Тэд Уильямс

Трон из костей дракона. Том 1

Tad Williams

THE DRAGONBONE CHAIR. Book One of Memory, Sorrow and Thorn

Copyright © 1988 Tad Williams by arrangement with DAW Books, Inc.

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящение

Эта книга посвящается моей матери, Барбаре Джин Эванс, которая привила мне глубокую любовь к Тоуд-Холлу, Стоакровому лесу, Ширу и многим другим тайным местам и странам, расположенным за известными нам полями. И еще она пробудила во мне пожизненную страсть к собственным открытиям и желанию разделить их с другими. Я хочу поделиться этой книгой с ней.

Благодарности

Я предпринял этот труд из любви к миру и для утешения благородных сердец – тех, кто мне дорог, и миру, к которому стремится моя душа. Я имею в виду не обычный мир тех, кто (как я слышал) не могут испытывать скорбь и желания, но погружены в блаженство. (Пусть Господь позволит им и далее пребывать в этом состоянии!) Их мир и образ жизни моя история не затронет: их жизнь отделена от моей. Я имею в виду другой мир, что одновременно наполнен горькой сладостью и милой скорбью, наслаждениями сердца и болью страстного желания, милосердной жизнью и горестной смертью. И в этом мире позвольте мне жить, быть проклятым с ним или спасенным.

Готфрид Страсбургский (Автор «Тристана и Изольды»)

Эта книга не состоялась бы без помощи многих людей. Я благодарен: Эве Камминг, Нэнси Жиминг-Вильямс, Артуру Росс Эвансу, Питеру Стэмпфелу и Майклу Велану, которые прочитали чудовищно длинный манускрипт, затем поддержали меня и давали полезные советы, а также высказывали умные предложения; Эндрю Харрису, оказавшему мне помощь в вопросах логистики, далеко выходящую за рамки дружеской; и особенно моим редакторам Бетси Воллхейм и Шейле Гилберт, они долго и упорно трудились, чтобы помочь мне написать лучшую книгу, на какую я был способен. Они просто потрясающие.

Предупреждение автора

Странникам в стране Светлого Арда не стоит безоговорочно верить старым правилам и формам, им следует внимательно наблюдать за всеми ритуалами, ведь они часто скрывают истинное кажущимся.

У народа кануков, обитающего в снежных горах Тролльфелс, есть пословица: «Тот, кто уверен, что знает конец всех вещей, когда он их только начинает, либо невероятно мудр, либо невероятно глуп; и здесь не имеет значения, какова правда, – он, вне всякого сомнения, несчастный человек, ведь его рука вонзает клинок в сердце чуда».

Или проще: вновь прибывшим в эту страну следует избегать поспешных выводов.

У кануков есть еще одна пословица: «Добро пожаловать, чужестранец. Тропы сегодня ненадежны».

Вступление

«…Книга безумного жреца Ниссеса невероятных размеров, говорят те, кто держал ее в руках, тяжела, как маленький ребенок. Ее обнаружили рядом с телом Ниссеса, когда он лежал, мертвый и улыбающийся, рядом с окном башни, из которой его повелитель король Хьелдин выпрыгнул навстречу смерти всего за несколько мгновений до этого.

Рыжевато-коричневые чернила, сделанные из овечьих потрохов, чемерицы и руты – а также какой-то густой багряной жидкости, – высохли и сыпались хлопьями с тонких страниц. Ничем не украшенная кожа безволосого животного непонятного вида послужила материалом для переплета.

Те святые мужи Наббана, что прочитали книгу после смерти Ниссеса, объявили ее еретической и опасной, но по какой-то причине не уничтожили, как обычно поступали с подобными текстами, и она пролежала много лет в почти бесконечных архивах Матери Церкви, в самых глубоких и тайных хранилищах Санцеллан Эйдонитиса. А теперь, по всей видимости, исчезла из шкатулки из оникса, в которой ее хранили так долго; никогда не отличавшийся разговорчивостью Орден архивов не смог ничего сообщить о нынешнем местонахождении книги.

Некоторые из читавших еретические труды Ниссеса утверждали, будто в них содержатся все тайны Светлого Арда, начиная от темного прошлого этой земли до теней тех, кто еще не появился на свет. Дознаватели священники-эйдониты называли книгу „нечестивой“.

Возможно, труды Ниссеса предсказывали будущее так же ясно – и, по нашим предположениям, эксцентрично, – как сообщали о том, что уже произошло. Однако никому не известно, включены ли в откровения священника великие свершения нашего века – в особенности интересующее нас восхождение и триумф Престера Джона, хотя имеются некоторые основания считать, что они там есть. Большая часть сочинений Ниссеса окутана тайной, их смысл спрятан в странных рифмах и невразумительных намеках. Мне не доводилось читать его произведения полностью, а большинство из тех, кому это удалось, давно мертвы.

Название книги написано сухими строгими рунами, которыми пользовались на холодном севере, где родился Ниссес, – „Дю Сварденвирд“, что означает „Фатум мечей…“»

Из «Жизни и правления короля Джона Пресбитера», Моргенес Эрсестрис.

Часть первая

Саймон Олух

Глава 1

Кузнечик и король

♕

Именно в этот день в спящем сердце Хейхолта, в лабиринте тихих переходов замка, в заросших плющом внутренних двориках, подвалах и сырых, прятавшихся в тенях покоях возникла незнакомая тревога. Придворные и слуги обменивались нервными взглядами и шептались. Поварята испуганно смотрели друг на друга через корыта в полной пара кухне. Тихие разговоры звучали в каждом коридоре и дворике огромной цитадели. Это мог быть первый день весны, если судить по нетерпеливому предвкушению, охватившему всех, но большой календарь в загроможденных покоях доктора Моргенеса показывал совсем другое: стоял новандер. Осень придержала дверь, и зима собиралась в нее войти.

То, что делало этот день особенным, не имело отношения к времени года, причина заключалась в тронном зале Хейхолта. В течение трех долгих лет его двери были заперты по приказу короля, и тяжелые портьеры скрывали разноцветные окна. Даже служанкам не разрешалось переступать порог зала, что вызывало постоянный гнев старшей горничной. Три лета и три зимы туда никто не входил. Но сегодня двери открылись, и замок гудел от слухов.

Если быть честным до конца, то во всем Хейхолте был всего один человек, которого не интересовал давно закрытый тронный зал, одна пчела в гудящем улье, чья одинокая песня имела собственный мотив, не совпадавший с общим жужжанием. Он сидел в самом центре Уединенного сада, в алькове между стеной часовни, построенной из тусклого рыжего камня, и голым кустарником, и думал, что его никто не ищет. До сих пор день приносил ему сплошные неприятности – все женщины были ужасно заняты и не отвечали на его вопросы, завтрак запоздал, к тому же оказался холодным. Он получил сбивавшие с толку указания – как обычно, – и никто не посчитал нужным вникнуть в его проблемы…

«Что, – угрюмо подумал он, – вполне предсказуемо». Если бы он не обнаружил огромного замечательного жука, который прогуливался по саду, самодовольный, точно зажиточный крестьянин, весь день можно было бы считать пустой тратой времени.

При помощи веточки он углубил крошечную тропинку, идущую по темной, холодной земле вдоль стены, но его пленник отказывался идти вперед. Упрямый жук тихонько стрекотал в своем блестящем панцире, но даже не думал шевелиться. Нахмурившись, он прикусил губу.

– Саймон! Клянусь именем Создателя, где ты болтаешься?

Веточка выпала из его ослабевших пальцев, словно сердце пронзила стрела. Он медленно повернулся и посмотрел на нависшую над ним тень.

– Нигде… – начал Саймон, но не успело это слово сорваться с его губ, как костлявые пальцы больно схватили парня за ухо и заставили с криком вскочить на ноги.

– И не вздумай повторять «нигде», юный бездельник, – рявкнула ему в лицо Рейчел Дракониха, старшая горничная, – это стало возможно только после того, как Рейчел приподнялась на цыпочки, а Саймон, по привычке ссутулил плечи – командирша горничных была на целый фут ниже Саймона.

– Тогда извините, госпожа, я сожалею, – пробормотал Саймон, с грустью заметив, что жук уже повернулся к трещине в стене часовни и свободе.

– Извинения не будут спасать тебя вечно, – сердито заявила Рейчел. – Все в замке заняты работой и подготовкой, а ты тут прохлаждаешься! Мало того, я должна тратить свое бесценное время на твои поиски! Ты испорченный мальчишка, Саймон, хотя тебе уже давно следует себя вести как мужчина. И почему ты такой бесполезный?

Мальчишка, в свои неуклюжие четырнадцать лет, был отчаянно смущен и молчал. Рейчел сурово на него посмотрела.

«Уже то печально, – подумала она, – что у него рыжие волосы и веснушки, но когда он щурит глаза и хмурится – он выглядит как слабоумный!»

Саймон смотрел на свою мучительницу и видел, что Рейчел тяжело дышит, а ее голова окружена клубами пара, поднимавшимися в холодном воздухе новандера. И еще она дрожала, от холода или гнева, Саймон не знал. Но это уже не имело значения. Ему стало еще хуже.

Она ждет ответа – какой уставшей и сердитой она выглядит! Саймон еще больше опустил плечи и посмотрел на свои ноги.

– Ну в таком случае ты пойдешь со мной. Добрый Господь знает, что у меня полно работы для ленивого мальчишки. Разве тебе неизвестно, что король поднялся с постели? И сегодня направился в тронный зал? Или ты слеп и глух? – Она схватила его за локоть и без церемоний потащила за собой по саду.

– Король? Король Джон? – удивленно спросил Саймон.

– Нет, невежественный мальчишка. Король Камень-на-дороге! Конечно, король Джон! – Рейчел внезапно остановилась, чтобы заправить прядь седых волос под шапочку, и Саймон заметил, что у нее дрожит рука. – Вот, надеюсь, ты счастлив, – сказала она. – Ты настолько огорчил меня и поставил в дурацкое положение, что мне пришлось проявить неуважение к имени нашего доброго старого короля Джона. А он ужасно болен и все такое. – Она громко всхлипнула и больно стукнула Саймона по плечу. – Идем же.

