Веста Спиваковская

Громче, чем тишина. Первая в России книга о семейном киднеппинге

© ООО Издательство «Питер», 2019

© Спиваковская Веста, 2019

© Ушан Сергей, оформление обложки, 2019

* * *

Предисловие

«Этого не может быть!» – вот что я слышу последние семь лет чаще всего.

Моя история – это смесь судебного произвола, зловещих совпадений, слепых пятен в законе, клеветнических инсценировок, родовых динамик, мировоззренческих конфликтов, несправедливых обвинений, а также – абсурда, кафкианства и мистики. Ну и результат моей наивности, конечно.

Кто-то уверен, что все это лишь постановка. Кто-то видит в ней исключительно черную магию и «отработку кармы». Однако многие все же предпочитают считать, что это «просто семейный конфликт», и держаться подальше.

Итак, меня зовут Веста. Мой личный апокалипсис случился летом 2010 года, когда у меня похитили двухлетнюю дочь. Более семи лет и по сей день я не вижу свою Ксюшу. Бывший муж и свекровь решили навсегда разлучить нас. В книге, которую вы держите в руках, описана хронология событий с того момента, что навсегда изменил мою жизнь.

Я решила опубликовать эту книгу по нескольким причинам. Во-первых, потому, что меня слишком долго заставляли молчать. Роман Проценко, а также его семья и сообщники, вероятно, исполнены уверенности, что можно бесконечно прятать не только маму от Ксюши и Ксюшу от мамы, но и скрывать правду о том, что случилось с мамой Ксюши на самом деле.

Пока готовилась эта книга, Роман Проценко, похитивший Ксюшу, стал финалистом престижного конкурса «Лидеры России – 2018». Это обстоятельство указывает на многое. В частности, на то, что демонстративное пренебрежение к закону – легитимизировано, а сам госслужащий, забравший у матери ребенка, может легко оказаться в будущей «элите» управленцев России.

Во-вторых, описывая события, происходившие со мной на протяжении долгих лет в поисках и борьбе за ребенка, я надеюсь помочь таким же, как я сама, родителям – матерям и отцам – не отчаиваться и не сдаваться. Эту книгу кто-то уже окрестил «пособием» на тему «Что делать, если у вас украли ребенка?».

Моя история также о том, как жить, когда кажется, что изменение ситуации так же невообразимо далеко от вас, как и смирение с ситуацией.

В-третьих, книга писалась на протяжении долгих шести лет… За это время я буквально прожила несколько разных жизней и могу сказать, что умирать страшно только первые три раза. Благодаря подробной «летописи» в книге можно проследить некоторые из этих трансформаций. Несмотря на то что мне самой бывает некомфортно читать некоторые главы, я оставляю их такими, какими они были написаны. Ведь историю не всегда возможно переписать: ее можно лишь интерпретировать, а я предпочитаю не играть со смыслами, а оставаться честной даже в своем писательском несовершенстве, да простит меня читатель.

«Громче чем тишина» начиналась как дневник и письма к дочери. В начале пути письменная фиксация треснувшей «реальности» помогала мне просто не сойти с ума, и я даже не думала, что когда-либо опубликую этот личный «саспенс».

Однако процесс запустил осознание того, что именно молчание делает из жертвы жертву. Многие из нас столкнулись с насилием в той или иной форме, но в нашем обществе по-прежнему не принято публично высказываться об этом. Мне бы хотелось вдохновить людей не только на то, чтобы обращать внимание, если рядом происходит что-то вызывающее беспокойство, но и не бояться об этом говорить. Так мы станем более чуткими друг к другу и в особенности к тем, кто отважился не хранить молчание.

Более семи лет вынужденной разлуки с Ксюшей подарили мне встречи с десятками, а затем и сотнями матерей, отважных и беспомощных (при современной правовой системе) женщин, которые днями, неделями, годами живут с подобным горем в сердце. Каждая из таких историй не менее потрясающая, чем написанная здесь.

«Семейный киднеппинг» в России проявил не только дыру в законодательстве, но стал настоящим стихийным бедствием, незаметным при этом для большинства граждан страны. Он объединяет родителей в борьбе за свои права, но при этом оставляет их в «одиночной капсуле» общественной стигмы. Отсутствие реакции законодателя вынуждает меня делать из личной трагедии публичную, чтобы вновь заставить наше правительство обратить внимание на недостаток существующих правовых механизмов в разрешении семейных конфликтов.

Пока рейдерский захват собственных детей происходит ежедневно и остается безнаказанным, пока разлученный родитель не имеет действенных правовых инструментов для защиты своих гражданских прав, пока правами ребенка распоряжается тот, кто сильнее, я могу сказать лишь одно. Моя собственная травма уже перестала быть личной, но стала общей, публичной травмой. Эта книга является попыткой обратить внимание на острую и очень больную общественно-политическую рану. Залечивать раны в публичном поле не только становится трендом (о чем ярко свидетельствуют флешмобы #янемогумолчать и др.), но и является необходимой практикой!

Эта книга призвана донести до сознания каждого родителя или того, кто собирается им стать, что подобная драма может случиться в совершенно обычной семье. Пока в обществе не сформируется ответственность за собственное излечение, оно будет продолжать болеть насилием. Закон сам по себе не изменится. Закон – это мы с вами. Выздоравливать поодиночке не получается.

Наконец, главная цель этой книги совершенно очевидна и проста. Она адресована моей любимой дочери Ксюше.

В конце мне бы хотелось сказать слова благодарности всем героям книги, которые одновременно являются и соавторами событий, здесь описанных, а также тем, кто поддерживал меня долгие годы. Вы – замечательные друзья, спасибо за то, что незримо были рядом в самые отчаянные минуты. Вы помогали налаживать связь с той реальностью, которая иногда казалась мне недостижимой. Андрею, который по-прежнему живет в Краснодаре, я благодарна за то, что мы, будучи разлученными родителями, да к тому же еще и психологами, могли часами делиться друг с другом переживаниями, осознанно проживая самое тяжелое. Жителям солнечного Новороссийска – Татьяне Анатольевне, Елене, Юлии, Наташе – спасибо вам за отзывчивость! Всем неравнодушным людям из солнечного Краснодарского края – низкий поклон.

Благодарю судей, которые вопреки соблазну и несмотря на все препятствия следовали букве Закона и не искажали Справедливость; всем тем судьям, кто выносил в моем деле честные приговоры и решения суда. В глубине души я считаю вашу работу подвигом.

Благодарю Ларису Федоровну Горчакову за оказанное мне доверие представлять Региональную общественную организацию «Женщины нашего города» в Санкт-Петербурге.

Екатерине Шумякиной, Татьяне Бренник, Максимилиану Бурову, Нате и Марианне и всем волонтерам некоммерческой общественной правозащитной организации «СТОПКИДНЕППИНГ» (www.киднеппинг.рф) в Москве – за то, что несут вахту, оказывая круглосуточную поддержку жертвам семейного киднеппинга. Вы выполняете невероятно тяжелую работу.

Я благодарна своим юристам (их было слишком много, чтобы перечислять по именам), близким друзьям – Катрин Штейн, Сергею Ушану, тете Эле, Косте Сверх, Жене Железняк, Лене Буш, Льву Г., Ладе Разуевой, Павлу Баденскому, Инне Эргин, Кристине Курочке, Кириллу Гопиусу, Алле-Алисе, Егору Яковлеву. Тем, кто помогал работать над книгой, – Лизе Чукреевой и Саше Маркидоновой, Паше Щуру, фотографу Carolina Trujillo Rocha. А также моим соратникам и коллегам в Индии, Германии, Голландии, Австралии, Турции, Америке, Перу, Англии, Израиле и во всем мире.

Я благодарю маму и дедушку, которых уже нет рядом, но чей свет и тепло оказывают поддержку сквозь время и расстояние. Моего отца, которому я многим обязана, в том числе, большинством своих жизненных уроков. Я благодарю за качество и неотвратимость этих уроков, а также за то, что предложил мне свое плечо, когда я уже совершенно на это не рассчитывала. Моего любимого брата Антона, за его бесконечно доброе сердце.

Благодарю Регину Ибрагимову за то, что придала мне сил и веры на самой тяжелой стадии – финишной прямой. Тем же, кто предал меня и по разным причинам дистанцировался, я также благодарна, поскольку этот опыт многому меня научил.

В эту книгу не вошли некоторые главы, а также фотографии и документы. Их вы сможете найти на сайте: www.громчечемтишина.рф

Напоследок хочу сказать всем тем женщинам, которые не имеют детей, которые потеряли ребенка, которые не могут быть рядом с ребенком по какой-то причине и которые лечат своего внутреннего ребенка: я вижу вас.

Часть первая

Глава 1

– Дорогая, – ласково улыбнулся он, – я тоже очень скучаю по Ксюшке, но я уверен, что мы поступаем правильно, ведь ей сейчас полезно немного отвыкнуть от нас и побыть с бабушкой. Скоро наша домашняя девочка пойдет в садик, где ни тебя, ни меня не будет рядом.

Я кивнула. Стало немного легче. Может, моя привязанность к ребенку действительно превышает норму?

Рома достал из кармана небольшой конверт и продолжил: – Я знаю, как ты устала. Каждый день ты проводишь с ребенком, а еще успеваешь работать. Наверное, поэтому сейчас тебе так сложно перестроиться, когда Ксюша с бабушкой в Новороссийске, а я работаю в Москве. Поверь, для нее полезно немного отвыкнуть от нас, да и нам нужно о многом подумать. Я хочу измениться, чтобы лучше понимать тебя. Желаю, чтобы моя любимая жена всегда была счастлива со мной. Пойми, все дети вокруг отдыхают летом с бабушками. Это нормально! Я вот, например, до семи лет жил у бабушки и дедушки. И что? – он говорил мягким ровным голосом, в непривычной пропорции сочетая трепет и жесткость.

Я понимала, что мой муж, как всегда, прав. Разве что взгляд его светло-карих глаз излучал неподходящее случаю напряжение, но, наверное, это из-за ответственной работы и волнения за наше будущее, думала я и продолжала молча глядеть на него. Внутри разливалось тепло и росла благодарность за его мягкую поддержку, нежность и любовь, особенно в тот момент, когда они мне были так необходимы.

Затем он положил мою руку в свою большую теплую ладонь и продолжил уже более решительно:

– Обещаю, скоро все в нашей жизни изменится. Осталось уладить вопрос с квартирой и детским садом для Ксюшки, и мы переедем в Москву. А сейчас, дорогая, у меня для тебя сюрприз.

Он вручил мне синий конверт, который все это время держал в руке. Я продолжала непонимающе смотреть на своего заботливого супруга. Потом развернула лист и прочитала. Это была путевка. На остров Бали. От неожиданности я, кажется, онемела.

– Рома! Ты хочешь отправить меня в Индонезию? Одну? А как же ребенок и моя поездка в Новороссийск? – я выдернула руку. Снова что-то не состыковывалось.

– Светик, тебе надо отдохнуть. Одной, без Ксюши. Ты это заслужила, – Рома тщательно подбирал слова. – В конце концов, это поможет тебе расслабиться и отвлечься от дурацких мыслей. Ксюше там хорошо с бабушкой, и я обещаю, что к твоему возвращению я привезу их в Питер. Главное для меня – снова видеть в твоих глазах свет, обо всем остальном я позабочусь, – он улыбнулся и притянул меня к себе. Сил на споры не осталось.

Мы тепло расстались. Рома спешил на скорый поезд до Москвы, поэтому, получив молчаливое согласие принять подарок, он отказался от чая и быстро уехал. Однако после моего четырнадцатичасового перелета до Индонезии ни скайп, ни мобильный мужа не отвечали. Дозвониться до Ромы никак не удавалось. Что бы это значило? То ли вопрос в часовых поясах, то ли в полевых работах по плановой газификации Московской области. Может, у него украли айфон? Муж как будто растворился, забросив меня за восемь тысяч километров и совсем не волнуясь, как я долетела и что там со мной происходит. Но еще страшнее стало, когда я вернулась обратно и Рома не встречал меня в Домодедово. Он ведь прекрасно знал, что у меня нет денег даже на обратную дорогу до Питера. Как он мог обо мне не позаботиться? Как мог допустить, чтобы я осталась одна в чужом городе без возможности добраться домой? Он что, умер? Или попал в больницу? Я помчалась в Питер, заняв деньги на билет у московских друзей. Оттуда сразу стала звонить университетской подруге Ире, которая находилась в тот момент в Новороссийске. Но та отвечала невнятно и односложно: «Ксюша в порядке. А Рома? Нет, не видела». Кое-как достав денег, я взяла билет до Новороссийска.

Глава 2

20 августа в поезде из Санкт-Петербурга в Новороссийск я не переставая вспоминала последнюю встречу с Ромой, которая совпала с годовщиной нашей свадьбы. Несмотря на рабочий день, муж специально прилетел из Москвы, чтобы поздравить меня. Заметив мою тоску по дочке, он упрашивал меня не обижаться на свекровь, которая под предлогом бесконечно гостивших у нее родственников уже дважды настояла на том, чтобы я сдала билеты до Новороссийска. Она уверяла, что Ксюша прекрасно себя чувствует, что у них сложились замечательные отношения, и если ребенок и скучает по маме, то не слишком. Получив воспитание в семье, где всегда уважали мнение старших, мне ни разу не пришло в голову подвергнуть слова свекрови недоверию или критике. Сразу после отъезда Ксюши с бабушкой на душе стало невыносимо тяжело. Я перестала спать, есть и не могла ни о чем думать. Один раз даже вызвала скорую, но врачи не нашли ничего страшного на кардиограмме, посоветовали успокоиться и что-то прописали. Оставшись летом в опустевшей квартире наедине с детскими вещами и игрушками, я не могла заниматься тем, о чем давно мечтала. Несмотря на то что уже были распечатаны изображения на фотохолстах и со дня на день предстояло открытие моей выставки. Кроме того, давно ждал запуска проект дискуссионного клуба на основе древнееврейской традиции толкования текстов, с которой я впервые столкнулась во время образовательной поездки в Израиль. Однако как я ни пыталась взять себя в руки и сосредоточиться – это абсолютно не удавалось, я жила исключительно ожиданием скорой встречи с дочкой и поездкой к ней в Широкую Балку. Но в то лето время тянулось мучительно медленно и напоминало летаргический сон.

Поэтому, когда мой дорогой Рома приехал, обнял меня и произнес: «Ты прекрасная мама! Спасибо тебе за нашу чудесную девочку!», я смогла наконец-то выдохнуть. Затем, как и пять лет назад, он опустился на одно колено, будто снова собирался сделать мне предложение, и прижал мою ладонь к губам. Я беззвучно заплакала, уже не понимая, зачем мне нужно оставаться в Питере и почему я не могу поехать, наконец, к ребенку.

Глава 3

Под мышкой у меня папка с бумагами – в прокуратуре и милиции сегодня был неприемный день. Понедельник в Новороссийске и рабочим-то днем сложно назвать, не то что приемным. Зато в этот не-знаю-какой-по-счету приезд в Новороссийск я приняла любезное предложение подруги Риты и остановилась в ее большом частном доме, разделив жилплощадь с ее дружной семьей, множеством детей и домашних животных. Жить в частном секторе оказалось приятнее, чем в равнодушных гостиницах советского типа, равно как и в прокуренных стенах съемных квартир, где горячую воду давали только до 10 утра. Кроме того, бесценным подарком стали попутные уроки краснодарской антропологии. «Обещать – не значит жениться» – вот главное правило Кубанских земель, озвученное мне местными. Иными словами – тут никому нельзя верить! Я со своей неискоренимой доверчивостью поначалу то и дело попадала впросак: то понадеюсь на сердобольного сотрудника милиции, а он исчезнет, то поверю авторитетам, пообещавшим помочь вернуть ребенка, и попаду на деньги.

Домой к Рите приходилось подниматься в гору – вернее, официально эта гора называется Второй Бугор. За высокими заборами здесь располагается частный сектор.

Подойдя к импровизированной остановке, я села в такси, где уже находилось несколько пассажиров. По их усталым лицам сразу стало понятно, что едут они после работы домой и ждут именно меня, четвертую, для того чтобы всем скинуться и заплатить таксисту за подъем на этот самый Второй Бугор. Молча отъезжаем, юноша-армянин что-то отстукивает за рулем, наверное, любимую мелодию. Мотор гудит, машина идет в гору, и пассажиры вдавливаются в спинки кресел.

– Сколько стоит проезд? – спрашиваю.

– 15 рублей, – отвечает водитель почти без акцента.

Наш автомобиль не торопясь ползет вверх по узкой и плохо освещенной дороге. Пассажиры молча выходят один за другим. Механизм отлажен до безупречности. Кажется, что таксующий юноша вовсе даже и не юноша, а старик-извозчик, который многие годы кружит по городку на своей кряхтящей лошадке и давным-давно выучил, кто и на какой улице живет. Но, скорее всего, дело просто-напросто в том, что Новороссийск – крошечный, и все пассажиры здесь – постоянные, знают всех таксистов в лицо и, быть может, даже выучили наизусть непростую родословную каждого из них и неизменный плей-лист армянских шлягеров. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь не пропустить нужную остановку.

Незаметные под звездным южным небом улочки Павлика Морозова и Лизы Чайкиной увиты плющом и засажены грецким орехом. На домиках, за заборами, висят спутниковые тарелки с логотипом телеканала, на котором я когда-то работала ведущей ток-шоу. Тарелки приветливо поблескивают, отражая свет нашей повозки. На каждой остановке такси из темноты улиц слышится лай собак.

В такси остаюсь я одна, и водитель ненавязчиво интересуется:

– А вам, девушка, куда?

– До конца, – отвечаю я. Почему-то мне кажется, что там, куда мне надо, на самую вершину Второго Бугра, у таксистов и есть конец маршрута. Я стараюсь косить под местную, но напрасно: по мне за версту видно, что я не отсюда. Однако с каждым приездом я все глубже врастаю в эту обожженную солнцем землю.

– Вам нужна Харьковская? Так это не конец! – у таксиста, кажется, поднялось настроение, и он решил поддержать мою игру: «Не местная – не умничай!»

– А где же тогда конец? – уточнила я, попутно размышляя, что за Харьковской город, кажется, вовсе заканчивается и дорога уходит в направлении курорта с гордым названием Широкая Балка.

Надо сказать, что населенный пункт – урочище Широкая Балка значит для меня больше, чем простое географическое обозначение на карте. Именно дорогу в Широкую Балку я неоднократно сравнивала то с Монте-Карло, то с Монтенегро из-за красивой горной автострады, разрезающей пейзаж на парящие бескрайние холмы и зависшие в морской глади корабли. Завораживающий вид! Редкие виноградники, выцветшие домишки. Вдали, за горой Колдун, виден кусочек моря и всегда одинокая, будто нарисованная, нефтяная баржа. Здесь начинается не разбавленная урбанизмом романтика, за которой приезжает искушенный турист. Извилистые повороты захватывают дыхание, а атмосфера безмятежности и вечности врывается вместе с ветром в открытое окно автомобиля. Это и был единственно верный путь. Это и была свобода. Или нет, точнее: непереводимое ни на один язык слово «воля». Эта наполненная летом и молодостью дорога в Широкую Балку осталась у меня в почти потерянном прошлом, если время, конечно, делится на какие-то временные слои.

– Конец – это Широкая Балка! – пошутил таксист, а может, просто захотел на мне подзаработать.

– О, да! Широкая Балка – всем концам конец! – согласилась я, понимая, что таксист как никто лучше выразил то, что происходит со мной в последнее время.

13 сентября, ровно год назад, я в последний раз обнимала свою крошку. С тех пор это было самое сложное для меня, самое неприкаянное воспоминание.

Глава 4

Широкая Балка оказалась не только концом дороги, ведущим из портового города-героя к многочисленным санаториям и здравницам, но и своеобразным венком, возложенным на могилу моего прошлого. Именно здесь цветная кинолента резко прервалась – ее зажевало неизвестное доселе устройство, на месте привычной картинки появились размытые цвета, треск и грохот, а затем казалось, что экран и вовсе погас. Даже сейчас, спустя несколько лет, ту поломку кинопроектора нашей жизни по-прежнему невозможно переоценить. И тот день вновь и вновь отравленной стрелой пронзает мою память.

Итак, 20 августа 2010 года я села на поезд, идущий из Санкт-Петербурга в Новороссийск. Двое суток пути пронеслись незаметно – все это время я пыталась осмыслить события последних дней. С одной стороны, я предвкушала долгожданную встречу с дочкой, ведь мы еще никогда не расставались так надолго – на целое лето. С другой – из головы не выходил последний разговор со свекровью. Лариса отвечала на вопросы о Ксюше так, словно нас с дочкой ничего не связывало, а меня вообще не существовало в их жизни. Наверное, у свекрови за лето разыгрался материнский инстинкт, успокаивала я себя, разглядывая людей на редких полустанках.

«Этого можно было ожидать, – я пыталась мыслить здраво и логично, представляя себе свекровь, погрузившуюся в заботу о внучке. – Во-первых, Ксюша на редкость чудесный и разумный ребенок. Во-вторых, Лариса, родив троих сыновей, всю жизнь мечтала о дочери». Я вспомнила взгляд свекрови, когда она впервые пришла в роддом и увидела мою крошку. И затем она приходила каждый день, хотя ее помощь совсем не требовалась, и тогда я попросила Рому сократить количество ее визитов. Потом в памяти всплыло, как Лариса хранила самодельные маленькие платья, сшитые еще ее прабабушкой. Прошлым летом она любовно наряжала в них подросшую Ксюшу. В-третьих, размышляла я, всем известны истории переноса материнских чувств на внуков. Принимая во внимание тот факт, что все трое сыновей росли не с Ларисой, тогда еще молодой студенткой, а воспитывались до семи лет ее матерью, под тем же самым, кстати, южным солнцем, становится понятно, как долго материнские чувства подавлялись и ждали своего часа.

Все пять лет знакомства с Ромой летом мы приезжали в Широкую Балку, на берег Черного моря, в родовое гнездо мужа. Если верить экскурсоводам – небольшое садоводство Широкой Балки граничило с заповедными территориями, горой Колдун и бывшей резиденцией царицы Боспорского царства. Мы с Ромой исследовали все окрестности, вместе погружались в историю, любили друг друга и собирали заповедные сосновые шишки, которые затем хранили как воспоминание о южных ночах. Еще до рождения Ксюши в 2008-м в этих живописных районах Черноморского побережья я вела фотодневник своей долгожданной беременности. Впервые в Широкую Балку Ксюшка приехала, когда ей было шесть месяцев. На южном солнце, всего за месяц, у нее прорезалось сразу восемь первых зубов. Было жаркое время во всех смыслах. Ксюша плохо спала, и я тоже, но особенно сложно было ужиться со свекровью, которая могла бесцеремонно подойти и забрать Ксюшу прямо во время кормления грудью. Несмотря на мое едва сдерживаемое возмущение, Лариса настаивала на отлучении от груди после полугода кормления и напускала на себя вид благодетельницы, которая спасает меня – изнемогающую мать. Договориться со свекровью мог только Рома, который приезжал к нам во время отпуска и обычно резко, а порой жестоко ставил мать на место. По-другому с ней не получалось. Свекровь всегда тихо проглатывала обиду.

Возвращаясь в Петербург после летнего отдыха, свекровь также не упускала случая остаться с внучкой наедине. Я редко обращалась к Ларисе за помощью, но всегда знала, что она не откажет. Детский садик, который нашла бабушка, находился во дворе дома, где она жила с мужем и сыновьями. Когда были улажены все формальности с документами для садика, свекровь предложила нам отправить ее вдвоем с Ксюшей на отдых в Широкую Балку.

К тому времени у нас с Ромой появилась трещина в отношениях – было нужно время, чтобы вдвоем разобраться с накопившимися разногласиями. Параллельно мне предстояло открытие персональной выставки фотографий, а Роме – выход на новую работу в Москве. К тому же мы собирались расплатиться с ипотечным кредитом за квартиру, который оформили, когда только готовились стать родителями.

Отношения со свекровью у меня всегда были натянутыми. Поведение Ларисы не изменилось даже тогда, когда ребенок стал открыто отказываться идти с ней на прогулку. Свекровь делала вид, что не замечает этого. Непрошеные советы и визиты ее в наш дом участились, а скрытое соперничество свекрови со мной в вопросах воспитания ребенка удавалось сдерживать только Роме. Но поскольку летняя поездка ребенка в Широкую Балку считалась в нашей семье обязательной, мы, взвесив все «за» и «против», решили отправить Ксюшу с бабушкой. Лариса обрадовалась и тут же начала приготовления к отдыху, составив список из не менее чем ста заболеваний, с которыми могла столкнуться абсолютно здоровая Ксюша.

Глава 5

До Новороссийска оставались считаные минуты, в нетерпении я вышла в тамбур со своей небольшой сумочкой. Последующие воспоминания принимают форму протокола.

В 10 утра 22 августа 2010 года я вышла из поезда на платформу раскаленного жарой Новороссийска. Поймала такси и, не заезжая на центральный рынок за фруктами, рванула в Широкую Балку. Вещей с собой у меня почти не было – только книжки для Ксюши, подарки и ее любимый Чебурашка. Я крепко сжимала игрушку в руке, словно этот говорящий Чебурашка мог гарантировать привычную, ускользавшую от меня реальность. Интересно, Ксюша до сих пор считает Чебурашку девочкой? Несмотря на грызущее душу волнение, я смогла улыбнуться этому безобидному ушастому существу, какого бы пола оно ни было…

Машина остановилась возле дома, в котором я гостила несметное количество раз. Дачная соседка Неля, по своему обыкновению, немедленно начала скандалить с таксистом из-за того, что он посмел въехать в ворота, которые «только для своих». Но на этот классический кубанский спор я уже не обращала внимания. Вопреки ожиданиям, никто не выбежал мне навстречу, и возле дачи не было ни души.

– Ксюша! Рома! – позвала я. И сразу успокоилась, решив, что, скорее всего, они ушли на море. Водные процедуры до полудня всегда числились в списке семейных традиций.

Таксист продолжал парировать соседке Неле. Я долго стучала в дверь, пока не появилась свекровь. Увидев ее, я отступила назад. Лицо Ларисы не выражало не то что радости, но даже равнодушия.

– Ах, вот вы где! А где же Ксюша?

Поджав губы, свекровь демонстративно молчала, враждебно поглядывая то на меня, то на ругающихся таксиста с соседкой. Затем она начала что-то тихо бормотать себе под нос и тревожно всматриваться в заросли возле дороги, будто в них мог кто-то прятаться. Соседка Неля тем временем закрыла ворота, заблокировав тем самым таксисту выезд на дорогу. Видимо, она желала показать, кто здесь главный. Таксист громко пыхтел за своей баранкой, решительно газовал, включая то задний ход, то подавая вперед. Высовывался всем своим дородным телом в переднее окно «жигулей» и ругал Нелю сочными и перчеными, одному ему известными армянскими проклятиями.

Иногда отражение в зеркале бывает более реально, чем сам объект. Эта фраза была прямо написана на зеркале заднего вида в такси. Но только сейчас до меня дошло, что это значит. Вид свекрови в зеркале не оставлял мне ни возможности, ни места для маневра. В этот момент и начала рваться кинопленка моей реальности. Кинопроектор затрещал и сломался, зажевав напоследок ненужный более кусок сценария – тот, где могли быть вежливые фразы, поцелуи в щечку и долгожданный хеппи-энд.

Заметив, что соседка наконец отвлеклась от нахального таксиста и обратила внимание на нас, свекровь громко заявила:

– А Ксюши – нет! Раньше надо было приезжать, милочка! А то шляется не пойми где, бросила ребенка, а нам нянчиться! – она театрально бросила взгляд жертвы на Нелю и соседей, которые сидели разомлевшие под сенью массивных грецких орехов у своих домиков. – Да вы только посмотрите на нее! – она смерила меня ледяным взглядом с головы до ног. – Разве ж это мать?! – она тут же перевела глаза на невольных наблюдателей.

– Где мой ребенок?! – ввязываясь во что-то непоправимое, услышала я собственный голос. Выждав паузу, свекровь завершила свою триумфальную речь:

– Ксюша с папой. Но ты больше сюда не приезжай и их тут не ищи!

Вдруг стало тихо. Крикнув, что обращусь в милицию, я побежала прочь. Ворота тут же открылись. Свекровь выкрикивала мне вслед что-то в духе: «Какая из тебя мать?» Но я уже ничего не видела и не слышала. Эти слова уже давно за мной опоздали. Я неслась по крутой лестнице вниз с холма. Падала, словно сбитый с орбиты спутник. Преодолев пролесок вдоль санатория «Океан», наконец, выбежала на дорогу, потом на тропинку. Я бежала в участковый пункт, который, конечно, должен был быть где-то в самом конце этого невозможно длинного пляжа Широкой Балки. Таксист, оказывается, все это время ехал за мной. Он выразил желание дать показания милиции, как случайный свидетель явно чего-то страшного.

Вдруг я поняла, что нахожусь внутри маленькой будки на галечном пляже. Два молодых утомленных жарой милиционера подняли на нас с таксистом удивленный взгляд.

Глава 6

– …Так вы говорите, что муж ваш сейчас работает в Москве? – лениво переспросил молодой участковый. От слез я не видела ни лиц милиционеров, ни вообще ничего. Второй участковый пытался меня успокоить: «Девушка, да не волнуйтесь вы так, с вашим ребенком все будет хорошо». Через какое-то время его коллега, поговорив по телефону, бодро произнес:

– Свекровь ваша сообщила, что ее сын сейчас в Новороссийске. И ребенок – с ним, – мы все растерянно переглянулись.

– Ничего не понимаю! Что вообще происходит? – в будке стало невыносимо жарко, было сложно дышать. Кто-то принес стакан воды. – Ксюша отдыхала летом в Широкой Балке, со своей бабушкой, со свекровью… Рома, муж мой, работал в Москве на газовых станциях, знаете, такие бывают в Московской области?

Милиционер посмотрел на меня вопросительно.

Мимо окна будки не спеша проходили люди в купальниках и дети в панамках, то и дело мелькали разноцветные надувные матрасы, придавая происходящему привкус кафкианского комикса.

– Через четыре часа я должна сесть с ребенком на обратный поезд домой, в Питер, у нас ведь через неделю садик! Ксюша в первый раз идет в детский… – мой монолог прервал звонок мобильного, и милиционер, извинившись, вышел с телефоном на улицу.

Я впервые в жизни оказалась в милиции и надеялась, что сейчас участковые встанут и найдут моего ребенка. Но почему-то этого не происходило. Сотрудник вернулся в будку, молча сел за стол и только затем обратился ко мне:

– Мы вызвали вашего супруга, он скоро сюда подъедет. Ждите пока на пляже, искупайтесь хоть. Жара ведь, – милиционеры пожали плечами. Таксист, окончательно проглотивший к тому времени язык, нацарапал милиционерам свой номер телефона и уехал в поисках более удачных клиентов. Обычное дело – семейный скандал, подумали одновременно таксист и молодые участковые. Только вот на алкоголиков тут вроде никто не похож. Странные люди эти питерские, ей-богу!

Рома приехал не сразу. Причем, войдя в милицейскую будку, он не проявил совершенно никакого интереса ко мне и сразу направился к участковому, сидящему за потертым деревянным столом. Роме я очень обрадовалась. Сразу отлегло от сердца – он жив, здоров, рядом, значит, все нормально. Сейчас он обо всем позаботится. Наверное, Рома был очень занят и не смог урезонить свою мамашу. Я ждала, что он обнимет меня. Бросилась было навстречу, но по взгляду поняла, что мужа как будто подменили. Он смотрел на меня как на чужую. Я ничего не понимала. Отходя от шока, я заметила, что Рома сует одному из сотрудников какие-то бумажки и доверительно шепчет на ухо что-то якобы сверхконфиденциальное. Несмотря на сорокаградусную жару, он надел новый синий костюм – не из тех, что я покупала ему. Я сидела напротив и смотрела на мужа, такого родного и притворяющегося таким чужим. Что и где я пропустила?

– Эта гражданка, – начал Рома, с нетипичным для него пафосом указывая на меня левой рукой, – все лето где-то шлялась, ребенком не интересовалась. Фактически, – он вздохнул, – Светлана Александровна бросила свою дочь. Наконец Рома посмотрел на меня в упор. – Знаете, где она отдыхала? – сотрудники милиции вертели головой, переводя взгляд с меня на Рому, словно наблюдая за игрой в пинг-понг. Рома же, не снижая оборотов, прибавлял газа, совсем как на своем турбированном авто. – Она не приезжала к дочери все лето и вообще улетела отдыхать, – тут он сделал передышку, взглянув на сотрудников, – на Бали! – повисла неловкая пауза. Рома поспешил с объяснениями: – На остров Бали со всего мира съезжаются наркоманы и сексуально озабоченные туристы!

Милиционеры начали потеть, Рома торжествовал. Не замечая ничего вокруг, он хладнокровно продолжал, не меняя тона.

– Она сектантка, – прошипел он. – Поэтому я забрал ребенка, и теперь дочка будет жить со мной в Новороссийске, где я проживаю и работаю. – И он снова протянул им какую-то бумажку.

Мне захотелось ущипнуть себя, чтобы очнуться от абсурдного киносновидения, в котором мы все невольно оказались и как герои, и как зрители. Эта будка милиции, урочище Широкая Балка, жара, конец августа, молодые милиционеры, мой муж, такой любящий и положительный. Всегда, но почему-то не сейчас. Почему я молчала? Я ведь сильная и могу постоять за себя. Но тогда меня будто парализовало. Моим слабым местом было неумение участвовать в конфликтах, доказывать свою правоту, и Рома это знал. Он застал меня врасплох.

Я пыталась спрятаться от несправедливости где-то внутри себя. Сколько раз я затем возвращалась в тот день и думала, что могла поступить иначе – если бы не подавила свои чувства, а позволила им вырваться наружу. Если бы вцепилась Роме в глотку или просто не уезжала бы из Новороссийска. Что бы тогда произошло? Но моя воинственность куда-то предательски дезертировала. Возмущение парализовало меня. Я не умела постоять за себя, не знала, как выразить гнев и боль, переполнявшие меня изнутри. Боялась идти на открытый конфликт при незнакомых людях. Рома пользовался моей беспомощностью и продолжал беспощадно крушить мои волю и достоинство, пока они не превратились в порошок.

Милиционеры, внимательно выслушав Ромину речь, посоветовали мне скорее подавать в суд заявление на развод, чтобы определить место жительства ребенка. Оказалось, что у них нет никаких мер воздействия на нерадивого родителя, пока супруги находятся в законном браке.

До поезда в Петербург оставались считаные часы. Рома снова принялся говорить обо мне гадости, причем не лично мне, а тем же сотрудникам милиции, которые к тому времени уже были не в силах разобраться, что за бес попутал двух красивых, с виду вполне нормальных, молодых супругов.

Тогда неожиданно для самой себя я влепила Роме пощечину. Она была настолько же жалкой, насколько и бессмысленной. Бессмысленно задергивать шторы при атомной бомбардировке. Но Рома этого жеста от своей супруги, которая доселе не могла себе позволить даже повысить на него голос, явно не ожидал. На мгновение мне удалось сорвать с него маску. За равнодушной и еще не знакомой мне улыбкой прятались привычные честолюбие, неуверенность в себе и обида. Но была ли это обида на меня? Или она имела более глубокие причины? Ответ я увидела на лице Ромы. Его обида принадлежала маленькому мальчику, который боялся остаться никому не нужным.

Рома тут же отвернулся и направился в сторону дачи. Я побежала за ним, умоляя остановиться. «Где ты спрятал ребенка?» – кричала я, рыдая, ему в спину. Проходившие мимо отдыхающие удивленно останавливались и глядели на нас. Милиционеры прикуривали друг у друга, гадая, чем все-таки закончится дело и стоит ли, учитывая, что никакого заявления от нашего визита не осталось, сообщать об инциденте старшему участковому. Меня же уже практически не существовало. Остались только мольбы:

– Рома! Остановись, давай поговорим, давай все обсудим! Что с Ксюшей? Что происходит?

Дрожали ноги и кружилась голова. В ответ Рома чеканил шаг, как Терминатор. Единственное, что он позволил себе сказать, было твердое и беспощадное, как камень: «Я все решил. Ксюша будет жить со мной. Ты нам больше не нужна».

Глава 7

Что испытывает земля, из которой неведомая сила с корнем выдирает живое дерево? Земля кричит от боли. И хотя этого никто не может услышать, образовавшаяся внутри нее пустота становится такой огромной, что поглощает все вокруг. Этот крик невозможно ничем заглушить, он беззвучный, но душераздирающий.

…Еле успела на обратный поезд до Питера. В голове звучали слова милиционера: «Скорее идите в суд!» Эта фраза и была той единственной, едва различимой точкой впереди, которая помогала мне хоть куда-то идти. Двое суток в пути вспоминаю стоп-кадрами: незнакомая женщина в купе отпаивает меня сердечными каплями. Потом плачу у нее на коленях. Грудную клетку сдавливает и разрывает. Левую руку, как гипс, плотно прижимаю к телу, словно прикрываю кровоточащую рану. На станции подходят какие-то врачи, но я ничего не могу им сказать. Спать не могу. Не получается даже залезть на верхнюю полку. Не могу ехать. Не могу ничего есть. С трудом могу дышать. Как же мне теперь жить? Тело назло продолжает функционировать, хотя совсем не слушается. За последние дни августа моя жизнь, кажется, сократилась на треть.

Вместе со стуком колес в голове стучало имя моего ребенка. Сознание цеплялось за воспоминания о Ксюше, как больной за кислородную трубку. Кто-то в купе гладит меня по голове. Значит, весь этот сюрреализм не случайность, не следствие невнимательности, а меня просто обвели вокруг пальца. Значит, все было заранее подготовлено. Моей новой реальностью неожиданно стала война, в условиях которой я не знала ни как жить, ни что делать, ни к кому обращаться.

Глава 8

В Питере я не теряю ни минуты. Сразу – в первую попавшуюся юридическую контору на улице Рубинштейна, там от руки и под диктовку маловразумительной тетеньки составляю исковое заявление и мчусь с ним в районный суд. Потом – в районную опеку. В розыскной отдел полиции. В телефонную компанию – распечатать свои звонки в Широкую Балку за все лето. В кризисные службы по защите женщин и детей от домашнего насилия, в общественные организации, приемные депутатов. Я еще не научилась сдерживать слез и сама до конца не верю в то, что рассказываю.

«У меня украли и прячут ребенка!»

Хотя везде ответом мне одно лишь сочувствие, я двигаюсь дальше, от одного кабинета к другому, наивно полагая, что просто стучусь не в те двери. Каждый день я обхожу все инстанции, которые только попадаются на пути. Я учусь писать заявления и изучаю этот новый – сухой и официальный – язык войны, на котором надо обращаться к чиновнику, чтобы он хотя бы просто тебя услышал.

Наконец, у меня появляется первый союзник. Адвокат Саша Кабанов сотрудничал с «Радомирой» – кризисным центром для женщин, подвергшихся насилию. Сюда я обратилась, прочитав объявление в лифте. Когда я пришла на назначенную встречу, Александр уже ждал в кабинете и сразу произвел на меня приятное впечатление. Молодой, амбициозный, он видел самую суть дела и задавал точные вопросы. Мы проговорили пару часов, и только тогда я впервые смогла выдохнуть и хоть немного успокоиться.

– У вас осталась копия искового заявления, которое вы подали в суд?

– Нет, – удивилась я. Как любой нормальный человек, я никогда в жизни до этого не была в судах и вообще ничего не знала о юридических и судопроизводственных деталях. Естественно, я подала свое от руки написанное заявление без необходимых копий по количеству участников, не указала третьих лиц, не приложила свидетельство о рождении ребенка. Адвокат на Рубинштейна, видимо, была слишком увлечена маникюром и просто не посчитала нужным предупредить об этих формальностях. Поэтому вскоре районный судья направил мне определение о том, что рассмотрение моего дела приостановлено до момента устранения недостатков.

В тот же вечер Саша прислал мне измененный текст искового заявления, которое следующим утром я отнесла в суд. По дороге сделала ксерокопии всех требуемых документов и оплатила пошлину по количеству заявленных требований.

– Есть хорошая новость, – сообщил Саша. – В конце недели мне надо быть в Ставрополе, так что могу на обратном пути заехать вместе с тобой в Новороссийск.

Моей радости не было предела. Саша уверял, что знакомство с местными органами опеки должно нам быстро помочь поставить точку в этой неразберихе.

– Это сейчас самый зубастый механизм! – вдохновенно пояснил он. – В любом споре о детях именно им вверено право заключительного слова. Когда ты сообщишь, что от тебя муж со свекровью спрятали дочку, органы опеки тут же выступят с ходатайством в суде о передаче ребенка матери! – Саша тоже воспитывал дочь, и хотя отношения с женой у него не складывались, он признался, что никогда не смог бы поступить подобным образом со своим ребенком.

Каждый поход в новую организацию сулил мне надежду. В Новороссийске мы с Сашей ошиблись адресом и вместо указанной в справочнике опеки зашли в судебно-психиатрическую службу «Диалог». Изнутри помещение напоминало старую усадьбу. Если в Питере в любой службе на посетителя выкраивались считаные минуты (из-за чего сразу начинаешь чувствовать себя гоголевским маленьким человеком), то здесь все было наоборот. Редкому посетителю уделялось много внимания, чиновников интересовали подробности, и они реагировали на проблемы как простые люди, по-человечески. Появилась надежда, что и работники опеки отнесутся к моему делу так же неформально.

В «Диалоге» нам подсказали, что опека, вернее Управление по вопросам семьи и детства, находится на улице Героев-десантников, напротив Южного рынка. Туда мы и отправились. Люди с авоськами равномерными потоками растекались по сторонам. Во дворе дома гирляндами сушилось на солнце белье. Я обратила внимание на асфальтированную детскую площадку и качели, на которых отдыхали коты. Мы с адвокатом вошли в укромное помещение на первом этаже девятиэтажного дома. Объяснять сотрудникам опеки сложившуюся ситуацию мне помогал Саша – я то и дело начинала плакать, все еще не в силах до конца поверить в происходящее.

– Вы из Питера? – ахнули в приемной. – Тогда пишите заявление и идите к начальнице.

Начальница, прочитав мою фамилию, тут же удивленно вскинула бровь.

– Проценко? Муж у вас – Проценко? – я кивнула. Начальница вышла из кабинета и скоро вернулась с какой-то папкой. Мы с Сашей сидели молча: в конце концов, мы планировали уже сегодня добиться встречи с Ксюшей, и, конечно, я в глубине души надеялась, вооружившись поддержкой госслужб, увезти ее домой в Петербург.

– У нас уже заведено дело по вашему случаю, – деловито сообщила она, листая бумаги в своей папке, – ваш муж уже был у нас и тоже обращался за помощью.

Повисла нелепая пауза. Такого поворота никто не ожидал. Неужели Проценко нас опередил? За какой еще помощью он мог обращаться в органы опеки? В конце концов, в суд подала я, а не он. Ребенка скрывает он, а не я! Мысли путались в голове. В фигурах работниц органов опеки я по-прежнему старалась разглядеть ангелов спасения моего несправедливо попранного материнства.

– И за какой же помощью к вам обращался мой муж? – наконец я решилась нарушить всеобщее недоумение. Начальница смущенно стала перебирать бумаги и цитировать: «Моя жена такая-то такая-то отказалась от ребенка такого-то года рождения… Тем самым причинила вред психическому здоровью… Совершала действия сексуального характера…» Далее начальница устало зевнула, перестала читать и наконец взглянула на меня с пониманием. Это вот, значит, как? Рома решил сделать из меня чудовище, чтобы забрать Ксюшу? Или чтобы унизить меня перед тем, как я обращусь за помощью? В любом случае муж уверенно обвинял меня в грехах, которые не имели ко мне никакого отношения. До этого – в милиции, а теперь уже в письменном виде, в органах опеки. Саша поспешил взять все в свои руки.

– Мы бы хотели проехать по указанным в заявлении Проценко адресам, чтобы мать могла встретиться с дочерью, – уверенно сказал он. Начальница тут же перепоручила это инспектору, которая велела ожидать в коридоре.

Два часа бездействия были пыткой. Я то и дело выходила на крыльцо и глядела по сторонам. Ксюша совсем-совсем рядом! Наконец, в сопровождении участкового милиционера и двух специалистов опеки мы сели в машину. Первый адрес – улица Волгоградская – квартира бабушки Ромы. Старушка открыла дверь и долго демонстрировала свое недовольство, так и не сообщив, где находится Ксюша. По второму адресу, на улице Новороссийской Республики, никого не оказалось, а других в Ромином заявлении не было. Тогда я раскрыла карты, сообщив последний известный мне адрес – дачу в Широкой Балке. Инспектор из опеки, самая равнодушная женщина из всех, кого я когда-либо встречала, решила позвонить Роме на мобильный.

– Роман Борисович, это Ирина Олеговна Беспирстова. Скажите, где вы находитесь? На работе? А где сейчас находится ваша дочь? (Пауза) Дело в том, что у нас сегодня проходит плановый объезд проблемных семей, хотелось бы обследовать условия пребывания Проценко Ксении, – про мой приезд она предусмотрительно ему не сообщила. Я тут же простила ей равнодушие.

Мы выехали из города и свернули на извилистую горную одноколейку. Рома ничего не ответил инспектору, так что наш визит в Широкую Балку был для него сюрпризом. Машину оставили перед воротами. Дверь дома, однако, была закрыта. Отдыхающих в соседних дачных домиках уже не было. Соседка Неля, увидев подъезжающий автомобиль, набитый людьми, поспешила заскандалить, но, заметив среди нас сотрудника милиции, тут же успокоилась.

Сердце кольнуло и забилось: несмотря на запертые двери и окна, я сразу поняла, что моя дочь находится именно здесь! Будто собачьим чутьем я почувствовала ее запах и заметалась. Обошла вокруг дома, принюхиваясь и прислушиваясь. Затем затаилась под лестницей и окнами, чтобы не попадаться на глаза «враждебно настроенных родственников» – как мне участливо подсказали специалисты опеки. Беззвучно рассредоточившись по периметру дачного участка, все присутствующие будто приготовились к штурму дома среди звенящей сентябрьской тишины. Наконец, сотрудницы опеки постучали в металлическую входную дверь дома. Послышалось, как Ксюша пискнула, но тут же звук прервался, как будто кто-то закрыл ей рот рукой.

Что-то дернулось в теле и тут же свелось в одну точку, приходилось сдерживаться из последних сил, чтобы не влезть прямо в окно. Чтобы сохранить самообладание, я смотрела на Сашу, опеку и милиционера. Такое безрассудство с моей стороны, к тому же в присутствии чиновников, было абсолютно непозволительно. «Осталось совсем немного, потерпи еще чуть-чуть, и все решится», – убеждала я саму себя. Было очевидно, что сейчас все, наконец, убедятся, что родственники моего мужа сошли с ума, и заставят их прекратить незаконное удержание, заставят вернуть ребенка домой, ко мне.

Глава 9

Svetaspy

337 дней без Ксюши.

Дорогая моя девочка!

Я никогда не думала, что придется писать тебе письма, но увидеться нам с тобой становится все сложнее. Ты помнишь нашу последнюю встречу, когда нам, наконец, позволили обняться на даче у папы и бабушки? Я помню, это было 13 сентября, ровно год назад. Ты тогда так крепко обнимала меня, а я тебя. Минут сорок папа позволил нам провести вместе, я умоляла его позволить мне остаться, но он не разрешил мне даже пошевелиться. Ты тогда сказала мне шепотом: «Мамочка, я болею». Ты никогда не болела, когда жила со мной, но в тот вечер была очень горячая и влажная. Наверное, у тебя поднялась температура. Боже, как я тогда желала быть рядом с тобой, чтобы ты скорее поправилась! Но нас окружило множество людей, среди которых были твой отец, бабушка, мой адвокат и органы опеки. Все они пытались контролировать ситуацию, словно нашу любовь следовало держать под контролем.

«Ребенок должен оставаться там, где находится, пока суд не примет решение», – повторяли мне органы опеки.

Помнишь, мы договорились с тобой, что не будем плакать. Я целовала тебя, а ты просила: «Мама, не уходи!» Ты была такой горячей, и затем я еще долгое время ощущала твое тепло у себя на груди. Затем тебя силой оторвал от меня папа и унес в дом, а меня под руку увел адвокат, успокаивая тем, что это продолжится только до решения суда…

Как бы мама ни старалась, что бы ни делала с тех пор, чтобы снова быть рядом, обнять тебя, рассказать о том, как я скучаю, – ничего не получается. Твой домик находится в неизвестном месте, и мама никак не может его найти.

Мама ходит повсюду уже год и везде ищет тебя… Так решили твой папа и твоя бабушка. Почему они так делают? Я не знаю. Думаю, что у каждого человека живет в сердце своя собственная любовь. Иногда она может превратиться в ревность, боль и другие чувства. Иногда любовь может стать настолько неуправляемой, что приносит разрушения, хотя и называется любовью. Понимаешь, любовь как лестница: только кто-то идет по лестнице вниз, а кто-то наверх. Вера в то, что я приду к тебе, – это перила на моей лестнице.

Моя любимая Ксюшенька! Мы обязательно будем вместе! Мама никогда не оставит попытки тебя найти. Каждую ночь и каждый день мама думает о тебе и очень скучает. Мамина любовь никогда не исчезает. Мамина любовь течет, как ручеек, сквозь все преграды – к тебе. Даже если в этот ручеек положить много больших и тяжелых камней, чтобы источник пересох, – то все равно ручеек капля за каплей будет достигать своей цели. Любовь мамы вечна – таков закон жизни.

«У ребенка открылись психические нарушения, Ксюшу наблюдают врачи, и ей не рекомендовано менять социальное окружение», – написано в заявлении органам опеки Проценко Р. Б. от 23 августа 2010 года.

Малыш-золотыш, ты же помнишь, так я называла тебя? Мама очень гордится тобой и лучше всех знает, какая ты умная и сильная девочка! Каждый день я думаю о тебе, о том, как ты растешь. Я смотрю на твою курточку и платья, в ожидании тебя они потускнели. Проведенные без тебя дни даются очень тяжело, но мы с этим справимся! Я обещаю тебе! Мама тоже будет сильная и умная и обязательно выдержит эту разлуку! Люблю тебя несмотря ни на что!

Глава 10

После встречи с Ксюшей 13 сентября 2010 года, которая больше всего напоминала хирургическую операцию по изъятию сердца из живого человека, я летела в Петербург абсолютно разбитая. Рука прикрывала сквозную рану в том самом месте, где еще недавно теплилось прикосновение моей дочери, жизненно необходимое нам обеим. «Я не смогла, не смогла! Не защитила тебя, не спасла!» – упрекал меня мой собственный голос, не повинуясь никакой логике. Я еще не поняла, что с помощью упреков человек способен расправиться сам с собой не хуже иных врагов. Не хотелось ни спать, ни просыпаться. Жизнь без возможности видеть ребенка оказалась невыносимой пыткой.

Я открыла глаза, когда стюардесса предложила мне чай. За окном справа застыли молочные облака, а слева – адвокат Саша. Он был темнее тучи. Я что, до сих пор существую? Снов я не видела уже так давно, что перестала отличать реальность от триллера. Кулаки все время непроизвольно сжимались. От этого сводило сухожилия на запястьях. Слов не осталось никаких. Саша тоже молчал. Облокотившись на ручку сиденья, он массировал себе виски, переваривая события, и, видимо, размышлял, что делать дальше. Такого осложнения и яростного сопротивления от семьи Проценко мой адвокат явно не ожидал. Когда Лариса кинулась на него с кулаками, решив во что бы то ни стало не пустить его в дом, Саша продолжал сохранять спокойствие и хладнокровие. Не поддавшись на провокацию и вопли свекрови, адвокат еще не догадывался, какими ужасными последствиями скоро обернется для него эта встреча.

Сейчас оставалось только сдерживать эмоции и собирать документы, которые, естественно, фильтровал Саша. Я училась у него искусству войны. Саша рассказал, каким образом в суде характеризуется личность, что в ней нет места человеческим отношениям, но огромное значение придается правильно подобранным бумагам, которые стали моими доспехами и оружием. Эти документы создавали мое новое лицо. И, глядя на это лицо, я старалась убедить себя: «Со мной все в порядке. Я имею все права на своего ребенка».

Ссылаясь на судебную практику, Саша уверял меня в том, что аргументы мужа несостоятельны. Стало очевидно, что весь этот кошмар скоро закончится. Цель жизни сводилась к одному: выиграть суд и определить, что ребенок будет жить со мной. Было заметно, что Саша неформально относится к моему делу, и это меня очень радовало. Он увидел ситуацию своими глазами, и в нем проснулась какая-то не столько юридическая, сколько даже спортивная злость. Он с нетерпимостью высказывался о людях, которые нарушают закон. И преград на пути восстановления прав для него, кажется, не существовало.

Ни у кого из моего окружения, в том числе у чиновников, которых я посещала, не было сомнений в том, что суд оставит Ксюшу со мной. Это был первый суд в моей жизни, и, не зная никаких процедурных деталей, я приходила на каждое заседание со свидетелями. Среди них были наши с Ромой соседи, воспитатели кружков для самых маленьких, куда я водила Ксюшу, родственники и друзья нашей семьи. Свидетели сидели в коридоре. К сожалению, суд так и не перешел к рассмотрению дела по существу, решая лишь вопрос, где должно проходить судебное заседание – в Петербурге или Новороссийске? На том, чтобы дело передать в Новороссийск, настаивали Ромины адвокаты. Таким образом, никого из моих свидетелей суд так и не опросил.

Я не оставляла попыток дозвониться до Ромы в надежде смягчить его сердце и уладить конфликт. Что все-таки заставило его так поступить со мной и Ксюшей? Но муж не отвечал на звонки. А если вдруг удавалось поговорить, то его ответы были такими же лаконичными и жестокими, как и при нашей последней встрече. Наши друзья, с которыми еще недавно мы вместе проводили время, в один день, так же, как и я, стали его личными, непримиримыми врагами. Например, Палыч. Он был свидетелем на нашей свадьбе, потом отдыхал с нами на даче в Широкой Балке. Однажды Палыч дозвонился до Ромы и предложил по-мужски обсудить то, что происходит. Но тот его резко прервал, назвал «жидовской мордой» и обвинил в том, что мы с Палычем «спали». Все это было настолько нелепо и неразумно, что не могло иметь никакого объяснения. Не имея иного выбора, я продолжала бегать по инстанциям. Оставалось лишь превратиться в существо, в котором все неизмеримые по силе материнские чувства стали превращаться в арсенал женщины-воина.

Что дальше? Никогда еще я так тщательно не подбирала слова, пытаясь уложить свое послание в регламентированный лимит в 2000 знаков. Мое первое обращение к президенту стало настоящим событием и сулило надежду. Ведь письмо было адресовано Самому Главе Государства, от единого слова которого зависит все в нашей стране. Так я думала еще даже тогда, когда получила ответ. Прямо на почте, сдерживая дрожь в руках, я радостно вскрыла конверт, в котором лежала обычная бумажка, сгибами разделенная на три равные прямоугольника.

«Уважаемая Светлана Александровна!

Ваше обращение, поступившее в Управление Президента Российской Федерации, будет рассмотрено в соответствии с законодательством Российской Федерации».

И все.

Глава 11

Собака Эби (в переводе с японского имя означает «тигровая креветка») была альфа-версией нашего с Ромой родительства, щенячьей репетицией, наступившей за два года до рождения Ксюши. Как истинный питбуль, Эби была холериком, исполненным любви, а благодаря великолепной генетике (папа – чемпион мира!) понимала команды с рождения. Помню, как появление Эби изменило нашу жизнь. Мы только поженились и сняли квартиру, и мне невообразимо захотелось собаку. Дважды я уговорила Рому заехать на Кондратьевский рынок. Мы ходили там, как заблудившиеся иностранцы, бесцельно глядя на щенячье многообразие в прозрачных боксах. Некоторые щенки были умилительными, но большей частью вызывали жалость и тоску. Тогда Рома покупал мне какую-нибудь пуховую шаль или шерстяные тапки, чтобы оправдать поездку на птиче-щенячий рынок. В тот день, в конце ноября, я уже не рассчитывала сразу найти здесь свою собаку. Промозглый ноябрь пробирался сквозь ребра в незащищенную плоть. Поэтому живность на рынке ежилась и спала, уткнувшись друг в друга: кошки в собак, собаки в кошек. Разноцветные комочки шерсти. Только Эби не спала. Эби не просилась на руки к хозяйке, не скулила, как остальные. Нет! Она тихонько сидела в боксе, наблюдая из-за стекла за жизнью вокруг, готовая в любой момент излить этому странному миру всю свою любовь. В этот момент Эби и появилась в поле моего зрения. Тигровый комочек с розовым пузиком, ей не было и двух месяцев. Хвост щенок прижимал к пупку. Несоразмерно большие уши подрагивали от холода. Из Эби, в отличие от других щенков на рынке, била жизнь. Взяв малюсенькую Эби на руки, я уже не смогла вернуть ее. «Внеплановый помет», – объяснила хозяйка не слишком высокую для породистых щенков цену.

Тем не менее родословная к Эби прилагалась. Женщина показала фотографии своей собаки, с которой повязали кобеля-чемпиона – американца, увешанного орденами и носившего двойное имя. У него были такие же белые вставки на груди, животе, лапках и хвосте, а также черно-белый нос, как у малышки Эби. Когда на рынке появился Рома, Эби уже притулилась ко мне, выглядывала из-за воротника пальто и все время облизывала все теплое до чего могла дотянуться. Рома уже не мог ничего поделать. К тому же его очень привлекала идея купить породистого щенка за такие смешные деньги.

В нашей семейной жизни началась пора, полная счастья, творожка из хлористого кальция, супчика в блендере, описанных пеленок по всей квартире и маленького ушастого хулигана. За полгода мы с Эби прошли, наверное, все этапы первых лет жизни ребенка: кормежка с ложечки, приучение к туалету, штудирование специальной литературы о пит-булях, а также грамотная дисциплина. У собак таких бойцовых пород авторитет хозяина должен быть непререкаем.

Впервые у меня появилась собака, которая была наглядным пособием «генетической памяти». Эби действительно знала команды будто с рождения, ей нужно было их только вспомнить. В этом мы убедились, когда месяца в четыре, еще не выходя из дома, разучивали команды «сидеть» и «лежать». Говорят, собачьи родители передают щенкам не только морфологические признаки и выставочный экстерьер, но и жизненный опыт и – не в последнюю очередь – понимание своего места возле человека (собаки-компаньона или собаки-бойца).

На кровать мы с Ромой Эби не пускали. Она спала на подстилке около входной двери и чутко прислушивалась, если кто-то проходил мимо. Мы снимали квартиру на первом этаже в доме, во дворе которого частенько проходили съемки кино, и Эби любила наблюдать за процессом, передними лапами упираясь в подоконник и с любопытством поглядывая в окошко. Ее интересовало все: воркующие голуби, машины, дети на площадке, съемки телесериала. Собачий хвост, затвердевший от постоянного виляния, как канатный трос, редко останавливался. Особенно подрастающая Эби обожала играть с палками – таскать их, бегать, прыгать за высокими ветками на деревья, искать палку в траве. Эби влюбляла в себя всех. Поначалу другие собачники переходили на другую сторону дороги, опасаясь отпускать с поводка своих терьеров, но миролюбивость и дружелюбие Эби очаровывали, скоро при встрече нас уже радостно приветствовали. Эби всегда подбегала сначала к хозяину собаки, выражая свое почтение, а уже потом играла с очередным четвероногим соседом. Даже наши друзья, испытывавшие страх перед собаками, забывали детские страшилки, познакомившись с Эби. Эби слизывала с людей страх. Она прыгала гостям навстречу, целовала всех без разбора, залезала на ручки, как кошка. Намордника у Эби не было, даже вопрос такой не стоял, а закон о намордниках для собак тогда еще не вышел. Эби была как человек.

Игривость и дружелюбие Эби тем не менее некоторых смущали и заставляли делать самые страшные прогнозы. То и дело я слышала: «Вот увидите, вырастет ваша собачка и начнет всех подряд кушать!» По телевизору показывали новости об очередном смертельном случае нападения бойцовой собаки на человека. Особенно на этой опасности – взрастить «на своей груди» чудовище – с видом прорицателя настаивала свекровь, но при этом, приходя к нам домой, по-тихому прикармливала Эби. Собака росла чудесным созданием, неутомимым и бесхитростным, настроенная доброжелательно по отношению даже к своим исконным врагам – кошкам. Все детство Эби провела на Английском проспекте, в старом доме на углу с улицей Декабристов. Мы гуляли с ней по набережной реки Пряжки и даже заглядывали на Матисов остров – редкие и малоизученные диковины Северной столицы. За те месяцы, что мы снимали квартиру, в Крюковом канале и в Пряжке было утоплено не менее дюжины собачьих мячей. Эби выросла в центре культурной столицы, видела стройку Новой сцены Мариинского театра, гуляла в садике у Никольского собора. Я и работала неподалеку – все так удачно сложилось – на студии документальных фильмов. От дома до работы идти было минут десять пешком. Только потом мы с Ромой и Эби, ожидая ребенка, переехали в новый дом в Веселом Поселке. В клубе служебных собак, где Эби прошла подготовку в возрасте шести месяцев, мне наглядно продемонстрировали, как именно питбули становятся убийцами. На самом деле эти собаки генетически наделены идеальными физическими данными – сплошные, равномерно развитые мышцы, челюсти тридцать атмосфер, заниженный болевой порог, быстрая реакция и дерзкий нрав. Порода питбуль (от англ. pit – яма, bull – бык) была выведена в Америке в 70-х годах XX века для участия в собачьих боях. Они способны уложить человека на лопатки за пару секунд. Однако свою природную агрессию психически здоровая собака никогда не обратит на человека. В собачьих боях в любой момент человек мог зайти в яму и разнять псов. Если только человек не сломает ей психику сам.

Мы с Эби прошли в клубе начальный курс подготовки городской собаки: стандартные команды, поисковые навыки, тестирование. Нам предложили продолжить совершенствовать навыки собаки в боевом «охранном» курсе. Это означало целенаправленную притравку Эби с другими собаками, а также натравку на фигуру человека, несущего опасность (с целью пробудить в ней боевой дух и охранный инстинкт).

– Их психику можно перешить, как программу на смартфоне, – улыбнулся инструктор-собаковод. Я видела, как пылают от ярости сдерживаемые в вольере «перешитые» собаки, и приняла решение, твердое, как хвост Эби. Я смотрела на нашего тигрового питомца и пыталась представить, как она, скаля зубы, несется, чтобы вцепиться кому-то в глотку. Дома мы с Ромой обсудили будущее Эби.

– Порода должна быть сохранена! – настаивал он. Это означало, что отныне Эби станет настороженной, недоверчивой бомбой замедленного действия. Любой щелчок – и она просто превратится в убийцу.

– Ты понимаешь, что после охранного курса Эби перестанет быть сама собой? – спорила я. – Собака росла в любви, купалась в ней, у нее не было нужды в агрессии. Собака – наш преданный друг, источник теплой безусловной верности, превратится в робота, с заложенной программой на уничтожение.

– Зато она будет охранять нас и дом, – аргументировал Рома.

Мне все-таки удалось настоять на мирном пути развития событий. Мы не пошли на курс, даже не купили намордник, и спокойно жили себе, облизывая все больше случайно попавших в наше поле зрения людей, меняя сложившийся стереотип об «опасных питбулях».

Однажды во дворе Эби впервые встретилась с кошкой. Та целенаправленно двигалась по направлению к собаке, которая воспринимала кошку как еще не знакомого нового друга. Все произошло быстро. Подойдя вплотную, кошка замахнулась и лапой ударила Эби в глаз. Мы такого не ожидали! Собака взвизгнула, а мы скорее помчались к ветеринару. Чудом глаз удалось спасти. Но собака с тех пор уверенно воспринимала представителей кошачьих как зло, бежала за ними сломя голову. Тогда я впервые осознала, что отношения «как кошка с собакой» – не просто устойчивое и вечное как жизнь противостояние. Оно всегда имеет начало, свою точку отсчета. Ту кошку тоже, видимо, в свое время обидела собака, и она отыгралась на Эби, увидев в ней врага, и передала это зло дальше по цепочке. Однако наша Эби так и не узнала о том, что она тигровый питбуль, и до сих пор осознает себя кем-то вроде абрикосового пуделя.

Когда родилась Ксюша, акценты в семье сместились. Эби приняла изменения не то чтобы смиренно, но даже ответственно для собаки. На второй неделе после возвращения из роддома я случайно заметила у собаки набухшие молочные железы. Молоконосность никогда не рожавшей собаки я восприняла как чудо. Эби украдкой подходила к детской кроватке и как бы предлагала свое молоко, безмолвно глядя на меня, но больше на маленького ребенка. Сначала это приводило в замешательство, но в целом было не до этого, и я рассчитывала, что все само собой решится, рассосется. Однако ситуация усугублялась, и железы Эби неизвестным образом продолжали вырабатывать молочный секрет. Как-то вечером, пока Ксюша спала, я подошла к собаке и стала ее гладить. На ее животе я пальцами почувствовала густую желтоватую жидкость, по консистенции похожую на мед. Липкая и пахучая, она была собачьим молозивом. Эби вопросительно смотрела на меня. Собака лежала на спине и с трудом шевелилась. Тогда мне пришлось серьезно с ней поговорить.

«Эби, это у мамы родился ребенок. И Ксюшу кормит мама», – спокойно, подбирая слова, объяснила я собаке и увидела в собачьих глазах небольшую обиду, смешанную с пониманием. Ни до, ни после я не видела у Эби таких глаз: полных тысячи слов и немых одновременно. Но вскоре молоко у собаки ушло, рассосалось, хотя ветеринары уверяли, что собачий лактостаз – дело не менее серьезное, чем человеческий.

Сейчас, имея почти двухлетний опыт кормления грудью, я еще больше понимаю ценность этого чудесного явления. Прикладывание к груди для матери и ребенка – высшая форма связи – глубокой, биологической, архаичной любви. В эти моменты происходит импринт всасывания и получения жизни. Каждая мать, кормившая свое дитя грудным молоком, оставляет память об этом, и в любой момент, даже спустя много лет, при необходимости грудные железы могут снова начать его производить. Даже просто услышав плач чужого ребенка.

Теперь я возвращалась туда, где меня ждала Эби. Я обнимала ее.

Рома забрал у меня все, кроме собаки. Видимо, Эби, так же как и я, казалась ему бесполезным и потерявшим свою функцию существом.

Глава 12

У Саши было по несколько судов в день, он был востребованным юристом, но мое дело взял под особый контроль. Он все время упоминал про какие-то «депутатские запросы» и прочие действия, которые должны были непременно остановить адскую машину, запущенную Проценко. Я еще плохо разбиралась в формальных процедурах, поэтому лишь согласно кивала, всецело доверяя опыту и профессионализму своего первого адвоката.

– Видела символ Фемиды? Чаши весов на нем изображены неслучайно. Суд никогда не ищет истину, он лишь взвешивает доказательства, которые предоставляют стороны по делу, – сообщил Саша. – Поэтому тебе надо получить как можно больше бумажек, подтверждающих, что ты – классная!

«Что ты – классная!» – эта фраза моего первого адвоката запомнилась на всю жизнь. Он растягивал слово «кла-а-а-сс-ная» и улыбался так, что я сразу начинала чувствовать себя увереннее. Тем более что всевозможных характеристик у меня набиралось с лихвой – с трех работ, из центров раннего развития, куда я водила Ксюшу с десяти месяцев, и даже из жилищной конторы. Все – под шапкой «в суд», как полагается. Каждый день я делала что-то впервые: стояла в очередях, стучалась в кабинеты чиновников, писала заявления и запросы, получала бумажки и складывала их в папку. «Это укрепит мои позиции на суде», – убеждала я себя, чтобы как-то придать смысл всем этим бессмысленным, по большому счету, процедурам.

В первые же месяцы борьбы я стала замечать, что родственники и друзья постепенно начали отстраняться от моего внепланового горя. Возможно, они рассчитывали, что ситуация вскоре разрешится сама собой, а может, отходили в сторону из-за элементарной невозможности поверить в происходящее. Мне некогда было глубоко это анализировать.

В нашу с Ромой семейную квартиру возвращаться не было сил, поэтому я жила у своего отца, к которому переехала с Эби.

Однажды я собралась с духом и впервые после отъезда Ксюши отправилась на старую квартиру, чтобы забрать, кажется, документы и вещи. Хотя при чем тут вещи? Я шла, скорее, как лунатик на манящий свет, надеясь найти хоть какую-то ниточку, ключ, ответ. Ведь там, за большой металлической дверью, еще недавно был наш дом. Там родилась и выросла Ксюша. Страшно вернуться туда, где ты был счастлив. А вдруг окажется, что того мира и вправду уже не существует? С другой стороны, хотелось войти в нашу квартиру, закрыв за собой дверь, залезть на большой подоконник, свесить ноги, поглядеть сквозь стекло на большой парк, исхоженный нами вдоль и поперек, и сразу ощутить себя как раньше, как будто ничего не было и все это лишь страшный сон. И детские вещи, которые там были, дневники и рисуночки, бирочка из роддома… Воспоминания, которые вернули бы мне прошлое, что оно и правда было, что хоть где-то до сих пор лежат сокровища, которые еще не успели разграбить. И я шла туда, как следопыт, как кладоискатель в поисках утраченного. И вдруг – дверь не открылась моим же ключом!

Но меня опередили и здесь! На том, что казалось мне абсолютно безопасной частью моего прекрасного доброго мира, стояла железная ловушка из мира нового и враждебного. Неужели мне не позволят вернуться даже в свое прошлое?

Я быстро решила, что попаду в квартиру любой ценой. Ощущая за собой полное право на проникновение в собственный дом, я вызвала рабочих, которые вскрыли замки. Без лишнего шума и суеты дверь покорилась, и я наконец переступила порог дома.

Первое, что бросилось в глаза, – наши фотографии. Развешанные на стенах портреты были сорваны, рамы и стекло разбиты, а редкие фрагменты наших с Ромой счастливых лиц хаотично валялись на полу.

Медленно и осторожно я обошла квартиру, стараясь не наступить на разбитое стекло. От прошлого не осталось и следа: все было уничтожено и тщательно затерто, как будто меня здесь никогда не было. Все мои и Ксюшины вещи, даже документы, из квартиры исчезли. Открывая дверцы комода и ручки шкафов, я находила лишь пустоту. Вернувшись в коридор, я с надеждой посмотрела на пузатый шкаф-купе. Его зеркальная дверь, как всегда, безропотно поддалась легкому касанию. Пустые полки вопросительно уставились на меня. Вдруг огромная зеркальная поверхность, слегка простонав, сорвалась с верхней петли и завалилась набок. В зеркале, как в гостиничном номере, отражались лишь безликие предметы мебели. Я бросилась в комнату к стеллажу, на котором были расставлены Ксюшины фотоальбомы. Полки, конечно же, пустовали. Пропал и детский дневник, который я вела с начала беременности. Ксюшины вещи из квартиры также исчезли, как и медицинские карточки и справки, собранные к детскому саду. Вандализм уже стал моим спутником. Одной и той же рукой закрывались родные двери, расхищались дорогие мне вещи, подписывались бумажки, которые стирали с лица земли все, что было когда-то основой моей жизни. Это разоренное гнездо меньше всего походило на наш дом.

Мне оставалось лишь горько плакать среди обломков словно потерпевшей кораблекрушение квартиры, пока не приехали мои друзья и не предложили вызвать милицию. Мы сели на кухне в ожидании сотрудников, но эта кухня уже не была той, на которой я когда-то готовила, играла с Ксюшей и принимала гостей. Ни валерьянка, ни друзья рядом не помогали успокоиться. Приехали сотрудники местного отделения милиции. Я давала им под диктовку объяснения, они составляли опись пропавшего имущества, безмолвно фотографируя разорванные пополам наши с Ромой и Ксюшей семейные фотографии, с которых смотрели улыбающиеся лица некогда любивших друг друга людей. Все кончено. Но подождите. Ведь на этом не заканчивалась история… По факту «взломанных» замков семья Проценко еще долго пыталась возбудить против меня уголовное дело – якобы в квартире в тот день на «ответственном хранении» в кухонном шкафчике находились личные деньги моего свекра Бориса, в твердой валюте. Он даже не стеснялся указывать сумму наличности – 2500 евро. Странно, но эта инсинуация в тот раз не сработала. Хотя, как выяснилось значительно позже, с некоторыми сотрудниками местного отделения полиции у Проценко уже в то время были установлены довольно тесные и взаимовыгодные отношения.

В нашу квартиру, некогда наполненную детским смехом, я больше никогда не возвращалась. Саша подготовил новые иски – о разделе совместно нажитого имущества и об отмене брачного договора, согласно которому Проценко был собственником квартиры, которую мы покупали вместе, находясь в браке. Уверенность адвоката придавала сил, хотя я чувствовала себя подавленной и такой же разрушенной, как мой прежний дом.

Несколько раз Саша звонил в Новороссийск Роману и даже свекрови, предлагая им различные варианты мирного урегулирования конфликта. Как адвокат он выбирал правильную тактику из нескольких возможных. Прощупав слабое место семьи похитителей, Саша сделал от моего имени имущественные иски к Проценко и теперь предлагал оппонентам прийти к мирному соглашению в вопросах моего общения с ребенком в обмен на полный отказ от всех имущественных притязаний с моей стороны. Однако все попытки вести переговоры неизбежно приводили к провалу.

В октябре в Санкт-Петербурге начался суд по делу о расторжении брака, определению места жительства ребенка с матерью и взысканию алиментов. Рома и тут опередил меня: вышел на органы опеки Санкт-Петербурга даже раньше, чем их вызвали в суд по моему иску. На первое же судебное заседание пришли сразу два адвоката моего мужа. Обе женщины, возможно, сами были матерями. Они видели меня впервые, что не мешало им метать злобные взгляды, полные ненависти, в тех, кто, пользуясь случаем, предлагал решить вопрос без суда, договориться в интересах маленькой девочки Ксюши. А таких было немало: в коридоре перед залом заседаний плотным эшелоном собрались мои друзья, папа и брат, которые отпросились с работы и пришли, чтобы при случае выступить свидетелями.

На самом первом суде стало понятно, что дело принимает форму массового психоза. Женщина – инспектор из органов опеки, которая только что в коридоре отстраненно наблюдала за переговорами сторон, в зале суда неожиданно сорвалась с места, с напуганным видом вытащила из своей сумки пачку каких-то непрошитых бумаг и словно олимпийский факел поднесла судье, оправдываясь и причитая: «Ответчик прислал, просил передать… Вот».

– Что это? – поморщилась судья, взяла пачку и стала листать подсунутые бумаги. – Какая-то переписка в интернете, фотографии… – перечисляла судья и наконец, брезгливо фыркнув, вернула пачку обратно. Затем, обращаясь к представителям Проценко, судья строго заявила:

– Если ваш доверитель желает предоставить суду доказательства, как-то компрометирующие истицу, пускай сделает это официально, ходатайствуя в судебном заседании в установленном порядке, а не так, – судья бросила взгляд на успевшую покраснеть женщину-инспектора. Та, невольно попавшая в переплет, теперь, суетясь, запихивала пачку бумаг обратно в сумку. – Использовать для этого нейтральную сторону из органов опеки недопустимо, а бумажки из интернета надо еще проверить, – сказала судья и перелистнула страницы в деле. Представители Проценко поджали губы и начали о чем-то перешептываться. – …А далее суд изучит и оценит представленные доказательства. Имели ли они место в реальности? Ведь интернет-страницы легко можно подделать, – судья подняла взгляд на меня, – может, истица в глаза всего этого не видела!

Адвокаты моего мужа вскочили с места, чтобы представить ходатайство о передаче дела в Новороссийск по подсудности, предъявив справки о регистрации Ромы и Ксюши по одному из адресов Новороссийска. Что такое «подсудность», я тогда еще не знала, и в заседании столкнулась с этим понятием впервые.

Намного позже моя подруга из Италии Марианна Гринь, с которой мы познакомились благодаря блогу Ольги Слуцкер, скажет: «То, что сделал твой муж, давно известная на Западе “шопинг-юрисдикция”». Мать четверых детей с дипломом международного юриста в Гарварде имела в виду, что судебное рассмотрение переходит по месту пребывания ответчика, там, где ему проще решить вопрос в суде.

Итак, картина начала проясняться. Рома заранее продумал все. Он прописал себя и ребенка в Новороссийске, не спросив моего согласия, а возможно, даже его подделав. Перед этим он обманным путем сплавил меня на остров Бали, и, готовя свой переезд в Новороссийск, продал наш совместный бизнес – небольшой магазинчик с украшениями из Непала и Тибета. Затем забрал все мои, а также Ксюшины вещи и вместе с документами вывез из квартиры. В отличие от меня, Рома отлично знал юриспруденцию и то, что по закону один из супругов не может заявить о краже имущества, равно как и похитить ребенка. Поэтому бояться ему было нечего. Закон позволял совершить все это абсолютно безнаказанно. Оставался лишь вопрос – почему? Почему он так сделал? За что Рома мстит мне? Что послужило отправной точкой? Пока я думала об этом днем и ночью, рассматривая тысячи версий, мой муж, пользуясь преимуществом и выигранным у меня временем, сделал «ход конем» и поставил мне шах, бомбардируя органы опеки в Питере, Новороссийске и еще черт знает какие инстанции своими заявлениями, содержащими гнусную клевету на меня. Он явно вторил Геббельсу, который как-то сказал: «Чем страшнее ложь, тем охотнее в нее верят».

Но самой страшной неправдой среди всего этого форменного психоза стали мелькнувшие в зале суда в руках адвоката моего мужа бумажки от частных психологов. Там утверждалось о якобы имевших место психических нарушениях ребенка, вызванных действиями матери. Что за чертовщина? Какими действиями? Какие нарушения появились у моего абсолютно здорового ребенка? Как такое возможно? Когда свекровь успела отвести Ксюшу в психоневрологический диспансер, какое право без согласия обоих родителей она на это имела и почему мне об этом никто не сказал?! Оглушенная новостью, я потеряла дар речи. Никакой подходящей реакции на подобные извращенные манипуляции здоровьем Ксюши у меня просто не было и не могло быть, с таким видом человеческой подлости я никогда еще в своей жизни не сталкивалась. Петербургская судья, критически взглянув на предъявленные «заключения психолога», отказалась их приобщать к материалам дела и вернула адвокатам.

– Ваши документы даже не заверены печатью! Что за неуважение к суду? – нахмурилась она. – На следующем заседании будем обсуждать заявленное ходатайство ответчика о передаче дела по подсудности в город Новороссийск. Сегодняшнее заседание объявляется закрытым.

Все быстро засобирались. Мне не предоставили возможности ознакомиться с психологическими заключениями, адвокаты Ромы тут же поубирали их в свои папки. Женщина из опеки, будто очнувшись от гипноза, подошла ко мне и тихо сказала: «Давайте выберем день для моего выезда в ваш адрес для обследования жилищно-бытовых условий проживания ребенка». И шепотом добавила: «Держитесь!» Я обещала с ней связаться. Друзья, которые напрасно прождали своего выступления, разъехались по делам. Выйдя из суда, я попрощалась с адвокатом Сашей. Дальше оставалось лишь молиться о том, чтобы этот чудовищный абсурд поскорее закончился.

Глава 13

Проходили дни. Я находилась в Петербурге и отчаянно искала выход. Я научилась намного быстрее перемещаться по родному городу, чем умела раньше. Мне было необходимо понять, попадал ли еще кто-нибудь в аналогичную ситуацию. Может быть, я что-то не так делаю? Внутренний диалог не прекращался ни на минуту.

Самые неожиданные люди стали поддерживать меня и помогать. Я была благодарна им за каждый совет, но советы начали повторяться. Чаще всего мне подсказывали обратиться в СМИ и придать истории общественный резонанс. Но я понимала, что, развязав войну на этом поле, я могу глупо проиграть, ведь противоположная сторона будет продолжать действовать запрещенными методами.

Первой женщиной, с которой нас свело общее горе, была актриса и модель Юлия Юдинцева. К тому времени Юля не видела свою дочь больше года, ее украл известный на всю страну артист Алексей Панин.

Мы познакомились с Юлей в октябре 2010 года. Моя борьба еще только начиналась, и в то время я еще не представляла, какой бесконечно длинный путь ждет меня впереди. Общие знакомые передали мне телефон девушки, вкратце рассказав ее историю: Алексей Панин выкрал у нее четырехмесячную дочь прямо из больницы, когда та отошла за памперсом, и увез температурящего младенца на машине к своей матери во Владимирскую область.

Когда первый раз я набрала телефон Юли, то никак не ожидала, что мы проговорим больше трех часов. Мы рассказывали друг другу о своих дочерях – Нюсе и Ксюше, вспоминая малейшие и дорогие сердцу подробности каждого дня, пока наши дети были рядом. Обсуждали бывших мужей, а также свекровей, принимавших в захвате детей самое активное участие. И конечно, мы подробно обсуждали те дни, когда дети в одночасье исчезли из нашей жизни.

На тот момент моя разлука с Ксюшей составляла четыре месяца, а Юля уже более года боролась с Паниным, пытаясь исполнить судебное решение, которое установило проживание ребенка с матерью.

Почти два года, которые мать не могла даже увидеть своего ребенка, казались мне иррациональным сроком. Невозможно было допустить даже в мыслях, что я могу так же долго не видеть Ксюшу. По тому, первому, телефонному разговору мне показалось, что Юля неплохо держится, правда, в ее голосе чувствовались надрыв и неутихающая боль.

Я звонила Юле из образовательного центра, с которым на тот момент сотрудничала, и даже не заметила, как из офиса ушли все сотрудники. В опустевшем центре кроме меня остался только Кирилл Палыч, который засиживался допоздна. Кирилл Палыч был руководителем Центра прикладных знаний и идеологом сторителлинга. Мы подружились с ним незадолго до трагедии, и все это время Кирилл Палыч помогал мне, в самые тяжелые моменты подставляя плечо. Наш офис находился на канале Грибоедова, рядом с Банковским мостиком, а Юля жила недалеко от Эрмитажа. Нам сразу захотелось встретиться. Оказавшись в роли «оставленных родителей» (термин ввела Жаклин Паскарль, писательница и журналист из Австралии, столкнувшаяся с ситуацией семейного киднеппинга), мы автоматически превратились в аутсайдеров и нуждались во взаимной поддержке.

По телефону Юля показалась мне весьма утонченной и чувствительной девушкой, что неудивительно – она была актрисой и натурой творческой. Кроме того, я почувствовала, что эта молодая женщина, пройдя через ужасные испытания, была все еще полна мужества и особого, редкого в наши дни благородства. Помню, Юля все время повторяла: «Верь, Света, мы вернем своих детей! Я выиграла суд, и я верну свою дочь! И ты обязательно вернешь! Я буду молиться об этом». Юля держалась за этот верный образ как за спасательный круг.

В тот вечер я оделась и вышла из нашего офиса в типичный питерский двор-колодец, а из него нырнула в холодную осень, окутавшую набережную канала Грибоедова. Юля Юдинцева вышла навстречу. Я представляла ее дом на набережной, который непременно имел свой двор-колодец. Наверное, каждый, кто живет в городе дворцов и каналов, носит в себе «колодец». Около Спаса на Крови мы впервые встретились. Помню, первые слова, которые произнесла Юля, присмотревшись ко мне, были:

– У тебя добрые глаза, Света, значит, ты выиграешь суд! – она сказала это безапелляционно, не терпя возражений. В ответ я лишь улыбнулась. Долго гуляя по ночному Питеру, мы обменивались опытом и не сомневались в непременной победе добра над злом. В тот вечер мы говорили о судьбе, о наших девочках и обо всем, что наболело. К своей надежде я прибавила Юлину, а Юля к своей – мою, и надежды стало вдвое больше.

Спустя неделю, я заехала за Юлей, чтобы вместе пойти на прием к уполномоченному по правам ребенка в Санкт-Петербурге. Помню, как рядом с Университетом культуры на Дворцовой набережной, где я когда-то училась, ко мне подошла хрупкая, высокая девушка. Юля выглядела словно графиня – в длинном силуэтном пальто, с неброским макияжем, в дымчатом берете. Образ завершали винтажная шаль и едва заметная брошь. Если бы в руках у Юли не было огромной сумки с документами, то девушку можно было бы принять за парижанку со старинной открытки или за музу Александра Сергеевича Пушкина – он бы ее точно мимо не пропустил. Уезжая с места, где, кстати, Пушкин устраивал свидания с Натальей Гончаровой, я продолжала рассматривать Юлю, восхищаясь ее стилем и непопулярной нынче скромностью. Она вполне могла бы появиться на обложке модного журнала, если бы подобные выпускались в эпоху царей и русских императриц. Меня поражала ее способность, несмотря на войну, следить за собой и сохранять столь яркий и безупречно женственный образ. Оказалось, что у Юлии действительно дворянское происхождение, она была потомком графини Протасовой, подруги Екатерины Второй. Юля выросла в окружении старинных кукол, которые коллекционировала еще ее бабушка. Коллекция передавалась по наследству, и Юля могла часами рассказывать об эпохах, свидетельницами которых стали ее куклы. Жаль только, что Юлина дочь, спрятанная от нее во Владимирской области, не слышала этих чудесных историй.

По дороге в кабинет омбудсмена мы попали в пробку и несколько раз объехали Марсово поле. Беседы о Юлиной жизни, учебе, работе в Америке, об успешной карьере в модельном бизнесе, истории о режиссерах и фильмах, в которых ей предлагали сниматься, не давали нам сосредоточиться на дороге. Казалось, что для девушки, которая сидела рядом со мной, была уготована блестящая, как фейерверк, и яркая, как карнавал, жизнь. Но взгляд ее потухших глаз говорил о другом.

Рассказ Юли был похож на захватывающую кинодраму. Однажды ей удалось, несмотря на преследование, вывезти дочь из Владимирской области. Юля смогла добраться до ближайшей гостиницы в Подмосковье. Заперевшись в номере, одной рукой она обнимала свою девочку, другой писала письмо президенту, моля защитить от произвола – по решению суда ребенок должен был вернуться в Петербург и проживать с мамой. Два листа согнутой пополам бумаги и буквы, выведенные дрожащей материнской рукой, увидела вся страна, но вот сам адресат почему-то не отреагировал. Вскоре в отель ворвались неизвестные во главе с Паниным и снова вырвали Нюсю из рук Юли, а она сама попала в больницу с кровотечением. Неужели такое бывает? Неужели меня ожидает то же самое?

Спустя пару часов мы все же подъехали к зданию аппарата уполномоченного по правам ребенка на Фонтанке, где по счастливому совпадению ровно в четыре часа был назначен круглый стол. Обсуждалась такая же проблема, как у нас. Евгения Чахоян была насильно разлучена с сыном. Естественно, мы с Юлей об этом не знали. Не дав снять верхнюю одежду, нас спешно провели в большой зал, где за овальным столом уже собрались общественные активисты, юристы, работники аппарата, сама омбудсмен и героиня встречи – Евгения Чахоян. Мы с Юлей заняли места за общим столом и просто обомлели, когда спустя несколько секунд началось жаркое обсуждение проблемы семейного киднеппинга. Надо же было так долго сюда ехать, чтобы приехать как раз в нужное время!

Поначалу на нас не обращали никакого внимания, однако ситуация изменилась, как только мы представились. Оказалось, что за одним столом перед омбудсменом предстало целых три матери, у которых похитили детей! От неожиданности мы и сами растерялись, так как привыкли общаться с чиновниками поодиночке. Евгения Чахоян – приятная миниатюрная женщина с короткими рыжими волосами и решительным взглядом, Юля Юдинцева и я растерянно переглядывались, внезапно осознав, что теперь мы одна команда.