И заковыляла дальше, а вредный мальчишка потащился за ней.

Саймон не знал другого дома, кроме лишенного возраста замка под названием Хейхолт, что означало Высокая Цитадель. Хорошее имя: ведь Башня Зеленого Ангела, ее самая высокая точка, парила над невероятно старыми и высокими деревьями. И если бы Ангел, устроившись на вершине башни, сбросил камень с ее медно-зеленого шпиля, тот пролетел бы двести локтей, прежде чем упасть в ров с темной водой, потревожив сон огромной щуки, дремавшей в многовековом иле.

Хейхолт был старше всех поколений эркинландских крестьян, родившихся, работавших и умерших в полях и деревнях, окружавших огромную цитадель. Эркинландеры лишь стали последними владельцами замка – многие называли его своим, но никому не удавалось удерживать достаточно долго. На внешней стене, окружавшей раскинувшуюся на огромной территории цитадель, проступали труды разных рук, приложенные в разные времена: грубо обработанный камень и древесина – тут постарались риммеры, случайные заплаты и необычная резьба эрнистирийцев, а также аккуратная каменная кладка мастеров Наббана.

Но над всей цитаделью возвышалась Башня Зеленого Ангела, построенная бессмертными ситхи задолго до того, как люди появились в этих землях, когда им принадлежал весь Светлый Ард. Ситхи первыми возвели свою твердыню на мысе, откуда открывался вид на озеро Кинслаг и реку, которая текла к морю. Они назвали свой замок Асу’а; и если бы эта крепость, имевшая столько хозяев, обладала истинным именем, ее следовало называть Асу’а.

Ситхи давно покинули заросшие травой равнины и холмы и теперь обитали в далеких лесах, скалистых горах и других темных местах, неудобных для людей. А кости их замка – ставшего домом узурпаторов – остались.

Парадокс Асу’а – гордый и древний, праздничный и неприступный, казалось, не замечал смены хозяев. Асу’а – Хейхолт. Он возвышался над поместьями и городом, нависая над своими владениями, точно спящая, измазанная медом медведица, окруженная медвежатами.

Часто казалось, что Саймон единственный из обитателей огромного замка не нашел собственного места в жизни. Каменщики белили известковым раствором фасад резиденции и укрепляли крошившиеся стены – хотя иногда возникало впечатление, что разрушение идет быстрее, – но никогда не задумывались о том, как устроен мир. Кладовщики и лакеи, весело насвистывая, катили огромные бочки с вином и солониной. Вместе с сенешалем замка они торговались с крестьянами из-за усатого лука и влажной от земли моркови, которые те приносили на кухню каждое утро. Рейчел и горничные были всегда заняты, они энергично мели полы метлами из связанной соломы, преследуя пыль, словно пасли стадо легкомысленных овец, бормоча под нос ханжеские проклятия, направленные в адрес людей, оставлявших свои покои в таком безобразном виде, терроризируя ленивых и неряшливых.

Неуклюжий Саймон, который нередко оказывался в центре их активности, регулярно превращался в легендарного кузнечика, попавшего в муравейник. Он знал, что ничего не добьется в жизни: многие говорили ему об этом, почти все они были старше и, предположительно, мудрее него. В том возрасте, когда другие юноши уже начинали принимать на свои плечи тяготы взрослого мира, Саймон оставался грязнулей и бесполезным мечтателем. И какое бы задание он ни получал, очень скоро его внимание ускользало, он начинал мечтать о битвах, великанах, далеких морских путешествиях на высоких сияющих кораблях… и каким-то образом вещи вокруг него ломались, терялись, или он все делал неправильно.

В другие времена его и вовсе не удавалось отыскать. Он прятался в самых разных местах, словно тощая тень, мог взобраться на стену не хуже кровельщиков или стекольщиков и знал о существовании такого количества коридоров и потайных мест, что обитатели замка часто называли его «мальчишкой-призраком». Рейчел регулярно таскала его за уши и обзывала олухом.

Наконец Рейчел выпустила его руку, и Саймон мрачно тащился за командиршей горничных, точно прутик, застрявший в подоле ее платья. Его нашли, жук сбежал, день был безнадежно испорчен.

– Что я должен делать, Рейчел? – недовольно пробормотал он. – Помогать на кухне?

Рейчел презрительно фыркнула и заковыляла дальше – барсук в переднике. Саймон с тоской посмотрел назад, на деревья и сад, где мог найти убежище. Шум их шагов смешивался и торжественным эхом отражался от каменных стен длинных каменных коридоров.

Его вырастили горничные, однако все понимали, что он никогда не станет одним из них – даже если забыть о его принадлежности к мужскому полу, Саймону нельзя было доверить деликатную домашнюю работу – и им пришлось приложить немало сил, чтобы отыскать для него подходящее занятие. В огромном доме, а Хейхолт, несомненно, был величайшим, не могло быть места для лентяев. В конце концов его определили на кухню замка, но даже и здесь получалось у него не слишком хорошо. Другие поварята смеялись и подталкивали друг друга, когда Саймон, по локти в горячей воде, зажмурив глаза, погружался в мечтания – пытался постичь тайну полета птиц или спасал прекрасных дев от воображаемых чудовищ, пока его скребок летал по стенам большого котла.

Легенда гласила, что сэр Флуирен, родственник знаменитого сэра Камариса из Наббана, в юности пришел в Хейхолт, чтобы стать рыцарем, и, назвавшись другим именем из-за своей неслыханной скромности, целый год работал на этой кухне. Поварята постоянно его дразнили, во всяком случае, так говорилось в легенде, и называли «Красивые ручки», потому что тяжелая работа не могла изменить удивительную белизну его пальцев.

Саймону требовалось лишь взглянуть на свои потрескавшиеся ногти и розовые от горячей воды руки, чтобы понять, что он вовсе не осиротевший сын великого лорда, а самый обычный поваренок, который выметает пыль из углов, когда ему велят – и не более того. Все знали, что, когда король Джон был лишь немногим старше Саймона, ему удалось убить Красного дракона. А Саймон сражался только с метлами и кастрюлями. Впрочем, какая разница: теперь он жил в другом, более спокойном мире, во многом благодаря старому королю. Никаких драконов, во всяком случае, живых, не обитало в темных бесконечных коридорах Хейхолта. Но Рейчел – часто мысленно повторял Саймон – с ее кислым выражением лица и ужасными, жестокими пальцами вполне могла их заменить.

Они вошли в приемную перед тронным залом, превратившуюся в эпицентр невероятной активности. Горничные носились от одной стены к другой, метались туда-сюда, точно мухи в бутылке. Рейчел встала, положив кулаки на бедра, оглядела свои владения и, если судить по улыбке, появившейся на тонких губах, осталась довольна.

Саймон прислонился к стене с гобеленами, радуясь, что на мгновение о нем забыли. Сгорбившись, чтобы оставаться незаметным, он принялся краем глаза наблюдать за новой горничной Хепзибой, пухлой кудрявой девушкой, чьи раскачивавшиеся при ходьбе бедра сразу привлекли внимание Саймона. Она прошла мимо с ведром плескавшейся воды, перехватила его взгляд и широко улыбнулась – очевидно, ее позабавило выражение лица Саймона. Он почувствовал, как огонь разгорается у него на шее и переходит на щеки – и ему пришлось отвернуться к потрепанному гобелену на стене.

Рейчел не упустила их обмен взглядами.

– Господь превратит тебя в осла, мальчишка, разве я не говорила, чтобы ты принимался за работу? Ну и чего ты ждешь?

– И что? Что мне делать? – закричал Саймон и с ужасом услышал серебристый смех Хепзибы, который донесся до него из коридора.

От расстройства он ущипнул себя за руку. Было больно.

– Возьми метлу и отправляйся в покои доктора. Этот человек живет как настоящий хомяк, но кто знает, куда захочет зайти король теперь, когда он встал с постели? – Судя по тону Рейчел, не вызывало сомнений, что она находит своеволие мужчин невыносимым – пусть оно и исходит от короля.

– Покои доктора Моргенеса? – спросил Саймон, впервые с того момента, как Рейчел нашла его в саду, настроение у него стало улучшаться. – Я немедленно туда отправляюсь! – Он схватил метлу и убежал.

Рейчел фыркнула, повернулась, чтобы еще раз оценить безупречную чистоту приемной, и на мгновение задумалась о том, что происходит за великолепной дверью тронного зала, потом безжалостно отбросила эту мысль – так она могла бы раздавить надоедливого комара. Направляя свои легионы хлопками ладоней и холодными взорами, Рейчел вывела их из приемной, чтобы они приступили к очередной отчаянной битве с ее заклятым врагом – беспорядком.

В зале за дверью висели пыльные знамена, ряд за рядом, вдоль стен: потускневший бестиарий фантастических животных – солнечно-золотой жеребец Клана Мердон, сияющий хохолок Зимородка, Сова и Бык, Единорог и Василиск, один следовал за другим, молчаливые, спящие существа. Даже легкий ветерок не тревожил изношенные ткани, а провисшая паутина была пустой и рваной.

Однако в тронном зале произошли некоторые изменения – что-то живое снова поселилось в окутанном тенями помещении. Кто-то тихонько напевал тонким голоском то ли мальчика, то ли глубокого старика.

В дальнем конце зала на стене между статуями Верховных королей Хейхолта висел гобелен с королевским гербом, Огненный дракон и Дерево. Мрачные малахитовые статуи, почетная стража из шести воинов, выстроившихся по бокам огромного тяжелого кресла с неровными, шишковатыми ручками, казалось, целиком высеченного из пожелтевшей слоновой кости, со спинкой, украшенной огромными змеиными черепами, усеянными бесчисленными зубами и глазами, подобными озерам мрака.

На кресле и возле него сидели двое. Тот, что поменьше, одетый в потрепанный шутовской наряд, пел; именно его голос звучал у подножия трона, слишком слабый, чтобы вызвать даже легкое эхо. Над ним склонился костлявый мужчина, примостившийся на самом краешке, похожий на постаревшего ястреба – усталая хромая хищная птица, прикованная к тусклым костям.

Ослабевший король, три года не поднимавшийся с постели, вернулся в свой пустой и покрывшийся пылью тронный зал. Он слушал, как поет маленький мужчина у его ног, и длинные, испещренные пятнами руки сжимали ручки огромного пожелтевшего трона.

Он был высоким человеком – когда-то даже очень высоким, но сейчас сгорбился, точно монах во время молитвы. Одеяние небесно-голубого цвета висело на нем точно на вешалке, лицо заросло бородой, как у Пророка Усириса. Поперек колен лежал меч, сиявший так ярко, словно его только что отполировали; голову короля украшала железная корона, инкрустированная множеством зеленых, точно море, изумрудов и опалов.

Сидевший у его ног шут сделал долгую паузу, а потом начал другую песню:

Ты сможешь сосчитать капли дождя,

Когда солнце так высоко?

Сможешь переплыть реку,

Когда ее русло пересохло?

Ты сможешь поймать облако?

Нет, конечно, нет, как и я…

Но ветер кричит: «Подожди»,

Когда я мимо прохожу.

Но ветер кричит: «Подожди»,

Когда я мимо прохожу.

Когда песня закончилась, высокий старик в голубом одеянии опустил руку, и шут ее взял. Ни один из них не произнес ни слова.

Джон Пресбитер, повелитель Эркинланда и Верховный король всего Светлого Арда; бич ситхи и защитник истинной веры, обладатель меча Сияющий Коготь, погибель дракона Шуракаи… Престер Джон снова сидел на своем троне, сделанном из костей дракона. Король был очень, очень стар, и сейчас он плакал.

– О Тайгер, – наконец выдохнул он, его голос был низким и дрожал от старости, – только немилосердный Господь мог привести меня к такому печальному положению.

– Возможно, мой повелитель. – На морщинистом лице маленького человечка в короткой кожаной клетчатой куртке появилась улыбка. – Возможно… но очень многие, вне всякого сомнения, не стали бы жаловаться на жестокость Господа, окажись они на вашем месте.

– Именно это я и имел в виду, старый друг! – Король гневно покачал головой. – Дряхлый возраст уравнивает всех мужчин. Любой безмозглый ученик портного получает от жизни больше, чем я!

– В самом деле, мой повелитель?… – Седая борода шута затряслась, но колокольчики на колпаке – давно лишившиеся язычков – не зазвенели. – Мой повелитель, ты жалуешься регулярно, но неразумно. Всех людей настигает старость, великих и незначительных. Ты прожил прекрасную жизнь.

Престер Джон выставил рукоять Сияющего Когтя перед собой, словно символ Святого Дерева. Потом прижал тыльную сторону ладони к глазам.

– Ты знаешь историю этого клинка? – спросил король.

Тайгер бросил на него проницательный взгляд: он слышал историю меча множество раз.

– Расскажи ее мне, о король, – попросил шут.

Престер Джон улыбнулся, не отводя глаз от оплетенной кожей рукояти.

– Меч, мой маленький друг, есть продолжение правой руки мужчины… и последний предел его сердца. – Он еще выше поднял клинок, и в нем отразился луч света, проникший в тронный зал из одного из высоких узких окон. – В точности, как Мужчина есть правая рука Господа, исполнитель желаний Его сердца. Ты понимаешь?

Король внезапно наклонился вниз, и его глаза засияли под косматыми бровями.

– Тебе известно, что это? – Его трясущийся палец указал на завиток ржавого металла, вплетенный в рукоять золотой проволокой.

– Скажи мне, мой повелитель. – Тайгер давно знал ответ.

– Это единственный в Светлом Арде гвоздь с Дерева Казни. – Престер Джон поднес рукоять к губам, а потом прижал холодный металл к щеке. – Это гвоздь из ладони Усириса Эйдона, нашего Спасителя… Из Его руки… – Глаза короля, в которых на миг отразился отблеск упавшего сверху луча, превратились в огненные зеркала. – И, конечно, здесь есть и другая реликвия, – добавил он после недолгой паузы. – Костяшка пальца мученика, святого Эльстана, убитого драконом, она здесь, в рукояти…

Снова наступило молчание, а когда Тайгер посмотрел на своего господина, тот плакал.

– Тьфу, тьфу на него! – простонал Джон. – Разве я достоин чести Меча Господня? С таким количеством грехов, с такой тяжестью на душе – рука, что однажды сразила Красного дракона, теперь едва способна поднять чашку с молоком. О, я умираю, мой милый Тайгер, умираю!

Тайгер наклонился вперед, снял костлявую руку короля с рукояти меча и поцеловал ее – но старик продолжал рыдать.

– О, пожалуйста, мой повелитель, – взмолился шут. – Не плачь больше! Все люди должны умереть – ты, я, все. Если мы не погибаем из-за глупости молодости или невезения, наша судьба жить, подобно деревьям; мы становимся старше и старше, пока не начинаем слабеть и падать. Таков порядок вещей. Разве мы можем противиться воле Господа?

– Но я построил это королевство! – Джон Пресбитер был охвачен яростью, вырвал дрожавшую руку из ладоней шута и резко ударил по подлокотнику трона. – И это должно облегчить мои грехи, стереть их с души, даже самые тяжкие. У доброго Господа наверняка все записано в Книге Судеб! Я вытащил людей из грязи, изгнал проклятых подлых ситхи с наших земель, дал крестьянам закон и справедливость… совершенное мной добро должно перевесить неправедные дела. – Голос Джона стал тише, словно мысли обратились к чему-то другому.

– О мой старый друг, – с горечью продолжал король через некоторое время, – теперь я даже не могу пройти по рынку на Главном ряду! Я должен лежать в постели или, шаркая, бродить по холодному замку, опираясь на молодых людей. Мое… мое королевство полно пороков, а слуги шепчутся и на цыпочках проходят мимо моих покоев! Все погрязли в грехах!

Слова короля эхом отразились от каменных стен зала и постепенно стихли среди круживших в воздухе и оседавших на пол пылинок. Тайгер снова взял руку Джона и сжимал ее до тех пор, пока король не овладел собой.

– Ладно, – сказал Престер Джон, когда прошло некоторое время, – во всяком случае, мой Элиас будет править более жестко, чем я. Ты только посмотри на это разложение, – он обвел рукой тронный зал, – сегодня я решил вернуть его из Мермунда, чтобы он подготовился надеть мою корону. – Король вздохнул. – Пожалуй, мне пора прекратить лить слезы и быть благодарным за то, что у меня есть сильный сын, способный удержать королевство после моей смерти.

– Два сильных сына, мой повелитель, – возразил шут.

– Вот уж нет. – Лицо короля исказила гримаса. – Можно многое сказать о Джошуа, но слово «сильный» к нему не подходит.

– Ты слишком строг к нему, мой повелитель, – возразил Тайгер.

– Чепуха. Ты полагаешь, что можешь меня учить, шут? Ты знаешь сына лучше, чем его отец? – Рука Джона снова задрожала, и на мгновение показалось, что он попытается подняться на ноги.

Затем король расслабился.

– Джошуа – циник, – снова заговорил король уже заметно спокойнее. – Циник и меланхолик, который холодно относится ко всем, кто стоит ниже него – но ведь все стоят ниже королевского сына, и каждый из них потенциальный убийца. Нет, Тайгер, он странный, мой младший, – в особенности после того… как потерял руку. О милосердный Эйдон, возможно, тут есть и моя вина.

– Что ты хочешь сказать, мой повелитель?

– Мне следовало взять другую жену после смерти Эбеки. В замке стало холодно без королевы… Быть может, именно по этой причине мальчик вырос таким странным. Однако Элиас совсем другой.

– В природе принца Элиаса есть грубая прямота, – пробормотал Тайгер, но если король его и слышал, то виду не подал.

– Я благодарю благодетельного Бога за то, что Элиас оказался первенцем. У него отважный характер воина – и я боюсь, что, будь первенцем Джошуа, ему пришлось бы опасаться брата. – Король Джон с холодным удовлетворением покачал головой, потом неожиданно схватил шута за ухо и дернул его так, словно старик был ребенком пяти или шести лет.

– Обещаешь мне одну вещь, Тайгер?…

– Какую, мой повелитель?

– Когда я умру – а это, несомненно, произойдет очень скоро, не думаю, что сумею пережить зиму, – ты должен привести Элиаса сюда… как ты думаешь, коронация будет проходить здесь? Не важно, тебе в любом случае нужно будет подождать окончания церемонии. Приведи его и отдай Сияющий Коготь. Да, возьми его прямо сейчас и спрячь. Я боюсь, что могу умереть, пока он не вернулся из Мермунда, а я хочу, чтобы он получил меч вместе с моим благословением. Ты меня понял, Тайгер?

Дрожащими руками Престер Джон убрал меч в изукрашенные ножны и с трудом отстегнул перевязь. Она за что-то зацепилась, и Тайгер опустился на колени, чтобы развязать узел старыми, но еще сильными пальцами.

– И что должно быть в благословении, мой повелитель? – спросил он, продолжая развязывать узел и прикусив язык от старания.

– Скажи то, что я говорил тебе. Скажи, что этот меч должен стать продолжением его руки и средоточием сердца – как мы являемся инструментом в Сердце и Руке Бога Отца… и еще, что никакая награда, пусть и самая благородная, не стоит… не стоит… – Джон колебался, поднес дрожавшие пальцы к глазам. – Нет, забудь. Скажи лишь то, что я говорил о мече. Только это.

– Я так и сделаю, мой король, – пообещал Тайгер. Он продолжал хмуриться, хотя сумел развязать узел. – Я с радостью выполню твое желание.

– Хорошо. – Престер Джон снова откинулся на спинку трона из костей дракона и закрыл серые глаза. – Спой еще для меня, Тайгер.

И шут запел. А над ними, казалось, старые знамена стали слегка раскачиваться, словно по толпе наблюдателей, меж древних цапель, медведей с потускневшими глазами и других странных существ, пробежал шепот.

Глава 2

История о двух лягушках

♕

Праздный ум – находка для дьявола.