Евгения, в отличие от нас с Юлей, сама была юристом. Она уверенно апеллировала к статьям уголовного и семейного кодекса, а также УПК, ГПК, цитировала международное законодательство. Евгения не просила помощи, а вела профессиональный диалог со специалистами из аппарата по правам ребенка, призывая их вмешаться и наказать отцов-разлучников, которые злостно нарушают права детей. До знакомства с Евгенией мне приходилось общаться с чиновниками лишь на языке своих материнских слез и эмоций, а формальный стиль протоколов и юридических заявлений был от меня бесконечно далек.

Евгения уже 10 месяцев была разлучена с сыном Артуром, которого у нее отобрал муж-чиновник путем применения физического насилия. Из рассказа Евгении на круглом столе я поняла, что суд никак не может определиться, на чьей стороне правда. Отец-чиновник продолжал самоуправное удержание ребенка на своей территории, пока Евгения билась в правовом вакууме. Евгения настаивала на конструктивных и слаженных действиях всех служб, которые собрались на круглом столе. К сожалению, конструктивный разговор не клеился, назревал конфликт. Общественность требовала решительных действий от госорганов. Органы же открыто признавали свое бессилие в деле Евгении Чахоян и ее мужа-чиновника, который на каждом углу называл супругу сумасшедшей. Все уповали на суд.

Но что суд? Все за столом видели, как Юле Юдинцевой было тяжело держаться на плаву. Перед ней на столе лежали документы с судебным решением и обширная переписка с судебными приставами о невозможности его исполнения. История Юли уже два года не сходила с обложек таблоидов, все с упоением обсуждали личную жизнь актера Панина, и даже ток-шоу «Пусть говорят» не раз вызывало супругов на публичную дуэль. Поэтому ничего нового Юле говорить не пришлось, всем присутствующим была хорошо известна каждая деталь ее громкого дела.

– Сегодня в законодательстве проблема заключается не только в отсутствии административной ответственности за то, что родители, а также другие родственники похищают друг у друга ребенка, препятствуют встречам и даже доступу к ребенку. Проблема состоит в том, что сегодня закон вообще не регулирует то, каким образом определяется место жительства ребенка, когда родители проживают раздельно. То есть этот вопрос вообще не решен! – сказал один из сотрудников аппарата и развел руками.

Люди за столом негодовали:

– Чем вы можете помочь этим несчастным матерям и их детям?

– А чем может помочь омбудсмен? Мы лишь следим за соблюдением законных прав несовершеннолетних. Но раз ребенок после развода, по большому счету, живет в воздухе, то такой ребенок как бомж – у него нет определенного места жительства! Закон это не регулирует, – упирались представители аппарата. – От себя мы готовы выступить с инициативой в Законодательном собрании. Но для этого необходимо выработать поправки.

Евгения Чахоян открыла Уголовный кодекс и обратилась ко всем собравшимся:

– Коллеги, я считаю, что законом определена ответственность! Почему же при имеющихся нормах закона мы не можем их реализовать на практике? Почему существующая статья 126 Уголовного кодекса о похищении человека не распространяется на биологических родителей ребенка? Я обращалась в милицию с заявлением. Но в ответах из правоохранительных структур мне сообщали абсолютную чушь; будто у похитителя должен быть мотив, в то время как родной родитель имеет полное право распоряжаться судьбой своего ребенка.

Кто-то из присутствующих подхватил этот аргумент:

– В Конвенции о правах ребенка, ратифицированной нами 20 лет назад, а именно в 59-й статье, сказано, что нельзя малолетнего ребенка разлучать с матерью без уважительных причин, а до семи лет ребенок считается малолетним.

Дискуссия продолжалась несколько часов и свелась к тому, что уполномоченный по правам ребенка в рамках нынешнего законодательства ничем помочь не может. Сразу после круглого стола я усадила Женю, Юлю и нескольких общественных активисток в машину и отвезла в офис на канал Грибоедова. Там нас встретил Кирилл Палыч, и мы устроили уже свой круглый стол.

Предложение объединить усилия было воспринято единогласно и без колебаний, только все вместе мы могли сдвинуть эту неповоротливую и глухую машину с места. Обменявшись координатами, мы подумали о создании общественной организации, в которую могли бы войти такие же разлученные родители, а также правозащитники, психологи и другие гражданские активисты. Медлить не хотелось, и без того наша борьба превратилась уже в ежедневную работу.

Глава 14

На студии документальных фильмов, где я раньше работала, у меня осталось много друзей. Я позвонила Алине Рудницкой, призеру многих международных фестивалей документального кино. Алина уже слышала о том, что произошло со мной, Юлей и Евгенией, и тут же отозвалась. Она приехала со своими камерой и микрофоном ко мне в офис на канале Грибоедова. Той же ночью мы записали видеообращение к президенту России, состоящее из трех историй – про разных, но одинаково страдающих матерей, разлученных с детьми. Через некоторое время видео было смонтировано и выложено на YouTube. В то же время кто-то принес нам бумажный буклет с анонсом предстоящего Первого Общероссийского форума по защите прав детей. Не было никаких сомнений в том, что нам необходимо выступить на этом мероприятии, чтобы донести проблему до тех, кто принимает решения на уровне правительства. Тогда же мы решили провести перед зданием форума одиночные пикеты, а также подготовить листовки с портретами наших детей и обращением к депутатам, губернатору и всем, кто имеет отношение к семейной политике государства. Алина Рудницкая согласилась фиксировать наши действия на камеру. Впоследствии эти кадры легли в основу документального фильма, ставшего для Алины Рудницкой самым длительным и мучительным за всю ее режиссерскую карьеру.

Несмотря на все усилия, дело не двигалось. Панин, Проценко и Чахоян не возвращали похищенных детей. До сих пор неизвестно, увидел ли наше обращение президент России. У Юли, в отличие от нас с Женей, имелось уже не только решение суда о передаче ей ребенка, но и поддержка старших судебных приставов, а также уполномоченного по правам человека РФ. Только ребенка у нее, как и у нас, не было. Пользуясь своей известностью и связями, артист поднял против Юли огромную волну всевозможных провокаций, мешая ей достичь цели и вернуть себе дочку. Периодически в интернете появлялись лживые новости, в которых Юлю пытались выставить то алкоголичкой, то психически ненормальной. К ней с новой силой стали втираться в доверие телевизионщики со скрытыми камерами. Мы с Женей журналистов пока не особо интересовали, а вот с Юлей они вели себя как хищники на охоте за свежим мясом – постоянно подлавливали то в кафе, то в университете, где она училась на кафедре искусствоведения. Из-за этого Юля иногда не выходила из дома по несколько дней, напоминая средневековую принцессу в заточении.

Женя вела активную общественную работу и из опасения, что бывший муж может повлиять на судью, подключала к судебному процессу все больше наблюдателей. Я пока лишь готовилась к суду, собирала и подавала бумажки, получала ответы на заявления и складывала их в специальную папку, которая постепенно превращалась в огромный талмуд. Мне оставалось только ждать скорейшего решения суда. Но время тянулось катастрофически медленно. Следующее заседание суда было назначено сначала на 7 октября, затем перенесено на 18 октября. Я не могла думать ни о чем, кроме Ксюши, и раз за разом прокручивала в памяти сцену, которая произошла между нами 13 сентября в Широкой Балке. В тот день я в последний раз видела дочь.

Пока мы с Женей обходились лишь гражданскими судами, Юлю привлекли к уголовной ответственности по ст. 116 УК. Против нее свидетельствовали родственники Панина, к которым она несколько раз приезжала во Владимир, чтобы забрать или хотя бы увидеть своего ребенка. Теперь визиты Юли во Владимирскую область участились, правда, уже не в качестве обиженной матери, а в роли подсудимой. Как такое возможно? Хрупкую мать обвиняли в побоях, нанесенных целой деревне, состоящей из родни Панина. Юля юридически оформила запрет на вывоз ребенка, а также на выезд за рубеж не исполняющего решение суда Панина, однако в прессе регулярно появлялись фотографии артиста, улыбающегося на вечеринках разнообразных международных кинофестивалей. Федеральные судебные приставы присылали отписки, что ничем не могут помочь, и только выставляли Панину штрафы, которые он, впрочем, регулярно оплачивал. Юля стучалась во все двери, но безрезультатно. Все выглядело так, будто известный актер глумится над законом, бывшей женой и над всеми, кто возмущается его бесчеловечным поведением. Несколько раз в подъезде собственного дома на Юлю нападали и душили. Почти сразу после этого ее телефон разрывался от звонков с приглашениями на ток-шоу.

«Стервятники! Будь они прокляты, все эти подлецы, устраивающие шоу из человеческой беды!» – Юля бросала трубку или просто не отвечала, видя незнакомые номера. Вера в человеческое благородство, которое Юдинцева унаследовала еще от далеких монархических времен, подвергалась жестокому испытанию. Вскоре ее благородство, прикрывающее оголенные струны души, не выдержало напряжения. Случилось это на моих глазах и выглядело как короткое замыкание. Резкие высказывания, несдержанные ответы угодливым журналистам. Юля больше не верила в их обещания помочь вернуть Нюсю. Впервые услышав проклятия из уст Юли, я растерялась, но могла ли я ее осуждать?

С ростом общественного возмущения я пришла к выводу, что вопрос семейного киднеппинга, несмотря на частный характер, перестал быть просто личным. Ситуация насильственного разлучения ребенка с матерью находилась уже не в «гражданской» зоне ответственности супругов, как это старались преподнести мне в милиции и прокуратуре, не желая вмешиваться в наш «семейный конфликт». Я познакомилась с Женей, Юлей, другими страдающими родителями, и мне яростно захотелось донести до всех и каждого, что в нашем обществе ТАКОЕ возможно!

В тот момент я перестала стесняться своей беды, воспринимать ее как болезнь или настигшую меня карму. Пришлось признать – проблема уже не решалась семейной терапией или судебным процессом. Может быть, эта проблема стала настолько большой, что переросла меня, Рому и всех нас? Она начала существовать сама по себе и требовать государственного регулирования. С каждым днем боль только разрасталась, как раковая опухоль. Она стала невыносимой, а истории других матерей только усиливали ее. Продолжать просто существовать и молчать было невозможно. Боль заставляла протестовать, толкала на обращения к правоохранительным структурам, государственной власти, ко всем, кто призван защищать права человека. Наша небольшая команда из трех человек не задавалась вопросом, идти или не идти на пикет. Это даже не обсуждалось. Неожиданно нас поддержали люди, среди которых были даже молодые и бездетные, которые так же, как и мы, ощутили свою гражданскую и человеческую уязвимость.

Когда мы готовили листовки для форума, то ничем не отличались от обычных мам, гуляющих со своими детьми на площадке: обсуждали типичные для матерей детские темы, делились опытом и неожиданно выяснили, что наши детки – Артур, Нюся и Ксения – приблизительно одного возраста. Им всем было около трех. Ксюша была самой младшей.

Плакаты для пикета мы подготовили такие: «Остановите киднеппинг», «Отец-чиновник: мать и сын в разлуке», «Преступление против материнства – безнаказанно?», «Ребенок – заложник отцовской мести», «Где моя мама?», «Верните мою дочь», «Защитите право ребенка на родителей». С фотографий на плакатах глядели наши дети.

В день форума рядом с конгресс-холлом собралось немало журналистов. Те, кто имел отношение к защите детства в нашем государстве: депутаты, меценаты, представители комитетов Государственной думы, Федерации детского спорта и многие другие, – толпились внутри, ожидая губернатора. Форум такого масштаба проходил впервые и охватывал вопросы защиты детей и развития семьи. Необходимость реформ в такой традиционной сфере общественного устройства, как семья, признали на самом высоком уровне. Нам лишь осталось донести до представителей власти свои частные истории и попросить поскорее принять поправки в законодательство.

Мы с Женей встали с плакатами возле входа в конгресс-холл, но на расстоянии друг от друга, как того требуют правила одиночного пикета. Алина Рудницкая и ее оператор снимали пикет на камеру. Падал красивый ноябрьский снег. Пикет сразу обратил на себя внимание сотрудников правопорядка. Милиционеры сообщили написанные нами на плакатах манифесты кому-то по рации. Вскоре к зданию подъехала омбудсмен Санкт-Петербурга Светлана Агапитова и поинтересовалась у меня, как продвигается судебное дело. Я поделилась последней новостью о том, что суд удовлетворил ходатайство моего мужа о передаче дела в Новороссийск. Светлана Юрьевна ответила, что именно этого они и боялись. Я не успела уточнить, что она имела в виду. Агапитова добавила, что недавно обсуждала мою ситуацию с коллегами из Краснодарского аппарата по правам ребенка.

– Коллеги уже взяли ваше дело под особый контроль, и мы вместе с вами надеемся, что оно вскоре решится в пользу ребенка.

Вскоре к зданию подъехала Валентина Матвиенко. Проходя мимо нас, губернатор Санкт-Петербурга на минуту задержалась возле моего плаката «Ребенок – заложник отцовской мести». Я стояла перед Матвиенко молча. До сих пор не понимаю, почему тогда не обратилась к губернатору напрямую. Женя Чахоян оказалась более находчивой. Когда Валентина Матвиенко зашла в здание, Женя побежала за ней и сумела лично передать листовку с обращением. Матвиенко поинтересовалась:

– В каком ведомстве администрации нашего города работает ваш муж-чиновник?

– В комитете по строительству, – ответила Женя.

– Странно, – удивленно подняла бровь губернатор, – не встречала такой фамилии. Еще пара секунд, и налетели журналисты. Как пираньи, они растащили Женю и Валентину Ивановну по разным углам вестибюля. Через несколько минут в зале зазвучала торжественная музыка и грянули аплодисменты.

– Нашу встречу можно назвать родительским собранием на самом высоком уровне. От наших сегодняшних усилий зависит настоящее и будущее наших детей, – объявила с трибуны губернатор. Затем она рассказала участникам форума о действующих в Петербурге программах по поддержке семьи, материнства и детства и обратила внимание слушателей на ряд позитивных изменений в этой сфере за последние годы, в частности на увеличение рождаемости в Северной столице.

Пока Матвиенко объявляла Всероссийский форум открытым, депутат-единоросс Максим Мищенко решил, что необходимо «не отходя от кассы» собрать рабочую группу по нашему вопросу. К Жене тут же подошли серьезные дяденьки и пригласили проследовать за ними. Я еще не успела сообразить что к чему, как Женя увлекла меня за собой. Выйдя из зала, мы поднялись на второй этаж, как и велел депутат. За дверью с надписью «VIP-ложа» обстановка оказалась неформальной, в отличие от общего зала. Депутаты уже сели за стол и попросили официантов принести нам чаю.

Чиновники засыпали Женю вопросами. Что за птица ее бывший муж? На какой стадии находится сейчас процесс раздела имущества? Как проходит слушание в суде? Было ясно, что рабочую группу Женя и ее горячая история заинтересовали только потому, что на нее обратила внимание сама губернатор Матвиенко. История с похищением Ксюши, несмотря на мое присутствие, депутатов совершенно не интересовала. Женя в красках рассказывала о том, как супруг ее избил перед тем, как похитить ребенка, описывала манипуляции с общей недвижимостью и другие действия своего бывшего мужа-чиновника. Неожиданно для всех и предусмотрительно попросив выключить камеру, депутат Мищенко задал вопрос:

– А если ваш муж сейчас придет к вам, попросит встать на колени и поцеловать ему… – лидер молодежного движения «Россия молодая» выдержал паузу по всем законам драматического искусства. Участники переговоров замерли в ожидании, – ботинки. Да, вы поцелуете его ботинки ради того, чтобы он дал вам увидеть своего сына?

Все женщины за столом замерли, в изумлении вытянулось лицо Жени Чахоян. Мне показалось, что это была шутка, но депутат демонстрировал предельную серьезность. Неужели здесь, на семейном форуме, в зоне «ВиАйПи», за небольшим столиком, нам предстал извечный русский гендерный шовинизм? «Мужик всегда прав!» «Женщина сама виновата!» Неужели женщину всегда будут осуждать за любые насильственные действия, совершенные по отношению к ней ее мужчиной? Какие поправки, защищающие права наших детей, могут обсуждаться, когда Думой до сих пор не принят закон о профилактике бытового насилия в семье? Впервые столкнувшись с таким открытым проявлением бытового шовинизма, я еще не подозревала, насколько глубоко он врос не только в менталитет отдельно взятого депутата, но и во все наше общество. Оказывается, Женя должна вымаливать благосклонность мужа какими-то патриархальными методами!

– Конечно же, я не стану этого делать, – спустя минуту ответила Женя. А я все думала, согласилась бы я? Депутат Мищенко довольно откинулся на спинку дивана, воображая себя в тот момент царем Соломоном, не меньше. Вопросов к Жене у него больше не было, однако коллеги депутата принялись поспешно обещать взять наши несомненно «острые» вопросы под свой «особый контроль».

Мы спустились обратно в зал. На трибуну по очереди поднимались спикеры. Каждому выступающему мы вручали листовку с обращением. Николай Валуев, Ирина Роднина, Наталья Карпович, Вадим Тюльпанов, Ольга Косткина и десятки других известных и влиятельных политиков, ученых, спикеров, спортсменов получили наши листовки, с обратной стороны которых Артур, Ксюша и Нюся просили им помочь вернуть маму.

Затем официальная часть закончилась, и участники форума разошлись по секциям. Мы записались участниками на круглый стол с многообещающим названием: «Уголовно-процессуальное законодательство и правоприменительная практика, направленная на защиту детей от противоправного поведения, насилия и жестокости, совершенствование законодательства».

В маленьком зале собралось порядка пятидесяти человек. Звучала статистика.

– Существует три типа проявления семейной жестокости: по отношению к детям, одного супруга – к другому, взрослых детей – к престарелым родственникам. Среди причин насилия – социальные, психологические и даже физиологические, – сообщил докладчик. – Кроме того, сказывается и финансовый кризис, который пошатнул не только материальное положение семьи, но и без того хрупкие моральные принципы людей. Из-за безработицы и безденежья домашняя атмосфера становится напряженной, и страдают из-за этого прежде всего дети. 70 % детских травм за последний год были получены в семье, 80 % случаев сексуального насилия происходит в семье, в России более 50 000 детей ежегодно убегают из дома, чтобы избежать побоев.

Ошеломляющий процент беззакония и насилия над самыми слабыми вновь превратил нас, матерей, в рядовых маленьких людей, со своими частными проблемами.

Впрочем, наши истории никого здесь не удивили, даже наоборот. Главы госведомств предложили прийти к ним на прием, чтобы предметно обсудить каждую ситуацию. Некоторые чиновники сразу признались, что решение в законном русле нам не светит. Оказалось, что с проблемой родительского киднеппинга чиновники знакомы не первый день. Глава Следственного комитета РФ, завершив выступление, даже предложил выйти и пообщаться в коридоре вчетвером.

– Нам необходимо выработать механизмы реализации права ребенка на общение с обоими родителями, – просили мы с Женей главу Следкома. Но в нашу спонтанную дискуссию в коридоре вмешались и другие участники форума. Они не упускали возможность лоббировать свои интересы:

– Нужен закон, запрещающий пропаганду гомосексуализма среди несовершеннолетних, – заявил крепкий взрослый мужчина, ставший впоследствии помощником депутата Милонова. – Наших детей развращают с самого раннего возраста! – настаивал он.

Чтобы не превратить нашу доверительную беседу в балаган, мы с Женей и Юлей поспешили вернуться в аудиторию, где как раз закончил выступать очередной докладчик; его засыпали вопросами. В основном речь шла о физическом насилии над детьми. Не меньше слушателей интересовали участившиеся в последнее время преступления сексуального характера. Тему психологического насилия докладчики обходили стороной. Хотя именно эмоциональное давление – самое распространенное среди всех форм насилия над ребенком. Коварство заключается в том, что эта форма воздействия практически недоказуема!

Тогда и выяснилось, что в этой беде мы не одиноки. Вот еще одна разлученная мать из Москвы – Наталья. А вот Сергей Березовский, отец Ольги Слуцкер. Тогда я знала об Ольге Слуцкер совсем немного: эффектная бизнесвумен, построившая собственную фитнес-империю, героиня светской хроники, жена политика. Кажется, несколько раз я видела по телевизору, как Ольга проводила инструктаж российской команды в спортивном шоу «Большие гонки». Казалось, все, что делает эта женщина, в высшей степени профессионально. Ее образ вызывал у меня симпатию. Мудрая, рассудительная, популяризирующая спорт, яркая, красивая женщина. Self-made, одним словом. Никогда бы не поверила, что с ней могло произойти такое, пока не услышала рассказ ее отца.

– Третьего июня 2009 года охрана мужа не пустила Ольгу в собственный дом в Серебряном Бору. В доме находились маленькие дети – Миша и Аня, пяти и десяти лет. Доступ к ним был закрыт внезапно, без объяснения причин. Когда ваш муж член Совета Федерации и имеет депутатскую неприкосновенность, то даже милиция не в силах с ним тягаться. Так началась мучительная изоляция двух детей от матери, а также бабушки и дедушки. Блокада длится уже более года…

Сергей Березовский говорил пронзительно, но при этом юридически грамотно и точно:

– Не так важно, с кем суд оставит проживать детей. Страшна технология, которая применяется при изоляции детей одним из родителей. Настраивание ребенка, внушение – это жесточайшее насилие над личностью и душой маленького человека! Каждый практикующий психолог вам подтвердит, что ребенку за пару недель можно внушить ненависть даже к любимым ранее матери или отцу, день за днем пользуясь его зависимостью и доверием. Технология похитителя предполагает, что ребенка будут опрашивать в суде, поэтому его готовят как настоящего бойца! Ребенок повторит что угодно за тем взрослым, с которым проживает. И эту слабость безжалостно эксплуатируют «особо умелые» и жестокие родители, изолирующие детей. Это не просто трагедия – это рейдерский захват! Как любое уголовное преступление, оно должно иметь правовую оценку в демократическом обществе!

Я была потрясена тем, что этот мужественный человек не боялся называть вещи своими именами. Отец Ольги Слуцкер отчасти напоминал моего собственного папу, которым я так гордилась.

Женя Чахоян взяла слово:

– Проблема в том, что многие взрослые просто считают, что запугивание и унижение – это наиболее оптимальный способ сохранения порядка в семье и контроля над ребенком. И, как это ни прискорбно, даже среди нас есть люди, которые сами в детстве подвергались семейному насилию и привыкли к такому стереотипу общения. Пожалуй, эти методы воспитания считаются в нашей стране традиционными.

Мы пытались донести до чиновников, что психика маленького человека, насильно лишенного родителя, особенно матери, страдает непоправимо. И по идее кто, если не эти люди, должны знать о том, насколько беспомощны дети, подвергаемые ежедневному психологическому давлению? Мне казалось, что достаточно лишь озвучить проблему на форуме, чтобы чиновники приняли меры и похищения детей перестали быть безнаказанными. Я верила, что каждый из них абсолютно живой, неравнодушный и понимающий человек.

Мой монолог резко прервал кто-то из докладчиков, инфантильно заявив:

– Уважаемые коллеги, хочу заметить, что в России таких исследований не проводилось. В законе на данный момент даже отсутствует формулировка, что следует считать «психологическим насилием»!

Тут до меня дошло, почему наш вопрос незаслуженно обделен вниманием общественности и политиков. Случайно ли? Ведь если правовой оценки нет в голове, то откуда ей взяться в законе? Реакции общества подобны реакциям ребенка, получившего травму, подумала я. Ребенок переживает проблему внутри себя – не сообщает о ней взрослым, потому что не находит слов… Вырастая, он обычно уже не обнаруживает в себе сил дать должную оценку произошедшему. У ребенка искажается понятие нормы, укореняется сознание жертвы. Повзрослев, человек уже не может даже осудить своего обидчика, потому что с годами травма становится частью его личности, а обида и боль укореняются в бессознательном.

Посмотрим на российское общество. Пережив за последние сто лет столько потрясений, войн и несправедливости, мы продолжаем устанавливать памятники вождям и почитать тех, кто отправлял в ссылку наших дедов и, будто губкой со школьной доски, стирал миллионы семейных историй. Выходит, наше глубоко травмированное общество не в состоянии не только пережить, но и открыто признать свою травму! Оно либо угодничает, прогибаясь под власть, либо проявляет к ней слепую агрессию. Как дети, воспитанные в «узаконенных» видах того или иного насилия, депутаты и парламентарии по-прежнему не желают возвращаться в прошлое и предпочитают жить с этим слепым пятном в сознании! Неужели нашим обществом овладел стокгольмский синдром[1], и насилие оправдано по умолчанию? Мне хотелось кричать о нормах Международной конвенции, о недопустимости разлучения с матерью, но – кому? Тем, кто и без меня прекрасно знал законы, но молчал и бездействовал?

Так мы впервые столкнулись с тем, что уважаемые докладчики, несмотря на все полномочия, не могут найти решение наших проблем. И даже личная встреча с самыми высокими чиновниками по сути не отличалась от любой из сотен полученных мною из разных ведомств отписок, в которых сквозило равнодушие и беспомощность.

Вернувшись домой, я нашла в интернете блог Ольги Слуцкер. Судя по дате, она завела живой журнал как раз в дни форума. Прочитав его, я еще больше осознала масштаб нашей беды.

olya_sloutsker 26 ноября 2010 написала:[2]

Мой первый пост в ЖЖ.

Я долго не решалась завести свой блог в ЖЖ. Хотя сделать это мне советовали друзья, когда в какой-то момент, даже, наверное, раньше меня, поняли, что быстрое воссоединение с детьми мне не светит. Практически каждую неделю в течение последнего года я планировала открыть account в ЖЖ. И все время откладывала это. Может, потому что всегда побаиваешься зайти в то пространство, где еще не был. Итак, 17 месяцев и 21 день я не видела своих детей, 11-летнего Мишу и 6-летнюю Аню. Моя история растиражирована средствами массовой информации и в интернете. В своем блоге я напишу правду о том, что произошло со мной, моими мамой и папой и моими детьми. Я решила это сделать, потому что не знаю, когда я увижу своих детей, и увижу ли я их когда-нибудь. Я хочу, чтобы когда-нибудь мои дети прочитали мой блог и узнали правду, как боролась за них мама, как она жила в то время, когда мы были полностью изолированы друг от друга. Но если все, даст Бог, закончится хорошо, то это просто будет странная, грустная и горькая история со счастливым концом.

Глава 15

Несмотря на новую жизнь, в которую я окунулась, первое время мне не хотелось афишировать свою ситуацию ни на работе, ни перед родственниками. Конечно, знали обо всем папа, брат и кто-то из близких друзей. Часто я думала: «Если бы только была жива моя мама…» Но мамы не было уже семь лет. Ее на пешеходном переходе рядом с нашим домом сбил пьяный водитель. Да, если бы жива была мама, то вряд ли Ксюша и я оказались бы в такой ситуации.

Папа сказал, что заподозрил неладное намного раньше. Правда, он поделился своими опасениями, когда Ксюшу уже забрали и подозрения стали реальностью. Оказалось, что за полгода до того злополучного лета свекровь приходила в гости и таинственно намекала на то, что якобы скоро у нас с Ромой произойдет разлад. Отец не желал принимать участие в «бабских» сплетнях – он был уверен, и небезосновательно, что я не стану скрывать от него проблемы с мужем. Тогда свекровь неожиданно сменила тему разговора и предложила отцу в случае разлада выплатить нашу с Ромой ипотеку. Папа, естественно, не мог разгадать ее злого умысла, старался отвечать дипломатично и твердо, обозначая свою непричастность к чужой семейной жизни. Когда же я в августе вернулась из Новороссийска, в слезах вошла в дом и сообщила ужасные новости, для него все встало на свои места. Позиция отца в первое время была однозначной – он считал семью Проценко «подлыми предателями». Папа произносил эти два слова безапелляционно и решительно. Причем вина Романа в глазах отца была значительно меньше, чем «вклад» свекрови. Однако даже мой отец, имея высокие аналитические способности, присущие ему как профессору физики, не мог понять конечную цель и логику действий этой семьи.

– Ну вот, отняли вы ребенка. А дальше-то что? – спрашивал он. – Начнете поливать грязью его мать? Это же чудовищная травма, как табуреткой по голове!

Отец видел, как неразлучны мы были с дочкой, и понимал, что Проценко наносят удар в первую очередь по Ксюше. Мы тогда сблизились с папой даже больше, чем когда погибла мама. Первое время он меня очень поддерживал, вникал во все обстоятельства, оплачивал консультации адвокатов и подсовывал юридические журналы, как когда-то в детстве книги. Однажды мы отправились к отцу Ромы, что, впрочем, ничем хорошим не обернулось. Нас не пустили на порог, а брат Ромы угрожал расправой, если мы приблизимся к семье Проценко или к Ксюше…

Новая жена отца Люба, с которой мы толком никогда не общались, тоже была очень благожелательно ко мне настроена. Папа жалел меня, но моей решительности не разделял. Он был готов терпеть случившееся тихо, пассивно, в стенах родного дома. Но не дай бог выносить сор из избы! Человек советской формации не привык делать личные проблемы достоянием общественности. Поэтому, чтобы не волновать отца, я старалась не говорить дома о своих активных действиях.

Среди моих близких еще была бабушка, после гибели мамы она считала меня своей дочерью. Дедушка не смог справиться с потерей и сильно сдал. Бабушка ухаживала за ним. Они прожили вместе всю жизнь, демонстрируя своим примером нам, подрастающему поколению, настоящие семейные ценности. Сообщить бабушке о том, что Рома, которого она успела полюбить как сына, выкрал Ксюшу, было беспощадно. Поэтому я просто не сообщала ей о том, что произошло, и надеялась вернуть Ксюшу домой прежде, чем бабушка узнает о случившемся. Время от времени я звонила ей, чтобы справиться о здоровье дедушки. Это было роковой ошибкой. Наивно желая сделать «как лучше», я не подумала, что за моей спиной бабушкой могут манипулировать.

Время шло. Я то впадала в отчаяние, то проявляла непоколебимое упорство. Во всем, что я делала для того, чтобы вызвать общественный резонанс, была не просто цель, но миссия. Ведь если соседи Проценко увидят по телевизору, прочитают в газетах или в интернете мою историю, то Роме будет намного сложнее прятать Ксюшу. В какой-то момент я поняла, что дистанция между мной и родными увеличивается. Мы отдалялись, но я продолжала доверять своей семье. Единственной точкой опоры стал новый круг близких людей, которым не нужно было объяснять, что такое несправедливость и клевета, материнское горе и судебная система.

Желая помочь с решением финансовых проблем, друзья и коллеги предложили продать на благотворительном аукционе фотоработы с моей персональной выставки «Фотомидраш», которая незадолго до того завершилась и получила немало положительных откликов в СМИ. В организации аукциона и поиске помещения помог руководитель Центра прикладных знаний Кирилл Палыч, который просто предложил провести мероприятие у себя в центре, в самом сердце Петербурга, возле Казанского собора. Во время аукциона были проданы почти все мои фотографии, а вырученные деньги я отложила на адвоката и на предстоящие поездки в Новороссийск.

Пришлось досрочно выйти из декрета, чтобы восстановиться на студии документальных фильмов, где я раньше занималась внешними связями, фестивалями и организацией показов по всему миру. Для суда была необходима справка о постоянной работе. Десятилетиями складывавшиеся отношения между сотрудниками студии были по-домашнему теплыми, и мне было ужасно сложно скрывать свое горе от всех. Коллеги знали Ксюшу, видели нас вместе на праздниках и премьерах. У нас не было друг от друга тайн, да я никогда и не была человеком, который умеет ловко прятать фигу в кармане. Информация быстро просочилась и, конечно, напугала руководство, которое еще не оправилось от реорганизации старейшей киностудии и превращения ее из ФГУП ТПО в ОАО. Поползли слухи, что впереди меня ждут суд с мужем и поездки в Новороссийск – значит, работа будет страдать. Пришлось уволиться. Для суда мне, конечно, дали положительную характеристику. Выбора не оставалось, ведь отъезды на неопределенный срок вряд ли были совместимы с постоянной работой.

В то время я дала комментарий на тему психологии интернет-радио «PodFM». Формат подкаста, популярный в Америке, только начали продвигать в России. После эпизодического сотрудничества мне неожиданно предложили вести собственный правовой канал.

– Но ведь я не правовед, – объясняла я программному директору. – Только недавно мне вынужденно пришлось изучать законы и ходить в суды.

– Это даже интереснее! – ответил тот. – Будешь постигать правовые основы вместе с экспертами и слушателями.

– Хорошо, но где я возьму экспертов?

– Будешь приглашать на свое усмотрение, никаких рамок мы не ставим. Ты будешь не просто ведущей, но и автором подкаста.

Подумав, я согласилась. С одной стороны, это была возможность удаленной работы и пусть небольшого, но регулярного заработка, а с другой – прекрасным шансом разобраться в теме, которая раньше была для меня terra incognita, а теперь превратилась в повседневность и даже в условие выживания.

Первый подкаст «Правоведа» вышел уже в ноябре 2010 года и был посвящен авторскому праву в интернете. Затем я приглашала все больше и больше юристов, и мы обсуждали различные аспекты юриспруденции. Уже за рамками эфира я иногда рассказывала юристам о своей ситуации и слушала их дельные профессиональные советы. Это помогло мне достаточно быстро изучить правовые механизмы и дало понимание существующей судебной практики. Особое внимание в своих программах я, конечно, уделяла семейным вопросам и пробелам в законодательстве, связанным с исполнением решений судов по детям. «Правовед» стал первым и популярнейшим правовым подкастом в России. Приложение бесплатно распространялось в AppStore, и со временем у меня появилась аудитория даже за рубежом.

Глава 16

После того как суд удовлетворил ходатайство Проценко о переносе дела по подсудности в Новороссийск, Саша подготовил жалобу в городской суд. Не дожидаясь результатов ее рассмотрения, я взяла билет в Новороссийск. Мне вдруг пришло в голову обратиться за помощью к простым жителям города. Через социальную сеть я разослала письмо с просьбой помочь мне в поиске ребенка, а также жилья и транспорта, поскольку понимала, как сложно будет ориентироваться и передвигаться в незнакомом городе. К счастью, несколько человек откликнулись и оставили свои координаты. Одного из них звали Евгением, он ответил, что готов отвезти меня куда понадобится. Сразу стало легче, ведь я ехала уже не в пустоту.

Перед самым отъездом меня остановил телефонный звонок. Это была коллега Гуля. Год назад я работала на женском спутниковом канале телеведущей, а Гуля – шеф-редактором. Вне эфира мы толком не общались, а на съемочной площадке обсуждали только сценарные и производственные детали. Когда проект закончился, Гуля уехала в Москву и устроилась редактором на один из федеральных каналов.

– Я случайно увидела в интернете твое видеообращение к президенту. Это ужасно! – выпалила Гуля. – Где ты сейчас?

Но, не дав мне сказать, что через пару часов я выезжаю в Новороссийск, Гуля продолжила:

– Тебе срочно надо приехать в Москву! Мы договоримся о съемках новостного сюжета. Ты расскажешь, что у тебя похитили дочку! Это покажут на всю страну!

Раздумывать было некогда, пришлось на ходу менять маршрут. Я села на поезд до Новороссийска, но вышла в Москве. Уже в вагоне я пыталась дозвониться до Саши и сообщить ему о том, что планы изменились. Он долго не отвечал. Затем взял трубку и вместо обычного приветствия устало произнес:

– Я в больнице. Как попал, потом расскажу.

– Что с тобой? – повторяла я, пока поезд не вырвался из города и помехи в телефонной связи не прервали наш короткий разговор. К счастью, одна его фраза все-таки пробилась.

– Не волнуйся, до твоего суда в Новороссийске я обязательно поправлюсь.

Глава 17

Я долго от него бежала. Но в Москве состояние полного отчаяния все же меня настигло.

Мне нужно было добраться до телецентра Останкино, где меня уже ждала Гуля. Но я не могла сосредоточиться ни на чем. Земля уходила из-под ног. Фигуры столичных жителей расплывались перед глазами. В глубине души я пыталась обнаружить остатки воли, но не находила их. В глазах все плыло. От станции «Дмитровская» до станции «Алексеевская» я добиралась на метро около двух часов, хотя этот отрезок можно было проехать за пятнадцать минут. Будто не принадлежа себе, я пропускала поезда раз за разом. В тесном вагоне меня душили слезы, и сопротивляться им не было сил.

В те дни наши общие друзья постоянно звонили Роме в Новороссийск, но ни малейшего шанса на переговоры с ним не возникло. Их скупой комментарий сводился к одному: «бесполезно». Стало звучать новое для меня, но точно описывающее ситуацию слово – «ПАТОГЕННОСТЬ».

В Останкино я все-таки не успела, и мы встретились с Гулей в полумраке «Шоколадницы» рядом с Киевским вокзалом. Впервые мы перешли от рабочих отношений к личным. Поговорили о наших дочерях, о работе с Кириллом Натутовым, о московском ритме жизни, о любви, которая зачастую вынуждает нас страдать.

– Знаешь, почему тебе не продлили контракт? – неожиданно спросила Гуля, имея в виду телевизионное ток-шоу, на котором мы работали.

– Нет, – призналась я.

– Кирилл Викторович тебя с самого начала невзлюбил. Кажется, он просто не понимал тебя. Знаешь, мужчины предпочитают удалять из своей жизни то, что не могут понять.

– Но я ведь так старалась соответствовать образу «сексапильной библиотекарши», которого он от меня требовал.

– Да, для ведущей ток-шоу ты была весьма оригинальной. Помню, как серьезно ты подходила к теме и к героям, этого было даже более чем достаточно.

Мы выпили по бокалу белого вина – за наших дочерей. Гуля продолжала откровенничать. Наверное, она хотела хоть как-то отвлечь меня от гнетущих мыслей.

– Гуля, мой муж всех убеждает, что я алкоголичка, сумасшедшая и со всеми сплю!

– Да ладно?! Ты знаешь, что у тебя не было клички?

– Какой клички? – не поняла я.

– Ну, Кирилл Натутов всем девушкам-ведущим на том проекте давал прозвища. А тебя он называл нормально, понимаешь? Видимо, твой сильный характер и твои принципы его пугали и не позволили продлить с тобой контракт.

Не помню, как добралась в тот вечер до дома. Помню, что напоследок перечисляла Гуле, какие письма на тот момент я уже успела написать: президенту, Миронову, правозащитнику Павлу Астахову. И какие надежды возлагала на крупных политиков, которые, как мне казалось, должны обязательно откликнуться на мою беду и защитить права моего ребенка. Но надежды медленно растворялись, а ясность так и не приходила. Слова «бесполезно» и «патогенность» металлическим эхом звучали в воздухе. Они отражались в подглядывающих за мной витринах столичных магазинов и стеклах пролетающих мимо автомобилей. Но Гуля сумела напомнить мне о том, о чем я сама уже давно забыла. Я вспоминала свою работу на ток-шоу и отношения с бывшим начальником. Какой мне следовало быть, чтобы он меня тогда не уволил? В чем проявлялась моя «непокорность»? И почему с женщинами, которые не готовы облизывать ботинки и которым не дашь ходовую кличку, мужчины так расправляются? Может, здесь и кроется вся проблема? Может, в этом стоит искать причину разрушенной семейной жизни? Неужели в нашем обществе действительно не существует равных прав между мужчиной и женщиной? Неужели женщина, позволившая себе быть свободной, должна быть наказана? И максимальная мера наказания – отлучение ее от самого главного в жизни – ее ребенка.

В Москве я остановилась у друзей – семейной пары Инны и Али́. Их маленькая дочка говорила на двух языках – на русском с мамой и на турецком с папой. Открыв дверь, Инна обняла меня и проводила в проветренную комнату, где была заботливо приготовлена постель. Моя подруга знала, что я люблю спать с открытым окном.

Легла в кровать уже поздно ночью.

Даже закрывая глаза, не получалось остановить слезы. В какой-то момент я перестала обращать на них внимание, даже вытирать. Вспомнились слова Жени Чахоян: «Не надо бояться падать, ведь достигнув самого дна, можно от него оттолкнуться». Кажется, тогда я была на дне. То, что затем стало приходить со мною, трудно описать словами.

Я увидела и ощутила внутри себя голубой свет. Словно теплым пледом, свет полностью укутывал существо, проливавшее слезы в темной холодной комнате на большой кровати. Я легко подчинилась этой силе, ведь она была во много раз больше и старше меня. Растворившись в голубом свечении, незаметно и плавно я погрузилась в чистое состояние, чувство безусловной любви. Это было так естественно! Меня целиком наполнил голубой свет, не оставив места мыслям, чувствам и беспокойству. Только голубой свет, и только Любовь. Мое Я, как отдельная, страдающая личность, на фоне бесконечной абсолютной Силы, переставало существовать. Вместе с ним уходило и страдание. Можно сказать, что в тот момент мне пришлось признать существование лишь этой Силы. Сливаясь с ней, я становилась легче и наполнялась силой.

Я четко понимала, что не сплю. Однако разум заботливо подсказывал, что такое может происходить лишь во сне. Как у Льюиса Кэрролла в «Алисе в Стране чудес». Размеры, казавшиеся абсолютными, вдруг стали относительными.

Люди вдруг показались такими маленькими, слабыми, чрезвычайно уязвимыми и достойными только Любви и Сострадания. Мне даже захотелось упасть в ноги своим врагам и просить у них милости до тех пор, пока меня не пустят к главному сокровищу моего сердца – Ксюше. Обида больше не останавливала меня. Эта картина снова и снова проигрывалась в моем воображении.

Любовь, открывшаяся мне, была намного больше зла! Это стало настолько понятно и осязаемо, что, когда невероятная сила открылась мне во всей своей мощи, я растворилась в ее потоке. Фактически я и стала этим потоком, потому что отдельно от него «меня» не существовало. Вернее, то, чем была в тот момент Я, было совсем не то, чем я привыкла быть до этого. Возможно, в эту ночь случилось то, чего добиваются монахи в кельях, отшельники и саньясины, закрываясь на годы в пещерах, многочисленные паломники в скитах и ашрамах: выйти из своего эго. Трансцендентироваться и слиться с чем-то большим. Моя душа вышла из тела, чтобы встретиться со Вселенской Материнской Душой.

Конечно, любые слова лишь приземляют смысл того переживания, но без них сложно обойтись, описывая этот опыт. Только в ту ночь я предельно четко разглядела незначительность всего, что составляет вектор моего существования. То, от чего седеют волосы, на что трачу свои дни и ночи, свои биологические и космические силы и, в конце концов, свою уникальную «здесь-и-сейчас» Жизнь. Когда удалось раствориться в чем-то, что находится за границей повседневной жизни, я перестала жить на Земле так, как жила до этого.

Мы очень давно заснули, забыв про свои возможности и про свою величайшую, как сама Жизнь, силу. Мы поменяли ее на что-то, что давно переросли, как дети – песочницу. От того Знания Жизни нам осталась лишь «точка зрения». Ограниченные, обыденные представления. Мораль, оценки, табу. Теперь мы угадываем правила, переписывая их из года в год. Именно они отдаляют людей друг от друга, делают их такими маленькими и уязвимыми, ведут от смерти к смерти. То, что мне открылось, было свободно от морали и оценочных рамок. Там все Едино, и все стоит на службе у Любви. Вспомнились слова писателя и психолога Роберта Антона Уилсона[3]: «Все мы – гиганты, воспитанные пигмеями, которые привыкли жить, мысленно сгорбившись». Я пыталась запомнить чувство этого голубого света внутри, не хотелось его терять, превращаться снова в «пигмея». Не помню, как уснула.

Приснилось, будто я еду в Новороссийск, к дочке. Приезжаю к дому, который хорошо знаю, поднимаюсь на второй этаж. Мне открывают дверь. Все радуются и бегут навстречу. Я тоже радуюсь. Я бесконечно счастлива видеть свою свекровь и своего мужа. Потом ко мне бежит Ксюша, и все расступаются, освобождая ей путь. Картинка немного замедленная, как старый, чуть засвеченный фильм. Ксюша громко и радостно произносит «Мама!» Я подхватываю дочку и кружу ее в объятиях. Мы складываемся вместе, как пазл. Крепко обнимаю ее. И счастье навсегда остается там. Как памятник из лучей света, который невозможно сдвинуть, деформировать, убрать…

Проснувшись утром, я долго не вставала с кровати и думала о своем сне. Даже глаза держала закрытыми, чтобы не испарилось, не ушло все это. Счастье нет надобности похищать! Ему надо лишь открыться, довериться, отдаться. Не присваивать, словно оно может тебе принадлежать, а именно отдаться счастью, отдаться – полным выдохом. Не помня себя: потому что тебя как такового нет, есть только представление о себе. Это представление и есть не что иное, как стена, тюрьма, скрывающая истинное счастье. Но счастье свободно от примесей и заблуждений. Однако как сложно бывает увидеть разницу, освободиться! Потому что человек, живущий всю жизнь в тюрьме, даже не подозревает о свободе. Воспринимает свою тюрьму как истинную «нормальную» жизнь. Ему не дано почувствовать разницу, потому что он не знает другой реальности.

Невероятно, но тогда я впервые совсем по-другому посмотрела на свою ситуацию.

Открыв глаза, я продолжала чувствовать любовь и принятие. Без обиды, бессилия и злости. Только безграничная любовь и немного странной сентиментальности. Может быть, то, что до этого я считала сентиментальностью, было просто потребностью в выражении любви? Так или иначе, в то же утро я дозвонилась до свекрови. Просила у нее прощения за все наше недопонимание. Из трубки посыпались едкие упреки, которые не имели ко мне никакого отношения и поэтому не ранили. Я позволяла ее словам проходить мимо моего сердца и просила лишь о встрече с ребенком. Кажется, она была немного шокирована моими интонациями, но в своей злой воле не призналась. Решение, мол, принимает не она, и она в данном случае – жертва, а мне стоит разбираться с Ромой. В комнату зашел ребенок друзей и потребовал внимания к себе. Я продолжала просить свекровь о том, чтобы Рома ответил на мой звонок или обязательно позвонил сам. Я убеждала Ларису, что мы все вместе должны найти решение проблемы – ради нашей маленькой Ксюши.

– Ведь мы все любим ее, правда? – произнесла я. В этот момент полуторагодовалый ребенок горячих турецких кровей неожиданно и бесшумно подошел ко мне сзади и со всей силы шарахнул деревянной погремушкой по голове. Из глаз посыпались искры, а в трубке послышались короткие гудки. Так, совершенно незатейливо, у меня впервые в жизни случилось сотрясение мозга. Деревянная погремушка восстановила баланс сил и убедительно обозначила границы бытия. Я вынуждена была остаться в горизонтальном положении и провела в постели в Москве еще около недели. Возможно, если бы не это, я бы не выдержала гонки и сдалась на полпути. Дети лучше нас знают, что просветление хорошо помаленьку. А перед войной надо как следует выспаться и набраться сил.

Глава 18

Рома мне так и не позвонил, а телефон свекрови после нашего последнего разговора был постоянно вне зоны действия. Придя в себя, я отправилась из Москвы в Новороссийск, с остановкой в Краснодаре. В центре города, на улице Красной, располагалось представительство уполномоченного по правам ребенка, куда я и собиралась зайти.

С самолета в Краснодаре меня встречала решительно не та осень, которая провожала из Питера и Москвы. Кажется, я оделась совсем не по погоде. В то время как в монохромном Петербурге вот-вот должен был выпасть снег, природа Краснодара была искусно декорирована золотыми мазками. На одном из центральных проспектов, рядом с городским рынком, я встретила бабушку, которая предлагала жилье посуточно. Вместе мы отправились на улицу Хакурате. Дом находился в центре Краснодара и больше напоминал бунгало в Юго-Восточной Азии. За забором, как грибы под листиком, скрывались несколько унылого вида построек. Лишь одна из них была похожа на дом, а остальные – то ли гаражи, то ли сараи. С крышей, покрытой чуть ли не камышом.

– Вот здесь душ, здесь кровать. За белье плата отдельно, – подчеркнула женщина. Я кивнула, отметив про себя ее находчивость. Затем хозяйка провела меня внутрь жилища и оставила одну среди стен, увешанных коврами. Приняв душ, я легла и тут же провалилась в сон. Разбудил телефонный звонок.

– Беспокоит телевидение Кубани. Удобно разговаривать? – женский голос бойко расчищал остатки моего сна. – Наташа Мещанинова передала нам вашу историю и координаты. Хотим снять сюжет о похищении Ксюши.

Мы договорились о встрече, и я снова провалилась в сон. Проснулась среди ночи. В комнате было еще темнее, чем на улице. Включила свет – обстановка в комнате переносила на столетие назад. На современность здесь намекала только флешка-модем, купленная на вокзале. Я вышла в интернет. Вдохновившись блогом Ольги Слуцкер, решила писать в ЖЖ о том, что происходит со мной.

Svetaspy запись от 26.10.2010

137 дней без Ксюши.

Пишу из краснодарского бунгало с комарами.

Выбирая самый простой путь, чаще всего оказываешься в западне, и остается только отгрызть себе лапу, чтобы выбраться, – времени искать ключи уже нет. Так хочется, но так страшно поставить точку, после которой уже невозможно будет ничего изменить. Много дней собирала головоломку, а последний пазл так и не найден. Последний штрих, краска, кадр. Когда все это сложится, встанет на места и обретет собственную жизнь? Когда же стрелки наконец-то сдвинутся с мертвой точки и время пойдет вперед? И где буду я, и где будешь ты, когда разом навалится осень, ветром, листьями, зонтами, шепотом капель по винограднику? Где будем мы, когда дворник подметет листья, а все птицы улетят на юг? Где будем мы, когда наша дочь захочет оглянуться назад, чтобы получить от нас силу для движения в собственную жизнь? Где будем мы, когда никого не будет сзади, и куда она пойдет в таком случае? Ведь жизнь не застынет в пустоте, если ей уже знакома вечность…

На следующий день я была настроена основательно встряхнуть все городские службы, отвечавшие за защиту детских прав. Во мне было достаточно решимости устроить демонстрацию, революцию или, в конце концов, голодовку в красной палатке перед зданием местной администрации, которая до сих пор не предприняла никаких действий в ответ на мои заявления. Для начала я отправилась к уполномоченному по правам ребенка в Краснодарском крае. Меня встретили и выслушали, заодно доложили, что муж мой уже приходил к ним и даже подал заявление.

– И что же он пишет? – удивленно спросила я. Порыскав по ящикам с папками, они извлекли нужную бумажку.

– Пишет, что вы состоите в секте, читаете эзотерическую литературу типа Ошо, ищете духовного учителя, медитируете и курите травку, – не без иронии процитировали заявление моего мужа специалисты аппарата по правам ребенка. Некоторые слова они читали медленно, будто видели их впервые. Но мне было не до смеха. Не успев отбиться от одних обвинений – в алкоголизме и сексуальной распущенности, мне тут же предъявили другие, еще более абсурдные. Я снова почувствовала себя героиней зазеркалья.

– Вам нужен хороший адвокат! На суде все прояснится. В чем бы муж вас ни обвинял, ему придется это доказать! В Новороссийске есть представитель нашего аппарата, мы организуем вам встречу.

Спустя полчаса сотрудники всего Краснодарского аппарата по правам ребенка, как голуби на площади Сан-Марко, собрались вокруг меня в скромном по размерам кабинете, чтобы расспросить и дать десятки полезных советов. Их вопросы разрывали меня на части. Что стало причиной разрыва? Почему Проценко так повел себя в отделе милиции летом на Широкой Балке? Вы ему не изменяли? Зачем нужен ребенок свекрови? Тысячи вопросов размыли границы между праздным и профессиональным интересом. Тогда я еще не умела этого различать. Некоторые советы почему-то давались шепотом, с неизменной поправкой «Я вам этого не говорила!» В конце концов, прокрутив несколько раз головой по часовой стрелке, я уже не могла сдерживать слезы. Но сотрудники небольших кабинетов, как ненасытные птицы, не могли удовлетвориться горькими словами, слетавшими с моих губ. Они хотели урвать все новые, особо пикантные подробности. Прощаясь со мной, одна из сотрудниц сказала:

– Да вы не плачьте и не волнуйтесь, Светлана Александровна! Помедитируйте, покурите травку, – женщина подмигнула мне и, практически пританцовывая от своей удачной шутки, вернулась в кабинет.

На Красной улице конец октября теплым ветром подметал опавшие листья. Я достала мобильный, чтобы отправить эсэмэску адвокату Саше. У него был день рождения. Потом доехала до автовокзала и села на автобус. Он остановился на половине пути от Краснодара до Новороссийска, в маленьком городке Крымске. Здесь на автовокзале продавались пирожки и растворимый кофе. Глоток этого привокзального напитка помог скоротать остаток дороги, которая становилась все более горной и извилистой. Добравшись до Новороссийска, я тут же купила в киоске местную газету с частными объявлениями о посуточной аренде жилья. Первое же объявление, бросившееся в глаза, привлекло приемлемой ценой. Позвонила по указанному номеру.

– Такой длинный дом-корабль у матроса с гранатой знаете? – спросил низкий женский голос. Естественно, я не знала никакого матроса, тем более с гранатой. Но чувство смертельной усталости победило любопытство. Так я временно поселилась у Ляли, хозяйки большой «малосемейки» в спальном районе Новороссийска. Перед домом действительно была плита из белого камня с высеченным на ней профилем матроса. «1943 год. Здесь проходил передний край обороны Малой Земли».

Довольно быстро сориентировалась: до центра следовали почти все маршрутки, а чтобы добраться обратно до дома, я спрашивала водителя: «К Матросу идете?» Мои маршруты пролегали через органы опеки в прокуратуру. До дома Проценко на улице Новороссийской Республики оттуда было рукой подать. Каждый день в маршрутный лист добавлялись новые инстанции. Поликлиника, детские сады, уже знакомый центр судебных экспертиз «Диалог», куда в этот раз я принесла фиктивные заключения от частного психолога Тютю-ник. Кто такая психолог Тютюник и почему она обследовала мою дочь без моего согласия? Да еще сумела обнаружить расстройство связи «мать – дитя», не наблюдая нас вживую? Копии этих псевдозаключений я, наконец, смогла получить из материалов судебного дела. Директор экспертного центра узнала меня, поинтересовалась, как суд. Увидев бумажки, подписанные Тютюник, всплеснула руками:

– У Тютюник нет права проводить такие обследования и тем более выдавать подобные заключения!

Я попросила найти документы, подтверждающие ее квалификацию.

– Тютюник работает на полставки в детском саду, – ответили мне, но официального заключения на эту справку дать не решились.

Вскоре я выяснила, что в суд также поступили, мягко говоря, нечестные акты Новороссийской опеки, в которых моя встреча с ребенком 13 сентября на даче в Широкой Балке была изображена на новый лад. Будто бы не было никаких препятствий со стороны Проценко, будто все в порядке со здоровьем ребенка и, конечно, условия его проживания совершенно замечательные! И вроде как не было психологического насилия в том бесчеловечном вырывании Ксюши из моих рук. Вместо этого в актах опеки черным по белому нагло значились описания «зефирно-шоколадных» условий проживания Проценко Ксении в однокомнатной квартире в центре города Новороссийска, где для девочки отцом куплены все на свете игрушки и йогуртами забит холодильник.

С жалобой на необъективность органов опеки я направилась в городскую администрацию.

– Пропустите, это ко мне! – сказал в трубке голос охраннику, после чего ворота проходной открылись. Я поднялась на четвертый этаж, где меня уже встречала Светлана Ариковна. В ее голосе звучали искренность и неравнодушие. Сердце сразу затрепетало надеждой.

– Пройдемте. Садитесь.

Две женщины, две матери, две тезки, мы сели за большим столом напротив друг друга. Держа бумаги перед собой словно щит, я начала сокрушительный монолог. Об обмане мужа, о встрече с дочкой 13 сентября на даче в Широкой Балке. Услышав про акты опеки, Светлана Ариковна попросила бумаги и, продолжая изучать их, подошла к телефону.

– Беспертова? Можете подъехать ко мне? Да, в администрацию. Когда? Сейчас!

Приехала та женщина, с рыбьими глазами. Разговор получился жесткий, хотя ей по-прежнему было все равно. У этой рыбы нет хребта, думала я. Но Светлана Ариковна настаивала на немедленном собрании межведомственной комиссии.

– Комиссия у нас по вторникам, – мямлила Беспертова.

– Какой вторник? Завтра сможете? Мать не должна ждать до вторника! Вызывайте отца Ксюши в опеку прямо сейчас! Завтра должен быть принят и утвержден график общения Светланы с ребенком.

Женщина-рыба медленно удалилась, не говоря ни слова. Мы же со Светланой Ариковной остались обсуждать ситуацию, здоровье Ксюши и мое положение. Ход мыслей и решительность этой женщины импонировали.

– Завтра после комиссии придете ко мне. Сделаем копии документов, отправим вашему адвокату в Петербург.

– А что делать, если Проценко не явится на комиссию?

– Если начнет бегать, подключим уже другие силы, – намекнула она, – город у нас, знаете, маленький, особо не спрячешься!

Мы вышли из администрации города-героя поздно вечером. Дошли по улице Советов до остановки. На миг показалось, что эта женщина проходила в своей жизни через подобную ситуацию. Может быть, поэтому она так живо откликнулась на мою боль? Я поняла, что Рома не всех здесь купил, и есть в Новороссийске люди, кому можно доверять. Внезапно я вспомнила про Евгения, местного жителя, который отозвался на мой клич в социальных сетях. Позвонила, и мы договорились встретиться завтра. Евгений заехал рано утром. Уравновешенный и какой-то на редкость порядочный мужчина средних лет. Новороссийск начинал удивлять. Неужели здесь тоже можно встретить «своих», а не только «чужих»? Пока мы ехали в машине, он рассказывал про своих детей. Чем занимается Евгений, я не поинтересовалась, а он не заострил на этом внимания. Мы прочесали весь город. Объехали все известные мне адреса. Подходили к закрытым дверям и не наблюдали даже следов присутствия ребенка. Тогда Евгений посоветовал написать заявление. Отвез меня в центральный отдел милиции. Я впервые попала в отделение на Грибоедова, которое местные ласково называли «грибы». Со мной тут долго церемонились, все-таки новый человек, из Северной столицы, непонятный. Передавали из рук в руки, из кабинета в кабинет, пока где-то за окном не начали кричать петухи. В некоторых помещениях центрального отделения милиции мы находились, кажется, прямо на земле, со стен ручейками стекала вода. Маленькая комнатушка была задумана скорее для хозяйственных нужд, чем для работы правоохранительных органов.

– Дождь, – будто оправдываясь, прокомментировал милиционер. Для убедительности он показал пальцем на дверь, за которой шел дождь. Затем снова вернулся к оформлению бумаг. Собственноручно под копирку я закончила писать заявление на федеральный розыск ребенка.

Перешли в другой кабинет. Там не было света, не говоря уже об оргтехнике. С другим сотрудником мы составляли заявление по ст. 129 УК РФ за клевету и распространение ложных сведений, порочащих мою честь и достоинство. Он признался, что уже в курсе «ложных сведений». Значит, Проценко и сюда уже заходил.

– Говорил, что жена типа асоциальная… Пьющая. Не ухаживала за ребенком, – вспоминал милиционер. – Скажите, зачем мужику ребенка отбирать? Может, у него самого проблемы с этой, ну как ее?

– С психикой, – подсказала я.

– Да, с психикой, – согласился он. – Чем же вы так его обидели?

На этот популярный вопрос я и сама давно искала ответ. Сотрудник записывал, то и дело уточняя детали инцидента, произошедшего в Широкой Балке.

– Ждите в коридоре, – подытожил человек в погонах.

Пока дежурный сотрудник в приемной бесконечно долго регистрировал оба моих заявления, я чуть не уснула в сыром помещении.

– Получите талон-уведомление, – я наклонилась к окошку. – Распишитесь в журнале. Здесь и здесь.

Поспать удалось всего полчаса. Утром начинались приемные часы. Светлана Ариковна ждала в кабинете администрации города Новороссийска. Из опеки только что сообщили, что известить Проценко не представляется возможным. Телеграммы до него не доходят, телефон не отвечает. Собранная во вторник и четверг комиссия не пригодилась. Значит, все-таки он спрятался! Что же за силы подключит теперь моя новая спасительница?

Тем временем съемочная бригада кубанского телевидения записала комментарий начальницы органов опеки. Затем журналисты подъехали к зданию администрации. Хотя мы и встретились с ними у памятника Ленину, для фона все же был выбран куст сирени. Корреспондент по имени Александра повесила мне на воротник петличку с микрофоном и задала всего один вопрос. Отвечая, я рассказала, как все произошло. Добавила, что не уеду отсюда без Ксюши.

Затем я поднялась в кабинет Светланы Ариковны. Он уже напоминал «мини-штаб». Чиновница обзванивала социальные службы, чтобы выяснить, ходит ли Ксюша в садик и поликлинику, оформлен ли Проценко официально на работе, справку с которой он предоставил суду, идут ли отчисления в пенсионный фонд. Но ни Рома, ни Ксюша нигде не числились! Я составила и распечатала новые заявления. Позвонила в Питер, папе и адвокату. Вместе думаем, что делать дальше.

svetaspy запись от 02.11.2010

143 дня без Ксюши

…Хождение по кабинетам и собирание бумажек – это профессия, которой надо отдельно обучать несоветских людей. Сегодня снова ходила в прокуратуру, зашла в кабинет зампрокурора г. Новороссийска (просто не могла пройти мимо таблички с фамилией Кабанов!). Был неприемный день, но он-таки оторвался от спортивного канала и, не говоря при этом ни слова, тем не менее внимательно меня выслушал. Кивал, обещал помощь.

У Ляли, в соседней со мной комнате, жила предупредительная девушка Маша. Как-то вечером мы столкнулись в коридоре и сразу подружились. Маша родилась в Якутии, с отличием закончила исторический факультет Петербургского университета и совсем недавно переехала жить в Новороссийск. Она собиралась устроиться здесь в школу учительницей. Я тогда порадовалась за ее учеников. Маша мне сразу понравилась, она обладала такими редкостными качествами, как целеустремленность и порядочность. А еще у Маши был муж Андрюс – латыш, который строил яхты и затем на них плавал. Андрюс собирался вскоре переехать к Маше, видимо, желая поменять родное Балтийское море на Черное. Меня странным образом успокаивал тот факт, что в Новороссийске живут такие благородные люди, которые строят яхты и учат детей. Значит, жизнь продолжается! Каждый вечер мы обменивались с Машей новостями. Она рассказывала мне о тонкостях местной системы образования, а я ей о результатах поисков Ксюши. Вскоре мне стало все понятно с судами, а Маше со школой, и мы решили съехать от Ляли, чтобы снять комнату на двоих на длительный срок. Это получалось значительно экономичнее, чем платить посуточно. Как-то вечером она позвонила мне и взволнованно сообщила:

– Есть хороший вариант, поехали его смотреть.

– Прямо сейчас? Куда?

Маша не бросала слов на ветер.

– В «Трапезунд», – бывают такие слова, которые сами как ветер и загадочно зовут за собой.

– Что это такое? – не поняла я и даже записала незнакомое слово на бумажку.

– Вроде ресторан, спроси у местных, как туда добраться. Я уже разговаривала с хозяином. Он грек, – загадочно добавила Маша.

Действительно, взобравшись на машине вверх по склону, я вышла у светящейся вывески двухэтажного греческого ресторана, ловко совмещенного с ларьком и автобусной остановкой. Обогнув замысловатую конструкцию, я направилась вглубь пустынной дороги. Стая разномастных собак шумным строем пронеслась мимо, с азартом кусая друг друга за уши. Несколько минут озираясь в кромешной темноте, я сдалась и набрала Машу.

– Иди прямо, пока не увидишь справа чугунные ворота и трехэтажный особняк.

Я шла, исправно следуя Машиным инструкциям, и старалась не обращать внимание на отсутствие каких бы то ни было признаков жизни вокруг. Телефоном подсвечивала дорогу, чтобы не споткнуться. Неожиданно за поворотом показалась сторожка, освещенная тусклым светом фонаря, и практически сразу бросился в глаза кирпичный дом. Не оставалось сомнений в том, что я на месте. Гостиница оказалась трехэтажным особняком на окраине города и действительно называлась непонятным словом «Трапезунд».

Дверь была открыта, и я вошла. С последнего этажа слышались голоса. Я поднялась по массивной мраморной лестнице, попутно удивляясь огромному незадействованному пространству внутри дома. Маша уже осматривала нашу комнату, которая была соединена деревянной дверью с чуланом-мансардой. Перед комнатой была то ли веранда, то ли гостиная, за столом которой сидели люди, курили и разговаривали. По атмосфере это место общего пользования напоминало питерскую коммуналку. Я вышла с веранды на широкий полукруглый балкон «Трапезунда», и передо мной открылся божественный вид – весь город был как ладони. Подсвеченная бухта отражалась в мерцающем море, а заходившие в порт баржи казались игрушечными.

Маша уже хлопотала «за тазики, занавески и постельное белье».

– Сейчас Владимир Ильич принесет нам ключи, и можно будет въезжать, – сообщила Маша, осматривая тумбочки. Комната наша выглядела более чем скромно: две кровати и две тумбы да письменный стол перед большим окном, за которым – кромешная тьма и ни капли света, даже от фонаря.

– Владимир Ильич – не очень греческое имя, – заметила я.

– Так это не сам хозяин, а его распорядитель! – радостно ответила Маша.

Через несколько минут в дверях появился Владимир Ильич, в одной руке он держал таз, в другой – пачку чистого неглаженного белья. Мы прошли в чулан. «Зимой здесь можно хранить продукты», – по-хозяйски заметил Владимир Ильич. На вид он казался человеком ученым, даже несмотря на тазик в руках. Это и заставило меня спросить его о значении слова «Трапезунд».

– Так это же, как его, древний греческий город, на том берегу Черного моря, – Владимир Ильич махнул рукой куда-то вдаль, и мы с Машей посмотрели в сторону окна в чулане. – В Малой Азии находится. Ныне, как его, Турция, а некогда часть Понтийского царства. Основан город еще до нашей эры, да. Тут ведь кругом были греческие колонии. Ну, вы знаете, раз исторический заканчивали? – Владимир Ильич удивил даже Машу, которая знала историю лучше меня. Он явно был человеком образованным, но пользовался своим багажом редко, решая в основном хозяйственные задачи по дому. – Сначала Трапезунд был центром византийской провинции Первая Армения. Слышали про такую? А затем стал последним осколком Византии, – мы с Машей переглянулись и подошли к маленькому окну, чтобы разглядеть в нем немного осколков хоть какой-нибудь империи, но увидели лишь фонари на баржах, ожидавших входа в Цемесскую бухту.

– А куда выходят окна в комнате? – неожиданно спросила я.

– Так это же, как его, кладбище здесь, – как будто поразился нашей неосведомленностью Владимир Ильич. – Кладбище, «Солнечное» называется. Завтра, как рассветет, вы сами увидите. Закрытое оно, не действует уже.

Когда наступило завтра, я посмотрела в окно и все поняла. «Трапезунд» неслучайно расположился в этом, почти стратегическом, месте. Спрятавшись от всех в аппендиксе, он, с одной стороны, присматривал за вечностью тех, кто покоился на «Солнечном» кладбище, а с другой – наблюдал за жизнью города сверху, будто ангел-хранитель, обреченно принимая на себя все природные ненастья, свистящие норд-осты и завывающие вьюги. В этом месте случайные прохожие не появлялись, и хозяина Константина это обстоятельство, кажется, не смущало, а даже устраивало. Зато те немногие, что забредали в этот дом на краю дороги, оставались здесь надолго.

Глава 19

Когда стало известно, что дело отправлено в Новороссийск и уже назначили дату первого заседания, в моей жизни стали происходить необъяснимые вещи. Я очень волновалась за адвоката Сашу. Его мобильный не отвечал, о состоянии Сашиного здоровья ничего не было известно. Мне хотелось думать, что ничего серьезного произойти не могло, ведь вредных привычек Александр не имел и проблем со здоровьем, кажется, тоже.

Я помнила о том, как мой первый адвокат взялся помогать мне и как мы сразу отправились в Новороссийск. 13 сентября именно Александр приложил неимоверные усилия, оказав давление на опеку, милицию, уговорив Рому, чтобы я смогла целых сорок минут держать в объятиях своего ребенка! Его не испугали ни закрытая дверь, ни шипение свекрови, ни мое предобморочное состояние. Потом, когда Ксюшу оторвали от меня и унесли в дом, а я была не в силах двинуться с места, продолжая переговариваться с дочкой через стены, Саша увел меня, успокоил, вывез из города. Ведь мне тогда не помогла бы и лошадиная доза успокоительного. Саша был рядом и когда мы ехали по темной дороге в Краснодар, и пока ждали до самого утра вылета самолета.

Наконец, после бесконечно долгих гудков я получила от своего адвоката смс: «В больнице, с температурой, не могу разговаривать, пропал голос, материалы скину почтой, как доберусь до компьютера».

Суд приближался, вопросы накапливались, а дозвониться до Саши не удавалось. Когда я вернулась в Питер, то сразу поехала к адвокату в больницу.

Оказалось, что мой юрист неожиданно и серьезно заболел. Сначала ангина, затем сердечный приступ – ни с того ни с сего у парня в возрасте чуть за тридцать. Розовощекий здоровяк вдруг превратился в высохшее дерево. Как будто из него изъяли корень жизненной силы. За два месяца Саша попадал в больницу три раза, с самыми необъяснимыми диагнозами – то ангина с потерей голоса, то язва желудка, то сердце. Когда мы встретились, Александра было не узнать – он смотрел на меня потухшими глазами и еле слышно, после перенесенной операции на горле, но при этом достаточно твердо сказал: «Дальше иди сама. Мне больше нельзя в этот Новороссийск. Твоя свекровь… – он сканировал меня взглядом, чтобы убедиться, что я не сочту его ненормальным, – она, наверное, ведьма. Тогда я не обратил внимания, дурак!» – впервые на лице человека, привыкшего побеждать, появилась гримаса полного поражения. Он отпил воды из чашки, и продолжил: «Тогда, на даче, я вел переговоры с ними, уговаривая дать вам с Ксюшей возможность пообщаться, а эта Лариса смотрела на меня и бормотала что-то. Понимаешь, мне до сих пор не по себе. После этого со мной начали происходить все эти неприятности! Прости, но я не могу больше. У меня тоже есть семья и ребенок».

Имела ли я право обижаться на Александра? Конечно, нет, мне оставалось только принять слова адвоката и пребывать в абсолютной растерянности. Тогда, предчувствуя приближение зимы и столкновение с судебными органами Новороссийска в одиночку, я еще больше вжалась в чувство собственной уязвимости.

В Петербурге мне приходилось не только собирать бумажки, искать поддержки чиновников, но еще и записывать правовые подкасты, изучая область, в которой я совсем не разбиралась. С помощью социальных сетей я находила экспертов, обсуждала с ними темы, готовила вопросы. Работа хоть как-то структурировала мысли и была моим эмоциональным гипсом, который не давал совсем раскиснуть и разлететься на части. До суда в Новороссийске оставались считаные недели. Мне срочно был нужен новый адвокат. После эфира, посвященного рейдерскому захвату предприятий, я разговорилась со своим собеседником, юристом Олегом Борисовым, и рассказала ему о своей беде.

– Мне нужен новый юрист, – резюмировала я.

Судебное дело было совсем еще новорожденным, и его судьба всецело зависела от адвоката, который за него возьмется.

– Я не смогу, – сразу сказал Олег. – Во-первых, занимаюсь исключительно корпоративным правом, а во-вторых, поездка в Новороссийск займет слишком много времени. Но я готов оказывать тебе консультации по телефону или скайпу, ведь после получения решения в свою пользу тебе необходимо будет иметь дело с судебными приставами, и этот этап потребует от тебя еще больше усилий, знаний и юридических навыков.

Поездки в Новороссийск стали регулярными, но найти и увидеть Ксюшу мне больше не удавалось. Дело принимало чудовищный оборот, не было ничего и никого, кто бы сравнял наши силы с похитителями Ксюши. Хотя тогда, осенью 2010 года, я еще самоуверенно надеялась, что скоро моя девочка вернется ко мне. Каждый день я видела образы из прошлого, в которых Ксюша ждала меня и тянула ручки ко мне. Иногда я слышала ее смех. Это заставляло меня превращаться в робота, который с утра до вечера бегал в чужом городе по кабинетам чиновников. Олег сдержал обещание и действительно регулярно звонил, консультировал по телефону, поддерживал и объяснял, какие еще бумажки необходимо собрать, как правильно готовиться к суду, рассказывал о том, какие заявления следует отнести в опеку и администрацию. Вскоре весь «Трапезунд» уже знал, кто я такая, зачем здесь, для чего регулярно приезжаю из Петербурга и почему иногда по вечерам выхожу плакать на балкон. В очередной раз мне позвонил Олег и радостно заявил, что у него появилась возможность приехать на суд. Я была более чем благодарна, учитывая, что у меня не было денег даже на оплату юристу дорожных расходов.

– Пустяки, это дело чести! – настоял на своем Олег и добавил, – тебе надо наконец вернуть ту жизнь, которую у тебя отняли.

Глава 20

svetaspy запись от 15.12.2010

186 дней без Ксюши.

Моя любимая доченька!

Сегодня такой прекрасный и солнечный день, самый главный с тех самых пор, как нас разлучили! Наконец, после мучительных месяцев процессуальных издержек, я получила надежду на скорую встречу с тобой, мое солнышко!

Сегодня, 15 декабря, было первое судебное заседание в суде Новороссийска, и судья, конечно же, рассудила все справедливо и законно! Я так долго ждала этого дня! Мне даже танцевать хочется оттого, что правда скоро победит! Однако то, как вел себя на суде твой папа, выдавало в нем страх и неуверенность. Он понимает, что поступил неправильно, но почему-то отступать от своей глупой затеи не собирается. Раньше он заявлял, что я никогда не ухаживала за тобой и отказывалась от тебя еще в роддоме, что, конечно же, является просто безумной фантазией. Папа словно одержим какой-то злой силой: никак не хочет решить вопрос мирным путем. Судья Иванова показалась мне мудрой женщиной, она сразу сделала ему замечание, а затем обязала не чинить препятствий маме в общении с тобой. Причем данный судебный акт вступил в силу сразу же, то есть уже сегодня я имею право – по закону! – увидеть тебя, и папа обязан предоставить нам такую встречу!

Доченька! Я уже была в магазине и выбирала игрушку для тебя! Тебе обязательно понравятся лошадка с белой гривой и маленький тюлень. Сейчас я буду гулять около дома, куда тебя привезет папа для встречи со мной. У меня столько всего интересного для тебя: я привезла с собой в Новороссийск отдельную сумку с подарками и ракушками с океана. А в другой сумке у меня документы и разные бумажки для суда. В последнее время начинает казаться, что вся моя жизнь – в этих двух сумках. Я думаю о тебе каждую секунду!

Жаль только, что следующее заседание из-за новогодних каникул состоится лишь после нового года – 12 января 2011-го. Я очень просила судью успеть рассмотреть наше дело еще в этом году, чтобы быть с тобой в твой день рождения, который наступит уже совсем скоро – 3 января! Тебе ведь исполнится три года. Но судья не нашла такой возможности и записала нас аж на 12 января. Остается надеяться, что папа твой за это время одумается, прислушается к судье и начнет отвечать на мои звонки, пойдет на компромисс. Он должен сделать это ради тебя, ведь я уверена, что ты очень скучаешь по маме. Все-таки твой папа лучше всех знает, как мы страдаем друг без друга.

Целую тебя много раз! Мама.

Глава 21

Шел дождь. И я вместе с ним. Насквозь промокшая, я долго поднималась по склону в гостиницу, пока, оглядевшись, не поняла, что кроме меня в городе никого нет. Разогнав автотранспорт и жителей по домам и автопаркам, дождь лил настолько непрерывно, что заставлял усомниться в конечности всего сущего. Потоки воды, камней и городской грязи скатывались по склону и мешали идти. Вдали, как потерявшаяся собака, стоял троллейбус. Сверкнув искрами, он скрылся за поворотом. Не осталось надежды уехать домой на транспорте. Сопротивляться дождю было бесполезно. Впрочем, было все равно. Если судьба решила так, я готова принести любую жертву, лишь бы находиться под одним небом со своим ребенком.

Эта ночь застигла меня врасплох. Движение против ветра с дождем скоро стало невозможным. Мне даже показалось, что я еще никогда в жизни так не мокла. Впрочем, мало ли что со мной еще «никогда» не случалось? Было ли это «никогда» вообще? Улыбнувшись этому «никогда», я пыталась двигаться вверх против течения, а может, и не двигалась вовсе, а шагала на одном месте. «Какая еще египетская казнь уготована мне, чтобы только быть со своим ребенком?» – безмолвно обратилась я к тому, в чьих руках находились нити наших судеб. В этот момент сверкнула молния, разделив небо на две половины. Кроссовки промокли, и подниматься в гору стало все тяжелее. Плохо ориентируясь во тьме в чужом городе, я боялась заблудиться. Из-за дерева выглянула и коварно ухмыльнулась полная луна.

Неожиданно я вспомнила Ксению Петербуржскую. После внезапной кончины молодого мужа она всю свою жизнь посвятила странствию Христа ради. Часовня имени Блаженной Ксении стоит на самом необычном кладбище Северной столицы и известна десяткам тысяч паломников. На Смоленском кладбище обрели покой и преступники, и великомученики, и деятели искусств, и бывшие под запретом масоны. Все они находятся там в тесном соседстве друг с другом, как разноцветные шахматные фигуры после игры – в одной коробке. И все же кладбище на Васильевском острове считается местом силы. Ксения Блаженная дарует приходящим надежду на рождение детей, исцеление от болезней и веру в возвращение любимых.

Ксения родилась в XVIII веке в благородной семье. Ее муж, Андрей Федорович, был военным и служил придворным певчим в хоре императрицы. В те времена вся жизнь русских людей была связана с пением, как сейчас с телевизором. И певчий талант напрямую указывал на благородство человека. Кстати, именно певчие придворного хора воспевали на берегах Невы, за две недели до закладки Санкт-Петербурга, победу Петра I при крепости Ниеншанц. Современники признавали у Ксении с мужем родство душ, да такое, что один не мог жить без другого. Когда же внезапно и скоропостижно Андрей Федорович скончался, Ксении было всего 26 лет. За одну ночь овдовевшая Ксения постарела и поседела и, казалось, тронулась умом. Уже на похоронах она надела кафтан супруга, штаны и картуз и заявила всем присутствующим:

«Андрей Федорович не умер, а умерла Ксения Григорьевна. Андрей Федорович здесь, перед вами. Он жив и будет жить вечно».

На кладбище она просила молиться за упокой рабы Божией Ксении. С тех пор Ксения носила одежду мужа, на свое имя не откликалась, свой дом подарила подруге Параскеве, имущество раздала нуждающимся, а деньги отнесла в храм. Ксения раз и навсегда отреклась от своего имени и прошла тяжелый путь юродства. У нее был дар прозорливости, и Ксения творила добрые дела, приходила на помощь людям и более сорока лет скиталась, отказываясь от всех благ, молясь днем и ночью в любую погоду за спасение души Андрея Федоровича.

Подвижничество Ксении Блаженной можно толковать по-разному. Кто-то видит в нем подвиг верности супругу. Кто-то – отказ от собственного эго. Очевидно, что поступок Ксении идет вразрез с современными представлениями о самоотречении, которое, по общему мнению, имеет смысл лишь в случае материнства (и то – пока ребенок несовершеннолетний).

Мне всегда казалось, что материнское самоотречение неизбежно. Разве может мать посвятить себя ребенку не полностью? Может ли мать не служить Богу, когда дает новую жизнь? Самоотречение заложено в саму суть материнства. Нельзя стать матерью, если боишься умереть, ведь каждые роды – не просто многократное превышение болевого порога, это маленькая смерть. Да что там – зачастую бо́льшим подвигом становится Жизнь. Мать не может перестать жить, пока ее дети нуждаются в ней. Поэтому я решила, что не сдамся, пока моя дочь ждет меня.

В полном соответствии с евангельскими заповедями блаженств, Ксения была и плачущей и алчущей, и жаждущей правды. Была она кроткой и милостивой, была чиста сердцем. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».

Я продолжала подниматься по склону. Вокруг не было ни души, а дождь и не думал прекращаться.

– Святая великомученица Ксения, имя твое по-гречески, знаю, означает «странница, чужестранка», помоги мне пройти этот путь! Приведи меня к чаду моему!

Внезапно заметила одиноко стоящую женщину. Она неуклюже пряталась от ливня под навесом троллейбусной остановки, хотя было очевидно, что это лишено всякого смысла. Последний троллейбус издох у меня на глазах. Решив, что реже, чем встретить человека в ливень в Новороссийске, можно увидеть только шхуну в океане, я решительно направилась к незнакомке с целью уточнить верность своего пути.

– Простите, эта дорога ведет к «Трапезунду»? – я указала рукой в сторону уходящей вверх улицы.

– Да, ведет, – она махнула в ту же сторону и добавила: – Но вы сейчас туда не доберетесь, все дороги размыло!

– И машины спрятались, как корабли во время шторма, – пробормотала я.

Нам пришлось кричать, чтобы услышать друг друга сквозь шум падающей воды. Мы встретились глазами и, не сговариваясь, молча покинули навес и пошли вверх по дороге, прижавшись друг к другу.

– Каким ветром вас сюда занесло? – спросила меня женщина. На вид ей было около пятидесяти. Я еще не научилась отвечать на этот вопрос в двух словах. Заметив мою нерешительность, женщина ответила сама. – Наверное, «Трапезундом»? Этот ветер из тех, что живет высоко, а дует далеко…

Меня удивило, когда она произнесла слово «Трапезунд», ведь именно туда я шла.

– Каждый тут знает, что во время шторма жизнь в городе замирает.

– У нас в Петербурге таких сильных дождей не бывает.

– Вы из Петербурга? А знаете отца Николая? Очень духовный человек! Он служил в Питере, в Исаакиевском соборе, – не дожидаясь ответа, она рассказала историю своего воцерковления: – Я была его послушницей на протяжении семи лет, и теперь каждого посланца из Питера встречаю как благую весть.

– Я приехала сюда, потому что ищу здесь своего ребенка, – проговорила я.

Формальные вопросы больше не требовались. Одни, под дождем, мы были словно в храме и прикасались к таинству. Что-то общее помогло установить связь.

– Вы знаете, что материнская молитва со дна морского поднимает? – повернулась ко мне незнакомка. В тот момент я знала это как никогда. Правда, сама была почти на том самом дне.

– А давайте вместе помолимся? Как зовут вашу доченьку? – предложила она.

– Ксения… Ксюша, – ответила я.

«Богородица Всевидящая! Боже милостивый! Ты – убежище мое в тесное для меня время, защита от бури, тень от зноя; и гневное дыхание тиранов подобно буре против стены, как зной в месте безводном, Ты укротил буйство врагов; как зной тению облака, подавлено ликование притеснителей; мои враги будут ратовать против меня, но не превозмогут и не одолеют меня; ибо Ты со мною, чтобы спасать и избавлять меня. Аминь».

– А доченька же ваша крещеная? – уточнила женщина.

– Не знаю. При мне Ксюшу не успели покрестить. Я все ждала, когда достроят храм Ксении Петербургской в Абрау-Дюрсо. Знаете, когда я впервые побывала в этом поселке, ко мне пришло видение – будто Ксюшу здесь крестит батюшка. Кстати, достроили ли храм?

– Да! Церковь освятили и открыли еще прошлой весной! Прекрасная получилась церквушка, и место благостное, красивое. Батюшка там служит, советую вам к нему съездить… Обязательно советую! – добавила женщина.

Дождь стихал. Я отвлеклась на звонок. Звонила соседка Маша, беспокоилась. Ответила ей, что скоро приду домой. Убрала телефон в сумку и собралась поблагодарить свою случайную спутницу, но ее уже не было.

Странная женщина пропала так же неожиданно, как появилась. Я осталась верной своему пути и продолжила подниматься в гору. После произнесенной молитвы мне полегчало, и отяжелевшие от воды ноги перестали ощущать свинцовую усталость. Я уже даже была согласна стать безымянным куском рафинада, чтобы раствориться в потоке воды без остатка. Захотелось стать ничтожной, крошечной частью его великой тайны. Единственное, чего бы я при этом желала – чтобы на этом свете от меня осталась лишь эта молитва. С каждым шагом мне стало казаться, что я приближаюсь к своей цели – к моей дочери.

Глава 22

Имея на руках определение суда от 15 декабря 2010 года, обращенное к немедленному исполнению, я испытывала счастье и как никогда была уверена в своих силах. Ведь Рома должен исполнять закон! Суд обязал Проценко не чинить мне препятствий при общении с ребенком! Я звонила Роме каждый день и просила передать трубку Ксюше. Рома разговаривал со мной, как гестаповец. Его хладнокровию позавидовал бы сам Геббельс, уходящий в штаб в то утро, когда его жена и шестеро детей приняли капсулы с ядом. Очень спокойно и рассудительно, подавляя все чувства и эмоции, Рома отвечал мне что-то, совсем не имеющее отношение к моим вопросам о Ксюше. Он избегал говорить про Ксюшу, как будто информация о нашей дочери вовсе меня не касалась. Ромина чувствительность, переросшая в нашем браке в абсолютную созависимость, испарилась и обернулась своей обратной стороной. Теперь он демонстрировал полную душевную глухоту и неспособность к любому диалогу. Все наши разговоры, как я потом узнала, он записывал. Слова Ромы напоминали ответы банковского служащего, консультирующего по телефону заученными фразами. Одни и те же, и так по кругу.

– Где вы находитесь? – задавала я вопрос, стараясь сдерживать эмоции. Рома отвечал, выдержав паузу.

– Адрес известен – улица Новороссийской Республики, дом 52, квартира 11.

– Но я только что там была, вас там нет! – настаивала я.

– Светлана, когда ты приедешь? Мы тебя ждем.

– Рома! Перестань издеваться! Скажи, куда мне приехать?

– Мы находимся дома, ты можешь пообщаться здесь с ребенком. Почему ты не приходишь?

Сумасшествие продолжалось, пока я не начинала плакать. Однажды я позвонила, стоя под дверью, и, выслушав заученные фразы, попросила его открыть дверь. Тогда связь неожиданно оборвалась. Каждый день я выходила из дома с игрушками для Ксюши и рассчитывала, что Рома сдастся и выполнит распоряжение суда. Опека Новороссийска в лице двух инспекторов несколько раз выезжала со мной и составляла акты: «Дверь закрыта, телефон Проценко выключен». Блокада продолжалась. Намерения Проценко оставались загадкой. Было ясно, что, не исполняя волю судьи, он подписывает себе приговор и скоро потеряет право опеки над ребенком. Но он играл в свою, совершенно неведомую игру.

22 декабря я вызвалась помочь Маше и присоединилась к городскому обходу. Дело было в том, что моей соседке, как и другим педагогам, периодически приходилось патрулировать город с целью выявить несовершеннолетних нарушителей. Согласно местному закону, детям было запрещено находиться на улице после десяти вечера без сопровождения взрослых. Об этом законе строго напоминали рекламные щиты на трассе. Мы встретились с Машей на улице Советов. Все Ксюшины подарки, которые обычно были при мне, в этот раз остались дома. В тот момент, когда Маша рассказывала, что в школе ей предложили стать завучем, из кармана моего пальто раздался телефонный звонок.

– Ты сегодня собираешься встретиться с ребенком? – как ни в чем не бывало спросил Рома.

Мы с Машей как раз были недалеко от его дома на улице Новороссийской Республики. В квартире горел свет! Сердце забилось. Снова позвонил Рома, и его голос в трубке совпадал с движением его силуэта в окне. Силуэт перемещался по квартире из стороны в сторону. Только он почему-то держал свой айфон не у уха, а перед собой. Это показалось нам с Машей странным.

– Иди! – сказала Маша. Эмоции, как обычно, она оставила при себе.

Я бросилась к парадной. Обычно открытая настежь входная дверь в этот раз оказалась запертой изнутри. Постучала. Из-за двери доносились голоса и странный шум. Потом дверь заскрипела и приоткрылась. В щель высунулись двое мужчин, глядели они недобро. В одном из них я узнала дядю Мишу, который уже давно работает на семью Проценко. Второй тоже показался знакомым, только я не сразу вспомнила, откуда. У неизвестного была большая опухоль в районе левой щеки; он сделал мне знак рукой – мол, заходи. Я оторопела от испуга и ответила, что не войду туда одна. В голову пришла идея вызвать участкового. Пока звонила в ближайшее отделение милиции, из подъезда во двор стали один за другим высыпать люди. Большинство из них были соседями из дома, никогда раньше меня не видевшие. Толпа гудела недоброжелательно. Кто-то попытался выхватить мой телефон, кто-то выкрикивал оскорбления. Постепенно соседи обступили меня, словно животное в зоопарке. Слава богу, в этот момент подъехал милиционер.

– Мы знаем, зачем она пришла! – соседи тут же набросились на сотрудника. – Она хочет устроить в нашем доме погром! Мы этого не допустим!

Милиционер мигом почуял неладное и попросил у меня паспорт и определение суда.

– Она не хочет видеть своего ребенка, ей нужен скандал! – кричал кто-то из толпы, не давая и шага ступить в сторону подъезда. Сквозь гомон я различила голос свекрови. «Разумеется, это она верховодит шабашем!» – наконец сообразила я. Двое мужчин, открывших мне перед этим дверь, встали по бокам от свекрови, как верные слуги. Соседи продолжали выходить на лестничную клетку и во двор, пока милиционер наконец не рявкнул на них. Распихнув толпу, мы с участковым вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Дверь в квартиру была открыта, в нее то входили, то выходили люди. Я заметила, что, пока мы поднимались по лестнице, свекровь снимала меня на мобильный и что-то бубнила себе под нос.

Переступив порог злополучной квартиры № 11, участковый сразу попросил всех покинуть помещение. Так и сказал: «Останутся только родители и девочка». К счастью, мужчина он был грузный и находчивый, поэтому без труда и лишних колебаний собственным широким крупом вытеснил из квартиры свекровь, которая попыталась засунуть свое жало в дверной проем. – Вы тоже на лестнице подождите, гражданочка!»

Когда дверь наконец захлопнулась, я увидела ее. Впервые после 13 сентября в Широкой Балке мне удалось прорваться к своему сокровищу! Рома крепко сжимал Ксюшу и выглядел озабоченно: будто только что вынес ребенка из огня. Он делал вид, что успокаивает Ксюшу. Вместе с возбужденными соседями это также было частью поставленного спектакля. Кажется, Ксюша тихонечко хныкала, уткнувшись ему в плечо. А что ей оставалось делать, раз взрослые сегодня решили устроить никому не понятные игры?!

Рома тревожно посматривал на меня, будто я представляла угрозу для ребенка. «Ребенок очень боится мамы», – объяснил Проценко милиционеру. Для достоверности он все время успокаивал Ксюшу:

– Не бойся, мама не сделает тебе больно, я не дам тебя в обиду, – стараясь, чтобы эти слова также услышал милиционер, твердил Рома, программируя ребенка.

«Доченька! Ксюша!» – произнеся эти слова, я сама чуть не разрыдалась, но тут же взяла себя в руки. Нельзя, только не сейчас! Ксюше уже достаточно эмоций за этот вечер. Мама должна быть сильной.

Милиционер спокойно предложил Роме поставить девочку на пол или хотя бы выпустить из рук. Но Рома тут же стал выглядеть еще более жалко и озабоченно, поспешил ответить, что не может отпустить ребенка, так как девочка сильно напугана, и что мама, то есть я, может повести себя неадекватно. Это продолжалось до тех пор, пока я не взяла ситуацию в свои руки, перестав обращать внимание на Проценко, милиционера и совершенно незнакомую квартиру, в которой никогда не бывала раньше. Я стала играть с Ксюшей так, как раньше, будто мы с ней живем вместе. Она начала украдкой выглядывать из-за папиного плеча, хотя Рома продолжал ее крепко сжимать. Я взяла с полки детскую книжку и стала читать вслух. Ксюша узнала сказку «Муха-Цокотуха» и стала повторять слова за мной. Так мы вышли из поля страха в поле привычных нам отношений. Спустя некоторое время Ксюша захотела поиграть со мной. Она слезла с папиных рук, чтобы показать мне свою любимую куклу. Я старалась соблюдать дистанцию, понимая, что обнять дочку сейчас – значит спровоцировать выход в опасную зону, которую так старательно создавали в последнее время папа с бабушкой. Несмотря на то что моя родная девочка стояла всего в метре от меня, я вела себя так, будто разлуки и не было, словно проявлять материнские чувства в этом доме было запрещено. Мне нужно было притворяться равнодушной. Показывать любовь было опасно! И надо было смиренно ждать момента, когда обиженный муж позволит вымолить у него пощаду и подставит свои башмаки.

Еще через некоторое время Ксюша взяла меня за руку и повела в ванную. Рома с нами не пошел, поэтому там мы наконец смогли прижаться друг к другу. Я заметила, что Ксюша за эти полгода стала эмоционально сильной девочкой. То есть она, как и я, поняла, что выживание с открытой раной в сердце невозможно. Мы научились затыкать свои раны чем придется. Она повзрослела.

Опасаясь реакции папы, Ксюша прямо из ванной повела меня за руку к своему первому велосипеду, который мы еще недавно с таким трепетом выбирали с Ромой в магазине. «Ты уже научилась кататься?» – удивилась я и тут же поняла, что пропустила и никогда больше не смогу пройти этот момент вместе с ней. «Да!» – ответила Ксюша. Казалось, ребенок совсем отошел от стресса. Она даже успела поведать про собачек, которые, видимо, живут поблизости от того места, где ее прячут, и добавила, что скоро они поедут в Геленджик. «Мама, пойдем завтра кататься со мной на велосипеде?» – предложила Ксюша, и Рома это услышал. И милиционер тоже. «Да! Конечно, пойдем, доченька!» – ответила я и перевела взгляд на Рому. Его взгляд не выражал ничего конкретного. «Завтра я приду, и мы пойдем гулять, хорошо?» – обратилась я к Роме. Он нехотя кивнул, и я с радостью поняла, что Проценко ничего не остается, как соглашаться. «Вот и ладно», – сказал милиционер и, пыхтя, открыл дверь, под которой, не думая расходиться, подслушивали свекровь и соседки. Я спустилась, не замечая едких высказываний в спину. Кажется, впервые за последнее время в тот вечер я засыпала с молитвой благодарности. Я была счастлива от того, что у меня такой ребенок, и что Ксюша, конечно же, меня не забыла, и завтра я буду катать ее на велосипеде.

Ни на следующий день, ни в какой другой телефон Проценко не отвечал. Дома тоже больше никого не было. Снова, как и прежде, никому не было дела до распахнутой двери в подъезд. Во дворе не было ни одной соседки, изредка щебетали птицы, пролетая над крышами трехэтажных домов по улице Новороссийской Республики. Недавнее нашествие ничего не оставило после себя. Теплая надежда испарилась, а отчаяние вновь пробило насквозь свинцовой пулей. Смертельной пулей гнева на Проценко за то, что я снова пообещала Ксюше и снова не пришла.

Глава 23

Приближался Новый год. Любимый праздник в этот раз был мне ненавистен. Я мечтала только о том, чтобы он побыстрее прошел. После столь циничного и трусливого исчезновения Проценко на следующий же день после нашей с Ксюшей встречи никакой веры в новогоднее чудо и рождественские сюрпризы у меня не осталось. Следующий за Новым годом праздник – день рождения моей Ксюши – вовсе приводил в отчаяние. Даже не верилось, что в ее третий день рождения меня, мать, могут не допустить к ребенку! Я никогда не проводила праздники вдали от дома и поэтому решила вернуться в Питер, чтобы увидеть друзей и близких, переждать время в кругу родных и как следует подготовиться к суду. В моей голове была теперь только одна дата. 12 января 2011 года. Я жила только надеждой на суд.

В «Трапезунде» тем временем творилось столпотворение. Все соседи были в курсе того, что происходит со мной, и отчаянно рылись в своих записных книжках, обещая познакомить с кем-то влиятельным и сильным, тем, кто сможет выследить Проценко и привести меня туда, где прячут Ксюшу. Мне дали телефоны частного детектива, юристов и сотрудника местного ФСБ.

На следующий день после встречи с Ксюшей я пришла в опеку.

– То, что Роман Борисович позволил вам встретиться с ребенком без участия опеки, выглядит очень странно, – заметила начальница, к которой я обратилась. – Ведь ему будет нужен акт для суда!

– Могут ли инспекторы выйти со мной по адресу Проценко в ближайшие дни, чтобы зафиксировать очередное неисполнение судебного определения? Мне тоже нужны акты для суда, – попросила я.

– Светлана Александровна, сейчас время отчетов, затем новогодние праздники… А там и суд. Выходить с вами по адресу больше не будут. И вообще, я слышала, что муж ваш сейчас в Петербурге, – добавила начальница.

Проглотив обиду на то, что Рома продолжает играть со мной в кошки-мышки, я побрела в «Трапезунд» собирать вещи. Вечером пришло электронное письмо из Петербурга, от Вики, двоюродной сестры Ромы.

«Светуль, больше всего хочется, чтобы весь этот дурдом поскорее закончился. Ты замечательная мама! Я тебе очень желаю, чтобы вся эта неразбериха поскорее сошла на нет и Ксюшеньку оставили в покое. С наступающими, все разрулится, и детку вернут. У зайчонка скоро день рождения, сожалею, очень сожалею, что так все идиотски выходит. Хочется верить, и от всей души желаю, чтобы вся неразбериха осталась в этом году и дочка вернулась!! Ксюша удивительный ребенок, и ее невозможно не любить. Главное, чтобы на ней эта ситуация отразилась как можно меньше – это, пожалуй, самое главное новогоднее пожелание!! Держись!!! Мы пытаемся как-то вразумить Рому и Ларису, но никто нас не слушает. Никто ничего не хочет услышать…»

Рома и Вика родились почти в один день. Я очень рассчитывала, что хотя бы родственникам удастся повлиять на Рому и Ларису. Я поблагодарила Вику за слова поддержки и вновь поверила в то, что скоро все обязательно встанет на свои места. Перед самым отъездом из Новороссийска мы с Машей и Андрюсом вышли на набережную. Вместо снега перед Новым годом моросил дождь. Ребята были счастливы, Андрюс только что приехал к Маше, и уже надолго. Теперь они мечтали о своем будущем, держались за руки. А я смотрела вдаль на военные корабли и думала о временах, когда они еще не изведали бурь и штормов. В дорогу я взяла книгу Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» – она помогла мне пережить двое суток пути.

Питер встретил трескучими морозами, а Эби – неугомонными прыжками и лизаниями. Папа сказал, что все то время, пока меня не было, собака глядела на входную дверь и почти ничего не ела. Других хлопот животное отцу не доставляло, однако соседи Эби побаивались – все-таки порода питбуль имеет в народе нехорошую репутацию. Все домашние собрались на кухне. Я старалась отвлечься от гнетущих мыслей.

«Дьявол начинается с пены на губах ангела. Все разрушается в прах – и люди, и системы. Но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело. И благодаря ему зло на Земле не имеет конца. Поэтому с тех пор, как я это понял, считаю, что стиль полемики важнее предмета полемики», – сказал по телевизору ученый Григорий Померанц. Я долго думала, что он имел в виду. Может ли наш с Ромой конфликт быть исчерпан? Каков срок действия обиды уязвленной мужской гордости? Что будет после того, как суд определит проживание ребенка со мной? Как тогда Рома станет общаться с Ксюшей?

Третьего января, в день рождения Ксюши, Рома взял трубку и симулировал доброжелательность – стандартно отвечал на мои вопросы и просьбы поговорить с дочкой. Ксюшу к телефону он так и не позвал.

Я не вставала с постели неделю. Зимой в Питере дневного света почти не бывает, но впервые меня это устраивало. Также впервые я разрешила собаке лечь ко мне в ноги. Она с удовольствием запрыгнула на кровать. Папа с женой и братом уехали на все праздники в Европу. Я отключила телефон и спасалась тишиной. Шли дни, мы с Эби спали и грелись друг о друга, отвлекаясь разве что на издевательские звуки праздника за окном. Эби не требовала от меня ничего и иногда слизывала мои слезы. Вечная истина: если бы только люди могли любить как собаки, мир стал бы раем.

Еще одна причина, по которой я вернулась в Питер, была бриллиантовая свадьба – 60 лет совместной жизни моих бабушки с дедушкой. Я понимала, что, несмотря на свое полное моральное опустошение, я должна их поздравить, побыть рядом. Хотя бы для того, чтобы они не переживали за меня. Поэтому я позвонила сестре моей матери:

– Скоро приеду. Что привезти к столу?

– Ничего не надо. Все уже началось, – ответила тетя Лиза.

Шестого января все родственники каждый год собирались в узком семейном кругу. Я еще удивилась тому, что в этот раз не получила специального приглашения. Скорее всего, старики скромничают и рассчитывают принять в гостях только тех, кто сам доедет, не хотят устраивать шумихи, решила я.

Но, переступив порог их небольшой квартиры, я заметила, что в атмосфере праздника витало что-то еще. Что-то необъяснимое. Поскольку в эти новогодние дни я чувствовала себя слишком подавленно, то не придала ощущениям особого значения и, поздравив бабушку и дедушку, села за стол. По взглядам родственников сразу стало понятно, что мое настроение для них не новость. Наверное, они уже в курсе? Может, им все рассказал мой папа, все-таки сложно за полгода утаить ситуацию от родных. Тетя Лиза деликатно спросила:

– Светочка, что сейчас происходит в суде?

– Суд начался в Новороссийске, – ответила я.

– А Ксюшу, Ксюшеньку ты видела? – поддержала разговор двоюродная сестра Катя.

– Да, – стараясь опустить детали нашей последней встречи, ответила я, – мы виделись.

Обстановка за столом действительно была далека от праздничной. Принятый в нашей семье кодекс вежливости, граничащей с равнодушным невмешательством, не позволял мне выйти за условные рамки приличий и пуститься в пересказ триллера, который сложно облачить в «приличные» слова. Преклонение перед приличиями, благопристойностью делало всех сидящих за столом фарфоровыми и даже лицемерными, хоть мне и горько было это осознавать.

Культ высшего образования, подчеркнутой политкорректности и рафинированной порядочности зародился в нашей «идеальной» педагогической семье, когда семьи как таковой еще не существовало. Бабушка с дедушкой тогда еще только познакомились и были обычными московскими студентами. Оба из Владимирской области, они вырвались в столицу, чтобы поступить в вуз. Надо признать, что приверженность делу, преданность власти, отсутствие корысти и стремления к личному обогащению позволили им многого добиться в жизни. Бабушка была уважаемым директором школы, ее слово и авторитет были непререкаемыми. Мама рассказывала, что в детстве она боялась подойти к бабушке вечером, после работы – так строго, устало и неприступно та выглядела. Проявлять чувства и материнскую заботу чрез меры было не принято. Наверное, так обстояли дела в большинстве советских семей, живших по принципу «общественное выше личного». Дедушка, выучившись на геолога, провел всю молодость в экспедициях, за строительством геодезических вышек в тайге и на Таймыре. В детстве мы с братьями обожали слушать его рассказы об этих походах. Потом дедушку избрали депутатом Смольнинского района Ленинграда и назначили ректором колледжа геодезии и картографии. До сих пор его чествуют на всех праздниках в колледже. Но дедушка никогда не злоупотреблял своим положением и отказывался даже от тех благ, которые мог иметь по долгу службы. Когда советская власть кончилась, бабушка с дедушкой, кажется, продолжали быть верными уже несуществующему режиму. Не помню, чтобы дедушка позволил себе хоть раз сказать вслух о дворянском происхождении своей фамилии, а тем более о том, что большевики отобрали особняк, принадлежавший его семье в городе Юрьев-Польский. Видимо, ему представлялось это платой за стабильную и счастливую, по его мнению, жизнь. В детстве меня поражало, что ровно в девять вечера, после боя старинных часов, дедушка делал радио потише. Однажды я его спросила:

– Почему ты убавляешь звук?

– Чтобы не потревожить соседей, – с достоинством ответил он. В этом был весь дедушка, образец интеллигентности.

Сейчас я глядела на те самые часы и думала, почему над праздничным столом нависла тишина. Неужели мы все боимся кого-то потревожить? Тем более что за стенами небольшой квартиры бушевали соседи, празднуя уже шестой день подряд Новый год, за окном гудели и разрывались петарды, а между нами, несмотря на такой радостный повод, явно чувствовалось отчуждение. Тут бабушка поднялась, желая произнести тост. Ей, как всегда, никто не смел перечить.

– Я хочу сказать, что самое главное в жизни любого человека – это семья, – в этом месте бабушка строго взглянула на меня, – в нашей с Лешей жизни было немало испытаний, трудностей и препятствий. Но всегда мы шли рука об руку. Мы вырастили двоих детей. К сожалению, Наденька недавно нас покинула, – даже в этот момент голос бабушки едва ли смягчился. – Но никогда ни у меня, ни у Леши не было мысли разрушить семью, – бабушка снова посмотрела на меня назидательно. – Потому что брак – это святое! Брак – это не только удовольствие от совместной жизни, но и забота, сострадание. У всех нас есть недостатки, но мудрость женская состоит в том, чтобы терпеть недостатки своего мужа и помогать ему быть лучше! – бабушка будто выговаривала это лично мне. Она всегда относилась с брезгливостью к разведенным женщинам, но только сейчас до меня дошло, что теперь в эту категорию в ее глазах попала и я. Значит, бабушке уже нашептали о нашем предстоящем разводе с Ромой, и виноватой в этом автоматически становилась я. А знает ли она о Ксюше? Впервые бросилось в глаза, как в бабушке успешно уживались и коммунистическая закалка, и лояльность к нынешней власти, и неизменная симпатия к патриархальному укладу.

Тут бабушку удачно прервала тетя Лиза, жестом предложив чокнуться и выпить шампанского за их счастливую семью и юбилейную дату. Шампанское немного разрядило обстановку. Казалось, что все последующие слова бабушка тоже адресовала лично мне, хотя так и не было ясно почему. Ведь мне не надо было доказывать ценности брачного союза с любимым человеком, я и так была абсолютно с ними согласна. Стало быть, у бабушки каким-то образом сформировалось определенное представление о том, что произошло между мной и Ромой. Но откуда? Улучив удобный момент, я обратилась к ней с просьбой, о которой мне говорил адвокат:

– Не могла бы ты дать мне копию завещания на квартиру, которое мы составляли с тобой? Пожалуйста. Это поможет мне в суде.

Удивившись моему вопросу, но ничего не уточняя, она вышла из-за стола. Пока ее не было, я рассказала родственникам о своих планах на ближайшее время – на следующий день у меня был поезд в Новороссийск на самый главный суд в моей жизни. Все понимающе кивали.

– Вот, – протянула бумажку бабушка. – Но пока ты не извинишься перед Ромой, даже не думай обращаться ко мне за советом! – произнесла она гордо.

Гости за столом замерли, а я просто опешила.

– За что я должна перед ним извиняться?

– Как за что? Ты разрушила семью! – так же безапелляционно и почему-то торжественно заявила она.

Надо ли говорить, что такого развития событий я никак не ожидала. Вступать в спор с бабушкой и что-то доказывать ей у меня не было сил. Родственники продолжали хранить молчание. Как и всегда, никто не считал возможным ей возразить. Дедушка все это время сидел тихо и не проронил ни слова. Кажется, несмотря на праздничную дату, он находился совсем не здесь, а там, куда его уносила болезнь Альцгеймера. Я посмотрела на него с надеждой. Отчаянно захотелось, как в детстве, положить голову дедушке на колени, закрыть глаза и превратиться в маленькую любимую внучку, которую он гладил по голове, приговаривая что-то доброе и убаюкивающее.

Праздник быстро подошел к концу. Двоюродный брат Паша предложил отвезти меня домой. Будучи ровесниками, мы с детства дружили. Конечно, Паша уловил в тот вечер мое состояние. Мы оделись. Уже стоя в верхней одежде на пороге крохотной прихожей, я никак не ожидала, что дедушка сам подойдет попрощаться. Он заключил меня в крепкие, теплые и такие родные объятия. И едва различимо, чтобы не услышала бабушка, произнес: «Удачи. Береги себя, моя дорогая. Я с тобой».

Глава 24

При расшифровке черных ящиков, найденных среди обломков семейной жизни, стало понятно, что именно информация о том роковом дне пострадала больше остальных. Извлечь из памяти события 12 января 2011 года было труднее всего. Возможно, что и ответ на главный вопрос, как это бывает с поврежденными самописцами, исчез навсегда.

В тот зимний день солнце по-особенному приветствовало меня с самого утра. Олег снял соседнюю со мной комнату в «Трапезунде», и когда мы вышли с ним на улицу, чтобы идти в суд, я предложила ему дойти до суда пешком. Помню, что Олег удивился тому, насколько в этом городе все близко расположено – наш спуск от «Трапезунда» до здания суда на улице Толстого занял всего около двадцати минут. Было свежо, совсем не холодно и не скользко. По дороге мы перебрасывались короткими репликами, я все думала о Ксюше, о нашей с ней скорой встрече и о снеге, которого, несмотря на середину зимы, здесь почему-то не было. Я вспоминала, как прошлой зимой мы с Ромой и Ксюшей часто ходили гулять в парк. Муж сажал дочку на санки, а собаку Эби мы запрягали в упряжку. И наша собака не знала большего счастья, чем катать за собой Ксюшу на санках, одетую в большой малиновый комбинезон… Я скучала по тому времени. Помнит ли Рома, как мы тогда смеялись?

Еще накануне «судного дня» Олег подготовил все бумаги в нужном количестве копий по числу лиц, участвовавших в деле. Он усердно раскладывал их в прозрачные файлы, затем по очереди прикреплял железной скобой стопки документов в огромную папку зеленого цвета. Собирание бумаг заняло не один месяц, на их укладывание мы потратили по крайней мере полдня.

Вот и наступило долгожданное 12 января. Дата была указана в повестке, которую я сжимала в руке. Ровно в десять утра все участники процесса толпились перед входом в суд. Наконец, нас пригласили в зал № 6. Свидетелей, среди которых были соседи по даче, свекровь и несколько совершенно незнакомых мне лиц, попросили остаться в коридоре и ждать вызова. Олег сел справа от меня и, увидев Проценко, шепнул:

– Интересно, как он будет выкручиваться, когда выяснится, что за весь месяц он предоставил только одну встречу с ребенком? – вооруженный пачкой документов, Олег рвался в бой.

Вошла судья Иванова, все встали, и я сразу заметила, что она одета не как в прошлый раз, а в черную судейскую мантию. Я решила, что это хороший знак – значит, у нее серьезные намерения. Когда все сели, судья сказала:

– Судебное дело объявляется открытым. Имеются ли у сторон ходатайства?

– Имеются, ваша честь, – перехватил слово мой адвокат, – просим приобщить акты опеки и приставов о неисполнении господином Проценко судебного определения.

Я посмотрела на Рому и удивилась тому, насколько он уверенно и хорошо себя чувствует. Судья, взглянув на наши акты, перевела на Проценко вопросительный взгляд:

– Почему же вы снова не даете маме общаться с ребенком?

Рома, поправив галстук, неспешно поднялся во весь свой двухметровый рост и совершенно спокойно ответил:

– Ваша честь, мы с ребенком находились на лечении. Дело в том, что действиями матери был нанесен вред психическому здоровью ребенка, о чем имеются заключения психолога и акты соседей.

– Какими действиями матери, уточните? – задала вопрос судья.

– Да. После встречи с матерью двадцать второго декабря девочка много плакала, снова ухудшился сон, нарушился аппетит, и я был вынужден обратиться к медикам, – ответил Рома и предъявил судье заключения уже знакомого специалиста Тютюник и от руки составленный акт с подписями соседей.

Судья Иванова процитировала показания соседей, написанные на подсунутой бумажке: «Мать вела себя неадекватно… угрожала устроить погром… Ребенок к матери не пошел, был на руках у отца… Девочка была напугана действиями матери…».

Опека, состоявшая из двух женщин-инспекторов, зашушукалась. Затем они предоставили три официальных акта с разными датами, но с одной фразой: «Встреча матери с ребенком не состоялась, телефон Проценко был выключен, дверь никто не открыл».

Судья также их приобщила к делу и стала озвучивать «заключения» психолога Тютюник. Из того, что она прочитала, я успела уловить фразу о назначенном Ксюше лечении. Меня охватил ужас. Глядя на Рому, я старалась угадать, действительно ли он способен кормить ребенка психотропными препаратами, чтобы скорее заглушить ее любовь ко мне, или же все-таки ему хватает ума просто использовать это как аргумент в суде? Дальнейшее развитие событий все больше напоминало карточную игру. Олег пытался возразить против законности предоставленных Ромой бумаг, тем более что на них отсутствовали даже печати, но у судьи, кажется, никаких сомнений не возникало. Она без колебаний приобщила фиктивные бумажки к материалам дела. Что за чертовщина?

– Дайте мне хотя бы ознакомиться с этой ложью, – настаивала я, но судебная машина уже неслась вперед.

– У нас еще имеется ряд документов, – тут проявила себя адвокат Проценко, не замеченная мною ранее. Женщина средних лет и интеллигентного вида была явно адвокатом высокого уровня. – В частности, просим суд обозреть характеристику Спиваковской Светланы Александровны, выданную участковым милиционером Санкт-Петербурга.

Пока я с удивлением смотрела на Олега, судья уже начала читать:

– «Гражданка по месту жительства характеризуется негативно. От соседей неоднократно поступали жалобы. Склонна к злоупотреблению наркотическими и психотропными веществами без назначения врача. Ранее не судим». Кто допускает такие ошибки? – прервалась судья и тут же продолжила, – «к административной ответственности не привлекался», – она снова споткнулась о грамматическое несоответствие, – «однако была замечена с лицами, злоупотребляющими наркотическими веществами и ранее судимыми. Тишину и покой в ночное время нарушает. Имеет склонность к злоупотреблению алкоголем, имеет отрицательную репутацию среди населения. По характеру вспыльчива, конфликтна», – и судья Иванова, покачав головой, отложила бумажку.

В этот момент Олег снял и протер запотевшие очки. Комментариев с нашей стороны сразу не последовало, поэтому Проценко воспользовался преимуществом явно удавшегося нокаута:

– Ваша честь, какая же это мать? Ее не интересует дочь, в голове только гулянки, пьянство, разврат!

Услышав эти слова, где-то в глубине зала громко вздохнул представитель опеки. Наверное, это был самый ходовой аргумент между супругами в споре за ребенка. Рома говорил так убедительно и выглядел настолько презентабельно, что я вот-вот сама была готова ему поверить. Хотелось кричать, но я молчала. Я думала. Правда как вода, ни одному человеку долго ее не удержать. Проведя пока не так много времени в судах, я тем не менее успела заметить, как искажается истина в устах говорящего. Она может меняться до неузнаваемости. Мне стало казаться, что настоящая правда в конце концов рискует совсем исчезнуть. Но тут мой адвокат встал и произнес:

– Ваша честь, позвольте предоставить суду несколько дипломов Светланы Александровны. Последний диплом свидетельствует об окончании истицей психотерапевтической школы и характеризует ее как компетентного специалиста в вопросах психологии семейной жизни, – Олег понес мои дипломы судье.

– Это не школа, а секта! – тут же вставил Рома. – Она занимается не пойми чем!

– Почему ты так говоришь, Рома? – не выдержала я. – Ведь ты сам обращался ко мне за помощью еще не так давно? – от неожиданности я впервые забыла, что нахожусь на суде.

– Я симулировал свой интерес, – саркастически ответил мой муж.

Его слова застряли в моей голове. Что еще он симулировал, пока мы были вместе? Может, вся наша семейная жизнь была искусственной, а его любовь была лишь подделкой? «На войне все средства хороши! А историю пишет победитель», – вспомнила я слова своего первого адвоката Саши. Рома полностью им соответствовал.

Судья объявила перерыв, который позволил нам с Олегом ознакомиться с предъявленными Проценко бумажками и подготовить хоть какую-то речь, которая могла бы послужить адекватным ответом на это мракобесие. Вернувшись в зал заседания с перерыва, я сумела лишь что-то пробормотать. Выразила свое сомнение предоставленным «документам», поскольку их происхождение было весьма загадочным. Олег выступил более четко и взвешенно, заявив о том, что приобретение и представление стороной данных справок суду является не чем иным, как намеренным желанием Проценко сфальсифицировать и девальвировать образ своей на тот момент еще жены. В доказательство нашей позиции Олег представил положительные характеристики из детских развивающих центров, а также от моего отца и наших общих с Ромой друзей, которые заранее составили и заверили свои показания у нотариуса в Петербурге. В текстах этих документов выражалось глубокое недоумение жестокими действиями Романа по отношению, в первую очередь, к Ксюше, а также давалась положительная характеристика моим материнским качествам. Все эти документы судья почему-то не стала читать вслух и сразу отложила в сторону.

– У нас также есть нотариальное завещание от бабушки Светланы, которое подтверждает то, что жилищно-бытовые условия Светланы и ребенка в будущем могут улучшиться, – закончил Олег и полез за бумажкой, которую совсем недавно мне лично передала бабушка.

Но оказалось, что у Проценко припрятан в кармане еще более сильный козырь.

– Раз уж Светлана заговорила о своей бабушке, то я хочу предоставить суду заявление от нее, – и он понес судье очередную бумажку. Пока до меня доходили произнесенные им слова, я успела поймать его циничную ухмылку. Эта многозначительная ухмылка, обращенная ко мне, выражала какую-то почти спортивную радость от того, как ловко он меня обыграл.

Как передать то напряжение, которое воцарилось в небольшом зале номер шесть, пока судья, надев очки, несколько раз читала про себя то, что могла написать обо мне родная бабушка? Ведь после гибели мамы она называла меня не иначе как своей любимой внучкой и несчастной сиротой.

– Светлана Александровна, – строго сказала судья, – ваша бабушка пишет, что вы нечестный и непорядочный человек, который разрушил семью, и просит оставить ребенка отцу.

Эти слова меня оглушили. Прежнего бескрайнего ужаса больше не было, теперь ужас сидел рядом на скамейке, заглядывал в глаза и по-свойски хлопал меня по плечу. Соблюдая все видимые формальности, суд превратился в театрализированную расправу над моим материнством. Если бы Олег не толкнул меня локтем, не знаю, как бы я вышла из того вакуума, в котором постаралась скрыться, сохраняя остатки съежившейся реальности. В горле застрял камень, пульсируя метрономом ярости.

Адвокатесса Ромы уже активно дискутировала с судьей о том, как можно передавать ребенка матери, о которой так негативно отзывается собственная бабушка. Я чувствовала, что не могу больше говорить. Каждая минута стала казаться мне новым врагом. Олег попросил перерыв. Собрав последние силы, я все-таки вышла на улицу и позвонила в Петербург своей двоюродной сестре Кате, с которой несколько дней назад мы виделись на празднике у бабушки.

– Светочка, как дела? Как прошел суд? – как всегда бодро защебетала Катя.

Не помню, что я ответила. Важно было понять одно: знали ли в моей семье о той подлости, которую намеревалась сделать бабушка за моей спиной.

– Да, мы слышали, что бабушка встречалась с Ромой и Ларисой. Они приезжали в Петербург еще до Нового года, – растерянно сдала Катя.

– Почему мне никто этого не сказал? – прошептала я.

– Мы решили, что не стоит вмешиваться. Подумали, что бабушка сама тебе об этом расскажет.

Дальнейшее мое участие в судебном процессе было скорее формальным. Физически сидя на скамье, внутри я истекала кровью, ожидая либо чудесного исцеления, либо окончательной расправы. Когда тебе объявлена война, ты способен считать только до двух. Закон больших чисел здесь не действует. Мой адвокат Олег, казалось, тоже сдал. Он оказался не готов к таким серьезным психологическим ударам, поскольку с юридической точки зрения все эти бумаги не имели никакого веса, но при этом без труда достигали цели: полностью уничтожали меня морально и в отсутствие должной юридической оценки превращали судебное заседание в акт инквизиции.

– Суд приглашает первого свидетеля, Буймалу Нелю Ивановну, – произнесла судья, и я с интересом обернулась на дачную соседку Ларисы, потому что совсем не представляла, о чем она может здесь рассказать. Но оказалось, что у старой приятельницы свекрови заготовлена целая речь, служившая еще одним булыжником, которыми меня сегодня решил насмерть забить Проценко. Она уверенно что-то вещала про мое «чересчур вольное» поведение на даче. Якобы я вела разгульную жизнь, не реагировала на плач ребенка и даже оставляла ее в опасности, учитывая, что к даче могла подбежать стая диких собак…

За ней по очереди приглашали еще каких-то свидетелей, и наконец вышла сама Лариса. Весь ее образ трогательно требовал к себе особого внимания, и она его без труда получила. Глядя на свекровь, я думала о том, что только настоящие маньяки умеют так искусно маскироваться под жертву. Речь ее была мягка и даже вкрадчива. Никакой одержимости и, не дай бог, ненависти ко мне она не могла позволить в себе обнаружить.

– Ваша честь, понимаете, ребенка у Светланы никто не забирал… Она сама мне его отдала, потому что не хотела им заниматься. Она человек творческий и не представляет, что материнство – это не радость, а ежедневный труд! Она надевала девочке разноцветные носки. Куда такое годится? Она даже прививки ребенку не делала! Когда мы приехали с ней на отдых в июне, я заметила, что девочка ведет себя странно… Ксюша все время плакала, стала заикаться и бояться незнакомых мужчин. Я почуяла неладное и отвела ее к психологу, мы стали наблюдаться.

Я смотрела на свекровь. «Мудрая и выручающая из беды бабушка» – это была одна из многочисленных масок Ларисы, как всегда, верно выбранная под стать ситуации. Конечно же, наше совместное с Ромой взвешенное решение отказа от прививок Ксюше теперь стало обвинением в мою сторону. В чем же еще меня обвинят?

– То, что ребенок родился с родовой травмой, я даже не говорю. Ведь самое страшное началось тогда, когда ребенок… когда девочка… – свекровь пыталась сообщить всем нам что-то не просто важное, но и, судя по тому, как, задыхаясь от волнения, она подбирала нужные слова, что-то чрезвычайно запретное. – Понимаете, девочка трогала свою… писю! – покраснев, наконец выпалила Лариса. – Когда двухлетний ребенок начал демонстрировать сексуальное поведение, трогая себя, я задумалась, кто мог ее научить? И догадалась, этому ее научила мать!

Судья, внимательно слушая показания свекрови, делала себе пометки, которые нельзя было разглядеть из-за нависающей судейской трибуны. Потом Лариса сослалась на того же самого «психолога» Тютюник, которая как под диктовку изложила на бумаге все подозрения свекрови в лучшем виде: «Ребенок сексуально развращен матерью».

Психологически в этой игре мы с Олегом уже давно проиграли. Более того, я чувствовала себя зажатой в капкан, из которого не было шансов выбраться. Если бы я только была способна выбраться из этого капкана, то наверняка прервала бы ядовитый поток обвинений. Возникло дежавю. Как и тогда в августе, в будке милиции, Рома хамил, а я не умела отвечать и подавляла эмоции. Парализованная несправедливостью и сдерживаемая воспитанием, моя материнская гордость принимала удар за ударом. Если бы я только могла рассказать всем этим людям правду! Но судя по всему, мне была уготована другая участь. Финальная роль в сценарии для меня уже была прописана. После смерти мне еще дадут последнее слово – чтобы поглумиться вволю и добить окончательно, а потом еще потребуют, чтобы мертвец сам вынес за собой тело.

Я посмотрела на судью и ее черную мантию. Внутри еще теплилась надежда, что у этой женщины хватит мудрости и опыта отличить вымысел от правды. Потом Олег неожиданно извлек из зеленой папки наш последний и решающий козырь.

Это было заключение опеки Санкт-Петербурга, которое мы привезли с собой в Новороссийск. В нем беспристрастно оценивались мои жилищные условия, добрые отношения с родственниками и необходимый для ребенка бытовой комфорт. В конце документа опека полагала необходимым определить место проживания Ксюши со мной, в Санкт-Петербурге. Зная, какое давление на опеку пыталась оказать семья Проценко, я считала это заключение важной победой. Когда судья прочитала документ, представители опеки Новороссийска попросили очередной перерыв. Мне показалось, что, став невольными свидетелями этого поистине кафкианского процесса, они решили изменить собственное заключение. Но каким образом? В перерыве я молилась только о том, чтобы оно было честным и в мою пользу.

Так и произошло! После перерыва у судьи на столе оказались сразу две рекомендации от органов опеки двух городов в пользу проживания дочери со мной. Но Проценко даже бровью не повел и совсем не думал сдаваться. Он решил нанести новые удары.

– У Светланы вся семья – шизофреники, – безапелляционно сообщил он. – Ее мать покончила жизнь самоубийством, бросившись под машину, – Рома цинично издевался теперь уже над памятью моей матери, которую он даже не знал.

– А брат Светланы состоит на учете в психоневрологическом диспансере, – поддакивала адвокат.

Да что вообще эта женщина может знать о моей семье и болезни моего брата? Как не стыдно Роме использовать аутизм моего брата – человека, добрее и безобиднее которого не существует на всем белом свете?!

День вдруг резко состарился: за окном стемнело. В сердце есть вещи, которые нельзя сломать, потому что они вне досягаемости, поэтому сердце продолжало биться. Судья Иванова казалась неутомимой и сохраняла признаки спокойствия, несмотря на явно затянувшийся процесс. Я пыталась сосредоточиться, оценивая ее жизненный и профессиональный опыт. Наверняка этой умудренной годами женщине лучше всех известно, как поступать в таких ситуациях.

Мне предоставили последнее слово. Я встала и, не в силах сдержаться, плакала, рассказывая о том, как долго не вижу Ксюшу. И снова плакала. И снова. Пока все это наконец не закончилось. Судья удалилась в совещательную комнату. Оставшиеся участники процесса сидели молча и теперь уже в тишине ожидали приговора судьи. Олег, пытаясь меня подбодрить, сказал, что осталось совсем чуть-чуть, и мы будем праздновать победу. Несмотря на сокрушительную клевету оппонентов, он все же умел мыслить юридически и предполагал, что положительные заключения органов опеки для суда несомненно станут решающими. Кажется, я в тот момент тоже немного расслабилась и даже не обратила внимания на то, что адвокат Проценко, не дожидаясь решения суда, резко засобиралась. Она посмотрела на часы и сказала своему доверителю – Роме: «Уже поздно, мне пора ехать, – а напоследок добавила: – Не волнуйся. Позвони мне потом». Когда за ней закрылась дверь, мы с Олегом еще не понимали, что же стоит за такой беспечностью. Неужели ей заранее было известно решение, которое вынесет суд?..

В ожидании выхода судьи я обратилась к Роме, наконец получив возможность задать вопрос, который волновал меня весь вечер:

– Где сейчас находится Ксюша? С кем она?

Рома, как и следовало ожидать, не удостоил меня ни ответом, ни даже поворотом головы. Он пристально глядел перед собой, видя лишь свою цель, а все остальное, включая меня и этот вопрос, было для него лишь нелепостью, помехой.

– Что будем дальше делать, Ром? – упорствовала я, и снова как об стенку горох. – Что же ты за человек такой?!

Но мой последний вопрос растворился в тишине зала заседаний. Вышла судья. Все встали.

– Оглашается решение именем Российской Федерации, – судья стала перечислять всю «клиническую картину» нашей несостоявшейся семейной жизни и закончила тремя сухими, но определившими мою судьбу фразами. – Расторгнуть брак Светланы и Романа. Определить место жительство Ксении Проценко с отцом. Назначить матери алименты в размере одной четвертой со всех видов дохода.

Дальше, как пишут сценаристы, немая сцена. Затемнение.

Часть вторая

Глава 1

Произошло нечто ужасное – как на понятном, физическом уровне, так и на уровне иррациональном, невидимом. Я ощущала себя загнанной в лабиринт, из которого искала выход. Но кому нужна эта запутанная игра, и может ли обычный человек, такой как я, узнать ее правила? Или игра, захватившая меня, Рому, Ксюшу, Ларису, судью Иванову, адвоката Сашу, Олега и других людей, отныне сама будет играть нами? С каких пор мы стали инструментами борьбы? И почему поле действия этой зловещей игры разворачивается на карте судьбы моего ребенка? Казалось, что балом правят неведомые мне силы… В тот мрачный вечер после оглашения решения судьей мы с Олегом возвращались в «Трапезунд», одинокий замок на краю дороги. Все наши слова были захвачены в плен непредвиденным врагом, поэтому мы шли молча. Мы даже не проиграли суд. Нет! У нас на глазах было растоптано и сожжено то, что составляло смысл моей жизни! Сначала меня выбило из колеи предательство бабушки, затем пронзила и наотмашь повергла ложь и клевета незнакомых людей. Венцом всего стало решение суда, фактически узаконившее похищение моего ребенка, вынесенное «именем Российской Федерации». Разум отказывался в это верить, и уже поздно ночью я поняла, что подошла к самому краю. В эту ночь мне впервые стало страшно. Не умереть, а жить дальше.

Я зашла в огромную уборную «Трапезунда» и застыла перед квадратным зеркалом. Оттуда на меня глядела пропасть. Она всматривалась в меня. Из крана струилась холодная вода. Я поднесла к ней руки и почувствовала ее обжигающее прикосновение. Умыла лицо. Провела руками по волосам, и мне даже показалось, что в волосы что-то воткнуто. Олег встретил меня на пороге комнаты:

– Что случилось? Почему такая бледная?

Я не могла ничего ответить.

– Почему ты молчишь? Что, смерть Кощееву нашла?

Словно сквозь туман, до меня донеслись обрывки его слов, они казались незнакомыми и бессмысленными.

– Пойду выкурю сигарету, – мрачно пробормотал Олег, который никогда в жизни не курил. Я сидела, замерев, еще долго. Поняла, что Олег вызвал такси до вокзала и попрощался со мной уже после того, как за ним захлопнулась дверь моей комнаты. Наступившее затем утро было первым в моей новой жизни.

Я осталась в Новороссийске. Отныне моей целью стала отмена неправосудного решения, причем с помощью той же судебной системы, которая его и породила. Все знакомые юристы советовали мне скорее подать новые иски о признании недействительными заключений психологов, якобы наблюдавших Ксюшу.

– Предоставленные в суде доказательства без должной процедуры проверки, устанавливающей их подлинность, являются недопустимыми! – твердили мне по телефону многочисленные консультанты то, что и без того казалось очевидной мерой абсурда. – Кроме того, суд положил их в основу своего решения, что сразу ставит под сомнение его легитимность! – Я старалась внимательно слушать и записывать все умные слова, чтобы затем из них самой составить судебный иск. – Если доказать несостоятельность выводов в заключениях психологов, то автоматически развалится само решение суда… – Я жадно цеплялась за эту логику как за единственную соломинку здравого смысла в окружающем безумии.

К концу января в Новороссийский Октябрьский суд было подано три новых иска. Кроме того, мною был совершен еще один новый, решительный шаг – подано заявление в мировой суд. Я обвинила бывшего мужа в клевете, которая была документально зафиксирована сразу в нескольких учреждениях: опорном пункте милиции в Широкой Балке и на недавнем суде. На руках уже имелся ответ из милиции, в котором говорилось, что факт клеветы при проверке подтвердился…

Клевета как иголки. Древнейшее непревзойденное оружие. Каким бы могущественным ни был человек, он не в силах противостоять клевете. Еще античные философы знали, что можно поднимать железо и свинец, но не найти ничего тяжелее клеветы. От этой скверны нет защиты! Отравленными стрелами клевета впивается в сознание человека, парализуя его. Целью Проценко было не сделать мне больно, а отравить мою жизнь, заставить меня поверить в свою никчемность, бросить в муки осуждений. Оказывается, люди со времен Голгофы по-прежнему склонны верить порочащим слухам больше, чем истине. Близкие, окружающие, казалось, весь мир, перешептываясь, показывают на меня пальцем. Утыканная иголками, я стала выглядеть как еж. Я не знала, что такое клевета, пока не испытала ее на своей шкуре. И теперь избавиться от иголок я могла, только отбросив шкуру целиком.

Отбросить шкуру означало стать новорожденной, обнулить жизненный опыт. Смыть годами накопленные представления о самой себе, основанные на общественном одобрении и социальных установках. Однако я поняла, что только пройдя болезненный выход из зоны комфорта, я смогу развивать свои скрытые способности, о которых раньше даже не догадывалась. В конце концов, шкура, как доспехи, скрывала то, кто я есть на самом деле. Более того, стало казаться, что люди обращают внимание на блеск доспехов, забывая о своей истинной природе. Но если попытаться вспомнить о ней, шкура будет не нужна. Неожиданно я стала замечать важные изменения: если раньше мой ум тревожился вопросом, что будет завтра, чем закончится новое испытание, что про меня подумают другие, – то отныне я просто бросила попытки контролировать будущее и спорить с судьбой. Только вот кулаки… По-прежнему мои кулаки каждое утро были плотно сжаты.

Глава 2

В середине зимы погода в Новороссийске вдруг стала совсем безжалостной.

Оказалось, что прожив в Петербурге всю жизнь, никогда не сталкивалась с такими сильными ветрами. Они без спроса врывались в город, как воры. Лихо переворачивали огромные фуры, как маленькие дети переворачивают жуков. Даже прячась в стенах «Трапезунда», я не могла им противостоять. Ледяные воры не знали жалости и не видели абсолютно никаких преград на своем пути. Люди прятались в домах, жизнь в городе замерла, но мне приходилось ходить в суды почти каждый день.

Все мои иски были приняты. Однако по велению невидимой силы они попали на рассмотрение к той же судье Ивановой. Судья, конечно же, оставила их без движения, а в некоторых и вовсе отказала. Я уперлась в стену, все еще не веря, что так бывает. Адвокаты тем временем наперебой предлагали свою помощь по написанию кассационной жалобы на решение от 12 января и требовали от меня лишь одного – чтобы я отфотографировала дело от корки до корки и выслала им материалы. Вынужденная вновь посещать место своей экзекуции, где продается все и вся, сдерживая внутреннее возмущение, я переступила порог Октябрьского суда города Новороссийска и попросила в канцелярии два тома нашего дела для ознакомления. Работницы беззастенчиво перешептывались, косясь в мою сторону.

Фотографируя страницы одну за другой, я вдруг наткнулась на фотографии Ксюши, которые Проценко зачем-то приобщил к делу уже после решения суда. Вероятно, он не желал, чтобы я видела ребенка даже на фотографиях. Моя Ксюша была запечатлена с Ромой на фоне различных городских парков, она гуляла на детских площадках или держала игрушки в неизвестной мне домашней обстановке. Странно, что на некоторых Ксюша улыбалась. А Рома улыбался со всех фотографий. Изображений было так много, кажется, около двадцати, что мне стало казаться, что вот-вот смогу услышать голос ребенка. Они были наклеены по две штуки на листы формата А4, листы еще не успели пришить к нашему двухтомному делу. Рискуя быть удаленной из канцелярии, наплевав на все приличия, если они вообще могли иметь место в этой ситуации, я просто взяла и спрятала несколько листов с фотографиями моей дочки себе в сумку. Затем в глаза бросились те «странные бумажки» из психо-неврологического диспансера. Значит, кроме частного психолога Тютюник, Проценко решил подстраховаться еще и «официальными» внесудебными заключениями. Я боялась читать, что там написано. Но мне было необходимо их сфотографировать. В глаза едкой кислотой бросились слова, подписанные врачом ПНД Гавриленко:

«Начиная с июня месяца, девочка проходит коррекционный курс с детским психологом. В сравнении с предыдущим исследованием (16.09.10 г.) с Ксенией удалось установить продуктивный контакт. В проективном тесте-игре Ксении было предложено сочинить сказку. В рассказе девочкой были выделены три значимые фигуры: отца – добрый медведь, бабушки – тетя утка, дедушки – гномик. В качестве образа матери была выбрана лиса, которая ушла. Ксения с фигурой лисы не играла и в рассказ лиса была включена формально. Наибольшее число действий было совершено с фигурой медведя: прижимала, гладила, манипулировала.

В процессе исследования девочка неоднократно показывала папе выбранные фигурки. Ксения категорически отказалась остаться одна с психологом.

Таким образом, очередное исследование подтверждает отмеченные ранее особенности внутрисемейных отношений. Значимыми, эмоционально близкими для Ксении являются отец и бабушка. С матерью установились эмоционально холодные, дисгармоничные отношения, способствующие появлению тревожных переживаний у девочки. Рекомендуется продолжение прохождения индивидуальных психокоррекционных занятий для Проценко Ксении».

Как человек, врач, никогда меня не видевший, может делать такие выводы?! Прочитав этот пасквиль, я тут же захлопнула дело и, сжимая в кармане фотографии, вышла из суда. С неба падала вода. Я бежала прочь от ненавистного, жестокого места. Сначала у меня забрали ребенка, а теперь подло лишили даже права голоса, выбора и возможности самой защищать себя и дочь! Я не могла ничего с этим поделать – ни опротестовать, ни примириться. Мне хотелось лишь выть! Я помчалась к дому Проценко, куда ходила каждый день, как волчица. С неба продолжал лить дождь. Стихия сопровождала мой исход из этого прогневавшего Бога места. У каждого из нас есть свой «Египет» и своя «Земля обетованная». Моим «Египтом» была тотальная несправедливость и отрыжка правосудия. А «Землей обетованной» стала встреча с Ксюшей. Вспоминалась история «десяти казней египетских». Там казалось, что вот-вот начнется буря и обрушится огненный град. Так что это – казнь или природа возмущается вместе со мной? Уже на перекрестке почувствовала, будто что-то лопнуло внутри. Словно сам собой, из меня вырвался этот вой. Даже не успев напугать меня. Это был древний зов скорби, скрестивший боль и тоску и возникший задолго до всех остальных человеческих звуков. Я была не в силах его сдерживать. «Мама лиса, потому что она ушла», – возмущение гудело внутри, поднимаясь со дна души и вздымаясь куда-то вверх к небесам, и из меня вырывался мой несогласный и сокрушительный вой…

Вдруг пронзила мысль: надо идти в тот самый психоневрологический диспансер и встретиться с этим врачом Гавриленко! Через полчаса, промокшая и заплаканная, я постучала в окно регистратуры.

– У Гавриленко сегодня прием закончен. Может, хотите поговорить с главным врачом? – спросила девушка в белом халате. Я согласилась. Вскоре ко мне подошла женщина средних лет и приветливым жестом предложила пройти к ней в кабинет.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – она представилась и протянула руку. – Нина Васильевна, – я села напротив, настороженно оглядываясь: раз Проценко тут уже побывал, я ожидала подвоха.

Рассказав главному врачу свою историю с самого начала и показав заключения Гавриленко и Тютюник, я написала заявление, в котором просила выдать мне официальные медицинские документы с диагнозом моего ребенка. То, что было дальше, поставило нас с главным врачом в тупик. В выписке из медицинской карты Проценко Ксении значился диагноз: «Экспрессивное расстройство речи, фобический синдром, синдром аутизма». Моей девочке действительно были прописаны сильнодействующие психотропные препараты! Значит, Проценко на суде не блефовал – Ксюшу лечили таблетками; однако официального диагноза почему-то не представил! Я запуталась: что же в этих бумажках правда, а что – нет?

– У моей дочери зафиксирован аутизм? А я узнаю об этом спустя полгода?! Почему, почему никто не спасает Ксюшу, ведь этот диагноз появился после похищения у меня ребенка?! – спросила я. Нина Васильевна лишь подтвердила мои опасения:

– Психиатрической практике известны подобные реакции на материнскую депривацию. Сколько дочери лет, вы говорите? – услышав, что Ксюше на момент разлуки со мной было всего 2,5 года, Нина Васильевна покачала головой. – И вам до сих пор не известно, где скрывают девочку?

Я заплакала. Хотелось поделиться с кем-то наболевшим.

– Не пойму, зачем Роме нужна эта запутанная игра? С каких пор мои близкие стали предметом манипуляций? Почему врачи не разглядели истинную причину расстройств девочки?

– Судя по тому, что я вижу в карточке Ксюши, в диспансер вашу дочь привела бабушка. Мне видится, что эта «игра» выгодна скорее ей, – ответила главный врач и предложила вызвать на очередное обследование ребенка с отцом, а также меня, для того чтобы «честно» исследовать связь ребенка с матерью и отцом, однако допускала, что сила этого жеста, равно как и документа за рамками судебного слушания, будет ничтожной. Но я была согласна на все. Даже увидеться с дочкой в стенах этого учреждения.

Я вспомнила, что Ромин дядя имел проблемы с психическим здоровьем. Такая же беда существовала и в моей семье. Моему родному брату Антону после перенесенного в раннем детстве воспаления легких и последующего курса антибиотиков врачи никак не могли поставить диагноз. Всю жизнь в моей семье считали, что у Антона «органическое поражение мозга». Вспомнив о страдающем недугом дяде самого Ромы, я совсем переставала понимать, зачем Проценко апеллировал на суде фактом про моего брата… Нина Васильевна внимательно изучила карточку Ксюши.

– Что мы еще можем сделать, кроме того, что я обязательно поговорю с врачом Гавриленко и проведу расследование по этому факту? – спросила она напоследок.

А что тут можно было сделать? Главный врач ПНД признавала нелегитимность справок, но явно хотела избежать скандала вокруг учреждения. Мы обменялись контактами, и я ушла. Весь вечер прошел в размышлениях о терновом венце, надетом мне на голову именем Российской Федерации, о клевете и о диагнозе Ксюши. Ее диагноз стал для меня страшнее даже того факта, что она не была рядом…

Глава 3

Моя первая зима в Новороссийске грозила стать последней в моей жизни. Я всегда считала себя сильной, но теперь, столкнувшись с семейным терроризмом в лице собственного бывшего мужа, взявшего нашего общего ребенка в заложники, с нечестным судом, с предательством близких, я впервые осознала, насколько слаба.

Нервы сдавали, мытарства по инстанциям не приносили должного облегчения, Ксюша была не со мной. Невероятным было и то, что ее прятали даже не в другом государстве, а совсем недалеко от меня – в небольшом уездном городе Н.! Однако мне, словно заколдованной героине какой-то сказки, никак не удавалось выйти на след. Просить о помощи я не умела. Привычка все решать самостоятельно меня подводила, и наступил момент, когда я вообще перестала понимать, что делать дальше…

А тут еще и погода решила меня окончательно свалить! Ночью, когда я накрывалась одеялом с головой, ветер все равно пронзал тело насквозь, словно опытный хирург. Окна «Трапезунда» тряслись и дребезжали, а кирпичные стены вовсе ходили ходуном.

Иногда мне снилось, что я живу в картонном домике, который вот-вот рассыплется. С тех пор как к Маше приехал из Литвы Андрюс, я переселилась в отдельную комнату с высоченными потолками. Она была еще больше, чем предыдущая с чуланом. Только вид на «Солнечное» кладбище оставался неизменным. Хозяин – грек Костя – не делал мне скидок; денег на проживание оставалось катастрофически мало. У меня не оставалось сомнений в том, что я могу остаться здесь навсегда: с этим кладбищем мы стали единственными наблюдателями одинокого прозябания друг друга. Я подолгу стояла у окна, глядя на годами не хоженые дороги за закрытыми воротами, на неприметные кресты, скошенные набекрень. Ведь именно они были последними свидетелями чьих-то безмолвных странствий. Смерть впервые подошла ко мне так близко. В ее неслышной поступи не было ни коварства, ни судорог, ни плещущей слезами ночи. Напротив – в ней была особая тишина города, стоящего на воде, и тепло заупокойной службы… Мерное покачивание редких деревьев на кладбище хорошо знало ее дыхание и готово было унести меня от горя, сутолоки и клеветы на далекий безымянный остров недосягаемой безмятежности…

Заболела. Начался сильный кашель, потом кашель с кровью. Я наблюдала за ним отстраненно. Пропал голос. Я перестала выходить из комнаты, сутками смотрела в окно, слушала ветер и пыталась отыскать хоть какой-то выход. Несмотря на сильнейший ветер, кресты выглядели неподвижно. Я смотрела на них и спрашивала, где искать спасения? Сразу после моего суда 12 января город-герой обледенел, а море ощетинилось и отрастило ледяные клыки. Словно голодный хищник, оно ожидало жертвоприношений. Я потерялась в этом городе, зиме и в этой жизни, как ребенок в огромном гипермаркете. Не было лекарств, не было даже мыслей обращаться за помощью к врачам. Я не могла вернуться в Питер из-за регулярных судебных заседаний, которые я должна была посещать, потому что сама же их инициировала. Как изголодавшиеся волки, тащились дни. Иногда я собиралась с силами и выходила в интернет, лишь для того чтобы написать все новые обращения к чиновникам.

И еще письма. Письма Ксюше.

Глава 4

Наступило 6 февраля, день Ксении Блаженной. Дурной ветер в тот день отступил. Рано утром я встала и, несмотря на боль в горле, которое неохотно поддавалось самолечению, собралась в дорогу. Рассыпаясь на части, я искала спасения. На берегу озера Абрау недавно достроили храм Блаженной Ксении Петербургской. Для меня это имело символическое значение: мы ждали, пока он достроится, чтобы покрестить там Ксюшу. На автовокзале ждала маршрутка. Зимой, в отсутствие туристов, маленький Новороссийск становился размеренным, неспешным и оттого даже немного уютным. Рядом со мной расположились несколько семей с детьми. Не отрываясь, я смотрела в окно, подставляя лицо солнечному свету. Когда маршрутка тронулась и дети радостно завизжали, я изо всех сил старалась представить среди них голос Ксюши.

Вид на озеро открывался издалека. Пока маршрутка спускалась, огибая горы, я завороженно изучала его гладь. Несомненно, озеро было одним из самых красивых мест в мире из всех, где мне доводилось бывать. Лазурный круг, застывший в ущелье между гор, отражал небо.

– Название Абрау-Дюрсо происходит от абхазского слова «абгарра» – что означает «провал, впадина», и от тюркского «дюрсо» – «четыре источника», – рассказывала женщина-экскурсовод, когда я, выйдя из маршрутки, подошла к группе туристов. – Получается, что название можно перевести как «впадина, или провал четырех источников». Но есть и другая версия. По-адыгейски озеро называется Абрагьо, что означает «огромный». Адыги не случайно назвали озеро таким именем, поскольку оно действительно самое большое на Западном Кавказе.

Я огляделась. Водная гладь по цвету и величественности напомнила Боко-Которскую бухту в Черногории, где мы с Ромой проводили медовый месяц. Напоминала не столько ландшафтом, сколько состоянием: время здесь останавливалось, и можно было ощутить себя не обремененным жизнью человеком, а парящей в вечности душой. Где-то в двадцати метрах от меня экскурсовод продолжала рассказывать.

– У озера есть своя тайна: знаменитая «дорожка адыгейки». В лунную ночь можно увидеть странную полоску, белеющую на темной глади озера. Зимой эта полоска замерзает последней. Почему возникла дорожка? Что заставляет воды озера вести себя столь загадочно? – обратилась к группе экскурсовод. – У ученых нет четких ответов на эти вопросы. Одни объясняют ее происхождение своеобразным действием ветра и воды. Другие – бьющими со дна озера ключами. А возможно, ответы есть в древнем предании? Когда-то на месте озера обитало богатое адыгейское племя…

Не дослушав, чем закончилась легенда, я пошла по берегу озера, вспоминая, как мы с Ромой однажды здесь гуляли. Пытались сделать фотографии на новую купленную камеру. Я еще подумала, наверное, никому, даже самому умелому фотографу, никогда не удастся поймать и запечатлеть это волшебство…

Когда я подошла ближе к храму, до меня сквозь обволакивающую тишину донеслись слова…

…Ксения Блаженная, помоги, родная.

Я тебе молитву в сердце возношу…

Прислушиваясь к обрывкам слов неподалеку от храма, я завороженно наблюдала за ранним закатом, который, несмотря на сумерки, был более живым и ясным, чем я сама. Возможно, меня ослабила болезнь, но я чувствовала себя так же, как кресты на «Солнечном» кладбище: невольным свидетелем чьих-то молитв; призраком, наблюдающим за сменой дня и ночи откуда-то издалека.

Ксения Блаженная, как же ты молилась,

Ты за всех молилась в поле по ночам.

Ты услышь моление, матушка Ксения,

Помоги мне выплакать горе и печаль.

Ксения Блаженная, как же ты терпела,

Ты за всех терпела горе и нужду.

Укрепи в терпении, матушка Ксения,

Помоги мне вынести тяжкую беду.

Песнопения становились все громче. Наконец, из-за храма показались люди, наверное, это были паломники. Я закрыла глаза. Мне тоже хотелось влиться в их песню, но я не могла пошевелиться.

Ксения Блаженная, как же ты любила,

Невозможно было горячей любить.

Светлое горение, матушка Ксения,

Помоги мне к Господу любовь не угасить.

Ксения Блаженная, как же ты устала,

Ты за всех устала плакать и страдать.

Я в изнеможении, матушка Ксения,

Без Твоей молитвы мне не устоять.

В голосах паломников мне хотелось слышать благословение самой Ксении Петербургской. Заступница и святая, она снесла немало тягот, проявив лишь сострадание и смирение. Внезапно стало легко. Я почувствовала, как шевелятся мои губы. Слова, слетающие с уст, вернули меня обратно. Я больше не была призраком, что-то шевельнулось у меня внутри. Мой голос снова возвращался ко мне…

Ксения Блаженная, сколько лет минуло,

И в разлуке дальней сердцем полечу

Под благословение, матушка Ксения,

У твоей часовенки снова прошепчу.

Ксения Блаженная, вразуми, родная,

Видишь, как опасно предстоит идти.

На путях сомнения, матушка Ксения,

Помоги спасения Крест перенести.

Глава 5

Врач констатировал у меня бронхит и прописал постельный режим. Но как я могла лежать? Комиссии по определению графика общения с ребенком продолжали собираться, и я вновь пришла на работу к Роме, чтобы лично вручить письмо с вызовом в органы опеки. Я предвидела бессмысленность этих действий: Рома просто не стал ничего подписывать. Он даже и не пытался скрывать, что не имеет намерений не только присутствовать на комиссии, но и давать мне общаться с Ксюшей. Я сидела перед ним и, не обращая внимания на сотрудников вокруг, умоляла:

– Ну отруби мне руку или ногу! Ты хочешь меня наказать – так сделай это как тебе угодно, но оставь мне право видеть ребенка! Ты разве не понимаешь, что так страдать невыносимо!

Усмехнувшись, Рома спокойным голосом уточнил:

– А что, кто-то здесь страдает?

Дальнейший диалог не представлялся возможным. Я устала. Мои шаги растворились в тишине его бесконечного офиса, как волны в сером Черном море, которое виднелось из огромного окна. Но у самого выхода Рома неожиданно догнал меня и быстро заговорил:

– Если хочешь видеть дочь, для начала откажись от всех исков и заявлений. Во-вторых, прекрати нас преследовать. Иначе мне придется тебя «заказать», – деловито добавил он.

Пока до меня доходил смысл угрозы, высказанной спокойным и каким-то обволакивающим голосом, сам Рома уже исчез в зеркальном лабиринте бизнес-центра. Однако сегодня он впервые начал вести «переговоры», заявил требования. Если мои обращения и иски были тем самым козырем, который заставил его хоть как-то взаимодействовать со мной, то я готова была выложить его в обмен на свидание с Ксюшей. В следующие дни я даже начала брать с собой игрушку для Ксюши, выходя из «Трапезунда».

Всё в маленьком городе – пульс, дыхание и даже эхо – отличалось от скоростного мегаполиса. А в моей нынешней, «зазеркальной» реальности все это казалось еще более фантастическим. Часами я бродила по Новороссийску, как следопыт в поисках Роминых следов, дежурила у подъезда его дома и у бизнес-центра, где он работает. Но след его после нашей последней встречи необъяснимым образом исчез.

Однажды, стоило мне отвлечься от мыслей о бывшем муже, как он тут же появился. Это было в парке, недалеко от центральной улицы Советов, и кажется, шел дождь. Рома был один, он шел по своим делам. Сначала я решила незаметно следовать за ним, словно детектив. Он направлялся к порту, возможно, выполнял задание по работе. Было понятно, что он не приведет меня сегодня к дочери, и тогда, не выдержав этой предательской дистанции и оглушительной тишины между нами, я обратилась к нему с просьбой остановиться. Я собиралась сказать, что готова отказаться от исков, что согласна на любые его условия ради свидания с дочерью. Но Рома даже не обернулся. Тогда я впервые достала телефон и включила камеру.

– Рома, давай поговорим. Подожди! Когда я смогу увидеть Ксюшу! – догоняя его, просила я вслед.

Никакой реакции. Он продолжал молча идти вперед. Я еле поспевала за его широким шагом.

– Рома! Ты же обещал, что мы будем общаться! Почему ты не можешь просто ответить? Неужели ты хочешь, чтобы у Ксюши не было матери?

Моросил дождь, и кроме нас на улице никого не было. Неожиданно из-за поворота вышел случайный прохожий. Поравнявшись с ним, Рома обратился к нему вполголоса:

– Меня преследует эта женщина, помогите!

Прохожий, по виду обычный работяга, поднял на него свой взгляд и, ошарашенный такой просьбой, с удивлением перевел взгляд на меня. Я почти приблизилась к Роме, все еще держа перед собой телефон и умоляя его остановиться. Мужик снова посмотрел на Рому и, усмехнувшись в усы, ответил что-то вроде:

– Сам справишься.

Мне даже стало немного стыдно перед этим мужчиной за своего бывшего мужа.

– Ром, ты что, совсем с ума сошел?! – подойдя почти вплотную, спросила я. Как и все наши общие друзья, я все еще не могла поверить, что мой «нормальный» Рома в один момент стал кем-то неизвестным…

Но Рома снова поспешил от меня скрыться. Глядя на его удаляющуюся спину, продолжила поспевать за ним. Рома свернул в переулок, уходя извилистыми маршрутами. Оглядевшись вокруг, я увидела лишь незнакомые ландшафты и снова ощутила себя чужаком, который попал в этот город по странному недоразумению… Мой бывший муж еще недавно выдвинул мне условия, но вот снова перестал меня замечать, видеть и слышать. Неужели мы отныне живем в совершенно разных мирах? Может, это все – лишь плод моего воображения? Однако сделанная мною видеозапись доказывала обратное. И теперь, что бы Рома ни говорил, что бы люди ни думали и в чем бы ни сомневалась даже я сама, – подобные хроники событий и редкие видеозаписи станут для меня на ближайшие годы единственным навигатором по реальности.

Рома зашел в учреждение с охраной и КПП, а я осталась по ту сторону забора. Мокла под дождем, наблюдая за тем, как он скрывается за стеклянной дверью.

Через пару часов снова заметила его, уже на автобусной остановке. Опять пошла следом, надеясь, что Рома «отведет» меня туда, где скрывается ребенок. Тело дрожало в промокшей одежде, но надежда пульсировала в висках. Он свернул на улицу Советов, нырнул в подземный переход и зашел на городской рынок. Держа дистанцию между нами, я не боялась его упустить, ведь это довольно сложно при его-то росте.

Кажется, он остановился у торговой палатки. Я наблюдала за ним с параллельного торгового ряда. Я чувствовала себя героиней какого-то фильма. Наверное, зрителю со стороны это могло бы показаться игрой двух супругов. Воздух пах свежестью южной зимы… А вдруг все еще можно вернуть назад? Вдруг Рома очнется и решит прекратить бегать от меня, зная, что я все равно никуда не уеду без Ксюши.

Мой внутренний голос решил поиграть со мной в сарказм и подкидывал риторические вопросы… Тем временем Рома что-то покупал. Кажется, батарейки. Вот он достает из кармана диктофон и вставляет их туда. Мой внутренний голос, отыграв в голове целый спектакль о том, как безумие в один момент может закончиться сценой нашего примирения с Ро-мой и скорейшим воссоединением с Ксюшей, стыдливо исчез, оставив в сознании лишь трезвую догадку: «Вероятно, готовится к новой встрече. Планирует вести запись».

Рома вышел с рынка и свернул в узкий проход между улицами, который был известен только местным. Там продавались радиодетали. Сидя на коврах, люди играли в нарды. Рома поднимался, то и дело исчезая в изгибах узкой лестницы. Я спешила за ним куда-то вверх. Наконец, вынырнув из узкого прохода на широкую улицу, заметила, что Рома переходит проспект Видова. Прямо перед ним были ворота храма. Я шла за ним. Судя по столпотворению, сегодня, должно быть, праздник Крещения, – мелькнула в голове мысль.

Народу в храме было не меньше, чем на городском рынке. Вслед за бывшим мужем я вошла внутрь. Увидела, что он поставил свечку. Вскоре началась служба. Первое время Рома еще был в поле моего зрения, но потом мой взгляд переключился на лицо священника: оно казалось мне очень знакомым. Откуда я могла его знать? Перед глазами замелькали картинки из прошлого.

…Три месяца назад, в один из моих первых приездов в Новороссийск, еще до начала суда, когда еще никого я здесь не знала, я неприкаянно металась в надежде найти и увидеть ребенка. Тогда в социальных сетях мне вызвался помочь один местный житель. Вместе с ним мы объехали все известные мне адреса Проценко, где мог бы находиться мой ребенок. Но Ксюши там не было. Помню, как, возвращаясь с дачи в Широкой Балке, он остановил машину на середине пустой дороги вдоль пляжа. Передо мной открылся огромный изогнутый пляж, который всегда был полон туристов. Мы еще совсем недавно купались здесь все вместе, а Ксюша училась плавать в море, не сходя с моих рук.

В октябре этот пляж казался пустым и обнаженным. Свинцовый закат, камни и шепот волн. Тишина, лишенная суеты. Показалось, что даже солнце осталось в летних закатах. Морской воздух был насыщен одиночеством и тоской. Мы тогда застыли, молча глядя куда-то вперед. Горизонт соединял две огромные плоскости ровной серой линией. Потом мой спутник вернулся к машине и отвез меня в центральное отделение милиции Новороссийска, где я написала заявление о розыске Ксюши. В ту ночь я провела в отделении часов пять, до самого утра. Как же давно все это было, неужели время перестало принадлежать мне, ведь прошло всего несколько месяцев?

Того мужчину звали Евгений. Он ничего о себе не рассказал, упомянул лишь, что я всегда могу к нему обратиться, если что-то понадобится… И вот сейчас, стоя в храме и вглядываясь в лицо священника, я узнала его, того самого Евгения! А он, как и Рома, меня не видел и не замечал. Евгений вел службу и даже представления не имел о том, что именно сейчас, тут, в нескольких метрах друг от друга, стоим мы – Рома и я. Может быть, это был знак, что наше примирение все же возможно? Может, в глубине души Рома искал покаяния, потому и оказался здесь? Может, он также мучается в поисках решения? Казалось символичным то, что мы пришли искать утешения к одному источнику – единственному в этом городе православному храму. Я тоже поставила свечку и помолилась о том, чтобы смягчились сердца моих обидчиков. Чтобы спала пелена заблуждения с их глаз, и чтобы Ксюша была здорова.

Пока я молилась, Рома исчез. Я его упустила.

Глава 6

Вернувшись домой в «Трапезунд», зашла на блог Ольги Слуцкер.

OLYA_SLOUTSKER

ПИСЬМО № 10, октябрь 2009 г.

Миша, Анечка, наверное, вы спрашиваете себя, как там ваша мама, как она живет без вас?

Я живу очень странной жизнью. Мне очень плохо без вас. Когда ваш папа не пустил меня в дом, когда он разлучил меня с вами, мне показалось, что мир рухнул. Я чувствовала себя чудовищно. Я хотела умереть, когда я поняла, что все это надолго и нет быстрых путей разрешения этой проблемы.

Я не хотела жить. Я не хотела просыпаться. Я не хотела одеваться. Я целыми днями ходила нечесаная. Не знаю, поймете ли вы меня. Ведь с вами я всегда была такая модница и так следила за собой!

После того как ваш папа принял это ужасное, жесткое и бесчеловечное решение, я три недели прожила в каком-то безумии. Я не знала, что мне делать и к кому бежать за помощью. Я ходила по разным инстанциям, обращалась в милицию и органы опеки, я везде плакала и молила помочь мне увидеть вас. Я готова была на все что угодно, лишь бы нашелся человек, который бы имел право войти в дом и найти вас. Ведь я не знала, где вы, что с вами, живы ли вы? Как вы себя чувствуете? Болеете или нет? Что вы чувствуете? Как ваше эмоциональное состояние, психологическое? Кто с вами рядом? Я не знала о вас ничего – и из-за этого не находила себе места.

Я очень сильно похудела. Не было ни одного человека, который бы, увидев меня, не воскликнул: «Олечка, ты так похудела… ты должна есть!» Но я не хотела ни есть, ни пить. Дни пролетали очень быстро. А я была занята только одним – ходила и стучала в чьи-то двери, в чьи-то кабинеты, молила, требовала, просила помощи.

Сейчас я живу в квартире, которую дала мне моя подружка. Это новая, красивая квартира. Тут есть детская спальня, в которой должны были ночевать девочка и мальчик, которых вы хорошо знаете и с которыми вы дружили. Я в эту часть квартиры никогда не захожу. Мне тяжело видеть пустую детскую комнату.

Первые три недели без вас были самыми тяжелыми. У меня онемела левая часть лица. У меня отнималась левая рука. Мне делали внутривенные капельницы. Но я никогда не хотела принимать никаких успокоительных таблеток, никаких антидепрессантов. Я не хочу искусственно заглушать боль. Она существует – и я считаю, что должна жить вместе с этим, должна вынести все, что случилось со мной.

И вот наступил день, когда мои друзья сказали мне: «Оля, посмотри, как ты выглядишь! Во что ты превратилась! Ведь именно этого и добивается Владимир!»

Они убеждали меня, что я нужна вам. И что я должна добиваться справедливости. Они говорили мне о том, что вам нужна сильная, молодая, здоровая мама. Красивая мама. Та мама, которая у вас была. «Ну-ка быстренько, – сказали мои друзья, – приводи себя в порядок! Ты что! Работай с юристами, ходи по судам!» Ты всегда была активной, многого добилась, говорили они, твои дети должны гордиться тобой.

Мои друзья мне очень сильно помогли. Они меня поддержали. Они заставили меня поверить в свои силы. Я продолжаю работать и взялась за два новых социальных проекта в области физической культуры. Мне интересно этим заниматься. Хочу, чтобы в школах у ребят изменился урок физкультуры. Дети должны идти на занятия спортом с удовольствием. Но для этого уроки должны быть интересными.

Вот чем я живу сегодня. Хожу по судам и много работаю, поддерживаю ваших бабушку и дедушку, окружена хорошими друзьями, которые мне помогают. И они очень хотят поддержать вас. О вас все-все помнят, вас все очень любят. Дети моих друзей постоянно о вас спрашивают, очень о вас волнуются и переживают.

Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Я вас очень люблю.

Ваша мама

Помимо самой Ольги, в ее блоге множество людей делились своей болью от разлуки с детьми. Прочитав это, я написала Ольге личное сообщение, в котором рассказала о том, что столкнулась с такой же бедой, о том, что проиграла суд и уже полгода не вижу дочь Ксюшу. Мне казалось, что с этой женщиной, о которой я до этого времени знала только из СМИ, у меня много общего. Ведь даже наши с ней отцы похожи, и мы обе пишем письма своим детям, которых не видим.

Затем проверила электронную почту. Там было письмо от моей подруги. Наташа уговаривала сделать передышку и приехать к ней в Москву, даже прислала билет на поезд. Я не возражала, понимая, что это даже не билет, а настоящий спасательный круг! Наташа встретила меня на Казанском вокзале, куда за сутки доходил поезд из Новороссийска. Я уже и забыла, что есть на свете люди, которые любят Ксюшу и меня, и была очень тронута их деликатностью и чутким отношением. Не знаю, сколько дней я тогда провела в Москве, – просто отсыпалась у друзей дома, восстанавливала силы, отогревалась душой. Друзья совсем ничего от меня не ждали, ничего не спрашивали и ни в чем не пытались меня убедить. Они просто были рядом. В тот же приезд в Москву я встретилась с новым адвокатом, которого звали Захаром. Мой третий адвокат был подарком судьбы: его наняла для меня редакция федеральной газеты «Мир новостей». Недавно газета опубликовала историю о похищении Ксюши.

– Мы получили столько писем от читателей! Вам рано сдаваться, Светлана! Впереди кассация. Люди выражают вам поддержку, и наша редакция считает, что решение суда удастся отменить. Представляем, как вам тяжело. Мы всей редакцией приняли решение, что оплату за билеты на самолет в Краснодар адвокату мы берем на себя, а насчет гонорара, думаю, вы сумеете договориться.

Захара рекомендовали как профессионала с богатым опытом работы в следственных органах. Свою хватку он проявил сразу, не вызвав у меня сомнений в своем профессионализме. Мы встретились в кафе, куда я пришла со всеми документами. Дополнительных комментариев мои бумаги не требовали.

– За работу мне заплатишь, когда будут деньги, – предложил Захар. Я готова была снова, с самого начала, отвечать на все вопросы, как велят отношения с адвокатом.

Юридическая баталия между мной и Проценко только начиналась, и разворачивалась она уже публично, заставляя обсуждать исходы наших судебных процессов, как будто здесь были уместны какие-либо рациональные прогнозы… Однако вместе со мной ждали кассации все, ведь решение суда, без сомнения, подлежало отмене в вышестоящей инстанции, в этом никто даже не сомневался!

1 марта 2011 года в Краснодарском краевом суде было назначено рассмотрение моей кассационной жалобы. С Захаром мы уже согласовали даты и обсуждали совместный вылет в Краснодар. Он также составил дополнения к моей жалобе. Помню, что, когда Захар смотрел документы, у него от возмущения ходили желваки.

В тот день мы первый раз созвонились с Ольгой Слуцкер. Она поинтересовалась, как у меня идут дела. Для меня это было очень важно, ведь Ольга сама проходила через то же, что и я. Мы тогда были знакомы лишь заочно, но уже хорошо понимали друг друга. Я поделилась обнадеживающими новостями о предстоящей кассации в Краснодаре, и Ольга пожелала мне удачи. Там же, в Москве, бывший одноклассник Антон устроил мне встречу со своим отцом. Оказалось, что тот также недавно столкнулся с захватом своего двухлетнего сына с целью «семейного вымогательства» – отец моего одноклассника был успешным бизнесменом, и молодая жена претендовала на его имущество, шантажируя возможностью встреч с сыном. Мы вспомнили школьные годы, оказалось, что он даже знал мою маму, которая работала учителем в той школе. Между нами была огромная разница в возрасте, жизненном опыте, но и он и я были одинаково беспомощны перед ситуацией насильственной разлуки с любимыми детьми. Затем отец Антона рассказал, что недавно приобрел квартиру в новом районе Краснодара. Потрясенный историей похищения Ксюши, он любезно предложил остановиться в этой квартире на время моего суда в Краснодаре и на столько, на сколько может потребоваться. Даже снабдил меня подробными инструкциями, где что лежит. Пока я думала о том, как его благодарить, он уже предупредил по телефону консьержа дома о моем визите. Ко мне возвращались силы и уверенность, что с помощью моих друзей и отзывчивых людей мне удастся одержать справедливую победу и отстоять правду. Ведь за считаные дни, проведенные в Москве, появился и адвокат, и даже необходимое укрытие на время «боевых действий». Оставалось только подготовиться к предстоящей «судебно-военной» операции. В последний день зимы 2011 года мы с Захаром вылетели в Краснодар.

То, что произошло на этом суде, было для меня очередным потрясением. Мой личный «Левиафан» стал достоянием общественности благодаря публикации в блоге Ольги Слуцкер.

Глава 7

Из блога olya_sloutsker[4]

2 марта, 2011

«Оля, кассация оставила решение без изменения, приняли в наше отсутствие, хотя мы находились в здании суда. Я в отчаянии. Света». Эту СМС я получила вчера в одиннадцать часов вечера. Света Спиваковская и ее адвокат очень надеялись и верили, что кассационная инстанция удовлетворит их иск.

Напомню, что Света не видит свою трехлетнюю дочь уже девять месяцев – после того, как доверила ребенка для летнего отдыха на море в Новороссийске своему бывшему мужу и его матери.

Получилось так, что в который раз суд оставляет ребенка отцу, который наглухо изолировал девочку от ее мамы – вопреки всем правовым и моральным нормам.

История Светы Спиваковской (svetaspy):

1 марта. Кассация. Решение суда Новороссийска от 12 января о проживании ребенка с отцом и назначение мне алиментов было незаконным, кроме того, содержит ряд фактологических и процессуальных ошибок, по которым оно должно быть отменено независимо от доводов в кассационной жалобе (это даже не касаясь этических и моральных моментов). Нам стало очевидно, что дело проплачено и в краевом суде в Краснодаре, но я все равно пытаюсь делать максимум того, что могу. Я очень жду кассации.

Вчера вечером я прилетаю из Питера в Краснодар. Мой адвокат Павлов Захар прилетает из Москвы специально на этот суд, ради тех пяти минут, которые положены стороне на выступление в кассации. К слову сказать, Захар – бывший следователь. Это решение суда он готов разнести в пух и прах. Но все происходит иначе. И я не знаю, чего здесь больше – ужаса или абсурда…

Наше дело назначено на 10 часов утра. В 9:40 мы появились в суде. Захар подает дополнения к кассационной жалобе, о чем имеется отметка. У зала заседаний толпятся люди, ожидающие своей очереди на рассмотрение, назначенное еще на 9 утра.

Случайность или нет, но в это время поступает ложное сообщение о заминировании суда, здание суда оцепляет милиция, мы наблюдаем оцепление из окна, не особо понимая, что происходит.

Всех, кто находится в суде, заставляют пройти обязательную регистрацию на первом этаже суда. Туда быстро образуется огромная очередь (не менее 100 человек). Не знаю, связана ли очередь с контртеррористической операцией (в связи с оцеплением здания суда) или является обычной процедурой, принятой в данном суде. Однако нам сообщают, что без регистрации нас не допустят до процесса, и мы послушно стоим в этой очереди полчаса. Проценко появляется в суде в 10 ч 15 мин, выглядит очень взволнованным, проходит мимо нас и также встает в очередь. Он все время разговаривает по телефону.

За это время, пока мы стоим в очереди, а Проценко также стоит и наблюдает за нами, его адвокатесса-невидимка спокойно проникает в зал заседаний, без всякой очереди на регистрацию, и дело рассматривают без нас!!! Об этом мы узнаем, когда после прохождения регистрации поднимаемся к залу заседаний, где по-прежнему люди ждут своей очереди, назначенной на 9 часов. Уточняем, когда нас вызовут, на что секретарь бегло констатирует, что наше дело уже рассмотрено и решение осталось без изменений. Это полный шок! Дело рассмотрели без нашего присутствия, при фактическом нашем наличии!!! Нереальный абсурд!

Тогда я захожу к этим судьям, которые (откуда?!) сразу понимают, кто я. Спрашиваю, как возможно такое нарушение судом моих конституционных и процессуальных прав?! Эти трое судей равнодушно взирают на нас с Захаром, им абсолютно не важно, что мы специально приехали сюда из других городов, им не важно, что я не вижу свою дочь уже девять месяцев! У них вид богов с Олимпа, которых я начинаю утомлять своими материнскими стенаниями и взываниями. Они предлагают мне жаловаться дальше, но, как мы потом узнаем, дойти до председателя Краснодарского краевого суда простому смертному в принципе невозможно.

Дальше выясняется, что из всей очереди только я «случайно» пропустила свое дело. Но самое интересное начинается, когда появляются журналисты, прибывшие в связи с сообщением о заминировании суда. И я выхожу к ним, не в силах больше сдерживать все свое возмущение и слезы, я рассказываю журналистам о том, что произошло сегодня. И обращаюсь к губернатору Краснодарского края, говоря, как беспредел ломает человеческую жизнь и жизнь маленького ребенка, о том, что на всех уровнях исполняется одна и та же песня, как будто я попала в чертово колесо, а Ромины деньги раскручивают это колесо кубанской коррупции все сильнее и сильнее…

На мою историю, рассказанную перед телекамерами, внезапно обратили внимание следователи и просят дать показания. Возможно, анонимом, сообщившим о заминировании краевого суда через интернет, были мои оппоненты, которые желали создать суету и не допустить нашего выступления на кассации. Также я заметила, что у Ромы в сумке был ноутбук, он вошел в суд несколько позже положенного срока, очень взволнованный. Сообщение о заминировании поступило в 9 часов 50 минут. IP-адреса сейчас устанавливают.

За эти полгода еще ни разу не было честной игры, мои оппоненты дают понять мне и всем остальным, что правил для них не существует. Пока я бьюсь, пишу бумажки и живу на пределе своих возможностей, молюсь о сохранности моей девочки, мои оппоненты используют бесчестные, зачастую безумные стратегии. Каждый раз меня злорадно сбивают с ног. Со своими цивилизованными мерами и гуманистическими взглядами я тут, на Кубани, абсолютно беспомощна среди хамства и равнодушия. Захар, который раньше занимался расследованием убийств, признался, что такой «циничной манипуляции»» в своей юридической практике давно не встречал.

Сейчас я после тяжелого дня осталась одна. Глаза режет от слез. В Краснодаре идет град. Руки опустились, снова я загнана в угол, и что дальше делать, я, увы, не понимаю… А главное – есть ли смысл вообще что-то делать? Это зло бесповоротно, и он уже НИКОГДА не даст мне увидеть мою доченьку…

Глава 8

После кассации 1 марта, которая лишила меня последней надежды на справедливость, я еще некоторое время оставалась в Краснодаре. Захар почти сразу вернулся в Москву. Квартира отца моего одноклассника находилось в Юбилейном микрорайоне столицы Краснодарского края. Из окна я видела новостройки и фрагмент речки Кубань. Серый краснодарский март не сильно отличался от петербургского. В новой квартире только что с любовью был сделан ремонт. От этого мое одиночество и беспомощность становились еще более отчетливыми и контрастировали с преследующим меня из комнаты в комнату домашним уютом. За последний год я настолько привыкла жить в гостях, постоянно на чемоданах, что утратила чувство собственного дома. В этой просторной квартире мне хотелось забиться в угол, чтобы дать волю своим чувствам и переждать бурю. Но жизнь продолжалась, и я не могла позволить себе расслабляться. Так что в один из дней, рано утром, я проснулась и решила найти в Краснодаре работу.