Саймон грустно размышлял над одним из самых любимых выражений Рейчел, глядя на груду доспехов для лошадей, лежавших на полу Прогулочного коридора для священников. Он только что радостно прыгал по длинному выложенному плиткой проходу, ведущему вдоль всей длины часовни к покоям Моргенеса. Да, конечно, он немного размахивал метлой, представляя, что это флаг Дерева и Селезня эркингардов Престера Джона, а он ведет их в сражение. Быть может, ему следовало обращать больше внимания на то, что его окружало – но какой идиот станет развешивать набор лошадиных доспехов в Коридоре, отведенном для священников? Стоит ли говорить, что они упали с жутким грохотом, и теперь Саймон ждал скорого появления тощего и мстительного отца Дреосана.

Саймон принялся поспешно собирать потускневшие пластины доспехов, часть из которых вывалилась из кожаных ремешков, связывавших их вместе, и вспомнил еще одно высказывание Рейчел: «Дьявол находит работу для пустых рук». Конечно, это звучало глупо, и он разозлился. Дело вовсе не в его пустых руках и праздном уме, не они привели его к неприятностям. Нет, причина состояла в делании и думанье, из-за которых он постоянно спотыкался. Если бы только они оставили его в покое!

Отец Дреосан таки не появился к тому времени, когда Саймону удалось сложить доспехи так, чтобы они представляли собой не слишком надежную груду, и поспешно засунуть ее под край свисавшей со стола скатерти. При этом он едва не перевернул стоявшую на нем золотую раку, но наконец – избежав новых неудач – поврежденные доспехи исчезли из вида, теперь только более светлое пятно на стене могло подсказать, что они вообще существовали. Саймон поднял метлу и попытался выровнять цвет покрытой сажей стены, а потом поспешно зашагал дальше по направлению к ведущей наверх лестнице.

Снова оказавшись в саду, из которого его так жестоко изгнала Рейчел Дракониха, Саймон на мгновение остановился, чтобы вдохнуть острый аромат зелени и избавиться от неприятного запаха мыла в носу. И тут его внимание привлекла необычная форма верхних ветвей Фестивального дуба, древнего дерева в дальнем конце сада, таких искривленных и шишковатых, что возникало впечатление, будто дерево в течение веков росло под огромной корзиной. Саймон прищурился, прикрыв глаза ладонью, защищая их от косых солнечных лучей. Птичье гнездо! В такое время!

Он едва не поддался искушению, даже бросил метлу и сделал несколько шагов в сторону сада, но в последний момент вспомнил о своей миссии у Моргенеса. Если бы он получил другое поручение, то сейчас уже взбирался бы на дерево, но возможность увидеть доктора была подарком, пусть ему и предстояла не самая интересная работа. Он обещал себе, что обязательно исследует гнездо позднее, и направился во Внутренний двор.

В ворота вошли два мужчины и сейчас направлялись в его сторону; один, невысокий и коренастый, шел довольно медленно, другой был еще более плотным и неторопливым. Саймон узнал свечника Джейкоба и его помощника Джеремию, который тащил на плече большой тяжелый мешок и едва переставлял ноги, медленнее, чем обычно – если такое вообще было возможно. Саймон издали поздоровался с ними. Джейкоб улыбнулся и помахал в ответ рукой.

– Рейчел хочет новые свечи для обеденной залы, – прокричал свечник, – и она их получит!

Джеремия сделал кислое лицо.

Короткая пробежка вниз по зеленому лугу привела Саймона к массивной сторожке у ворот. Солнечный луч все еще освещал крепостную стену у него за спиной, а тени вымпелов над Западным бастионом метались на траве, точно темные рыбины. Стражники в красно-белой форме – едва ли старше самого Саймона – улыбнулись и кивнули, когда главный шпион, с зажатой в руках смертельно опасной метлой и низко опущенной головой, с топотом промчался мимо – на случай, если тирану Рейчел захочется выглянуть в этот момент из высоких окон цитадели. Когда Саймон миновал башню и скрылся за высокой стеной, он перешел с бега на шаг. Тонкая тень Башни Зеленого Ангела пересекала ров; искаженный силуэт ангела, триумфально поднимавшийся на шпиле, лежал у дальнего края рва, освещенного солнцем.

Саймон решил, что, раз уж он здесь, будет правильно поймать несколько лягушек. Это не займет много времени, а доктору они могут пригодиться. Он не станет откладывать поручение, которое ему дала Дракониха, просто немного его углубит. Однако ему следовало поспешить – приближался вечер, и Саймон уже слышал, как сверчки готовятся к представлению, одному из последних в этом году, а лягушки-быки контрапунктом заводят свои негромкие, пронзительные песни.

Войдя в заросшую лилиями воду, Саймон на мгновение остановился, чтобы послушать и понаблюдать за темнеющей восточной частью неба, приобретавшей темно-фиолетовый цвет. После покоев доктора Моргенеса ров был вторым его самым любимым местом из всего, что создал Бог… ну из того, что Саймон видел.

Незаметно для себя вздохнув, он стащил с головы бесформенную матерчатую шапку и пошлепал по воде туда, где водоросли и заросли гиацинтов были самыми густыми.

Солнце уже полностью скрылось, и ветер шумел в зарослях рогоза, окружавших ров, когда Саймон, с одежды которого стекала вода, а в каждом кармане сидело по лягушке, остановился перед дверью покоев Моргенеса. Он постучал по массивной панели, стараясь не прикасаться к незнакомому символу, начертанному мелом на дереве. Он на горьком опыте научился ничего не трогать руками без разрешения доктора. Прошло несколько мгновений, прежде чем он услышал голос Моргенеса.

– Уходите, – раздраженно сказал он.

– Это я… Саймон! – сказал он и снова постучал.

Следующая пауза получилась более длинной, потом он услышал быстрые шаги, и дверь распахнулась. Моргенес, голова которого едва доставала до подбородка Саймона, стоял в ореоле яркого голубого света, однако его лицо оставалось в тени. Он несколько мгновений смотрел на Саймона.

– Что? – наконец спросил Моргенес. – Кто?

Саймон рассмеялся:

– Ну я, конечно. Вам нужны лягушки? – Он вытащил пленников из их темниц и протянул Моргенесу, держа лягушек за скользкие лапки.

– О, о! – Казалось, доктор просыпается после глубокого сна. Он потряс головой. – Саймон… ну разумеется. Заходи, мальчик! Мои извинения… я немного отвлекся. – Моргенес открыл дверь настолько, чтобы Саймон смог проскользнуть мимо него в узкий внутренний коридор, потом быстро ее захлопнул.

– Значит, лягушки? Хм-м-м, лягушки… – Доктор обошел Саймона и повел его по коридору.

В голубом свете ламп, висевших на стенах, доктор, фигура которого невероятно напоминала веретено, подобно обезьяне, подпрыгивал, а не шел. Саймон следовал за ним, и его плечи почти касались холодных каменных стен по обе стороны коридора. Он не мог понять, как комнаты в покоях доктора, казавшиеся такими маленькими снаружи – он смотрел на них со стен цитадели, а потом измерил шагами во дворе – могли иметь такие длинные коридоры.

Размышления Саймона прервал жуткий шум, эхом пронесшийся вдоль коридора – свистки, громкие удары и нечто, похожее на голодный лай сотни псов.

Моргенес удивленно подскочил.

– О, Имя всех Имен, я забыл задуть свечи. Жди здесь. – Маленький доктор поспешно зашагал по коридору, и его тонкие седые волосы взметнулись вверх, когда он слегка приотворил дверь в его конце – вой и свист тут же удвоили силу, – а Моргенес быстро скользнул внутрь.

Саймон услышал приглушенный крик.

Ужасающий шум внезапно стих – так же быстро и полностью, как если бы… если бы…

«Кто-то задул свечу», – подумал Саймон.

Доктор выглянул наружу, улыбнулся и поманил его к себе.

Саймон, который уже видывал нечто похожее прежде, осторожно последовал за Моргенесом в его мастерскую. Слишком быстрый шаг в самом лучшем случае мог привести к тому, что он наступил бы на что-то неприятное.

Он огляделся по сторонам, но не заметил ни малейших следов того, что могло так шуметь. И вновь восхитился несоответствием между тем, какими покои Моргенеса казались снаружи – переделанные бараки стражников примерно в двадцать шагов длиной, возле увитого плющом северо-западного угла Среднего двора – и тем, что они представляли собой внутри: помещение пусть и с низким потолком, почти такое же длинное, как поле для турниров, но не настолько широкое. В мерцавшем оранжевом свете, проникавшем в мастерскую из маленьких окошек, длинный ряд которых выходил во двор, Саймон вгляделся в дальний конец комнаты и решил, что без особого труда сумеет попасть туда камнем с того места, где он сейчас стоял.

Странный удлиняющий эффект, однако, был хорошо ему знаком. На самом деле, несмотря на ужасающие звуки, помещение выглядело самым обычным образом – как если бы орда тронувшихся умом купцов открыла тут лавку, а потом поспешно сбежала во время разразившейся жуткой бури.

Длинный обеденный стол, начинавшийся от ближайшей стены, был заставлен изогнутыми стеклянными трубками, коробками и матерчатыми мешочками с порошками, едкими солями, а также замысловатыми сооружениями из дерева и металла, к которым присоединялись глубокие реторты, бутылочки и другие непонятные емкости. В центре стола стоял большой медный шар с крошечными носиками, торчавшими во все стороны. Казалось, он плавает в заполненном серебристой жидкостью блюде, установленном на треноге из слоновой кости. Из носиков сочился пар, а медная сфера медленно вращалась.

Пол и полки занимали еще более странные предметы. Полированные каменные блоки, метлы и кожаные крылья валялись на плитках, соперничая за пространство с клетками для животных – часть из них пустовала, в других сидели неизвестные существа, металлические тела которых покрывали косматые шкуры или совсем разные перья, множество прозрачных кристаллов лежало у завешенных гобеленами стен… и повсюду книги, книги, книги, брошенные открытыми или пристроившиеся возле стен, словно огромные неуклюжие бабочки.