Местный телевизионный канал, делавший сюжет обо мне у здания «заминированного» краевого суда, предложил попробовать себя в роли корреспондента. Подобный опыт у меня уже был, поэтому я с легкостью согласилась. Первый рабочий день совпал с Днем милиции. Вместе с оператором нас отправили на съемку в гости к вдове погибшего при исполнении капитана. У дома вдовы мы должны были встретиться с начальниками краевого управления милиции и сотрудницей их пресс-службы, которые, соблюдая принятые в таких случаях формальности, собирались нанести даме визит, подарить цветы и попить чаю. Встретившись с людьми в погонах, глядя на их лица, я начала думать о Ксюше. Кто-то из них мог отвечать на мои обращения о розыске ребенка! Но задать им личный вопрос я не смела. Милицейские чины воспринимали меня как простого журналиста и обсуждали предстоящий футбольный матч на стадионе Краснодара.

– Играют «Зенит» и «Кубань»! – рапортовал капитан милиции.

– Светлана, а вы пойдете с нами? – неожиданно спросила меня сотрудница пресс-службы.

– Куда? – уточнила я.

– Как же, на футбол! Вы же из Питера?! – недоумевала она. Как будто все, кого она встречала из Петербурга, ходили в сине-голубом.

В тот день у меня как раз был суд в Новороссийске. Поэтому ответила, что «не болею». Все стали подниматься в квартиру к вдове. Дверь нам открыла женщина средних лет, судя по всему, хорошо знавшая тех, кто к ней пришел. Гости сели за стол, уставленный разносолами, и стали пить чай. Оператор снимал посиделки с разных ракурсов. Впервые я оказалась в компании с полковниками и генералами в такой непринужденной обстановке и отметила, что милицейские начальники в быту ничем не отличаются от обычных людей. Они так же шутили, так же стеснялись, отказываясь от предложенной вдовой добавки. Звучали искренние слова о погибшем товарище… Вдова показывала нам свои семейные фотографии. А я все думала о Ксюше: в какой обстановке ужинает сейчас она? С кем? Что они обсуждают за столом? Мне стало грустно в этом доме, несмотря на искреннее гостеприимство хозяйки. Оператор ожидал от меня большей активности, но мне хотелось слушать этих людей, их истории, и может, даже поделиться своей. Теплая обстановка располагала к доверию и открытости. Но я сдерживала себя. Впервые за долгое время, оказавшись в компании, где никто не знал моей истории, я чувствовала себя простым человеком и так и не рассказала полковникам, каким ветром меня занесло в их Краснодар…

Через несколько дней мне поручили снимать Масленицу в детском кукольном театре. Лучше бы они послали меня снимать в морг! Я находилась в острой стадии переживания травмы, и детский смех срабатывал для меня как агент боли – автоматически.

Но отказаться я не могла… Надо было работать. Работа была моим спасением, соломинкой реальности. Мы с оператором поехали снимать детский праздник. В фойе театра установили сцену, на которой пели песни, водили хороводы и устраивали представление традиционные масленичные фигуры. Среди множества детей разных возрастов я представляла Ксюшу… Вспомнилось, как первый раз мы с ней были в театре: Ксюше тогда было чуть меньше года. С подругой Наташей и с детьми мы отправились в ДК имени Горького на постановку моего любимого рассказа Анри Барбюса «Нежность». Ксюша провела большую часть спектакля у меня на груди. В антракте она проснулась и с удовольствием забегала между рядами партера, чем умилила взрослых театралов, выходивших из зала. А я играла с ней, прячась за пустыми креслами. Ксюша звонко смеялась, а я ее фотографировала. Отличный сюжет – малютка среди нависающих кресел-великанов. Я много раз фотографировала ее в самых неожиданных местах, где мы оказывались. Помимо театров, нас иногда приглашали на премьерные показы мои коллеги – режиссеры со студии. Подруга-дизайнер устраивала для Ксюши персональные экскурсии по своим шоурумам. Возможно, именно благодаря этим разнообразным впечатлениям моя девочка с интересом слушала интеллектуальные разговоры взрослых и довольно рано стала проявлять себя как личность. С раннего детства она впитала в себя атмосферу творчества и отсутствия границ, без которых взрослые обычно не могут представить маленьких детей.

И тут я почему-то одна в театре кукол, без Ксюши?.. И снова это горькое чувство несправедливости схватило меня за горло. Я не хотела возвращаться из своих воспоминаний, но пришлось: дети окружили плотным кольцом, желая сказать что-нибудь в микрофон. Оператор уже занял позицию, проверил звук и навел объектив. Надо было записать свежие эмоции детей, посмотревших кукольное представление. Взяв себя в руки, я задавала вопросы детям, украдкой смахивая слезы, чем, вероятно, и вызвала недоумение оператора.

Та съемка, как и предыдущая, обнаружила во мне неспособность к журналистскому труду и, таким образом, стала последней в карьере на канале «СТС – Екатеринодар». Именно так, невзирая на праздник 8 Марта, главный редактор мне твердо об этом и заявил. Его не волновали причины. Журналистское ремесло, к сожалению, редко сочетает в себе профессионализм и душевную чуткость. Было обидно, но я его понимала. Мне пришлось посмотреть горькой правде в глаза – моя жизнь никогда не будет прежней. Я стану стигматой в обществе. Моей основной работой будет теперь борьба до того самого дня, пока ко мне не вернется дочь. И как бы мне ни хотелось забыть про них и жить нормальной жизнью, но предстоящие суды в Новороссийске еще мне этого не позволят. Дома, зайдя в интернет, я обнаружила письмо от незнакомца.

«Светлана, здравствуйте. Зовут меня Андрей, живу в Краснодаре. Прочитал статью Слуцкер, зарегистрировался в ЖЖ, но как написать Вам письмо так и не разобрался; поэтому пишу через электронную почту. Моя история в точности повторяет Вашу, с той разницей, что я мужчина, детей двое (мальчики 8 и 13 лет), по решению Краснодарского краевого суда лишили родительских прав с формулировкой: “…ввиду не достижения согласия по вопросу воспитания.” После двух лет судебных заседаний итог такой. Чтобы не сойти с ума, поступил в Кубанский госуниверситет сразу на два факультета: психологии и философии. Учусь на втором курсе. Сознаюсь, если бы не университет, не получилась бы ни новая семья, ни бизнес. Сомневаюсь, удалось бы мне сохранить психику. Посмотрел видео возле суда – Вы за гранью. Посмотрел видео с бывшим мужем – отчаяние, граничащее с возможным преступлением. Все это, к счастью, у меня позади. Помогло смирение, доброта, любовь к своим детям, обращение к Богу, философии. Помогла любовь моей новой жены, ее терпение, понимание. Если бы не все это, натворил бы ужасных вещей. А так выстоял, пережил, смирился. Это очень, очень тяжело, но чтобы остаться человеком, надо спокойно научиться жить без своего ребенка. Сначала одну минуту, затем час, день, неделю. Затем придет понимание того, что развод с бывшим мужем не состоялся; ребенок только повод продолжать отношения (даже такие нечеловеческие); чем больше Вы будете биться с ним, тем сильнее будет сопротивление; конца этому не будет. Два года я живу в одном городе, работаю на соседней улице, но не могу подойти к своим детям, хотя обоим перерезал пуповины в финском роддоме, вставал по ночам, возил в садики, повел первый раз в школу. В их новой семье я враг номер один. Я принял это как данность, с которой ничего не могу поделать. Конечно, Вы найдете много отличий в наших ситуациях, спорных положений и проч. Цель моего письма помочь Вам, Светлана, пройти этот путь. Я живу в Краснодаре, моя жена юрист, все исковые писала она. Отнести, принести, отправить что-либо всегда помогу. Два секретаря, офис в центре со всей оргтехникой, интернетом к Вашим услугам. Денег не надо, я не бедный человек. Дам почитать два тома дела (при желании). Сил и терпения, любви и мудрости. С уважением, Андрей».

Мне еще не доводилось получать подобных писем, да еще от разлученных отцов, хотя я знала, что, по статистике, их во много раз больше, чем матерей. Я ответила Андрею на письмо, предложив встретиться. Оказалось, что во мне нет столько конформизма, сколько в нем, и что я не собираюсь смиряться. В моих карманах, образно говоря, еще оставались патроны. Но Андрей пришел меня «разоружать».

– Светлана, – спокойно и выразительно начал он, – Вы должны выйти из этой бесконечной игры! Она ни к чему не приведет, только к летальному исходу с его или вашей стороны.

– Да, Рома уже мне угрожал! – вспомнила я недавний разговор с Ромой в бизнес-центре.

– Вот видите! Пускай они заберут себе Ксюшу. Пускай! Вы должны начать снова жить, оставив им ребенка, а себе – надежду в душе, и дать этой надежде время. В конце концов, из вашего сердца Ксюшу никто не заберет.

– Но ведь сейчас у меня новый иск… Я привлекаю его к уголовной ответственности, – начинала было я о своих судебных делах.

– Светлана! Суды в Краснодарском крае – это бизнес. Бизнес, в котором без денег участвовать бесполезно. Я судился три года! Я проиграл всё! Потому что я не платил, платила она. Платила и получала все решения, которые хотела. В судах умирает все человеческое. Там побеждают лицемерие и деньги, как в казино. Я призываю вас к одному – участвуйте в судах, ходите туда, если не получается не ходить. Но не надейтесь. Ни на что не надейтесь. Так будет меньше боли и разочарования.

Все, что говорил Андрей, эти слова, пронизанные его уверенным внутренним спокойствием, были от меня очень далеко. Я не считала возможным отказаться от борьбы за Ксюшу. Возмущение несправедливыми судебными решениями и опасения за ее безопасность заставляли меня стиснуть зубы и идти в бой до самого конца.

Затем Андрей рассказал, что вскоре после лишения его родительских прав на двоих детей к нему неожиданно вернулся сын от первого брака, который долго жил вдали со своей матерью.

– Мой первый сын сам нашел меня в соцсети и в день своего совершеннолетия прилетел с другого конца страны со словами: «Папа, я хочу жить с тобой». Сейчас мы живем вместе. Я понял, что пройдет еще много лет, когда и «отрезанные» от меня сыновья сами все поймут. Они вернутся, им в любом случае понадобится отец. Но моим сыновьям будет нужен сильный отец, который станет для них ресурсом. И ваша Ксюша обязательно будет искать свою мать, что бы ей там ни внушали отец и бабушка. Верьте в то, что о ней там неплохо заботятся, ваши враги ненавидят вас, но девочку они явно любят.

– Разве может любовь оправдать такую подлость?! И как мне жить все это время, пока она с ними?!

– Просто надо перестать играть на их поле. Скажите Роме: «Я сдаюсь! Ты молодец, победил! Поздравляю!» И постарайтесь допустить мысль о долгой, очень долгой разлуке… Да, я знаю, это очень тяжело. Но тактически очень правильно. – Андрей вздохнул и продолжил: – Начинайте думать о себе, Светлана, найдите отдушину, встретьте новую любовь…

Эти слова прозвучали так жестоко, что вызвали во мне протест и негодование! Наверное, со стороны мы выглядели как доктор и пациент. Доктор тщательно подбирал слова, чтобы мягко сообщить пациенту о его неизлечимой болезни, а тот яростно сопротивлялся и не желал признавать своего диагноза. Тогда я прибегла к последним, на мой взгляд, аргументам в пользу своей позиции:

– А как же построение гражданского общества? Модернизация семейной политики? С новыми поправками можно будет доказать манипуляцию детской психикой с целью настроить против родителя. Тогда и вы, и я сможем пересмотреть дело и вернуть детей! В каком государстве будут жить наши дети, если мы опустим руки? Это зависит только от нас! Мы не можем думать только о себе! Хочется изменить систему…

– Я вас понимаю, – ответил он, – сам не вижу сыновей уже четыре года. Дошел до Верховного суда, проиграл все иски. И тогда сказал себе: «Хватит!» Поступил в университет, начал читать Платона. Теперь важное место в жизни занимает учеба; пишу конспекты, курсовые, рефераты – тяжело, но доставляет огромное удовольствие. Собираю свою философскую библиотеку. Много читаю, хожу на тренинги по психологии. И я понял: никакие воспоминания, обиды, претензии, суды и прочее не могут мешать вам и мне отправлять родительские обязательства по отношению к нашим детям. Но только внутри себя. Ведь отсутствие и даже смерть родителя не устраняют, а зачастую только усиливают связь ребенка с ним… Я убеждаюсь в этом каждый день!

Слезы застилали мне глаза и мешали разглядеть очевидную правоту позиции Андрея. Я понимала в глубине души, что Андрей прав, но мне было безмерно жаль принять то, что моя связь с Ксюшей не найдет своего выражения, а останется жить, как собака, посаженная на цепь.

– Нет ни одного психологического приема, способного разорвать связь ребенка с отцом или матерью, чтобы не получить психологического инвалида. Светлана, наши с вами дети уже стали инвалидами! От этого никуда не деться. Давайте это признаем. Нам с этим жить до конца, – напоследок сказал Андрей.

После этой встречи я еще долго пребывала в растерянности. Для меня смирение Андрея было продиктовано отчаянием человека, испробовавшего все средства в своей борьбе. Я представила себя спустя четыре года, изможденной мытарствами и получающей все новые отказы в судах. Ксюше тогда будет семь, и она пойдет в школу без меня. А может, Рома к тому времени выполнит свое обещание и «закажет» меня? Может, только тогда я, наконец, пойму, что Андрей был прав?

Но как сейчас прекратить бороться?! Нет, Андрей вовсе не был врачом, а я пациентом. Мы были раненными на одной войне солдатами, которые встретились в одном лазарете. С похожими ранами и ожогами, с общей тягой к выздоровлению.

Глава 9

Суды в Новороссийске продолжались. Мое заявление на Проценко о его клевете в опорном пункте милиции 22 августа 2010 года приняли к рассмотрению и к тому времени уже истребовали материалы проверки из милиции, также суд направил запрос на поиск тех двух сотрудников, которые дежурили в тот день. Однако Проценко подал встречное заявление о привлечении меня к уголовной ответственности. Он обвинил меня в избиении его в тот же роковой день, у той же самой будки милиции в Широкой Балке. Теперь я обязана была присутствовать на всех заседаниях в мировом суде не только как заявитель, но и как обвиняемая.

Я подошла к окну и раздвинула шторы. В Новороссийске начинался теплый солнечный день. Некогда властный норд-ост покорно уступал место весенней истоме, напоминая о скором приближении лета. Лечение моего кровавого кашля не принесло желаемого эффекта, кашель не желал уходить бесследно и застрял где-то внутри.

Птицы, как положено, пригрелись на балконных перилах и карнизах окон. Растопырив свои перья, они пытались забыть недавний затяжной перелет с северных земель. Из-за былинок, резвящихся в оконном стекле в лучах утреннего солнца, мне захотелось, как раньше, подхватить Ксюшу на руки и вместе с ней пойти гулять на весь день. Я не успела даже толком подумать об этом, как меня тут же объяла старая знакомая горечь. Когда же, наконец, ко мне вернется мое солнышко?

Я замерла у окна как вкопанная и смотрела на чужой город, не в силах ощутить ничего, кроме одиночества. Моего ребенка от меня отделяют всего лишь несколько километров. А может, ее прячут и вовсе в соседнем доме? Я вглядывалась в чужие окна, проезжающие мимо машины и людей на улицах. Кто-то из них, возможно, видел ее. Как мне преодолеть эти сотни невидимых стен между нами, возведенных на ненависти и мести?

– Выходи на улицу, Немец уже подъехал! – услышала я в телефонной трубке радостный голос своего нового приятеля. Взгляд скользнул вниз – под окнами ждал Толик. Несмотря на свои тридцать, он был уже седой. Толик находился в Новороссийске по работе, но о войне, которая призвала сюда меня, знал не понаслышке. Мы стали дружить, как дружат сослуживцы.

Надо собираться. Вместе с ним приехал некто по кличке Немец. Толя решил устроить мне долгожданный сюрприз и познакомить с «главным фриком» Новороссийска. Я была немало заинтригована легендами об этом Немце. Причем некоторые из характеристик Немца были настолько противоречивыми, что ставили под сомнение даже само его существование. Так, рассказывали, будто Немец – буддист, что однажды он проходил загадочные обряды и инициации где-то на Австралийском континенте. И еще, возможно самое главное, у Немца имелась особая страсть к коллекционированию антикварных автомобилей и холодного оружия всех времен и народов. Я всегда тяготела к незаурядным личностям, а тут, в глухом тупике Краснодарского края, мне оставалось рассчитывать лишь на нестандартные решения.

– Выходит, не обманывали, – подумала я, спускаясь вниз. Перед моим домом, поблескивая хромированными деталями, стоял ретро-«мерседес» цвета хаки.

«Интересно, какого он года?» – думала я, пока шла к машине, пыталась прикинуть возраст этого красавца. Современники блестящего на солнце «мерседеса» наверняка уже нашли для себя вечный покой на свалках. Этот же экземпляр смотрелся не только ничуть не хуже молодого поколения, но по стилю и стойкости вовсе мог дать ему фору. Из необычного автомобиля, поймавшего в ловушку время, навстречу мне вышел мужчина неопределенного возраста и племени, в шляпе и старинных дорогих очках. Кто бы мог сомневаться? Хозяин всегда похож на свой автомобиль! Немец тоже был в стиле ретро. Он сочетал в себе какую-то исконную мужскую дикость и при этом галантность джентльмена. «Вот она, таинственная формула харизмы», – заключила я, когда он открыл передо мной дверцу. Пока я размышляла о ловушке времени, машина отъехала от дома в сторону набережной.

– Пристегивайтесь, – сказал Немец. По улице масляной пленкой растеклась толпа гуляющих горожан. Я разглядывала их, особенно семьи, шедшие за руку с маленькими детьми. Вряд ли они осознавали, какое это счастье – обычная воскресная прогулка. Судя по реакциям пешеходов и водителей, стало ясно, что наш проезд в ретро-«мерседесе» по Малой Земле Новороссийска не остался незамеченным.

Толя выглядывал с заднего сиденья так, словно маленький мальчик перед долгожданной поездкой с отцом на рыбалку. Пока мы увлеченно беседовали с Немцем, я даже не заметила, как закончилась городская набережная, мы поднялись наверх, и машина въехала в безликий гаражный кооператив. Совершив несколько нехитрых маневров, Немец припарковал свой хромированный «танк» у одного из гаражей. Выйдя из машины и оглядевшись вокруг, я поняла, что мы находимся среди множества совершенно одинаковых гаражей, и при этом абсолютно неясно, в каком именно месте города. Но еще более странным мне показалось то, зачем в это прекрасное солнечное утро мы сюда приехали?

– Заходите и чувствуйте себя как дома! – с достоинством произнес Немец, и я заметила, что Толя был растерян не менее моего. Без ключей, во всяком случае, мне так показалось, словно нажав на невидимую кнопку, Немец легко распахнул тяжелые двери, и мы втроем переступили порог гаража.

Сначала я даже почувствовала себя немного обманутой, этакой девочкой среди игрушек для мальчиков. В гараже Немца были типичные мужские игрушки – большую его часть занимал пьедестал, в центре которого стоял блестящий мотоцикл легендарной марки «Харлей Дэвидсон». Вокруг него находились деревянные модели кораблей чуть меньше по размеру, кое-какие запчасти, а также автомобиль, стоящий у задней стены. Кажется, тоже ретро. Ничего интересного для меня в этой технике не было. Бегло осмотрев внутренности гаража, я отметила, что внутри он был намного больше, чем казался снаружи. В глаза бросились необычный порядок и чистота, не свойственные подобного рода мужским местам. Однако такая педантичность как раз была в духе Немца и оправдывала его прозвище.

Пока Толя и Немец увлеченно обсуждали поршневые двигатели, рассматривали всякие детали, я решила выйти на солнышко, проскользнув через входную дверь. Но Немец тактично мне помешал и отвел в другой конец гаража. Снова будто невидимым жестом он открыл передо мной дверь в противоположной стене. Ничем не примечательный с виду гараж оказался оснащен вторым выходом. Будто Алиса в Зазеркалье, я проследовала за Немцем и вышла на внешнюю площадку, которая больше смахивала на террасу, чем на задворки гаражного строения. Казалось даже, что к этой террасе не было подходов снаружи и вокруг никогда не ступала нога человека. Получалось, Немец устроил себе здесь неплохой тайник! Возможно даже, что возведение этой площадки вовсе не было согласовано с кооперативом. Гараж проектировался по индивидуальному плану, известному лишь самому Немцу. Меня тем временем оставили одну на освещенной солнцем террасе, с которой открывался прекрасный вид на дикий лес. Нахождение в этом тайном месте вызывало чувство странного восторга и одновременно страха. В лесу беспечно чирикали птицы, разнося весть о долгожданном солнечном дне. Так прошло, наверное, четверть часа, прежде чем мужчины, наигравшись в гараже, вышли ко мне на террасу.

– А вот и мои розы! – с трепетом произнес Немец, жестом указав на растущие прямо на его секретной площадке цветы. Бутоны роз были заботливо укрыты от морозов специальными колпачками. – Я закрыл их от холода, но сегодня можно дать цветам немного теплого воздуха.

Мы с Толей переглянулись. Немец направился к мини-оранжерее и начал бережно снимать защитные маски, открывая ярко-красные бутоны солнцу. Мы молча наблюдали за этим трогательным жестом. Оказывается, в этом сокрытом от людских глаз месте известный своим крутым нравом Немец выращивал розы.

Пока на ум лезли аналогии с «Маленьким Принцем», Немец предложил нам снять обувь. Я постеснялась спросить зачем. Хорошо организованная экскурсия продолжалась, и я даже боялась представить, чего еще стоит ожидать от Немца. А вдруг под нами имеется настоящий бункер, спроектированный им на всякий случай? В гараже Немца все мыслимые правила казались неуместными. Нам не оставалось ничего, кроме как следовать за хозяином столь самобытно устроенного помещения. Пока я стягивала сапоги, над нами поехала крыша. В прямом смысле поехала. Немец снова нажал на невидимую кнопку, и то, что раньше было крышей гаража, раздвинулось, открыв новое пространство. В потолке показался узкий проход. Сверху, автоматически раздвигаясь в воздухе, как колода карт, опустилась лестница, напоминавшая винтовую корабельную.

Стало понятно, зачем Немец предложил снять обувь. Словно дети, мы с Толей осторожно забрались наверх. Нас приветствовал абсолютно волшебный мир.

Немец тем временем наблюдал за нашими лицами. Как только мы взобрались по винтовой лестнице на второй этаж, дырка в полу исчезла. Как будто ее и не было.

В отличие от нижней, вторая «палуба» гаража была явно «женской». Никаких машин, мотоциклов и кораблей. Только книги, картины, удобная мягкая мебель светлых тонов и еще несколько объектов, на которых мой мозг просто завис. По центру огромной комнаты находился наблюдательный пункт, состоящий из белых моноблоков Apple, на которых транслировалась картинка с камер видеонаблюдения. Немец восседал на своем рабочем месте – в удобном кожаном кресле у мониторов. Кажется, он часами медитировал здесь, наблюдая за неподвижными изображениями объектов со всех сторон своего гаража. Вот на экране видно, как его любимые розы слегка покачиваются на ветру. А вот послышался лай собак. Я еще раз присмотрелась. Основательный подход Немца к защите своего пространства вызывал странные чувства. Через пару секунд на мониторе, кусая друг друга за уши, появились те самые бродячие собаки.

– Если понадобится, здесь за шторой есть душ и туалет, – скупым жестом Немец указал на угол, в котором только что была дыра в полу и лестница.

«Теперь нам самим отсюда не выбраться, – промелькнула у меня в голове крамольная мысль. – За чем он следит? Сколько людей знает о гараже Немца? Найдут ли нас тут в случае чего?» – восторг предательски сменялся паникой, и с неясной надеждой я посмотрела на Толю. Странности Немца потихоньку начинали утомлять. Хотелось, чтобы, наконец, все стало привычным и понятным. Однако чудеса в гараже не прекратились…

На плоском экране Немец включил режим ТВ. Совпадение или нет, по ТВ шла передача «Три грации», которую я когда-то вела.

– Тема эфира – «Как заработать миллион?». В гостях у нас Винера Батрудинова, эксперт в области финансов, – улыбаясь, произнес мой телевизионный фантом.

Значит, гараж, помимо всего прочего, был оснащен спутниковой тарелкой. Однако снаружи я тарелки не заметила. Хм, мне первый раз приходилось наблюдать за собой по телевизору, ведь до этого я видела программы только в монтажной. Взгляд на себя прошлую в этом странном месте был словно выход из собственного тела. Среди троих телеведущих в яркой студии была моя предыдущая версия, еще не догадывающаяся, что ждет впереди. Кажется, та съемка проходила два года назад. Тогда у меня еще был ребенок, а также муж, собака, машина, дом, работа. В изумрудно-зеленом платье, украшенном хромированными бусами, в образе, искусно подобранном стилистами, я улыбалась с телеэкрана себе сегодняшней. Общего между нами за эти два года почти не осталось, кроме, пожалуй, одного: тогда, как и сейчас, я сидела на бежевом диване. Толя никак не ожидал оказаться рядом с девушкой из телевизора. Это лишило его дара речи. Зато Немец снова был до безобразия невозмутим.

Я оставила Толю досматривать ток-шоу и отправилась разглядывать картины, висящие на стенах гаража. Их было немало. В основном абстрактная живопись, в духе ориентального постимпрессионизма. Затем мое внимание привлек старинный комод, центральный объект второго этажа. Именно тут Немец хранил свою знаменитую коллекцию оружия. Полки у комода были непривычно плоскими, каждая всего около 5 см в высоту. Не без трепета Немец позволил Толику открыть и изучить содержимое таинственного комода.

На верхней полке, облицованной изнутри синим бархатом, лежали современные клинки и ножи ручной работы. Рукоятки у некоторых ножей были выполнены из камня, с резными узорами, у других – из кожи и даже из серебра. Казачьи шашки, пехотные сабли, кукри – непальские ножи с изогнутыми лезвиями, блестящие мачете… Свою коллекцию Немец собирал на протяжении многих лет, причем пользуясь совершенно разными способами. Как рассказывал он сам, сопровождая осмотр, какие-то ножи находил на раскопках в разных частях света, на суше и даже в воде. Некоторые экспонаты были успешно приобретены им на барахолках, иные же скупались на закрытых аукционах. А за особо ценными предметами Немцу приходилось охотиться годами. Теперь собранная им коллекция холодного оружия насчитывала более двухсот редчайших экземпляров.

Полка за полкой, мы погружались глубже в историю. Так, в четвертом ящике сверху лежали штыки времен Второй мировой войны. Когда дело дошло до самурайских мечей и штык-мечей 1812 года, у меня закружилась голова.

Словно новорожденных младенцев, Немец нежно брал в руки холодное оружие, исследуя клинок за клинком. Лезвия блестели и возвращались обратно на синюю бархатную ткань на полки вместительного антикварного комода. От мысли о том, сколько жизней было порешено при помощи содержимого комода, меня начало тошнить. Энергия смерти, исходящая от оружия, отталкивала, вызывая желание скорее вырваться из гаража-бункера. Но Немец вовсе не спешил отпускать нас. Он знал, что в моей жизни происходит не совсем тривиальная ситуация и, прощупывая обстановку, явно приближался к этому разговору.

– …Тесак носили на перевязи через правое плечо. В лопасть перевязи вставлялись ножны тесака и штыка, – уточнил Немец, демонстрируя очередной боевой артефакт.

Желая отвлечься от ужасных историй, я вернулась к живописи. Тут же стало понятно, откуда Немец привез картины. Полотна, краски и даже почерк изображений были мне знакомы. Во время путешествия по острову Бали мне довелось посетить арт-базары и галереи, встретить немало художников, творящих прямо «под открытым небом». Тогда на Бали из множества картин я выбрала «Зеленого Будду». Ничто не помешало «Зеленому Будде» добраться до Северной столицы и занять место на стене у меня дома, рядом с большим портретом улыбающейся Ксюши в огромной зеленой шляпе. Глаза у Будды закрыты, хотя философы утверждают, что в отличие от нас, смертных, Будда совсем не спит…

Немец с Толей завершили изучение оружейной коллекции и чинно задвинули нижнюю полку «табакерки». Я обратила внимание на одно полотно, что висело прямо над диваном. Своей простотой картина походила больше на детский рисунок. Неужели Немец позарился на чей-то черновик? – удивилась я. Белое полотно размером метр на метр как будто случайно было испорчено чернилами. То ли иероглиф, то ли загогулина.

– А что это за «каракули»? – поинтересовалась я, жестом указав на непонятную картину.

– Неужели ты не видишь? – снисходительно ответил Немец. – Перед тобой изображен извечный символ мужского и женского начала, слияния света и тьмы, воды и огня…

Я нахмурила брови. Неужели он хочет посмеяться надо мной? Какой еще символ? Обычная мазня! Но, зная первое правило наблюдателя, сделала шаг назад, чтобы посмотреть издалека.

– Боже! Какое превращение! – я была потрясена. – Это же инь-ян, причем в каком-то особом виде. Не могу понять, в чем его отличие?

– Дело в том, что эту картину художник создал одним прикосновением к холсту. То есть не отрывая руки от кисточки, а кисточки от бумаги, – сделав многозначительную паузу, он продолжил: – На такое способен только Мастер. Для создания этой «закорючки» необходимо глубокое чувство пропорции, созерцания, гармонии. Но также внутреннего понимания и чистоты. Необходима подлинная связь с жизнью. Подобные дзен-качества есть только у того художника, у которого главная кисть живет в сердце, – закончил Немец.

Тут я впервые вспомнила, что Немца считали буддистом. Но зачем буддисту коллекционировать оружие? Это оставалось загадкой для меня. Глядя на тот рисунок, взгляд следовал за простой и одновременно сложной линией. Вихрем закручиваясь в такт вечному порядку, она принимала обе крайности как единственно возможное целое…

Мы снова опустились на бежевый диван. Немец сел напротив за стол с мониторами. Еще три часа назад мы не были даже знакомы. Я знала, что сейчас Немец спросит меня о муже, который украл Ксюшу. Толя, запинаясь, уже начал неуклюже подводить наш разговор к этой теме. Хорошо зная все детали и подробности, он увлеченно пустился рассказывать о купленных решениях суда, об отсутствии правовых механизмов и о последствиях для ребенка. Немец только нахмурился и, не дав ему закончить, резко прервал.

– Почему ты до сих пор его не убила? – холодно спросил он, глядя мне прямо в глаза. Не ожидая подобного вопроса, я проглотила язык. Он пристально смотрел на меня. В его взгляде я распознала странное удивление.

– Твоя дочь у него или нет? Где он скрывается? – уточнил Немец.

– Да, у него. В этом городе, – боязливо ответила я.

– Так я и спрашиваю, почему же? Почему ты здесь, а он издевается над тобой и ребенком?

– Но… Так я же пытаюсь договориться, хожу в суд…

Немец прервал меня.

– Я могу тебе помочь. Дам тебе одну вещь. Это винтовка шестидесятых годов. Привезена из Калмыкии. Абсолютно чистая, еще не стрелявшая. Надо? Бери!.. – и он невозмутимо поднялся и направился в дальний угол гаража. За книжным стеллажом была еще одна встроенная ниша. Пока Толя следил глазами за его перемещениями, я продолжала смотреть в то самое место над креслом, где только что был Немец. Его слова все еще звучали в моей голове. Наконец, он вернулся с оружием в руках.

– Нет, не надо! То, что вы предлагаете… Это невозможно. Это же… – я не решалась произнести вслух то, о чем боялась даже и подумать. Я попросила горячей воды, чтобы выпить лекарство, так как к горлу снова подступил кашель.

– Девочка, да тебе просто надо убить этого урода! И забрать у гадостной свекрови своего ребенка… Разве ты не этого хочешь? – Немец явно не представлял себе других вариантов.

– Я хочу забрать Ксюшу! Но я не хочу никого убивать! Разве можно… человека… убить? – растерянно лепетала я. Толя недоуменно переводил взгляд с меня на Немца. Все это время Толя напряженно соображал, как же нам следует поступить: так, как делаю я, проигрывая раз от раза, или так, как предлагает Немец, коллекционер-философ, внушающий ему доверие и служащий авторитетом? Судя по всему, в этот момент Толя проходил очень важное нравственное испытание. И я, видимо, тоже. Первый раз мне предложили такой радикальный подход к вопросу и, более того, даже инструмент для расправы. Может, пришло время перейти эту черту, разделявшую нас с дочерью? Перейти из обороны в наступление?

– Значит, ты еще не готова, – прервал мои размышления Немец. – Тогда терпи и дальше!

Он вернул винтовку на место. Я молчала.

Немец был прав. Даже признавая обоснованность применения радикальных действий в этих обстоятельствах, я все же не считала себя вправе возвращать Ксюшу такой ценой. Я не желала смерти даже своим врагам. Но мне пришлось задуматься: сколько еще я смогу терпеть, пока не дойду до той черты, до той точки невозврата? Неужели когда-нибудь мне придется вернуться к нему в гараж и поступить так, как он советует? Возможно. Но в тот момент я пришла к выводу, что такой путь не для меня.

Глава 10

Как хотелось поскорее пережить эту безжалостную зиму. Кажется, она состарила меня лет на сто. Когда неизменный пейзаж за окном с видом на закрытое кладбище «Солнечное» стал совсем невыносим, а кашель понемногу утих, я заставила себя выйти из дома, взяв с собой ноутбук, чтобы написать очередные обращения и заявления.

– Здравствуйте! У вас есть Wi-Fi? – спросила я официантку в первом попавшемся кафе.

– Сейчас уточню у повара, – растерянно ответила она и собиралась отлучиться, но я ее остановила и, поблагодарив, пошла искать дальше. Беспроводной интернет в Новороссийске был редкостью. Провинциальные издержки проявлялись не только в этом. Вместе с технологиями, которые просто сюда еще не дошли, люди не то чтобы не знали – даже не слышали – про Пелевина, про БГ, про Курехина… Я не встречала в Новороссийске ни одного йога-центра или лофта. С трудом отыскала музей современного искусства, но и тот оказался закрыт. Все, к чему я привыкла в Петербурге, здесь оказывалось недоступно. Аудитория канала ТНТ не интересовалась современным российским кино, философией или даже, на худой конец, политикой. Оплот материальной озабоченности, ханжества и сплетен, Новороссийск все больше напоминал мне о несчастном замужестве, из которого хотелось скорее вырваться на свободу.

Пока я искала кафе с доступом к Wi-Fi, переходя от одного кафе к другому, с удивлением обнаружила, что люди стали узнавать меня на улицах. Кто-то подходил знакомиться, кто-то просто показывал пальцем. Вскоре мне удалось найти заведение, в котором на мой вопрос о «вай-фае» официанты не спросили, что это, а с деловым видом кивнули. Это было кафе в самом центре Новоросса, в недавно открытом торговом комплексе «Красная площадь». Я стала их постоянным клиентом. Однажды, в том кафе, к моему столику подошел мужчина. Молодой, спортивного вида парень оказался москвичом, поэтому сразу приметил во мне «неместную».

– Илья, – представился он. Мы разговорились. Он не задавал мне вопросов, что меня вполне устраивало. Я с удовольствием слушала рассказы Ильи о том, как он объездил на велосипеде всю Австралию, и о том, как ему по наследству достался огромный санаторий советских времен.

– И где же ваш санаторий?

– В Кабардинке, совсем недалеко отсюда. Вы можете остановиться у меня в любое время… Совершенно бесплатно.

Пока я думала, что ответить, Илья объяснил:

– Я знаю о вашей ситуации, видел в газете. Не ожидал встретить вас лично! Простите, что отвлекаю своими рассказами! Надеюсь, смогу быть полезен. Могу еще предложить казенный русский автомобиль и консультации своих юристов.

Мы подружились. Илья не мог представить, что мой «проект» окажется столь долговременным, и очень этому удивился. Его высококлассные юристы были в моей ситуации уже бесполезны. Зато мы обнаружили целую уйму общих интересов.

У меня стали появляться новые знакомые. В газетных киосках продавались уже несколько газет с нашей с Ксюшей фотографией и текстом. Вскоре со мной через интернет познакомился еще один человек – Влад. Было странно, но он сразу изъявил желание участвовать в моей нестандартной ситуации, как только прочитал о ней.

– Прятать ребенка от матери в городе с населением в 250 тысяч – что за бред?! – возмутился Влад.

Его отличал мягкий голос и вдумчивый взгляд. Влад работал в местном ФСБ и уже на следующий день после знакомства принес распечатки всех перемещений Проценко в пределах России за последний год. Увидев их, я ужаснулась: после нашей встречи в Петербурге, когда Рома говорил искренние слова и подарил мне путевку на Бали, он якобы спешил на поезд до Москвы. Но на самом деле поезд отправился в Новороссийск! Я снова испытала горечь обмана и предательства.

Еще увидела, что Рома много ездит, а значит, редко бывает дома, с Ксюшей. Я поделилась с Владом сожалением о том, что Ксюша при живых маме и папе сделалась абсолютной сиротой, запертой в четырех стенах с бабкой и ее подельниками.

– Слышала про Кущевку? – спросил Влад.

– Да, слышала, что целой станицей правила банда Цапка.

– Это история про то, что политическая власть и все определение реальности вырастают из ствола винтовки. И эта «Кущевка» в Краснодарском крае – повсюду…

Я задумалась о власти. Понятие «власть» относится ко многим видам отношений: власть родителей, власть привычки, власть предрассудков, власть разума, власть старших, власть денег, власть религии, власть идеологии, судебная власть, власть мафии… При всей неоднозначности этих понятий можно, однако, отметить одну объединяющую их характеристику: все они отражают отношения, в которых воля и действия одних господствуют над волей и действиями других. Обобщенно и неконкретно – «властями» называют в нашем обществе что-то абстрактное, неизменное, управляющее нашей жизнью. Таким образом, в самой ментальности глубоко заложена позиция подчинения. Если Влад прав, то здесь, в Новороссийске, как и в станице Кущевской, над законом доминирует власть денег и животного страха перед физической расправой. Совсем скоро я в этом убедилась.

Глава 11

Многие меня спрашивают: «А ты пробовала обратиться к детективу?» Однажды мне порекомендовали надежного сыщика. Звали его Алексей Макарыч. В основном он занимался заказами от жен, подозревавших своих мужей в изменах. Одна из его клиенток и предложила мне его услуги, и даже вызвалась сама их оплатить. Ее звали Ира.

Во время встречи Макарыч показался мне классическим детективом: неприметный мужчина с прошлым в «органах». Одет он был в черное кожаное длинное пальто. Он попросил меня написать ему на бумажке все известные мне адреса Проценко, его матери и подельников. Я написала.

– Номера машин?

– У Ромы вроде машины нет – после травмы спины ему нельзя долго сидеть…

– Хорошо, еще нужны имена родственников и даты рождения…

Я предоставила ему всю имеющуюся информацию, Макарыч сказал, что «через неделю все будет».

За ту неделю мне поступило несколько коммерческих предложений от «бывших судебных приставов», готовых провести операцию по забиранию Ксюши, если я сообщу им адрес, где ее прячут. Пока я думала, где собрать необходимую сумму на эту спецоперацию, Алексей Макарыч отчитался. Но не передо мной, а перед Ирой. Вероятно, сыщик установил слежку не только за Проценко, но и за мной, и решил не рисковать. Ира передала мне следующее:

– Ксюшу, Рому и свекровь твою он нашел. Они в Геленджике, живут в частном доме. По видео заметно, что Рома усталый, затравленный, а девочка к нему тянется и убегает от бабушки. Недолюбливает ребенок ее. Макарыч отказался показывать видео тебе, и вообще сказал, что твоим делом заниматься не хочет, боится шума.

Еще Ира добавила:

– Он мужик, Света, понимаешь. А у мужиков свое представление и своя солидарность: типа если бы ты была «нормальной мамой», то муж у тебя ребенка бы не забрал. Он, небось, уже и с Проценко пообщался. Макарыч нам больше не помощник.

В результате я так ничего и не увидела. С другой стороны, появился предполагаемый адрес: Геленджик, улица Шевченко, дом 88/1. Оставалось только понять, стоит ли этому верить.

Я начала ездить в Геленджик, приходила на этот адрес. Зима, из-за сильных ветров даже самолеты не сажают… Машины у меня не было, приезжала на автобусе, выходила и сразу окоченевала. При этом старалась быть незаметной, что оказалось крайне сложно: Геленджик не в сезон, зимой совсем пустой город, да и улочки довольно узкие.

И вот я «шифруюсь» как умею, при этом в голове одна цель: выяснить, здесь ли мой ребенок. По адресу улица Шевченко, 88/1 стоит обычный дом за синим забором.

Там не только «засады» не устроить, но и вообще негде спрятаться, чтобы просто понаблюдать за домом. Даже если в машине сидеть, то все равно будет видно. На заднем дворе параллельной улицы стоял заброшенный дом. Участок был в запустении, и через него я попыталась подобраться к нужному мне дому с задней стороны.

В общем, я много раз приезжала, наблюдала с заднего двора, но знакомых голосов Ромы и Ксюши не услышала. Испугалась, что Ксюшу из самого дома не выводят и держат под замком.

Во время таких «приключений» меня продуло, и в результате переохлаждения пропал голос. Потом начался ужасный кашель.

Затем я попросила Влада, фээсбэшника, поехать со мной. Мы долго дежурили под домом в его машине, и так же безуспешно. Тогда он решил действовать сам. Он заметил соседей, которые выходили из дома слева, подошел к ним, представился тем, кем является, и сказал: «Мы расследуем дело о похищении ребенка. Вы не замечали чего-то странного и подозрительного, связанного с этим домом? Не прячут ли там девочку трех лет?» Соседи ответили, что нет, ничего такого не замечали.

В феврале и марте у меня были уголовные суды, я обвинила Проценко в клевете, а он подал встречный иск, обвинив меня в побоях. Я восприняла такое обвинение сначала как насмешку. А вот обвинение в клевете было серьезным, ведь это был установленный факт, и я надеялась, что привлечение к уголовной ответственности хотя бы за клевету Рому остудит. Суд принял его «встречку», так в одном процессе стали рассматриваться одновременно два дела. В самом заявлении Проценко писал, что у него закружилась голова после того, как я его якобы побила в этом пункте милиции, и он обратился к врачу. Суд сразу отправил его дело на судебно-медицинскую экспертизу, с вопросом: «Могли ли иметь место физические повреждения на теле Проценко Романа Борисовича»? Буквально через неделю пришел результат: «Не удалось установить факт побоев, потому что никаких повреждений даже во время обращения его к врачу зафиксировано не было». На что мой адвокат сразу сказал, что мне ничего не грозит, потому что экспертиза показала, что никаких побоев не было.

После экспертизы на суд начал приходить свидетель Володя, тот самый, с опухолью на лице, который открывал мне дверь при нашей последней встрече с Ксюшей. Он приходил на суд вместе с Проценко и однажды, дождавшись меня в коридоре, когда я выходила одна, сказал: «Урою тебя, если к нам приблизишься, сука!» Когда судья опрашивал его в качестве свидетеля в суде, то на формальный вопрос об адресе его регистрации Агаджанян назвал именно тот, что был мне уже известен: город Геленджик, улица Шевченко, 88/1.

Хотя до сих пор у меня нет доказательств того, что Ксюша там была, я вполне допускаю, что у человека, который угрожал мне физической расправой, могли скрывать от меня мою дочь…

При рассмотрении уголовного дела одновременно с экспертизой суд запросил также по моему ходатайству материалы проверки по фактам клеветы. Ведь ответ, формально подтверждающий эти факты, уже был у меня на руках. Однако когда суд отправил запрос в милицию, оказалось, что все потерялось или просто исчезло, в деле лежали только свежие показания очередного адвоката Проценко. Когда я знакомилась с делом в суде, то, увидев эти материалы проверки, пришла в полное отчаяние. И позвонила Владу.

– Как потерялись? Какой отдел?

– Приморский.

– Кто проводил проверку?

Я назвала фамилии.

– Хорошо. После работы съезжу, поговорю.

Мы поехали вместе. Оказалось, что те милиционеры, которые были 22 августа свидетелями нашего конфликта, приехали оба из Ханты-Мансийска и работали здесь, на юге, по программе обмена сотрудниками МВД. Их командировка закончилась, и связаться с ними не представлялось возможным, а проводили проверку именно они. Начальство, с которым общался Влад, ничего об этом деле не знало. А тот молодой сотрудник, которому передали дело и который подписал материалы проверки, вел себя как-то странно. Влад его отвел в сторонку и сказал:

– Слушай, дело нехорошее, все куда-то теряется. Органам это не нравится, – и Влад добавил для серьезности: – ФСБ установило за делом контроль.

Но даже эти слова не раскололи милиционера. Он отвечал Владу лишь то, что ничего не помнит и не знает. Мы вышли из пункта милиции, и Влад сказал:

– Вот не понимаю! Каждый раз складывается ощущение, что Проценко был здесь либо за пять минут до нас, либо приезжает сразу после и все решает. Нигде не найти хвостов, что за чертовщина!

Вскоре на суде Проценко заявил, что знает о том, что я нанимала детектива, и о том, что выслеживала их, чтобы забрать Ксюшу.

Видимо, Макарыч решил, что Проценко – клиент более платежеспособный, и сдал ему информацию. Так что теперь в Новороссийске слежка велась уже за мной. Влад несколько раз проверял и подтвердил, что за мной «хвост». И сказал, что в своей практике еще не встречал таких технологичных рейдерских захватов ребенка.

– Тебе нельзя оставаться больше в «Трапезунде», как бы «внезапный трактор» не наехал, – тонко намекнул мне сотрудник секретной службы.

У Влада была одна конспиративная квартира в самом центре города, с балконом и котом. И я наконец-то съехала с «Трапезунда», и вид на кладбище поменялся на вид на «Красную площадь» (центральный торговый комплекс Новороссийска).

Однажды утром, выйдя на балкон, я увидела там необычные растения. Меня никогда не интересовали наркотики. Но обнаружить ростки конопли в самом надежном убежище враждебного города казалось невероятным. Я решила не задавать Владу вопросов. Наша жизнь и так изобилует парадоксами.

Глава 12

Дома в поздний час меня ожидал телефонный звонок из Москвы. Пресс-секретарь Ольги Слуцкер сообщила, что только что подтвердилась съемка программы «Честный понедельник» с Сергеем Минаевым на канале НТВ. Съемка была назначена на следующий день.

Планировалось обсуждать тему семейного киднеппинга и поправок в закон, проходивших слушания в Государственной думе. Среди заявленных участников ток-шоу, помимо самой Ольги Слуцкер, была депутат Государственной думы, председатель комитета по вопросам семьи, женщин и детей Наталья Карпович и Виктор Батурин, предприниматель, более известный как шурин мэра Москвы.

Ольга Слуцкер пригласила меня участвовать как одну из матерей, ставшей жертвой «семейного киднеппинга». Чтобы наконец заставить законодателей сдвинуть дело с мертвой точки, надо было показать им горе «крупным планом». Я была согласна, ведь если мое присутствие поможет убедить политиков в нужности принятия поправок и ужесточения законодательства, то я готова выступить и сделать все, что от меня зависит. И, в конце концов, я думала, что огласка поможет мне скорее вернуть Ксюшу. Всю ночь прособирав вещи, под утро я выехала в Краснодар, чтобы сесть на первый же самолет до Москвы.

На проходной у входа в телебашню суетились люди, оформляя пропуска. Мне вручили пропуск, и, миновав двойной контроль, мы куда-то пошли по длинным коридорам Останкино.

Редакторы программы долго обсуждали историю моей разлуки с Ксюшей. Они настаивали на том, чтобы я рассказала всю правду о кубанском квазиправосудии от первого лица.

Подошла Ольга Слуцкер. После нескольких месяцев переписки мы наконец-то встретились воочию и тепло обнялись, как старые знакомые. Когда я впервые увидела Ольгу, то сразу почувствовала в этой миниатюрной женщине невероятную внутреннюю силу. Она излучала мудрость и высочайшее самообладание. Я испытывала глубокое уважение и благодарность к Ольге за то, что в своем блоге она сплотила всех, кто переживал узаконенное в нашем государстве на-сильное разлучение с детьми. Вместе с другими матерями, также пришедшими на передачу, в кафе телецентра мы долго обсуждали юридические моменты и стратегии, имеющиеся в правовом поле, которые могли бы нам помочь вернуть наших детей. Каждая делилась своим опытом хождения по судам и инстанциям, и всякая история разлуки была похожа на мою собственную, как будто была написана под копирку. Ольга Слуцкер стала нашим рупором: на личные трагедии простых женщин, разлученных со своими детьми, СМИ стали теперь обращать внимание.

Редакторы на ходу корректировали сценарий, объясняя каждому участнику ток-шоу его роль. Мне были выделены место в зале и пять минут, с возможностью вступать в общую дискуссию. Пока делали грим, ко мне подошел мужчина, представившись телевизионным психологом. Оказалось, что в эфирном штате теперь предусмотрен и такой специалист: это было не случайно, ведь повышенная стрессогенность телешоу могла сравниться разве что с прыжком с парашютом. Стараясь меня настроить, психолог тщательно проговаривал те эмоции, которые я могу позволить себе не скрывать от общественности. Мне дали микрофон и завели в студию. Документы и судебные решения взять с собой мне не позволили, все свои вещи я оставила в гримерке. Меня усадили неподалеку от «главной сцены», на которую один за другим к трибунам выводили главных действующих лиц. Ольга Слуцкер беседовала с Натальей Карпович. Сергей Минаев переминался с ноги на ногу, о чем-то переговариваясь по внутренней связи с режиссером, и настраивался на непростой разговор. Обстановка в студии накалялась с каждой минутой, предвещая жаркие дебаты. Когда на площадке появился Виктор Батурин, отбиравший детей у всех своих жен, в зрительном зале явно ощутилось напряжение, люди вокруг начали перешептываться. Не обращая ни на кого внимания, Батурин чванливо взобрался на сцену и, пожав руку ведущему Минаеву, занял место одного из главных героев. Рядом со мной сидела Снежана, мама, уже полгода как разлученная с дочерью Аришей. Мы также были знакомы заочно, но впервые встретились только сейчас.

Свет погас, и невидимый голос объявил: «Тридцать секунд до записи!»[5]

Начался последний отсчет, я видела, как ерзают от волнения герои ток-шоу. Послышалась команда «Мотор!», студия замерла, уступая место волшебству под названием телевидение. Пошла звуковая заставка, засасывая нас в какой-то параллельный мир; тут же в такт загорелись огоньки, выделяя центральное пространство студии с тремя главными действующими лицами у трибун; а кран с видеокамерой совершил через всю студию эффектный марш-бросок, наехав на ведущего под выгодным ракурсом. Неожиданная инверсия – Минаев тут же включился, как телевизор от кнопки пульта, и бодро поздоровался с телезрителями, обозначив тему сегодняшнего эфира.

Упомянув о караване бракоразводных процессов и звездных войн за детей, ведущий сетовал на то, что необходимо по-новому взглянуть на Семейный кодекс. Для этого в студию были приглашены как авторы поправок, так и герои скандалов.

Ольга Слуцкер, являясь одним из инициаторов закона, уже два года воевала за детей. Она заявила, что главное – исключить изоляцию детей и не прерывать общение мамы и папы с детьми на время суда. «Мое дело слушалось более 11 месяцев. Своего мальчика я первый раз увидела в суде после 11 месяцев разлуки. Мой ребенок, который без меня до этого не проводил ни одного дня, мы были с ним самыми лучшими друзьями, тогда испуганно жался к папе и был вынужден отвечать два часа на вопросы судьи и сотрудников органов опеки, притом никто из них не имеет психологического образования. Ребенок вынужден был фактически выбирать между мамой и папой».

Батурин высказался в духе того, что неправильно рассматривать то, что изначально направлено на разрушение семьи. Когда же микрофон перешел к депутату Государственной думы Наталье Карпович, она справедливо заметила, что сейчас работает один закон: «кто сильнее, тот и прав».

На экране появился сюжет о самых громких бракоразводных процессах современной России. Орбакайте и Байсаров на глазах всей страны делят сына Дени, сенатор Слуцкер забрал двоих детей у Ольги Слуцкер, Панин и Юдинцева делят дочь Нюсю. Сюжет заканчивался словами Яны Рудковской, последней жены Виктора Батурина: «Когда ребенок говорит, что меня родил папа, что у меня нет мамы, что ты не моя мама… Докажи, что ты моя мама? И говорит это в присутствии отца, а тот сидит и хохочет. Вы понимаете, что это такое?!»

После сюжета Минаев поинтересовался у Батурина, как ему удалось отсудить своих детей у бывших жен и оставить их проживать с собой, на что тот, усмехнувшись, ответил, что те разводились с ним по собственной инициативе, а потому «сами виноваты».

Наталья Карпович, однако, поспешила возразить Виктору Батурину, заявив, что тот выделяет только себя и детей, исключив мать изначально.

Затем Минаев передал слово Игорю Серебряному, представив его как координатора межрегионального отцовского комитета, известного как «МОК». Хотя раньше мы не встречались, я узнала Серебряного. Именно «МОК» помогал Проценко советами. Среди тем, обсуждавшихся на их форуме («антибабский форум»), были, в частности, такие: «Как эффективно уничтожить бывшую супругу?», «Как забрать ребенка у мрази?» и советы от бывалых о том, как нанести удар в грудь, чтобы вызвать онкологию. Серебряный озвучил мнение «МОК» о неравенстве матерей и отцов в судах. Дискуссия накалилась, и ведущий объявил рекламу. Затем наступила моя очередь.

– Ваш муж увез ребенка отдыхать, и вы с тех пор не можете его увидеть. Вот скажите, как можно украсть собственного ребенка? Мы видим по факту как минимум незаконное удержание человека.

– Да, – ответила я. – Ребенку было всего два с половиной, когда свекровь и бывший муж увезли ее отдыхать в Новороссийск. И я согласилась.

– То есть вы подписали бумажку?

– Нет, я ничего не подписывала, просто мы доверяли друг другу на тот момент. Не было каких-то предпосылок не доверять этим людям. И о том, что дальше происходило с ребенком, от меня скрылось – только недавно я узнала, что моя свекровь летом в конце июля отвела дочку в психоневрологический диспансер, и ей поставили там диагноз: невроз, отказ общаться со взрослыми, вплоть до симптомов аутизма. Вот до чего довело моего ребенка общение с бабушкой. Более того, моя свекровь это вывернула против меня, для того чтобы в суде доказать, что я плохая мама. Такого с ребенком никогда раньше не было! В конце лета я приехала за ней, но меня к ней не пустили. Эта искусственно созданная изоляция длится уже почти год!

– До отъезда в Новороссийск где жила девочка? – уточнила Ольга Слуцкер.

– Всегда жила в Петербурге со мной!

– То есть вы с мужем не были разведены? – спросил Минаев.

– Нет, мы не были разведены. Когда я приехала за ребенком, он мне сказал, что больше я здесь не нужна, что теперь ребенок будет жить с ним и его мамой, а я могу отправляться обратно в Петербург. Тогда я уже пошла в милицию, тогда милиция меня отправила в Петербург подавать в суд на развод, суд отправил дело в Новороссийск, и дальше начались эти мытарства, которые длятся более полугода.

– Какое решение в итоге принял суд? – спросил Минаев.

– Суд вынес решение в пользу отца…

– На каком основании, простите?

– Основания очень странные, суд не принял во внимание даже заключения двух органов опеки… Но зато принял во внимание мнение частных психологов, выдавших сомнительные справки.

– А муж в Новороссийске имеет бизнес, связи?

– Да, он получил должность в порту и вместе с ней административный ресурс.

– Так может, именно поэтому ему и оставили ребенка, потому что есть условия? – спросил Минаев. – Наташа, согласно букве закона, муж прав, получается?

– Нет, муж неправ! – ответила депутат и мать пятерых детей Наталья Карпович. – Но возникает вопрос, почему ее лишили доступа к ребенку летом? Много вопросов, почему судом не были приняты во внимание доводы, которые здесь привела мама, а суд не учел этих обстоятельств? Решение суда было принято не в интересах ребенка, кроме того, принято в юрисдикции Новороссийска, где живет папа, который имеет там влияние.

Минаев повернулся к Батурину с вопросом, дает ли тот общаться бывшим женам с детьми.

Тот рассказал, что милиционеры с приставами пришли к нему в дом, после того как Яна Рудковская выиграла суды, но дети идти к ней отказались.

– Получается, что если бы отец был менее влиятельный и состоятельный, то у него бы приставы детей забрали, а у Вити Батурина не забрали! – резюмировал ведущий.

– Конечно, – согласились Слуцкер и Карпович. Минаев продолжил рассуждать на тему психологического манипулирования психикой ребенка, даже поставил себя на место ребенка, которому каждый день будут рассказывать, что мама «такая-сякая».

В разговор вступила Ольга Слуцкер, напомнив, что у ребенка наглухо перекрывается общение не только со вторым родителем, будь то папа или мама, но и со второй частью семьи, с бабушкой и дедушкой.

– Развод это всегда как минимум шесть человек, – тонко заметил ведущий.

– Конечно! Ребенка один из родителей своей волей лишает половины его семьи. Вот мы спрашивали у Светы, почему мама летом не поехала отдыхать вместе с дочкой. И все сразу накинулись на нее. Мама из Санкт-Петербурга, так же как и я. Холодный город, без солнца. Мама отдала своего ребенка на летние каникулы, у нее даже не закрадывалось мысли, что она никогда не увидит свою дочку. Ну и что, что ребенок два месяца был на даче с бабушкой и с папой, который переехал туда на работу? В чем проблема? Но она сегодня проиграла суд, но она же ребенка видеть не может. Она не знает, где ее ребенок. От нее его скрывают! – вступилась за меня Ольга. Батурин театрально закатил глаза.

– Здесь проблема в том, что дети – это первый объект шантажа, – добавила Наталья Карпович. – То, что мы сейчас здесь видим, – это просто узурпация своей властью, силой и деньгами ребенка, который не может принять своего решения!

Ведущий представил Горчакову Ларису, президента общества «Женщины нашего города». Микрофон взяла женщина, которая сидела рядом со мной.

Она поблагодарила Государственную думу и комитет, который наконец-то поднял этот вопрос и вносит в законодательство. «Поправки необходимо расширять и немедленно принимать! Во-первых, в нашей стране на десять миллионов больше женщин, то есть у них может быть ребенок и может не быть мужа. Их права необходимо учитывать. Но главное – в обществе шельмуется святое понятие материнства!» Минаев тут же переспросил, существует ли святое понятие отцовства. Студия засвистела.

Батурин настаивал на том, что цивилизация, государство, религия и так далее основаны на семье, а семья основана на частной собственности…

– Нет, семья основана на их животах! – подметил Ми-наев. Но тот продолжал спорить.

– …Семья основана на старшинстве – у нас патриархальная система. Гендерная политика противоречит здравому смыслу. Меня отец всегда учил: если хотят хорошего теленка, то ищут не корову, а ищут быка.

– Я против любого шовинизма, – выдержав паузу, сказала Слуцкер. – Знаете, можно много дискутировать, но слава богу, большинство зрителей не знает этого горя, когда ты отрезан от своих детей. Когда твои восьмидесятилетние родители отрезаны от своих внуков. Понятно, что закон не идеален, но надо что-то делать! Чтобы он был превентивной мерой, чтобы таких историй было как можно меньше в нашей стране. Это стыдно, что в России происходит такое.

Выходя из Останкино, я была полностью поглощена тем, что произошло на площадке: наглость и пошлость Виктора Батурина сделали его собирательным образом всех похитителей, мстящих из личной обиды и манипулирующих детьми в своих целях. Запомнилось выступление Ларисы Горчаковой – хотелось объединиться с такой сильной женщиной. Это был мой первый эфир с момента похищения Ксюши, и я наивно подумала: вдруг Рома и Ксюша увидят меня? Оставалось только гадать, что же с нами произойдет после принятия поправок. Может, новый закон, наконец, урезонит Проценко? Во всяком случае, сегодня проблема разлученных матерей официально была признана общественной катастрофой.

Глава 13

Во время первых слушаний в Думе по поправкам в Семейный кодекс Ольга Слуцкер обратилась к действующему президенту Медведеву.

Она указывала на пробелы в законе и отсутствие наказания недобросовестному родителю за нарушение права другого на общение с детьми.

Медведев ответил, что внимательно относится к семейному праву – не только как гражданин, но и в силу профессиональных пристрастий: в конце 90-х годов он даже писал учебник по семейному праву. И обещал обратить на это свое внимание.

Тогда же, весной 2011 года, в обществе вспыхнули жаркие споры. Все обсуждали, будет ли введена уголовная ответственность за похищение ребенка по примеру развитых стран, в которых за киднеппинг сажают в тюрьму. Неожиданно нововведение разделило общественность. Группа людей даже устроила пикет перед Госдумой, утверждая, что теперь отцы и матери будут манипулировать друг другом. Хотя нам виделось, что именно эта мера поможет, наконец, привлечь похитителей к наказанию. Однако скоро стало известно, что Елена Мизулина, автор поправок, отозвала их со словами: «Мы не скрываем, что участвовали в разработке этих поправок по просьбам тысяч обманутых и лишенных общения с детьми родителей. Мы искренне полагали и полагаем, что поправки позволяют оградить ребенка от внутрисемейных конфликтов. Но отзываем все наши поправки в закон, ставший предметом политических спекуляций. Считаем, что закон должен нести согласие в общество, а не порождать конфликты».

В тот же день в прямом эфире уполномоченный по правам ребенка РФ Павел Астахов заявил:

– Мы делали серьезный глубокий анализ по всему своду законодательства, и еще в апреле 2010 года президенту был представлен доклад. Было указано, что Семейный кодекс, принятый в 95-м году, требует изменений и совершенствования. За это время мир изменился, общество изменилось. Если раньше дети по обычаю оставались с мамой, то за последние годы часто стали оставаться с отцами. Возникают вопросы, насколько ребенку лучше с отцом? За последние годы в аппарат уполномоченного по правам ребенка пришло огромное число жалоб, связанных с тем, что не соблюдается решение суда, не соблюдается общение с ребенком, что отец незаконно перемещает ребенка. Но ответственности за это не возникает! В России четыре миллиона детей страдают из-за конфликтов родителей. 350 тысяч исков рассмотрено в прошлом году по расторжению брака в семьях, где были дети, и в абсолютном большинстве этих семей до конца все вопросы не решены. В месяц к нам в аппарат приходит около восьми тысяч обращений. Необходимо вводить ответственность за игнорирование, неисполнение решений суда.

– Почему равенство всех перед законом в нашей стране не работает? – спросил Астахова журналист.

– Я не понимаю, почему наша судебная власть так плохо относится к себе самой, демонстрируя, что можно не исполнять решение суда и за это тебе ничего не будет?! Это недопустимая ситуация! <…> Невозможно наблюдать за ситуацией, которая настолько перезрела: воруются дети, похищаются одним из родителей! А мы в лучшем случае смотрим комментарии журналистов, экспертов, – все с удовольствием это обсуждают, но мы не видим законных решений…

– Что вы считаете о сделанном заявлении депутата Мизулиной? – спросил журналист.

– Мне очень печально слышать заявление об отзыве поправок. Жаль, что этот законопроект стал элементом предвыборной кампании. Плохо, когда политические амбиции перевешивают социальную необходимость, колоссальную востребованность и катастрофическое положение принятия подобных поправок, – заметил Павел Астахов.

В мае стало известно, что президент РФ Медведев Д. А. подписал указ о внесении поправок в ряд действующих законов, в том числе в Семейный и Гражданско-процессуальный кодексы РФ (93-ФЗ от 04.05.2011 г.). «Необходимость принятия изменений была вызвана тем, что в последнее время участились случаи, когда конфликтующие родители намеренно скрывают местонахождение ребенка друг от друга, ограничивают общение с ним, а также переселяют его без согласия второго родителя. При этом споры о детях порой затягиваются на месяцы и даже на годы», – отмечалось в пояснительной записке к документу.

В соответствии с ФЗ-93 были внесены изменения в статью 5.35 КоАП РФ. Теперь, если один из родителей мешает исполнению решений суда, не дает бывшему супругу общаться с ребенком (например, мать не открывает отцу дверь, когда тот приходит навещать ребенка, или, наоборот, отец увозит ребенка), то накладываются штрафные санкции. На первый раз это 2–3 тысячи рублей, в случае повторного правонарушения – 4–5 тысяч рублей или арест до пяти суток.

У меня были странные ощущения: с одной стороны, нас услышали (обращение Ольги Слуцкер, наше видеообращение и коллективное открытое письмо к президенту, которое подписали Женя Чахоян, Юля Юдинцева, я и еще десяток матерей). С другой стороны, власть будто бросила нам кость: ведь административный штраф вовсе не являлся достаточным наказанием за такое преступление, как похищение ребенка. К тому же жизнеспособность этой поправки, как и ее исполнение, были совсем не очевидны.

После публикации письма матерей президенту в интернете я начала получать письма от разлученных родителей почти каждый день. Термин «семейный киднеппинг» закрепился в нашем повседневном общении.

Хотелось скорее попробовать применить новый закон в действии, и поздней весной 2011 года мы дружно пошли по инстанциям, теперь уже с новыми обращениями.

Глава 14

Оставшись в Москве после участия в программе на НТВ, я хотела ближе познакомиться со всеми женщинами, которых узнала через блог Ольги Слуцкер. Мы обменивались контактами специалистов, делились советами, созванивались и соглашались в том, что необходимо объединять усилия в борьбе за своих детей. Юристы рекомендовали мне обратиться в серьезное экспертное учреждение в Москве, предоставив туда заключения психологов о состоянии Ксюши, сделанные уже после разлуки со мной. Я обратилась туда и принесла копии медицинской карты дочери из детского сада в Санкт-Петербурге. Мы проходили осмотр у врачей, по результатам которого согласно своему физическому, умственному и психическому развитию она была зачислена сразу в старшую ясельную группу. Однако после похищения Ксюша так и не вернулась в Санкт-Петербург и уже через месяц вместо игр с детьми в детском садике была поставлена бабушкой на учет в ПНД г. Новороссийска с диагнозом «аутизм».

Здесь, в Москве, мне необходимо было получить профессиональную оценку «бумажек» от психологов, предоставленных Проценко в суде. Ведь именно с помощью этих лживых справок была искажена причина психологических реакций ребенка. Манипулируя не только законом, но и хрупкой детской психикой, в угоду лишь собственным амбициям семья Проценко цинично использовала острую реакцию Ксюши на разлуку со мной и превратила эту реакцию в смертельное оружие против меня, да и против самой Ксюши.

Однако в Центре судебных экспертиз, куда я обратилась, предоставленные мной документы от «психологов» Тютю-ник и Гавриленко отказывались принимать.

– Мы не можем «экспертировать» эти бумажки, они ведь даже не заверены печатью! Кто будет относиться к ним серьезно?! – ответили мне.

– Но их принял суд Новороссийска! Эти «бумажки» легли в основу судебного решения, забравшего у меня дочь! Пожалуйста, дайте им экспертную оценку! – настаивала я.

После долгих переговоров эксперт наконец согласилась принять мой заказ.

– Результаты экспертизы вышлем вам почтой в Санкт-Петербург. Также эксперт сможет принять участие в судебном процессе, если потребуется.

Я немедленно стала писать новый иск о пересмотре места жительства Ксюши. Мнение экспертов могло бы мне в этом помочь, но только в случае, если Проценко не подготовит очередных сюрпризов.

Наконец, сделав все дела в Москве, я смогла вернуться домой, в Питер.

Когда я вышла из поезда на Московском вокзале, мне показалось, что я не была в своем родном городе целую вечность! Несмотря на раннее утро, дома встретил папа. С порога он взял меня под руку и отвел в комнату. Наверное, раньше так встречали верные жены своих измученных войной мужчин… Не знала, с какой новости начать, столько всего произошло со мной с тех пор, как я уехала на суд в Новороссийск еще в январе. В комнате на моей кровати папой были заботливо разложены бумажки. Ими оказались почтовые извещения и повестки в суд. Рассматривая их, я решила, что теперь помимо ракушек буду коллекционировать повестки. Они были разные: белые и серые, одинарные и двухсторонние, из судов Новороссийска, Краснодара и Петербурга, заполненные вручную и на компьютере, корявой рукой и красивым почерком. Словом, каждая из них теперь составляла летопись моей новой жизни.

Глава 15

15 апреля, в самую середину весны, наступил мой день рождения. Впервые рядом не было ни мамы, ни дочки, ни мужа: никого, с кем бы я могла провести этот праздник. Даже отец с семьей и своим коллективом уехали на гастроли. Настроение было таким же, как и в последние новогодние праздники. Но друзья обещали меня навестить. И когда раздался звонок в дверь, я открыла, уверенная в том, что это кто-то из них. Но передо мной стоял почтальон:

– Получите и распишитесь, – почтальон вручил мне толстый конверт.

Все, что приходило почтой в последнее время, не сулило мне ничего хорошего. Я раскрыла письмо и обомлела: это был подарок от Ромы. В конверте лежал иск о разделе имущества, где стройным списком значились вещи, приобретенные нами в браке, которые он собирался со мной поделить: стулья, фотоаппарат, холодильник, видеокамеру, а также вешалку ИКЕА и, кажется, что-то еще. К иску были приложены ксерокопии чеков и фотографии всех перечисленных предметов. Также там была фраза: «Спора о квартире между нами не имеется, поскольку она принадлежит мне». Почему Рома пишет, что спора о квартире не имеется, если мы приобрели ее в браке и вместе оплачивали ипотеку? Почему он не упомянул автомобили и акции, которые также приобретались нами совместно в браке?

Вспомнилось, как во время моей беременности Ксюшей мы решили с Ромой приобрести собственное жилье в ипотеку. Квартиру выбирала я, потому что у Ромы не было на это времени. Родители Ромы занимались недвижимостью и подсказали неплохой вариант, недалеко от их дома, в новостройке напротив парка. Мы приехали туда вместе со свекром, и квартира мне понравилась. Когда были улажены все формальности и заключен договор ипотеки, Рома, придя однажды с работы, сказал:

– Дорогая, завтра мы идем к нотариусу.

– Зачем? – не поняла я.

– Дело в том, что это требование банка. Мы должны оформить квартиру на меня, для этого надо заключить брачный контракт. Так процент будет ниже и удастся сэкономить на страховке. К тому же у меня большая белая зарплата, а ты уже в декрете, – Рома улыбнулся, и я, конечно же, с ним согласилась.

Еще я тогда подумала, как правильно Рома все делает. Сомневаться в муже и его намерениях не было повода. Все свои декретные деньги я тогда потратила на обустройство дома и ремонт. Сама ездила по гипермаркетам, покупала мебель и бытовую технику. Хлопоты заняли несколько месяцев, и к моменту рождения дочери мы уже въехали в собственное жилье.

Затем, уже в суде, когда мой адвокат настаивал на признании того брачного договора недействительным, Рома преподнес бумажку, где было сказано, что эту квартиру он якобы купил еще до брака со мной. Возможно, получить такую справку ему помогли родители, ведь у них были связи с той строительной компанией. Почему-то меня это уже не удивило, а дальнейшее участие в судебном процессе становилось необязательным. Ведь спорить с Ромиными бумажками было бесполезно. После пережитого за последний год, всех этих судов, особенно в Новороссийске и Краснодаре, у меня начал появляться иммунитет ко всему. К тому же, находясь в Петербурге, я чувствовала себя немного увереннее, поддержка родных стен и множества людей придавала мне сил, а «толстая шкура», за которой я пряталась, как мне казалось, уже была отброшена.

Звонок Жени Чахоян напомнил мне о дне рождения. Мы обсудили судебные дела, словно говорили о погоде. У меня не прекращалась гроза, а у Жени неожиданно выглянуло солнце…

Женя Чахоян выиграла суд! Несмотря на длительную разлуку с Артуром, суд вынес решение оставить ребенка с матерью! Но бывший муж и не думал исполнять решение суда, Артура продолжали прятать. Мы вспомнили, что у Юли Юдинцевой тоже давно имелось решение на руках. Но как его исполнить в отсутствие доброй воли второго родителя – было неизвестно. Все чаще я слышала разговоры о том, что ребенка можно забрать только физической силой. Неудачный опыт с Макарычем и Сулеймановым у меня уже был, но все равно я часто представляла, как приезжаю в Новороссийск с несколькими крепкими парнями. Мы караулим Ксюшу, идущую с Ромой или Ларисой, дальше действуют парни; и затем – самое сложное – я вынуждена бежать с ребенком на руках и постараться как можно скорее покинуть город. А дальше? Скрываться и прятаться в таком случае придется уже нам? Но где? И как я объясню это Ксюше? Ведь Рома устроит настоящую охоту, без жалости и компромиссов. Миллион раз прокручивая в голове этот сценарий, я все же ощущала значительный риск, которому не смогла бы подвергнуть свою дочь, даже если бы это был единственный шанс вернуть ее…

Тем временем в дверь снова позвонили. На пороге стоял все тот же почтальон, но теперь он вручил мне телеграмму: судебные приставы Санкт-Петербурга вызывали меня на прием.

Глава 16

– Светлана Александровна, вам известно, что вы обязаны выплачивать алименты ежемесячно? – спросила женщина, сидящая за одним из трех столов в малюсеньком кабинете.

Все три стола были завалены белыми папками с исполнительными делами.

– Да, известно, – ответила я.

– Вы можете предоставить документы о постоянной работе?

– Дело в том, – начала я, но она не дала мне закончить.

– Да-да, мы в курсе о вашей… не самой стандартной ситуации. Это редкость, когда матери назначаются алименты… И все же.

– Сейчас решение суда оспаривается мною в порядке надзора. Возможно ли приостановить исполнительное производство?

– Сожалею, но это невозможно.

– Вы спрашивали меня о постоянной работе – ее нет. Я не имею возможности работать постоянно из-за регулярных поездок в город Новороссийск Краснодарского края. Бывший муж украл ребенка, когда я была еще в декретном отпуске. И вывез в другой город, чтобы создать мне эти затруднения.

– Ясно, – закивала она, – но нам требуются документы о вашей трудовой деятельности.

– Да, конечно, – я полезла в сумку. – Вот моя трудовая книжка, вот договор авторского заказа с радио «ПодФМ».

– Это ваша постоянная работа?

– Нет, сдельная.

– Автор и ведущая правового подкаста, – прочитала она. – Тогда держите направление на биржу труда, – она сунула мне какую-то бумажку, – и распишитесь вот здесь.

– Что это? – начала читать я.

– Предупреждение об уголовной ответственности за уклонение от уплаты средств в пользу несовершеннолетнего ребенка.

– Я не собираюсь уклоняться от содержания своего ребенка! – ответила я и, заметив, что пристав спешила, не желая более задерживать ее, расписалась.

Сразу после этого я отправилась в суд по иску Проценко о разделе имущества. Суд находился недалеко от УФССП, в том же районе Петербурга, где мы проживали до известных событий одной семьей. В суд также заявился отец Проценко, и адвокаты Романа ходатайствовали о допросе его отца в качестве свидетеля. Судья удовлетворил ходатайство, и свекра вызвали в зал. Он начал рассказывать, что оставил сумму в 2,5 тысячи долларов в квартире, перед тем как «неизвестные» сломали замки.

– А зачем вы оставили свои личные денежные средства в квартире, в которой проживает Светлана Александровна? – удивился судья.

Это был еще один «спектакль», в котором теперь участвовал новый «свидетель», на сей раз мой бывший свекор. После заседания все разошлись, а я осталась, чтобы получить повестку. Неожиданно ко мне вышел судья:

– Ну и повезло же вам, Светлана Александровна! – сказал судья.

Я кивнула и, боясь расплакаться, не решалась поднять на него глаза.

– Давно не видел такого театра! Почему вы позволяете так себя унижать? Вы задумывались над тем, почему деньги свекра появились в вашей квартире?

– Не знаю.

– Для того, чтобы «уголовку» на вас возбудить! – объяснил судья.

– И что же мне с этим делать?

– Я так понимаю, что ваш бывший муж по-прежнему прописан в Санкт-Петербурге: нами был сделал запрос о постоянной регистрации Проценко.

– А что это дает? – не поняла я.

– Подавайте новый иск об изменении места жительства вашего ребенка именно здесь, в Петербурге! Доказывайте, что временная регистрация Проценко в Новороссийске является фиктивной! – по-человечески подсказал мне судья.

Я начала готовить такой иск, причем составляла его уже сама, учитывая ранее полученный опыт и возможность консультироваться сразу с десятком разных юристов. Оставалось только дождаться экспертизы, чтобы подать иск в суд. Но куда – в Новороссийск или Петербург?

Вернувшись домой, я стала обсуждать совет судьи со своими адвокатами. В это время в Новороссийске продолжались заседания уголовного суда, о чем мне регулярно приходили повестки. Затем начались звонки. Каждую неделю меня обязывали являться по уголовному делу, и всякий раз я просила отложить слушание, не находя возможности приехать. Кроме того, питерские адвокаты и друзья отговаривали меня от участия в этих судах: «Не надо тебе ехать, Проценко там все уже решил!» Я пыталась восстановить силы, выйти из «эмоционального пике», медитировать, отпускать ситуацию, которую была не в силах изменить; старалась сохранять голову холодной, чтобы не быть мишенью для его манипуляций. Пока не раздался настойчивый стук в дверь.

– Светлана Александровна! Городские судебные приставы, – представились мне двое в штатском. – Мы обязаны этапировать вас в Новороссийск, где вы проходите обвиняемой по ст. 116 УК.

– Что?!

– Мы обязаны сопроводить вас на заседание суда по запросу приставов из мирового суда города Новороссийска, – повторили они. – Уже взяты билеты. Вылет завтра утром в 9:00, к шести часам утра будьте готовы, мы за вами заедем.

Глава 17

Мы приземлились в Анапе; из-за сильного ветра посадка в Геленджике была невозможна. На машине нас уже встречали местные приставы, которые аж присвистнули, увидев меня:

– Ну что, преступница, в чем обвиняетесь?

Глеб, мой сопровождающий, ответил:

– Да побила мужа своего, представляете, баскетболиста!

Все дружно заржали. Только мне было не до смеха. То, что вначале выглядело как блеф, начинало превращаться в серьезную угрозу, теперь уже не только для моей репутации, но и для моего материнского статуса. Ведь Проценко явно заварил эту кашу не просто так.

Меня и пристава разместили на одном этаже в гостинице «Океан», на улице Героев-десантников, недалеко от мирового суда и органов опеки. Каждое утро перед судебным заседанием пристав Глеб встречал меня у номера, и мы шли на суд. В коридоре я подходила к Роме, предлагая ему деньги на ребенка в конверте, и спрашивала, как передать игрушки для Ксюши. Он делал вид, что меня не существует. Зато очень пылко выступал в зале суда: «Ваша честь, – вытягивался Рома во весь свой двухметровый рост, как всегда, одетый в безупречно-черный костюм, – эта гражданка, – и он выразительным жестом указывал в мою сторону, – избивала меня неоднократно! Из-за этого у нас не сложилась семейная жизнь. Я опасаюсь, что она может применить насилие и к ребенку! Прошу вас вынести справедливый приговор, дать оценку ее преступным деяниям!»

В первый день суда мне предъявили подписку о невыезде. Пришлось подписать.

Чувство меры было давно уже попрано, и я, как уже стало заведено, пыталась понять только одно: применяет ли Рома метод Станиславского, обвиняя меня в побоях? Играет ли он, или уже сам верит в это?

Наблюдая за реакцией судьи, я заметила, как он прыснул, сдержанно, но с явной брезгливой недоуменностью, когда Рома уверенно сообщил, что я его избивала, да еще и многократно. Судья Кияшко был мужчиной средних лет, говорили, что он преподает на юридическом факультете местного университета и категорически не берет взяток.

Что же, посмотрим. Судебные заседания продлились три дня подряд. Были заслушаны показания свидетелей, а также заключение судебно-медицинской экспертизы, согласно которому повреждений и нарушения здоровья у Проценко установлено не было, и подробно допрошены обвиняемая и обвинитель. То есть я и Рома.

Через три дня судья Кияшко вынес оправдательный приговор, признав, что в действиях обвиняемого, то есть в моих действиях, отсутствует состав преступления. Сняв подписку о невыезде, суд отпустил меня домой. Каждый день я подходила к дому на улице Новороссийской Республики, но там, естественно, никого не было.

Я так и не встретилась с Ксюшей и снова вернулась в Петербург, привезя с собой все игрушки обратно. Несмотря на победу в суде, я чувствовала себя плохо настолько, что вынуждена была обратиться к врачу. Мне выписали антидепрессанты, но я не спешила принимать таблетки и продолжала искать внутренние силы.

Вскоре пришло радостное известие. Была проведена служебная проверка по моему заявлению о неправомерной выдаче характеристики на меня участковым милиционером Санкт-Петербурга; эту характеристику Рома предоставлял еще в суде 12 января судье Ивановой. После моего обращения к губернатору Санкт-Петербурга и была проведена служебная проверка. Управление собственной безопасности признало сведения в этой справке не соответствующими действительности. Участковый милиционер, ее выдавший, никогда не видевший меня лично, получил дисциплинарное взыскание. Это известие стало ласточкой справедливости на моем пути к дочке и хорошим подспорьем для новых судебных исков.

Глава 18

«Коллекция» билетов на поезд и повесток в суд с каждой неделей росла, а вместе с ней расширялась и география судебных баталий. Меня вызывали в суды Питера и Новороссийска – иногда было по два заседания в неделю. Теперь я была вынуждена посещать и заседания по иску о разделе имущества, который был подан Ромой лишь с одной целью – сломить меня и сделать беспомощной, морально и материально. Продолжить издевательства в «установленном законом порядке».

Тогда же выяснилось, что на суде стал активно проявляться младший брат Проценко, Руслан. Бравируя корочкой сотрудника Администрации Московского района СПб, Руслан изливал прямо в суде столько желчи в мою сторону, что свекор со своими незатейливыми показаниями просто молча курил в сторонке. Судья начал смотреть на меня с еще большей жалостью, а я все никак не могла отыскать внутри себя подходящей случаю реакции. Между мной и Русланом Проценко никогда не было личных конфликтов, столкновений. Тогда откуда же у него столько ненависти ко мне? Пытаясь понять причины подобной жестокости, я лишь обратила внимание на странную закономерность – ненависть Руслана была сродни ненависти Романа – они оба были одержимы, ослеплены одной и той же заразой. И даже их методы были одинаковые. Руслан также не экономил сил на угрозах – и в мой адрес, и в адрес органов опеки (с их слов), и всюду, где только он мог дотянуться, используя свой «административный ресурс», он старался нанести мне вред. Скорее всего, справка от нерадивого участкового была получена именно благодаря той самой его синей корочке.

В это время из Москвы заказным письмом с курьером наконец-то пришла экспертиза! Это была целая книжка, с заверенными копиями дипломов специалиста, внушительным списком использованной литературы в конце и живой подписью эксперта на каждом из 53 листов. С большим волнением я открыла документ и начала читать. Заключения Тютюник были признаны не только «невалидными» и некорректными, но, следуя изложенной в них информации, эксперт приходил к выводам о том, что, во-первых, в семье поддерживается негативное отношение ребенка к матери, что проявляется и в том, как отец и бабушка преподносят информацию психологу: «девиантное поведение матери», «отец после встречи с матерью 13 сентября обратился с жалобой на вновь обострившееся состояние ребенка, объяснив его влиянием матери, которая нарушила психическое равновесие ребенка».

Здесь же имелось подробное описание исследований реакций ребенка на материнскую депривацию. В конце эксперты приходили к выводам, что «нарушения эмоциональной сферы, в виде страхов, настороженности, тревожных расстройств ребенка, а также расстройств экспрессивной речи и нарушения поведения, которые проявились в отказе от коммуникации и агрессивности в контактах, с наибольшей степенью вероятности являются острой реакцией на разлуку с матерью и неизвестные факторы в семье отца и бабушки, с которыми девочка проживает с июня 2010 года».

В конце экспертизы были даны рекомендации, одной из которых было «передать ребенка матери на воспитание с целью коррекции и компенсации выявленных у Проценко К. Р. психологических и психических нарушений».

Я перечитывала заключение экспертизы, когда взгляд застрял на фразе «неизвестные факторы в семье отца и бабушки…». Бедная моя девочка! Психотропные таблетки, чтобы заглушить любовь к матери? Кулаки сжимались, хотелось плакать. Но еще почему-то рисовался портрет Ромы. Его поведение в наших отношениях было «деформированным представлением о мужских и женских ролях в семье» – в какой-то момент я стала для него мамой, и он не смог простить мне моего желания уйти. Ведь сам являлся жертвой материнской депривации. Вспомнились его рассказы о детстве и о сложных отношениях с собственной матерью. Лариса отдала Рому на воспитание бабушке: поэтому первые семь лет Рома, а затем и брат Руслан, росли у бабушки и дедушки в Новороссийске. Может, именно эта депривация и разлученность и привела братьев затем к такой необъяснимой жестокости, враждебности к окружающим? Они оба не имели друзей, зато были чрезмерно сфокусированы на карьере.

Тогда я еще не знала, каким бывает психопат, и, думая о Роме, могла лишь отметить фрагментарно черты его личности: избегание вступления в значимые отношения с другими людьми, часто необоснованная агрессия, нестабильная самооценка, которые компенсировались переносом привязанности, в частности гиперпривязанностью сначала ко мне, а затем к дочери? А что будет, когда Ксюша повзрослеет и сама захочет жить со мной или вовсе отдельно? Он воспримет это как предательство? Отвергнет ее, вычеркнет из жизни, как до этого свою мать, а затем и меня?

Глава 19

Принятые президентом Медведевым поправки в Семейный кодекс продолжали активно обсуждаться в СМИ. В июне мне позвонили журналисты с НТВ.

Наткнувшись в интернете на наше письмо к президенту, они хотели пригласить пострадавших матерей на ток-шоу. Журналисты пытались связаться с Проценко, обещали привести в студию Панина и, возможно, даже Нюсю, но переговоры с Юлей зашли в тупик. Она больше не верила журналистам и не шла с ними на контакт. А мы с Женей наивно доверяли словам приехавшей в Питер корреспондентки и помогали уговорить Юлю публично поднять проблему на центральном канале. В результате в Москву отправились только мы с Женей. Несмотря на заверения продюсеров, мы оказались участницами ток-шоу, целью которого было не решить проблему, а просто создать шум, заполнить эфир.[6]

В зале, помимо Панина, были его друзья-артисты и его адвокат. А также на стороне Панина находился уже знакомый нам Батурин. Вообще, действующие лица раз от раза не менялись. Этот эфир мне хорошо запомнился: не только потому, что вскоре после него арестовали и посадили Батурина, но и потому, что реплики участников были до боли знакомы и напоминали их «правила жизни».

Алексей Панин высказался в духе того, что никого никуда не забирал, что дочка Нюся с самого рождения живет с ним, а «так называемая» мама Юля никогда не принимала участия в воспитании своего ребенка.

Виктор Батурин сообщил, что никогда не задавался вопросом, с кем должны жить дети, поскольку они всегда жили с ним, все четверо. Затем цинично подметил, что решение суда о проживании с матерью – это всего лишь «решение суда о проживании с матерью…».

Пока мы с Женей наблюдали за происходящим по монитору и готовились идти в атаку, в зале зазвучал уже знакомый мне голос. Лариса Горчакова, как и ранее, за словом в карман не лезла и обвинила обоих в хамстве, неуважении к суду и доведении ситуации до абсурда.

Когда мы с Женей по команде режиссеров вступили на съемочную площадку, до меня вдруг дошло, что нас бросили в вольер с тиграми, как кусок сырого мяса.

Обескураженная, я призналась в том, как тяжело было слушать то, что здесь сейчас звучало. Что все это тонет в море слез, ведь буквально вчера мы уезжали от Юли на эту программу. Что я бы, может, и поверила господину Панину, если бы я не знала Юлю и если бы я сама не оказалась в подобной ситуации. И что порой кажется, что психотип мужчин, забирающих детей у матерей, практически одинаковый.

Виктор Батурин, однако, перебил меня, обвинив в том, что «сама виновата – бросила и убежала». И назидающе добавил, что «надо учиться нормально обращаться с мужчинами».

Затем на экране показали видео Жени, снятое, когда она пришла на встречу с сыном Артуром. Бывший муж повалил ее на землю, а между ними оказался ребенок. Женя лежит на ступеньках перед подъездом, обняв сына. На нее наваливается бывший муж, пытаясь вырвать ребенка. Евгения просит его убрать руки, Артур тоже просит папу убрать руки. «Артюшечка, миленький, ты с мамочкой хочешь остаться?» – спрашивает Чахоян. – «Да», – отчетливо говорит ребенок. – «И я с тобой хочу!» Бывший муж бьет Евгению ногами и вырывает Артура.

Затем ведущий предложил Панину позвонить Юле и помириться прямо в эфире. Обстановка напоминала плохой театр. Юля ответила на звонок, но, услышав про Панина, среагировала эмоционально, и студия начала свистеть. Одна из гостей попыталась защитить Юлю, обвинив общество в дикости: «Люди, вы смеетесь там, где надо плакать». Лариса Горчакова заявила, что это похоже на уничтожение женщины психологически, чтобы лишить возможности бороться на равных. Но аудитория гудела, как во время корриды, где Панин с Батуриным были победителями, сразившими невидимого быка.

Желая ответить за Юлю, мы с Женей все-таки пустились в этот бой. Я высказалась о том, что если зло становится повседневностью, то любой перестанет верить в помощь, принимая добро как зло. Что Юля бессильна пробить стену лжи и клеветы, выстроенную вокруг нее. Что ребенок растет сиротой, когда растет без мамы. Что такие мужчины, как Панин и Батурин, относятся к женщине как к «биоаксессуару»: родила – и больше не нужна. Ее объявляют психически неуравновешенной, наркоманкой, алкоголичкой. Далее я решила назвать вещи своими именам и заявила, что укрывание ребенка одним из родителей от другого – это преступление, которое Панин и Батурин популяризовали на всю страну. Они создали тенденцию, и другие мужчины видят, что можно безнаказанно воровать у матери детей. Это было жаркое обсуждение, публика в зале гудела и, казалось, вот-вот была готова растерзать нас с Женей на части. Еще долго журналисты не отпускали выступавших, задавая после окончания эфира вопросы о Юле Юдинцевой и о недавнем покушении на ее жизнь неустановленными личностями.

На следующий день Лариса Горчакова пригласила меня в свою общественную организацию. Я приехала к ней в офис в центре Москвы. В кабинетах кипела жизнь, к Ларисе Федоровне стояла очередь. Она напоминала восьмирукого Шиву с тысячей дел в каждой руке. Увидев ее всего несколько раз, я явственно почувствовала в ней союзника. Поэтому взяла с собой все решения судов и была готова найти с ее помощью новое решение.

– Светлана, у нас есть юристы. Мы поможем и разберемся с вашим хамом-мужем. Общественная организация «Женщины нашего города» большая, во всех регионах есть ее представители.

– Последний эфир на НТВ, в котором мы вчера участвовали, показал, что «семейный киднеппинг» безусловно стал очень больной точкой на теле всего общества. Ко мне обращаются матери, а я не знаю, как им помочь, – поделилась я.

– Я поражаюсь! Почему государство не реагирует?! Ответ только один: потому, что в правительстве сидят мужчины, которым выгодно держать женщину под контролем. Ребенок для них – средство манипуляции! Мы должны эту ситуацию сломить!

– Но как?

– Наша организация существует почти десять лет, мы защищаем всех женщин – от эмигранток до матерей-одиночек. Доносим до правительства необходимость введения квоты на присутствие женщин в политике, в Государственной думе, то есть на уровне принятия решения. А за последние пару лет участились обращения матерей, у которых мужья отбирают детей. Ты такая активная, и к тебе уже обращаются матери. Почему бы вам не объединиться под нашим началом! У меня есть предложение: возглавь отделение нашей организации в Санкт-Петербурге. Нам как раз нужен такой активный человек.

Ее речь захватила меня, и внутри все сошлось воедино. Стало понятно – то, чем я занималась последний год, и была общественная работа. Но если раньше я подписывала обращения к чиновникам своим именем, то теперь смогу делать те же запросы в государственные структуры уже от имени общественной организации. Лариса Федоровна укрепила во мне мотивацию продолжать борьбу на новом, более высоком уровне.

– Очень важно объединяться, чтобы разговаривать с государством не как личность, а как структура людей, движимых одной целью, – Лариса Федоровна уже диктовала помощнику приказ о назначении меня руководителем отделения РОО «Женщины нашего города» в Санкт-Петербурге. Дала контакты политических партий, в которые я могла обратиться, чтобы провести круглые столы, контакты муниципальных депутатов, которые могли бы выделить нам помещение и оказать поддержку.

Из офиса Ларисы Горчаковой я вышла поздно вечером как будто другим человеком. Когда позвонил мой юрист из Питера, который вел дело по разделу имущества, то спросил, как мои дела и на какую дату ему просить отложить заседание. Ответив, я также рассказала о своем новом назначении на должность руководителя отделения общественной организации «Женщины нашего города» в Петербурге.

– Так вы теперь феминистка? – пошутил юрист.

Разумеется, я не стала феминисткой. Женский шовинизм был здесь ни при чем. Я не стала воспринимать мужчин-чиновников и мужчин вообще как личных врагов. Напротив, встречая родителей, разлученных с детьми, я не видела разницы между отцами и матерями и одинаково понимала каждого, кто ко мне обращался. Моя борьба была не против мужчин, а против враждебности, неправды и безнаказанности, которая так удачно проросла в нашем обществе за последние годы.

Кроме того, попытки телевизионщиков, следуя законам жанра, разделять «матерей» и «отцов» на два разных лагеря казались мне смертельно опасными, ведь именно с этого разделения людей на «своих» и «чужих» врожденная эмпатия к ближнему в общественном сознании сменяется враждебностью. Чем больше вокруг «чужих», тем меньше эмпатии. Чтобы полностью подавить сострадание в человеке, нужно максимально отрезать его от остальных, сделать всех «чужими», а его – избранным и уникальным.

Глава 20

Вскоре Лариса Горчакова приехала в Петербург для обсуждения наших общих дел. Встреча проходила в кругу новой команды, к которой присоединялось все больше единомышленников. После этого мы с Горчаковой записали несколько подкастов «Правоведа», где она рассказала о том, почему нужно, чтобы было больше женщин в политике, и о функциях общественной организации как института гражданского общества.

Вскоре передо мной встал выбор: впереди маячили суды в Новороссийске, а общественная работа, требовавшая максимального внимания, постоянной заботы и концентрации, совсем не приносила дохода. Приставы не хотели передавать исполнительный лист по алиментам в «ПодФМ.ру», и я отчаянно искала работу. Подобно Ларисе Федоровне, я начала превращаться в «восьмирукого Шиву», пытаясь все успеть. Отчаянно пытаясь свести концы с концами, чтобы оплатить услуги сразу нескольких адвокатов, я рассматривала любые предложения. Друзья порекомендовали меня оргкомитету, и вскоре мне предложили временную работу на «Кинофоруме», международном кинофестивале, проходившем в Санкт-Петербурге в июле 2011 года. Организаторы поручили мне координацию, встречу и сопровождение почетных гостей – режиссеров и кинопродюсеров из других стран.

Работа в общественной организации была переведена в «режим паузы», и я переключилась на захватывающее мероприятие, шедшее под патронатом правительства города. Кинофорум предлагал обширную программу показов и мероприятий. Красная ковровая дорожка, прямые трансляции, мировые кинозвезды: все кругом блестело и пахло новизной. Я окунулась в атмосферу, по которой так соскучилась, – творческую и праздничную. Казалось, что этот мир тоже меня принимал. Общение на одном из светских закрытых приемов с Александром Сокуровым, Антонио Бандерасом, Орнеллой Мути, новые знакомства с оператором Педро Альмодовара, с директором кинофестиваля в Загребе и продюсерами многих культовых фильмов враз напомнили мне о той жизни, в которой я могла почувствовать себя живой и счастливой.

Это был праздник, который помог мне увидеть другую жизнь и немного отвлечься от своей круглосуточной борьбы.

Однако телефонный звонок адвоката из Новороссийска вернул меня на землю. Он пришелся как раз на время церемонии закрытия Кинофорума.

– Вам надо срочно приехать на уголовный суд! Заседание уже в понедельник!

– Но… меня же оправдали?! – недоумевала я.

– Так Проценко же подал апелляцию!

– Ясно… А почему такая срочность?

– Обычная формальность, – ответил адвокат. – Только, пожалуйста, приезжайте скорее…

Оставив гостей на вечеринке по случаю закрытия фестиваля, я помчалась на вокзал. Но билетов в разгар летнего сезона в кассах не было. Друзья стали отговаривать меня ехать в Новороссийск на этот суд, но я недооценивала угрозу, все-таки вынесенный ранее оправдательный приговор судьи Кияшко и убедительность моего адвоката заставляли поверить в то, что это очередная судебная формальность. Дома меня встретила собака Эби, она садилась в ноги, загораживая проход, и пристально смотрела в глаза, пытаясь меня предостеречь. Когда я сообщила адвокату, что не могу взять билет, мне стала звонить лично судья из Новороссийска. Она угрожала объявлением меня в розыск и принудительным приводом, если я не явлюсь на заседание самостоятельно.

Тогда мне удалось поймать кем-то сданный билет, и, стиснув зубы, я отправилась в очередной забег в соревнованиях «за правду». Как обычно, в дорогу я взяла несколько толстых книг, чтобы скрасить пару суток пути.

Глава 21

В поезде по дороге в Новороссийск я нежданно-негаданно получила травму пальца в результате действий не вполне адекватного пассажира, пытавшегося открыть дверь в купе. К моменту прибытия палец нестерпимо болел, и я потеряла сознание на вокзале. Меня отвезли в больницу, обработали рану, сделали рентген. Оказалось, что кончик пальца раздроблен. Мне наложили гипс, выписали кучу таблеток, и я покинула больницу.

На следующее утро, собрав все документы, я явилась в суд с загипсованной по локоть рукой, чем крайне удивила своего адвоката. Мы не сомневались в победе, но все-таки я поинтересовалась, не надо ли вызвать наших свидетелей.

– Да не нужны нам свидетели, это ж апелляция! – ответил адвокат. – Суд должен лишь оценить аргументы в жалобе, без рассмотрения дела по существу.

Но все пошло не так: судья сначала с сарказмом зачитала оправдательный приговор, затем – уже более серьезным тоном – жалобу Проценко и только потом дала слово нам. Адвокат выступил лаконично, попросил оставить в силе приговор и освободить меня от уголовного преследования. Со стороны адвоката Проценко прозвучало ходатайство о дополнительном допросе своего свидетеля. Рома сверлил меня взглядом. Несмотря на жару, он был в костюме-тройке, как всегда. Эдакий «человек в футляре», который спит и видит, как ему осудить бывшую жену. Фактически у Проценко не было никаких новых аргументов в поддержку своей позиции, кроме одного-единственного свидетеля – Агаджаняна. Впрочем, суд первой инстанции счел невозможным доверять показаниям свидетеля, который является сожителем матери Ромы, а также водителем семьи Проценко, то есть наемным работником.

Вызвали Агаджаняна, и он с выражением произнес:

– Била малъчыка она! Я видэль!

– Вы видели, сколько ударов нанесла подсудимая? – спросила судья.

– Да, – и тут свидетель явно изменил показания согласно выработанному плану, ведь на суде у Кияшко Агаджанян не вспомнил точного количества ударов. В этот раз он ответил:

– Дэсять ударов.

Судья удалилась в совещательную комнату. Буквально через минуту она вернулась с четырьмя листами приговора, которые, судя по всему, были подготовлены ею еще до моего приезда.

Сначала она ссылалась на вынесенный оправдательный приговор:

«Мировой судья Кияшко пришел к выводу, что указанные показания свидетелей являются противоречивыми и на них не может быть основан обвинительный приговор. Мировой судья указал в приговоре, что потерпевший на следующий день обратился в МУЗ “Городская больница № 1”, но видимых следов травм у него не было. Согласно заключению эксперта № 410 от 16.03.2011 года в представленных Проценко Р. Б. документах отсутствуют описания каких-либо повреждений. Звукозапись событий, прослушанная в суде, является неразборчивой и не может быть признана доказательством доводов частного обвинителя.

Мировой судья при вынесении оправдательного приговора учел, что у потерпевшего отсутствовали поверхностные повреждения, а также учел пол и физические данные подсудимой и потерпевшего, а также последовавшее за побоями “мирное общение” с подсудимой, поэтому причинение побоев потерпевшему у мирового судьи вызвало сомнение. Обращение в суд потерпевшего мировой судья расценивает как желание иметь выгодные позиции в разрешении конфликта по поводу права на общение с общим ребенком. Мировой судья указывает, что обвинительный приговор не может быть основан на предположениях, и вынес в отношении Спиваковской С. А. по обвинению ее по ч. 1 ст. 116 УК РФ оправдательный приговор в связи с отсутствием в ее действиях состава преступления. <…> Суд не может согласиться с данным приговором».

Мы с адвокатом ахнули и посмотрели друг на друга. Закружилась голова, но приходилось слушать речь судьи стоя. Она выносила мне новый приговор.

«Приговор мирового судьи Кияшко от 30 июня 2011 года, которым Спиваковская Светлана Александровна оправдана в связи с отсутствием в ее действиях состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 116 УК РФ, отменить и вынести в отношении Спиваковской С. А. обвинительный приговор. Признать Спиваковскую С. А. виновной в совершении преступления, предусмотренного ч.1 ст. 116 УК РФ, и назначить наказание в виде штрафа в размере 5000 рублей. Приговор может быть обжалован в Краснодарский краевой суд в течение десяти суток со дня оглашения».

Глава 22

Уже на следующий день я решила поехать в Широкую Балку. Вдруг Рома с Ксюшей отдыхают на даче, как раньше? Дождавшись, когда стемнеет, я медленно подобралась к дому. Издалека света в окнах не было видно. Однако когда я подошла ближе, стало ясно, что свет горит, просто его что-то заслоняет… Оказалось, вокруг дома вырос трехметровый забор. Он был из того же синего материала, что и вокруг дома в Геленджике.

Теперь подойти к дому и заглянуть в окна стало невозможно. Поэтому я попыталась прислушаться, вплотную прислонившись к забору. Голосов слышно не было. Но в доме явно кто-то был. Оставаться здесь было небезопасно.

Я возвращалась в Новороссийск. Было самое время задуматься о ночлеге. Вспомнила о «Трапезунде», но внутри что-то больно екнуло – только не туда! Тогда я позвонила Рите. После нашего знакомства она пару раз предлагала остановиться у нее в частном доме на «Втором бугре» и даже обещала встретить меня с поезда, но почему-то не приехала.

Несмотря на поздний час, Рита не спала и была готова меня принять. Через час я постучалась в калитку. Из дома выбежали собаки и залаяли, все домашние уже спали. Одной рукой Рита отворила мне дверь, другой она держала телефон. Пока я осматривалась в ее недостроенном доме, она заварила чай, обсуждая по телефону планы на завтра. Бизнесом Риты являлась торговля аналогами люксовой косметики и парфюмерии, и эти подделки, кстати, пользовались здесь успехом. Хотя чего же удивляться, когда тюбики блестят как настоящие?

Для Риты, кажется, не существовало таких вопросов, которые она не могла бы решить. К тому же у нее была «чуйка» на жуликов и проходимцев. Когда звонки наконец прекратились, я рассказала Рите о том, что произошло в последнее время – о сломанном пальце, судебном приговоре, поездке в Широкую Балку. Она слушала, не отвлекаясь от домашних дел, и затем резюмировала:

– Поговорю завтра кое с кем. Посмотрим…

Я валилась с ног от усталости. Рита проводила меня в спальню на втором этаже. Весь следующий день я отсыпалась, не выходя из дома. Когда наступил понедельник, пришлось вернуться к прежним походам по известным маршрутам: опека – прокуратура – милиция. Только теперь я обращалась с новым заявлением, в котором писала: «В силу имеющихся сомнений в безопасности и сохранности Ксюши, прошу содействовать моей встрече с ребенком». К заявлениям прилагались ксерокопии фрагментов московской экспертизы, где, словно высвеченное сигнальной ракетой, значилось: «…нарушения психики в большей степени вероятности вызваны неизвестными факторами в семье отца и бабушки».

Обойдя инстанции, я пешком возвращалась домой.

Снова и снова я прокручивала в памяти ту встречу с Ксюшей. Я не должна была никого слушать и выпускать ее из рук… С тех пор я старалась избегать маленьких детей, потому что не могла спокойно слышать детские голоса и детский смех. «Флешбеки» из прошлого напоминали о жизни, в которой Ксюша еще была со мной. Мне доставляли страдания даже детские магазины. Я перестала посещать все места, которые помнили нас вместе. Один за другим исключила ее любимые продукты из своего рациона, а затем и вовсе перестала готовить. Я привыкла готовить на всех, а теперь делать это стало просто не для кого. Сама я перебивалась пирожками и супчиками в студенческой столовой на Социалистической улице. Я призналась себе, что целый год поисков и колоссальных усилий по возвращению ребенка, к сожалению, лишь подкосил мое здоровье и при этом ничуть не приблизил меня к дочери.

Но что же делать дальше? Адвокат уже подал кассационную жалобу на приговор суда, дело о пересмотре места жительства Ксюши уже поступило в новороссийский суд из петербургского и, конечно же, попало на стол к судье Ивановой! То есть Иванова должна была рассматривать дело об изменении собственного решения – что являлось не чем иным, как насмешкой над правосудием. На заявленный мной отвод судье, а также многочисленные жалобы на судью Иванову в ВККС и председателю Октябрьского суда были даны лишь отписки. Зато когда адвокат Проценко ходатайствовала о приостановке дела по пересмотру места жительства Ксюши до вынесения мне окончательного приговора по уголовному делу, судья Иванова тут же «заморозила» иск, беспощадно увеличивая срок моей разлуки с дочерью.

Пришлось остаться в Новороссийске на неопределенное время, и надо было скорее провести уголовную апелляцию, чтобы возобновить гражданский процесс, хотя надежды на правосудие, пока оно находилось в руках судьи Ивановой, было совсем немного.

Рита встретила меня дома и протянула руку надежды.

– Нам помогут выйти на начальника, – встревоженно объявила она.

На следующий день мы вместе отправились на встречу в Центральный отдел милиции, в котором мне уже приходилось не раз бывать до этого. Милиционер по имени Леонид сначала поговорил с Ритой, затем принял меня у себя в кабинете, где с полчаса задавал вопросы, прикидывая, кому верить: слухам обо мне как о «наркоманке, проститутке, бросившей свою дочь» или старой подруге Рите, которая всегда безошибочно разбиралась в людях.

Видимо, наконец, определившись на мой счет, Леонид встал и велел следовать за ним. Он повел меня в кабинет к своему начальнику. Я шла туда скорее по инерции, почти без веры в успех. Начальник, на счастье, оказался не только порядочным, но и недавно разведенным. Видимо, моя тема очень срезонировала с его личной драмой: свидания его с сыном после развода сильно усложнялись отношениями с бывшей супругой. В общем, он крепко взялся за мое дело. Начальника звали Максим Петрович, и его подход к проблеме обнадеживал, даже возникло ощущение, что из этого туннеля все же может быть выход. Привыкнув следовать в поисках правды в Новороссийске на ощупь в беспросветной темноте, я старалась все же не терять веру. И мне вдруг показалось, что вот-вот должен наступить рассвет.

С того дня я бывала в кабинете Максима Петровича каждый день. Он лично контролировал сотрудников ПДН, выходивших со мной по адресу Проценко и составлявших акты. Если раньше эти сотрудники милиции только давали отписки по моим заявлениям, то теперь стали проявлять истинное рвение. Максим Петрович не принимал халтуры, он пообещал мне, что найдет Ксюшу во что бы то ни стало… Мы вместе с участковыми выезжали по адресам Проценко, участковые опрашивали соседей и затем отчитывались перед начальником. Он отправлял их обратно до тех пор, пока те не «выбьют» «нормальные» показания от главных очевидцев того, что по адресу никто не живет и даже не появляется. Участковые начали действовать иначе: они предупреждали соседей Проценко об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и снова спрашивали: «Когда последний раз здесь видели ребенка?», «Как часто по адресу проживания появляется семья Проценко?» И это сработало: после предупреждения показания соседей существенно изменились. За два дня было официально установлено то, что я пыталась доказать уже год – ребенка прячут в неизвестном месте, сообщая суду и официальным органам ложные сведения. Коварство Проценко вскрылось: соседи неохотно, но все же признавались, что их просят говорить неправду, а Проценко ведут себя «крайне странно». Сотрудники из отдела криминалистики и уголовного розыска попросили меня показать портрет свекрови. «Данное лицо выдает крайне непредсказуемого человека», – резюмировали они. Мне наконец-то стали помогать искать Ксюшу! На третий день поисков Максим Петрович сказал, что достанет мою дочь «из-под земли». Каждый день участковые отчитывались перед ним за проделанные действия, и мы обсуждали план дальнейших поисков. Однажды я слышала, как Максим Петрович в телефонном разговоре с кем-то назвал происходящую ситуацию «опасной», потому что именно такие «одержимые» люди часто совершают преступления.

Вскоре выяснилось, что за прошедший год Рома повысился в должности и занял кресло управляющего Морской форвардинговой компании, головной офис которой был в Питере, а Проценко возглавлял ее подразделение в Новороссийске. Это означало улучшение его материальных возможностей и укрепление и без того безупречного имиджа на территории Краснодарского края. Данное обстоятельство усложняло нам поиски Ксюши. Роман Проценко явно занимал почетное место в «пантеоне» местных новороссийских божков, который давно не проветривался.

Он по-прежнему оставался неуловимым. Получив звонок на работу и повестку с вызовом на допрос в милицию, Рома, как обычно, просто исчез. Однако его стандартный ответ «ребенок в санатории» вдруг не прокатил, не устроил сотрудников милиции: «Какой еще санаторий? Где ребенок? Предъявите ребенка!» Тогда Рома, почуяв неладное, просто «залег на дно». На работе с тех пор больше не появлялся. Информации о том, где их руководитель, у коллег и подчиненных не было. Через пару дней воцарившееся молчание сменилось ответом: «Роман Борисович на больничном». Тогда Максим Петрович распорядился выслать милицейский запрос в головной офис «Морской компании» в Санкт-Петербург с просьбой подтвердить статус и место нахождения управляющего филиалом в Новороссийске. Но этот запрос остался без ответа…

Я долго не могла поверить в то, что в сложившихся обстоятельствах Проценко может делать карьеру, руководить коллективом и при этом искусно скрываться, прятать Ксюшу и выигрывать в судах. Его поведение напоминало поведение параноика, который, притворяясь респектабельным и деловым человеком, при этом у всех на виду творит свои «темные дела».

На следующий день участковый позвонил Агаджаняну. Тот снял трубку, и его вызвали на допрос. Пообещав приехать через час, водитель Проценко, свидетельствующий против меня в суде, так и не появился. Его мобильный больше не отвечал. Наглость Агаджаняна вызвала у Максима Петровича возмущение, но превысить свои полномочия он не мог. Я напряженно ждала… После проведения всех оперативных действий милиция дала мне официальную бумажку, в которой значилось: «Установить фактическое местонахождение Проценко Р. Б. не представляется возможным. В возбуждении уголовного дела Спиваковской С. А. по факту пропажи ребенка Проценко К. Р. отказать ввиду нахождения с отцом, а значит, отсутствия состава преступления».

Рома снова нас всех переиграл. В очередной раз я осталась один на один со своей бедой.

Глава 23

В Краснодарский суд, уже хорошо мне знакомый, я отправилась в обществе одного из коллег Максима Петровича. Он оказался автором гимна полиции. Незадолго до этого произошла реформа МВД, и милицию переименовали в полицию. Дорога в Краснодар предстояла длинная, и я попросила своего спутника процитировать хотя бы один куплет своего гимна.

Рождены мы Россией честь носить полицейского бремя,

Присягая народам, верность свято Закону хранить,

Честной службой своей пронести сквозь метели и время

Нашу клятву: «За Закон никогда свою жизнь не щадить!»

В Краснодаре меня встретили Андрей с женой. После долгой беседы я пыталась уснуть, настраиваясь на предстоящий суд. Следующим утром, лихо объезжая пробки на мотоцикле, Андрей подвез меня до улицы Красной, где я увидела огромное здание Краснодарского краевого суда. Серое здание современной архитектуры будто унижало все вокруг своим размахом и унифицированным дизайном. Деревянная церковь неподалеку казалась на его фоне автобусной остановкой для верующих, а двухэтажные дома-развалюхи и вовсе несуразными атавизмами.

– Вот оно, наше судилище. Иди! Только, прошу, не рассчитывай найти здесь правду. Вообще ни на что не рассчитывай! – попросил меня Андрей напоследок.

В этот раз суд никто не заминировал. Проценко сидел в коридоре, рядом с ним была его адвокат, та самая, что уже не раз помогала ему «получать» нужные решения. Я тоже села возле зала, в который нас должны были пригласить. Народу вокруг было много, все волновались, перекладывали бумажки, шушукались с адвокатами. Заседания проходили быстро, группы людей то и дело вызывали по фамилиям помощники судей, выглядывающие из-за дверей. Глядя на поток, я в очередной раз задумалась о том, что судьба моей дочери превратилась лишь в незначительный эпизод будничной судейской рутины. Станут ли они отменять незаконный приговор или Проценко уже обо всем позаботился? Я попыталась заговорить с ним, спросила, где Ксюша и когда я могу передать ей подарки, которые привезла с собой. Как обычно, он не ответил и даже не посмотрел в мою сторону.

Вызова в зал заседаний пришлось ждать около трех часов. Несколько раз за это время ко мне подходили какие-то секретари и помощники, чтобы уточнить фамилию.

Постепенно все разошлись, в коридоре остались только мы. Все это время я делала попытки войти с Ромой в диалог, получить от него любую реакцию, но в его лице за эти три часа ничего не изменилось. Нас вызвали в зал суда самыми последними, было ощущение, что судьи оставили нас «на десерт». Переступая порог, вспомнила слова Андрея: «Не рассчитывай найти здесь правду». Вся мебель – столы и трибуны в зале суда были из красного дерева. В зале уже были какие-то люди, возможно журналисты. Некоторые стали меня о чем-то спрашивать, видимо, зная подробности дела. Вошли судьи. Их было трое, две женщины и мужчина. Судья-мужчина занял место председателя по центру и стал зачитывать рассматриваемое дело. Судьи-женщины с нескрываемым любопытством меня разглядывали.

Стало понятно, что сейчас начнется очередной спектакль. Первое слово дали Проценко, который являлся обвинителем и пострадавшим в одном лице. Он уверенно сыграл свою роль, ни разу не сбился, прося суд оставить в силе обвинительный приговор. Гнев внутри меня нарастал, и когда к трибуне вызвали подсудимую, то сдержать внутренний бунт мне было уже невозможно. Никогда до этого я не была настолько бесстрашной в суде. Наверное, мне уже нечего было терять… Мизансцена напоминала чеховскую зарисовку.

«Мужчина – председатель суда: Слово предоставляется осужденной.

Осужденная: – Уважаемый суд и участники процесса. Как вам известно, я была женой “потерпевшего” на протяжении четырех лет. Не простив мне желания развестись с ним, Проценко Р. Б. похитил и спрятал от меня нашу общую дочь. Проценко неоднократно угрожал мне физической расправой, заставляя отказаться от борьбы за право видеть ребенка. Он переехал в Краснодарский край, город Новороссийск, поскольку только здесь может решить вопрос в суде в свою пользу, используя свои административные и финансовые…

[В этот момент судья-женщина, справа от председателя, неожиданно чихает.]

Осужденная: Будьте здоровы! – Судья не замечает реплику, и осужденная продолжает: Уверена, что и в этот раз ему это в полной мере удалось! Вынесенный приговор в отношении меня нахожу несправедливым и абсурдным.

[Судья-женщина справа от председателя чихает. По залу пробегает сдерживаемый смешок. Осужденная: “Будьте здоровы!” – Судья оставляет реплику без ответа.]

– Имея достаточный заработок, испытывая неприязненное отношение ко мне, Проценко Р. Б., демонстрируя пренебрежение к Закону, подвергая малолетнего ребенка психической травме (зафиксированной врачами ПНД № 6 г. Новороссийска и подтвержденной АНО “Центр судебных экспертиз”), продолжает действовать в обход принципов морали и чести, на протяжении года разлучая мать и дочь. Для этого в отношении меня им было “сфабриковано” данное обвинение в побоях.

[Осужденная делает паузу, ожидая реакции судей, но видит перед собой лишь три пары стеклянных глаз. Они ее не слушают. Адвокатесса Проценко Р. Б., по кличке “инкассатор”, не имеющая детей, самодовольно улыбается.]

Осужденная: В январе 2011 года Проценко с помощью адвоката уже добился незаконного решения Октябрьского районного суда, определившего место жительства ребенка с отцом, вопреки заключениям органов опеки Санкт-Петербурга и Новороссийска, постановивших, что девочка трех лет должна остаться жить с матерью. Это решение в настоящий момент пересматривается по вновь открывшимся обстоятельствам. Также установлено, что Проценко неоднократно предоставлял в качестве доказательств заведомо ложные документы, полученные незаконным путем, в частности справку от участкового 75 ОМ СПб Киселева И. О., которого затем привлекли за это к дисциплинарной ответственности, а также заключения частного психолога Тютюник М. В., которые АНО «Центр судебных экспертиз» признаны недопустимыми, порочащими меня как личность и как мать, что указывает на желание Проценко отомстить мне и лишить ребенка. Эти обстоятельства показывают моего бывшего мужа как человека, готового щедро заплатить за любой “компромат” против меня. Указанные обстоятельства и документы были предоставлены суду, который уже вынес в отношении меня 30 июня 2011 года оправдательный приговор.

[Чихает председатель суда и тут же перед всеми извиняется. В зале суета, журналисты и наблюдатели ерзают на стульях.]

Осужденная: На оправдательный приговор в отношении меня Проценко Р. Б. подал жалобу, вследствие чего судьей Долговой Н. А. был вынесен противоположный, обвинительный приговор. В настоящий момент я подала иск об изменении места жительства ребенка. Считаю, что этот приговор нужен Проценко Р. Б. для предстоящего гражданского суда с целью продолжения дискредитации меня как матери. Преступление, в котором меня обвиняют, – это выдуманное преступление, основанное лишь на словах Проценко и его водителя Агаджаняна В. В. Обращения Проценко в медицинские учреждения с жалобами на головную боль на следующий день после конфликта в Широкой Балке, а также заявления в милицию о побоях являются ИМИТАЦИЕЙ действий потерпевшего, коим он не является, попыткой агрессора превратиться в жертву.

[У осужденной текут слезы. Кто-то из женщин в зале сует ей в руку бумажный платок.]

Осужденная: – Я не имею достаточной силы, чтобы нанести побои спортсмену-баскетболисту ростом 196 см. Меня воспитывали в интеллигентной петербургской семье. Обладая миролюбивым характером, я никогда не привлекалась за правонарушения и не была замечена в противоправных действиях. Также судьей Приморского районного суда г. Новороссийска Долговой Н. А. был нарушен принцип равенства. На заседании суда был повторно допрошен свидетель обвинения Агаджанян В. В., но не были допрошены свидетели защиты – Дашина Н. В. и Коваленко М. А. Таким образом, была показана только часть картины, одна сторона события, произошедшего 22 августа 2010 года. Судья не учла факт, что свидетель Агаджанян В. В. является заинтересованным лицом, поскольку более года сожительствует с матерью Проценко и работает на семью Проценко. То есть данный обвинительный приговор полностью основан на показаниях соучастника преступления.

[Голос осужденной дрожит. Лица судей остаются безучастны.]

Осужденная: Уважаемые судьи, обращаюсь к вам с надеждой на справедливость. Если вам позволяет совесть оставить в силе данный приговор…

[Осужденная замолкает, закрывает лицо руками, вытирая бумажным платком слезы.]

Председатель суда: – Вы закончили?

[Осужденная кивает. Судьи встают и удаляются в совещательную комнату. Всхлипы осужденной ломают в зале тишину. Совещание продолжается менее одной минуты. Судьи возвращаются, все присутствующие встают для оглашения приговора. Обвинитель поправляет галстук.]

Председатель: – Посовещавшись, суд принял решение оставить обвинительный приговор в отношении Спиваковской Светланы Александровны в силе».

* * *

Выйдя из здания суда, я долго, плача, брела куда-то по Красной улице.

Произнесенные в суде слова до сих пор стояли комом в горле, хотя для судей моя речь была всего лишь неприятным сквозняком, вызвавшим чихание.

Теперь приговор вступил в законную силу, и я официально осуждена по ст. 116 УК РФ за побои. Мне предписано уплатить штраф пять тысяч рублей. Я окончательно разочаровалась в судебной системе РФ. Возвращаясь в тот вечер из Краснодара, я впервые серьезно задумалась о том, что не хочу жить в государстве с узаконенным равнодушием. На тот момент я не видела Ксюшу уже больше года, и из матери похищенного ребенка меня официально превратили в преступницу.

Рома снова отказался ответить на мои вопросы о дочке и принять от меня в суде деньги и игрушки для Ксюши. Наверняка со свежим приговором он уже спешил в Октябрьский суд Новороссийска, чтобы разморозить дело о месте жительства ребенка, приостановленное судьей Ивановой до вынесения окончательного приговора по уголовному делу. Но разве можно определить место жительства ребенка с судимой матерью?

Приговор был ожидаем, и дальнейший шаг требовал лишь времени.

У Ромы явно была своя стратегия, и его цель состояла в том, чтобы окончательно меня уничтожить. Возможно, он планировал лишить меня родительских прав. Задача адвокатам была поставлена Проценко четко – отстранить меня от дочери «законными средствами». Причем решение вопроса проходило явно на неформальном уровне, ведь было заметно, что судьи сами консультировали похитителя, подсказывая, какие козыри необходимы для вынесения «нужного» решения. Вся эта игра с моей судимостью была лишь частью большого спектакля.

Глава 24

Svetaspy

449 дней без Ксюши

«Имитация»

Оказывается, разочарование в государственной системе происходит по типу разочарования в человеке. Я разочаровалась в Роме, потому что не ожидала от него такого. Я разочаровалась в системе, потому что не ожидала от нее такого. Можно жить в иллюзии любви, защиты и свободы, как это было у меня с Ромой. Можно просто не замечать тотального контроля, циничного использования и глобальной коррупции. Эту иллюзию нам дает квазидемократия, возможность свободно высказываться у себя в ЖЖ, перемещаться за границу, ходить в клубы и на выборы. И не знать, что система лишь бросает тебе кость. Система автократична. Формула ее манипуляции постоянно совершенствуется. Она мутирует, как вирус гриппа: в зависимости от изменения адаптивности живых клеток – граждан. Советский образ мышления не изжил себя, а лишь трансформировался. Люди не верят друг другу, не верят Богу, но продолжают верить Системе, пускай даже ругая ее. И, согласно главной идеологии, люди охотнее всего верят во власть. А еще в активы, которыми они стараются заполнить свою жизнь. Этакая игра в «деньги в обмен на жизнь». Таких игроков Система контролирует, не давая выйти из зрительного зала, где их кормят идеологическим попкорном. А те, кто заходит за ширму, обычно уже не возвращаются… Главным рупором Системы является телевизор.

На Кубани все смотрят телевизор! Видимо, предприимчивые корейцы разработали большие плоские ТВ-панели специально для жителей Краснодарского края. В каждом, даже самом убогом, жилище висит плазменная панель – как некий портал, связывающий всех людей невидимыми нитками. Унося их в искусственный мир и превращая в послушных зомби. Телевидение стало новой религией, превратив зрителей в своих адептов и рабов. Я перестала смотреть телевизор, когда сама туда попала в качестве ведущей ток-шоу на первом женском HD-канале. Известный спортивный комментатор и сноб Кирилл Натутов был художественным руководителем канала и несколько раз устраивал нам мастер-класс перед эфиром. Он заявлял, обращаясь к наивным телеграциям: «Ваши мозги никому не нужны, давайте сиськи! Зрителю нужно шоу, а не философия. Надо постоянно впрыскивать зрелище прямо зрителю в мозг! В среднем, каждые десять секунд он переключает один канал. Не спите!» После понимания этих технологий у меня навсегда отпало желание быть по обе стороны голубого экрана.

Живя в эпоху перемен, не нужно быть большим мыслителем, чтобы догадываться, что происходит. Смотря на огромный военный корабль в порту Новороссийска, на котором недавно Путин с Хирургом (известным байкером) устраивали шоу, куда никто из обычных людей не попал, мне становилось страшно. Все дороги были перекрыты, образовав многокилометровые очереди. Мне было противно от того, какое шоу устраивает нам государство за наш же счет! Я только что вернулась из Краснодарского суда, побывав там за ширмой лицемерия. И быть зрителем здесь мне больше не хочется. Неужели все эти прописные буквы Закона являются лишь бутафорией и насмешкой? Машина явно сломалась, а я все продолжаю бегать и писать, звонить, ждать и собирать бумажки. Но ведь нельзя было не признать очевидного. Более сотни обращений за год во все возможные структуры не принесли мне ничего!.. Ничего, кроме бумаги – вернее, чемодана макулатуры с отписками чиновников. Я попала в вязкое пространство, где Закон – лишь условность. Имитация…

Глава 25

Вернувшись домой, я наткнулась на Открытое обращение майора Алексея Дымовского к премьер-министру Российской Федерации Владимиру Владимировичу Путину. Оно было публиковано в интернете на сайте YouTube еще 5 ноября 2009 года, но я узнала об этом только сегодня, спустя два года[7]. В нем от первого лица рассказывалось о том, как живет обычный милиционер и что сейчас происходит в органах милиции. Особенно интересным было то, что данный сотрудник работал в том самом отделении города Новороссийска, куда я неоднократно обращалась!

«Мой непосредственный руководитель Черноситов В. А., начальник УВД города, присвоил мне звание майора милиции, получив от меня обещание посадить невинного человека. Я знаю, что сказанное мною может быть наказуемо, но больше я боюсь за свою беременную жену. <…> И потом, почему здесь, в Новороссийске, начальник милиции Медведев занимает должность, будучи судимым, причем за уголовное преступление? Судом ему вынесен обвинительный приговор, а он, кроме того что избежал наказания, так еще, подделав документы, снял с себя судимость и работает начальником милиции. Почему мы, майоры, капитаны, старлеи, младшие лейтенанты должны страдать из-за наших начальников?»

Это было сильно! Я стала читать в интернете. И оказалось, что, выступив с открытым видеообращением, Дымовский спровоцировал то, что в дальнейшем получит определение «эффект Дымовского». Откровенность майора стала причиной множества подобных обращений других сотрудников милиции и прокуратуры. Смельчаки из «структур» рассказывали обо всем, от чего так долго открещивались чиновники и силовики; коррупция, фабрикация уголовных дел, «плановое» раскрытие преступлений.

Впервые в истории Российской Федерации люди в погонах так решительно «вынесли мусор из избы». Некоторые СМИ даже назвали Дымовского человеком года, утверждая, что именно скандальные разоблачения привели к реформе МВД.

Меня заинтересовала его фигура, и я стала искать информацию, что же произошло с Дымовским дальше. После видеообращения его сажали в тюрьму, проводили психиатрические экспертизы, освобождали, на него было заведено 57 уголовных дел, неизвестные избивали его адвоката. Но при личной встрече бывший майор показался мне скорее героем русских сказок. Эдакий Добрыня Никитич, вступивший в схватку со Змеем Горынычем. Выслушав мою историю, бывший майор Дымовский сказал:

– Да, понимаю. Здесь такое возможно. Никто не будет искать вашу дочь, пока вы не заплатите. Все продажное, система прогнила насквозь.

– Платит пока только он, – заметила я. – Что же мне остается делать в таком случае?

– Приезжайте. Попробуем разыскать, а дальше – по ситуации. Хорошие парни тут тоже есть, поверьте.

Не успела я воодушевиться разговором с Дымовским, как тут же мне позвонил старый друг Кирилл Палыч:

– Светлана Александровна, свет моих очей! – Сторителлер Кирилл Палыч всегда выражался красиво. – Нету больше мочи терпеть, глядя на ваши страдания! Прошел год, и я не ожидал, что у Романа хватит на вас столько ненависти. Пора бы уже действовать самим, а не ждать от него милости.

– И что вы предлагаете, Кирилл Палыч? – поинтересовалась я. – У меня готовы новые иски в суд об изменении места жительства Ксюши, и я думаю, как совместить необходимость нахождения в Питере, общественную работу, суд о разделе имущества, необходимость платить алименты, постоянные приглашения на телевидение и присутствие на судах в Новороссийске.

– Забудьте про ваши суды! – прервал мой монолог Кирилл Палыч. – Неужели до сих пор не понятно, что судами вы ничего не решите? Давайте-ка уже вместе съездим туда, найдем вашего ребенка и просто заберем его?!

Неожиданно все начало складываться. Появился герой Алексей Дымовский, который мог помочь с неофициальным розыском, появился полный решимости Кирилл Палыч, который был не из робкого десятка и знал мою историю с самого начала. Несмотря на серьезность обстоятельств и страх того, что все может пойти не так мирно, как мне изначально хотелось, появилась и вера в то, что раз сама жизнь позволяет событиям складываться, значит, так должно быть и, значит, мне это по силам.

После того «чеховского» суда в Краснодаре я приехала в Москву, где встретилась с Кирилл Палычем. Неизменно бодрый, со своей тросточкой, мой друг раскрылся передо мной в ином качестве. Кирилл Палыч оказался человеком, который не станет отмалчиваться в стороне, как другие, и отходить на безопасное расстояние от случившейся на его глазах трагедии. По совету Кирилла Палыча мы заказали через интернет два билета до Новороссийска, умышленно сделав несколько ошибок в наших фамилиях. Я знала, что это допускается законом, но теперь Рома, если бы захотел, не смог проследить наш маршрут. Мобильный телефон я тоже оставила в Москве. Того требовал жанр. В общем, были предприняты все меры безопасности, которые рекомендовали опытные в таких делах люди. Мы даже остановились не в самом Новороссийске, а в пригородном санатории, приняв приглашение Ильи, моего нового знакомого.

В Новороссийске нас встретила Рита, и вскоре мы подъехали к дому Дымовского и устроили «мозговой штурм».

– Какие есть адреса? – спросил бывший милиционер.

Я рассказала о своем недавнем «дежурстве» на адресах, и все сошлись на том, что с большой долей вероятности, учитывая теплый сентябрь, семейство Проценко может быть на даче в Широкой Балке. Мы отправились туда. Машина остановилась на нижней дороге, до дачи оставалось метров сто. От дома Проценко машину отделяла крутая гора с густым лесом. Сам дом был не виден, но сквозь пролесок я заметила человека, благодаря его красной куртке. Фигура застыла, видимо, человек пытался разглядеть нашу машину сверху. План был такой: Кирилл Палыч и Дымовский поднимаются по дороге на дачу, находят нужный дом и прикидываются командировочными из Москвы. Их задача – снять домик у Проценко либо рядом и поселиться в нем. Так сказать, «внедриться в логово врага». Оба понимали, что никак нельзя выдать своего главного интереса, но при этом надо попытаться собрать максимальное количество информации: какая обстановка, кто живет на даче, сколько вокруг соседей и, главное, есть ли там Ксюша. Я осталась внизу, не находя себе места от волнения. А вдруг получится уже сегодня забрать Ксюшу? Через некоторое время я заметила, что они спускаются обратно к машине. Наблюдая за их походкой, пыталась понять, что произошло на даче.

– Почему ты не сказала, что там забор? – возмутился Дымовский.

Действительно! Забор появился недавно, и я просто забыла его упомянуть. Ведь раньше вокруг дачи забора не было.

– Он синий и высокий, – подтвердил Кирилл Палыч, – там еще стоит машина белая.

– «Мазда», – уточнил Дымовский.

Вспомнился разговор со знакомой, которой хвастался сам Агаджанян: дескать, встретил он бабу, та взяла его на работу, дала жилье и машину новую купила, а скоро и дом подарит. Значит, работник Проценко шел на повышение. Не за те ли показания в суде, которые сыграли решающую роль в вынесенном мне приговоре?

– И что, что там за забором? – спросила я.

– Видели мы Ксюшу. Сидит играет на площадке, – спокойно доложил бывший майор.

Я в нетерпении перевела взгляд на Кирилла Палыча.

– Да дяденька рядом с ней был, Светлана Александровна. С топором, – вздохнул Кирилл Палыч. – Представился Володей.

– Колол дрова, – добавил Дымовский.

– Ну! А вы что сказали? Удалось договориться о домике?

– Удалось. Володя обещал переговорить с хозяйкой, чтобы завтра мы могли заехать.

Тут я заметила, что между Кирилл Палычем и Дымовским установилось какое-то разногласие и оба что-то недоговаривают. Потребовалось несколько минут, чтобы вытащить из Кирилл Палыча: «Можно хоть сейчас пойти и забрать. Не знаю, почему Алексей включил заднюю?» Он решительно посмотрел на Дымовского. Майор, привыкший играть в героя, закурил и, якобы со знанием дела, стал объяснять:

– Ну как мы сегодня заберем ребенка? В метре от нее человек с топором! Куда!?

– Ну и что? – перебил Кирилл Палыч. – Нас же двое!

Мы все напряженно молчали, обдумывая произошедшее. Я остро осознавала, что нахожусь всего в ста метрах от Ксюши, внутри меня все кипело, как в микроволновке. Но я была вынуждена отступить. Отступить из-за страха, что ситуация может выйти из-под контроля и мой ребенок может пострадать. Сейчас Ксюша играла рядом с тем человеком, благодаря показаниям которого месяц назад меня осудили. Ночью я долго не могла уснуть, Кирилл Палыч безуспешно старался отвлечь меня своими историями. Мы ждали, что будет завтра.

На следующий день Рита привезла нас на то же место на нижней дороге. Дымовский сидел на переднем сиденье, а мы с Кириллом Палычем сзади. Казалось, пролесок надежно укрывает нас от посторонних глаз. Но даже в этом неприметном месте отчего-то становилось не по себе. «Командировочные» были готовы заселяться, и Кирилл Палыч позвонил Володе.

– Алло, добрый день. Мы прибудем уже через десять минут, – сказал он.

– Извините, но хозяйка против, дача больше не сдается, – ответил Агаджанян. Я узнала его голос по акценту. Мы переглянулись. План срывался.

На верхней дороге показались две фигуры, которые направлялись через лес прямо к нашей машине. Одной из них была свекровь в красной куртке, а второй, видимо, ее соседка.

– Прячься под сиденье! – скомандовал Дымовский. Все произошло быстро, и я забилась в угол, как мышь.

Свекровь подошла к нашей машине, попыталась заглянуть в окно.

– Вы что-то потеряли?

– Мы приехали снять жилье.

Лариса с подозрением оглядела салон и процедила что-то в ухо своей спутнице. Пока она стояла у машины, в моей голове стучал вопрос: а что, если выскочить, помчаться наверх сквозь лес и забрать Ксюшу… Но дадут ли нам уйти? Ведь все выезды с дачи хорошо известны Ларисе, и они тут же будут перекрыты. Сколько же голов надо отрубить этому «Змею Горынычу»? Пришлось снова подавить всплеск адреналина, гнева и желания наконец обнять моего ребенка. Какое-то время я смотрела на удаляющиеся спины Ларисы и соседки, унимая дрожь. А потом Кирилл Палыч стал вытирать мои слезы. Все, что мы так долго готовили, вмиг рассыпалось. Дымовский и Рита предлагали разработать новый план. В этот момент мимо нас пронеслась та самая белая «мазда». Стало понятно, что они нас засекли. Они сюда больше не вернутся. Это был провал.

Сколько раз мне и раньше приходилось признавать свое бессилие, но в этот раз было иначе. Подниматься больше не хотелось. Ярость и уродливость всего происходящего веревками затянули мне руки за спиной и бросили в яму. Опустившись на самую глубину отчаяния, я рыдала два дня.

Культура, цивилизация, материнство? Ценности, гуманизм? К черту все это! Лучше бы они выстрелили мне в голову, чем заставлять выносить эту пытку. Сдаюсь! Я кричала в пустое небо.

Глава 26

– Поеду-ка я обратно в Москву, – сказал Кирилл Палыч. – Светлана Александровна, не верьте проходимцам, время героев прошло. Видите, какую волну в стране поднял майор, а топора испугался! – Напоследок он крепко меня обнял, его опухшие глаза глядели в пол. – Вспоминаю слова Уолта Диснея: «Мы часто теряем из виду: все было начато одной мышью». Подумайте об этом.

Сидя у моря, я горько плакала по упущенной возможности, что подошла так близко, по своей бедной заложнице, по всем материнским чувствам, что еще долго не найдут своего выражения.

А может, они правы – и Рома, и бабушка, и свекровь – и я плохой человек, недостойная мать? В угоду хору ханжей и обывателей, которые после похищения Ксюши начали рассматривать меня под разными углами, я всерьез задумалась об этом. Но как бы жестоко ни казнила себя, пытаясь отыскать против себя улики, в руках не оставалось и горсти взвешенных объяснений.

В чем только меня не обвиняли, конструируя документы для суда: психические и сексуальные девиации, недостойный уход за ребенком, безответственность в отказе от прививок, нежелание общаться с ребенком, алкоголизм и наркотическая зависимость, поиски духовного учителя, чтение эзотерической литературы, посещение «секты» йоги и, наконец, уход из семьи. Осталось только понять, во что из перечисленного верит сам Рома? Ведь очевидно, что большинство обвинений принадлежит его адвокатам, знающим, какие аргументы в суде хорошо бьют в цель. Но вот Рома – должен же он как-то объяснять, что происходит, хотя бы самому себе?

Я зашла в интернет-кафе и связалась со старым другом – Владом.

Он продолжал следить за моей ситуацией и консультировать по разным вопросам. Мы встретились в центре. Описывая последние события в Широкой Балке, поймала себя на том, что сама до конца не могу поверить, что такое имело место в реальности. Неожиданно Влад предложил:

– Поехали на дольмены?

Раньше мне приходилось только слышать о дольменах, и я спросила у Влада, что это такое.

– Дольмены – это такие каменные сооружения, возраст которых точно неизвестен. Но последние исследования доказали, что они старше египетских пирамид… И не менее загадочные!

– Не думала, что тебе близка эта мистика… – заметила я, когда мы отъехали в сторону Геленджика.

– Ну куда же без этого? – рассмеялся он. – Иногда полезно посмотреть на вещи по-новому: помогает не только в работе, но и по жизни.

Может, мне пора по-новому посмотреть на все, что происходит? Ведь надо признать, что проблему с похитителями Ксюши уже невозможно решить в рамках бытового семейного конфликта. Что это – война мировоззрений? И мое мировоззрение было изначально чуждо Роме, а мне – его? Зачем тогда мы вообще стали жить вместе? И наконец, где я была тогда и где сейчас – по отношению к самой себе?

– Дольмены обнаруживают на всех пяти континентах, – сообщил Влад. – Стоунхендж, например, относится к той же мегалитической культуре, и он самый популярный. Но дольмены на Кавказе находятся в труднодоступных местах, поэтому их обнаружили совсем недавно. Хотя у нас здесь на Кавказе самая высокая концентрация дольменов в мире. Если ехать в сторону Адыгеи, то на реке Пшада и в окрестностях расположено более тридцати дольменов.

– Так мы едем в Адыгею?

– Нет, ближайший от нас дольмен находится всего в двадцати минутах езды от Новороссийска, не доезжая Геленджика.

Действительно, вскоре мы свернули с главной дороги на проселочную, уводящую вверх. Впереди простирался густой лес, из-за которого выглядывали горы. Выйдя из машины, мы перешли речку и стали подниматься вдоль берега.

– Жане, – произнес Влад.

– Что? – не поняла я.

– Речка так называется – Жане, – пояснил Влад.

– А что надо делать с этими дольменами? – спросила я.

– Готовых ритуалов здесь нет. Нужно лишь направление внимания, присутствие и, наверное, доверие, – заметил Влад. – Говорят, что кому-то рядом с дольменами открывался путь к решению той или иной жизненной задачи.

Мы подошли к воде. Река Жане была совсем небольшая, но, спускаясь с гор, шумела и билась о камни. Вода в ней была прозрачной и холодной. Я зашла по колено. Это не были волны Черного моря – эта вода была совершенно другая.

– Вообще-то дольмены были свидетелями тех времен, когда человечество еще не изобрело религий и вера была одна: та же, что у гор, у деревьев, у животных… Дух всего творения, – задумчиво сказал мой друг из ФСБ.

Пройдя сквозь лес, мы вышли на поляну. Это была очень старая, можно сказать, доисторическая, вымощенная камнями площадь, отделенная по кругу бортиком; по центру располагался внушительных размеров каменный дом и еще два, размером поменьше, – по бокам.

Влад достал из кармана орехи, которые принес с собой, и откуда ни возьмись к его руке слетелись птицы.

Вот так, оказывается, можно перенестись в каменный век! Я подошла к центральному дольмену и заглянула в «окно». Внутри дольмена ничего не было. Отверстие в каменной стене толщиной в два десятка сантиметров было абсолютно ровным. А плиты весом в несколько тонн были подогнаны друг к другу так, что в зазор между ними невозможно было протиснуть и лезвие бритвы. Дольмены простояли тут тысячи лет, и их возведение в лесу не поддавалось никакому объяснению. Один их вид мог поставить в тупик любого современного архитектора. На каменных плитах даже присутствовал рельефный орнамент, выполненный настолько технологично, что, казалось, был «приветом» из будущего, а вовсе не из прошлого.

– Часто археологи обнаруживают на дольменах наскальные знаки, – Влад указал на центральный дольмен, продолжая кормить птиц. – Многие считают, что они были местом ритуальных захоронений у древних людей.

– Как строители дольменов могли физически проносить эти многотонные плиты по горам Кавказа? – удивилась я.

– Я же говорил, что это загадка, – улыбнулся Влад.

Чем больше я изучала непонятные каменные сооружения, тем более странные чувства испытывала. Я думала о том, что эти дольмены пережили множество войн и видели, как исчезают десятки цивилизаций. Каким же сознанием обладали те, кто их создавал? Судя по всему, строители дольменов могли взаимодействовать с физическими явлениями – гравитацией и плотностью веществ. Но как такое возможно?

Может ли сегодняшний человек выйти за пределы собственных представлений и привычных схем поведения? Можно ли перестать чувствовать себя беспомощной перед злом? Стало понятно, зачем Влад привез меня сюда: это источник силы, пускай даже непонятной, но – силы! Стоило мне отойти, сделать всего один шаг в сторону из зоны боевых действий, как бросалось в глаза многообразие и многомерность жизни. Хранящие загадки курганы в Тмутаракани, таинственные дольмены, – все они находились в непосредственной близости к Новороссийску, но почему-то не интересовали большинство местных жителей. Я тоже попала сюда практически случайно. Отчего же люди предпочитают проторенные дорожки, бродя по кругу и боясь выйти за периметр привычных маршрутов? С каких пор все выходящее за рамки стало считаться неважным?

Эти мысли заставили погрузиться в воспоминания о моем браке с Ромой. Я вспомнила, что пыталась объяснить ему, как важно найти внутренний покой, обрести собственное счастье, чтобы затем суметь сделать счастливым другого. Что мы не просто тела, не просто застывшие маски. Что суть человеческой жизни – развитие, поиски своего пути.

Рома никогда со мной не спорил. Но походу к дольменам он бы предпочел визит в автомобильный салон.

Я поняла, как долго пряталась сама от себя. Принимая комфорт за любовь, приспосабливалась сначала к своей родительской семье, потом к семье мужа, стараясь отформатировать себя в угоду кому-то, стать как все. Но пришло время прекратить внутреннюю эмиграцию. Когда голова забита тревогами и сомнениями, мы забываем про свою силу. Теперь же, в этом уголке первозданной природы, настало время спросить себя – куда идти дальше? Ответ пришел сам. Вернуться к самой себе, принять свою природу и путь, которому стоит следовать.

Прикоснувшись к камням, я ощущала, что на этой Земле осталось что-то незыблемое, то, что способно выстоять против любых сил и не разрушиться. Это было похоже на утраченное чувство дома. Камни, деревья и птицы продолжали помнить то, что люди давно забыли или утратили в вечной гонке по лабиринту собственноручно ими созданных проблем. Здесь мне удалось ясно почувствовать относительность того, что принято считать могуществом. Люди забыли, как быть спокойными и как быть самими собой… Как быть там, где течет сама жизнь. Забыли о том, что нельзя идти против жизни. Нельзя воевать с той, кто дает жизнь – матерью. Кто нарушает этот закон и сегодня празднует победу вскоре может оказаться у разбитого корыта. Значит, эта беспомощность во мне когда-нибудь пройдет, а любовь, материнская любовь – выстоит. Я пыталась наполниться силами и верой, просто представив, насколько моя любовь старше и больше, чем эта беспощадная война.

Это чувство стало моим персональным космосом. Я ощутила связь с дочкой как часть высшего замысла, который Рома категорически исключал. Возможно, как раз то, что столь противоречило его материалистическим представлениям, и помогало мне сейчас выжить.

Глава 27

svetaspy

827 дней без Ксюши

Письмо Ксюше

Если бы я могла предупредить тебя, то я бы сказала одно: без веры в людей, без веры в любовь человек становится волком. Доченька, верь только своему сердцу! Верь маме, потому что мамина любовь умеет ждать. Мамина любовь всегда дождется. Она питает, лечит, согревает. Легче вести войну, чем любить. Но лишь в любви можно встретить сказку.

Когда-нибудь ты спросишь меня, что такое душа. Я отвечу тебе, что душа – это пустота в человеке, которую он заполняет либо радугой, либо грозовыми тучами. Жизнь – погода, которую ты рисуешь. Очень важно сделать правильный выбор. (От выбора красок зависит погода всей твоей жизни.)

В жизни бывают моменты, когда чувствуешь себя правым, но при этом не чувствуешь любви. Это значит, что у правды истек срок годности. Из-за просроченных истин может наступить тошнота. Когда в душе нет любви, становится уже неважно, кто прав. Поэтому нам с тобой нужно сохранить любовь в сердце, надеясь, что время не повредит и не испортит правду.

Кто-то сказал: «Чем шире раскрываешь объятия, тем легче тебя распять». Но жизнь моей мамы, твоей бабушки, научила меня тому, что раскрытые объятия это еще и крылья… Я очень хочу передать это тебе. Мои объятия всегда будут открыты для тебя. За это меня уже распяли. Но больше всего на свете я по-прежнему желаю тебя обнять! Хочу гладить тебя по голове, щекотать твой животик, целовать твои ручки, купать тебя и петь колыбельную. Я мечтаю вновь услышать, как ты смеешься… Ради этого я буду держать свои объятия раскрытыми – чего бы это ни стоило, чем бы ни грозило мне.

Когда ты подрастешь и захочешь влюбиться, я поделюсь с тобой тем, что поняла совсем недавно. Самое страшное в человеческой жизни – это принимать имитацию за любовь, а идола за идеал. Тогда твоим эталоном становится суррогат человека и суррогат любви, а не сама любовь и сам человек.

С любовью, твоя мама

Глава 28

Наконец мне удалось найти адвоката в Новороссийске! Елена, несмотря на свой молодой возраст, была практикующим юристом и человеком с активной гражданской позицией. Это подкупало. Всех предыдущих моих представителей в судах нельзя было воспринимать всерьез, особенно в качестве противовеса боевым арсеналам Проценко. Елену посоветовала мне Рита. За последний год я сменила уже шесть адвокатов, все они не выдерживали нагрузки.

Первым делом Елена прочитала от корки до корки все мои документы, ознакомилась со всеми судебными делами в Новороссийске, выяснила про суды в Краснодаре и даже лично заходила к судье Ивановой интересоваться моим делом. Она понимала, что самое главное в судопроизводстве маленького города – это умение держать «руку на пульсе». Ведь мой иск о пересмотре места жительства ребенка все же лег на стол к той же судье, как только та вернулась из отпуска. Проценко сразу же подал встречный иск о лишении меня родительских прав, и можно было только гадать, какие козыри он готовит на этот раз. Хорошего не приходилось ждать и от Ивановой, ведь однажды она уже вынесла решение, забравшее у меня ребенка, чем показала настоящий образец кубанского правосудия.

Мои выступления на телевидении, участие в общественных организациях, громкие статьи в газетах, результаты психологической экспертизы, полученной из Москвы, и, наконец, шумиха в городе – все это, казалось, оставляло ее равнодушной. У судьи Ивановой была своя Фемида – с ампутированной совестью.

Мне нравилось, что Елена понимала меня как женщина и при этом была вдумчивым и грамотным юристом.

– Вам надо решить вопрос с братом, – говорила она, – получить выписку из его медкарты.

Мой брат имел диагноз «органическое поражение мозга», что влияло на его социализацию, однако совсем не мешало Антону быть талантливым мультиинструменталистом и музыкантом с абсолютным слухом. Он был самым добрым человеком на свете, это отмечали все, кто был с ним знаком. Когда Антона могли забрать в армию, врачи посоветовали нам поставить его на учет в психоневрологический диспансер. Однако кто же знал, что при определении места жительства Ксюши этот факт на суде будет использован против меня? Теперь приходилось еще доказывать, что мой брат вовсе не опасный шизофреник.

– Нам понадобится заявлять о приводе Проценко, чтобы прямо в суде оформлять ему административный арест за препятствование встречам матери с Ксюшей, – сказала Елена.

Мы обсуждали с ней все нюансы предстоящих судов, она звонила на работу Проценко, выясняя, когда тот собирается исполнять свои обязанности перед вторым родителем. Ответ коллег был одинаковый: на работе Рома отсутствовал уже второй месяц, еще с тех пор, как его разыскивала милиция по моему заявлению. Не было известно даже, находятся они с Ксюшей в России или уже за границей.

– Еще вам надо заплатить штраф. Тогда мы будем обращаться в суд, чтобы досрочно снять судимость. Нам она не нужна, хотя судимость за побои супруга никак не влияет на лишение родительских прав, – обнадежила меня адвокат. – Наше слабое место – ваши алименты. Решение по алиментам вступило в силу, и вам назначено платить ему на содержание дочери. Прошло больше полугода, и если он нажмет, то вас привлекут по ст. 137 УК за злостную неуплату. А это серьезный аргумент.

– Потом Елена добавила: – Вот сволочь! Не просил же алименты, а теперь ухватился за них.

– С тех пор как я тут, ежемесячно делаю почтовые переводы по его адресу, но деньги возвращаются, – объяснила я. – Он словно намеренно уклоняется от принятия алиментов. К тому же их обычно присуждают тем родителям, которые отказываются добровольно содержать своего ребенка. А я разве отказываюсь? Покупаю игрушки, одежду, привожу каждый раз в Новороссийск, трачусь на поездки к ребенку, – но возможности исполнить свой долг просто нет! Я даже пыталась пару раз передать ему деньги и игрушки прямо в здании суда, но бесполезно.

Елена искренне мне сочувствовала. Мы стали смотреть закон об исполнительном производстве и выяснили, что приостановить выплату алиментов можно, если ребенок находится в розыске. По большому счету, это был мой случай, ведь я уже более года не знала, где мой ребенок, и стучалась во все инстанции, пытаясь добиться розыска. Однако мне отказывали, ссылаясь на одно лишь обстоятельство: «Ваша дочка с папой, а по нашим нормативам это значит, что она не пропала». На этом компетенция милиции заканчивалась.

Глава 29

В поисках временной подработки на время судов в Новороссийске я пришла в редакцию самой популярной местной газеты «Новороссийский рабочий». Мне удалось встретиться с главным редактором, и разговор оказался продуктивным. Я заинтересовала их как сотрудник, и меня пригласили на собеседование. Конечно, первым делом спросили о причине моего нахождения в Новороссийске (здесь не привыкли к тому, чтобы специалисты из Петербурга обращались за работой). Тогда я честно все рассказала. Редакторы предложили опубликовать мою историю у себя в газете. А во время следующего визита в редакцию вручили билет на театральную премьеру, предложив написать заметку об этом событии. После спектакля и беседы с режиссером я отправилась в кафе, чтобы расшифровать интервью и написать статью.

В кафе меня встретил уже знакомый официант Максим. Заняв столик на уличной веранде, я сразу принялась за работу, а он подливал мне травяной чай. Неожиданно мимо меня прошла та самая Ирина, что помогала с детективом Макарычем, еще зимой. Кажется, мы не виделись целую вечность, хотя прошло всего восемь месяцев… Она зашла поужинать с мужем и, заметив меня, поинтересовалась, как продвигаются дела с поисками Ксюши. Я ответила и продолжила писать заметку.

Затем я слышала, как люди за спиной обсуждают мою историю, узнав о ней из местного журнала. Статья называлась «Сердце матери». У меня было странное чувство, как будто все это происходит не со мной, не про меня, будто я по ошибке попала в чье-то чужое кино.

Только я успела закончить писать статью, как мне позвонили из Питера, сообщив, что готовится большой форум и необходимо срочно приехать. Кроме того, снималась передача на тему семейного киднеппинга, и Ольга Слуцкер, Женя Чахоян собирались в ней участвовать.

На следующий день, забрав акты о несостоявшихся встречах с Ксюшей, справки о том, что местонахождение Проценко установить не удалось, и попрощавшись с пустыми окнами, в которых так и не загорался свет, я снова уезжала ни с чем.

Перед самым отъездом я навестила адвоката Елену, и мы обсудили действия в случае, если я задержусь в Петербурге и не смогу приехать на суд в Новороссийск. Приехав в Краснодар, я купила билет до Питера. Андрей пошел провожать меня на вокзал. Пока мы разговаривали на перроне, ожидая поезд, из моей сумки исчез кошелек. Его украли. В кошельке, кроме денег, находилось главное – почтовые квитанции об отправке денежных переводов Роме.

Глава 30

Дома были папа и брат. Обстановка в моей комнате за время отсутствия ссутулилась, как будто здесь уже сто лет никто не проживал. На автомате протерла Ксюшины фотографии от пыли и убрала в пакет осиротелые игрушки. Мне надо было найти в Питере постоянную работу, чтобы выплачивать Роме алименты. Мне надо было ехать в Новороссийск на суды. Как совместить суды в Новороссийске и работу в Петербурге – было непонятно. Не хватало сил даже разозлиться. Я заболела осенней хандрой и еще какой-то хронической беззубостью. Чай, лимон и апокалипсис на время стали моими китами бытия.

Выйти из депрессии мне помогли девочки. Женя, Марианна, Даша, Снежана – мы стали уже не просто одной командой, а практически семьей. Новости передавались по цепочке, часами обсуждались судебные дела. Наш союз был саморегулирующимся – когда одна впадала в отчаяние, другая обязательно находила те слова, которые помогали не пойти ко дну. Мы ходили друг к другу на суды, писали коллективные обращения, готовили совместные акции. Так мы справлялись с общей бедой. Когда наши родные не выдерживали, каждая из нас могла рассчитывать на поддержку другой. В любое время суток. Отнятое материнство стало нашим родимым пятном. Возвращение детей стало нашей судьбой.

В блоге Ольги Слуцкер каждый день появлялись новые истории разлученных с детьми матерей. СМИ продолжали муссировать сюжеты о похищении детей отцами, при этом стали чаще слышны жалобы в адрес «Отцовского комитета». МОК имел репутацию общественной организации, защищающей права отцов и прикрываемой интересами детей, в ущерб правам матерей. На сайте МОК активно обсуждались варианты отъема ребенка и давались советы, как отомстить БЖ – бывшей жене.

Вскоре разрозненные информационные потоки соединились в единый скандальный тег «Алпатов». Тут и там появлялись видео, снятые самим «помощником отцов» и похитителем детей Георгием Алпатовым. Не стесняясь, он сам выкладывал ролики на YouTube. Дяди заходили в детский сад, крупный мужчина оттеснял воспитательницу, в это время ребенка брал на руки его отец, ребенок начинал вопить, и пока работники детского сада кричали и требовали вернуть ребенка, дяди садились в автомобиль и уезжали.

«Похитим вашего ребенка. Дорого! Мамы, будьте осторожны! В России действует организованная банда похитителей детей!» – статьи с подобными заголовками выходили в газетах и будоражили общественность. Ко мне с надеждой обращались женщины, у которых забрали детей, но я все меньше верила, что могу помочь. Страшная тенденция начала превращаться в отработанную технологию.

На фоне предвыборной президентской кампании было много приглашений от СМИ. Журналисты охотились за сенсациями и обещали, что публикация сюжета поможет привлечь внимание политиков к нашей материнской беде. Но участвовать в спекуляциях болью было тошно. Поэтому разлученные матери после участия в одном-двух ток-шоу отказывались от последующих.

Как лидер общественной организации, я начала ходить на партийные собрания, участвовала в обсуждении предвыборных программ, донося до политических партий проблему семейного киднеппинга. Давая интервью журналистам, показывая «базу» разлученных матерей, я говорила уже не только за себя, но от имени всех женщин, которых не слышали. Вскоре мы снова написали коллективное открытое письмо президенту и даже его жене.

9 ноября 2011 года, спустя полгода после решения суда в ее пользу, Жене Чахоян наконец удалось забрать Артура! В этом участвовало огромное количество людей – приставы, психологи, частные детективы, журналисты… Мальчик вернулся домой, к маме. Они не виделись два года, но мальчик без труда узнал свою маму и сразу стал с ней играть. Будучи свидетелем этого события, я очень воодушевилась – значит, не зря было потрачено столько усилий, значит, у меня тоже есть шанс скоро увидеть Ксюшу!

Вскоре пришло еще одно радостное известие – Яна Рудковская наконец увидела своих детей, потому что Батурина задержали по обвинению в «мошенничестве в особо крупных размерах».

В конце ноября был запланирован круглый стол с участием омбудсмена, депутатов, адвокатов, журналистов, правозащитников. Тема была заявлена жестко: «Киднеппинг в законе». Ольга Слуцкер пригласила меня. На этом круглом столе, в частности, были подведены первые итоги после принятия президентом поправок в Федеральный закон № 93 в мае 2011 года, который установил меру наказания родителю за похищение и укрывательство ребенка в виде штрафа в 2000 рублей. Статистику озвучила детский омбудсмен Светлана Агапитова:

– Несмотря на многочисленные нарушения со стороны недобросовестных родителей, только один случай был доведен до привлечения к административной ответственности. Это случай Евгении Чахоян. В остальных ситуациях, а их огромное количество, нарушитель находит способы уклониться от получения повестки, создавая таким образом препятствие судебным приставам к приведению наказания к исполнению.

– Сегодняшние пресловутые поправки – это издевательство над здравым смыслом, – подтвердил Сергей Березовский, известный юрист и отец Ольги Слуцкер, – издевательство над теми людьми, для которых он создан. Это абсолютное сотрясание воздуха. Я не могу понять, как можно было установить ответственность за «похищение детей» от двух до трех тысяч рублей! И что даже самый идеальный, честный, сострадательный судебный пристав не имеет в руках того механизма, который дал бы ему возможность привести в исполнение судебные решения.

Судебный пристав, в свою очередь, сетовала на несовершенство законодательства и сообщила, что в производстве у приставов даже не десятки и не сотни подобных дел, а тысячи…

– Только в первом полугодии таких было 5714 дел. Из них: 4674 судебных решения об определении порядка общения с ребенком, 771 – об отобрании детей и 269 – об определении места жительства ребенка. Удержание родителем ребенка у нас не квалифицируется как похищение, – пояснила она. – Международно-правовые акты рассматривают это как похищение детей. Мы – нет. Если только вопрос об удержании ребенка одним из родителей будет рассматриваться в контексте Гаагской конвенции и будут внесены изменения в уголовное законодательство, станет проще привести в чувство такого родителя. Ни для кого не секрет, что у нас не только в Финляндию детей в багажниках машин вывозят. С Кавказа детей вернуть также очень тяжело, – сказала судебный пристав и посмотрела в мою сторону.

Мне оставалось лишь подтвердить вышесказанные слова. Несмотря на зафиксированное укрывание Ксюши, Проценко делал все возможное, чтобы не получать «нежелательных» повесток. Ему не грозила даже административная ответственность, в то время как я уже попадала под уголовную!

Глава 31

В перерывах между общественной деятельностью я снова искала официальную работу. Ведь для суда мне требовалось предоставить сведения о моей трудовой занятости, а рисовать справки, как Рома, я не умела. Однажды, пройдя собеседование, я устроилась менеджером по развитию в компанию, производящую трикотажные изделия. Так я стала офисным работником. График работы с 9 до 18. Я занималась обработкой заказов и оптимизацией интернет-магазина. Отношений с коллегами практически не возникало – все сидели перед мониторами, и только с кладовщицами иногда удавалось переброситься парой фраз по пути из кабинета в туалет. Но, несмотря на ужасную тоску, я подбадривала себя тем, что скоро – после прохождения испытательного срока – смогу начать переводить алименты со своей официальной зарплаты, и у Ромы не будет его основного аргумента в суде.

В день восьмой годовщины гибели моей мамы, 13 ноября, я поехала на кладбище. На обратном пути по традиции я решила зайти в гости к бабушке и дедушке. Это был запланированный визит, и по телефону бабушка мне не отказала. Я очень соскучилась по старикам. Но при встрече глаза бабушки были непроницаемы. Когда я спросила, почему она так сурова со мной, бабушка стала сама не своя. Из нее полились ругательства и обвинения, которые не имели никакого объяснения. Более того, даже голос ее стал другим, чужим, словно устами бабушки говорил кто-то другой.

– От такого хорошего мужа ушла! Кто теперь тебя замуж возьмет, разведенку тридцатилетнюю? Ты опозорила всю нашу семью, теперь ты никто! – услышала я себе вслед.

Дома меня ожидал не менее больной разговор, теперь уже с отцом. Он сказал, что мне пора перестать судиться с семьей Проценко, ездить в Краснодарский край в поисках Ксюши, а также позорить его честную фамилию на телевидении и в средствах массовой информации, дескать, на кафедре в институте об этом могут узнать и начать судачить, чего отцу совсем не хотелось.

– Ну как я могу отказаться от борьбы, папа? Это ведь моя единственная дочь, твоя внучка!

– Разве ты не видишь, что у тебя ничего не выходит? Что никогда тебе Ксюшу не вернут? Рома скорее мир взорвет, чем позволит вам увидеться. Посмотри на себя – куда уходят все твои силы, а между тем у тебя еще есть время родить другого ребенка…

В тот вечер я заперлась в комнате и, раскладывая документы по папкам, плакала от непонимания своих родных и обрушительного одиночества, будто разом навалившегося в тот и без того тяжелый день. Только братик сидел со мной в комнате и просто молча был рядом…

Глава 32

Когда я пришла с работы домой на следующий день, меня ждала телеграмма: «Вам следует явиться 15 ноября в службу судебных приставов. При себе иметь трудовую книжку и квитанции, подтверждающие денежные переводы в адрес Проценко по алиментным обязательствам». Сердце застучало: я ведь только устроилась на работу, даже испытательный срок еще не прошел. Мне хотелось там закрепиться, завоевать хорошую репутацию. Как же я принесу своей начальнице исполнительный лист? Придется рассказывать всю историю похищения Ксюши и продолжающихся судебных разбирательств. Вряд ли ее это обрадует, скорее всего, мой испытательный срок закончится увольнением.

Тем не менее сразу после работы в указанный в телеграмме день – 15 ноября я отправилась в службу судебных приставов. Был уже вечер, к приставу стояла очередь. В основном это были женщины, годами не видевшие алиментов от бывших мужей. И я, не видевшая собственного ребенка уже больше года, алиментщица. Мы обсуждали то, как ловко нерадивые отцы уклоняются от обязанностей по выплате алиментов, когда пристав вышла в коридор и пригласила меня.

– Светлана Александровна, проходите, – сказала пристав Викторова, фамилия на входной двери совпадала с фамилией на телеграмме. Я села, разложив перед ней свои бумаги. Начала объяснять про поездку в Новороссийск и как бывший муж уклоняется от принятия алиментов. Но Викторова куда-то спешила и прервала меня.

– Да, да, понятно. Но от него жалоба поступила… через прокуратуру. Вы понимаете, что подписали обязательство в мае?

– Понимаю… – ответила я, хотя не сразу сообразила, о каком обязательстве она говорит.

– Вас предупредили об уголовной ответственности? – пояснила Викторова.

– Не помню, кажется, да.

– Сделаем так, – вдруг обрадовалась пристав. – Вы же по-прежнему в декретном отпуске или как?

Не дав мне ответить, Викторова вновь положила передо мной очередную бумажку.

– Подпишите здесь и здесь.

Посмотрев на документы, которые она передо мной положила, я прочитала: «Требование о явке от 8 ноября».

– Я не хочу подписывать задним числом, – отказалась я.

– Вы ничего не понимаете, Светлана Александровна! Я могу уже сейчас возбудить уголовное дело, потому что четыре месяца неуплаты алиментов автоматически становятся основанием для этого.

– Но ведь я же… – я попыталась снова объяснить то, как провела последние четыре месяца в Краснодарском крае в попытках найти ребенка и бывшего мужа, как пыталась устроиться на работу, но пристав снова меня прервала.

– Вот я и предлагаю – сейчас подписать все мои требования и уплатить административный штраф 1000 рублей. Если завтра вы принесете мне квитанцию об оплате, я откажу им в возбуждении уголовного дела.

Я поставила свою подпись, заглянула в кошелек, денег едва хватало на штраф, и понеслась на почту. На следующий день, 16 ноября, после работы сразу поехала к приставам и передала оплаченные квитанции.

17 ноября, в разгар рабочего дня, зазвонил мобильный. Судя по номеру телефона, это был звонок от судебных приставов. Я постаралась незаметно выйти из офиса на улицу, чтобы ответить и не быть остановленной начальницей. Но в трубке звучал незнакомый голос:

– Светлана Александровна, вам надлежит немедленно явиться к дознавателю. Против вас возбуждено уголовное дело по статье 157 УК РФ.

Ноги подкосились. Я посмотрела на трубку, а затем переспросила. Голос повторил:

«Против вас возбуждено уголовное дело по статье 157 УК РФ за злостное уклонение от уплаты алиментов».

Нет! Это было невозможно! Вызывающе неприлично возбуждать уголовное дело против меня – не укрывающейся от уплаты алиментов матери! Я не могла поверить в случившееся. К концу рабочего дня мне стало дурно, поднялась температура, голова раскалывалась, тело покрылось испариной. Начальница, проходя мимо, обратила на это внимание и спросила, как я себя чувствую.

– Я, кажется, заболела. Можно, завтра возьму больничный?

Страшная новость оказалась правдой. На следующий день, 17 ноября, я явилась в кабинет к дознавателю. Туда же вызвали моего нового адвоката, которого теперь назначало государство, поскольку я стала обвиняемой по статье уже иного порядка, более серьезного, чем предыдущий. Когда меня вели по коридорам, стало казаться, что моя личность тут так же известна, как в Октябрьском районном суде Новороссийска. Начальницы стреляли в мою сторону глазами и разговаривали как с преступницей. Вскоре в кабинет дознавателя подъехала режиссер-документалист Алина Рудницкая с камерой, но нам запретили снимать, при этом ничем не мотивируя отказ.

– Какой-то «Процесс» Кафки, – тихо заметила Алина.

Происходящее действительно напоминало ужастик в духе реализма с непонятным развитием сюжета. Теперь меня душили большие руки Системы. Особенно было обидно то, что я только устроилась на официальную работу, пыталась выбраться из долгов и получить справки для суда. Я искала возможность отчисления алиментов, но, не успев проработать и месяца, попала под новое судилище.

Я понимала, что это заказное дело, и все это понимали. Было ясно, к чему такая спешка, – Рома готовил новые козыри к предстоящему суду в Новороссийске. Он не жалел патронов.

– Вы обязаны дать объяснения, – сказала дознаватель. У нее была такая же фамилия, как у судьи в Новороссийске, – Иванова.

Я объясняла, что последние полгода находилась в постоянных разъездах в поисках ребенка, предприняла все возможные попытки передачи денег Проценко, своих банковских реквизитов он не сообщил, поэтому я делала почтовые переводы в его адрес в Новороссийске, но они возвращались.

– Где квитанции? – сухо спросила Иванова.

– Квитанции были в кошельке, который у меня украли на вокзале в Краснодаре.

Иванова усмехнулась и закатила глаза, моя адвокат еле слышно вздохнула. У меня пересохло во рту.

– Как вы можете судить мать, у которой забрали ребенка? – наконец решилась задать вопрос Алина, которой почему-то разрешили присутствовать на допросе. Тогда я заметила, что она плачет.

– Девушка, выйдите из кабинета и плачьте в коридоре сколько угодно, – ответила дознаватель Иванова.

Так продолжалось еще сколько-то часов, которые показались мне годами. Дознавателя Иванову совсем не интересовало, ни сколько раз я объявляла Проценко в розыск, ни дата, когда я вышла на новую работу, ни какая я мать, ни тем более то, что я была на грани и обращалась по этому поводу к врачу, в результате чего мне прописали антидепрессанты.

Новый адвокат по уголовному делу, Ирина Николаевна, сохраняла видимое спокойствие, продиктованное то ли ее двадцатилетним стажем, то ли тем, что она впервые меня видит, то ли тем, что заказчиком ее является государство. Она работала по шаблону. И только выйдя из кабинета дознавателя, после дачи объяснений, ставших частью уголовного дела, адвокат заметила на моем лице немой вопрос.

– Оправдательных приговоров по этой статье не выносится, девочка, забудь, – отрубила она и улыбнулась фальшивой улыбкой.

Глава 33

Если раньше в моей жизни случались землетрясения, то события, которые стали происходить после возбуждения второго уголовного дела, стали 12-балльными толчками по шкале Рихтера. Каждый день мне домой приходили телеграммы с вызовом на допрос. Их приносили почтальоны, трезвоня под дверью и тревожно поглядывая на открывающего дверь отца.

«В случае неявки будет осуществлен принудительный привод и заключение под стражу», – такие СМС стали приходить на мой телефон от дознавателя Ивановой. То, что я имею рабочие обязанности, никого не интересовало – к нам домой являлись приставы и требовали у растерянного отца выдать мое местонахождение. Вечером, когда я приходила с работы, он устраивал мне истерики, обвиняя в том, что превратила его жизнь в кошмар.

Я лишь обещала, что скоро это закончится, что дело возбудили незаконно, что я обязательно докажу свою невиновность…

«Свою невиновность»… Неужели это происходит на самом деле?

Приближался суд в Новороссийске. Я не могла спать, нормально работать и боялась возвращаться домой. Из-за постоянной травли начались приступы удушья и панические атаки. Тогда в моей жизни появились антидепрессанты.

Через несколько дней, приехав на работу, я набралась решительности и зашла в кабинет к начальнице, чтобы попросить справки о трудоустроенности и о зарплате. Это срочно требовалось для суда. Как бы ни было тяжело, я знала, что моя адвокат не меньше переживает, готовясь к серьезной битве. Я была обязана собрать все бумажки, чтобы помочь Елене гасить нападки оппонентов в суде…

Начальница была удивлена моему запросу, но согласилась. Через пару часов справки были готовы, и я тут же отправила их в Новороссийск.

Накануне суда мне приснился сон. Будто моя мама отрубает мне пальцы на руках и ногах, говоря, что вырастут новые и красивые. «Эти уже искурочены и лучше от них избавиться», – говорила она. Глядя на свои руки без пальцев, я ничего не чувствовала.

Проснувшись в холодном поту, я первым делом вспомнила о сегодняшнем суде в Новороссийске. Неужели во сне мама предостерегает меня, готовя к самому плохому? Неужели сегодня судья Иванова окончательно заберет у меня Ксюшу?

Я с трудом нашла силы, чтобы добраться до работы. Все тело стало чугунным, а сердце вырывалось из груди.

Природа была солидарна со мной: в городе объявили штормовое предупреждение, и начался ураган. Людей на улице не было, как и посетителей в нашем магазине. Вглядываясь во мглу за окном, я думала, что этот сегодняшний суд – моя гильотина. По случайности он совпал с Днем матери и мог стать последним днем моего материнства. Вопрос перед судьей стоял крайне жестко: встать на сторону Проценко и лишить меня родительских прав (поскольку Рома усердно размахивал обвинительным приговором за «побои», а теперь в деле появилась еще одна замечательная бумажка – возбужденное уголовное дело в отношении меня за неуплату алиментов). Но также был шанс, хоть и небольшой, что судья Иванова определит место жительства ребенка со мной, ведь для этого в деле имелись все необходимые документы: справка о моей зарплате и месте проживания, положительное заключение органов опеки, рекомендации экспертов-психологов и факт нарушения прав ребенка со стороны отца.

Я думала о том, что судья уже не раз доказывала, что играет в одни ворота. И сегодня ей будет нелегко изменить самой себе, признав уже совершенные ею ошибки. У Ромы были деньги и лучшие адвокаты, у него была Ксюша и громко звучащая ложь обо мне. У меня этого не было, но имелся совсем другой арсенал: правда и бесконечная любовь к моей дочери. Я сделала все, что могла, и оставалось лишь молиться о справедливом суде.

Когда коллеги удалились на обед, я осталась в офисе, чтобы быть на связи с адвокатом Еленой, ведь в эти минуты в Октябрьском суде Новороссийска начиналось рассмотрение дела. Друзья из Новороссийска прислали СМС: их не пустили наблюдателями на судебное заседание. Когда они потребовали официальные объяснения и собрались подать жалобу председателю суда, приставы не разрешили им даже войти внутрь. «Диктофонную запись заседания вести не позволили», – пришла СМС от адвоката Елены.

Я то и дело выходила на улицу, чтобы дозвониться до Елены и узнать, что происходит, но номер не отвечал. Офис тем временем жил своей жизнью. Ветер завывал в огромных стеклянных окнах, а сотрудницы обсуждали ремонт одежды и направления предстоящих командировок. О том, что сейчас решается моя судьба, люди вокруг даже не догадывались.

Под конец рабочего дня начальница неожиданно вызвала меня и сообщила, что не будет продлевать со мной договор. Видимо, она почуяла неладное или заметила мои частые выходы на улицу, странное поведение, ведь прием антидепрессантов делал меня заторможенной. Так или иначе, трикотажный цех меня не принял. В целом это было предсказуемо. Я сидела перед ней, изо всех сил сдерживая слезы. Но объяснять свои «обстоятельства» не видела смысла. Никогда до этого меня не увольняли с работы. В ее кабинете висела большая картина с изображением средневековой крепости. Это была даже не картина, а огромный пазл. Я спросила, долго ли она его собирала. Начальница ответила, что любит собирать пазлы с изображением замков. И вешать их в золотые рамки…

Мне тоже предстояло собрать пазл. Только что меня уволили с работы, и уже через несколько часов решится судьба иска об изменении места жительства Ксюши и встречного иска Проценко о лишении меня родительских прав…

Получив трудовую книжку и собрав личные вещи из шкафчика, я вышла с работы. Начала звонить Елене в Новороссийск. Ветер выхватывал телефон из рук. Сопротивляясь его порывам, я накинула капюшон и пошла вдоль набережной. Мои молитвы были обращены ко всем матерям-заступницам и богиням. Я просила защитить нас с дочкой от злых козней и лжи, помочь нам воссоединиться, просила помочь Елене, которая одна стояла за нас сейчас в суде…

Казалось, это длилось вечно.