А еще стеклянные шары с цветными жидкостями, кипевшими без огня, и плоский ящик с блестящим черным песком, который беспрерывно менял очертания, словно на него откуда-то дул сухой ветер пустыни. Деревянные шкафы у стен периодически извергали наружу раскрашенных деревянных птиц, они дерзко пищали и тут же исчезали. Рядом со шкафами висели карты стран с совершенно незнакомой географией – впрочем, следовало признать, что в этом предмете Саймон совсем не разбирался. В целом логово доктора для любопытного юноши являлось настоящим раем… вне всякого сомнения, самым замечательным местом во всем Светлом Арде.

Моргенес расхаживал в дальнем углу комнаты под провисшей картой звездного неба, где звезды были соединены яркими линиями так, что получилось изображение странной птицы с четырьмя крыльями. Доктор триумфально присвистнул, неожиданно наклонился и, точно белка весной, начал раскапывать кучу с разными предметами. В воздух летели шелестящие свитки, куски ярко выкрашенной фланели, миниатюрные тарелки и кубки с крошечного столика карликов. Наконец Моргенес выпрямился, держа в руках большой стеклянный куб, подошел к столу, поставил его и взял с полки пару, как показалось Саймону, случайно выбранных фляг.

Жидкость в одной из них имела цвет закатного неба, и над ней, как над кадилом, поднимался дымок. Другая фляга была наполнена чем-то синим и тягучим, и ее содержимое начало медленно переливаться в куб, когда доктор перевернул над ним обе фляги. Жидкости смешались и стали прозрачными, точно горный воздух. Доктор выбросил руку в сторону, точно странствующий фокусник, наступила короткая пауза.

– Лягушки? – спросил Моргенес, пошевелив пальцами.

Саймон бросился вперед, вытаскивая на ходу из карманов куртки выловленных во рву лягушек. Доктор взял их и изящным движением бросил в куб. Пара удивленных амфибий плюхнулась в прозрачную жидкость и стала медленно погружаться на дно, после чего они принялись энергично плавать по своему новому жилищу. Саймон рассмеялся от удивления и удовольствия.

– Это вода? – спросил он.

Старик повернулся и посмотрел на него блестящими глазами.

– Более или менее, более или менее… Итак! – Теперь Моргенес провел длинными согнутыми пальцами по редкой бородке. – Итак… спасибо за лягушек. Кажется, я уже знаю, что с ними делать. Совсем безболезненно. Им даже может понравиться, хотя не думаю, что они будут рады носить сапоги.

– Сапоги? – удивился Саймон, но доктор снова принялся суетиться, на этот раз сбросил стопку карт с низкого стула и жестом предложил Саймону сесть.

– Ну, юноша, что ты выберешь, положенную монетку за день работы? Фигурку? Или в качестве домашнего питомца коккиндрилиса? – Доктор тихо рассмеялся и помахал в воздухе мумией ящерицы.

Саймон несколько мгновений колебался, глядя на ящерицу, – будет здорово засунуть ее в корзинку с бельем новой девушке Хепзибе, чтобы она ее там обнаружила, – но нет. Мысль о горничной заставила его вспомнить про уборку, и это вызвало у него раздражение, ему требовалось что-то вспомнить, но он решил отбросить неприятные мысли. – Нет, – наконец сказал он. – Я бы хотел послушать какие-нибудь истории.

– Истории? – Моргенес наклонился вперед, вопросительно глядя на Саймона. – Истории? Тебе лучше отправиться к старому конюху Шему, если ты хочешь услышать нечто подобное.

– Нет, вовсе не такие истории, – поспешно объяснил Саймон. Он надеялся, что не обидел доктора. Пожилые люди такие чувствительные! – Истории о настоящих вещах. Как было прежде – сражения, драконы – как все происходило!

– Понятно. – Моргенес выпрямился, и на его розовом лице вновь появилась улыбка. – Понятно. Ты имел в виду историю. – Доктор потер ладони. – Это лучше – намного лучше! – Он вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате. – Ну так о чем ты хочешь послушать, парень? О падении Наарведа? О битве при Ак-Самрате?

– Расскажите о замке, – попросил Саймон. – О Хейхолте. Его построил король? Сколько лет замку?

– Замок… – Доктор перестал расхаживать по комнате, потянул за край серого, потрепанного одеяния и принялся рассеянно потирать одну из самых любимых диковинок Саймона: экзотические доспехи цвета полевых цветов – ярко-голубые и желтые, полностью сделанные из полированного дерева.

– Хм-м-м, замок… – повторил Моргенес. – Ну это определенно история на две лягушки по меньшей мере. На самом деле, если бы я рассказал всю историю, тебе пришлось бы осушить ров и принести целую тележку бородавчатых пленников, чтобы за нее расплатиться. Но я полагаю, что сегодня тебя интересует лишь самое главное, и готов ответить на твой вопрос. Посиди спокойно, пока я отыщу, чем промочить горло.

Саймон пытался сидеть спокойно, когда Моргенес подошел к длинному столу, взял кубок, наполненный коричневой пенистой жидкостью, с сомнением ее понюхал, поднес к губам и сделал маленький глоток. После коротких раздумий он облизнул бритую верхнюю губу и с довольным видом потянул себя за бороду.

– О, Станширское темное. О чем бы мы ни говорили, эль – это то, что надо. Кстати, про что у нас шла речь? О да, про замок. – Моргенес расчистил место на столе, потом, аккуратно придерживая флягу, с удивительной легкостью подпрыгнул и сел, и его ноги в домашних тапочках оказались в половине локтя от пола. Он сделал еще один глоток. – Боюсь, эта история началась задолго до появления на свет нашего короля Джона. Нам следует вспомнить о первых мужчинах и женщинах, пришедших в Светлый Ард, – о простом народе, жившем на берегах реки Гленивент. Большинство из них было пастухами и рыбаками, возможно, изгнанными с потерянного Запада по какому-то сухопутному мосту, который больше не существует. Они не причиняли особых хлопот владыкам Светлого Арда…

– Мне показалось, вы сказали, будто они пришли сюда первыми? – перебил его Саймон, втайне довольный тем, что поймал Моргенеса на противоречии.

– Нет. Я сказал, что они были первыми людьми. Ситхи владели этой землей задолго до того, как здесь появились люди.

– То есть маленький народец и вправду существовал? – Саймон ухмыльнулся. – Про который нам рассказывает конюх Шем? Покасы, ниски и все остальные? – Это взволновало Саймона.

Моргенес энергично потряс головой и сделал еще один глоток.

– Не только существовал, они живут и сейчас – хотя ты заставляешь меня забегать вперед, – они в самом деле и есть «маленький народец»… подожди, парень, не мешай рассказывать.

Саймон наклонился вперед и постарался выглядеть терпеливым.

– Да?

– Ну как я уже упоминал, люди и ситхи жили как мирные соседи – да, иногда случались споры из-за пастбищ или вроде того, но люди никогда не являлись угрозой, и ситхи вели себя великодушно. Но время шло, люди начали строить города, до которых от границ земель ситхи иногда можно было дойти за полдня. Позднее на скалистом полуострове Наббан возникло огромное королевство, и смертные Светлого Арда начали поглядывать на него в поисках руководства. Ты еще не потерял нить моего повествования, мальчик?

Саймон кивнул, показывая, что слушает.

– Хорошо. – Долгий глоток. – Ну земля все еще казалась достаточно просторной для всех, пока по воде не пришло черное железо.

– Что? Черное железо? – Саймон тут же замер под строгим взглядом доктора.

– Моряки с почти забытого Запада, риммеры, – продолжал Моргенес. – Они высадились на севере, вооруженные, яростные, словно медведи, на длинных змеиных лодках.

– Риммеры? – удивился Саймон. – Как герцог Изгримнур, который при дворе? На лодках?

– До того как они осели здесь, предки герцога были великими мореплавателями, – подтвердил Моргенес. – Но когда они только приплыли, их не интересовали пастбища или земля для посевов, они явились сюда, чтобы грабить. Но что еще важнее, риммеры привезли с собой железо – и секрет его обработки. Они делали железные мечи и копья, а такое оружие не ломалось, как бронза Светлого Арда; и оно могло противостоять ведьминому дереву ситхи.

Моргенес встал и наполнил свой кубок из накрытого ведра, стоявшего на башне из книг у стены. Вместо того чтобы вернуться к столу, он остановился и указал на блестящие доспехи.

– Никто не мог долго им противостоять – казалось, холодный, жестокий дух железа стал сутью мореплавателей, а не только их клинками. Многие люди сбежали на юг, под защиту передовых крепостей Наббана. Легионы Наббана, хорошо организованные гарнизонные войска, некоторое время успешно сопротивлялись. Но наконец им пришлось оставить Фростмарш риммерам. Тогда… очень многие погибли.

Саймон с довольным видом принялся ерзать на стуле.

– А что ситхи? Вы сказали, что у них не было железа?

– Оно оказалось для них смертельным. – Доктор облизнул палец и стер пятно на полированном дереве доспеха. – Даже они не могли одержать победу над риммерами в открытой битве, но… – он указал пыльным пальцем на Саймона, словно этот факт затрагивал его лично, – ситхи хорошо знали свою землю. Они были очень к ней близки, более того, являлись ее частью – захватчики никогда не могли такими стать. Ситхи довольно долго оборонялись, постепенно отступая к местам силы. Главнейшим из них – и основной их надеждой – был Асу’а.

Хейхолт.

– Этот замок? Ситхи жили в Хейхолте? – Саймон не сумел скрыть недоверия. – Как давно его построили?

– Саймон, Саймон… – Доктор почесал ухо и вновь устроился на столе. Солнце окончательно село, свет за окнами погас, и пламя факела превращало лицо Моргенеса в маску мумии, наполовину освещенную, наполовину темную. – Возможно, насколько известно мне или любому другому смертному, замок уже здесь стоял, когда пришли ситхи… когда Светлый Ард был новым и незапятнанным, точно ручей талого снега. Несомненно, народ ситхи обитал здесь множество лет до того, как появились люди. Асу’а стал первым местом в Светлом Арде, где можно почувствовать и увидеть работу их великолепных мастеров.

Эта твердыня контролировала все водные пути, а вокруг замка находились лучшие пастбища и самые плодородные земли. Хейхолт и его предки – древние цитадели, похороненные под ним, – стояли здесь еще в те времена, которые не остались в памяти человечества. Замок уже был очень, очень старым, когда появились риммеры.

Разум Саймона медленно осмысливал огромность рассказа Моргенеса. Старый замок внезапно стал агрессивным, а его каменные стены превратились в клетку. Он содрогнулся и быстро огляделся по сторонам, словно древняя злобная сущность могла прямо сейчас протянуть к нему свои пыльные руки.

Моргенес весело рассмеялся – слишком молодой смех для столь пожилого мужчины – и соскочил со стола, и Саймону даже показалось, что факелы разгорелись ярче.

– Не бойся, Саймон. Я думаю – кому, как не мне, это знать, – тебе не следует опасаться магии ситхи. Не сегодня. Замок сильно изменился, камень укладывали на камень, и каждый эль [1] здесь благословили сотни священников. О, Джудит и другие кухонные работники временами замечают, что пропало некоторое количество печенья, но я считаю, что причиной тому могут быть в равной степени как юноши, так и гоблины…

Доктора прервал настойчивый стук в дверь.

– Кто там? – крикнул он.

– Это я, – ответил печальный голос, и последовала долгая пауза. – Я, Инч, – закончил он.

– Клянусь костями Анаксоса! – выругался Моргенес, любивший экзотические выражения. – Ну так открой дверь… я слишком стар, чтобы бегать и обслуживать глупцов.

Дверь распахнулась внутрь. На фоне горевших в коридоре факелов возник человек, который, быть может, был бы высоким, если бы не наклоненная вперед голова и сгорбленное тело. Круглое пустое лицо плавало, словно луна, сразу над ключицами, а над ним во все стороны торчали черные волосы, срезанные неловкими руками тупым ножом.

– Я прошу прощения… я вас побеспокоил, доктор, но… вы сказали, чтобы я пришел пораньше, ведь так? – Голос был густым и медленным, точно капающий свиной жир.

Моргенес недовольно присвистнул и подергал себя за прядь седых волос.

– Да, но я сказал пораньше после обеда, время которого еще не наступило. Впрочем, теперь нет смысла отсылать тебя обратно. Саймон, ты знаком с Инчем, моим помощником?

Саймон вежливо кивнул. Он видел Инча один или два раза.

Вечерами Моргенес иногда приглашал его помочь, в особенности если требовалось поднимать что-то тяжелое. Определенно его не стоило использовать для других целей – складывалось впечатление, что Инчу даже нельзя было доверить помочиться перед сном в костер.

– Ну, юный Саймон, боюсь, что его появление положит на сегодня конец моему пустословию, – сказал старик. – Если уж Инч пришел, мне нужно его использовать. Возвращайся поскорее, и я смогу продолжить свой рассказ – если пожелаешь.

– Конечно. – Саймон еще раз кивнул Инчу, который проводил его коровьим взглядом. Рука Саймона уже потянулась к двери, когда в голове у него внезапно возникло видение: отчетливая картинка, на которой метла Рейчел лежит там, где он ее оставил возле рва, словно труп необычной птицы.

Олух!

Он ничего не станет говорить. Просто заберет метлу на обратном пути и скажет Драконихе, что ее поручение выполнено. У нее столько забот, к тому же она и доктор едва ли не самые старые обитатели замка и редко разговаривают друг с другом. Очевидно, он придумал отличный план.

Саймон и сам не понял, почему он обернулся. Доктор изучал свиток, наклонившись над столом, а Инч стоял у него за спиной и смотрел в пустоту.

– Доктор Моргенес…

Услышав собственное имя, доктор поднял голову и заморгал. Казалось, его удивило, что Саймон еще не ушел.

– Доктор, я глупец. – Моргенес выжидающе поднял брови. – Я должен был убрать в ваших покоях, – продолжал Саймон. – Мне велела Рейчел. А теперь день уже прошел.

– Ах, вот оно как! – Моргенес наморщил нос так, словно он у него чесался, а потом на лице у него появилась широкая улыбка. – Подмести в моих покоях? Ну, парень, ты можешь вернуться завтра, чтобы это сделать. Скажи Рейчел, что у меня есть дополнительная работа, если она будет настолько добра, что отпустит тебя ко мне. – Он снова обратился к столу, но еще раз поднял взгляд, прищурился и поджал губы.

И, пока доктор пребывал в задумчивом молчании, Саймон вдруг начал нервничать.

«Почему он так на меня смотрит?»

– Если подумать, мальчик, – наконец заговорил Моргенес, – мне потребуется постоянная помощь, а со временем я должен буду взять ученика. Возвращайся завтра, как я уже сказал. Я поговорю о тебе со старшей горничной. – Он мимолетно улыбнулся и вернулся к изучению свитка.

Тут только Саймон заметил, что Инч смотрит на него из-за спины доктора, и на его желтоватом лице застыло скучающее выражение. Саймон повернулся, быстро нырнул в дверь, проскакал по освещенному голубоватым пламенем факелов коридору и выскочил в темноту – небо было затянуто тяжелыми тучами. Ученик! Доктора!

Когда Саймон подошел к сторожке у ворот, он остановился, потом осторожно спустился ко рву, чтобы забрать метлу. Хор сверчков уже начал свой вечерний концерт. Саймон отыскал метлу и присел на берегу, чтобы немного их послушать.

Он погрузился в их ритмичную песнь, и его пальцы скользнули по разбросанным вокруг камням. Поглаживая гладкую поверхность, похожую на отполированный кедр, Саймон подумал:

«Этот камень мог стоять здесь еще до… до рождения Усириса. Быть может, мальчишка ситхи нашел это тихое место и сидел тут, слушая ночь».

Откуда взялся этот ветерок?

Казалось, будто голос шепчет, шепчет, но Саймон не различал слов.

«Быть может, он провел рукой по тому же камню…»

Ветер донес до него слова: Мы вернем его обратно, дитя человека. Мы все вернем…

Саймон закутался в куртку, ему вдруг стало холодно, встал, поднялся по заросшему травой склону, он вдруг отчаянно захотел услышать знакомые голоса и увидеть свет.

Глава 3

Птицы в часовне

♕

– Во имя Благословенного Эйдона…

Шлепок!

– И Элизии, его матери…

Шлепок! Еще шлепок!

– И всех святых, которые наблюдают…

Шлепок! Шлепок!

– …Следи за… ой! – Сердитое шипение. – Проклятые пауки.

Шлепки в сопровождении проклятий и молитв возобновились. Рейчел очищала от паутины потолок в столовой.

Две горничные заболели, еще одна растянула лодыжку. Это был один из тех дней, когда в агатовых глазах Рейчел Драконихи появлялся опасный блеск. Уже одно то, что Сарра и Джейл слегли от прилива крови – Рейчел отличалась суровым нравом, но хорошо знала, что каждый день работы больной девушки приводил к тому, что потом она выбывала из строя на три дня, – да, теперь Рейчел приходилось исправлять упущения, которые произошли в их отсутствие. И это при том, что она одна трудилась за двоих! А теперь сенешаль заявил, что король намерен обедать в Большом зале, Элиас, принц-регент, вернулся из Мермунда, и теперь дел у нее прибавилось!

А Саймон, отправленный час назад собрать две охапки камыша, так и не вернулся. И вот она, вместе со своим старым телом, стоит на шатком стуле, пытаясь добраться метлой до самых дальних уголков потолка, чтобы избавиться от паутины. Этот мальчишка! Этот, этот…

– Святой Эйдон, дай мне сил…

Шлепок! Шлепок! Шлепок!

Проклятый мальчишка.

«Мало того, что мальчишка ленив и с ним невероятно трудно, – думала Рейчел позднее, когда, задыхаясь, с покрасневшим лицом, опустилась на стул. – Ты не один год пытаешься выбить из него упрямство и знаешь, что он стал лучше. Но, Добрая Мать Господня, хуже всего то, что всем остальным на него наплевать!» Саймон уже был ростом со взрослого мужчину и находился в таком возрасте, что вполне мог делать серьезную работу – но нет! Он прятался, ускользал и предавался непонятным мечтаниям. На кухне все над ним смеялись. Горничные баловали Саймона и незаметно подкармливали, когда Рейчел выгоняла его из-за стола. А Моргенес! Милосердная Элизия, этот человек поощряет его глупости!

И вот теперь Моргенес спросил у Рейчел, может ли мальчик посещать его каждый день, подметать и наводить порядок в его покоях – ха! – и помогать в работе. Как если бы Рейчел не знала, с кем имеет дело. Эта парочка могла часами сидеть рядом, старый пьянчуга потягивал эль и рассказывал мальчишке свои дьявольские истории.

И все же она не могла не обдумать предложение доктора Моргенеса. Впервые кто-то проявил интерес к мальчику и захотел иметь с ним дело – и это при том, что Саймон постоянно болтался у всех под ногами! А Моргенес считал, что может принести мальчику пользу…

Моргенес часто раздражал Рейчел своими цветистыми речами с причудливыми оборотами – старшей горничной иногда казалось, что это искусно спрятанные насмешки, – но о мальчике он искренне беспокоился и старался сделать Саймону что-то хорошее… постоянно что-то предлагал, однажды спокойно вмешался, когда старший повар побил его и выгнал из кухни. Моргенес всегда приглядывал за мальчишкой.

Рейчел посмотрела на широкие балки потолка, затем ее взгляд переместился в тень, и она сдула прядь влажных волос с лица.

Потом она перевела взгляд на окно, в дождливую ночь – когда же это произошло – почти пятнадцать лет назад? Она почувствовала себя ужасно старой, вспоминая о прошлом… казалось, будто с той поры прошло совсем немного времени…

Дождь лил, не переставая, весь день и всю ночь. Когда Рейчел осторожно пересекла грязный двор, одной рукой подняв плащ над головой, а в другой держа фонарь, она наступила в широкую колею, оставшуюся от фургона, и почувствовала, как вода плеснула на икры. Ей удалось высвободить ногу из грязи, но раздался чавкающий звук, и Рейчел обнаружила, что одна ее туфля соскочила. Она с горечью выругалась и поспешила вперед. Она найдет свою смерть, если будет бегать по ночам с одной босой ногой, но у нее не было времени искать в лужах потерянную туфлю.