Вдруг раздался звонок. Голос Елены был севшим…

– Светлана, мы только вышли. Пришлось покричать… – в ее голосе слышалась горечь. – Ваш Проценко столько выступал, поливал вас последними словами, но прокурор не нашла достаточных оснований для лишения вас прав… Наши доводы о проживании Ксюши с вами просто не давали донести, все время перекрикивали, спорили, провоцировали… Не суд, а черт-те что! Я такого вообще не помню. – Елена замолчала. Я остановилась, прячась от ветра, стараясь не пропустить главного. – Иванова всем отказала, – наконец озвучила итог суда моя адвокат.

– То есть как «всем отказала»?

– А вот так! Я сама не ожидала! Ни одно наше ходатайство не было удовлетворено. Зато Проценко приобщал к делу бесчисленное количество скриншотов интернет-страниц, якобы созданных вами, с порочащим вас содержанием. Эти скриншоты были заверены нотариусом, что, видимо, должно было доказать их легитимность. Это был кошмар! Когда я показала справки о работе и копию вашей трудовой книжки, Проценко стал возражать и достал «свою» копию вашей трудовой книжки, якобы настоящую, и тоже заверенную нотариусом. Откуда взялась вторая трудовая, судью не интересовало, делать официальный запрос она отказалась, – Елена вздохнула. – Полгода усилий – ваших, наших – коту под хвост! Теперь… новый иск только подавать.

У меня не было сил не только на новый иск, но и веры в то, что это имеет хоть какой-то смысл.

Глава 34

Вчера мне сообщили, что сгорел главный храм Новороссийска – собор Успения Пресвятой Богородицы, расположенный на улице Видова. Тот самый, в котором служил Евгений. Храм сгорел дотла, пожар уничтожил древние иконы и старинные книги. Остались только стены.

Проведя несколько безутешных дней в обществе подруг по несчастью – Жени и Марианны, я вышла из дома и бесцельно брела по улицам. Когда сбиваешься с пути, можно набрести на что-то совершенно неожиданное. Так я наткнулась на дацан, буддийский храм в районе метро «Старая Деревня». Перед тем как войти, задумалась над тем, что же такое быть матерью? Ведь выходит, я стала ею только наполовину.

Меня встретил огромный зал. В его центре в бордовых одеяниях сидели монахи. Они располагались в два ряда и пели мантры, другие же монахи на специальном столе сбоку старательно рисовали мандалу, высыпая из металлических трубок разноцветный порошок.

Наблюдая за этим кропотливым процессом, исполненным красоты, я застыла. В этом древнем ритуале было столько успокаивающего, как будто горящий огонь и текущая вода присутствовали в нем одновременно. Монахи были сосредоточенны, но выглядели при этом совершенно умиротворенными. Подойдя ближе, я наблюдала за тонкими многоцветными узорами, которые издали казались симметричными орнаментами. Они готовили мандалу шесть дней. Вкладывая знания, цвет и красоту в каждый изгиб. Затем созданную композицию разрушали.

Церемония разрушения мандалы символизировала один из важнейших постулатов буддизма о бренности бытия, иллюзорности и непостоянстве всего сущего. Мандалу рассеивали над водой и по воздуху, и частички красоты и умиротворения, созданные из песка, таким образом проникали во все стихии, напоминая нам о бренности наших привязанностей.

Я провела не меньше часа, наблюдая за кропотливой работой монахов, а затем направилась к выходу, но заметила женщину, поднимавшуюся наверх по малоприметной лестнице, и бессознательно последовала за ней. На втором этаже толпились люди. Большинство из них стояли, кто-то сидел.

– Извините, – обратилась я к ближайшему человеку. – А что здесь происходит?

– Принимает его святейшество. В пять часов лама произведет обряд разрушения мандалы. Но перед этим любой желающий может с ним пообщаться, – ответили мне.

Дверь в кабинет распахнулась, из нее вышли люди. Некоторые что-то держали в руках, у одного я даже заметила бутылку водки. Возможно, я выглядела уставшей, потому что кто-то любезно уступил мне место. Продолжая наблюдать за столпотворением, я села. Рядом сидел молодой человек, который сразу начал разговор. Он поведал, что приехал из Эстонии специально на встречу с ламой. Его голос звучал воодушевленно. Затем он замолчал, посмотрел на меня и спросил, почему я такая бледная. Мне не хотелось ничего объяснять, поэтому я ответила что-то односложное…

Из кабинета вышел помощник ламы и сообщил всем собравшимся, что прием окончен. Люди начали растерянно переговариваться. Вскоре в дверях появился сам лама, его обступили и, забыв про очередь, стали осыпать просьбами. Молодой человек, сидевший рядом со мной, дерзко подскочил и прокричал: «I coming from Estonia specially to meet you». Лама невозмутимо перевел на него взгляд, а затем на меня и через переводчика обратился ко мне:

– Зачем она пришла?

Я смотрела на его странную улыбку и немного растерянно ответила:

– Я ищу своего ребенка.

Собравшиеся притихли, их взгляды устремились на меня. Лама жестом пригласил меня последовать за ним. Люди расступились. Я подошла к двери в кабинет и сделала шаг внутрь. В небольшой комнате из мебели были только стулья и небольшой стол. На столе тлели сандаловые палочки, лежали книги и какие-то свитки. На самом Учителе была оранжевая накидка. Лама предложил мне сесть напротив и спросил, могу ли я говорить по-английски. Я кивнула. После этого находившимся в комнате людям он сказал что-то на своем родном языке, и нас оставили наедине. На его правом запястье были две красные веревочки, на лице очки.

Я успела поразиться тому, что, несмотря на минимум вещей, в пространстве чувствовалась наполненность. Тепло, покой и согласие окутывали меня, проникая внутрь сквозь все органы чувств. Но начать говорить я не могла – слова застревали в горле. Я поняла, что не смогу подобрать подходящих слов даже на своем языке, чтобы описать то, что накопилось за эти бесконечные 530 дней без Ксюши. Суды, поиски, предательство бабушки, поездки в чужой для меня город, знакомство с десятком убитых горем матерей, дежурство у домов Ромы и его угрозы, слежка и две судимости (в исходе второго уголовного дела можно было даже не сомневаться). Как вместить все это в слова, и поймет ли меня человек, сидящий сейчас напротив? Ведь столько раз я уже наталкивалась на равнодушие от людей напротив, сидя в их кабинетах. Наши глаза ненадолго встретились, но ком в горле только продолжал расти. Он рос до тех пор, пока не начал выливаться из меня слезами.

Он задал мне простые вопросы о ребенке: возраст, пол и как ее украли. Это помогло. Простыми фразами я смогла рассказать ему историю, которую рассказывала до этого сотни раз. Но в этот раз все было иначе. Казалось, что взглядом лама понимал меня лучше, чем словами. Затем он протянул руку, взял мое запястье и стал слушать пульс. Меня била дрожь. Другой рукой лама перебирал четки, затем открыл свитки, лежащие перед ним на столе, перевернул несколько страниц и прочитал что-то про себя. Как будто задал вопрос и позволил прийти ответу.

Посмотрев на меня все с той же мягкой и странной улыбкой, он сказал:

– Беспокойство убивает твое сердце. Тебе надо успокоиться и беречь свое сердце. Твоя дочь будет с тобой, но время этого неопределено, – у меня перехватило дыхание. Лама снова опустил взгляд на свитки:

– Одень себя в доброту, сострадание и терпимость. Понять истинное значение сострадания можно, лишь когда человека отвергают. Душа не знает пределов страдания, но доброта лечит раны, а терпимость помогает учиться. Твоя любовь к своему ребенку как метта, каруна – то есть безмерная любовь. У нас в буддизме есть четыре безмерные мысли, и любовь – первая из них. Любовь – это пожелание всем чувствующим существам счастья. Такое пожелание направлено на всех без исключения. Именно поэтому любовь и называют безмерной. Если захочешь, то овладеешь ею, в тебе достаточно осознанности и силы для этого. Но помни, что, имея дело с истиной, обрекаешь себя на испытания и жестокость большинства людей. Они не очень-то заинтересованы в истине. Это не ты их раздражаешь, но она в тебе. Для людей привычнее ложь и иллюзии…

– Но как мне выйти из ситуации с судами за ребенка, ведь у меня неудача за неудачей? – задала я вопрос ламе.

– На земле все устроено так, что великой любви нужно великое поражение, именно оно ведет душу к освобождению из плена иллюзий. Вспомни известные истории о любви – все они проходили через трагедию. Незащищенность есть суть любви. Любящий всегда уязвим. Поэтому сбрось свои доспехи, открой сердце и расслабь ум. Позволь вершиться делам сердца без намерения мысли. Отпусти свои чаяния, намерения и мысли, потому как только ты думаешь, в тебе возникают суждения, как только говоришь, возникают противоречия. Делай что хочешь, но знай – быть матерью и быть разлученной матерью – одинаково трудно. Женщинам всегда приходилось, и так остается поныне, испытывать давление и насилие со стороны мужчин. Такова природа мужского и женского начала, до просветления.

– Но мне ничего не помогает! – пожаловалась я. – Приходится слышать столько советов, но все в итоге оказывается бесполезно.

– Жди, наблюдай и будь в спокойствии. Понимая суть происходящего с твоей бессмертной душой, ты можешь контролировать свои эмоции. Только так ты сумеешь приблизить момент воссоединения со своим ребенком и сохранить себя от разрушения горем.

– Но… как мне жить, дожидаясь момента воссоединения?

– Все ответы ищи в безмерной любви, производи и источай, и через цепочку окружающих твоя любовь обязательно достигнет твоего ребенка.

Затем лама снова стал читать мантры и, снова заглянув в свитки, произнес: «Искать твою дочь следует на западе и севере. Во время пути можешь молиться Зеленой Таре».

Я опустила взгляд, обдумывая сказанное, на некоторое время между нами повисла пауза, а затем лама продолжил:

– Большой путь проходит мучительно трудно. Ибо требует полной отдачи. «Против» ты чего-то или «за», разницы нет. Главное – воспитывать в себе трезвое отношение к происходящему, помня о любви и ее законах. Не забывай также, что зачастую наш лучший друг – это наш, как принято называть, враг. Так сложилось, что друг в мирской жизни человека – это вопрос перспективы. Друг – это тот, кто делает тебя сильнее, кто превращает жизнь в путь, ведущий за пределы твоих возможностей. С точки зрения «перспективы» враг – это подлинный друг, ибо подлинным другом, а значит, подлинным благом является тот, кто заставляет нас быть начеку, кто не дает передышки, кто требует быть в постоянной пробужденности. Люди, питающие в тебе злость, те, кто врет ради своего эгоизма, строят тебя, потому будь благодарна им. А равнодушие – это бессильное ничто, усталость и леность духа. Такие друзья хуже врагов…

– То есть мне нужно сказать «спасибо» похитившим Ксюшу и своим родным, которые отказались от меня?! – из меня вырвалось возмущение.

– Как уже говорил, – спокойно ответил лама, – как только ты погружаешься в размышления об этом, в тебе возникают парадоксы, как только говоришь, возникают противоречия… Слова и мысли не нужны. Твоя жизнь продолжается, и в ней ты способна приносить пользу. Твоя встреча с дочкой произойдет, и к ней следует подготовиться: научиться делиться своей любовью со всеми существами. Многие ошибочно полагают, будто любовь – это чувство, тогда как это состояние. Заблуждением будет вера в то, что любовь становится полной исключительно тогда, когда она ответна. В то время как любовь, безграничная любовь, если человек на нее способен, строится на принятии происходящего как истинно верного и своевременного. Да, для многих это нонсенс, они вовсю хватаются за мысли в пользу консервирования любви и думают, что любовь можно давать только определенным людям, порциями и по расписанию, – глаза ламы блестели сквозь очки. – Но в результате такой практики целые культуры воют от голода… Женщины, как и мужчины, напрочь забыли, где они спрятали сострадание, которое в них заложено. И в твоем сердце есть зерно, способное породить целый сад. Оно уже дало росток, и его судьба зависит от твоей способности любить. Тебе придется возделать сад в себе. Его плоды будут лучшим подарком для твоего ребенка. А теперь прости, мне пора идти…

Я сидела неподвижно, стараясь не пропустить ни единого слова ламы, и почему-то не могла пошевелиться. Очень медленно, словно поднимающееся на рассвете солнце, заполнялась светом моя безграничная внутренняя пустота. Он смотрел на меня все с той же улыбкой, которую я только сейчас начала понимать. Сказанные слова еще долго звучали во мне. Они достигли моего сердца. Оглядываясь назад, уже спустя несколько лет, я поняла – эта случайная встреча вовсе не была случайной. Что-то привело меня в нужное время в нужное место. Встреча с ламой тогда, в конце 2011 года, в разгар моего «личного цунами», была закономерна. Слова, которые я услышала, изменили мое отношение ко многим жизнеобразующим вещам и событиям, предложив новый уровень понимания. Вслед за этим пониманием начала меняться и сама моя жизнь. Она не облегчилась, однако своевременность стала моим будильником. Сквозь туман я научилась различать те дорожные знаки и вызовы, которые бросала мне жизнь. Они и были указывающими мне Путь… Я не могла перестать любить Ксюшу и желать ее спасти. Но я могла любить! И мою любовь невозможно было отсудить у меня и забрать…

Вечером того же дня, после визита в дацан, на моем телефоне раздался звонок. Это был Максим Петрович, милиционер из Новороссийска. Он справился, как мои дела, и сообщил, что расследование пожара, произошедшего в главном городском храме, случайно помогло ему обнаружить новое укрытие Проценко.

– Они с матерью и Агаджаняном сняли дом в поселке Кирилловка, – сказал милиционер.

Пытаясь сопоставить слова ламы и сообщение сотрудника милиции, я открыла карту Новороссийска и застыла на месте. Поселок Кирилловка находился строго на северо-западе от города Новороссийска.

Часть третья

Глава 1

Время – совершенно уникальная вещь, когда оказываешься с ним один на один. Каждый день, вот уже третий год, проходящий в разлуке с Ксюшей, проходил как бы мимо; боль вроде затихала, но шрамы не затягивались. Мою дочь мне заботливо заменила она, бессонница.

Дни стали метрономом.

Если раньше я пыталась нащупать надежду и ухватиться за каждую соломинку, пыталась держаться за силу воли и обломки чувства собственного достоинства, то теперь стала замечать, что теряю саму способность чувствовать. Возможно, из-за шрамов, что не затягивались, тело научилось десенсибилизировать самое себя. С каждым новым разочарованием и неудачей я испытывала только бессилие.

Жизнь – это прыжок. Смысл – это парашют, раскрытый людьми, заброшенными в жизнь. Во всем, что я когда-либо делала в своей жизни, я старалась видеть смысл. Но теперь мой парашют был поврежден, и я двигалась в невесомости, потеряв смысл происходящего. И понимала, что, потеряв свой парашют однажды, бывает сложно обрести его вновь.

Я стала замечать, что засыпаю и просыпаюсь с единственным выражением на лице: это была маска, сковавшая мои лицевые мышцы. Иногда, проходя мимо зеркала, я узнавала себя лишь отчасти: губы и глаза словно перестали быть моими. Став неподвижными, они выглядели совершенно чужими. Отражение в зеркале пугало, словно во мне что-то умерло и теперь вглядывалось в меня. Словно я упала с пробитым парашютом. Мне пришлось даже примириться с мыслью, что больше никогда не смогу снять эту маску, что больше никогда не смогу улыбаться. Что больше никогда не смогу жить. До тех пор, пока в мою жизнь не вернется Ксюша. А это, возможно, не случится никогда. Все во мне продолжало каменеть, и даже слез с каждым днем оставалось все меньше.

Пока человек способен плакать, все еще поправимо. Когда же слезы покидают тебя, пересыхает сам источник жизни. Наедине с собой, в непроглядной темноте я пыталась молиться Богу, но эти молитвы звучали в вакууме и не обретали силы. Слова будто рассыпались о неподвижные уста. Это жалкое состояние, когда не можешь плакать, пытаешься обратиться к невидимым силам, но извлечь из себя что-либо, кроме бессильных всхлипов, не получается. Эти жалкие всхлипы доказывали мою неспособность даже на отчаяние. Ни капли чувств. Я была совершенно пуста. Вернее, меня вовсе не было. Маска, которую я ощущала на своем лице, словно тюремщик, связала меня – изнутри и снаружи. Иногда целыми днями напролет мое тело просто отказывалось двигаться. Чем дольше я не вставала с постели, тем дальше меня относило от источника жизни, который раньше всегда был во вне, побуждал искать, верить и брести на свет. Не было надежды на поиски Ксюши в Кирилловке, на справедливый суд в Новороссийске. Из-за моего нахождения под следствием не было даже возможности туда поехать. Был только страх оказаться там снова, угрозы Ромы и его семьи казались реальными и легко осуществимыми. Не было работы, сил ее искать, не осталось ничего, ради чего стоило бы бороться.

Единственным, что напоминало о собственном существовании, являлись вызовы к следователю, а затем и к дознавателю. Вызовы поступали в виде повесток, телеграмм, СМС и всегда носили ультимативный характер.

Приближался очередной Новый год, но смена цифр не имела для меня больше никакого значения. Счет дней без Ксюши – 463, 464, 466, – метроном начал давать сбои, а забытье стало казаться единственным надежным целителем. Жизнь ограничилась поездками в кабинет следователя, чтобы подписать очередную бумагу, подписку о невыезде или обвинительный акт. Меня загнали в угол и готовили к очередному «распятию» «в рамках закона». Из-за новогодней суеты и сугробов приходилось часами стоять в пробках.

– Тебя снова вызывают на телевидение! – отец постучал в дверь и сразу перешел к делу. – Начав общественную деятельность, ты повесила на себя и на меня еще один чемодан ответственности. Теперь не только в судах мою фамилию будешь «прославлять», но и на телевидении в передачах про воровство детей?! Вот уж не думал я, что собственные дети удостоят меня под конец жизни такой славы…

Я хорошо выучила с самого детства: когда отец начинает драматизировать ситуацию, ничего хорошего не жди. Для людей поколения моего отца любое столкновение с системой автоматически превращалось в катастрофу.

– Папа, ты помнишь, я показывала тебе наше коллективное письмо президенту? Телевизионщики откопали его и ухватились за инфоповод. Они предлагают поднять проблему «семейного киднеппинга» на более высокий уровень, – объясняла я.

– Интересно, эти телевизионщики помогут тебе отбиться от очередного уголовного обвинения? Против тебя, против меня и всей нашей семьи?! – воскликнул отец, особенно повысив голос на последней фразе.

Отец был прав. Никто не поможет. Тем более телевизионщики. Если они думают, что воздействуют на государственную машину, то это скорее воздействие мух на тухлую рыбу. Глядя на отца, я поняла, что все повестки, приходящие в наш дом, он принимает за пощечину, нанесенную лично ему. То, что для меня воспринималось как обыденное – приставы под дверью, повестки в суд, звонки с утра до вечера, – для отца стало невыносимой оскорбительной пыткой.

Очередное привлечение к уголовной ответственности тем не менее заставляло журналистов реагировать и имело определенный общественный резонанс, что, однако, совершенно не мешало ему продолжать быть абсурдистским спектаклем. И если в обычном театре у зрителя имелась возможность незаметно прошмыгнуть к выходу, то мне с этого спектакля никак нельзя было уйти, не досмотрев всю пьесу до конца. Это была пьеса не одного актера, а одного режиссера. Того режиссера, который жаждет одного – отмщения и удовлетворения собственных амбиций, терроризируя этим «театром» зрителя, прикованного цепями к креслу.

Каждый поход к следователю казался мне отдельным актом этой пьесы, где каждый элемент играл заранее прописанную роль. Роли распределялись режиссером согласно воле продюсера. Таким образом, Проценко, сумев оседлать государственную машину за эти полтора года, стал прочно ассоциироваться у меня с этой «машиной зла». Ведь помимо разработки сценария, не брезгуя шаблонами сюжетных линий, он финансировал всю постановку от начала и до конца…

Для моего отца сам факт произнесения моей (его) фамилии в пыльных кабинетах следователей и написание ее корявым шрифтом на судебных повестках означали нечто совершенно другое. Что-то еле умещающееся в колкое и смерти подобное слово «позор».

В то время как я выдавала примитивные ответы на примитивные вопросы следователей, испытывая стыд от «низкопробности» этого театра, и играла назначенную роль «обвиняемой», отец бледнел и впадал в оторопь, когда коллеги и студенты на кафедре интересовались, как обстоят дела с его похищенной внучкой. Репутация, 40-летний научный стаж, должность профессора и все регалии, к этому приложенные, не позволяли отцу опускаться до личных эмоциональных обсуждений, тем более с собственными аспирантами.

Какое-то время дома мы притворялись, что ничего такого не происходит, выбирали нейтральные темы для обсуждений – например, футбол или музыкальный концерт. Напряжение при этом лишь нарастало. Повестки приходили почти каждый день, только теперь я старалась получить их на почте самостоятельно, чтобы лишний раз не волновать отца.

Наблюдая за тем, как «машина зла» играет роль «института закона», разбирая СМЫСЛ на кирпичики прямо перед моим носом, я жалела лишь о том, что я не Кафка. Ценности и смыслы, регулирующие жизнь общества, еще недавно казавшиеся мне, законопослушному гражданину, базисом и первоосновой, после недель, проведенных на допросах, начали плавиться в кабинетах с золотыми табличками и парить в невесомости над казенными столами, заваленными множеством бумаг прямоугольной формы. Они парили, как и я, – с подорванным парашютом.

Однажды я осмелилась объявить следователю о планах поездки в Новороссийск, чтобы искать там свою дочь и продолжить судиться за право встреч с ней. На что следователь тут же напомнил мне о подписке о невыезде и, разъярившись, пригрозил мне в случае отсутствия объявлением в федеральный розыск. Меня лишили смысла, а теперь душили правовыми тисками. Это был процесс организованной мне лично блокады.

Наконец, процесс досудебного расследования завершился вынесением обвинительного заключения, с которым, явившись в назначенный час, я ознакомилась и в котором по совету своего адвоката расписалась.

Ирина Николаевна, адвокат по уголовным делам, была назначена мне за счет государства и взялась за дело по долгу службы, без особого энтузиазма. В силу своего многолетнего опыта адвокат была настроена крайне пессимистично в отношении моего дела.

Она доходчиво объяснила мне, что при желании можно посадить и оправдать любого, используя одну и ту же процедуру под названием «закон». Все дело только в искусстве манипулирования словесными формулами, с одной стороны, и мерой весов в руках Фемиды – с другой.

– Недаром богиню правосудия изображают с завязанными глазами, – философствовала Николаевна.

А ведь и правда… Истина всегда бессловесна, ее сложно выкрикивать, ею сложно манипулировать, драться за нее. Поэтому в таких местах, где истину и справедливость пускают по желобам формализма, правде не место.

Я стала всегда носить с собой паспорт. Это как жить с ощущением наручников на своих запястьях.

Друзья при встрече глядели на меня с печалью. Все вокруг оплакивали мою судьбу. Но что-то глубоко внутри росло и усиливалось, упорно сопротивляясь происходящему.

Продолжая общественную деятельность, я не отказывала во встрече никому из тех, кто обращался ко мне. Люди в сложных жизненных ситуациях, таких как моя, ждали поддержки и совета. И каждый раз откуда-то приходили силы, и я говорила так, словно мы не были проигравшими, словно победа – лишь дело времени, словно мы всего в двух шагах от нее, словно до нее можно достать рукой, надо лишь сделать еще один шаг и, главное, не сдаваться… Не сдаваться!

Мы, родители, разлученные с детьми, обсуждая драматичные жизненные ситуации, часто имеющие похожий сценарий, обсуждая суды и бездействие приставов, продолжали верить. И мечтали об одном. Не о том, чтобы наказать, отомстить или заставить пережить подобное тем, кто делает это с нами. Мы мечтали о том, как вернутся наши дети. Иногда я была настолько полна внутреннего отчаяния, что в нем могла захлебнуться любая вера. Но как только мне удавалось передать частичку своей веры другим, тут же она возвращалась ко мне.

Все чаще приходилось слышать слово «карма». Оно звучало в таком контексте, будто похищение Ксюши было частью вселенского плана и расплатой за грехи прошлых жизней.

Такие выводы было трудно как принять, так и оспорить. Но мне виделось это так, что «карма» если и существует, то это не то, что случается лично с тобой, в особенности если это дело чьих-то посторонних рук. Поступки других – это их карма, а не твоя. Твоя же карма – это то, как ты реагируешь на их действия в отношении себя.

Потому что абсурд – это слишком весело, чтобы видеть в нем трагедию. Потому что театр абсурда должен заканчиваться аплодисментами, а затем все должны выходить из зала в летнюю ночь. Потому что жизнь слишком коротка, а иная жизнь коротка настолько, что и вовсе может быть рассказана в одноактном получасовом водевиле.

Глава 2

Приближающийся новый 2012 год означал в первую очередь десятидневную передышку от следственных действий. Папа с женой и Антоном уехали куда-то в Европу, а мы с Эби остались одни. За окном были темнота и холодный свет редких звезд, пробивающийся сквозь бесконечно падающий снег.

Юля Юдинцева с мамой пригласили меня к себе отпраздновать Новый год, также позвонили подруги Женя Чахоян и Марианна. Все были рады видеть меня, и я, кажется, даже обещала к ним заехать, но, оставшись дома, просто уснула мертвым сном.

Третьего января, встав с постели, я ощутила совершенное безвременье. За окном была та же самая темнота, просто перешедшая из одного года в другой. Я снова провалилась в сон. Затем, выгуляв собаку, я отправилась на почту. Перед ее дверью покорно выстроилась очередь за пенсией. Я прошла вдоль очереди и зашла внутрь. Женщине в окошке протянула заполненный бланк телеграммы. Та, взглянув на меня с подозрением, забрала листок бумаги. Эти почтовые отправления уже второй год подряд были моей единственной возможностью поздравить Ксюшу.

«Дорогая доченька!

Поздравляю тебя с днем рождения! Очень тебя люблю.

Мама».

– Семьдесят четыре, – сказала мне телеграфистка, посчитав знаки, – с вас четырнадцать рублей и восемьдесят две копейки.

– Добавьте еще вот эту открытку, пожалуйста, – неожиданно решила я. Это был самый красивый новогодний натюрморт, который только возможен на открытках в отделениях «Союзпечати». И все же, подумала я, поздравление в открытке будет выглядеть не так уныло, как черные семьдесят четыре знака на отрезке белой бумаги.

Телеграфистка из окошка снова взглянула на меня, на этот раз с интересом.

– С Новым годом вас, – сказала я, попытавшись улыбнуться. Несмотря на то что расстояние от почты до подъезда составляло не больше шагов, чем знаков в телеграмме ко дню рождения дочери, домой я вернулась совершенно изможденная.

Дома на Ксюшиной кроватке лежали игрушки, улыбчивые зайцы и заводной неваляшка. Я посмотрела на них, вспоминая, как однажды мы упаковывали с Ксюшей подарки в подарочную бумагу. Много новых игрушек, которые я так и не подарила Ксюше и возила с собой, теперь глядели на меня с укоризной. Несмотря на новизну, они казались брошенными. Детские игрушки в отсутствие дома ребенка – какое еще зрелище может быть столь безнадежным? За окном послышались голоса и взрывы петард. Я легла на постель, ощущая себя такой же выброшенной на обочину жизни, как и эти игрушки.

Когда я снова открыла глаза, было уже Рождество.

Затем наступило восьмое января. Первое, о чем я думала, проснувшись, было то, что скоро начнется уголовный суд. Меня будут обвинять в злостном уклонении от уплаты алиментов. Поскольку думать об этом было невыносимо, я снова заснула, спасаясь в мире грез от преследующей меня неизбежной реальности.

На следующий день заехала Алина и уговорила меня отправиться поснимать Марианну с детьми, Женю и Артура для нашего документального фильма. В те дни заснеженный город был полупустым, от дорог остались лишь узкие проторенные колеи. Мы встретились в большом развлекательном комплексе на улице Савушкина. Люди приходили сюда семьями, чтобы немного отдохнуть от затяжных праздников. Артур бегал на площадке с другими детьми, играл на каруселях, и я заметила, что, куда бы он ни перемещался, никогда не упускал из вида свою маму. А Женя… Я давно не видела ее такой счастливой!

А ведь еще совсем недавно мы, казалось, всем миром помогали ей довести судебное решение до исполнения. Сколько сил и служб было задействовано – от детского психолога до офицера ФСБ, от аппарата уполномоченного по правам ребенка до представителя РПЦ, от инспектора по делам несовершеннолетних до частного охранного предприятия. За ходом дела следила лично Ольга Слуцкер, которая взяла на себя роль общественного глашатая по делам семейного киднеппинга. Даже телевидение приехало снимать сюжет о том, как после двухлетней войны с бывшим супругом сын Артур наконец вернется к маме…

Помню, присутствующие рассредоточились по квартире Жени, а также по лестничной клетке, в которой удалось «заблокировать» бывшего мужа с ребенком. Женя имела на руках акт-постановление, согласно которому сегодня должны состояться исполнительские действия по передаче ребенка. Тут таилось множество подводных камней. Бывший муж Жени совсем не думал о передаче сына матери, он просто решил проведать свою любовницу, проживающую, по счастливому совпадению, в одном доме с Женей. Это была удача! И мы не могли ее упустить. Но нерадивый отец, даже загнанный в угол, продолжал препираться и выдвигать Жене условия, при которых он позволит сыну увидеть собственную маму.

Мужа Жени совершенно не волновало то, что ребенок уже год должен был проживать с матерью по решению суда. В происходящем принимало участие по меньшей мере два десятка хорошо образованных людей, но накал страстей вот-вот грозил перерасти в массовый психоз. Происходящее больше напоминало переговоры с террористом. Если бы Артур был напуган и отказался идти к маме, то никто не смог бы ничего сделать, потому что против воли ребенка, по закону, действовать нельзя. Именно по этой причине похититель после захвата ребенка первым делом промывает ему мозги и внушает ненависть к изолированному родителю.

И вот среди этой суеты, среди перевозбужденных людей, криков и волнений, в самом эпицентре находился четырехлетний мальчик, два года не видевший свою маму. Протолкнувшись к балкону, на котором шли переговоры, на котором то и дело ветром выдувало дверь, и оказавшись всего в двух метрах от Артура, я тогда очень сильно ощутила ту детскую уязвимость, за которую мы, взрослые, отвечаем каждым своим движением, словом и намерением…

Глава 3

Алина снимала Женю, та рассказывала, как в последние два месяца пытается наверстать два года разлуки с Артуром. В этот момент в моей сумке зазвонил телефон. Звонок был с неизвестного номера. Голос также был незнакомым.

– Это Сергей, друг Иры, – представился абонент, я не сразу поняла, кто это. Но вскоре догадалась: речь шла о моей подруге Ире. Последний раз я видела Иру в Широкой Балке тем августовским днем, когда приехала за дочкой, когда Рома появился в пункте милиции в костюме. Я не была уверена и могла только догадываться, какую роль сыграла моя подруга в том, что произошло тем летом. Ведь она не предупредила меня о том, что Рома в Новороссийске и что он планирует спрятать от меня дочь. Ульяна, дочь Сергея и Иры, была всего на год старше Ксюши.

– Твой Рома в городе, – продолжил он. – Я только что видел Иру с Ромой и детьми, гуляющими по Васильевскому острову.

У меня пересохло в горле.

– Ксюша и Рома в Петербурге? – я заметалась по развлекательному центру, пытаясь унять волнение и сообразить, какие действия можно предпринять. Продолжая расспрашивать Сергея о деталях, я успела сообщить новость Алине и Жене.

– Где именно ты их видел? Точно ли Рома был с Ксюшей? Куда они направлялись? Заметили ли они, что ты их видел?..

Мысли путались в голове. Как быть? Как мне найти их в городе? Может, стоит взять с собой помощников? Может, мне удастся забрать Ксюшу домой? Наконец, одеваясь на ходу, я побежала к выходу из торгового центра. Женя и Марианна пытались отговорить меня. Им виделась возможность провокации. Но Алина прервала съемку и сказала:

– Я поеду с тобой.

Мы рванули на Ваську, к той пиццерии возле метро. Естественно, там уже никого не было. Подъехали к дому моей бывшей подруги Иры. Но решили, что, скорее всего, Рома будет ночевать в квартире родителей, и отправились туда. По дороге я звонила брату, друзьям, но все, как назло, разъехались из города. В самый ответственный момент я снова была одна, только в обществе Алины, которая снимала документальный фильм.

Мы остановились возле дома Роминых родителей, на улице Ворошилова, и стали ждать. Несмотря на январский мороз, я не отходила от подъезда, смотря вдаль, откуда могли появиться Рома с Ксюшей. По двору то и дело слонялись редкие прохожие, продолжая праздновать. Алина держала камеру и, видя, как я волнуюсь, пыталась меня приободрить.

– Сейчас ты увидишь Ксюшу. Постарайся успокоиться. Не провоцируй его.

Я молилась и вдруг заметила знакомый силуэт. Рома действительно направлялся к дому, держа за руку Ксюшу.

– Это они, – шепнула я Алине, и она включила камеру, застыв за вереницей припаркованных автомобилей, чтобы он не заметил нас издалека.

Когда они подошли ближе, я спокойно направилась навстречу и присела на колени, чтобы встретиться взглядом с Ксюшей.

– Доченька! Ксюшечка! Вот вы где! Наконец-то я вас нашла!

От неожиданности Рома застыл как вкопанный, а Ксюша попятилась. Напуганная, моя дочь спряталась за папу, держа его за руку.

– Рома! Ксюша! Как я рада вас видеть! Доченька, почему ты прячешься? Посмотри на меня! Это я, твоя мама…

В этот момент Рома полез в карман, но как раз из-за машин показалась Алина с видеокамерой, и он быстро вытащил руку.

– Зачем ты пришла? – спросил Рома, не изменяя своему хладнокровию, наступающему при виде меня.

– Ну как же зачем? Я соскучилась! Хотела увидеть ребенка! Доченька, дай я тебя обниму!

– Не трогай ее, ты ее напугаешь, – сообщил Рома встревоженным голосом, от которого Ксюша сразу же впала в оцепенение. Находясь совсем близко к ней, я так и не могла установить с ней контакт, а давить на нее мне не хотелось. Моя девочка прятала глаза под шапку и все сильнее вжималась в своего отца.

Тротуар был настолько узок, что как Рома ни пытался обойти меня, стоящую перед ним на коленях, у него это никак не получалось. Алина, стараясь найти нужный ракурс, обходила мешающие ей машины, чем еще больше возмущала Рому, который не был готов к этой встрече.

– Уходи, дай нам пройти.

– Пожалуйста, Рома! Дай нам пообщаться с ребенком! Уже полтора года я не вижу ее! Это ведь мой ребенок! – начала плакать я, протягивая руки к Ксюше, но как только мне удалось обнять ее, прячущуюся за его ногами, он тут же схватил ее на руки. Но я не размыкала объятий, прижимаясь к ее спине, и так мы стояли на дороге еще некоторое время, крепко сжимая Ксюшу с обеих сторон.

– Не устраивай цирк! Тебе нужно телевидение, а не ребенок! – кивнул Рома в сторону Алины, но та, будучи взволнована не меньше нашего, поспешила ответить:

– Рома, это я снимаю фильм, Света тут ни при чем. Почему ты не даешь ей встречаться с ребенком?

Проценко начал, оттесняя меня, продвигаться в сторону парадной. Удержать его я была не в силах, но объятия разжать тоже не могла. Ведь наконец я обнимала Ксюшу, пусть даже не видя ее лица! Сквозь плотную зимнюю одежду я сумела почувствовать, как сильно она выросла, вытянулась, повзрослела. Но, к своему ужасу, я совсем не чувствовала у себя в руках свою дочь. Она по-прежнему пребывала в состоянии шока и оцепенения. Совсем не шевелилась и, казалось, застыла между нами, как плюшевая игрушка. Я убеждала себя, что в этот раз не отступлю и не выпущу ее из рук, пускай хоть топором рубят, но в этот момент Рома позвонил в домофон и прокричал так, будто его жизнь была в опасности:

– Срочно спускайтесь! Она здесь!

Буквально через минуту из его парадной выбежала вся семья, вместе с Ларисой, Борисом и братьями. Если бы не Алина с камерой, то они бы, наверно, меня придушили, а может быть, Рома застрелил бы меня еще до того, как я успела прикоснуться к ребенку. Но присутствие оператора моментально отрезвило и его родственников, хотя отец направился прямо к Алине.

– Выключи камеру, отдай мне.

– У вас будут проблемы. Я не давала разрешения на съемку, – поддержала мужа Лариса.

Но это было на улице, и пока Алина обсуждала с семьей похитителей юридические тонкости, мы с Ромой и Ксюшей, не в силах расцепить руки, продвигались уже вглубь подъезда в сторону лифта, и я повторяла только одно:

– Я не уйду, пока не поговорю со своим ребенком наедине.

Он молчал. В это время его многочисленные родственники кудахтали, споря теперь уже с Алиной, отвечая ей, что никто не препятствует мне встречаться с Ксюшей, и я просто сама не являюсь на встречи с ребенком. Они даже смогли убедить ее выключить камеру, и пока Лариса внушала Алине свою версию нашего конфликта, обвиняя меня во всем происходящем, отец Ромы поднялся вместе с нами на лифте и уже у дверей квартиры, изобразив сожаление, сказал:

– Это частная собственность, и вам, Светлана, сюда не войти.

Я грозно посмотрела на него и попросила: «Пожалуйста! Разрешите мне поиграть с Ксюшей!» Он посмотрел на Романа:

– Это пусть решает мой сын.

Рома тут же отреагировал в свойственной ему манере поведения:

– А где же подарки? Почему ты пришла на встречу с дочерью без игрушек? – упрекнул меня Рома и тут же, ловко воспользовавшись паузой, двинулся в сторону входной двери. Ксюша заерзала, но по-прежнему не проявляла никакой активности.

– У меня много игрушек для нее, ты же знаешь! Но они дома, на Косыгина! Хочешь, мы поедем туда вместе и поиграем в спокойной обстановке?

– Нет! Мы никуда не поедем! – отрезал он и переступил порог квартиры.

– Вам дальше нельзя, – напомнил мне отец.

В этот момент Алина с Ларисой поднялись на лифте на площадку. Я пошла ва-банк:

– Борис Александрович, разрешите мне съездить домой за игрушками и вернуться к вам? – кажется, все опешили от такой наивной просьбы. Я видела, что Рома уже раздевает Ксюшу, которая убежала в самый дальний угол прихожей. Мне ничего не оставалось, как умолять их пустить меня обратно, пусть и без всякой надежды. Борис Александрович окинул взглядом свидетелей и еле заметно кивнул. Не веря до конца в происходящее, я тут же вместе с Алиной выбежала из дома и села в ее машину, и мы понеслись в сторону моего дома за игрушками, хотя никакой надежды на то, что семья Проценко сдержит обещание и пустит меня обратно, не было. Дома я схватила большой пакет, который дюжину раз привозила с собой в Новороссийск, и через считаные минуты снова оказалась перед дверью их квартиры. Время уже приближалось к полуночи, и Алину начал разыскивать муж. Она довела меня до двери и, увидев, что ее открыли, пожелав мне удачи, уехала.

Борис Александрович пустил меня не сразу, предварительно проверив карманы на предмет спрятанных там диктофонов и видеокамер.

– Она уже спит? – спросила я.

– Да. Но ты можешь поговорить с Романом и Ларисой на кухне, – милостиво разрешил мой свекор.

Я была в этом доме раньше, но никогда не чувствовала себя так неуютно, как теперь. Мне было страшно, но отступать было некуда. Я была готова хоть всю ночь простоять на коленях перед ними, если это потребуется. Но на кухне меня встретила знакомая ухмылка Ромы и озабоченное лицо Ларисы. Пытаясь унять дрожь, я села за стол. То, что было дальше, сложно назвать разговором. Это больше напоминало линчевание. Кажется, Лариса всю жизнь ждала моего появления, чтобы обрушить весь свой гнев на меня. Я покорно опустила голову.

– Ты не имела права вообще заводить детей! У тебя больной брат! О чем ты думала с такой наследственностью?

– Но я никогда не скрывала, что у Антона органическое поражение мозга!

– Это не поражение мозга, Светлана! – обернулся Роман. – У твоего брата шизофрения! И не надо делать вид, что тебе это неизвестно.

Лариса продолжала предъявлять мне все новые обвинения, и я даже не пыталась ей возражать, потому что это было бессмысленно. Я у нее была во всем виновата, только я! Всего в каких-то десяти метрах, в соседней комнате от меня находилась Ксюша. И эти несчастные метры в узкой трехкомнатной хрущевке казались в ту ночь совершенно непреодолимыми.

Моя девочка, наверное, спала, уткнувшись носом в подушку. А может, Ксюша не спала вовсе, чувствуя, что что-то происходит; и тогда кто-то из братьев Романа по его наставлению дал ей айпад, чтобы отвлечь от того, что всего в нескольких метрах в ночной кухонной обстановке распинают ее родную маму, по которой она так скучает. Атмосфера была настолько густой и едкой, настолько токсичной и пыточной, что хотелось моментально сойти с ума.

– Когда женщина становится матерью, – поучала меня Лариса, – она перестает думать обо всем остальном. Об учебе, о карьере, об утехах с друзьями. А ты! Мало того что пошла учиться, так еще и приставала к мужу с глупостями!

Я сидела, опустив глаза. В голове крутились остатки здравомыслия. Лучше не отвечать, это нанесет еще больший вред.

– Ведь можно было пойти к врачу, попросить у доктора… – Лариса выдержала паузу, я чувствовала, как она сверлит меня взглядом, явно готовясь произнести какое-то важное слово, – таблетки «Антисекс»! Чтобы не морочить мужу голову своими желаниями.

Рома, залив кипятком чайный пакетик, обернулся и с одобрением посмотрел на мать.

– Да ладно, ей просто нужны деньги, – сказал Рома с тем спокойствием, с которым психопаты обычно расчленяют жертву. Он положил в чай две ложки сахара. Помешал. И, отпив из чашки, продолжил: – Сколько тебе надо, чтобы ты отстала? Поезжай вон на Бали к своим наркоманам и оставь нас в покое. Я буду присылать тебе по 500 долларов в месяц. Устраивает такой расклад?

Слова человека, с которым я прожила четыре года, произвели нужный эффект. Оглушив, они выдернули меня откуда-то и заставили посмотреть ему в глаза. Глядя на бывшего мужа, я понимала, что, предлагая мне выкуп за ребенка, он совершенно не шутит… В его голосе были уже до боли знакомые интонации, которые я раньше принимала за заботу и любовь. Если бы не ухмылка и отстраненный вид Ромы, то я могла бы решить, что уже сошла с ума или что этот разговор на кухне на улице Ворошилова – просто сон, фантасмагория.

Лариса, однако, полностью проигнорировала слова своего сына. От нее пахло затхлостью и осуждением. Как ни пыталась я удержать взгляд на свекрови, но не могла – меня начинало тошнить. Тем временем Лариса демонстрировала лишь желание продолжить свои внушения. Казалось, она давно ждала этого часа, чтобы выговориться. Теперь-то ей уже никто так просто не заткнет рот, никто не пошлет куда подальше… Вспомнился наш первый с Ромой визит в эту же квартиру к его родителям на Новый год. Много лет назад.

Пока монотонный голос свекрови несколько часов кряду перечислял причины, согласно которым можно было прийти к единственному выводу, что я – ужасный человек, не заслуживающий ни малейшего снисхождения, в моем подсознании всплывали образы Виктора Франкла и Александра Солженицына. Не в силах остановить безумие, я думала о тех, кто попадал в еще более несправедливые ситуации. Их лица одно за другим вставали передо мной, и мы молча терпели эту пытку вместе.

То и дело спекулируя «репликами» моего отца или бабушки, свекровь отчитывала меня за то, что я не делала ребенку прививки; не поставила Ксюшу на учет в ПНД; что не прекратила грудное вскармливание, как она мне советовала, в шесть месяцев; что Ксюша ходила в разноцветных носках. Меня обвиняли в том, что я предлагала Роме сходить к сексологу, в том, что Рома оставил престижную работу.

Также я была виновата в болезни своего брата, в смерти своей мамы, в том, что была из «не той» семьи и что была «другой», не такой, как она.

Лариса не думала останавливать свои тирады, несмотря на два часа ночи. В какой-то момент даже Рома устал слушать ее и вышел. Мы остались с ней на кухне вдвоем. Я вспомнила об одном приеме из книги «Психологическое айкидо» и попробовала соглашаться со всем, что она говорит, чтобы дать свекрови возможность почувствовать себя значимой и услышанной. Лариса всю жизнь была лишена этой возможности, сыновья грубили ей, а муж терпел ее рядом только из чувства долга. И у этой глубоко несчастной и неудовлетворенной жизнью женщины в заложниках оказалось мое дитя! Одного этого было достаточно, чтобы я согласилась с обвинениями во всех смертных грехах, да что там! Я готова была взять на себя еще столько же, только бы они позволили мне наконец-то увидеть мою дочь.

…Около четырех часов утра, перед тем как покинуть их дом, я не менее десяти раз обратилась к Ларисе с просьбой дать мне на следующий день повидаться с Ксюшей. И если Рома мою просьбу стабильно игнорировал, то Ларисина реакция была неоднозначна. Уже на пороге, произнеся свою просьбу в очередной раз, я вымолила у Ларисы вербальное согласие на нашу встречу с Ксюшей. Отведя глаза, свекровь процедила сквозь зубы:

– Посмотрим.

Возвращаясь домой пешком, я брела по пустому заснеженному городу. Внутри больше не было «Я», оно было раздавлено и измельчено, как лук. За несколько мучительных часов с меня сняли кожу, обрили, отварили и затем пропустили через мясорубку. Я чувствовала себя тем самым ничтожеством. Словно под гипнотическим сеансом, я продолжала влачить на себе вину, стыд и униженность. Продолжала быть ничтожной матерью, заслужившей наказания. Чувство потери себя раскололо меня, потому что, как ни старалась в ту ночь (или уже утро?), возвращаясь домой, я никак не могла нащупать то, что всегда было внутри. Никакой опоры, никаких ориентиров. Я не чувствовала своей души там, где она всегда была до этого дня…

По пустым дорогам, в морозном бреду я пробиралась в сторону своего дома, наступая на чистый, только что выпавший снег, который еще не успели подавить утренние автомобили.

Внутри не было ни капли силы на восстание или бунт против этой несправедливости. Как Ларисе удалось всего за несколько часов сломить мое материнское и человеческое достоинство? Внушить мне чувство вины и стыда? Это было совершенно непонятно. Зато стало ясно, как случилось то, что произошло с судьей Ивановой, с моей бабушкой и с другими людьми… Все они, так же как и я, оказались непривитыми от этой токсичной заразы. И сломились под ее напором, не сумев оказать Ларисе и малейшего сопротивления.

…Я открыла глаза, когда Эби лизала мое лицо. Боль тут же вернулась, и я четко осознала, что произошедшее вчера ночью не было сном. Слабым огнем вспыхнула надежда на сегодняшнюю встречу с Ксюшей. Интересно, мои вчерашние подарки ей уже показали или никогда не передадут? Пришлось быстро бежать на прогулку с Эби, затем в магазин за шоколадным яйцом, которое так нравилось Ксюше… Через полчаса я стояла возле того же самого дома по улице Ворошилова.

Позвонила в домофон. Гудки. Снова и снова. Время застыло. Законы физики перестали работать. Солнце стремительно остывало. Домофон не отвечал. Дождавшись, пока входную дверь открыли соседи, я поднялась на седьмой этаж и позвонила в дверь. Но дверь мне никто так и не открыл.

Глава 4

Сотни раз прокручивая ту встречу с Ксюшей в темноте узкой заснеженной улицы, я уже не могла понять, была ли она реальностью или миражом? Видела ли я лицо своей дочери? Видела ли она меня? Ощущение тактильной связи между нами еще тлело на кончиках пальцев. Ощущение съежившегося детского испуга – словно замерший осколок в сердце. Я представляла его темным камнем внутри ее маленького тельца, который, попав туда однажды, сделал ее молчаливой и отстраненной. Я бы могла достать его древним криком матери, могла бы выдуть его с помощью теплых и мокрых от слез поцелуев, но в тот момент, когда мы были так близко, я не могла сделать ничего, чтобы не испугать мою девочку. Теперь, думая о схватке с Ромой и о проявленной деликатности, мне было тошно от собственной терпимости.

Если раньше я сомневалась или не хотела верить, то теперь сомнений не оставалось. Причины подавленности в поведении Ксюши прямо указывали на медикаментозный след. Значит, моей девочке, которая родилась со счастливым блеском в глазах, давали те психотропные лекарства, сведения о которых были предоставлены в суд и хранились в четырехтомном деле в Новороссийске. Сильнодействующие медикаменты, выписанные трехлетнему ребенку «от плохого сна, невроза и фобии» психиатром, к которому обращалась свекровь, не знающая, как совладать с ребенком, не были обманом. Раньше я старалась не допускать даже мысли об этом, но после той «встречи», когда я лишь прикоснулась к своему ребенку со спины, через слои зимней одежды, передо мной открылась вся картина. Кроме того, было ясно, что Ксюше старательно внушали неправду, запугивали, ее психикой манипулировали злые и несчастные люди.

Встречаясь с журналистами и стараясь рассказывать им обо всем, я стала замечать, что подсознательно избегаю самых тяжелых моментов. Я не могла произнести то, что мою дочку кормят психотропными веществами и держат в четырех стенах, потому что, высказанная вслух, эта мысль становилась для меня еще более мучительной.

Глава 5

Пока меня не было, папа заботливо положил мне на стол учебник по конфликтологии, прямо как в детстве, когда я готовила реферат на какую-нибудь тему.

Я открыла и начала читать: «Конфликт не может выжить без вашего участия». Задумалась. Почему наш конфликт выживает? Как я участвую в конфликте с Ромой и Ларисой? И как должно выглядеть мое «неучастие», чтобы конфликт наконец прекратился? Ответов жизнь не предлагала, а только переключала мое внимание на конфликты других людей, в которых я могла бы быть более полезной и эффективной, чем в своем собственном.

Общественная работа занимала все больше времени и требовала намного больших усилий, чем я предполагала. Звонки и письма, заряженные высоким эмоциональным градусом, приглашения от различных организаций, встречи… «Женщины нашего города» развивались. Время от времени журналисты продолжали нас противопоставлять недружественной организации «Межрегиональный отцовский комитет».

Официальная справка сообщала, что МОК объединяет несколько тысяч мужчин по всей стране, декларируя защиту прав отцов. На деле, все, кто соприкасались с МОК, знали, что именно эта организация учит мужчин, как изолировать ребенка от матери и вести борьбу с бывшими женами. На своем закрытом форуме моковцы обсуждали различные способы беспощадной расправы с матерями своих детей, физически и юридически.

Мне было известно, что Проценко поддерживает отношения с МОК и что он пользовался их услугами, когда искал способ отмстить мне за решение расстаться.

Вскоре по стране прокатилась волна репортажей о краже детей отцами, в которых фигурировал один и тот же персонаж – хамоватого вида крупногабаритный мужчина по имени Георгий Алматов. Он не скрывал сотрудничества с МОК и того факта, что оказывает услуги по краже детей. Алматов называл это чем-то вроде «восстановления прав отцов». Кроме того, он сам снимал собственные действия на видео и выкладывал ролики в интернет. Такого циничного в своей безнаказанности киднеппинга еще никто не видел. Обычно очередному выложенному ролику Алматова сопутствовало появление в СМИ очередной заплаканной матери. История начиналась одинаково: «Утром я отвела ребенка в садик, а вечером, после приезда Алматова и бывшего мужа, я не знаю, где находится мой ребенок!»

Водоворот имен, историй, похищений, подводных камней, политических течений нарастал, затягивал и вскоре выбросил меня на поле битвы неведомых до этого сил.

Общественные слои вступали в борьбу друг с другом, как массивные атмосферные фронты, не в силах разойтись на небосклоне. Я наблюдала за возникающими дискуссиями и попытками захватить сферу влияния как за явлениями природы. При этом от меня ждали активного включения в борьбу против «чужих», и все сложнее становилось сохранять позицию отстраненного наблюдателя.

Однажды раздался звонок. Это был Антон Захаров, юрист из Москвы. Когда-то мы записывали с ним подкаст «Правовед». С тех пор Антон стал известен, поскольку часто фигурировал в качестве антагониста МОК. Он лично боролся с Игорем Серебряным и Георгием Алматовым. Как юрист, Антон брался защищать матерей, пострадавших от семейного киднеппинга. После первого дела разлученной с сыном женщины он больше не мог остановиться… «Пока эти подонки на свободе, я не буду мириться ни как гражданин, ни как юрист, ни как отец. Я не успокоюсь, пока они не ответят по счетам разрушенных жизней своих детей!»

Я сидела у компьютера и, разговаривая с Антоном, тут же получала от него электронные письма с подробным анализом ситуации, списком правовых контрдействий, планом по координации усилий для полной ликвидации МОК. Это была настоящая война, и мне предлагалось взять в руки оружие, присоединиться к коалиции и выйти на передовую.

Глава 6

Уголовное дело против меня было передано в мировой суд. Ни родительские войны, происходящие вокруг, ни накал общественного возмущения после выхода в эфир той или иной программы с моим участием не освобождали от необходимости являться в назначенное время в суд. Однажды мне позвонила адвокат и, откашлявшись, сообщила голосом, похожим на радостный:

– С судьей-то нам повезло! Данилов славится своей принципиальностью и неподкупностью. Редкое для судьи отношение к закону. И еще, – Николаевна экспрессивно подбирала слова, – еще никогда не знаешь, чего от него ожидать… Каждый суд, словно кино про Джеймса Бонда… Непредсказуемый он, наш судья!

Оказавшись перед дверью в зал заседаний, мы томились в коридоре, ожидая вызова. Моя адвокат боролась с кашлем, который обычно появлялся у нее от волнения. Я держала папки с документами и прислушивалась к стуку печатных машинок из-за судейских дверей. Затем нас с адвокатом наконец вызвали. Знакомые скамейки в небольшом помещении, судейская трибуна и царящая вокруг тишина казались иллюстрацией безнадежности. По команде все поднялись, и в зал вошел судья в черной мантии. Не обращая ни на кого внимания, он проследовал к своему креслу, жестом велев присаживаться.

– Подсудимая, встаньте, – сразу произнес судья Данилов, обращаясь ко мне. Я посмотрела на него. Это был мужчина средних лет с проседью в волосах. Своим интеллигентным видом он напоминал писателя-диссидента.

Я встала.

– Назовите ваш возраст и место жительства. Совпадает ли адрес с местом прописки? Имеются ли несовершеннолетние дети? – его голос звучал умиротворяюще. Задавая формальные вопросы один за другим, судья делал пометки карандашом. Мне хотелось отвечать ему на вопросы максимально развернуто и рассказать всю историю как есть. Внутри меня что-то расслабилось. Судья не перебивал, а заинтересованно слушал, продолжая что-то отмечать перед собой карандашом. Периодически заглядывая в Кодекс, лежащий перед ним на расстоянии вытянутой руки, он уточнил даты и результаты предыдущих судебных процессов. В отличие от допроса дознавателей и прокуроров, отвечать судье Данилову было намного легче и даже приятнее. Его спокойствие сглаживало смысл произнесенных им слов, которые являлись неизменной формой ведения уголовного процесса и тем моральным кнутом, который специально создан, чтобы публично демонстрировать величие института правосудия перед отдельно взятой человеческой личностью.

Новая адвокат Ромы вела себя агрессивно с самого начала. Она сразу, на первом же заседании заявила ходатайство о постановке запрета на выезд подсудимой за пределы Санкт-Петербурга. Судья, выслушав ходатайство, попросил высказаться всех участников процесса по очереди и затем отклонил его с тем же непоколебимым спокойствием, с каким он переворачивал страницы в судебных делах.

Во время заседания судья Данилов досконально исследовал материалы проверок, якобы свидетельствующие о совершенном мной преступлении. Затем, неожиданно для всех, вынес постановление о привлечении судебного пристава-исполнителя и дознавателя к нашему процессу в качестве свидетелей. Пока секретарь выписывала каждому из нас повестку, прокурор о чем-то тихо переговаривался с адвокатом Ромы. Я спросила, могут ли в суд быть допущены наблюдатели. Секретарь посмотрела на меня так, словно я пригласила ее на тараканьи бои. Николаевна, стоявшая рядом, жестом дала понять, что здесь не место для глупых вопросов, и уже на улице, не стесняясь в выражениях, объясняла мне, куда я должна засунуть свою наивную веру в правосудие и своих наблюдателей.

– Данилов, конечно, мужик отличный, – сказала Николаевна. – Но не идиот, чтобы выносить тебе «оправдаловку»!

– Но почему? – не понимала я. Николаевна была из тех адвокатов, которые никогда не отвечали на вопрос, который был поставлен.

– По кочану! – передразнила она. – Никто не выносит оправдательных приговоров в России! Судья не станет рисковать своим креслом из-за того, что пара алчных прокуроров накопала против тебя дело.

– Но ведь я не раз предпринимала попытки…

Адвокат не дала мне закончить.

– Состав статьи 157 УК РФ формальный, – сказала она. – Никого не интересуют детали и причины отсутствия денежных переводов за четыре месяца. Главное, что они не поступили на счет взыскателя.

Но я почему-то наивно верила, что судья Данилов не зря делал пометки, слушая меня, верила, что этот суд не обернется формальным приговором. Потому что нечестно обвинять невиновного. Потому что иногда вера бывает так же необходима, как воздух.

Глава 7

Через несколько часов мне позвонили из редакции программы «Свобода и справедливость» на Первом канале.

– Мы прочитали в блоге Ольги Слуцкер, что с вами случилось, это неслыханно! – редактор была исполнена сочувствия и говорила так быстро, что я не успевала ей отвечать. – Как ему это удается? Вы первая, на кого завели столько уголовных дел! Детей похищают, но чтобы так травить бывшую жену! Светлана, мы хотим пригласить вас, чтобы обсудить проблему. Скажите, вы можете приехать завтра?

Отметив про себя то, что я пока не лишена судом возможности перемещения, я согласилась участвовать в программе, и редактор прислала мне билеты. Тем же вечером я села на ночной поезд и отправилась в Москву.

По переговорам редакторов в телецентре я догадалась, что вместе со мной в передаче также будут участвовать известные моковцы – Серебряный, Алматов и другие члены «мужского братства». Это известие застало меня врасплох, так как было известно, какие страсти кипят между всеми участниками конфликта. Вряд ли возможно решить проблему, устраивая публичное «лобное место» ради потехи или рейтинга. Такое ток-шоу имело все шансы перерасти в кровавую бойню прямо в прямом эфире.

Только я собралась уточнить у редактора, в какую именно гримерку меня ведут, как перед моим носом захлопнулась дверь. Войдя в широкое полупустое помещение и оглядевшись по сторонам, я сразу узнала эти лица. А «лица», безусловно, узнали меня. Их было четверо. Серебряный, Алматов и еще несколько мужчин. Хотя мы не были знакомы лично, мы хорошо знали друг о друге. До эфира оставалось около часа, но вместо того, чтобы повидаться с другими матерями, ставшими жертвами МОК, я оказалась наедине с «врагами». В одной гримерке. Не найдя другого выхода, я уткнулась в папку с документами, привезенными с собой, как вдруг Серебряный обратился ко мне:

– Сколько вы уже не видите Ксюшу?

Я подняла глаза и ответила:

– Полтора года.

Некоторое время все молчали. Мужчины сверлили меня взглядами. Потом Серебряный вздохнул:

– Я тоже не вижу сына три месяца и представляю, как это тяжело для вас.

Неожиданно отцы, члены МОК, стали рассказывать о своих детях. Максим, Ева, Денис и другие дети были тем, ради чего все эти мужчины здесь находились. В каждом из них было что-то, напоминающее мне Рому. Одинокость отчаявшегося человека, боящегося потерять самое ценное, существо, зависимое от него, – ребенка. Я смотрела на них и думала о том, что ген войны, должно быть, заложен в каждом человеке. И по независящим от нас причинам, он активируется в самый неподходящий момент. И тогда мы не в силах остановить войну с тем врагом, которого придумали себе сами, с кем воюем внутри себя.

– Воюя с бывшей женой или бывшим мужем, человек в первую очередь воюет с самим собой, – сказала я. – Пока внутри сидят враги, мы видим их повсюду и попадаем в плен.

– Все войны для неудачников, – неожиданно поддержал мою мысль Серебряный. – Неважно, кто победит. Пока в стране нет единого закона, каждая из воюющих сторон будет права.

Мужчины кивали, но снова и снова перечисляли мне недостатки своих бывших жен.

Почувствовав в себе силы продолжить курс на примирение «враждующих лагерей», я хотела сломать идею продюсеров, явно рассчитывающих устроить родительские «бои без правил». Было желание наладить и починить что-то, хотя бы в масштабах одной взятой семьи.

– Каждый человек действует согласно своей совести. А что такое совесть? Набор идеологических соображений, заложенных воспитанием и иногда отполированных жизненным опытом. Именно этой невидимой «совестью» каждый из нас оправдывает свою враждебность. А нашим детям совершенно не важно, кто прав – мама или папа. Включать детей в борьбу глупо и жестоко. Важно просто признать другую сторону, не пытаясь понять ее. Самое сложное заключается именно в том, чтобы признать свою конечность, свою «невсесильность». Просто признать право другого быть ДРУГИМ. Позволить существовать даже тем, кого мы не в силах понять…

Когда я замолчала, в их лицах что-то изменилось. Повисла пауза, которую нарушил щелчок двери – это была запыхавшаяся девушка-редактор. По ее виду можно было догадаться, в чем состоял замысел телевизионщиков.

От меня ожидали исполнения роли «красной тряпки» для быка. Матери и отцы, женщины и мужчины, рассаженные по разным гримеркам, даже будучи незнакомы друг с другом, являлись заклятыми врагами, исходя лишь из гендерных различий и накопленной ярости. Никому из них не приходило в голову, что эта вражда является результатом «дырок» в законе и доморощенных спекуляций в судах, где устаревший учебник по семейному законодательству используется «по усмотрению судьи».

Законы телевидения были неизменны, и разлученные родители, поделенные на два «блока» – мужской и женский, – должны были вскоре схлестнуться на съемочной площадке.

Мужчины, рассаживаясь кружком в студии, выглядели такими же несчастными, как и те женщины, которые последние месяцы обращались ко мне за помощью. Все присутствующие родители для меня были совершенно равны в той боли, которую испытывали. Все, за исключением одного. Нагло ухмыляясь, Алматов как раз был идеальным олицетворением того агрессивного «быка», что готов был рвать и топтать несовершенную систему. Возможно, именно такой Алма-тов и должен был появиться, чтобы вскрыть общественный нарыв, обнажив зловонную язву общества. И, продолжив общаться со своими предполагаемыми врагами, членами МОК, я отчетливо поняла, что проблема семейного права не должна сводиться к конфликту полов. Это приводит не только к эскалации, но и отвлекает внимание от главного – отсутствия современного правового механизма в решении споров о детях.

Обсуждая это, я заметила, что к нашей дискуссии присоединились еще несколько человек. Все отцы неожиданно поддержали меня. Серебряный даже заявил, удивив не только соратников, но и, кажется, самого себя:

– Светлана, ты ничем не отличаешься от нас! Просто тебе не повезло оказаться в той же шкуре, что и большинство отцов в нашей стране.

Вот так, прямо в коридорах Останкино, мои «враги» приняли меня за «свою». Тут на телефон пришла СМС от Антона Захарова. «Будь осторожна!!! Кто-то из членов МОК готовит провокацию». В это же время редактор пригласила всех пройти в студию.

Ведущий ток-шоу депутат Александр Макаров объявил тему эфира и стал представлять участников. Наконец я смогла увидеть женщин, которые по очереди выходили к микрофону, чтобы рассказать о том, что у них похитили ребенка. Все они указывали на громоздкого человека, который, оказавшись в центре внимания, только раздувался от гордости за это еще больше. Ведущий то и дело просил показать видео, снятые самим Алматовым.

Обстановка в студии накалялась. Зрители негодовали, матери плакали. На всех видеозаписях дети истошно кричали, пока внушительный круп в кожаном пиджаке, держа ребенка в руках, попутно оттеснял субтильную фигурку воспитательницы в белом халате.

Ведущий задавал Алматову вопросы, исполненные возмущения, но тот давал такие ответы, от которых ведущий возмущался еще больше и даже начал краснеть и терять контроль над ситуацией. Переход на личности выглядел крайне непрофессионально с обеих сторон. В студии запахло дракой. В этот момент объявили рекламу, и ведущий вышел. Вернувшись через несколько минут припудренным, он напомнил зрителям тему передачи. Тем временем я взглянула на Серебряного, и тот дал понять, что готов сделать публичное заявление в мою поддержку. Женщины недоверчиво поглядывали то на меня, то на него. Тут на студию, словно тайфун, обрушился Джигурда, известный своими эксцентричными выходками и громогласным голосом. Он подошел ко мне и спросил, что я тут делаю. Узнав, что я не вижу дочь уже два года, Джигурда загадочно произнес:

– Длинная и непростая у тебя дорога… У таких, как мы, дороги простыми не бывают.

Джигурда показался тогда совершенно обычным человеком, не похожим на свой сценический образ. Несколько минут мы тихо беседовали, воспользовавшись хаосом, созданным на съемочной площадке перебивающими друг друга людьми. Затем прозвучало мое имя.

Подойдя к микрофону, я попыталась не только рассказать свою историю за отведенное мне время, но и сделать акцент на бесполезности самого конфликта.

– Враждующие между собой родители тратят энергию впустую. На этой патогенной территории как грибы плодятся «Алматовы», коррупция в судах и в органах опеки. Вместе с тем у всех нас одна цель. Наша цель – добиться ужесточения закона в соблюдении прав ребенка и уголовной ответственности для каждого родителя, который злоупотребляет своим правом…

Серебряный, который стоял слева от меня, неожиданно заявил:

– Это МОК забрал у Светланы Спиваковской ребенка. Мы помогали Проценко, потому что он выставлял ситуацию в ином свете. Теперь ситуация выглядит иначе, и мы считаем, что материнские права Светланы ущемлены. МОК больше не станет поддерживать Проценко в противоправных действиях по отношению к ребенку.

Это признание было настолько неожиданным, что все замерли в недоумении. Я посмотрела на Серебряного, пытаясь определить, не является ли это заявление провокацией или самопиаром, в котором главу МОК часто упрекали. Неужели за время, проведенное в беседах перед эфиром, нам действительно удалось найти общий язык и преодолеть разногласия отцов и матерей, которого так ожидали телепродюсеры? Снова в кармане завибрировал телефон: это была очередная эсэмэска от Захарова. Он предостерегал меня от доверия Серебряному, уверяя, что тот – преступник и я ни в коем случае не должна вступать с ним в контакт.

После эфира Серебряный предложил всем участникам продолжить переговоры на нейтральной территории, в кафе недалеко от телебашни. Никто из женщин не хотел даже думать об этом, и я понимала и уважала их чувства. Но я также была глубоко уверена, что наладить контакт с МОК совершенно необходимо.

И, даже будучи единственной женщиной среди более десятка мужчин, я согласилась пойти на эту встречу. Некоторые из МОК по-прежнему были настроены по отношению ко мне враждебно, видя в моем лице не только своих бывших жен, но и всех вместе взятых женщин, от которых они не ожидали ничего, кроме коварства и подлости.

Алматов, самодовольно усевшись напротив, сразу устроил мне допрос, из которого стало ясно, что он не раз общался с Проценко. Возможно, этот человек даже следил за мной, поскольку не скрывал, что в прошлом работал во внутренних органах. Он дал мне понять, что моя личная переписка и деятельность «Женщин нашего города» находятся под его пристальным наблюдением. Но достичь желаемого эффекта – напугать меня – ему не удалось. Напротив, я лишь укреплялась в своей внутренней правде.

Когда Алматов исчерпал основные уловки из своего арсенала, из-за стола встал Серебряный и дал понять присутствующим, что видит во мне возможного союзника МОК. А нашу общую цель может обозначить так: ужесточение ответственности для недобросовестных родителей. Мужчины обескураженно молчали и переглядывались. Кажется, никто из них не был готов к военному союзу с женщиной. Затем Серебряный присел рядом со мной и сказал:

– У меня очень сложная ситуация с Юлей, а у тебя с Романом. Уже больше года Юля отказывается идти на переговоры, и твой бывший муж, я так понимаю, тоже. У меня есть предложение: поскольку ты общаешься с Юлей, а я знаком с Романом, то мы могли бы стать медиаторами в делах друг друга. Пожалуй, лучшего решения нам здесь не найти. Я готов даже поехать в Новороссийск, чтобы убедить Романа предоставить тебе встречу с Ксюшей, хотя бы на одну секунду. Ну, это для начала, – улыбнулся он.

Предложение показалось мне разумным и взаимовыгодным. Вряд ли бы он стал обманывать меня, рискуя примирением с бывшей женой и общением с сыном. Я понимала, что никогда не смогу просчитать все ходы недавних оппонентов, но интуитивно предпочитала пусть и рискованную, но все же дорогу к миру и решению.

Вскоре «Женщины нашего города» и МОК выработали общее «коммюнике», обращенное главным образом парламентариям, которое было разослано в основные СМИ.

Глава 8

Мне хотелось думать, что пару важных игроков в опасном «мужском братстве» мне удалось «завербовать» на всеобщую пользу. Мне хотелось также надеяться, что количество похищенных участниками МОК детей снизится и что война отцов и матерей постепенно сойдет на нет. Однако когда я вернулась в Питер, меня встретила неожиданная реакция, теперь со стороны женщин. Участницы общественной организации «Женщины нашего города» негодовали.

– Как ты могла связаться с Серебряным? – воскликнула Женя Чахоян.

– Не верь этим гадам! – вторила ей Юля Юдинцева.

– Поймите, – объясняла я, – он действует не из ненависти к женщинам, а из-за обиды и беспомощности. Он готов искать компромисс ради блага детей. Неразумно будет от этого отказываться. К чему приведет продолжение войны с МОК? Мы должны сделать первый шаг.

Но страсти продолжали бушевать еще долго. Мужчины хотели заклевать женщин, а женщины в свою очередь забить обидчиков. Однако после двустороннего коммюнике в адрес правительства даже в крепком «мужском братстве» наметился конфликт. Стали раздаваться призывы сместить Серебряного с поста председателя организации МОК за предательское перемирие с «Женщинами нашего города». Но Игорь Серебряный стоял на своем.

Именно это обстоятельство сыграло позитивную роль в моих переговорах с его женой. Медиация, начатая мной с Юлей, продвигалась медленно. Я несколько раз была на судах Серебряного и Юлии в Москве, встречаясь с каждым по отдельности и оставаясь беспристрастной. Юля проявляла недоверие ко всему, что было связано с именем бывшего мужа и его соратников. Но я придерживалась единственно возможной тактики в подобной ситуации: тактики абсолютной честности. Я не защищала Игоря и тех, кто этого не заслуживал, прячась в кустах и годами преследуя его бывшую жену. Я искала любое основание, достаточное для того, чтобы начать строить на нем доверие с нуля. В том, что мои мотивы носят исключительно бескорыстный и непредвзятый характер, Юля сомневаться не могла.

Постепенно переговоры начали приносить плоды, и спустя два месяца Игорь с Юлей подписали мировое соглашение. Игорь обещал бывшей жене, что не будет приезжать на встречи с сыном в компании Алматова и других членов МОК, она в ответ гарантировала бывшему мужу встречи с сыном в установленные дни недели.

В то же время переговоры Игоря Серебряного с Романом Проценко не были столь продуктивными. Уже после первого телефонного разговора они зашли в тупик. Сначала Рома отвечал на звонки и даже пытался убедить Серебряного в том, что ребенка нельзя давать матери никоим образом. Тактика Игоря состояла не в том, чтобы переубеждать Рому, а в том, чтобы Рома хотя бы допустил саму возможность моей встречи с ребенком.

– Покажи ей с другого берега Черного моря Ксюшу в бинокль, – предлагал Серебряный Проценко. – Это уже будет шагом навстречу и не принесет ребенку никакого вреда!

Но Рома упорствовал в своей глухоте и слепоте и, поняв, что Игорь не разделяет его ненависти, вскоре перестал отвечать на его звонки. Не ожидая от Серебряного участия в ведении подобных переговоров, Проценко вскоре даже удалил свою переписку с ним на форуме МОК. Он быстро смекнул, что его аккаунт может стать весомым аргументом в суде, если, конечно, мне удастся доказать, что весь конструкт похищения Ксюши с применением полулегальных технологий, которые в изобилии освещались на форуме, был тщательно спланирован.

Однажды Игорь позвонил мне и с грустью сказал: «Когда один человек плюет на весь мир, мир этого не замечает. Когда весь мир плюет на человека, тот может захлебнуться. – И, подумав, добавил: – Роман заигрался, и вот увидишь – однажды он доиграется».

Глава 9

– Девушка, мы закрываемся! – уже во второй раз ко мне обращался неуклюжий охранник, недоумевая, что я могу делать так поздно в опустевшем торговом центре. Не замечая времени, я пролистывала страницы в интернете. Уже несколько дней как в Новороссийске бушевал шторм. Ураган и аномально низкие температуры захватили город. Образуя трехметровые «ледяные зубы», они целиком заглотили прибрежную территорию Малой Земли.

При воспоминании о той зиме в «Трапезунде» мое тело исказил озноб.

– Еще пять минут, – ответила я и открыла очередное видео с места событий. Слушая новости об отключенном в городе электричестве, я представляла, как в неизвестном доме где-нибудь на окраине города мерзнет моя Ксюша. На видео показывали, как людей ветром выбрасывает на проезжую часть, и мне становилось так страшно, как бывает страшно матери, когда она не знает, где сейчас ее ребенок. Я звонила Роме, но его номер, как обычно, не отвечал.

«Почему нельзя просто ответить мне, что с ними все в порядке?!» – задала я вопрос в пустоту закрытого кафе. Эти слова достигли охранника, и тот лишь покачал головой. В новостях тем временем продолжали показывать знакомые изгибы дорог, на которых сильнейшими порывами ветер опрокидывал фургоны и многотонные грузовые длинномеры.

«Порт Новороссийска закрыт. Больше 40 судов дрейфуют в открытом море. Высота волн достигает четырех метров. Из-за обрыва высоковольтных проводов почти половина побережья осталась без света. В Геленджике и Новороссийске созданы специальные пункты горячего питания».

Каждые полчаса сводка новостей обновлялась. Я заставила себя выйти из торгового центра и вернуться домой. Но сердцем я была не здесь и думала лишь о том, как сейчас напугана Ксюша. В который раз я звонила Роме. Он по-прежнему не отвечал.

«Крыши домов сорваны, рекламные щиты и фонарные столбы свернуты, как былинки. Электричества и света в городе нет. Вся набережная под ледяным “панцирем” от морской воды. Порт и дороги закрыты».

Внутри все клокотало.

Вскоре удалось дозвониться до Максима Петровича, работавшего в полиции, и попросить объехать известные адреса, по которым могла находиться Ксюша.

– На работе Проценко нет, все конторы в городе не работают. Я сам еле выбрался из города лишь на вторые сутки! – доложил обстановку Максим Петрович.

«В городе настал ледяной апокалипсис», – написал в своем твиттере губернатор Кубани.

Я снова набрала номер Ромы и выслушала длинные гудки. Неужели ему так сложно ответить?! Хотя бы два слова… Неужели я как мать не имею права знать, что с моим ребенком все в порядке?

Мне позвонил Игорь Серебряный.

– Проценко мне тоже не отвечает, – сказал он. – Твое волнение только доставляет ему удовольствие. Отвлекись от звонков и выключи новости. Послушай, что я тебе скажу! Благодаря Ольге Слуцкер поправки уже приняты в Госдуме в первом чтении. Я послал тебе письмо… – Его голос удалялся от меня, а в голове попеременно звучали три слова: Ксюша. Ураган. Новороссийск. – Ты посмотрела последнюю редакцию наших поправок? – продолжал он. – Нужна твоя подпись, чтобы отослать Путину, Астахову, Мизулиной…

– Игорь, ты не понимаешь, – наконец ответила я. – Я знаю эту зиму в Новороссийске! Я чуть не умерла год назад из-за этого ветра. А Ксюша сейчас очень слаба, она никогда не сталкивалась с таким ураганом! Где они держат ее?! Что с ней?

«Рома!! Отзовись!» – в отчаянии разместила я у себя на странице в социальной сети статус, зная, что он сразу его прочитает. Хотя и не надеялась получить ответ…

Выйдя из торгового центра, я увидела, как из морозного пара сумеречного зимнего вечера на небо взошел яркий диск луны. Сегодня 500 дней… – подумала я. В горле заболело. На улице было минус двадцать. В этот момент из двери кинотеатра выбежали веселые молодые люди, они смеялись и шутили, и вскоре звуки их голосов растворились в морозной тишине. Я замерла на месте, глядя на абсолютную форму и яркий свет полной луны. 500 дней без Ксюши. Но мы под одним небом и под одной луной. Нас связывают космос и любовь.

Подъехал мой автобус и этим спас меня от превращения в ледяную скульптуру. Луна продолжала следить за мной через узор обледеневшего стекла в окне. Я думала о том, что, несмотря на скорость земного движения, луна всегда неподвижна. Значит, есть вещи, которые никогда не изменятся. Солнце и луна, день и ночь, мрак и свет, любовь и страх – и человек всегда будет один между ними. И день за днем вот уже тысячи лет эта луна и это солнце безошибочно отмеряют наш век, уравнивая всех людей на этой земле.

Глава 10

Письмо Ксюше

500 дней

Февраль 2012–02-13

Дорогая доченька!

С момента нашей последней встречи наступили сильные морозы. Они сковали всю Европу, а на Южном море небывалые снежные ураганы. Только что я молилась Богородице, чтобы ты была здорова и мы бы скорее были вместе. Чтобы я смогла защитить тебя от всех земных напастей. Тень от свечи дрожала и поворачивалась то в одну, то в другую сторону. Она вела себя так, как будто запутавшаяся стрелка на циферблате часов. Моя любовь к тебе как эта тень, не желая покоряться судьбе, заставляет меня по-прежнему верить в чудо…

Сейчас я еду на Ваську. Так ласково жители Петербурга называют Васильевский остров. Как я люблю этот город! Прошло столько лет, сменились многие поколения, но до сих пор от этих стен и фасадов фонит Блокадой. Люди в Петербурге порой расстаются не так, как обычно, а так, как будто могут никогда больше не встретиться. В подъезде старого дома на Васильевском острове, на обшарпанной стене со времен блокады Ленинграда сохранилась надпись красной потрескавшейся краской: «Я ВЕЗДЕ ТЕБЯ ИСКАЛА».

Послание, написанное крупными буквами, является свидетельством чьей-то любви и надежды. Эту надпись неизвестного человека хранит время – с той гранитной верностью, которая подвластна только ему.

Моя милая девочка, я делаю все, чтобы быть рядом с тобой! Когда я закрываю глаза, я вижу тебя. Я пока проигрываю в этой войне. Возможно, ты забываешь меня. Но даже если от моей любви останется одна такая надпись, то ее не сотрет никакое время…

Глава 11

Однажды ко мне обратилась журналистка газеты «Московский комсомолец». Она готовила большой материал о семейном киднеппинге.

– До настоящего времени все подобные истории носили частный характер и, как правило, заканчивались положительно, – сказала мне журналист. – Но, узнав, что матерей, разлученных с детьми, уже десятки и они объединились в организацию, я просто не смогла поверить, что такое возможно!

Вскоре в газете были напечатаны наши истории, и редакция продолжала проводить собственное расследование. Через некоторое время журналистка обнаружила информацию о компании, в которой работал Проценко. Роман возглавлял подразделение в Новороссийске и был больше известен в узких кругах портовых маклеров и таможенных работников. Новороссийск, обеспечивая 80 % объема всех грузоперевозок в России, являлся главным портом страны. Каждый третий житель работал в порту, который был сложно организованным «городом в городе», где найти определенного человека было так же проблематично, как иголку в стоге сена. Поскольку порт, по сути, считается стратегическим объектом, закрытой и сверхохраняемой территорией, то и проникнуть туда без пропуска было невозможно.

– Если Проценко отсутствует в своем офисе, – предположила журналистка, – значит, он может спокойно скрываться в самом порту. – Однако подразделение в Новороссийске, в котором работает Роман, является лишь частью холдинга. Главный офис компании находится в Петербурге. Мы все вместе должны пойти к боссу Проценко и обратиться к нему напрямую!

Идея показалась мне вполне логичной, и почему же она раньше не приходила в голову? Ведь мне не раз приходилось писать письма в головной офис компании, ответов мне никогда не приходило. А что, если начальник сможет оказать влияние на Рому? Тогда был бы шанс организовать встречу с Ксюшей или хотя бы узнать, где она.

Собравшись с духом, мы с Алиной и журналисткой вошли в бизнес-центр недалеко от метро «Кировский завод». Охранник остановил нас и спросил, куда мы идем. Сообщив название компании, мы ожидали в просторном вестибюле бизнес-центра, что нас пропустят. Охранник строго поглядывал на нас, но пропуска все же выписал. Алина взяла с собой камеру, журналистка «МК» диктофон, а я – решения судов, милиции и опеки. Наконец, нам выдали пропуска, и бесшумный лифт поднялся на 10-й этаж.

– Вы к кому? – невозмутимо спросила девушка на ресепшен.

– Мы к управляющему морской компании на прием.

– По какому вопросу?

– По личному, – ответила я и добавила: – Это касается филиала вашей компании в Новороссийске.

– Хорошо, ожидайте здесь. Присядьте, – она вышла, оставив нас в уютной приемной, впрочем, никто из нас не присел.

Через несколько минут к нам вышла симпатичная стройная блондинка и представилась главой юридического департамента. Взглянув на меня, она тут же поняла, что происходит, и поспешила сообщить, что начальник сейчас занят и принять нас не сможет.

– Уточните, какой именно вопрос вас интересует, Светлана, – она знала мое имя. В этом вопросе явно звучало раздражение, хотя она старалась выглядеть беспристрастной. Во мне же только нарастала решительность.

– Не беспокойтесь, мы не займем много времени.

– Вам необходимо записаться на прием, – снова начала блондинка, стараясь выпроводить нас, не забывая при этом мило улыбаться.

– Мы готовы ждать и не уйдем, пока не поговорим с управляющим, – настаивала журналист Ирина.

Так, стоя в приемной главного офиса компании, где работал Проценко, в неясном ожидании, мы провели около часа. Сотрудники то и дело перемещались из кабинета в кабинет, озабоченно поглядывая в нашу сторону. Блондинка предприняла еще две попытки отказать нам во встрече, но мы упрямо продолжали стоять. Это начинало походить на игру «кто кого?». Наконец, критический порог был пройден. Из кабинета с табличкой «Управляющий компанией» вышел начальник и жестом предложил нам войти.

Это был мужчина лет сорока, с небольшой лысиной, одетый в оранжевый джемпер.

– Никита, – представился он, когда мы, зайдя в кабинет, расположились за огромным столом для переговоров.

То, как представился начальник Проценко, предполагало неформальный разговор. Вернувшись в свое кресло, он сел, скрестив руки на груди, и спросил, желаем ли мы чай или кофе. Но журналистка «МК» сразу приступила к делу.

– Большое спасибо, что согласились с нами встретиться. Это очень важно.

Начальник, который, судя по виду, был ненамного старше Проценко, подпер рукой щеку.

– Мой бывший муж является сотрудником вашей компании, – вступила я. – Поэтому я решила к вам обратиться.

В этот момент Никита по внутренней связи попросил принести ему копии документов и судебных решений. Через мгновение знакомая нам юристка уже показалась в дверях. Передавая бумаги Никите, она обратилась ко мне и уверенно произнесла:

– Нам все известно. Роман Борисович держит руководство в курсе.

Никита жестом велел ей остаться, и она села от него по правую руку.

– Полагаю, что вам известно многое, но не все, – спокойно ответила я.

– Мы читали решения судов, – безапелляционно заявил Никита. – На вас, Светлана, кажется, открыты уголовные дела? Так в чем, вы говорите, цель вашего визита?

Достаточно с меня было этой игры в пинг-понг! И я начала с самого начала. Как свекровь увезла ребенка на летний отдых, как Рома тщательно подготовился, чтобы спрятать Ксюшу в незнакомом мне городе, как нанял самого дорогого в городе адвоката – «инкассатора», чтобы получить нужные ему решения суда. Как оклеветал меня, прикрываясь «липовыми бумажками», и наконец, как он отсутствует на работе в течение того времени, что я нахожусь в Новороссийске, пытаясь встретиться с дочерью. Говоря все это, я подкрепляла каждое слово документами, протягивая их Никите, – исполнительные листы, справки из уголовного розыска, заключения из органов опеки, десятки собранных в деле бумажек.

«Местонахождение Проценко установить не удалось», – прочитал Никита растерянным голосом, и его правый глаз задергался. Юристка тоже замолчала, изучая новые доказательства «иной» правды о руководителе подразделения Проценко.

– Все прошлое лето, начиная с июля и по середину августа, Проценко отсутствовал на своем рабочем месте. Я приходила в его офис в Новороссийске каждый день, сотрудники отвечали, что не знают, где их управляющий, – я вспоминала детали и подробности, каких даже сама от себя не ожидала. Никита и юристка молча слушали, изредка поглядывая друг на друга. Прежнюю уверенность на их лицах постепенно вытеснило недоумение.

– То есть ваш сотрудник, прикрываясь честным именем вашей компании, пользуется связями в маленьком городе в своих интересах, уничтожая «правовыми» методами свою бывшую жену и мать своего ребенка! – поддала жару журналистка «МК».

Никита жил в Петербурге, и это играло существенную роль в наших переговорах, поскольку он без труда мог навести справки обо мне (у нас наверняка могли быть общие знакомые), а также выяснить всю правду о Романе. В отличие от Новороссийска, где я была лишена такой возможности, оклеветать меня здесь, в Петербурге, было попросту невозможно.

А люди в Краснодарском крае, чиновники и административные работники, намного проще принимали слова на веру, особенно если эти слова исходили не от забулдыги, а от убедительного мужчины в костюме, работающего начальником в порту. Роман Проценко всегда умел производить на нужных ему людей нужное впечатление.

После недолго молчания Никита согласился нам помочь:

– Я вызову Романа в Петербург и организую вам встречу.

На следующий день юристка позвонила мне и подтвердила, что в следующую пятницу Проценко командирован из Новороссийска в Петербург. – Мы надеемся, что в кабинете Никиты вы сможете договориться, – сказала она и добавила: – Никиту задела ваша история. Он обещал, что сделает все возможное».

Это был потрясающий результат!

Позже я узнала, что у нас с Никитой оказалось несколько общих знакомых и что он действительно наводил справки обо мне.

Через неделю, в назначенный день, у бизнес-центра рядом с «Кировским заводом» собралось уже около десяти человек. Во встрече с Ромой вызвались участвовать наш общий с Ромой друг Лев, представитель аппарата по правам ребенка в Петербурге, а также мои соратницы и подруги Женя Чахоян и Марианна. Пришла и та журналистка из «МК», и Алина, снимающая хронику событий для документального фильма. Все подбадривали меня и думали, как заставить Рому сообщить, где ребенок, и дать мне наконец увидеть Ксюшу. Охранник уже без слов выписал всем пропуска, и, заняв три лифта, наша «делегация» поднялась на 10-й этаж.