В кабинете Моргенеса горел свет, но ей показалось, что прошла вечность, прежде чем послышался звук его шагов. Когда он открыл дверь, Рейчел увидела, что доктор уже лег спать: на нем была длинная ночная рубашка, которая нуждалась в штопке, и он неуверенно потирал глаза, ослепленный ярким светом лампы. Сбившиеся одеяла на постели и бесконечные ряды книг заставили Рейчел подумать о гнезде какого-то грязного животного.

– Доктор, скорее! – сказала она. – Вы срочно нужны!

Моргенес удивленно посмотрел на нее и отступил назад.

– Зайдите, Рейчел. Я понятия не имею, какие ночные страхи привели вас ко мне, но раз уж вы здесь…

– Нет, нет, глупый мужчина, я про Сюзанну! Ее время пришло, но она очень слаба. Я боюсь за нее.

– Кто? Что? Ладно, не важно. Подождите немного, я вас догоню.

– Но, доктор Моргенес, я принесла для вас лампу.

Слишком поздно. Дверь закрылась, и она осталась в одиночестве стоять под дождем, чувствуя, как капли падают с ее длинного носа. Выругавшись, Рейчел зашлепала обратно к дому, где жили слуги.

Довольно скоро доктор Моргенес уже топал по лестнице, стряхивая воду с плаща. От двери он одним взглядом оценил происходящее: стонавшую на кровати женщину, лицо которой было повернуто в сторону, ее большой живот. Темные волосы спутались, она сжимала потной рукой пальцы другой молодой женщины, стоявшей перед ней на коленях. В изножье кровати он увидел Рейчел и пожилую женщину.

Пожилая женщина шагнула к Моргенесу, пока он снимал громоздкую верхнюю одежду.

– Здравствуй, Элиспет, – негромко сказал он. – Как дела?

– Боюсь, не слишком хорошо, сэр. Вы же знаете, что иначе я бы справилась сама. Схватки начались несколько часов назад, и она потеряла много крови. У нее слабое сердце. – Пока Элиспет говорила, Рейчел сделала шаг вперед.

– Хм-м-м. – Моргенес наклонился и принялся рыться в мешке, который принес с собой. – Пожалуйста, дайте ей немного вот этого, – сказал он, протягивая Рейчел закупоренный флакон. – Всего один глоток, но проследите, чтобы она его сделала.

Он снова принялся копаться в мешке, а Рейчел осторожно приоткрыла дрожавшие губы женщины и влила немного жидкости из флакона ей в рот. Царивший в комнате запах пота и крови смешался с острым пряным ароматом.

– Доктор, – начала Элиспет, когда Рейчел закончила, – я не думаю, что мы сумеем спасти и мать, и дитя, – возможно, погибнут оба.

– Вы должны спасти ребенка, – вмешалась Рейчел. – Это долг благочестивых людей. Так сказал священник. Спасите ребенка.

Моргенес повернулся к ней с недовольным видом.

– Добрая женщина, я буду бояться Бога так, как сам посчитаю нужным, надеюсь, вы не против. Если я ее спасу – а я не стану делать вид, что знаю, как это сделать, – она сможет родить другого ребенка.

– Нет, не сможет, – резко возразила Рейчел. – Ее муж мертв.

Моргенес, вне всякого сомнения, должен был об этом знать. Рыбак, муж Сюзанны, часто посещал Моргенеса до того, как утонул, – хотя Рейчел не представляла, о чем они беседовали.

– Ну, – рассеянно сказал Моргенес, – она всегда сможет найти другого… что? Мужа? – Тут на его лице появилось удивленное выражение, и он поспешил к постели.

Казалось, он только сейчас сообразил, кто лежит на грубых простынях, истекая кровью.

– Сюзанна? – тихо позвал он и повернул испуганное, искаженное судорогой боли лицо женщины к себе. На мгновение на нем промелькнуло удивление, она узнала доктора, однако новая волна боли заставила ее закрыть глаза. – Что произошло? – Моргенес вздохнул. Сюзанна лишь стонала, и доктор сердито посмотрел на Рейчел и Элиспет. – Почему никто из вас не сообщил мне, что у нее начались роды?

– Она должна была рожать только через два месяца, – мягко ответила Элиспет. – Вы это знали. И мы сами удивлены ничуть не меньше.

– И с какой стати вас могли заинтересовать роды вдовы рыбака? – спросила Рейчел, которая рассердилась не меньше доктора. – И почему вы нам выговариваете?

Моргенес посмотрел на нее и дважды моргнул.

– Вы совершенно правы, – сказал он и снова повернулся к постели. – Я спасу ребенка, Сюзанна, – сказал он женщине, которая отчаянно дрожала.

Она кивнула в ответ, а потом закричала.

Потом они услышали тонкий, печальный крик, но все поняли, что его издал живой ребенок. Моргенес вручил крошечное, испачканное кровью существо Элиспет.

– Мальчик, – сказал он и повернулся к матери.

Она успокоилась, дыхание стало более медленным, но кожа была белой, как мрамор из Арча.

– Я его спас, Сюзанна. Я должен был, – прошептал он.

Уголки губ женщины дрогнули – возможно, она пыталась улыбнуться.

– Я… знаю… – сказала она охрипшим от криков голосом. – Если бы только… мой Илференд… не утонул… – ей потребовалось слишком много усилий, чтобы произнести эти слова, и она смолкла.

Элиспет наклонилась к ней, чтобы показать завернутого в одеяло ребенка, все еще связанного с матерью окровавленной пуповиной.

– Он маленький, – старая женщина улыбнулась, – но это из-за того, что он родился слишком рано. Как его имя?

– …Называйте… его… Сеоман… – прохрипела Сюзанна. – …это означает… «ожидание»… – Она повернулась к Моргенесу, казалось, хотела сказать что-то еще.

Доктор наклонился к ней, его седые волосы коснулись снежно-белой щеки, но ей не удалось произнести ни слова. Через мгновение она ахнула, темные глаза закатились так, что стали видны лишь белки, и девушка, державшая ее за руку, заплакала.

Рейчел почувствовала, что и у нее на глазах появились слезы, отвернулась и сделала вид, что занялась уборкой. Элиспет разрезала пуповину, последнее, что соединяло ребенка с умершей матерью.

В этот момент правая рука Сюзанны, которой она крепко вцепилась в собственные волосы, разжалась и соскользнула с кровати. Послышался стук, что-то маленькое и блестящее покатилось по половицам и остановилось у ноги доктора. Краем глаза Рейчел увидела, что Моргенес наклонился и поднял предмет. Он был совсем крошечным и легко спрятался в его ладони, а потом исчез в мешке.

Рейчел охватила ярость, но никто ничего не заметил. Она повернулась к Моргенесу, слезы все еще стояли у нее в глазах, но на лице доктора застыла такая скорбь, что она не сумела произнести ни слова.

– Он будет Сеоманом, – сказал доктор, в его глазах появилось странное выражение, он шагнул к Рейчел и внезапно охрипшим голосом сказал: – Ты должна о нем позаботиться, Рейчел. Ты же знаешь, что его родители мертвы.

У нее перехватило в горле. Рейчел едва не соскользнула со стула и опомнилась только в самый последний момент. Задремать при свете дня – ей стало ужасно стыдно! Впрочем, это лишь напомнило, как преступно много времени она провела сегодня на ногах, пытаясь сделать работу сразу трех отсутствовавших девушек… и Саймона.

Ей требовалось подышать свежим воздухом. Стоять на стуле и размахивать метлой как безумная, – стоит ли удивляться, что она едва не упала в обморок. Ей было просто необходимо ненадолго выйти наружу. Видит бог, она слишком мало бывает на свежем воздухе. Этот Саймон, такой вредный мальчишка.

Конечно, они его вырастили, она и горничные. У Сюзанны не нашлось никаких родственников, и никто ничего не знал об ее утонувшем муже Илференде, и они оставили мальчика у себя. Рейчел делала вид, что ей это не нужно, но она бы не отдала его – как никогда не предала бы своего короля или оставила постели неубранными. Именно Рейчел назвала его Саймон. Все, кто находились на службе у короля Джона, получали имена его родного острова, Варинстен. Ей казалось, что «Саймон» ближе всего к Сеоману – так он стал Саймоном.

Рейчел медленно спустилась по лестнице на нижний этаж, чувствуя, как у нее дрожат ноги, и пожалела, что не захватила с собой плащ, на улице было морозно. Дверь со скрипом медленно отворилась – она была очень тяжелой, и петли давно следовало смазать, – и Рейчел вышла во внешний двор. Утреннее солнце едва успело подняться над крепостной стеной и заглядывало, словно ребенок, во двор.

Рейчел любила это место, находившееся под каменным пролетом, связывавшим столовую и центральную часть часовни. В маленьком дворике на пологом холме в тени росли сосны и вереск, а садик в длину не превосходил броска камня. Посмотрев вверх мимо дорожки, она увидела стройную Башню Зеленого Ангела, сияющую и белую, точно слоновий бивень.

Было время, вспоминала Рейчел, задолго до рождения Саймона, когда она – еще девочка – играла в этом саду. И как сейчас посмеялись бы горничные, если бы представили такое: Дракониха – маленькая девочка. Тем не менее она ею была, потом превратилась в молодую женщину приятной наружности, и никто не мог бы с этим поспорить. Сад наполняли шорохи парчи и шелка, здесь смеялись и пели веселые песни лорды и леди, а на их сжатых в кулак руках сидели соколы.

Теперь же Саймон думал, будто он все знает – Господь создал парней глупыми, вот в чем дело. Девушки испортили бы его, и он стал бы неуправляемым, если бы Рейчел за ним не приглядывала. Она знала, как устроен мир, и пусть молодые считают иначе.