В кабинете у Никиты уже сидел Рома. Вернее сказать, не сидел, а восседал, развалившись на стуле. Он демонстративно улыбался, пытаясь произвести впечатление правого и бесконечно уверенного в себе человека. У меня внутри все клокотало. Душа сжалась. Еще внизу, около бизнес-центра, я заметила Роминого отца, который, видимо, привез его, но наверх подниматься не стал.

– Чай? Кофе? – по традиции поинтересовался Никита, когда все расселись за столом переговоров.

Юристка, как и в прошлый раз, заняла место по правую руку от своего начальника.

Вскоре подошла питерская адвокат Проценко, которую я сразу узнала.

– Роман Борисович, давайте сразу договоримся о том, как и где мама будет видеться с дочкой? – начала Марианна.

Рома даже не взглянул в ее сторону и, судя по выражению лица, пребывал в своем собственном мире, где все окружающие были лишь неудачно нарисованными картинками.

– Вы можете сейчас сказать всем, где находится Ксюша? – спросила журналистка.

– Рома, объясни, как она могла тебя избить? – спросил его друг Палыч.

Все сидящие за столом были настолько возбуждены происходящим, что каждый хотел помочь найти выход из тупика. Но все попытки достучаться до Ромы были бесполезны. Ни на один из вопросов Рома не дал прямого ответа. А его адвокатесса, поняв, что необходимо «спасать» клиента, вовсе отрезала:

– Что вы устроили допрос? Мы не на суде!

– Позвольте, – вступил в беседу Олег, представитель аппарата уполномоченного по правам ребенка в Санкт-Петербурге. Он обратился к Роме:

– Хотелось бы услышать ваше мнение. Как скоро вы собираетесь позволить ребенку увидеть мать?

– А вы вообще кто такой? – впервые отреагировал Рома, развернувшись в сторону Олега.

– Представитель аппарата по правам ребенка РФ, – ответил тот.

– Ваше присутствие здесь вообще считаю незаконным, – отрезал Роман.

Всеобщее возмущение поднималось до потолка, словно вода в трюме. Казалось, что все захлебнулись в нем, поскольку впервые с начала встречи в кабинете повисла пауза.

Пауза была взрывоопасной, не хватало еще пары мужчин, чтобы началась настоящая драка. Меня била дрожь. Директор с юристкой о чем-то перешептывались, глядя то на Романа, то на людей за столом. Роман продолжал улыбаться как хозяин положения.

Затем он изменил тактику и стал с уверенностью радиоприемника транслировать одно и то же, чеканя каждое слово:

– Моя дочь Ксения находится в Российской Федерации. По остальным вопросам Светлана Александровна не лишена возможности обращения в суд.

На Романа тут же посыпались новые вопросы, но он продолжал отвечать той же самодовольной улыбкой. Это было более жестоко, нежели бы он достал пистолет и расстрелял каждого в упор. На протяжении сорока минут все пытались хоть как-то на него воздействовать, но диалога с радиоприемником никак не получалось. В какой-то момент Роман просто встал и издевательски-доброжелательно произнес очередную заученную и ничего не значащую фразу:

– Уважаемые коллеги, я был рад вас видеть. Но, к сожалению, наша встреча подошла к концу.

Сказав это, он вместе со своей адвокатессой удалился из кабинета.

Глава 12

Профессиональное взаимодействие с юристами и правозащитниками, наши часовые дискуссии с ними давали мне возможность получить не только консультации, но и практически юридическое образование экспресс-курсом.

То, что раньше было скрыто от меня за ширмой, включая мои собственные конституционные права, теперь приоткрылось с особой ясностью. Я начала распознавать новый иностранный язык: язык судебного протокола. В судебных процедурах для меня больше не было мистики. Вместе с тем понимание мною буквы и механики закона одновременно лишало иллюзии защищенности самого «Большого Брата» и его всесильности. А вместо этого заставляло брать ответственность на себя и отныне отстаивать свои интересы в судах на одном с ними языке.

На уголовном процессе по делу о злостной неуплате алиментов стали появляться журналисты, приходили коллеги и наблюдатели. Судья Данилов, кажется, не возражал, что судебный процесс становится публичным. Когда он допрашивал пристава-исполнителя Викторову, рапорт которой был составлен задним числом и послужил при этом формальным основанием для возбуждения уголовного дела, она давала очень сбивчатые ответы и не раз путалась в показаниях.

Возможно, пристав Викторова догадывалась, что в деле имеется диктофонная запись, сделанная мной на приеме у нее 15 ноября. Эта же запись уже была представлена в прокуратуру вместе с жалобой на незаконные действия пристава-исполнителя. На записи отчетливо слышно, как она предлагает мне расписаться на акте задним числом и просит оплатить штраф, обещая после этого вынести отказ в возбуждении дела. Однако уже на следующий день из материалов пристава таинственным образом исчезают давно предъявленные мною сведения о работе с «ПодФМ.ру», куда я прошу передать исполнительный лист. И судья Данилов обращает внимание, что все листы дела, переданного приставом в прокуратуру, а затем и в суд, не были ни прошиты, ни пронумерованы. Потому исчезновение из материалов дела моих показаний и предоставленных сведений было практически недоказуемо.

– Кто в вашем ведомстве сшивает материалы? Куда могли исчезнуть листы из дела Спиваковской? – спрашивает судья. Викторова, приглашенная для дачи показаний, заметно нервничает и, стоя у трибуны, лишь молча выщипывает катышки на рукавах пуловера.

– Насколько я помню, дело не было сшито и пронумеровано до того, как поступило к дознавателю. Но я точно помню, что никаких сведений о работе Спиваковской предоставлено не было, – наконец отвечает она, не поднимая глаз на судью.

Я перевожу взгляд на Данилова, чтобы убедиться в том, что он видит то, что вижу я, – Викторова врет. Но лицо судьи беспристрастно и невозмутимо.

– Значит, вы утверждаете, что Спиваковской не было предоставлено сведений о работе, правильно я вас понял? – с доброжелательной снисходительностью переспрашивает судья Данилов.

– Хм, да, не было, – отвечает пристав, не прекращая отрывать комочки на рукавах.

– Суд сделал запрос в канцелярию ФССП, где фиксируются все входящие материалы. Полученный ответ суд предлагает сторонам на обозрение, – с такой способностью держать интригу судья Данилов действительно мог бы играть в кино.

В этот момент все адвокаты разом подскакивают на месте, и даже неподвижный ранее прокурор совершает активные телодвижения в сторону трибуны судьи для ознакомления с бумажками. Пока я пытаюсь понять, что происходит, судья продолжает, обращаясь к Викторовой:

– Если вы вели дело Спиваковской, то не могли не видеть того, что 17 мая 2011 года на первичном приеме у пристава подсудимой были даны объяснения (они имеются в папке исполнительного производства), в которых она указывает местом своей работы ООО «ПодФМ.ру» и просит направить туда исполнительный лист.

– Но, – тут же взорвалась Викторова, – это трудоустройство не было занесено в трудовую книжку подсудимой! А значит, не было официальной работой. Мы не отправляем листы…

– Погодите, – мягко произносит Данилов, – не перескакивайте от вопроса к вопросу, пожалуйста. – Судья делает паузу, одну из таких, которые очень помогают восстановить баланс. Затем берет со стола очередную книжку и с видом легкого любопытства начинает листать ее, и шелест страниц в его руках не смеет прервать ни один из присутствующих в зале заседаний. Наконец, Данилов находит нужную страницу и читает:

– Согласно закону об исполнительном производстве, должник вправе заявлять ходатайство в любой установленной законом форме – то есть устной и письменной, а также в форме дачи объяснений, что и было сделано Спиваковской на первичном приеме у пристава 17 мая 2011 года. Однако отказа или иного решения на заявленное ходатайство дано не было. Ни следствию, ни суду не удалось обнаружить данного ответа, – произнеся эти слова, Данилов переводит взгляд на Викторову и смотрит, как отец на провинившееся дитя.

Та напряженно молчит, хрустя костяшками тонких кривых пальцев, и лишь повторяет то, что уже успела сообщить суду, ни в какую не желая признавать, что в деле имелось ходатайство, и продолжает упрямо настаивать на том, что в глаза не видела никакого ходатайства.

Судья Данилов заявляет о том, что данное заседание объявляется закрытым и что им будут направлены судебные запросы, и интересуется у адвоката, собирается ли приехать сам Проценко и куда ему выписать повестку. Потом все участники процесса обсуждают с судьей дату следующего заседания, удобную каждому, поскольку пропустить его не хотят ни прокурор, ни адвокат Проценко, ни мой адвокат, ни я.

Пока мы ожидаем решения по дате и пока помощница выписывает повестки, я уже сосредоточенно размышляю о том, как между следующими судебными слушаниями успеть подготовить новый иск о порядке общения с ребенком, как найти деньги на нового адвоката и как скоординировать работу всех служб для поддержки моей позиции в суде.

В последующие недели я занимаюсь составлением нового иска, готовлю огромную пачку приложений к нему (включая экспертные заключения о психическом здоровье Ксюши, новые заключения органов опеки и т. д.), распечатываю иск в семи экземплярах, по числу участников процесса. Каждый иск весит по килограмму, и на его печать уходит по полпачки бумаги. В этом килограмме, который скоро будет подан мною в суд, находятся все необходимые документы, которые только могут быть, чтобы Проценко не смог помешать мне выиграть суд по порядку общения с Ксюшей.

Глава 13

Редакторы из «Пусть говорят» снова и снова звонили и приглашали меня на ток-шоу. Они хотели устроить для нас очную ставку с Ромой. Но, так ни разу не дозвонившись ни до него, ни до Ларисы, получив отказ Роминого адвоката дать комментарий, редакторы вконец отчаялись и оставили мою историю без должного освещения. Когда я была в Краснодарском крае, то заметила, что большинство людей верит в Андрея Малахова, словно в неведомые силы мощей святого Андрея Первозванного. Все сказанное в «Пусть говорят» было для населения Новороссийска истиной в последней инстанции. Узнавая о том, что ни суд, ни письма Путину не помогают мне увидеть Ксюшу, они всегда советовали средство, не имеющее обратной силы: «Иди в “Пусть говорят”!»

Я знала, что Рома не станет вести публичные дискуссии, он и так считал себя правым. Более того, семья Проценко избегала общественного внимания, ведь широкое освещение похищения Ксюши сильно портило им жизнь. Приходилось еще тщательнее прятаться и подкупать своими дурными придумками все больше соседей. Оплаченные «тролли» строчили одинаковые гнусные комментарии под всеми статьями и постами в интернете, выходящими на эту тему.

Когда редакторы «Пусть говорят» отчаялись достать Проценко, то позвали меня одну. В нарушение собственных правил и убедив в этом продюсеров, они хотели сделать меня героиней, даже в отсутствие возможности получить мнение противоположной стороны конфликта.

– Тема «киднеппинга» стала настолько актуальной, – сказала мне редактор по телефону, – что мы не успеваем обрабатывать количество обращений от пострадавших родителей. Мы знаем про вашу организацию матерей и про письмо президенту. Мы знаем вашу историю и не раз пытались связаться с Романом, чтобы пригласить к нам в программу. Но он либо не отвечает, либо обещает перезвонить, но никогда не перезванивает.

Я вздохнула.

– Вам он хотя бы отвечает…

– А вы не пробовали установить его местонахождение по номеру телефона? – поинтересовалась редактор.

– Я пыталась! Но местный сотовый оператор требует предоставить официальный запрос от соответствующих органов. Но, понимаете, эти органы вместо Романа почему-то преследуют меня.

Редактор сменила тему.

– У вас есть домашние видео с дочкой?

Я вспомнила, что Алина тоже спрашивала о сохранившихся кадрах семейной хроники. Я ответила, что у меня ничего не осталось, так как все было вывезено семьей Проценко из дома сразу после похищении Ксюши. Ни записей, ни фотографий, которые я делала и хранила, ничего из личных архивов не осталось. Случайно уцелела лишь одна видеозапись, самая последняя, на которой запечатлена Ксюша, играющая с Ромой и Эби. Она осталась в камере, которую я брала с собой на Бали.

На этом видео Ксюша сидит на коленях у Ромы, читает стишок, расспрашивает меня про акулу и дельфинчика, которые живут в море, куда она скоро собирается поехать с бабушкой Ларисой.

Я держу камеру, и мой голос звучит за кадром. Ксюша заразительно смеется. Рома улыбается. Глядя на эту идиллию, просто невозможно представить, что сценарий уже написан, диктофон заряжен и похищение спланировано и произойдет совсем скоро. Что спустя всего месяц Ксюша будет принимать психотропные лекарства, а Рома чеканить шаг по мостовой, словно Железный Человек…

– Есть одна видеозапись… Она сделана всего за пару недель до того, как дочка уехала отдыхать с бабушкой на море и больше не вернулась…

– Хорошо, – откликнулась редактор, – что-нибудь еще?

– Да, есть видео спины Ромы, который убегает от меня в Новороссийске, и еще одно видео, снятое недавно на ночной дороге около дома Проценко в Петербурге. Там я случайно их встретила.

– Замечательно! – ответила редактор и в тот же день выслала мне билет до Москвы.

Глава 14

Svetaspy

672 дня без Ксюши

День начался в пять утра с того, что заказанное такси не приехало, и я безумно опаздывала в аэропорт. Пришлось выйти на улицу и ловить машину. Подъехала за три минуты до окончания регистрации. Перед самолетом уже ждали Женя Чахоян и мама Ксении Красиковой, разлученная с внуком бабушка.

Мы летим втроем.

В Москве нас ожидает такси и еще несколько часов езды до телецентра по пробкам. Серый город, долгие беседы о предстоящих судебных мытарствах, мрачнеющее лицо молчащего водителя. Неужели с пятой попытки мы все-таки попадем на главное ток-шоу страны? Редакторы встречают на проходной, и после длительного оформления пропусков нам предлагают обед и посвящают в курс обсуждаемой сегодня проблемы[8].

– Пермский край, молодая провинциальная семья, две дочери, папа забирает младшую девочку из детского садика и уже год не дает матери и старшей сестре видеться с ней… – сообщает редактор.

– Боже, насколько до ужаса банальный сюжет, – комментирует Женя Чахоян.

В гримерке Останкино мне начинает казаться, что телевизионная «кухня» не сильно отличается от кухни в обычной питерской коммуналке. Коридоры и комнаты Останкино жужжат как улей. Редакторы со всех каналов и новостных отделов, словно пчелки, постоянно обмениваясь между собой информацией, обновляют детали последних сплетен. Здесь можно узнать все обо всем, причем раньше чем в обработанном виде эти сплетни, упакованные в красивую обертку, попадут в новостные блоки. Позитивная сторона этой суеты заключается в том, что она лишает меня необходимости вновь и вновь пересказывать свою историю. Кажется, редакторы прекрасно знают про каждого из героев даже то, что ему самому неведомо. В руках «богов» – продюсеров и редакторов – имеется подробное досье на каждого. И этот «каждый», переступая порог крупнейшей телестудии самой большой в мире страны, здесь становится героем.

Наконец, нас провожают в студию «Пусть говорят» за полчаса до начала съемки и рассаживают на диванах слева от главных пермских героев. В креслах уже сидят гости – депутаты, адвокаты и эксперты. Они непринужденно болтают между собой, то и дело поглядывая на часы. Обстановка рабочая и вполне непринужденная. Ведущий Андрей Малахов кажется мне старым знакомым. Заходя в студию, он сразу срывает шквал аплодисментов. Далее пауза. Андрей говорит редакторам: «Ну, если главный герой не выходит, то мы с вами пишем заявление об увольнении!» Наверное, это его стандартная мантра перед эфиром, думаю я. Все действующие лица молча выходят на сцену, под яркий свет софитов. Андрей Малахов стоит посередине зрительного зала и переговаривается с редакторами через «ухо», не отрывая взгляда от текстовых заготовок, которые держит в руках.

Чувствуется, как сгущается пространство, готовясь выдать живые человеческие эмоции, за которыми стоят годы борьбы, мучительных переживаний и слез. На выходе получится целый час концентрированного эфира в прайм-тайм.

Я наблюдаю за героями. Молодая женщина абсолютно подавлена, практически иллюстрация классической «жертвы». Герой – такой же «классический» агрессор, не обремененный даже желанием произвести положительное впечатление, набрасывается на бывшую жену, нависает над ней, громко обвиняя и тыча ей пальцем прямо в лицо. Зал возмущенно освистывает героя, пока тот, наконец, не отходит от бывшей на отдельный диван. В студии появляется новая жена героя. Она выглядит уверенной в себе, по ходу выясняется, что девушка обеспечена малым бизнесом и трехкомнатной квартирой.

Андрей периодически оглядывается на нас, даже делает пас: «У нас есть мамы из Петербурга, но там мужья олигархи…» Мы удивленно переглядываемся, не соглашаясь с данным высказыванием.

Я сжимаю в руках фотографии Ксюши и думаю о том, как рассказать за пару минут все то, что происходит уже пару лет. Рассказать о трагедии на всю страну непросто, но есть надежда, что кто-то сможет помочь найти и вернуть мою дочь.

Раздаются аплодисменты, Малахов подходит ко мне и, представив, протягивает микрофон. Начинаю говорить и замечаю, что фотографии Ксюши уже на большом экране.

– А вот видео, снятое незадолго до того, как Роман скрылся с девочкой. Внимание на экран, – произносит ведущий, и тут же раздается Ксюшин смех. На экране наше последнее семейное видео.

– Расскажите о вашей последней встрече с Ксюшей, – просит Малахов.

– Это произошло в январе. Я случайно узнала, что они в городе, и долго дежурила около дома… Но Ксюша, она словно не видела меня, она оцепенела и пряталась за папу.

– Давайте посмотрим, как это было. Внимание на экран.

На экране кусок ночной съемки, где я, стоя на коленях, обнимаю Ксюшу и прошу Рому дать мне пообщаться с ней.

– С тех пор я больше ее не видела, – говорю я. Андрей Малахов берет у меня фотографию, разворачивается на камеру:

– Я обращаюсь ко всем жителям Краснодарского края, а также судьям, решающим судьбу этой девочки, – во весь экран показывают портрет моей дочки. – Пожалуйста, все, кто видели и знают о ее местонахождении, позвоните в редакцию. И еще – передайте Ксюше, что мама ее очень любит и ищет.

В этот момент один из мужчин в зале начинает выкрикивать оскорбления в мой адрес. Он сидит всего в нескольких метрах от меня и оказывается разбушевавшимся членом МОК. Я узнаю его – он часто приходил на телевидение для того, чтобы устраивать провокации. Возможно, за эту роль ему даже платили в «мужском братстве, объявившем священный джихад своим бывшим женам». На моем лице не успели остыть слезы, в то время как тот чуть ли не вступает в драку с ведущим, и тогда, быстро прервавшись на рекламу, Малахов удаляет «тролля» из зала под гул аплодисментов.

Глава 15

Когда я вернулась домой после съемок, папа строго заявил:

– Дожили! Ты снова «прославляешь» нашу фамилию на всю страну, а ведь я тебя предупреждал – мне такая слава не нужна! Твоя борьба длится уже два года, пора бы тебе уже остановиться, плюнуть на них. Пускай забирают Ксюшу, она вырастет и сама все поймет! – голос отца не дрогнул, но немного смягчился. – А тебе, дочка, надо начать жить своей жизнью, понимаешь, без этих постоянных нервотрепок. Создать новую семью и перестать позорить мою фамилию.

Ведь я уже не раз слышала подобные слова от отца, но, не зная, как поступить, лишь закрывала на них глаза. Что же изменилось теперь? Зайдя к себе в комнату, поставив сумку с документами на стол и закрыв дверь, я подумала, что, вероятно, теряю союзника в лице своего отца. Ведь в этот раз он произнес что-то принципиально иное. Он предложил мне отказаться от Ксюши и фактически сам отказался от меня. Почему же тогда он не предложил заодно отказаться и от родителей, и от родины, да и от самой жизни? Все эти величины были для меня равноценны. И уже ничто не могло меня остановить.

Заручившись поддержкой аппарата по правам ребенка, получив результаты депутатских запросов о действующей прописке Проценко в Петербурге, я развернула активную борьбу за право встреч с дочерью. Не желая терять ни минуты, я обошла все службы, от опеки до приставов, с целью получить необходимые бумажки для предстоящего судебного процесса.

Начался новый судебный процесс, и в этот раз он проходил по месту регистрации Проценко в Петербурге. Невский районный суд Санкт-Петербурга принял мой иск о пересмотре места жительства ребенка.

Новый адвокат, представители аппарата, наблюдатели и я собрались в назначенное время перед зданием суда, утопающего в слякоти и окруженного неприлично большими лужами. Я задумалась о том, что каждый суд имеет собственное лицо. Те, кто часто посещал эти организации в силу своей работы, отзывались о них как о людях. Суды упрекали в медлительности, вспыльчивости, неаккуратности и так далее. Невский суд расположился в довольно необычном здании. Разговорившись с гардеробщицей, мне удалось выяснить, что ранее здесь был женский монастырь…

Когда помощник пригласил нас в зал заседаний, на руках у нас имелись все доказательства того, что процесс по порядку общения необходимо провести в Петербурге. Ведь на этом настаивали и органы опеки, и представитель аппарата по правам ребенка. Но сможем ли мы убедить в этом суд?

– Ответчик не явился, – объявила судья, после того как окинула всех собравшихся взглядом. – Однако ответчиком было направлено ходатайство, – и она развернула перед собой свиток и зачитала безупречно составленный текст: «Проживая со своей несовершеннолетней дочерью в городе Новороссийске, я не имею возможности являться на судебные слушания в Санкт-Петербург. Работая управляющим “Морской компании”, я занят пять дней в неделю, а моя дочь проходит лечение»…

Далее следовало описание того, как важно не менять привычного ребенку течения жизни и как хорошо себя чувствует Ксюша с отцом (со ссылками на уже хорошо знакомые мне фамилии психологов и психиатров, якобы установивших данный факт). Телеграмма была настолько длинной, что кажется, удивила даже судью. Закончив читать, женщина в судейской мантии посмотрела на всех собравшихся с некоторой тоской. Она аккуратно согнула простыню факсимильной бумаги на три равные части, чтобы подогнать под размеры судебного дела. Мы переглянулись. Мой адвокат желал высказаться по поводу ходатайства ответчика и ждал сигнала от судьи, но та словно тянула время, молча прикрепляя телеграмму Проценко скрепкой к материалам дела.

– Он играет подсудностью, вводя суд в заблуждение, – гневно разрубив повисшую в зале тишину, запротестовали представители органов опеки и аппарата по правам ребенка в Петербурге.

Судья не стала их прерывать, будто и не заметив этого небольшого отклонения от протокола. Я внимательно наблюдала за судьей, понимая, как много будет зависеть от ее решения.

Наконец, предоставив слово моему адвокату, судья получила доказательства фактического отсутствия Проценко в Новороссийске – в виде справки из милиции и актов, составленных на месте его работы. Также имелась свеже-полученная по депутатскому запросу справка из паспортного стола Невского района Санкт-Петербурга, где Рома по-прежнему числился постоянно зарегистрированным на улице Ворошилова.

Судья пришла в замешательство.

Представитель аппарата уполномоченного по правам ребенка попросил суд учесть, что Проценко не снят с регистрационного учета в Петербурге, что автоматически означает, что он не может быть зарегистрирован нигде больше.

– Подобное поведение гражданина противоречит закону о регистрации, что также указано в разъяснительном документе, полученном в ответ на депутатский запрос, – добавил он. Судья, ознакомившись со всеми документами, а также изучив акты и заключения органов опеки и попечительства, произнесла:

– Не понимаю, как ответчику это удается. Однако суд при всем желании не может рассматривать дело в Петербурге, если ответчик просит передать дело в Новороссийск.

Статья 282 ГПК снова помогла Проценко в «шопинг юрисдикции». Рома играл с «подсудностью», как опытный брокер на валютной бирже.

– Две прописки одновременно удивляют меня не меньше, чем вас, – объяснила судья. – Однако, как бы мне ни хотелось провести этот процесс, я не имею процессуального права не удовлетворить ходатайство, поданное господином Проценко, так как данное ходатайство, являясь правильно составленным по форме, соответствует нормам ГПК об определении подсудности по месту нахождения ответчика. Ответчик утверждает, что проживает в Новороссийске…

– А если он завтра переедет в Тюмень? А затем в Махачкалу? – возмутился мой адвокат. – Что же, истица теперь должна бегать за ответчиком по всей стране?

Однако судья лишь скривилась и больше ничего не сказала, поспешив объявить заседание закрытым. Такой поворот был вполне ожидаемым. Стало понятно, что мои отношения с городом-героем Новороссийском и его судебной системой закончатся еще не скоро…

Жонглируя нормами права, Проценко желал, чтобы все судебные процессы проходили на его территории, где все «схвачено». Он предусмотрел и то, что уголовный процесс свяжет мне руки. Однако что-то подсказывало мне, что судья Данилов отнесется к моим предстоящим «прогулам» с пониманием. К тому же на последнем заседании Данилов сообщил о своем предстоящем отпуске и отсрочке в этой связи следующего заседания.

Не покидая зал заседаний, я обратилась к судье с просьбой направить наше дело как можно скорее в Новороссийск. Я знала, что почта работает медленно, а времени остается совсем немного. Хотелось верить, что летом Ксюшу прятать в четырех стенах будет сложнее. Я грезила нашей встречей и верила, что судебное решение о моем порядке общения обяжет Проценко предоставить нам долгожданное свидание.

Также предвидя то, что для Новороссийского суда важны «понты», я готовилась перед этим заехать в Москву, чтобы получить справки с работы. Ведь теперь, помимо «ПодФМ.ру», я была официально устроена в общественной организации «Женщины нашего города», а также по контракту являлась журналистом холдинга «СУП-Медиа». Собрав все необходимые бумажки, я упаковала их в свой чемодан. Помимо документов, занимавших основное место, в нем теснились только Ксюшины игрушки, немного одежды да шлепанцы. По дороге из офиса, прямо в центре Москвы, ручка на моем чемодане предательски треснула, так что мне пришлось тащить его практически на руках. Я распечатала на Курском вокзале электронный билет и села на поезд до Новороссийска.

Глава 16

В город-герой поезд прибыл на следующий день поздно вечером. На вокзале меня встретили Рита и майор Дымовский. Ступив на платформу, вместо привычного страха я ощутила подъем. Я так долго готовилась к этому суду, что даже сломанный чемодан, набитый документами, укреплял во мне чувство правды и уверенности в скорой победе. Кроме того, у меня были друзья, поддержка многих людей и у меня была правда.

Андрей предложил остановиться у него в Краснодаре, но я решила навестить друга уже после суда. Времени было в обрез: заседания в Питере могли возобновиться в любую минуту, и я надеялась как можно скорее получить решение по порядку общения. Приставы и милиция уверяли, что, имей я на руках решения суда, они смогут действовать более решительно и обяжут Проценко предоставить мне дочь.

Поэтому, несмотря на угрозы Ромы, я решила, что поселюсь в самом центре Новороссийска, чтобы держать руку на пульсе.

Дымовский помог снять жилье в центре города – прямо между Октябрьским судом, городским храмом и центральным рынком. Комнату на втором этаже деревянной пристройки мне сдала пожилая женщина, представившаяся бабой Надей. Одинокая старушка впечатлила меня своим шикарным садом и количеством кошек. В саду росли цветы, сливы, вишни, виноград, шелковица, и все это утопало в благоухающих зарослях живой изгороди. Хозяйка обожала котов, позволяя им шалить в своем маленьком королевстве. Помимо ухода за котами и растениями, баба Надя вела активную общественную жизнь, будучи председателем органов местного самоуправления. Время от времени она выходила во двор, одетая в строгий винтажный костюм, раздавала поручения своим кошкам, а затем уходила на собрания.

Конец июня в Новороссийске был такой же скороспелый, как урожай в саду у хозяйки. На следующий день после своего приезда я собралась с духом и отправилась по знакомым адресам.

Сначала навестила место «призрачной» регистрации Проценко. В дверном проеме квартиры на улице Новороссийской Республики пылились счета за электричество и рекламные объявления. Открытый почтовый ящик также был полон газет и извещений. Соседка с подозрительностью следила за мной из окна.

Покинув дом-призрак, я отправилась в суд, собираясь уточнить дату первого рассмотрения. Несмотря на то что судья из Невского суда выполнила мою просьбу и дело из Петербурга в Новороссийск было доставлено довольно быстро, на сайте Октябрьского суда не было указано, к кому из судей оно поступило.

И вот так сюрприз! Оказалось, что судья Иванова ушла в трехмесячный отпуск, поэтому дело о порядке общения с Ксюшей попало на рассмотрение к другому судье! Это обстоятельство казалось чудесным знаком и очень меня воодушевляло. Теперь я ждала первого заседания суда с тем же нетерпением, с каким гимназистки ожидают первого свидания.

Зайдя в бизнес-центр, где работал Рома, я прокручивала в голове нашу последнюю встречу в офисе в Петербурге. Каким бы уверенным в себе и спокойным он ни пытался тогда казаться, ему не удалось обмануть собравшихся. Ни хорошие манеры, ни обаяние не помогли Роме скрыть надменности и лицемерия; и на глазах у всех присутствующих, включая собственного начальника, Проценко продемонстрировал искусство манипуляции и эмоционального дистанцирования, которыми так хорошо владел. Он совершенно не испытывал сочувствия ни ко мне, ни к кому бы то ни было, обесценивал потребность в матери у ребенка, как и мои материнские чувства, и ловко уклонялся от ответственности за свои действия. Помню, как меня еще долго после той встречи с ним била внутренняя дрожь, вызванная его неадекватным ситуации хладнокровием.

Охранник при входе в бизнес-центр узнал меня и поздоровался. Я поднялась в кабинет, но на работе Проценко не было. Немного подумав, я позвонила Никите в Петербург.

– Два дня назад он взял больничный, – растерянно сообщил Никита. – Сейчас попробуем с ним связаться.

Вскоре Никита перезвонил и сказал, что Роман на звонки не отвечает. Казалось странным, что Проценко взял больничный как раз в тот день, когда я приехала в Новороссийск. Даже несмотря на то что теперь я была знакома с его начальником, выяснить, где могут находиться Роман с Ксюшей, не удавалось.

В назначенный день вместе со мной в суд пришли несколько наблюдателей и журналистка, освещавшая историю похищения Ксюши в местном журнале. Ромы на суде не было.

В начале заседания судья-мужчина заявил:

– Отказать матери в общении с ребенком не может никто, – и затем обнадеживающе посмотрел на меня. – Если Проценко не явится и в следующий раз, то решение будет вынесено в его отсутствие.

На следующем заседании в зале суда неожиданно появилась инспектор из органов опеки. Уже знакомая мне женщина, та, что с рыбьими глазами, встала и сообщила, что «по ее информации, Роман Борисович находится с дочерью в санатории на лечении». Судья занес ее слова в протокол и уточнил, в каком именно санатории Проценко проходит лечение. Однако вместо ответа женщина с рыбьими глазами сказала:

– Прежде чем передавать ребенка на общение матери, необходимо выяснить, не повредит ли это психике девочки! Надо получить одобрение специалистов, м-м-м… психологов.

Мне сразу стало понятно, к чему она клонит. Рома ведь уже наладил отношения с местными «психологами» и, не являясь на суд сам, старался влиять через опеку. Но судья, с удивлением взглянув на женщину-рыбу, лишь уточнил, есть ли у нее самой дети.

– Есть, – пробормотала инспектор, сжимая перед собой папку с документами.

– И как, их не травмирует общение с вами? – произнеся эти слова, судья объявил заседание закрытым, встал и поспешно удалился из зала.

Следующее заседание в Октябрьском суде было назначено через неделю, и мне пришлось отправить ходатайство судье Данилову в мировой суд в Петербурге, извещая о том, что не могу присутствовать на назначенном им заседании, поскольку нахожусь в Новороссийске, где рассматривается мой иск об общении с ребенком.

Ожидая нового суда, я помогала бабе Наде собирать сливы, поливать деревья, а вечерами мы просто разговаривали, сидя в ее небольшом саду среди яблонь и кошек.

Глава 17

12 июля 2012 года суд Новороссийска вынес решение, полностью удовлетворив мои требования о порядке общения с ребенком. Проценко был обязан передавать мне Ксюшу для общения в Санкт-Петербурге на один календарный месяц каждые два месяца. В решении суда было также сказано, что оно обращено к немедленному исполнению. То есть уже 1 августа я могла забрать Ксюшу домой!

Это было огромной победой, которая досталась мне невероятной ценой. Теперь, когда на руках был исполнительный лист и приближалась дата моего общения с Ксюшей, казалось, будто этих двух лет борьбы вовсе не было… Что скоро все закончится, ведь Рома подчинится решению суда, а Ксюша, увидев меня, уже сама не позволит им больше нас разлучить.

В решении суда было также указано, что Проценко чинит мне препятствия в общении с дочерью и что в случае несоблюдения прав общения матери с ребенком должен быть привлечен к административной ответственности. Когда я позвонила адвокату, чтобы сообщить эту радостную новость, Николаевна мне строго сообщила:

– Пока ты там судишься, Данилов вернулся с отпуска. И знаешь что?! Он не отложил суд из-за твоего отсутствия, потому что Проценко сегодня был на заседании в Петербурге! Он давал показания судье Данилову о том, что ты якобы сама не хочешь общаться и что он не может тебя заставить общаться с дочерью.

– Что за черт? Немыслимо! Как ему еще хватает наглости притворяться, что он в санатории? Впрочем, есть и хорошая новость! Я только что получила решение суда о порядке общения с Ксюшей!

– Отправь это решение по факсу судье Данилову, у него уже глаза на лоб лезут от вашего водевиля! Твой Проценко пришел весь такой представительный, в костюме, деловой… Боже, где ты вообще взяла такого мужика? – разгоряченно спросила адвокат и тут же перебила сама себя: – И еще, слышишь, сходи там, в Новороссийске, на Главпочтамт и возьми справку об отправленных тобой в его адрес денежных переводах. Нам тут еще немало работы предстоит!

Чтобы отправить факс, мне требовалось для начала его найти. Обратившись к Рите, я узнала, что факс имеется у ее сестры на работе. Сестра Риты работала следователем в «Госнаркоконтроле». Рита обещала все устроить.

Дойдя по улице Советов до улицы Свободы, я свернула за угол и очутилась перед высоким зданием «Госнаркоконтроля». Меня пропустили внутрь, но, чтобы добраться до нужного кабинета с факсом, мне пришлось преодолеть три двери с решетками.

Наконец, сестра моей подруги Риты со Второго Бугра встретила меня и отвела туда, где я могла отправить факс судье Данилову. Я просила отложить заседание в Петербурге, поскольку согласно судебному решению буду ожидать в Новороссийске встречи с ребенком, которая (теперь даже известна дата!) должна состояться 1 августа. То же решение я направила факсом начальнику Ромы, чтобы держать его в курсе дел и чтобы Проценко уже не мог отвертеться, ведь решение было обращено к немедленному исполнению, то есть фактически вступило в законную силу.

Затем, обойдя площадь Свободы, я зашла на Главпочтамт. Работница почты, получив от меня официально составленный запрос о том, отправлялись ли почтовые переводы в течение лета и осени 2011 года в адрес Проценко, стала серьезно его изучать, словно это была теорема Ферма. Вскоре к ней присоединились еще две операционистки.

– Вы что, из Петербурга? – они взглянули на меня с непониманием.

– Да, – объяснила я. – Дело в том, что год назад я проводила в Новороссийске все лето, – начала я.

– Да-да, я помню вас, – подтвердила одна из женщин, кивая головой.

– Отправления не были получены, и он за моей спиной возбудил уголовное дело, – объяснила я.

Почтовые работницы переглянулись, забрали бумагу, сняли копию паспорта и обещали поискать в архивах.

Глава 18

Наступило 1 августа. Первый день моего общения с Ксюшей, согласно решению суда.

Встретившись в назначенное время с инспектором из органов опеки, сотрудницей милиции и двумя судебными приставами, мы вышли в сторону Роминого дома по улице Новороссийской Республики. Именно там, согласно букве закона, Проценко обязан был передать мне ребенка.

В каждом шаге в этот обычный летний день для меня был момент истины. Столько бессонных ночей, аргументов в суде, слез и надежды – все это пружиной сжималось внутри и пульсировало в висках. В одной руке я держала игрушку, а в другой – папку с решением суда и исполнительным листом. Я не знала, что сегодня произойдет, но точно знала, сколько шагов оставалось еще пройти, на сколько ступенек подняться, чтобы, наконец, произошел переломный момент, которого я так долго ждала. Милиционеры и приставы остановились у подъезда, еще раз согласуя формальные действия предстоящей процедуры. Они обсуждали, что делать в случае, если Рома не откроет дверь. Или если ребенок не захочет выйти мне навстречу…

Наконец, мы вошли в подъезд, поднялись на второй этаж и позвонили в дверь. Нам никто не открыл. Постучали. Снова позвонили. Затем прямо на лестнице заполнили бланки: в трех актах отметили время и вписали имена всех присутствующих. Передо мной была все та же серая металлическая дверь, скрывающая квартиру-призрак, в которой никогда не проживали Рома с Ксюшей. Вернее, они проживали там лишь на бумаге. Мы пришли штурмовать пустоту. Но ощущение было, словно пустота штурмует нас.

– Давайте еще заедем к Проценко на дачу в Широкую Балку, – предложил один из милиционеров. Все присутствующие согласились и вскоре организованно загрузились в два служебных автомобиля. Дорога заняла около получаса. На даче также никого не было. Были составлены еще несколько актов о неисполнении должником решения суда.

– Давайте позвоним ему на работу! – предложили приставы. Я нашла телефон Никиты.

– А, Светлана… Добрый день. Знаете, Проценко здесь больше не работает, – озадаченно ответил начальник. – После больничного Роман написал заявление об увольнении.

В тот же день мне пришел e-mail от юриста Ольги с прикрепленной копией приказа об увольнении Проценко. И припиской: «Если мы еще можем быть Вам полезными, обращайтесь».

В тот момент я испытала смешанные чувства. Визит к Роминому начальнику явно не прошел даром и помог руководству узнать своего сотрудника с другой стороны. Однако увольнение Проценко лишало меня единственной зацепки, по которой можно было отыскать его в Новороссийске. Мне стало казаться, что это был очередной продуманный им ход. Если Рома больше не привязан к работе, то он может переехать в другой город или даже в другую страну. А значит, полученное судебное решение уже ничего не значит, я снова могу потерять Ксюшу…

Так или иначе, но в Новороссийске оставаться больше было нельзя, и пришлось брать обратный билет в Петербург не на себя и Ксюшу, как предполагалось ранее, а только на себя. Уже через несколько дней мне надлежало явиться на уголовный процесс в Петербурге, чтобы не заставлять судью Данилова «нервничать», как выражалась моя адвокат Николаевна.

Перед отъездом я попрощалась с бабой Надей и зашла на Главпочтамт за ответом.

В справке, которую мне выдали, было написано то, чего я совершенно не ожидала:

«Почта не может подтвердить факт отправки денежных средств по адресу <…>, так как архивные записи почтовых сообщений хранятся только в течение шести месяцев». Я позвонила Николаевне.

– Ничего! – закашляла адвокат. – Бери справку и приезжай. Здесь разберемся.

На железнодорожном мосту вокзала, ожидая свой поезд, я смотрела вниз на вокзальную суету. Носильщики катили повозки, набитые разноцветными сумками, а отдыхающие, загорелые и исполненные «созревшего» на солнце счастья, выразительно исполняли свои финальные прощальные процедуры с провожающими.

Радостные отдыхающие возвращались к себе домой, где они уберут в шкаф летние рубашки и платья, распакуют сувениры и, доев последнюю дыню, привезенную под нижней полкой «прямо с южного рынка», еще на один год запрутся в каменных джунглях своего города. Я наблюдала за шумными потоками людей, пытаясь представить себя на их месте. Как я сама провожу последние два года, просто не укладывалось в голове.

Раньше, когда я уезжала из Новороссийска, сердце всегда щемило. Но в этот раз вернулось знакомое чувство анестезии. Может, чувств у меня больше не осталось? Я понимала, что Рома с Ксюшей и Ларисой могут быть и в Питере, и в Москве, и вообще где угодно. А мне предстоял лишь очередной суд, на который я должна буду явиться прямо с поезда.

Глава 19

На это заседание судья Данилов вызвал свидетелей. Несколько моих знакомых дали показания о том, как видели две мои попытки передачи игрушек и денег, когда я приезжала к дому на улице Ворошилова. Они рассказали, как отец и брат Проценко отвечали мне в грубой форме, отказываясь открывать дверь. Также была заочно допрошена свидетель из Новороссийска, которая подтвердила, что, участвуя в качестве эксперта в уголовном деле о побоях, присутствовала при моих попытках передать Роме конверт и игрушки в здании суда в Новороссийске.

После заседания Николаевна сказала, что и сам Рома упомянул о конверте на допросе.

Вскоре судья Данилов вынес постановление о прекращении уголовного дела за неимением достаточных данных и возвращении дела в прокуратуру на дорасследование.

– Это очень-очень хорошее решение! Данилов просто гений! – ликовала Николаевна, когда мы вышли на улицу. – Нет, ну ты подумай! Он избавил себя и нас от головной боли, вернув это непосредственно тем, кто заварил всю кашу. Такое постановление можно назвать виртуозным! – За весь год, что мы были знакомы с адвокатом, я еще никогда не видела ее такой довольной.

Мы сели в машину к Николаевне, она закурила и разоткровенничалась:

– Проценко же вышел на прокурора, тот позвонил Викторовой и приказал вынести тебе рапорт. Она же пристав, сама ничего не решает, пойми, она просто пешка, исполнитель. Я когда узнала, то пошла к начальнице ФССП и сказала, что у них ничего не выйдет, и обвинение не устоит, но та была уже обработана адвокатессой твоего бывшего. Так Викторову-то уже уволили, и теперь сидят, боятся скандала. Ха! Вот теперь прокурорские попляшут, – засмеялась моя адвокат.

– А что все это значит? – не понимала я. – Дело-то закроют?

– Ну, это не факт… В твоем случае все не так просто… Хотя обычно, после возвращения из суда на дорасследование прокурорские просто «хоронят» дело.

– Нас-то хоть на похороны пригласят? – попыталась пошутить я.

– Время покажет, пока же ты можешь продолжить свою борьбу. Иски новые подготовила?

– Да, я буду подавать иск об изменении места жительства Ксюши. Теперь я больше не подсудимая?

– Да ты вообще молоток! – сказала мне адвокат. Продолжая удивляться такому редкому в ее практике исходу судебного процесса, Николаевна на радостях даже подбросила меня до парадной.

Дома, впервые за долгое время, я обняла отца, сообщив главное – что отбилась от уголовного обвинения и теперь никто больше нас не потревожит. Но папа выглядел настолько подавленным из-за постоянных повесток и визитов судебных приставов, что стало ясно – мне лучше переехать.

– Я устал от такой жизни! Твои суды никогда не прекратятся, и они сведут нас всех в могилу! – воскликнул он.

– Хорошо, папа. Обещаю, что скоро вас оставят в покое.

Отец оказался прав. Буквально через час мне позвонила Зоя – помощница судьи из Новороссийского суда, сообщив о том, что Проценко подана жалоба на вынесенное решение о порядке общения с Ксюшей.

Я сразу вспомнила эту женщину. Зоя присутствовала на заседаниях и вела протокол. Она видела меня и ту инспекторшу с рыбьими глазами. Судя по всему, происходящее не оставило Зою равнодушной. Когда я заходила в суд за исполнительным листом или подавала дополнения, помощница судьи никогда не отказывала мне в ознакомлении с делом, как это было до этого в кабинете судьи Ивановой. Вероятно, работая помощником в суде, она была прекрасно осведомлена о том, что там происходит. Поэтому Зоя была не из тех, кто бы задал вопросы из серии: «Как судья могла оставить девочку проживать с отцом?», «Пробовали ли вы обратиться в милицию с розыском?» и т. п. Эта женщина казалась мне единственным нормальным человеком на территории «вражеского» суда, разлучившего меня с Ксюшей. Зоя успела рассказать, что одна растит дочку и однажды сама была в шаге от той ситуации, что произошла со мной. Кроме того, именно Зоя подсказала мне оставить в деле номер питерского мобильного, на всякий случай. И вот этот случай представился…

– Вот ведь каков гусь! Он в своей жалобе указал даже не твой адрес на Косыгина, а какой-то другой. Сейчас прочитаю: «улица Антонова-Овсеенко», – доложила мне Зоя.

– Это адрес, по которому мы раньше проживали с Ромой. Затем, подделав документы на покупку квартиры, он ее отобрал. Теперь там, кажется, живет его брат Руслан, который тоже угрожал мне.

– Значит, Проценко рассчитывал, что ты не получишь копию жалобы, – сказала Зоя. – Теперь понятно, почему его адвокатесса суетилась сегодня в канцелярии. Я попробую все узнать и сообщу тебе, – пообещала Зоя и положила трубку.

Я подошла к окну. За ним все еще было лето. Уголовный суд прекратился. Я выиграла суд о порядке общения с дочерью, но мне предстояло теперь добиться исполнения этого решения, а Проценко уже подал жалобу в Краснодарский краевой суд. Юристы пожимали плечами и утверждали, что поиски Проценко и исполнение решения займут не меньше времени, чем они длились до этого, а может, и больше. Всю ночь я прокручивала в голове эти события в попытках спланировать свои дальнейшие действия. А под утро мне не оставалось ничего, кроме как выразить свое бессилие и мольбу о помощи в новом письме президенту. Учитывая, что мои предыдущие письма оставались либо безответными, либо спущенными вниз, заканчивались отписками, я решила, что это письмо будет последним.

Глава 20

Через несколько дней Зоя снова позвонила, чтобы сообщить, что кассация в Краснодаре назначена на 4 октября. Если бы не она, я бы даже не узнала об этом. Проценко явно на то и рассчитывал.

– Он пишет столько гадостей про тебя в своей жалобе, – сказала Зоя. – Якобы дочка тебя забыла и что ей совершенно не хочется видеть мать. Но ты не волнуйся… Я думаю, что решение не посмеют изменить. Все-таки ты не лишена родительских прав, так что порядок общения мамы с дочкой должен устоять в кассации.

– Я тоже надеюсь на это, – вздохнула я. – Но теперь мне надо много работать, чтобы снова поехать за Ксюшей.

– Четвертого октября пройдет кассация, и если решение устоит, то сразу можно будет возбудить на Проценко статью за неисполнение, – подсказала Зоя.

Я занялась поисками жилья и работы, продолжая создавать подкасты «Правоведа» и тексты для «Летидор», консультировать родителей, попавших в капкан семейного права, и писать об этом статьи. Однако зарплату на «ПодФМ» авторам выплачивали далеко не регулярно, в то время как алименты требовали отчислений каждый месяц. Следуя совету судьи Данилова, я озадачилась поисками официального трудоустройства, чтобы алименты отчислялись автоматически. Пока же мне приходилось раз в месяц запрашивать акты выполненных работ, высчитывать из них 25 %, стоять в очередь в сберкассу, чтобы зачислить эту сумму на счет ФССП, и затем отнести квитанцию приставу.

За весь двухлетний период мне был насчитан долг, причем после вынесенного судьей Даниловым решения стало непонятно, что с этим долгом делать, поскольку суд пришел к выводу, что возбуждение уголовного дела было преждевременным и рассматривать мою вину неуместно, так как допущено слишком много «ошибок» со стороны пристава-исполнителя и прокурора-обвинителя. Таким образом, долг должен был быть пересчитан, исходя из предоставленной мной информации о сдельной работе автора правового под-каста, которая не была учтена ранее. Однако я понимала, что давить на пристава-исполнителя бесполезно, поскольку мое дело, вернувшись обратно к прокурору на дорасследование, будет целиком зависеть от решения прокуратуры. Мне снова оставалось лишь полагаться на судьбу и делать то, что было в моих силах, не пытаясь изменить то, над чем я была не властна.

Однажды я случайно встретила на улице знакомого режиссера со студии документальных фильмов Иосифа Трахтенгерца, и мы разговорились. Он сказал, что сдает комнату на Заневском проспекте. Я ответила, что как раз ищу себе жилье, чтобы переехать от папы. В тот же день мы отправились смотреть комнату. Она располагалась рядом с метро «Новочеркасская» в четырехэтажном доме в коммунальной квартире с высокими потолками, скрипучим паркетом и окнами на улицу Стахановцев. Вся мебель в комнате была старинной, и Иосиф, будучи непревзойденным сторителлером, тут же уселся на стул времен Первой мировой войны и с упоением принялся рассказывать мне истории о каждом из предметов интерьера, живущих в просторной и светлой комнате.

На следующий день я переехала на Заневский и стала привыкать к жизни в одиночестве, прогулкам по набережной Невы и мосту Александра Невского до Лавры и обратно, а также неожиданным встречам с незнакомыми людьми с утра на кухне, что иногда происходит, когда живешь в коммунальной квартире. Узнав, что у меня трудности с деньгами, Иосиф согласился взять с меня оплату за проживание и коммунальные услуги только в конце месяца.

Вскоре удалось найти работу, и по счастливому совпадению совсем недалеко от нового дома. Я предъявила диплом Университета культуры и искусств, и меня приняли в Государственный архив специалистом в отдел сканирования.

Современное, исполинских размеров здание на берегу речки Оккервиль напоминало более всего Пентагон. Огромная территория, предварительная регистрация и проверка каждого посетителя, белые перчатки и строгое расписание проветриваний, – одним словом, те, кто бывал в новом здании Государственного архива Управления делами Президента РФ, расположенном на Заневском проспекте в Санкт-Петербурге, согласятся со мной в том, что трудоустройства официальнее просто невозможно себе представить!

До сих пор не понимаю, как со своими судимостями я прошла супербдительную службу безопасности… Однажды в 7:30 утра, по дороге на работу я подумала о судье Данилове. Он обязательно наведет справки и узнает о моем трудоустройстве. Я сразу поймала себя на мысли о том, как мне не хватает отца, его поддержки и веры в меня и в мои силы…

Дни тянулись мучительно. Я пыталась сконцентрироваться на работе. В конце концов, теперь, начав жить отдельно, я была предоставлена сама себе и взяла на себя обязательства по оплате жилья.

В моей жизни началась работа с редкими документами. Среди них были царские указы Николая, домовые книги времен Петра I, архитектурные планы и челобитные. Работа проходила в полной тишине и белых перчатках под отрывистое журчание сканирующих устройств и сверхмощных осветительных приборов. Без окон и под постоянным видеонаблюдением, с запретом на пронос в здание электронных устройств, с туалетными паузами по расписанию и сменной обувью в пакете. Работа в архиве требовала высокой концентрации и не казалась слишком увлекательной. Однако меня приняли по трудовой книжке, с приказом и всем, что положено в государственных учреждениях. Я уже собралась принести в Государственный архив исполнительный лист и готовила себя к неизбежным вопросам бухгалтера: «как такое возможно, чтобы маме назначили алименты» и прочее. Но тут произошло то, к чему я оказалась не готова.

В конце месяца, когда пришло время платить за квартиру и как раз должны были поступить гонорары за статьи и аванс с новой работы, я подошла к банкомату. Однако вместо того, чтобы выдать наличные, банкомат сразу после введения пин-кода просто заглотил мою карту. Когда я обратилась в банк с жалобой на ошибку, работник сообщил мне, что мой счет арестован, и все денежные средства списаны в счет службы судебных приставов.

Я тут же отправилась к приставу. В том же кабинете, где раньше сидела пристав Викторова, стоял тот же стол, по-прежнему заваленный белыми папками, только за этим столом с невозмутимым видом теперь сидел новый пристав, молодой человек по имени А. Н. Курман.

– Здравствуйте, – начала я, собравшись представиться, однако это не потребовалось.

– Спиваковская! – подпрыгнул на стуле пристав. Он произнес мое имя так, будто мы уже не раз встречались. Я видела его впервые, но, судя по многозначительным взглядам от входящих в кабинет коллег, догадалась, что моя фамилия была хорошо знакома работникам данного ведомства. Не скрывая какого-то странного удовольствия, пристав листал мое дело, подтвердив, что действительно наложил арест на все мои счета и будет автоматически списывать впредь поступающие деньги в счет погашения долга по алиментам. Он выглядел очень радостным и говорил с какой-то фальшивой доброжелательностью.

– Почему меня никто не предупредил? Разве это законно? – задавала я риторические вопросы Курману, стоя на заставленном белыми папками проходе.

– Ну, во-первых, у нас есть сведения обо всех ваших доходах, – улыбнулся он и протянул мне стопку копий приказов о приеме на работу и актов с «ПодФМ.ру», «Женщин нашего города», «СУП-Медиа» и даже с новой работы в архиве. Кто предоставил ему все эти справки, было понятно и без дополнительных вопросов. – А во-вторых, приставы действуют в интересах несовершеннолетнего, – сообщил Курман. – Поэтому ваш долг на данный момент пересчитан и составляет…

– Но ведь суд установил, что исполнительный лист не был направлен в «ПодФМ.ру», что не был учтен характер моей работы, – начала я, но пристав прервал.

– Суд! Ах да, – Курман попытался улыбнуться. – На постановление Данилова о возврате дела на дорасследование подана жалоба, в ближайшее время будет рассмотрение. Советую вам скорее погасить долг.

– Но…

– Да и к тому же вы являетесь должником и по другим исполнительным производствам, – практически с присвистом заметил Курман.

Пока я соображала, что он имеет в виду, «Капитан Доброжелательность» нажал на кнопку, произнес по внутренней связи мою фамилию. Через несколько минут в дверях показался другой пристав с белой папкой в руках. Невысокий мужчина, дагестанец по национальности. «Джигит», – заметила я про себя.

– Здравствуйте, Светлана Александровна! У вас имеется долг перед господином Проценко, – отрывисто произнес джигит, заглядывая в папку.

– Правда? И в чем он заключается, – поинтересовалась я.

– По решению суда о разделе имущества получен исполнительный лист. Вы обязаны выплатить вашему бывшему супругу сумму в 315 тысяч рублей 80 копеек, – сообщил мне Джигит.

– Насколько мне известно, данный иск был оставлен без движения, – начала вспоминать я. – Какова дата решения суда?

– Дата? – удивился пристав и заглянул в дело. – 22 июля 2012 года.

До меня стало медленно доходить, что в это время я судилась за порядок общения с Ксюшей в Новороссийске, а судебный процесс о разделе имущества не был приостановлен. Проценко сумел даже получить решение, о котором мне не пришло ни единого извещения. Теперь, получается, время на апелляцию прошло, и я должна была бывшему мужу помимо алиментов еще и эту сумму.

Оба пристава – Капитан Доброжелательность и Джигит – вручили мне хрустящие бумажки, распечатанные на старом кабинетном принтере. Цифры были выделены жирным шрифтом. Сумма долгов, указанная в постановлении, показалась баснословной. Новость о предстоящей апелляции на решение Данилова должна была меня удивить, но, видимо, я привыкла узнавать такие вещи последней. Предстоящая апелляция развязывала руки прокуратуре и объясняла прыть судебных приставов. Все, хоть раз имевшие дело с ФССП, прекрасно знали, что любое постановление может быть переписано сколько угодно раз – в зависимости от команды сверху, ну или взятки. По всей вероятности, в отношении меня этим двум приставам, как гончим на охоте, недавно была дана команда «фас!». Адвокаты Проценко атаковали меня по всем фронтам.

Свернув бумажки с цифрами в трубочку, я покинула здание и побрела домой. Две остановки пешком. Слезы застыли на глазах словно клей. Какая досада! Я ведь только начала официально работать, вставать в семь утра, пытаясь свести концы с концами, как мне тут же насчитывают огромный долг, и еще имеют наглость вот так – просто – списывать все деньги с моей банковской карты, полностью лишив средств к существованию. И эту подлость представители исполнительной власти еще смеют прикрывать фразой «в интересах ребенка»!

Глава 21

По правде сказать, в течение долгого времени я даже не замечала той финансовой воронки, в которой постепенно оказалась. Когда в день рождения мне пришел судебный иск о разделе имущества, я и не думала, что «подарок» от Ромы окажется символичным предсказанием.

Бывший муж решил убивать меня медленно, загнать в угол и одержать сокрушительную победу. Он требовал раздела мебели, фотоаппарата и бытовой техники – то есть всего того, что не успел забрать из квартиры. А его отец и брат на суде пытались еще «повесить» на меня какие-то «пропавшие» деньги.

Про саму квартиру, а также машины, акции и прочие ценные бумаги, приобретенные в браке, в иске не было ни слова. На последнем заседании я попросила суд приостановить рассмотрение, но с тех пор даже не подготовила встречный иск. Тогда все мое внимание было приковано к возможности установить порядок общения в суде Новороссийска и наконец-то увидеть и обнять свою дочь.

Вообще, было непонятно, как реагировать на «подарок» Ромы, но я явно не могла относиться к такому издевательскому иску серьезно. Однако, помня его ультимативные требования отозвать все иски, я боялась своими действиями еще больше разозлить его и спугнуть хрупкий шанс встреч с Ксюшей.

Услуги вереницы адвокатов, которых оплачивал Проценко, наверняка стоили ему не меньше суммы иска. Я не выставила в суде встречных требований, поскольку это все равно было бесполезно, да и мне просто было не до этого. Да и не нужно мне было от него ничего.

Зайдя домой, где меня беззвучно встретили старинные комоды, я уткнулась в одиночество. Вскоре к чувству беспомощности добавились насморк и температура. Я накрылась одеялом и долго смотрела в верхний угол стены, от которого слегка отходили узорчатые обои…

На следующий день на работу я не вышла. Есть дома было нечего. Все честно заработанные за месяц деньги были подло списаны со счета приставами. Я не могла и не хотела вставать с кровати. Не было сил даже на вызов врача. Кто-то из друзей принес мне лекарства и еды… Как выбраться из этой темноты? Где искать помощи?

Я не выходила на работу в течение всей следующей недели, и в Госархиве забеспокоились. Но когда я не смогла предоставить им больничный лист, мне недвусмысленно намекнули о заявлении на увольнение…

Повестка на заседание по апелляции решения Данилова пока не пришла, но сама мысль об отмене постановления и возобновлении уголовного преследования была невыносима.

Впереди также была кассация в Краснодарском краевом суде, на которой Проценко явно рассчитывал «сломать» решение о моем порядке общения с Ксюшей. Но помимо этого он пытался сломить мою волю, парализовать, лишить сил и желания продолжать борьбу за дочь. Он по-прежнему «давил» на прокуратуру через своих адвокатов, добиваясь для меня очередной судимости. Он сделал сумму моих долгов невозможной для погашения и давил на приставов, чтобы те арестовывали мои счета и забирали любой доход, тем самым лишая меня любой возможности официального заработка. Он просто хотел меня задушить.

Глава 22

В начале осени я устроилась на работу редактором в телецентр на Чапыгина, 6. Компания занималась созданием инфографики и компьютерной анимации, обслуживая несколько телевизионных программ на федеральных каналах. Общение в творческом коллективе, разработка сценариев и идей напоминали о забытых временах. Я пропадала на работе с раннего утра до позднего вечера, и рабочий стресс только помогал справиться с личным.

Как-то вечером, задержавшись на работе, я проверяла почту и случайно наткнулась на имейл, в котором меня приглашали принять участие в лидерской программе по социальному предпринимательству.

Проект назывался «Лехава» и проходил совместно с ВШЭ и израильским коучем. Участникам программы предстоял курс проектного менеджмента, стажировка в США и разработка-реализация собственного социально значимого проекта. К тому времени у меня долго зрела одна идея, да и опыт в секторе НКО имелся. В общем, я откликнулась на письмо и заполнила анкету. Вскоре меня пригласили на собеседование. Оно проходило в два этапа, и, несмотря на то, что обе собеседницы были суперпозитивными, все же, когда я отвечала на вопросы о себе, я ощутила возвращение ко мне знакомого чувства «общественной стигмы». Когда тебе приходится сомневаться, стоит ли упоминать о том аде, в котором ты живешь, или лучше не стоит. Разве они захотят видеть на своей программе для молодых лидеров женщину, у которой забрали ребенка? Разве им не будет проще сразу откреститься от подобных историй? В общем, я старалась улыбаться, чтобы прикрыть свою «стигму», но все равно чувствовала себя носителем вируса боли, которым боялась заразить людей вокруг.

Однако меня никто не спрашивал про похищение Ксюши, а вместо этого просили рассказать об опыте работы в НКО, об уровне владения английским и о мотивации к участию. Затем была озвучена стоимость программы. Пришлось признаться, что данной суммы у меня нет. Через неделю пришел результат, в котором говорилось, что я отобрана на программу и, кроме того, стала единственной, кому выделен грант на обучение. В это было невозможно поверить, ведь я давно не чувствовала себя любимицей фортуны. И хотя плохо представляла себе, как буду совмещать учебу с работой и с судами, все равно радовалась, что в жизни наступает долгожданный поворот.

Первые выездные семинары проходили в Петергофе, в конференц-зале пятизвездочной гостиницы, на берегу живописного озера. В группе было двадцать активных молодых участников. Было очень интересно говорить о карьере, о современной культурной антропологии, о волонтерстве. Участие в «Лехаве» стало для меня глотком свежего воздуха.

Первое время мне было сложно отделаться от страхов и постоянных мыслей о судах и поисках Ксюши. Сказывалась «деформация»: я чувствовала себя белой вороной в компании веселых, беззаботных студентов. Во время ланча или обсуждения проектов я ощущала себя так, словно болела неизлечимой болезнью, которая была начертана на лбу несмываемыми чернилами. Выполняя творческие задания, будь то рисунок или аппликация, я рисовала эту «болезнь», глотая внутренний плач.

Когда наступил день обсуждения проектов, каждый по очереди вставал и делился с присутствующими своими идеями. Наступила моя очередь, и я вышла и рассказала о проблеме семейного киднеппинга в России и об идее создания кризисного центра, который помог бы женщинам, опасающимся захвата ребенка мужем, предоставить укрытие на время семейного конфликта.

Большинство ребят еще даже не состояли в браке и не имели детей и слушали меня молча. Когда я закончила, раздались аплодисменты, и я получила поддержку, которой даже не ожидала. С тех пор я почувствовала себя более уверенно. Мою боль здесь не отвергали, а, наоборот, предлагали свое дружеское участие. Затем я поняла, что многие успешные проекты часто рождаются из боли. Ведь тот ресурс, который в ней заложен, способен сдвинуть горы и является мощнейшим мотиватором изменений.

В середине октября наша группа выехала в Петергоф на очередной семинар. Листая в дороге свежую газету, я набрела на строчки: «Сегодня, 17 октября 1915 года родился известный драматург и прозаик Артур Миллер. Однажды он сказал: “Эпоху можно считать законченной, когда истощились ее основополагающие иллюзии”».

Задумавшись над этими словами, я наблюдала в окно Старый Петергоф. За окном сияла золотая осень, и она очень шла «Северному Версалю». Издалека показался крупнейший собор дореволюционной России, который еще называли «последним великим храмом Великой Империи». Обогнув собор Святых Апостолов Петра и Павла, наш микроавтобус остановился прямо перед стеклянной витриной отеля «Новый Петергоф». Отсюда открывался чудесный вид на Ольгин пруд. Все заспешили внутрь отеля, а я задержалась.

Когда все ребята уже получали ключи от номеров, у меня зазвонил телефон. Судя по номеру, звонок был из Краснодарского края. По голосу я сразу поняла, что это Зоя.

– Я только что получила апелляционное решение суда. – Голос Зои звучал настолько взволнованно, что я остановилась прямо перед крутящимися дверями, невольно заблокировав их движение. – Решение о порядке общения с Ксюшей отменили…

Я автоматически сделала шаг назад, положила перед собой сумку и переспросила:

– Как отменили?

– Нет, ну вот и я не пойму. Читаю новое решение уже полчаса и никак не могу понять, как такое вообще возможно?!

– Что там написано?

– Тут… Ну, что Проценко на кассации начал рассказывать, какая ты плохая мать, как ребенок боится идти к тебе, что суд, приняв решение о вашем общении в Питере, не предусмотрел многих факторов, в частности поликлинику, в которой наблюдается Ксюша, и степень привязанности к каждому из родителей…

– Зоя! Что написано в новом решении? В какие дни я могу видеть и общаться с Ксюшей?

– Два раза в месяц по субботам по шесть часов в Новороссийске в присутствии Проценко! – голос Зои из трубки пульсировал в моем ухе, и пространство начало расплываться.

– Что же делать теперь, – протянула я что-то несуразное, потому что молчать было еще страшнее.

– Светик, он еще кучу бумаг приложил, – сказала Зоя, – про бабушку – ну, это я знаю – ее зомбировали. Но что стряслось с твоим отцом?

– …С моим отцом? – проглотив язык, я стояла как вкопанная и глядела перед собой в одну точку, в мучительном ожидании того, что сейчас скажет голос на том конце провода.

– Твой папа, – листая бумаги, наконец произнесла Зоя, – написал, что имеет на попечении больного сына, который в силу диагноза представляет угрозу для ребенка, и кроме того, твой отец возражает против общения с Ксюшей на территории его квартиры…

Мои глаза, не отрываясь, смотрели на «последний великий храм Великой Империи», пока не зачесались. Все ребята давно расселились по номерам, а я все стояла у входа в отель, с моей сумкой и всей моей жизнью, которая вот-вот могла прерваться, как та эпоха, «когда истощились ее основополагающие иллюзии».

Как же отец мог так поступить? Что это – трусость? За что он поступил так с нами? Это было больше чем предательство и даже подлость, ведь он убил одним выстрелом всех сразу – меня, брата и Ксюшу.

В тот момент закончилась жизнь Светланы. Это было неизбежно. Имя перегорело, как перегорает лампочка от перенапряжения.

Имя, которое мне дал отец, когда я родилась, имя Светлана, сгорело, как сгорает при пожаре дом, хороня под собой все памятные артефакты прожитых дней.

Имя – одежда или покрывало для души. Задумывались ли вы когда-нибудь о том, сколько раз ваше имя произносят с любовью и сколько раз с ненавистью? Те, кто любит, произнося ваше имя, словно зашивают на нем дырочки. Те же, кто ненавидит, произносят его так, словно стремятся порвать его в клочья.

Мое имя одномоментно обветшало и состарилось. Сколько раз это имя выдерживало истязания в судах, оскорбления в кляузах и доносах, угрозы Проценко и даже нелюбовь близких и родных, но в тот момент оно было окончательно растерзано и уничтожено. Повреждения оказались настолько существенными, что оно больше не поддавалось восстановлению. У меня больше не было имени. Оно истлело, превратясь в окровавленную ветошь. И упало рядом. Прямо там, между Ольгиным прудом, храмом Святых Апостолов Петра и Павла и отелем «Новый Петергоф». Имя навсегда осталось лежать в отбрасываемой мной тени. «Эпоху можно считать законченной…» Я растерянно разглядывала свою тень еще несколько мгновений, пока солнце не скрылось за тучей.

Новое имя Веста пришло неожиданно, будто ждало своего часа. Это не было запланированным, оно родилось само, в тот же момент. Моя душа словно переселилась в новое имя, как в новую рубашку, разделив жизнь на две части – Светланы и Весты. Так я пережила смерть и новое рождение, и этот день стал определяющим, позволив прошлому остаться в прошлом, а будущему – перевернуть страницу, развернув передо мной совершенно чистый лист.

– Мисс Светлана Спиваковская? Ваша комната номер 314, – сказала девушка на ресепшен и, улыбаясь, протянула мне электронный ключ.

– Спасибо, – ответила я, взяв ключ, – но здесь ошибка. Теперь меня зовут Веста.

Глава 23

Когда имя Светлана перестало быть моим, а я перестала быть Светланой, все, что связывало меня с этим именем, постепенно уходило в прошлое. Новорожденная Веста лишь наблюдала за происходящим. А «я» наблюдала за Вестой. Для окончательной интеграции с Вестой требовалось время.

Кстати, премьера моего нового имени произошла уже через полчаса, когда, умывшись в номере, я спустилась в фойе отеля. Перед входом в конферец-зал мне выдали бейдж, и я вписала туда имя «Веста». Никто из ребят и ведущих семинара не задал тогда лишних вопросов, ко мне просто начали обращаться по-новому. Так мой личный катарсис удачно замаскировался под игровой элемент, а новое имя прошло тест-драйв в комфортной мини-группе. Вскоре все мои друзья привыкли к новому имени.

За всю жизнь у меня не было ни одного прозвища, и потому отказаться от привычного обращения сначала было не просто. Я стала понимать, насколько я, как и каждый человек, обусловлена именем, нераздельно связана с ним. Обычно людям нравится слышать свое имя; говорят, что при его упоминании, в нейромедиаторах головного мозга человека моментально вспыхивают все истории, рассказанные ему о нем самом, начиная с самого его рождения. Таким образом, наше имя напоминает нам о самих себе. Как маячок. Но не каждый маячок являлся светом для других. Как и запись в паспорте не являлась больше моим «я».

Всю жизнь я была рада знакомству с кем-то. Я испытывала радость и воодушевление, когда встречала светлых и замечательных людей на своем пути. И только сейчас начала догадываться, что главное знакомство в жизни мне еще предстоит. Один приятель сказал, что в моем новом имени одновременно сошлись послание, миф и сторона света.

Через пару лет я случайно наткнулась на статью, в которой говорилось, что именины Весты всего раз в году. Угадайте, когда? Да, 17 октября! Удивительное совпадение, но вначале я с трудом могла распознать в этом происшествии знак свыше.

Увы, рубцы на сердце уродуют человека ничуть не меньше, чем шрамы на лице. Они не страшатся времени, наоборот, – время страшится их, потому что такие рубцы никогда не рассасываются. Иной раз они остаются даже после смерти…

Но мне хотелось сохранить именно ту себя, что осталась под шрамами и рубцами. Эта часть глубоко внутри меня звала меня продолжить свой путь, не утеряв способность верить. Верить другим и, что более важно, верить самой себе. Когда пришло время «сжигать мосты», я позволила этому пожару освещать мне путь…

Завершив переход на противоположный берег, я оглянулась. Откуда в моей жизни вдруг возникло столько тиранов? За что мне объявили войну? Рома, Лариса, братья Проценко, моя бабушка, все до одного продажные судьи. А теперь в этой же группе на том берегу стоит и мой родной отец… Вспомнилась теория «мелкого тирана» Кастанеды. Будто эти тиранящие сущности специально появляются на пути воина, причем в виде тех, от кого нельзя так просто избавиться. Они словно преподают нам урок, перекраивают душу. В конечном счете, ведь все наши отношения открывают нам нас самих.

Месть бывшего мужа, коварство свекрови, алчность судей, малодушие бабушки и трусость отца сдавили мне грудную клетку. Словно тяжелый рюкзак, набитый напополам горем с горечью, висел на плечах и мешал идти. Но я не могла двинуться дальше, даже сжигая мосты. Ведь на том берегу при этом были все, кого я любила…

Тут до меня дошло, что именно в этом месте застревает большинство людей «с рюкзаками». Ведь даже перейдя на новый берег, мы по-прежнему остаемся прикованными к старому. Фокус и вспышка, мелькнувшая в прошлом, застывают в сознании, и будущее не наступает при такой расфокусировке. Нас держит прошлое, вернее, мы держим его, пока даем ему шанс на реабилитацию. Но прошлое не может быть исправлено. Выжить – еще не значит пережить. Поэтому здесь, среди обломков надежд, в дыму сожженных мостов, и обитает столько людей, напоминающих живые привидения.

Но как отпустить прошлое? Как перестать винить виновных? Как перестать чувствовать себя поверженным или отверженным? Надо постараться посмотреть на это как на уроки. Надо взять на себя ответственность за свое, а чужое отдать тому, кто отвечает за это.

Тогда из последних сил я сняла рюкзак с плеч и оставила его там, где ему место, глядя в глаза тех, кому это все принадлежало. Чтобы идти дальше. Ведь не желая терять прошлое, можно потерять самого себя. А главное знакомство в жизни ожидало меня где-то впереди.

Глава 24

Организаторы «Лехавы» объявили, что наша стажировка в США подтвердилась, и все начали активно готовиться к поездке и обсуждать получение американской визы. Программа предстояла насыщенная – знакомство с американскими активистами, социальными предпринимателями, посещение государственных учреждений, в том числе мэрии Нью-Йорка и Федерального суда г. Кливленда, волонтерство и, конечно, осмотр достопримечательностей.

Но мне предстояли заботы посложнее американской визы.

Известие о том, что в Краснодаре отменено решение суда о порядке общения с Ксюшей, оказалось лишь первой ласточкой. Вскоре постановление Данилова о возврате уголовного дела на дорасследование в прокуратуру было обжаловано Проценко в суде второй инстанции. Что это означало, я не совсем понимала, но Николаевна объяснила мне, что уголовный суд начнется заново.

Работа на телевидении, учеба и поездка в Нью-Йорк оказались под ударом. Один из приставов, выдавший мне тогда хрустящую бумажку с суммой долга перед Проценко, наложил запрет на выезд из страны. Граница оказалась для меня закрытой, а долги, выплатить которые я была не в состоянии, росли с каждым днем и казались еще огромнее.

При этом где-то внутри я была уверена, что могу и просто обязана выйти из этого удушающего пике, что это больше не моя история, что мне предназначено что-то совершенно иное.

Осталось только каким-то образом выдернуть себя из этой дьявольской воронки. Я должна была найти свой путь к дочке, но не через войну. Мне следовало обрести силу, а для этого я должна была перестать бояться и начать бороться.

Став Вестой, я осознала, что вместе с дочкой у меня отняли меня саму. Необходимо было вернуть себе себя. Впереди открылась совершенно неизвестная дорога. Не хотелось больше играть в чужие игры и зависеть от чьих-то ожиданий. Хотелось, чтобы осталось только настоящее. Только то, что действительно является моим. Но сначала надо было выплатить долг приставам.

Однажды мне позвонил старый знакомый Алексей и рассказал о недавно созданной политической партии. Он начал работать с депутатом Максимовым, входить в курс партийных дел. Будучи блестящим политтехнологом, Алексей просчитал, что имен известных режиссеров и деятелей искусства в составе партии недостаточно и что не помешало бы иметь в команде лидера женского движения.

– У тебя есть все шансы получить поддержку и ресурсы в новой партии, – пообещал Алексей. – Возможности здесь безграничные, – добавил он шепотом.

– Но что от меня потребуется? – спросила я.

– Максимову нужна «социалка», это всегда нравится электорату, – объяснил Алексей. – Сейчас он готовит почву, собирается запустить реформу ЖКХ по всей стране. Уже выбрал экспериментальную площадку в центральном районе Петербурга как образец и ролевую модель. К тому же здесь целый ряд других возможностей. Мы с женой открыли ивент-агентство, начали получать госзаказы. Много работы с регионами, я скоро лечу на встречу с губернатором Дальнего Востока. Если успеешь занять место, то про свои долги скоро забудешь насовсем.

Несмотря на обнадеживающее приглашение, я продолжала работать редактором на телестудии, понемногу выплачивая долги приставам и алименты Ксюше. В выходные, если не было учебы, я записывала «Правовед» и уделяла время пострадавшим от семейного киднеппинга матерям, которые время от времени обращались ко мне за советом.

Я посчитала, что при таком темпе и загруженности, если буду отдавать даже половину всех заработанных денег, то смогу выплатить долг только через два с половиной года.

Тогда я решила навести справки. Максимов был харизматичной и узнаваемой персоной. Одним из первых был назначен уполномоченным по правам человека в России. Затем занимал кресло главы Комитета по вопросам безопасности и права в ЗакСе Петербурга, часто выступал на телевидении.

Раздумывая над предложением Алексея, я посоветовалась с Ларисой Горчаковой, и она поддержала идею. Возможный переход с привычного места работы тв-редактором в неизвестную политическую партию, да еще и накануне поездки в Америку, казался мне переломным моментом в жизни. Наверное, он таковым и был.

Глава 25

Максимов назначил мне встречу. Кабинет, который он теперь занимал, ранее принадлежал самому вождю пролетариата Владимиру Ильичу Ленину. Из высокого окна была видна Дворцовая. Здание располагалось в непосредственной близости от «революционной сцены» 1917 года – у арки Главного штаба, соединяющей Дворцовую площадь с Большой Морской.

Я приехала заранее. Мне оформили пропуск, встретили внизу, провели по мраморной лестнице на третий этаж в приемную.

Внутри здание идеально сохранилось и казалось живым музеем. Стены его были обтянуты квадратами из редких пород дерева, под ногами не скрипела – звучала старая паркетная доска, а на его высоких потолках горели люстры, создавая уютный свет.

К кабинету Максимова примыкал зал для переговоров, в котором ожидали приема посетители. Через пару минут Максимов вышел ко мне, и мы пожали друг другу руки. Он проводил меня в кабинет и жестом предложил присесть. Пока я осматривалась, Максимов попросил своего помощника принести нам чаю, затем занял место за антикварным столом из массива черного дерева и принялся внимательно меня изучать. Говорил в основном сам Максимов.

– Мы хотим взять вашу организацию под свое крыло. Предоставим вам помещение, необходимое в работе оборудование, можете принимать здесь людей, устраивать круглые столы, проводить консультации. Мне удалось познакомиться с вашими тезисами, и они кажутся весьма прогрессивными, необходимыми для реформации семейного права и социальной политики. – Максимов был прирожденным оратором, говорил очень складно и красноречиво жестикулировал, словно вещал с трибуны. Причем на любую тему, в диапозоне от РПЦ до ЖКХ.

Он пообещал мне ежемесячное жалованье, информационную и политическую поддержку на самом высоком уровне, а также возможность пользоваться всеми имеющимися на данный момент у партии ресурсами. Политическая партия только набирала обороты, открывала отделения в разных регионах страны, и наш «аффилированный актив из женщин» представлялся Максимову стратегически верным присоединением. По разговору было понятно, что одним звонком известный депутат мог решить самые разные ситуации, так как лично знал глав ведомств в Москве и Санкт-Петербурге. Это представлялось мне главным благом, поскольку могло послужить матерям, которые искали своих детей и добивались исполнения решения суда. Когда я объясняла собственное положение и упомянула о трагедиях других родителей, попавших в подобную ситуацию, Максимов убедительно кивал, демонстрируя осведомленность о существовании данной общественно-правовой язвы, и обещал нам помогать.

Мне не составило труда самой найти себе замену на телестудии, ведь моя знакомая Катя с журналистским образованием как раз искала работу. За неделю я обучила Катю, сдала директору ключи от прохода в телецентр, и тот с миром меня отпустил.

На следующий день я переехала в кабинет Крупской. Он находился чуть дальше по коридору от кабинета Ильича. Первые несколько дней не могла привыкнуть: в новом кабинете было слишком много света, пространства и исторических контекстов. Окно также смотрело на арку Главного штаба. Только кусочек Дворцовой площади из окна Крупской был чуть тоньше, чем кусок из кабинета Ильича.

Отделение общественной организации «Женщины нашего города» в Петербурге наконец обрело собственный адрес, это было большим шагом вперед и открывало новые возможности.

Первым делом, согласовав план с Максимовым, я начала готовить круглый стол под названием «Взгляд женщины на острые проблемы современности». Среди спикеров были омбудсмен Санкт-Петербурга, представители НКО, инициативные группы и социальные активисты. Я также пригласила и с нетерпением ожидала визита Ларисы Горчаковой из Москвы, ведь именно она однажды доверила мне свое детище.

Ведя подготовку к круглому столу, общаясь со специалистами, я все чаще размышляла над проектом кризисного центра для женщин и детей, попавших в сложную жизненную ситуацию. Такой центр мог бы стать спасением и превентивной мерой при угрозе семейного киднеппинга. Проект следовало разработать и представить уже в конце обучения в «Лехаве». Финансирование я рассчитывала получить через американские еврейские фонды, которые поддерживали и помогали осуществить проекты выпускников программы «Лехава».

Потихоньку обосновавшись на новом рабочем месте, я все еще не могла привыкнуть к массивности и скромному обаянию своего первого личного кабинета. Начав прием посетителей, я бегала вниз-вверх по мраморной лестнице, чтобы выписать пропуск. Несмотря на превращение в бизнес-центр, здесь не было ни единого намека на современность; интерьер здания гордо демонстрировал первозданный лоск роскоши дореволюционных лет.

Наконец, из окна «кабинета Крупской» мой долг перед приставами не казался уже таким неразрешимым и пугающим.

Глава 26

В срочном порядке требовался запуск сайта «Женщины нашего города». Утвердив проект с дизайнером, я получила квитанцию на оплату хостинга. Корпоративного счета у «Женщин нашего города» еще не было, а все мои личные банковские карты и счета были заблокированы. Тогда я обратилась к сервису PayPal, которым последний раз пользовалась еще до рождения Ксюши. Но почему-то он отсылал меня на почтовый ящик, созданный мною еще в институте на занятиях по информатике. Я давно им не пользовалась, и для восстановления доступа мне даже потребовалось вести переговоры с технической службой. Когда же я наконец зашла на почту, то среди тонны рассылок и всякого спама мне попались письма – оповещения с сайта Одноклассники.ру, на котором я никогда не регистрировалась. Также были странные письма с сайта Girlsmate.com.

Самым удивительным было то, что письма от Одноклассников и Girlsmate были прочитаны! То есть от моего имени кто-то пользовался моей почтой и зачем-то открывал все эти письма…

И тут до меня стало доходить, кто это мог быть.

Это было закономерным итогом моей наивности, ведь я всегда отмахивалась от негативных сценариев. Так же, как я не ожидала коварства от отца и бабушки, не брала в расчет возможную «промывку мозгов» и давление, которое на моих родственников и окружение будут оказывать Проценко за моей спиной. Точно так же все два года, что я бегала за Проценко, мне там и тут приходилось отмахиваться от зловонных слухов, которые доходили до меня из разных источников. Слухи заключались в том, что у Проценко якобы есть некие порочащие меня «доказательства». Некая «интимная переписка» со множеством мужчин, а может быть, и женщин, ведь меня обвиняли не только в «легком поведении», но и в «лесбийских наклонностях». Однако чем Проценко за моей спиной это всем подряд «доказывал», до этого момента я не могла себе даже вообразить…

Ни на суде, ни лично мне Рома не предъявлял никакой переписки. Я только слышала о неких загадочных скриншотах с моего якобы аккаунта, причем, вероятно, эту фальсификацию имело удовольствие лицезреть огромное количество людей и должностных лиц (в Петербурге, Новороссийске, Краснодаре, Москве и кто его знает где еще). Возможно, эту фальсификацию, плод своего маниакального сознания, Рома и подсовывал психологам, участковому, опеке и даже тем милиционерам в Широкой Балке. И скорее всего, именно этими нехитрыми подделками ввел в заблуждение моих бабушку, тетю, отца.

И люди верили! Одержимость переоделась в «страшную правду обо мне» и передавалась из уст в уста прямо-таки воздушно-капельным путем.

Возможно, он сделал даже еще что-то более гнусное. Нет, я долго отгоняла от себя это воспоминание. Но сейчас все сходилось, и оно невыносимо четко вписывалось в общий пазл.

Это произошло в то самое лето, незадолго до вручения мне путевки на Бали. После нашей последней совместной прогулки у дома в Петербурге, в ходе которой Рома, имитируя то, что ничего не происходит, – просто Ксюша сейчас поживет немного с бабушкой у моря, а мы разберемся в наших отношениях, – записывал наш разговор на диктофон. Я запомнила эту прогулку, потому что Рома никогда до этого не задавал мне настолько странные и провокационные вопросы. А потом, как я выяснила намного позже, благодаря тем же слухам он смонтировал из моих ответов мою же «речь», где я якобы признаюсь в приеме наркотиков и призываю своего мужа принять участие в сексуальных оргиях.

И вот после той «шпионской» прогулки, когда мой тогда еще любимый муж задал мне все свои странные вопросы, записывая на диктофон мои ответы и уже монтируя их у себя в голове, мы пришли домой и он объявил:

– Дорогая, я завтра улетаю в Москву, и мы снова долго не увидимся. Я тут подумал, – и Рома засмущался, как всегда, когда речь заходила об интимном, – у меня ведь нет ни одной интимной фотографии своей жены…

Стоп! Мне не хотелось продолжать представлять, что он мог с этим затем сделать! Как он мог так опорочить собственную жену? Не смог справиться со своим влечением ко мне или пережить то, что от него уходит любимая женщина? Или не захотел остаться не у дел и тогда выдумал все это и поверил в собственную фантазию? Нет, это было за гранью…

Но ведь не просто так обвинения в легкомыслии и наркомании звучали закадровым текстом на всех наших судах и в кабинетах «между строк». Недаром все чиновники вначале так странно меня осматривали. Вероятно, эти «записи» и фотографии, которые Рома в «деликатной беседе» им подсовывал, были тем козырем, от которого чиновники приходили в некое возбуждение, как подростки от «Дома-2». Он создал вирус, застающий врасплох родственников и отвлекающий бюрократов от рутины. Этот вирус застревал у всех в голове, «взламывая» реальность, пока в него заворачивались взятки. Рома вывернул реальность под себя, заставляя ненавидеть меня даже тех, кто любил меня. Однако аргументом в суде этот фейк так и не стал, оставшись лишь талантливо смонтированным продуктом незаконного шпионажа.

…Я оторвалась от абсолютной темноты за окном. Ночь наступает зимой уже в пять вечера. Не задумываясь, удалила свой первый почтовый ящик. На это потребовалось всего два клика. К «горящим мостам» добавился еще один элемент.

На завтра был запланирован круглый стол, где я намеревалась создать пространство для высказываний на очень важные темы. Мой доклад о домашнем насилии был готов. Я смотрела, как он вылез из принтера и сгорбился. В голове крутились слова из Библии: «Враги человека – домашние его».

Столкновение с одержимостью сексуального маньяка, виртуальными профайлами, созданными от моего имени и предлагающими всевозможные интимные услуги, застало меня врасплох, обдав волной ужаса, стыда и паники. Проникновение в мое личное пространство, конструирование моей псевдоличности было мне глубоко отвратительно.

Глава 27

«Тезисы к докладу о домашнем насилии»

К этой теме я пришла под гнетом своей жизненной ситуации, а также в связи с проектом кризисного центра. Мне представлялось, что на данный момент самой важной задачей было просто начать об этом говорить. Ведь вначале было слово… Научиться говорить о насилии. Публично препарировать тему насилия. Ведь для жертвы это не свойственно. Вместо того, чтобы говорить, жертва предпочитает избегание, самобичевание и даже присоединение к насильнику.

Впервые я столкнулась с этим, когда пыталась пригласить пострадавших от домашнего насилия женщин для выступления на круглом столе, а в ответ получала в лучшем случае отказ, в худшем – лишь молчание. Мне начало казаться, что жертвы домашнего насилия просто «не имеют языка». Они будто регрессированы до той стадии детской беспомощности, когда нет возможности артикулировать свои желания или мысли. Возможно, насилие потому и существует, что мы либо вовсе не находим ему места в языке, либо «нормализуем» его через язык. Например, как часто мы слышим фразы типа: «любовь долготерпит», «стерпится – слюбится», «он покричит и перестанет», «надо сохранить семью», «попытайся его понять», а также вечные, кочующие из поколения в поколение «сама виновата» и «зачем нужно было короткую юбку носить».

В тех случаях, когда у матери забирал ребенка бывший муж, ей задавали вопросы в духе: «Чем же ты ему так насолила?» или «Что произошло такого, что заставило мужа забрать у вас ребенка?». Мне самой приходилось слышать подобные вопросы много раз. Сначала я честно пыталась на них отвечать, не замечая той тонкой границы, за которой я уже начинала оправдываться.

Я начала подозревать, что я жертва. А еще то, что с обществом, где звучат подобные вопросы, что-то не в порядке. Почему не принято спрашивать у агрессора что-то в духе: «Во что ты был одет? Почему бы не надеть две пары брюк?» или «Почему ты не ушел в монастырь, зная, что тебя все вокруг нервируют?» или «Зачем ты ходишь один, бери с собой обязательно кого-то, кто не даст тебе нападать на людей?» Звучит забавно, но действительно, почему с насильника взятки гладки, а жертва всегда «сама виновата»?

Может, повторяя эти выученные с детства слова из серии «куда твои глаза смотрели?», мы сами неосознанно легитимизируем насилие? А может, мы сами позволяем себя унижать? Может, есть какой-то код, «установки жертвы», которые мы неосознанно транслируем и к которым беззастенчиво подбирают пароли наши агрессоры? А может, становясь сами жертвами, мы продолжаем осуждать и обвинять других жертв, при этом само насилие оставляя в зоне невысказанного?

Все эти мысли крутились в голове. Я думала о Ксюше, которую я не смогла сберечь. И о том, что, пока я жертва, у меня нет возможности ничего исправить. Надо было начать говорить… Ведь невысказанного как бы не существует. Зло прячется за вуалью, остается непроявленным, продолжая отравлять жизнь людей.

Не потому ли представление о насилии в сознании обывателя сведено к очень примитивным формам. Время бросает нам вызов, но насилие адаптируется к нему в первую очередь. Однако мы судим о нем еще по «наскальным рисункам», не желая (или не умея?) замечать, как сильно оно прогрессировало и видоизменилось за последние десятилетия. Время поменялось, гендерные роли трансформировались, сказки устарели, а на смену «Аленушке» пришла «Лара Крофт».

Однако благодаря тем самым сказочным архетипам и «социальным установкам», которые девочка слышит с детства, и наблюдая за тем, как ее мать и другие женщины им следуют, у нее формируется представление о насилии как о варианте нормы. И пытаясь стать «Ларой Крофт», она неизбежно будет прибита социальным гвоздем обратно к «Золушке». Зашла замуж – живи, муж один на всю жизнь и т. д. Развод табуирован, и виновата всегда женщина.

Ведь так много говорится о вине именно той (или того), на кого направлено насилие, что почти никак не описывается и не оценивается само насилие. Таким образом, у девочки нарушается представление о собственных границах, о допустимом и недопустимом, о норме и ненормальности. В этой амбивалентности заложена основа созависимого поведения. Поэтому жертва часто даже не обращается за помощью; либо, обращаясь, продолжает винить себя. Зачастую, имея психопатического партнера, женщина предпочитает этого не замечать и даже словом не упоминает того насилия, которое происходит с ней годами в собственном доме. Она понимает, что единственным решением может стать расставание с партнером, но вот социум и экономическая ситуация ее в этом никак не поддерживают и, негласно, даже как бы запрещают ей самой уходить от мужа-агрессора.

Насилием может даже не считаться то, что им по сути является! Посмотрите на этот список, и он далеко не полный. Насилие может быть физическим, сексуальным, психологическим и даже экономическим. Оно выражается в контроле над поведением, ограничении круга общения, обесценивании, унижении, выделении денег на содержание, создании напряженной обстановки, а также в привлечении к использованию алкоголя и наркотиков. Существуют также формы «скрытого» насилия или «пассивной» агрессии – придирки, распространение слухов и сплетен, угрозы, троллинг, высмеивание, бесконечная критика и непрошеные советы, неприличные намеки и даже игнорирование.

Одно из последних масштабных исследований, посвященное проблемам насилия над женщинами в РФ, было проведено в 2003 году сотрудниками МГУ имени Ломоносова. По данным исследования, почти 80 % опрошенных женщин столкнулись хотя бы с одним из проявлений психологического насилия со стороны мужа.

Согласно ВОЗ, факторами риска, характерными для совершения насилия, могут быть даже эти с виду «безобидные» вещи, часто принимаемые в обществе за «семейные ценности»:

• вера в честь семьи и сексуальную чистоту;

• идеологии доминирующего положения мужчин в сексуальных отношениях;

• слабые правовые санкции за сексуальное насилие.

Санкции за домашнее насилие, как и за похищение ребенка одним из родителей, в современной России просто отсутствовали, а значит, на государственном уровне этих социальных проблем просто не замечали.

Чем можно объяснить то, что в стране нет закона о домашнем насилии? Боюсь, это говорит только об одном – об ужасающей общественной терпимости, о «сознании жертвы» в масштабах целого народа. Ведь степень наказания за насилие в разных странах различается, а значит, есть те, кто умеет мыслить не как жертва и об этом говорить.

Немного о феномене «жертвы».

Те, которые испытывают насилие в семье, не могут понять, что это действительно происходит. Они испытывают боль, травмы, живут в страхе и в стыде, но никак не могут поверить, что «любящий партнер» злоупотребляет ими настолько жестоко. Они теряют связь с друзьями и семьей, они скрывают внутренние и внешние синяки, не выходя из дома. Иногда они впадают в депрессию и алкоголизм, и тогда их снова стыдят и обвиняют. Они не живут своей жизнью, ведь они как будто ее не заслужили, испытывая постоянное чувство вины. Говорить о домашнем насилии считается неприличным, это социально неприемлемая тема для высказывания. Вот почему им часто нужно время. Время и тот, кто начнет говорить об этом первым.

Мне вспомнилась теория лингвистической относительности, согласно которой язык и его способы выражения влияют на то, как мы думаем о мире. Например, в языке племени пираха в Амазонии нет слов для обозначения будущего времени, поэтому у них «не существует» завтра. Как в Советском Союзе «не было» секса, теперь у нас как бы «нет» домашнего насилия. Пока в сознании каждого человека не появится четкое представление о насилии во всех его формах и лицах, оно будет раз за разом, словно опытный психопат, избегать наказания.

Глава 28

На следующий день после круглого стола я зашла к Максимову. Он рассуждал о ЖКХ с двумя джентльменами.

– Рост тарифов на коммуналку превысил инфляцию! – сокрушался депутат.

Подойдя к окну, я выглянула в него, представляя извозчика, въезжающего на Дворцовую площадь сто лет назад. Когда Максимов закончил встречу, он пригласил меня присесть за стол. Помощница принесла нам горячего чаю. Он смотрел на меня словно спаситель, готовый протянуть руку помощи. Мы обсудили политическую повестку дня, Максимов похвалил меня за организацию круглого стола, сказал мне, что в целом доволен нашим сотрудничеством. Я рассказала о своих проблемах, в том числе денежных, и он обещал помочь.

Когда пристав-исполнитель Курман увидел оплаченные квитанции, которые я лично принесла, то буквально просиял. Он сразу поменял тон и заговорил со мной со странным подобострастием. Искренне поинтересовался, куда я еду и зачем, когда собираюсь вернуться. А затем, почти присвистывая, «Капитан Доброжелательность» распечатал мне «Постановление о снятии ограничений на выезд из РФ». Но даже когда я уже держала в руках заветную бумажку и до вылета оставались считаные дни, меня продолжали преследовать ночные кошмары.

Мне снилось, что на паспортном контроле пограничники меня останавливают и я пытаюсь объяснить им, что лечу в Америку для обучения и собираюсь делать социально важный проект кризисного центра, а все эти запреты – чистой воды недоразумение… Ведь я ничего не крала, ничего не должна ни государству, ни бывшему мужу, никому! Но пограничники лишь равнодушно кивают. И пока я леплю оправдания, вся группа улетает, а я так и остаюсь в аэропорту.

Пытаясь уснуть, я убеждала себя, что паника и страх остались в том «рюкзаке». Много раз заново прокручивала образ того, как снимаю с плеч тяжелый рюкзак. Но страх быть остановленной и несправедливо осужденной только разрастался в воображении, точно раковая опухоль…

Даже когда паспортный контроль уже был пройден, когда, сидя в самолете, я наблюдала за его стремительно уменьшающейся тенью, то все еще не могла отделаться от этого страха, что проник настолько глубоко, что чуть не проглотил меня. Этот страх поднялся со мной в воздух и глядел на облака, пересекая Атлантику. Этот страх сковывал душу крепче, чем наручники, и держал меня, пока я не закрыла глаза. И открыв их снова, я не увидела солнце…

Глава 29

– Чьи это туфли?

Приземлившись в аэропорту им. Джона Кеннеди в Нью-Йорке, мы ожидали пересадки на внутренний рейс до Кливленда (штат Огайо). Вокруг было столько всего интересного, что я не сразу поняла, что сотрудник таможни указывает на мои красные ботинки на ленте-рентгене.

– Чьи это туфли? – по-английски переспросил строгим голосом темнокожий сотрудник.

Я подошла и сказала, что они мои. В голове уже бегали тревожные мысли: а что, если мне в каучуковую подошву что-то подложили? Вдруг меня не пропустят и отправят обратно.

Таможенник, снова указав на мои ботинки, проникновенно и безапелляционно заявил: «Классные ботинки, мэм!»

Он начал быстро говорить о том, как ему нравятся мои туфли, и не просто так нравятся. Ведь он все понимает в обувном производстве, видит качество сразу, да и как не увидеть, когда такая замша, и цвет классный, такой не то чтобы совсем бордовый, и подошва сделана из чистого каучука, да что тут! Он бы и сам носил такие с удовольствием, будь он женщиной. Темнокожий таможенник в аэропорту Кеннеди говорил об обуви с таким же упоением, с каким друг Форреста Гампа в одноименном фильме говорил о креветках.

– Куда вы, ребята, летите? – пока я обувалась, мы незаметно перешли в формат непринужденной беседы. Я ответила, что ждем пересадки в Кливленд. Что потом прилетим обратно в Нью-Йорк. Он оживился. Через пару минут вся наша группа обсуждала с разговорчивым таможенником погоду в Кливленде, Музей рок-н-ролла, а также где лучше жизнь – в Нью-Йорке или в Кливленде. В конце концов он достал с ленты мою сумку и передал со словами:

– Ну, поезжайте в Кливленд, ребята. А потом возвращайтесь! Туфли у тебя, конечно, зачетные!

Свобода была в каждой молекуле воздуха. Она была настолько ошеломительной и пьянящей, что заставила вспомнить эмигрантов, вырвавшихся из-под железного занавеса. И хотя миновал уже век со времен первой волны эмиграции, – на дворе стоял 2013 год, – мной явно ощущался «железный занавес», возможно, незаметный для остальных, но оттого не менее гнетущий.

В Кливленде ребята разъехались по домам, в американских семьях нам предстояло провести несколько дней. В первый же вечер моя американская семья устроила праздник, пригласив еще около пятнадцати гостей. Майкл и Ракель жили в большом доме с двумя детьми и большой пушистой собакой, которая почему-то никогда не лаяла.

Время ужина уже перевалило за полночь, а мы все обсуждали вопросы демократии в России, толерантности, непростые судьбы эмигрантов и, конечно, проекты на будущее. После десерта хозяйка Ракель неожиданно призналась: «Я тоже русская!» И пояснила: «Моя прабабушка была из Москвы».

Огромный ретривер по имени Марвин то и дело обращал на себя всеобщее внимание, пролезая под столом. Мне казалось любопытным, что этот большой американский пес за все время не издал ни одного звука, и я решила выяснить почему. Оказалось, что собакам в Америке принято делать операцию на голосовых связках в целях заботы о покое соседей. Вот только соседей вокруг дома я особо не заметила: ближайшие дома находились на приличном расстоянии от нашего. Но сам этот факт неплохо иллюстрировал американский подход к «прайвэси» – личному пространству.

Глава 30

Деловая и развлекательная программа в Кливленде была перенасыщена встречами, впечатлениями, историями… При этом истории, с которыми я соприкоснулась в Америке, были не про каких-то там «других» людей и «другую жизнь». Они были про меня и про нас. Просто из Нового Света жизнь в Старом Свете выглядела иначе.

Встречи с американскими коллегами проходили каждый раз в необычном формате: это были и бизнес-завтраки, и брифинги, и даже необычные экскурсии, переходящие в свободное общение. Так, например, мы посетили Федеральный суд Кливленда, где встретились с действующим судьей. Сначала группа российской молодежи расположилась в зале для судебных заседаний, а затем американский судья даже провел нас в свою «секретную комнату».

Находясь в американском Федеральном суде, я пыталась представить себе что-то подобное в России и не могла. Казалось, что и тут, сейчас, кто-нибудь да и включит «протокол». Что-то вроде «это не положено», «туда не ходи», «об этом не спрашивай» и т. д. Но ничего подобного не происходило. Напротив, казалось, что американцам совершенно чужда идея строгости протокола, столь привычная для нас; и эта естественность была их главной отличительной чертой.

Судья выделил для общения с нашей делегацией несколько часов своего времени, чтобы подробно и интересно рассказать об американской судебной системе, а также о делах, которые он рассматривал в своей практике.

Вспоминая тот визит, нельзя было не отметить, что в американском суде царит совершенно иная атмосфера – открытости и уважения к правам человека. Я не испытывала подобного чувства ни в одном российском дворце Фемиды, где мне доводилось бывать.

Глава 31

В перерывах между официальными приемами американцы организовали для нас развлекательную программу. Они поднимали нас наверх в недостроенных небоскребах в центре Кливленда (который еще совсем недавно был «одноэтажным»), водили на стадион, чтобы поболеть за местную команду Cleveland Cavalers, одевали в шубы в криосауне «русского» ресторана под названием «Европа» и даже показывали нам ботинки Майкла Джексона, кадиллак Элвиса Пресли и прочие артефакты в Музее рок-н-ролла.

Но все главное обычно происходило на самих приемах. В наших беседах о волонтерстве, благотворительности, социально ответственном бизнесе не было ни грамма формализма. Даже не знаю, что меня поразило больше – то, насколько в Америке развита традиция благотворительности, или то, что в русском языке отсутствует аналог американскому слову «giving». У нас есть слова «пожертвование», «отдача», но они несут в себе несколько негативные коннотации, в то время как «giving» – это просто часть жизни, не более и не менее того.

Для каждого участника группы организаторы отдельно подбирали американского коллегу, ориентируясь на заявленный проект, чтобы могла состояться прямая передача опыта.

На одном из бизнес-завтраков меня ожидала женщина, которая, согласно профайлу, предоставленному мне накануне, организовала женский шелтер в городе Кливленде.

Мне было любопытно пообщаться с той, которая не понаслышке владела темой домашнего насилия, сопровождения и реабилитации жертв, а также их психологического образования.

– Привет, я Мелани, – представилась собеседница.

– Очень приятно, Веста, – ответила я.

Мы подошли к буфету (это же был завтрак!), Мелани налила себе стакан апельсинового сока, а я чашку американо. Перебросившись парой приветственных фраз, мы вернулись за стол. Все участники распределились по парам или мини-группам в уютном фойе зала.

– Приятно познакомиться с коллегой из России. Поговорим про абьюз? – сразу начала Мелани, пока я вбивала слово в переводчик, ведь никогда раньше с ним не сталкивалась.

Abuse (англ.) означает плохое обращение, чаще используется для обозначения насилия: психологического, морального, физического и сексуального. Это слово образовано из слияния двух слов и дословно означает «ненормальное использование» или «тобой злоупотребили». У нас в русском языке есть слово «насилие», оно обычно обозначает лишь крайнюю степень выраженности абьюза, причем сопряженную с физическим воздействием.

Прекрасная тема! Начать завтрак с беседы о насилии казалось таким же непринужденным действием, как и все остальное в Америке.

– Абьюзером в большинстве случаев бывает мужчина, в редких случаях – женщина. Абьюзер обычно имеет власть над жертвой, является кормильцем семьи или обладает большей физической и экономической силой. Часто абьюзеры сами были в детстве жертвами домогательств или насилия. – Мелани говорила, что последствиями абьюза становится посттравматическое стрессовое расстройство у взрослого или замедление развития и поведенческие проблемы, если речь идет о ребенке.

– Тебе не кажется, что люди настолько привыкли к агрессии, что считают насилие нормой? – задала я вопрос, который совсем недавно поднимала на своем круглом столе.

– Конечно, – не растерялась Мелани, – споры и выражение гнева – неотъемлемая часть брака и любых отношений вообще. Но разногласия не должны протекать в форме насилия. Для того чтобы увидеть разницу, необходимо знать признаки психологического насилия.

– Каковы эти признаки? – спросила я. – Ведь все пары спорят по разным вопросам: работа, дети, финансы, досуг, родственники и друзья и т. д. Даже частые ссоры могут вовсе и не обладать признаками насилия…

– Конечно! – согласилась Мелани. – Насилие многолико. Легко понять, что партнер жесток, когда он тебя бьет. Но побои – это далеко не единственный признак абьюза, более того, в большинстве случаев до побоев дело вообще не доходит. И в этом-то заключается главная опасность – жертва долгое время просто не может идентифицировать то, что с ней происходит, как «жестокое обращение». Становясь жертвой манипуляций, она просто не понимает, почему такой замечательный, добрый и внимательный человек, каким совсем недавно был ее партнер, вдруг начинает проявлять раздражение или недовольство; и теряется в догадках, что же она делает не так…

Мелани отошла за круассаном, а я все думала о том, что она сказала. Что жертва всегда винит себя, что бы ни случилось. Вскоре Мелани вернулась и села напротив.

– Нужно знать, что отношения с абьюзером часто начинаются как «сказка наяву». Я сама через это проходила, – призналась американка, – кажется, наконец-то ты встретила «своего» человека, с которым так хорошо, и вот ты уже предвкушаешь, какое счастье ждет вас впереди. Такой период может длиться несколько месяцев, а иногда целый год. Этого достаточно, чтобы у жертвы сформировалась устойчивая эмоциональная зависимость от партнера и она полностью доверилась ему.

– То есть абьюзер обязательно проявится? – уточнила я.

– В целом, да, – ответила Мелани. – Он живет по схеме «контролировать и нападать». Он так дружит. Так любит. Так работает.

– А как женщина может обнаружить, что живет с абьюзером? – спросила я.

– А так, что, откуда ни возьмись, вдруг начинают появляться конфликтные ситуации, спровоцированные, конечно же, ею, жертвой. Так, с ней говорят, внушая чувство вины. Отношения начинают напоминать «русские горки» – бурные конфликты чередуются с периодами примирения.

Я заметила, что вместо слов «американские горки» Мелани сказала «русские горки». Оказалось, что в Америке, говоря «Russian Mountains», имеют в виду вовсе не аттракционы, а огромные снежные горки для спуска на санках! Тогда я сказала, что в России мы называем «американскими горками» нечто иное, хотя имеем в виду то же самое. Мы обе посмеялись над этим лингвистическим недоразумением.

– Так вот, эти «русские», или, если хочешь, «американские горки», – продолжила Мелани, – на гормональном уровне формируют у жертвы зависимость, схожую с наркотической. И чем дольше она находится в такой обстановке, тем труднее ей осознать, что происходит нечто ненормальное. Ее можно сравнить с человеком, попавшим в цунами…

Мы снова отошли к буфету. В этот раз я взяла себе апельсиновый сок, а Мелани – чашку кофе. Не прерывая разговора, мы затронули «цикличность» домашнего насилия. Мелани упомянула об одной американской исследовательнице, которая выделила четыре стадии абьюза: нарастание напряжения в семье (на этой стадии жертва пытается утихомирить агрессора); затем происходит насильственный инцидент (вспышка эмоционального, вербального или физического характера); затем следует стадия «примирение» (обидчик приносит извинения, перекладывает вину на жертву, иногда отрицает произошедшее или убеждает жертву в преувеличении событий); и последняя стадия «медовый месяц» (отношения выравниваются, постепенно возвращаются на первую стадию, и цикл повторяется).

Мы снова сели за стол, и я предложила перевести разговор в правовое русло. Мне не терпелось узнать, как американка Мелани смотрит на карательный подход к домашнему насилию. Насколько уголовная ответственность меняет ситуацию и должно ли государство вторгаться в отношения конфликтующих сторон, чтобы за них разрушать цикл насилия самому?

– Мелани, я недавно готовила доклад, – поделилась я. – По статистике, 50 тысяч француженок ежегодно обращаются с жалобами на своих партнеров. Там принят очень жесткий закон, абьюзер может получить тюремный срок до трех лет. Кроме того, Франция может стать первой страной, предусматривающей уголовную ответственность даже за словесные оскорбления внутри семьи. В Индии насилие со стороны мужа или родственника совершается каждые девять минут, и недавно Индия тоже приняла закон, криминализирующий абьюз. В России закона о домашнем насилии нет, и поэтому обращаться в правоохранительные органы – бесполезно. Единственным выходом из ситуации может стать кризисный центр, созданный на деньги частных фондов. Не могла бы ты рассказать, как это устроено в Америке?

– В Америке наработан большой опыт, хотя во многих штатах бытовое насилие также не выделено в административном и уголовном кодексах. Но если жертва заявила о совершенном насилии, то для ее защиты может быть выдан охранный ордер.

– Бывают ли случаи «семейного киднеппинга», когда один из родителей… – я не успела закончить.

– …Перемещает ребенка без согласия второго? – подхватила Мелани. – Да, это редко, но происходит. Тоже форма домашнего насилия – выяснение отношений между партнерами при помощи ребенка. Но если ребенок перемещен с постоянного места жительства, то уже на следующий день второй родитель может открыть кейс, и полиция начинает искать. Если он скрывается или не идет на контакт – это мгновенно квалифицируется как похищение, и родителю грозит до пяти лет тюремного заключения.

– Ого! – я была ошарашена. – А у нас в России это даже не считается преступлением.

Мелани тоже была в шоке:

– Как не преступление? А если родитель – психопат? Разве можно настолько не заботиться о правах ребенка?! В США у детей есть права с рождения, и никто не вправе ставить свою волю над волей ребенка, и тем более – перемещать его куда вздумается и лишать общения с членами семьи. Здесь должна применяться только уголовная юрисдикция!

Мне хотелось расплакаться и рассказать Мелани о том, что я уже два с половиной года не вижу свою дочь и что при этом ее даже никто не ищет. Но Мелани начала бы меня жалеть, и мы вряд ли смогли бы продолжить разговор. Решив, что это будет непрофессионально и неуместно, я проглотила слезы и спросила.

– Насколько, на твой взгляд, введение уголовной ответственности изменило статистику по домашнему насилию в США?

– Недавно знакомилась с докладом, – сказала Мела-ни, – где были опубликованы исследования более чем из 80 стран. Данные показали, что почти треть всех женщин в мире состояли в отношениях с абьюзером и подвергались физическому или сексуальному насилию, и каждая вторая – психологическому. Кроме того, 38 % всех убийств женщин в мире совершается их интимными партнерами. США в этом смысле – не исключение. Абьюз не знает социальных границ, от него в равной степени «достается» женщинам со скромным достатком, и тем, у кого завидное социальное положение. Справедливости ради надо заметить, что мужчины тоже становятся жертвами своих партнерш, правда значительно реже.

– То есть несмотря на то, что американки (и американцы) могут обратиться в полицию, в суд и в кризисный центр, уровень домашнего насилия не снижается? – утрировала я.

– Это не совсем так, – дипломатично ответила Мела-ни. – Правовая оценка помогла существенно скорректировать количество преступлений. Но одного закона мало, надо повышать уровень грамотности. Ведь абьюз начинается с психологических проблем – как у агрессора, так и у жертвы. В штатах, как и в России, Великобритании или на Шри-Ланке, огромное количество жертв домашнего насилия предпочитают не сообщать о своей беде, так как слишком сильно напуганы. Женщина догадывается, что, заявив об абьюзе в семье, она должна будет развестись, иначе органы опеки могут забрать у нее детей. Поэтому в прошлом году федеральные власти Соединенных Штатов выделили около 600 миллионов долларов на программы по предотвращению насилия в отношении женщин, чтобы просто показать таким образом, что их «видят». Наш центр тоже стал частью этой программы.

– Поздравляю, и какие же мероприятия вы провели?

– Те же, что и до этого, – удивилась Мелани. – Мы проводим много профилактических ивентов: лекции про токсичные отношения, «12 шагов для созависимых» и «Как распознать психопата»…

– Как распознать психопата?! – повторила я. – Это интересно.

– Приходи, – Мелани заглянула в ежедневник, – в эту субботу.

Это было за день до нашего отлета в Нью-Йорк, и я обещала прийти.

На лекции «Распознай психопата» собралось около 20 человек; несмотря на тему, в зале царила легкая и непринужденная обстановка. Мелани предупредила, что у нее свидание, и только в том случае, если все пойдет «не так», она присоединится.

Пока все рассаживались, брали из холодильника шипучку, я разглядывала плакат кинофильма «Пролетая над гнездом кукушки» на стене, мимоходом вспоминая образы психопатов, созданные Голливудом. Как ни крути, Америка внесла немалый вклад в инсталляцию образа психопата в массовом сознании. Например, главный герой в фильме с говорящим названием «Американский психопат» – состоятельный инвестиционный банкир, подрабатывающий серийным убийцей. Как может один и тот же персонаж сочетать в себе американскую мечту и одновременно олицетворять главную угрозу обществу?..

А известные экранизации Стивена Кинга – «Сияние» и «Мизери»? А также «Психо» Хичкока, «Кошмар на улице вязов», «Пила», «Молчание ягнят», «Семь», «Прирожденные убийцы» и «Техасская резня бензопилой» – пожалуй, ни в одной стране мира не было создано столько фильмов про психопатов. Не стоит также забывать об онтологии зла, представленной в книгах, компьютерных играх и прочем. Осознает ли американское общество угрозу, вызванную регулярными вспышками насилия и стрельбы среди детей и подростков? Помогают ли популярные кинообразы лучше разбираться в людях?

«How to spot a psychopath?» – радостно объявила тему лекции девушка и представилась.

– Меня зовут Ники, я учусь на факультете общественно-правовых отношений Колумбийского университета и занимаюсь изучением антисоциальных расстройств личности. Как известно, США уделяют серьезное внимание данному вопросу. В прошлом веке каждый ученый предлагал свою собственную классификацию психопатий, из-за этого до сих ведутся споры. Термин «психопат» был введен в конце девятнадцатого века. Но кто это такой, долго оставалось загадкой.

Ники подошла к доске и развернула слайд.

– Чтобы вы получили некоторое представление о размерах стоящей перед нами проблемы, приведу пару цифр: два миллиона психопатов проживают в Северной Америке, из них сто тысяч – в Нью-Йорке.

Когда появились цифры, по аудитории пробежал трепет. Мужской голос за моей спиной смачно выругался. После этого Ники предложила нам перечислить признаки психопата.

– Эгоистичный, – выкрикнула дама сзади и добавила: – Не имеющий эмпатии.

– Ну, псих – это такой неразговорчивый мрачный парень, – предложил молодой человек слева.

– Наверное, психопат – это человек, который жесток к животным… Ну, или к людям, – произнесла сидящая передо мной женщина лет сорока в вязаном кардигане.

– Внутривидовой хищник среди людей, – заметил мужчина справа от меня.

– Демонстративные, агрессивные, лгуны, – сказала девушка в бейсболке.

– О’кей, вы все правы, – сказала Ники. – Но дело в том, что психопаты не дезориентированы, не лишены чувства реальности и не страдают от бредовых идей, галлюцинаций и выраженного дистресса, которые характеризуют большинство других психических расстройств. В отличие от психотических личностей, психопаты мыслят рационально и осознают, что и почему делают. Их поступки – результат осмысленного выбора.

– Holy shit, – снова выругался парень. Но Ники, не заметив этого, продолжала.

– Согласно принятым юридическим и психиатрическим нормам, психопатические убийцы не считаются сумасшедшими.

– Значит, они убивают, не будучи в замутненном сознании? – уточнил мужчина справа.

– Выходит, так. Дело в том, что выявить различие между убийцей-психопатом и душевнобольным преступником очень сложно. На это ушли целые столетия научных споров, зачастую на грани метафизики. При этом важно понимать: то, что работает в отношениях со здоровыми людьми, не работает с психопатом. Договориться, решить вопрос мирно, остаться добрыми друзьями не получится.

– А в чем разница между психопатом и социопатом? – спросила я.

– Спасибо за вопрос, – сказала Ники. – На бытовом уровне многие ученые, врачи и писатели наделяют термины «психопат» и «социопат» одним смыслом. У них действительно есть общие черты – например, отсутствие эмпатии. И если агрессия социопата направлена именно на общество, к которому он не испытывает здоровой привязанности, и он «хищничает» внутри своих, то психопат не видит в том, кого ест, равного себе или чужого. Для него это просто «еда». Пищевой инстинкт.

– Откуда берется это хладнокровие? – спросила девушка, и Ники подошла к доске и взяла в руку маркер.

– Спасибо за вопрос, Мия. Психопат играет только по своим правилам, люди интересны ему как еда или атрибут власти. Он часто нарушает законы и пренебрегает социальными нормами. С теми, кто не согласен с его правилами или хочет уйти, психопат безжалостен.

– Вот дерьмо! – снова произнес парень, вероятно, это была его любимая фраза. Не обратив внимания, Ники продолжила:

– Поскольку многие из нас уже имеют опыт столкновения с абьюзером и, возможно, с психопатом, то нам с вами необходимо уметь распознавать признаки, безошибочно указывающие на психопатическую личность. Итак, первая ошибка – думать, что психопаты являются страшными людьми, серийными убийцами, которые выглядят отталкивающе и ходят по улицам с кровью на воротнике. Напротив – зачастую они производят на людей приятное впечатление. Они могут быть обаятельными собеседниками. У них на все есть быстрый и разумный ответ. Они обожают управлять другими и не признают чужих мнений. Некоторые считают их харизматическими личностями.

Ники написала на доске: «Умение производить хорошее впечатление – одна из самых сильных черт психопата». Все зашелестели ручками, и я тоже. Ники продолжила:

«Второй признак: отсутствие эмпатии и поверхностность эмоций: сожаления, чувства вины или страха».

«Третий признак: манипулятивность, склонность к мошенничеству, ложь и коварство – естественные таланты психопатов».

– Но ведь все люди врут! – попытался поспорить с Ники парень, который до этого сыпал ругательствами.

– Конечно, – обрадовалась Ники. – Ты абсолютно прав, Джонни. Однако и тут есть разница. Если обычного человека страшит мысль о том, что он может быть пойман на лжи, то у психопата эта возможность вызывает лишь равнодушие. Эта уверенность и заставляет людей принимать ложь психопата за правду. И даже пойманные на лжи или поставленные в затруднительное положение правдой, психопаты редко смущаются или запутываются – они просто меняют тему или пробуют перекроить факты так, чтобы они вновь подтверждали их ложь. Слова психопатов часто подтверждают их веру в то, что мир делится на «тех, кто дает, и тех, кто берет», хищников и добычу, и что было бы очень глупо не использовать в своих целях чужие слабости.

– Так что же движет ими, агрессия? Ведь у каждой лжи и манипуляции должна быть какая-то цель, – спросила женщина в вязаном кардигане.

– Ты права, Сюзан – сказала Ники. – Давайте запишем четвертый признак: «Эгоцентричность и претенциозность».

Что это значит? Психопаты чрезвычайно самовлюбленны, надменны, поразительно эгоцентричны и претенциозны. Они считают себя центром Вселенной, высшими созданиями, которым позволено жить по собственным правилам. Как раз поэтому психопаты редко обращают внимание на юридические законы, финансовые и личные правила в социуме.

Пятый критерий состоит из пяти частей: «Импульсивность. Слабый поведенческий контроль. Безответственность. Потребность в психическом возбуждении и паразитический образ жизни».

– Это прямо характер моего Брайана, – сказала женщина справа. Послышался смех.

– Они практически не сопротивляются искушениям, не умеют сдерживать и критически оценивать свой первичный импульс. Если человек буквально с первых свиданий начинает расписывать, как недостойно поступила с ним его «бывшая», это плохой симптом. Будьте внимательны, – Ники взглянула на девушку в бейсболке, – психопат часто мстит тем, кто от него ушел, и никогда не берет на себя вины за несложившиеся отношения. Психопат часто по-другому обращается с вами в присутствии других людей, ведь он искусный игрок. Он слабо контролирует вспышки гнева, которые зачастую не релевантны ситуации.

Шестой признак: «Психопата привлекает уязвимость».

Как и любого хищника, психопата привлекают те, над кем можно установить власть, кого затем можно «съесть». Поэтому психопаты часто предстают перед нами в образе «спасителя». Они могут виртуозно сыграть любящего человека. Но это будет лишь «имитация близости», ведь на подлинное чувство психопат не способен, и наибольшее удовольствие он получает от страданий жертвы. Это тоже часть игры…

Ники объявила кофе-брейк, моя голова гудела, и я пошла сделать себе чай. Судя по репликам присутствующих, я поняла, что они были знакомы между собой и вместе посещали терапевтические группы «12 шагов» для созависимых. Я слышала, как они обсуждают то, что в психопата влюбиться проще всего за счет его обаяния, и то, что наибольший вред «бытовые психопаты» наносят своим близким за «закрытыми дверями». Поскольку дома членов семьи можно изводить годами и никто не вмешается, никто не сообщит об этом в СМИ. Внешне все может выглядеть вполне пристойно, и только жертвы – супруги, дети, родители – на собственном опыте познают другую реальность…

– Итак, как вы видите, в Америке научились не только гидронизировать жиры, устанавливать демократию, но и систематизировать психопатов, – пошутила Ники и почему-то подмигнула мне. – А если говорить серьезно, то недавно на Открытом форуме в Стокгольме в 2004 году были представлены интересные результаты. Оказалось, что среди руководителей высшего звена достаточно большое количество имеет психопатические черты, поскольку руководящая позиция дает возможность реализовать тягу к власти и удовлетворить потребность во внимании со стороны окружающих.

– Можно сказать, – продолжила говорить Ники, а я продолжила записывать, – что психопатия в два раза чаще обнаруживается у руководителей высшего звена, чем среди остального населения. Кроме того, нам известны примеры того, как государство управляется железной рукой психопатической личности. И только люди, работающие в непосредственном контакте с ними, знают о злоупотреблении властью и о том, как они травят, изводят и наказывают тех, кто с ними не соглашается…

Пока Ники говорила, перед моими глазами всплывали образы диктаторов… Я думала о том, что мои бабушка и дедушка жили при Сталине и при этом занимали ответственные посты. Возможно ли было сохранить рассудок и не погрешить лояльностью? Можно ли сравнивать целый народ с семьей, живущей под гнетом психопата и не желающей освободиться? Становилось более понятно, почему Проценко удалось настроить мою бабушку против меня.

– …А может, это ваш муж? – неожиданно прервала мои размышления фраза Ники. Видимо, я слишком углубилась в свои мысли и пропустила часть лекции. Передо мной были тетрадь и ручка, и я постаралась сосредоточиться, чтобы больше ничего не пропустить. – Особенно опасна комбинация нарцисса и «хищника». Большинство серийных убийц, военачальников и «белых воротничков» имели расстройства личности именно такого рода. И заметьте, что если обычный преступник за ограбление банка может получить до двадцати лет, то адвокат, бизнесмен или политик, лишивший государственную казну нескольких миллионов долларов, может отделаться штрафом или условным сроком, да и то после многих задержек и отсрочек! Подумайте над этим…

В конце лекции Ники предупредила, что в отношениях с абьюзером или психопатом необходимо повысить самоуважение, научиться распознавать нарушение личных границ и создавать для себя безопасную среду. Я еще долго думала обо всем этом, вглядываясь в свои «американские» конспекты. Больше всего меня поражало то, с какой легкостью все вокруг были уверены, что умеют разбираться в людях. Хотя до этого мне ведь и самой так казалось…

Глава 32

Письмо Ксюше

946 дней без Ксюши

Я пишу тебе это письмо, находясь далеко за океаном. Всю дорогу мой самолет провожало солнце, напоминая о тебе. Но прежде чем оно засветило в окошко, нашему самолету пришлось долго прорываться сквозь серые и тягучие грозовые тучи. Внутри меня поселился страх. Иногда в жизни так бывает, что мы вынуждены долгие месяцы выносить пасмурную погоду. Но это вовсе не означает, что солнце не светит. Просто его от нас закрывают тучи. Солнце светит всегда, нам нужно только не бояться подняться к нему, преодолев все препятствия.

Где бы я ни была, куда бы я ни ехала, ты всегда со мной, внутри меня. Расстояние не имеет значения, хотя я верю, что время, вера и упорство помогут нам в один прекрасный день его преодолеть.

Сложно передать, как я чувствую себя в Нью-Йорке. Несмотря на ужасные морозы и ледяные ветра, все человеческие надежды здесь словно не встречают сопротивления, а мечты как будто сами стремятся к воплощению. Здесь по-другому дышится, по-другому живется. Меня уговаривают остаться и начать новую жизнь. Но новая жизнь отчасти уже началась у меня с новым именем Веста.

Очень хочется написать тебе, как здорово здесь в Нью-Йорке, в Америке! Даже сидя в небольшой пиццерии где-то в Ист-Вилледж на Манхэттене, в окружении громко говорящих темнокожих подростков, запивая второй по счету слайс «Маргариты» прохладной газировкой, как это принято в Америке, я все еще не могу поверить, что нахожусь в самом центре мира, в городе, в котором обрели свободу бежавшие от войны, погромов и апартеида люди, в самом свободном городе планеты – в Нью-Йорке.

Так долго я мечтала оказаться тут и просто гулять по улицам, слушать, смотреть, перебегать прямые и бескрайние улицы на «мигающую ладошку» светофора. И вот я тут. Конечно, Нью-Йорк многолик и разнообразен, здесь можно слышать все существующие языки, пробовать кухню любой страны, улыбаться незнакомым людям.

В Америке я узнала много новых слов, о которых раньше у меня либо просто не было понятия, либо оно вытеснялось. Теперь мне предстояло переосмыслить то, что редко выносилось на повестку дня в патриархальном и мизогиническом[9]обществе, в котором я родилась и выросла.

Америка убедила меня в том, что у домашнего насилия нет национальности и что жертвами его становятся «хорошие девочки», привыкшие слушать всех, кроме себя. Я узнала о том, что такое токсичные отношения и деструктивная семья. Кто такой абьюзер и что значит со-зависимость. Возможно, я слышала об этом и раньше, но это были для меня лишь «слова из пяти букв». Изменилось во мне то, что теперь я не боюсь это произнести.

Глава 33

Возвращение на Родину оказалось отрезвляющим – я сразу попала на суд. Данилов назначил заседание уже на следующий день после моего прилета. Николаевна первым делом отчитала меня за то, что я «хорошо выгляжу».

Уголовный суд продолжался. Судья Данилов, ранее вынесший постановление о возврате дела прокурору на дорасследование, после отмены этого постановления судом третьей инстанции был вынужден снова его рассматривать.

Судья заново вызвал всех свидетелей обвинения – трех приставов, прокурора, отца и брата Проценко; а также свидетелей защиты – директора «ПодФМ.ру», моих коллег по общественной работе и свидетеля в Новороссийске, которая не могла приехать и была допрошена по специальной процедуре.

В ходе допроса приставов судья пытался выяснить, почему в результате данных мною объяснений на самом первом приеме, где я указываю и место работы, и обстоятельства, в которых я продолжаю судиться за право видеть ребенка, не было принято мер по передаче исполнительного листа на «ПодФМ.ру», а также не было вынесено отказа.

«Поскольку оно не было оформлено в виде ходатайства», – отвечал один из приставов, ссылаясь на внутреннюю инструкцию. «Потому что “ПодФМ.ру” не являлось постоянным местом работы должника», – объяснял другой. Наконец, третий пристав Курман, тот самый «мистер Доброжелательность», который принял исполнительное производство после того, как пристав Викторова была уволена, заявил, что этого не было сделано, поскольку в деле не имелось договора авторского заказа и реквизитов «ПодФМ.ру». В ответ судья указал на то, что в деле имеются перечисленные документы, но отчего-то отсутствует опись. Поэтому установить дату, когда я предоставляла эти договора, без описи было крайне проблематично.

Суд заново изучал диктофонную запись, на которой пристав Викторова просит меня подписать требование о явке задним числом, а также каждую бумажку, которая за этим следовала.

Когда у трибуны свидетеля появился брат Ромы Руслан, он начал утверждать, что я никогда не отправляла денег и не приезжала к дому с подарками. Он рассуждал о том, что мне не нужен ребенок, и говорил что-то про ночные клубы и дискотеки, которые я якобы посещала, оставляя ребенка дома. Но судья прервал речь Руслана, напомнив о том, что нужно отвечать по существу, а моральный облик подсудимой к данному делу не относится.

Показания также дал отец Проценко, который рассказывал, что я никогда не занималась ребенком и вообще не интересовалась Ксюшей, а также не делала попыток передать игрушки и деньги на содержание дочери. Судья продолжал подшивать бумажки к уже третьему тому уголовного дела.

«Я отказываюсь быть жертвой», – вертелось у меня в голове. Теперь я понимала, что такая позиция требует иного поведения и, возможно, повлечет за собой непредсказуемые последствия.

Руслан внутри здания суда вел себя спокойно и даже респектабельно, но когда мы вышли, стремительно приблизился ко мне и пригрозил, что если я не прекращу искать Ксюшу, то ни меня, ни моего отца не оставят в покое…

Глава 34

Испытав смесь страха и отвращения по отношению к семье бывшего мужа, я тем не менее решила сразу от здания суда отправиться на работу и приняться за накопившиеся за время моего отсутствия дела. По дороге позвонила Алексею предупредить, что скоро приеду. Но он неожиданно предложил встретиться в кафе напротив офиса.

Уже через полчаса, пригубив американо, я не могла поверить тому, что услышала.

Еще пару месяцев назад Алексей пригласил меня сотрудничать с Максимовым и его политической партией, а теперь он начал подозревать депутата в финансовых махинациях. В них якобы были замешаны и сотрудники партии, оказался в них втянут и сам Алексей.

Он сокрушался от того, как моментально все участники попадали под обаяние и безукоризненный авторитет Максимова, как убедительно и чрезвычайно инспиративно тот вещал о баснословных прибылях в самом ближайшем будущем, как немалые деньги были получены в виде кредитов на всех ближайших «соратников» Максимова.

Я пришла в замешательство. Игры в большую политику закончились? Обретенная совсем недавно почва под ногами и зыбкая надежда на стабильность растаяли, словно сосульки на обветшалых питерских крышах.

Тем не менее от идеи создания кризисного центра я не отказывалась. До тех пор пока со мной не связались организаторы «Лехавы» и не попросили о личной встрече. Удивленная таким предложением, я согласилась, ожидая обсуждения организационных деталей по презентации проекта, которая планировалась вскоре после возвращения из Америки. Но глава одного из фондов, которого я до этого уже встречала на корпоративных мероприятиях, с сожалением донес до меня следующее. «Мы не можем поддержать ваш проект, поскольку он является политическим».

– И что? – искренне недоумевала я.

– А то, что мы иностранный фонд. А по новому российскому закону иностранные фонды не имеют права финансировать общественные проекты и могут преследоваться за вмешательство во внутреннюю политику.

Пока до меня доходил смысл этих слов, глава фонда заботливо предложил мне выбрать любой другой проект. Например, благотворительные открытки или пекарню для слепых. Я обещала подумать, но другого проекта так и не выбрала…

Глава 35

Письмо Ксюше

Дорогая доченька! Прости, что давно не писала. Не успевала осмысливать происходящее. А произошло очень много. Ты, наверное, уже прочитала об очередном предательстве и о том, как я сменила имя. О том, как не перестала сталкиваться с «хищниками», и о том, что произошло в Америке.

Я много думаю об абьюзе. Продолжаю сталкиваться с ним практически ежедневно. Безусловно, мне и, к сожалению, тебе тоже понадобятся годы терапии, чтобы преодолеть последствия причиненного насилия. Уверена, что мы справимся. Однако вот на что я хочу обратить внимание. Избегая конфликтов и страшась актов насилия, легко можно упустить из виду ежедневный и малозаметный абьюз.

А теперь о тех, кто умело маскируется и кого следует избегать. Когда мы слышим слово «хищник», то сразу представляем себе опасных животных. Но, знаешь, львы, тигры и крокодилы – не самые опасные существа на планете. И даже не акулы и не медведи гризли возглавляют списки наиболее опасных. Вопреки расхожему мнению, наиболее опасными являются самые незаметные – маленькие комары!

Ежегодно комары заражают около 700 миллионов человек на планете разными недугами. На них лежит ответственность за два миллиона смертей. Так что именно комар является для человека, согласно статистике, наиболее опасным «хищником» и самым смертоносным существом.

В этом и заключается мой совет тебе – не бояться огромных хищников, а научиться не давать кровососущим незаметно себя поедать.

Люблю тебя, мама Веста

Глава 36

В начале апреля со мной связались продюсеры самой рейтинговой передачи на НТВ под названием «Русские сенсации». Они предлагали выехать в Новороссийск, обещая применить все свои административные ресурсы, и потребовать от городских властей содействовать моей встрече с Ксюшей. Узнав о сценарии, который мне заготовили, даже несмотря на недоверие к телевизионщикам, я согласилась, поскольку терять мне было нечего.

Согласовав съемочные дни с продюсером Натальей, мы вылетели в Новороссийск. Однако изначально планируемые Натальей три дня командировки затянулись. Пресс-служба мэра города, потрясенная посетителями из Москвы, предъявившими удостоверения сотрудников НТВ, немедленно согласилась с нами сотрудничать.

– Дайте мне три часа, и если ваш Проценко находится в пределах Краснодарского края, то вы увидите своего ребенка уже сегодня, – красноречиво пообещал на камеру градоначальник.

Мы стали ждать. Попутно объехали службы опеки и опросили соседей с улицы Новороссийской Республики. Все было бесполезно. Ни Рому, ни Ксюшу здесь никто не видел. Ответа от пресс-службы мэра все не было. Вскоре стало понятно, что нас избегают и всячески уклоняются от встречи.

Пока же мы проводили съемки на даче и у дома Проценко, на меня надевали парик, чтобы передать в сюжете, что я вынуждена маскировать собственную внешность. Я предложила пойти на отчаянный шаг. Распечатав в городской библиотеке 500 экземпляров объявления о пропаже Ксюши, мы вместе с моими подругами обклеили ими весь город. Под портретом моей дочери был указан номер моего телефона и просьба всем, кто видел ребенка, откликнуться. Фотография Ксюши была двухлетней давности, рост и приметы своей дочери я описала по наитию.

Отчаянным этот шаг делало то, что в городе-герое Новороссийске запрещалась несанкционированная расклейка объявлений, к тому же могло последовать такое количество телефонных звонков на мой номер, которое я не могла даже представить.

Назавтра был мой день рождения – мне исполнилось 30 лет. Вроде как юбилейная дата. Продюсер Наталья принесла в гостиничный номер бутылку шампанского Абрау-Дюрсо и сообщила тоном, не терпящим возражений.

– Ты обязана выпить со мной по трем причинам. Во-первых, мы обязательно найдем твою дочку – в этом нет сомнений! Во-вторых, ты большая молодец, и я очень рада нашему знакомству даже при таких вот обстоятельствах, и в-третьих, у тебя день рождения, и ты действительно можешь себе позволить, ну, то есть ты не должна сдаваться перед жизнью! Жизнь продолжается, – с этими словами продюсер скандального телепроекта откупорила шампанское, которое тут же зашипело в нашей пустой и одинокой гостиничной комнате.

На следующий день мы продолжали ждать обещанной мэром Новороссийска встречи, но его пресс-секретарь упорно не отвечал на звонки. Это выводило Наталью из себя. Теле-формат требовал интриг, расследований, а также – драк, слез, резких жестов, потных салфеток, поломанных судеб и всего одного разрушенного детства… Продюсеру – главному шеф-повару телеэфира, требовались все необходимые ингредиенты, чтобы приготовить с помощью оператора и монтажера превосходное рейтинговое карри на канале НТВ.

Но ингредиенты скандала ускользали как песок сквозь пальцы, и осталась только одна я. Мы зашли позавтракать в кафе.

«Мне сегодня не тридцать, – задумалась я, – а кажется, лет сто…»

Мы заказали кофе, и Наталья, как обычно, принялась созваниваться с редакторами, чтобы скоординировать процессы, а также со своим боссом, чтобы объяснить, почему они с оператором собираются застрять в Краснодарском крае еще на несколько дней.

«Поменяйте смету, нам нужны дополнительные дни! – объясняла она кому-то в телефоне на повышенных тонах. – Думаю, что до субботы. Еще командировочные оператору и чеки на гостиницу. Да, и нажмите на этого Виноградова! Я отсюда не могу проконтролировать! У нас тут погоня за мэром Новороссийска и поиски ребенка! Как вернусь, займусь им. Да, сразу поеду на монтаж, как прилечу в Москву».

Наталья общалась по двум телефонам сразу, оператор с отстраненным видом уплетал свой омлет, официанты кружили вокруг нас, словно аквалангисты вокруг затонувшего корабля с сокровищами. Наконец, все звуки слились в один общий гул, словно создавая саундтрек к какому-то сюрреалистическому фильму. Перед моими глазами стали мелькать картинки, проносясь стремительно, словно верстовые столбы за окном скорого поезда. Лица, слова, волны, ночи, дни, дороги, запахи, игрушки, окна, Ксюшин смех, обещания, судебные скамейки, взгляды, вздохи, конверты и знаки препинания… – «Черт возьми, это не мое кино!» – вырвалось у меня. Но эту реплику никто не услышал, она никак не повлияла на суету, вероятно, уже прописанную в сюжете. Боже, ведь у меня сегодня день рождения! Можно ли более нелепо разменять четвертый десяток? Лишившись дочери, дома, родных, даже собственного имени, сидеть на берегу проклятого города Н.?!

Господи, пожалуйста, если я имею право что-либо просить сегодня, в день своего рождения, если могу загадать одно желание, то прошу: останови этот фильм! Я больше не могу так жить. Мне хочется взять на руки своего ребенка. И снова вернуться в уютный теплый мир. Мир соленых щечек, родных ладошек, мир изобретенных Ксюшей слов и ранних просыпаний, мир почемучек и лепетаний, мир слез, смеха и открытий. Мир, в котором право на детство нераздельно принадлежит каждому, кто может открыть ребенка в себе, глядя в глаза собственному ребенку. Мир, в котором я буду с ней, а она со мной…

Я вышла на террасу и открыла почту. Суета ресторана осталась за дверью. Веранда была пустой, так как дул сильный порывистый ветер. Официант вынес мне плед и шампанское. Вероятно, Наталья, занятая звонками, решила напомнить о празднике. Пока официант выставлял бокал и наполнял его пузырящейся жидкостью, на экране загружались поздравления, среди которых я увидела письмо от отца. «С днем рождения!»

Мне захотелось швырнуть бутылку шампанского о землю с такой силой, чтобы она пробила земную твердь и достигла центра Земли! Хотелось встряхнуть эту планету землетрясением, извергнуть на нее вулканами лаву, веками таившуюся нерожденной в обжигающих недрах неприступных скал! Хотелось взболтать все вещества, сотворенные земным долготерпением, и выплеснуть их все разом воедино, вернув в один сосуд, чтобы ни одно больше не могло возомнить себя важнее другого…

Тишина на мгновение застыла. Порой тишина звучит громче, чем крик. Уже в следующее мгновение дверь с треском распахнулась, и внезапным порывом ветра со всех столов разбросало салфетки: они взметнулись в воздух, как конфетти. Бутылка шампанского опрокинулась, будто пластиковая. Стулья на террасе задрожали мелкой дрожью. Я не успела сообразить, что происходит, как из кафе вынырнула съемочная бригада НТВ.

– Идем снимать на корабль, – скомандовала Наталья, словно бросала вызов штормовому ветру. Оператор поспешил за Натальей, и мне оставалось только подхватить сумку и уже на ходу помочь официанту собрать стаканы и поднять с пола разлившуюся бутылку шампанского. Дождь усиливался, переходя в шторм. Официанты поспешили раскрыть над НТВ-шниками зонт, пока те не успели отойти от ресторана. Впрочем, зонт был подхвачен ветром. Мы двинулись в самое нутро – к морю в центре Новороссийской бухты. До корабля было не больше ста метров, но, двигаясь навстречу взбесившемуся ветру, мы пытались преодолеть их в течение получаса.

– На какой корабль мы идем? – перекрикивая стихию, поинтересовалась я у продюсера. У берега пришвартовались несколько разнокалиберных судов.

– На этот! – Наталья указала на боевой крейсер «Михаил Кутузов». – Руководство сказало: «Если мэр отгораживается, надо сделать зрелищный план на главном режимном объекте».

– Как нас пропустят – с камерой, да еще в такую погоду?

– Все улажено, – ответила Наталья, направляясь в административное здание. Мы с оператором переглянулись.

…Море бушевало. Военный корабль, передовой для своего времени, теперь был списан и открыт в качестве музея. Гордого стального цвета, пришвартованный на самом видном месте, «Кутузов» раскачивался на волнах как надувная лодка. Мы взбирались по реечному трапу, крепко держась за перила. Особенно трудно пришлось оператору – на палубе пришлось прятаться в проемах и пригибаться, чтобы как-то укрыться от ветра. У него то и дело улетали крышки от камер и провода от микрофона. Моряки, которые несли вахту на судне, поначалу шарахались от нас, но вопросов не задавали, а вскоре начали оказывать помощь в съемках: держали деревянные доски и приносили горячий чай, помогали менять локации, отводя нас в самые непродуваемые углы корабля. Оператор поинтересовался размерами крейсера.

– 23 метра в ширину и 210 метров в длину, – ответили моряки.

– Говори! – приказала Наталья.

Я смотрела в камеру и говорила.

– Пой!

– Что?

– Петь можешь?

– Могу.

И я запела. Раскачиваясь на носу бывшего боевого крейсера, нынче списанного в утиль, сдаваясь порывам ветра и видя перед собой только свинцовую рябь Черного моря, я пела песню Мамонтенка: «Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет…». Шторм вторил мне, он был оркестром. И ответом на мою просьбу.

На следующий день пресс-секретарь мэра, наконец, ответил на звонок и даже согласился встретиться для короткого интервью. Мы сразу вызвали такси и поехали к зданию администрации.

Молодой человек сначала изъявил желание остаться с продюсером наедине. По одним только жестам мне стало все понятно. Проценко успел «купить» себе авторитет в этом городе, а я так и осталась «чужой». Материнская беда не интересовала местную администрацию, ведь все – пресс-секретарь, мэр, прокурор, судья – отлично понимали, что «эта мать» и съемочная группа НТВ уедут, а Проценко – останется. Будучи жителями одной страны, мы одновременно являлись «иностранцами» из разных правовых и ментальных регионов.

Из желающего помочь секретарь мэра всего за пару дней перешел в режим бездействия. Мне стало любопытно, чем он на этот раз прикроет свое нежелание исполнять закон.

Пока пресс-секретарь беседовал с Натальей, а оператор настраивал штатив, я вспоминала, как уже давала интервью на том же самом месте. На фоне того же советской постройки двухэтажного здания администрации, рядом с тем же памятником Ленину. Под тем же самым кустом сирени. Тогда была осень 2010 года, а сейчас весна 2013-го. Тогда меня снимал местный телеканал, а сейчас – НТВ. Оператор точно так же морщил лоб, пытаясь избежать попадания в кадр Ленина и при этом не свалиться в «полную сирень».

В голове мелькали картинки: «Трапезунд», кладбище «Солнечное», кубанское бунгало с комарами, дежурство у Роминой работы, маскировка рядом с домом на улице Шевченко в Геленджике, тетя из опеки с неподвижными рыбьими глазами, заминирование краевого суда Краснодара, выезды на адрес с приставами, отделение милиции, горячий суп в столовой на Коммунистической улице, Наташа со Второго Бугра, Дымовский, синий забор в Широкой Балке…

– Мы связались с Романом Проценко, – началась речь пресс-секретаря губернатора перед камерой. Бегло взглянув в мою сторону, он продолжил: – Роман Борисович сообщил нам, что в настоящий момент находится с дочерью в Санкт-Петербурге…

Тут мое терпение лопнуло, и я подошла.

– В Санкт-Петербурге, значит? А может, в Хабаровске? Ханты-Мансийске или Махачкале? Как вы проверили, где именно находится сейчас мой ребенок? Сколько можно играть в прятки? Теперь он, видите ли, находится в Санкт-Петербурге?! И чем же он это подтвердил?

Вопрос застал пресс-секретаря врасплох.

– Ну, ничем не подтвердил, – секретарь мучительно собирался с мыслями и в конце концов выдал: – Он сказал… В общем, у нас нет оснований не доверять Роману Проценко.

Больше сдерживаться я не могла:

– У вас «нет оснований не доверять» террористу, удерживающему ребенка в заложниках уже более двух лет? Значит, вы ему «доверяете»?

Вмешалась Наталья, извинившись перед пресс-секретарем. Но, не дав ему толком отойти, прошипела вслед: «Засранец!»

– Мы завершили съемку, – она кивнула оператору и уже вызывала такси в аэропорт.

Мы вылетели в Москву. Приземлившись, Наталья тут же помчалась в Останкино, а я осталась дожидаться рейса на Питер.

Дома в Петербурге друзья решили устроить небольшую вечеринку по случаю моего дня рождения. Сережа Ушан предложил мансарду своего креативного агентства «Зеро», Кайс помог купить и привезти вина и фруктов, Валера Белинов обещал сыграть блюз, приехав ко мне сразу по прилету из Нью-Йорка. Собрались самые близкие друзья. Уютная обстановка, картины на кирпичных стенах, мансарда и солнечный Петербург. Дыра в сердце продолжала ныть. Друзья принесли цветы, которые я уже давно просила дарить только в горшках. Внутренний шторм во мне продолжался, но, глядя на лица моих друзей, мне становилось уже не так страшно.

И если раньше я ощущала собственное бессилие оттого, что не могла отвести нападки врагов, вырвать у них Ксюшу и забрать домой, то теперь я поняла, что нельзя считать слабостью то, откуда вырастает сила. Ведь я не только выживала, но и старалась победить в себе злость, обиды и желание мести. Оставалось лишь принять жизнь со всем, что с ней связано.

Выход программы «Русские сенсации»[10]субботним вечером застал меня у подруги в гостях. Телефон находился в беззвучном режиме, и когда я достала его, чтобы посмотреть время, то не поверила своим глазам – на дисплее отразилось 117 пропущенных вызовов! Более того, он тут же снова зазвонил, принимая несколько звонков параллельно. До меня не сразу дошло, что происходит.

Кто-то звонил мне, чтобы просто поддержать, кто-то пытался пригласить меня на свидание, кто-то плохо говорил по-русски, кто-то предлагал помочь забрать ребенка. Были среди звонивших и телефонные мошенники, и на удочку одного из них я чуть не попалась, но, к счастью, сумела вовремя остановиться.

Глава 37

Судья Данилов изучал каждое доказательство с предельной тщательностью.

Заседания назначались на каждую неделю. Таким образом, фразу «подсудимая, встаньте» я слышала чаще, чем даже «осторожно, двери закрываются». Эти слова остывали до металлического эха, которое преследовало меня ночью. Выпадали волосы. На улице началась весна, на деревьях распускались первые почки, а я снова бегала от одного кабинета к другому, собирая уже новые бумажки… Делала запросы в паспортный стол, но подтвердить, где находится Проценко, по-прежнему оставалось невозможно. Вопреки закону о регистрационном учете, он играл с подсудностями. Когда ему выгодно было вести дело в Новороссийске, он представлял доказательства пребывания там, когда же я приезжала в Новороссийск, он тут же оказывался в «командировке». Он перемещался между городами, словно Чеширский кот. Где при этом находился ребенок? Такого вопроса до сих пор нигде не ставилось, словно это было неважно, поскольку судебное решение определило проживание девочки с отцом! Моя жизнь проходила в яростных попытках прожевать эту ежеминутную несправедливость и не подавиться.

После последнего визита в Новороссийск я получила официальный ответ с почты и предоставила его в суд. Там сообщалось, что факт отправки мною почтовых сообщений в адрес Проценко не представляется возможным подтвердить по причине хранения архивных записей только в течение последних шести месяцев. Однако уже на следующем заседании адвокаты Проценко представили справку из того же самого учреждения, в которой было написано, что никаких отправлений в адрес Проценко за указанный период совершено не было.

Тогда судья направил свой собственный запрос на Новороссийский Главпочтамт. И что вы думаете? В ответе, который пришел, было указано, что сведения об отправлениях не могут быть предоставлены, поскольку не сохранились в связи с наводнением. Таким образом, Проценко сам продемонстрировал суду безукоризненную способность получать «нужные» ему справки. А судья Данилов начал формировать уже четвертый по счету том уголовного дела.

Когда свидетелем был вызван директор «ПодФМ.ру», то он подтвердил факт моей работы в качестве автора, в частности в указанный период «злостного уклонения», и обозначил причиной задержек выплат заработной платы ссору инвесторов. Данилов записал названия их всех до единого.

На заключительном заседании пришла моя пора в очередной раз давать показания, и мы с Николаевной подготовили целый массив доказательств – копии проездных билетов Новороссийск – Петербург, судебных повесток, а также список подкастов, выпущенных мною за период «злостного уклонения от выплаты алиментов», акты выплат. А также судебные решения, чеки и фотографии игрушек, которые я покупала и возила с собой для Ксюши. Свою речь мне даже не пришлось репетировать, так как я могла излагать все в деталях. Судья Данилов не перебивал, делал пометки, изредка задавал вопросы. Мое заключительное слово длилось не менее полутора часов.

В прениях, когда я была уже эмоционально обесточена, слово взяла Ирина Николаевна, а я лишь говорила: «Поддерживаю слова своего адвоката».

В тот августовский день судья Данилов вынес оправдательный приговор.

Глава 38

Птицы, возвратившись к привычным местам гнездования после зимовки, парили в невесомости. Небольшие пролески и болотистые островки захваченной городом черты лишь чудом пережили градостроительные планы застройщиков. Но теперь они стремительно и бесславно таяли на глазах у равнодушного Петербурга. Птичьим поселениям, неудачно попавшим на пути у спальных районов, больше не было места… Бывшее озеро засыпали, а болото осушили. На месте гнездования были геометрично вбиты серые балки. Там, где раньше была опушка, теперь неуклюже торчали строительные леса.

Птицы упорно кружили над своими бывшими гнездами. Кружили и кричали. Не было метафоры лучше, и, наблюдая за птицами, я словно была одной из них. Надломанные трактором колосья тихо шелестели, пригибаясь к земле, и выпрямлялись, касаясь невозмутимых бетонных конструкций. В птичьих криках и парении над исчезнувшими гнездами было не только прерванное движение жизни, но, по сути, ее конец.

Меня всегда интересовало, как перелетные птицы находят дорогу и почему всегда возвращаются туда, где они вывелись в прошлом году? Почему не теряют направление и почему возвращаются оттуда, где тепло и достаточно пропитания? И что заставляет птиц растить потомство в тех же местах, где выросли они сами? Наконец, насколько сильны законы природы, заставляющие птиц совершать перелеты между континентами в поисках родного дома?

При дальних перелетах для птиц наибольшее значение имели, по-видимому, не наземные, а небесные ориентиры: солнце – днем, луна и звезды – ночью. Многие птицы, чтобы не потерять в полете друг друга, особенно ночью, издавали особые звуки, они кричали и даже пели. Только люди почему-то больше не поют. Люди теряют друг друга… Люди забыли дорогу домой.

Я вспомнила колыбельные, которые начала петь Ксюше, когда она еще даже не родилась и была у меня внутри. Беременность была нашим полетом навстречу друг другу…

…Я понимала, что птицы больше не вернутся сюда. Будто прощаясь, они долго не улетали и кружили над стройкой. Их крики будили меня, и, глядя на них, я стала понимать, как, должно быть, выглядит жизнь, когда все пропало. Редкие камыши, которыми раньше было усыпано озеро, теперь, извиняясь, кланялись железным сваям. Они казались мне последними камышами на этой планете. Вопреки законам природы здесь возводился 19-этажный дом. Об этом свидетельствовала табличка на синем заборе.

Затем пришла осень. Осень в Петербурге пахла смертью.

Однажды я заметила, что на голове у меня не осталось и половины волос. Они выпадали бесшумно, а на месте бывших локонов ощущался лед. Проводя пальцами по голове, я начинала мерзнуть. Не могла согреться, даже прячась под одеялом. Но еще более леденящим было ощущение своей исключенности. Я стала исключенной – из своей семьи, из жизни моего ребенка. Я чувствовала себя чужой в своей стране, чужой в своем времени. Я была чужой даже самой себе… Я перестала понимать, какого цвета мои слезы.

Возвращалась домой от врача-трихолога, и всю дорогу в голове крутились слова: «Вторая степень алопеции». Именно эти три слова, отведя лупу от моего скальпа, произнесла врач.

«Вторая степень алопеции», – медленно повторяла я каждое из этих слов, будто пробуя их на вкус, и наконец заглотила всю фразу целиком, как горькую безжалостную пилюлю, которую протянула мне жизнь.

Очередная повестка о предстоящем суде ждала меня в дверной ручке. В повестке было написано, что апелляция на приговор Данилова состоится уже завтра. Это значило то, что Проценко и прокурор не собирались оставлять оправдательный приговор в действии. Я почувствовала тошноту, и то, как поднимается температура. Утром следующего дня я обратилась в поликлинику, чтобы получить справку. Она должна была освободить меня от ненавистного суда. Офис адвоката Николаевны располагался совсем недалеко от дома, и, занеся ей справку от врача, я вернулась домой, упав в полном бессилии на кровать.

Но уже через пару часов мне на мобильный позвонила судья. Она кричала.

– Вы должны явиться на заседание! Ваша справка меня не интересует!

– Я лежу с температурой, – произнесла я то, что и так было написано в больничном листе.

– Суд сделает запрос в поликлинику, чтобы выяснить обстоятельства вашего недомогания. Если ваша болезнь недостаточно серьезна, вы будете доставлены в суд принудительно! – судья бросила трубку.

Сценарий был до боли знаком. Когда меня привлекали к уголовной ответственности за побои, якобы нанесенные мною Проценко, судья вынес оправдательный приговор, а затем Проценко подал апелляцию. Я поехала на апелляцию в Новороссийск, потому что судья также звонила и требовала явки, угрожая принудительным приводом. По дороге тогда мне еще сломали палец, но я, не сойдя при этой травме с поезда и добравшись до заседания вовремя, поняла, что это было заранее срежиссированное шоу. Судья вызвала меня лишь затем, чтобы отменить оправдательный приговор и назначить обвинительный. Она, согласно кодексу, не могла сделать это в мое отсутствие. Так из-за своей веры в правосудие я получила тогда первую судимость…

Неужели Проценко снова договорился об отмене приговора Данилова и меня ждет вторая судимость? Не вставая с кровати, я перезвонила адвокату. Николаевна была сердита. Пришлось выслушать все, что ей пришлось пережить, когда она оправдывалась за отсутствие подсудимой на заседании.

– Там же прокурор, адвокаты Проценко, и все машут руками, словно с цепи сорвались! Судья очень злая, считает, что приговор Данилова не должен устоять, требует твоего присутствия.

– Разве я не имею права заболеть? – задала я риторический вопрос.

– Тебе надо лечь в стационар, потому что судью не устраивает то, что ты лечишься амбулаторно…

– А какая болезнь должна убедить судью в моей неспособности прийти в суд? – уточнила я.

– Если будет справка из больницы, то с этим она уже ничего не сможет сделать! – подсказала Николаевна. – Протяни хотя бы пару недель. 15 ноября истекает двухлетний срок привлечения к уголовной ответственности. Поэтому они так и суетятся. Надо же отработать перед «заказчиком».

Провести две недели в больнице оказалось несложно. Врачи сразу поставили мне диагноз «вегетососудистая дистония», назначили капельницу. Сказали, что нужно хорошенько выспаться. Но здоровый сон был лишь воспоминанием. Обычно я засыпала под утро, и только при условии плотно задернутых штор и затычек в ушах.

В больнице я не чувствовала ничего. Наблюдала за своей жизнью по монитору, на который врачи периодически выводили ультразвуковые обследования. Как те птицы, кружившие над несуществующим более гнездом, моя жизнь перестала иметь основание и смысл. Когда один за другим тебя лишают всего, ради чего стоит совершать вдохи и выдохи, тогда ты – сбитый летчик.

Молодые доктора смотрели на меня с каким-то немым укором – мол, такая молодая, красивая женщина, и довела себя до такого нервного истощения.

– Вы должны беречь себя! – говорили они. Я не хотела расстраивать их и потому отвечала милым девушкам легкой улыбкой, которая прикрывала несколько лет мучений.

Если бы они только могли видеть ту девушку семь лет назад, что выходила замуж в розовом платье за самого лучшего мужчину на свете! Если бы они только видели молодую маму, гуляющую в парке с ребенком и собакой, когда те бегали друг за другом и смеялись, а проходящие мимо люди фотографировали собаку, висящую на ветке на высоте двух метров за счет только одних своих челюстей. Эх, как мы тогда были счастливы, и счастье это невозможно было утаить, да и мы с удовольствием делились им. А затем… Затем, если бы они увидели все мытарства, суды и долгие месяцы безрезультатных поисков… Что бы они сказали тогда? Посоветовали бы так же беречь себя? Или бы врачи предположили, что за все надо платить и такова есть цена за дарованные мгновения настоящего счастья?

Но они не видели всего этого. Перед ними была только моя кардиограмма. Возможно, кто-то, будучи на моем месте, решил бы, что весь мир восстал против него. Однако внутри меня, несмотря на бунтарскую натуру, больше не было желания воевать.

Думать, что мир настроен против тебя, – значит свести свое существование к отдельно взятой, случайной локализации во времени и пространстве. Посадить себя в тюрьму обусловленности и приковать цепями гордыни. Как нелепо злиться на облака, что оказались на пути у самолета. Облака вызывают турбулентность, но только лишь потому, что ты взлетаешь, неизбежно преодолевая сопротивление воздушных масс. Когда же жизнь опрокидывает тебя с небес на землю, можно долго бить землю кулаками, а можно просто повернуться и смотреть на звезды.

Так, где-то в глубине души, я знала – мой самолет обязательно поднимется над тучами и достигнет высоты, откуда смотрит солнце. Когда я думала об этом, то вспоминала рейс из Москвы в Нью-Йорк. Вспоминала тот мандраж, который охватывал меня при мысли, что очередные люди с полномочиями не дадут вылететь из страны, оставят жить навсегда под колпаком серых облаков.

В такие моменты мое сознание всегда неизменно упиралось в то, что это и есть мой путь. И все становилось ясно. Ясно настолько, как бывает только тогда, когда слова для молитвы приходят сами. Я уже перестала молиться о грехах, о врагах и о будущем. Я помолилась только об одном. О счастье для своей дочери и о том, чтобы не сойти со своего пути.

Глава 39

Наступил день, напомнивший о том, что уже десять лет как не стало мамы. 13 ноября утром я вышла из больницы, чтобы поехать туда, где мамины глаза глядели на меня с серого гранитного камня.

Небольшое кладбище в Лахте было засыпано снегом. Дорожки, по которым я обычно добиралась до нужного места, были в прямом смысле похоронены под снегом. Пройти невозможно, либо надо идти прямо по захоронениям. И я пошла. Ноги проваливались в снег настолько глубоко, что под ними не чувствовалось земли, я ступала аккуратно, стараясь ничего не повредить и оставить минимальный след. Затем снега стало уже по пояс. Меня охватило странное оцепенение, которое я никогда раньше не испытывала. Здесь, на засыпанном снегом кладбище, было все – забвение, память, воля к жизни, заставляющая идти – вопреки, трепет от невозможности изменить действие высших сил и самый белый в мире снег, который обжигал тело под курткой. Здесь бессмертие и смерть сливались воедино.

Мама улыбнулась мне, когда я, на ощупь и по памяти отыскав гранитную плиту, очистила ее от снега… Долго стоять, окунувшись в воспоминания, будучи при этом погруженной в метровый слой снега, было непросто. Я рассказала маме о том, как люблю ее и как чувствую ее любовь. Рассказала о том, что у нее есть замечательная внучка. И что мы все – мама, я и Ксюша – навсегда связаны, несмотря на разлуку.

В этих сугробах, полностью покрывающих макушки каменных плит, были все наши выплаканные и невыплаканные слезы.

Когда я вернулась домой, то совершенно не чувствовала тела. Надо было срочно принять горячую ванну.

Но не успела я даже раздеться, как в дверь позвонили. На пороге стояли приставы (как они узнали, где я живу?!), они пришли за мной и собирались сопроводить на суд. Отказываться или вступать с ними в спор не было сил. Мы подъехали к суду. Поднявшись на пятый этаж, я ощутила сильное головокружение. Хотелось плакать, но не могла. Адвокаты Проценко, прокурор, Николаевна – уже сидели в коридоре и, увидев меня, сразу прошли в зал.

Судья, выйдя из совещательной комнаты, смерила меня взглядом. Видела ли она при этом меня? Вряд ли. Для нее я была лишь фигурантом, явкой, фамилией в судебных бумагах и частных разговорах с коллегами из прокуратуры. У судьи тоже не было своего лица, но была работа, исполнение задачи, служение системе. Поиски справедливости, материнские чувства и другие экзистенциальные вопросы судью совершенно не волновали.

– Подсудимая, встаньте. Представьтесь – имя, фамилия, адрес, возраст, место работы…

Я перечислила лишенные смысла биометрические данные своей личности.

– Почему вы скрыли от суда, что изменили место жительства? – строго спросила служительница Фемиды. Прозвучавший вопрос был настолько неожиданным, что даже немного меня оживил.

– …Когда бывший муж украл у меня ребенка и стал преследовать с помощью данного заседания в том числе, я решила, что должна оградить от этого хотя бы своего отца и его семью. Мне пришлось снять жилье, чтобы жить отдельно.

– Суд сделал запрос в поликлинику, и теперь нам известен ваш новый адрес. Между тем вы были обязаны предоставить его суду самостоятельно. А не скрываться от судебных заседаний, ложась в больницы…

Я чувствовала, как растет слабость в теле. Стоять становилось все сложнее. При этом я чувствовала в себе дерзость отвечать судье все, что думаю, не подбирая слов. Тем более, что бы я ни говорила, это ни на что не влияло.

Судья начала быстро что-то зачитывать, потом, отвлекаясь от бумаг, снова обращалась ко мне. В ее голосе звучал упрек. Это все, что я понимала. Прокурор, адвокаты – все смотрели на меня. Происходящее вокруг постепенно сделалось одним сплошным голосом судьи, затем и этот голос стал утихать, и потом, уже сквозь пелену, я расслышала только, что голос вызывает скорую…

Глава 40

Очнувшись, я обнаружила себя лежащей на деревянной скамейке. Сколько времени прошло? В зале никого не было, судья продолжала восседать на своем кресле и отдавать команды врачам. Медсестры были немногословны. Подняв мой свитер, они прикладывали холодные стетоскопы к моей грудной клетке. Одна из них пыталась меня утешить, но я издавала лишь стенания и называла суд «гестапо».

– Суд забрал у меня ребенка, и теперь судят меня! Бессердечные, изверги, здесь собираются отменить честный приговор суда! Я – мать, которая не спит уже три года.

Так длилось еще какое-то время.

Судья поинтересовалась у врачей, смогу ли я продолжить присутствие на заседании. Она настаивала на этом, объясняя, что за дверью ждут все участники, и ей крайне необходимо завершить процесс. Девушка в белом халате, которая не произнесла ни единого слова, лишь гладила меня по голове, повернулась к судье и ответила ей что-то беззвучно, возможно жестом.

– Госпитализация?! – закричала в ответ судья. – Что, опять? Да сколько можно ее лечить! Кто же работать будет? У нас же сроки!!!

Николаевна молча подошла ко мне. Врачи вывели меня из зала, помогли спуститься на первый этаж. Всю дорогу, держась за перила, я продолжала плакать и причитать. Эмоциональная плотина, которую я так долго сдерживала, прорвалась наружу. Я разучилась верить в правосудие и в то, что хоть кто-то мне поможет. И решила, что сошла с ума.

У выхода стояла карета «скорой помощи». Запах нашатыря и медикаментов был хорошо знаком. Я снова уезжала в больницу. Это был предел. Знание о том, что теперь у них есть мой новый адрес, означало, что меня не оставят в покое. Каждое утро под дверью будут дежурить приставы, милиционеры, чтобы привести меня туда, куда им заказано. Это будет продолжаться до тех пор, пока меня не засудят, не закроют, не закопают. Ромин план по моему уничтожению был практически реализован.

Но Рома не знал того, что иногда закопать – означает дать новую жизнь. Потому что те – это я узнала намного позже, – кто пытаются похоронить нас, даже не догадываются, что мы – семена.

В тот же момент, когда в лежачем состоянии меня увозила из суда карета «скорой помощи» и я сжимала фотографию Ксюши двумя руками у груди, мне стало предельно ясно одно. Что я должна уехать. Уехать из страны. При этом неважно куда, но обязательно – подальше. Просто чтобы выжить.

Послесловие

2555 дней без Ксюши

Моя любовь! Нашей с тобой разлуке сегодня семь лет.

Вот уже семь лет я не вижу тебя, не слышу тебя, не могу разговаривать, играть с тобой. Я не знаю, как ты выглядишь. Не знаю, как ты себя чувствуешь. Не знаю, что увлекает твое сердце и о чем ты думаешь, когда просыпаешься. Не знаю, кем ты хочешь стать, когда вырастешь. Не знаю, любишь ли ты танцевать или рисовать. Не знаю, пошла ли ты в школу или тебя определили на домашнее обучение. Не знаю, с кем ты делишься своими секретами. Не знаю, как ты рассуждаешь, а ведь ты всегда любила рассуждать…

Есть дети, которые рождаются взрослыми, и мне кажется, ты одна из таких детей… Кажется, я написала «всегда»? Те два с половиной года, что мы провели вместе, до разлуки, превратились для меня в затуманенное, как прошлые жизни, но такое неприкосновенное, как истина, «всегда». Неизбежность того, что случилось с нами, поставило передо мной философские задачи такого калибра, что я, вероятно, не в состоянии буду их решить за всю жизнь. Поэтому я приняла решение «просто жить» и всматриваться в них, наблюдая за тем, как они отсвечивают при лунном и при солнечном свете.

Мне потребовались годы терапии и несколько лет путешествий, чтобы забраться туда, откуда я пишу сейчас тебе. Там, где я нахожусь, героями считают детей богов и людей. Этот путь нельзя назвать приятным, но я о нем не жалею. Не сомневаюсь, что должна была его пройти. Чтобы перестать быть жертвой чужих манипуляций и воевать с ветряными мельницами. Я больше не сравниваю свою жизнь с той, «как положено», не ищу виноватых и не оправдываюсь за свои решения ни перед кем. Я простила себя за то, что была не в силах изменить. Я простила себя за побег, на котором заканчивается данная книга, ведь это помогло мне в тот момент остаться в живых.

Единственное, что с тех пор не изменилось – это то, что я по-прежнему сплю в берушах и по-прежнему иногда разговариваю с тобой во сне. Все остальное лишь смутно напоминает мне о прошлом. Из своих путешествий пишу тебе письма. Я завела отдельный почтовый ящик, в котором они хранятся. Когда ты будешь готова их прочитать, я скажу тебе пароль.

Перестав быть куклой в руках кукловода, я поняла, что в жизни нет ничего невозможного. Мир доказывает нам каждую секунду, что возможно все! Я научилась по-другому думать и научилась делать то, что могу делать лишь в каждый конкретный момент. Внимание на моменте призвало внутренний покой. Теперь он заботливо присматривает за моей любовью к тебе. Чтобы она не выходила из берегов и не осушалась моей нечуткостью к себе или окружающим. Некоторые подозревают, что я владею каким-то секретом, и нередко спрашивают: «Что ты вообще делаешь тут – на краю света, да еще одна?» Или: «Как у тебя получается находить общий язык со всеми?»

Все очень просто – что-то во мне начало видеть в каждом человеке его внутреннего ребенка. Хотя обычно я отвечаю иначе – что авторские права на всех нас принадлежат жизни, а вовсе не наоборот, как мы привыкли думать.

Сначала я искала всюду тебя. После четырех лет борьбы в судах я выбросила белый флаг и уехала из страны, обладающей катастрофическим дефицитом «нормальности». Путешествуя по миру, я искала правду. И однажды правда сама меня нашла. Она прошла через меня тысячами разных судеб. Я находила ее у шаманов Амазонки и на королевском приеме в Ченнае. Правда ждала меня под открытым небом в пещерах Каппадокии и в глазах воспитанников детского дома в Таиланде, она принимала меня в театре в Башкирии и на лодке в Лондоне, ждала на съемках фильма в замке под Берлином и не пускала в зороастрийский храм в Индии. Я обнаруживала ее в лагере для беженцев на границе Франции и в масонской ложе в Италии, находила в тибетской деревне и в суфийском ордене.

В каждом встреченном мной человеке отражался мой путь к тебе. В нем и была правда. Везде, куда бы я ни шла, во всех, с кем бы я ни общалась, я видела и любила тебя.

Мир открылся для меня, как никогда до этого. Все люди оказались одним большим человеком, с которым было больше общего, чем различного. Несмотря на приглашения участвовать в проектах по всему миру, моим главным проектом остается просто «жизнь». И пускай она не является исключительно моим авторским проектом, тем не менее остается единственным, за который в каждый момент времени я несу полную ответственность, не смещая фокуса своего внимания на ребусы прошлого или миражи будущего.

Не знаю, нашла ли я утешение, но я просто живу. День за днем. Не строю планов и не гонюсь за достижениями. Иногда мне удается помочь другим находить дорогу к себе. Я стараюсь не забывать обновлять версию самой себя и прислушиваться не только к мудрецам, но и к истинному «я», с которым мне наконец удалось познакомиться. Не упускаю возможности проходить жизненные уроки, не пытаясь их «списать». Как видишь, моя любовь, я больше не умираю за тебя, но живу ДЛЯ тебя. Долгие годы ушли на то, чтобы заново начать жить. Как бы парадоксально это ни звучало, но иногда жить – это лучшее из того, что нам под силу. Ведь смертью изменить что-либо можно едва ли больше, чем жизнью. Тогда умирать становится незачем… Однако есть вещи хуже смерти. Например, вывернутая наизнанку любовь. Когда уродство принимают за красоту, а красоту за уродство.

Я представляю твои золотистые кудряшки, которые вьются точь-в-точь как мои. И я очень тоскую по тому, что мы не прожили и не сделали. По тому, что мы не побыли вместе в самое чудесное время твоей жизни.

Но знаешь, однажды мы уже ждали нашей встречи девять месяцев. Теперь приходится подождать немного дольше, пока мы медленно движемся навстречу друг другу.

Там, где я сейчас нахожусь, считается, что дети сами выбирают себе родителей. Если это так, то я не жалею ни о чем. У меня с твоим отцом непростые отношения. Но они останутся между нами, взрослыми. Для тебя же и он, и я останемся папой и мамой, которых выбрала твоя душа.

Все эти годы я не прекращала тебя искать. К дому, официально указанному местом твоей прописки, по моей просьбе иногда приезжали разные люди, которые оказывались в Новороссийске. Но тебя там по-прежнему не было.

Делать официальные запросы в школы, с тех пор как тебе исполнилось семь лет, мне помогал знакомый депутат. Поскольку все понимали, что у депутатского запроса больше шансов получить достоверный ответ. Однако обращения в городские администрации и даже Министерство образования не принесли результатов.

Недавно я получила письмо от Андрея, того самого друга из Краснодара. Оказалось, что он в течение года проводил собственное расследование. Хотя даже не предупреждал меня об этом. Вероятно, не хотел расстраивать и зря сулить надежду.

И вот неделю назад Андрею удалось выяснить, где ты учишься. Школой оказалась единственная частная гимназия в городе Новороссийске. Имя и фамилию тебе не изменили, хотя мы этого очень боялись. Не могу передать, что я испытала, узнав, наконец, что ты жива и учишься в школе! Это был очень волнующий день – я тут же зашла на страницу гимназии в интернете, а оттуда по ссылке на инстаграм; он оказался закрытым. Тогда, не задумываясь, я отправила запрос со своего аккаунта – это было рискованно, но от волнения я даже забыла, что надо «играть в шпионов». Спустя несколько часов съедающего ожидания мой запрос был одобрен. Так я попала на страницу со школьными фотографиями. Я открывала одну за другой. На фото было множество мероприятий, олимпиад и поездок. Кажется, у тебя классная школа, интересно, нравится ли тебе там? Просматривая все фотографии – а их оказалось немало, – я даже начала сомневаться, что мне повезет увидеть хотя бы несколько пикселей с твоим личиком среди сотен детей.

Я не сомневалась, что узнаю тебя, но учитывала то, что сейчас, осенью 2017 года, ты пойдешь в четвертый класс. Наконец, открылась фотография. Вы стояли у доски в кабинете биологии. Ты стояла слева, немного в стороне от одноклассников. С двумя белыми бантами. Я впервые увидела тебя спустя долгих семь лет. И смотрела на тебя, наверное, около суток. Не могла оторваться.

Мне хотелось немедленно приехать к тебе. Но этот порыв был сдержан моей «группой поддержки». Мне предложили представить, какую угрозу это несет для меня и какой урон визит в школу может нанести тебе. Узнай Рома об этом, он, скорее всего, переведет тебя в другую школу или просто перестанет приводить в класс. Возможно, что ты в свои девять лет не совсем готова внезапно обнаружить перед собой маму, которая однажды «тебя бросила». Тем более снова затем ее «потерять».

Доченька, я испытываю невероятное желание увидеть тебя и обнимать так долго-долго, а потом носить на руках до тех пор, пока мы не надышимся друг другом, пока с каждым вздохом не преодолеем все 2555 дней, что пролегли между нами. Но, учитывая обстоятельства и причины нашей разлуки, просто не могу сделать ничего, что может причинить тебе боль.

Поэтому я решила опубликовать эту книгу. Когда ты прочитаешь ее – а я верю, что рано или поздно это произойдет, ведь папа и бабушка не смогут скрывать от тебя правду бесконечно, – то рассказанная здесь история даст тебе тот выбор, которого ты была лишена все эти годы.

Это не выбор между мамой и папой. Это выбор между жизнью без мамы и жизнью с мамой. Я буду всегда любить тебя. И как только ты будешь готова, ты сможешь меня найти. Я очень жду этого дня и верю, что он не за горами… Я вижу тебя сквозь время и расстояние.

Гималаи

21 june 2017, Himalayas

Примечания

1

Стокгольмский синдром – психологическое состояние, когда жертва начинает проникаться сочувствием к агрессору.

2

Блог Ольги Слуцкер на LiveJournal: https://olya-sloutsker.livejournal.com

3

Уилсон Роберт Антон. Психология эволюции // http://knigosite.org/library/books/30905/

4

Блог Ольги Слуцкер на LiveJournal: https://olya-sloutsker.livejournal.com

5

Программа «Честный понедельник». Семейные войны от 28.03.2011. Ссылка на отрывок из эфира: https://youtu.be/KOuNpAgReWs

6

НТВ. «Давайте мириться». 07.06.2011.

7

Обращение к Путину майора милиции Дымовского // https://youtu.be/YSqb_WBXtOU/

8

«Пусть говорят». Тетя Юля – моя мама. Выпуск от 28.04.2012, История Светланы Спиваковской: https://youtu.be/N5qmup3ILVw, https://www.1tv.ru/shows/pust-govoryat/vypuski-i-dramatichnye-momenty/tetya-yulya-moya-mama-pust-govoryat-vypusk-ot-28–04-2012/

9

Мизогиния – женоненавистничество.

10

НТВ. «Русские сенсации». Украденное детство // https://youtu.be/ NY2kdDmDBNY/

Content

Веста Спиваковская
Громче, чем тишина. Первая в России книга о семейном киднеппинге

Предисловие

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Послесловие

Примечания