«Когда-то все было по-другому», – подумала Рейчел… и в этот момент от аромата сосен в окутанном тенями саду у нее вдруг сжалось сердце. Замок был таким красивым неугомонным местом: высокие рыцари в шлемах с плюмажами и блестящих доспехах, красивые девушки в великолепных платьях, музыка… о, еще и турнирное поле с самоцветами шатров! Сейчас замок мирно спал и видел сны. А вместе с ним и вздымавшиеся к небу крепостные стены, королевство, которым управляла армия Рейчел: повара и горничные, сенешали и поварята…

В саду действительно было немного холодно. Рейчел наклонилась вперед, поплотнее закутавшись в шаль, потом выпрямилась и увидела стоявшего перед ней Саймона, который спрятал руки за спиной. Как он мог так незаметно подобраться? И почему на его лице застыла идиотская улыбка? Рейчел почувствовала, как ее охватывает праведный гнев. Его голени – чистые всего час назад – почернели от грязи и были расцарапаны, штаны порваны в нескольких местах.

– Да спасет меня святая Риаппа! – закричала Рейчел. – Что ты наделал, глупый мальчишка?! – Риаппа была женщиной-эйдониткой из Наббана, которая умерла с именем Единого Бога на устах после того, как ее многократно изнасиловали морские пираты. Она пользовалась огромной популярностью среди слуг.

– Посмотри, что у меня есть, Рейчел! – сказал Саймон, показывая помятый и перекошенный конус из соломы: птичье гнездо, из которого слышался слабый писк. – Я нашел его под Башней Хьелдина! Должно быть, его сбросило ветром. Три птенца еще живы, и я собираюсь их вырастить!

– Ты окончательно спятил? – спросила Рейчел, высоко поднимая метлу, подобную мстительным молниям Господа, которые уничтожили пиратов, обидевших Риаппу. – Ты не станешь растить их в этом замке так же точно, как я не поплыву в Пердруин! Эти грязные существа будут повсюду летать, путаться у людей в волосах – и посмотри на свою одежду! Ты знаешь, сколько времени уйдет у Сарры, чтобы ее починить? – Метла задрожала в воздухе.

Саймон опустил глаза. Конечно, он нашел гнездо не на земле: именно его он заметил в саду, где оно сползло с ветки Фестивального дуба. Он забрался наверх, чтобы его спасти, его охватило возбуждение, ему ужасно захотелось иметь собственных птенцов, и он не подумал о Сарре, тихой скромной девушке, которой придется чинить его одежду. Саймон помрачнел.

– Но, Рейчел, я не забыл собрать камыш! – Он осторожно положил гнездо на землю и вытащил из-под куртки жалкую связку камыша.

Выражение лица Рейчел слегка смягчилось, но оставалось хмурым.

– Все дело в том, что ты совсем не думаешь, мальчик, совсем – и ведешь себя как маленький ребенок. Если что-то ломается или делается с опозданием, кому-то приходится отвечать. Так устроен мир. Я знаю, что ты не хотел никому навредить, но почему – клянусь Господом! – ты ведешь себя так глупо?

Саймон осторожно поднял взгляд. Хотя на его лице все еще застыли должные печаль и раскаяние, от строгого взгляда Рейчел не укрылось, что он решил, будто гроза прошла стороной. Она снова нахмурила брови.

– Мне очень жаль, Рейчел, правда… – начал он, когда она ткнула его в плечо ручкой метлы.

– Только не надо кормить меня бесконечными сожалениями, парень. Забери своих птиц и унеси их отсюда подальше. Здесь не будет никаких летающих существ!

– О Рейчел, я буду держать их в клетке! Я могу сделать для них клетку!

– Нет, нет и еще раз нет. Забирай их и отнеси своему бесполезному доктору, если хочешь, но не тащи сюда, чтобы тревожить честных людей, которым нужно работать.

Саймон поплелся прочь с гнездом в руках. Он совершил ошибку – Рейчел уже почти сдалась, но она была ужасно упрямой старушкой. Малейшая ошибка, и тебя ждет быстрое и неминуемое поражение.

– Саймон! – крикнула Рейчел ему вслед.

Он обернулся.

– Я могу их оставить?

– Конечно нет. Не будь олухом.

Она посмотрела на него. Неловкая пауза затянулась; Саймон переминался с ноги на ногу и ждал.

– Ты отправляешься работать к доктору, мальчик, – наконец сказала она. – Может быть, он сможет дать тебе хотя бы немного здравого смысла. Я сдаюсь. – Она бросила на него суровый взгляд. – И делай то, что тебе говорят, а также не забудь его поблагодарить – и удачи, Саймон, если она еще не окончательно тебя покинула. Ты понял?

– Да, конечно! – радостно ответил он.

– Но ты не избавишься от меня так легко. К обеду возвращайся.

– Да, госпожа! – Саймон повернулся, чтобы побежать к Моргенесу, но в последний момент остановился.

– Рейчел? Спасибо тебе.

Рейчел презрительно фыркнула и решительно направилась к лестнице, ведущей в столовую. «Интересно, как она умудрилась собрать столько сосновых иголок на свою шаль», – подумал Саймон.

С низких, оловянного цвета туч начал падать легкий снежок. Саймон знал, что погода окончательно изменилась, и в Праздник свечей будет холодно. Чтобы не нести птенцов через двор, где гулял ветер, он решил забежать в часовню и пройти через западную часть Внутреннего двора. Утренние молитвы уже закончились, и церковь наверняка опустела. Едва ли отец Дреосан будет рад появлению Саймона в своем логове, но он почти наверняка сидит за столом и поглощает свой обычный, весьма обильный поздний завтрак, поругивая качество масла или густоту пудинга из меда и хлеба.

Саймон преодолел две дюжины ступеней, которые вели к боковому входу в часовню. Снегопад усиливался, и серый камень стен стал влажным от таявших снежинок. Дверь открылась почти бесшумно – Саймон никак такого не ожидал.

Чтобы не оставлять предательских мокрых следов на вымощенном плитками полу часовни, он прошел через бархатные портьеры задних покоев и взобрался по другой лестнице на хоры.

Летом на заваленных старым хламом хорах было душно, но сейчас царило приятное тепло. На полу валялся самый разный мусор: ореховая скорлупа, огрызки яблок, куски черепицы, на которых остались послания – монахи совершали мелкие грехи, нарушая обет молчания – все здесь больше напоминало клетку для обезьян или фестивальных медведей, чем место, куда приходили люди Господа, чтобы петь ему хвалу. Саймон улыбнулся, осторожно пробираясь между разбросанными повсюду вещами – стопками одежды и хрупкими деревянными табуретками, совсем маленькими. Ему нравилось, что мужчины с бритыми головами и суровыми лицами могут быть такими же несдержанными, как крестьянские мальчишки.

И тут Саймон услышал голоса, и это его обеспокоило. Он остановился, отступил к задней стене хоров, прикрытой пыльными портьерами, и затаил дыхание, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди. Он сообразил, что, если отец Дреосан или церковный сторож Барнабас находятся внизу, ему не удастся незаметно спуститься и выйти в заднюю дверь. Значит, придется вернуться обратно тем же путем и пересечь двор – опытный шпион во вражеском лагере.

Саймон присел на корточки, тихий, словно вата, и попытался определить, где находятся люди, которые о чем-то разговаривали. Ему показалось, что он слышит два голоса; птенцы у него в руках начали пищать, он осторожно пристроил гнездо на сгибе локтя и стащил с головы шапку – Саймон знал, что, если отец Дреосан застанет его в часовне в шапке, неприятностей не миновать! – и осторожно накрыл гнездо полями. Птенцы тут же смолкли, для них наступила ночь. Дрожавшими руками Саймон осторожно раздвинул портьеры и выглянул наружу. Голоса доносились из прохода к алтарю. Их тон не изменился – его не заметили.

Внутри горело всего несколько факелов. Огромный потолок часовни почти полностью оставался в тени, и казалось, будто сияющие окна купола парят в ночном небе, дыры во тьме, сквозь которые виднелись небеса. Продолжая сжимать в руках гнездо с птенцами, Саймон стал бесшумно перемещаться к перилам хоров. Расположившись в тени, в углу, ближайшем к лестнице, уходившей вниз, к первому этажу часовни, он просунул лицо между резными стойками перил балюстрады, одна щека прижималась к сцене, изображавшей мученичество святого Таната, другая – к рождению святой Пелиппы с Острова.

– …И ты, с твоими Господом проклятыми жалобами! – бранился один голос. – Я от них невероятно устал. – Саймон не видел лица говорившего, тот стоял спиной к хорам и был в плаще с высоким воротником. Однако его собеседника, сидевшего напротив на церковной скамье, разглядел хорошо и сразу узнал.

– Когда люди слышат вещи, которые им не нравятся, они называют их «жалобами», брат, – сказал тот, кто сидел на скамейке, устало взмахнув левой рукой с тонкими пальцами. – Я предупреждаю тебя о священнике из любви к королевству. – Наступило короткое молчание. – И в память о привязанности, которую мы когда-то разделяли.

– Ты можешь говорить что угодно, все, что пожелаешь! – рявкнул первый мужчина, и его гнев был полон боли. – Однако трон принадлежит мне по закону и желанию нашего отца. И ни твои мысли, ни слова, ничего не изменят!

Джошуа Однорукий – Саймон часто слышал, что так называют младшего сына короля – неловко поднялся со скамьи. Его жемчужно-серую тунику и лосины украшали едва различимые красно-белые узоры; каштановые волосы были коротко подстрижены, открывая высокий лоб. Вместо правой руки из рукава выглядывал цилиндр из черной кожи.

– Я не хочу сидеть на троне из костей дракона, не сомневайся, Элиас. – Джошуа произнес эти слова совсем тихо, но они полетели в убежище Саймона, точно стрелы. – Я лишь предупреждаю тебя относительно священника Прайрата, человека с… нездоровыми интересами. Не позволяй ему здесь появляться. Он опасный человек – поверь мне, ведь я знаю его давно, еще со времен семинарии Усириса в Наббане. Монахи избегали его, как переносчика чумы. Однако ты продолжаешь прислушиваться к нему, словно он достоин доверия не меньше, чем герцог Изгримнур или старый сэр Флуирен. Глупец! Он разрушит наш дом. – Джошуа постарался успокоиться. – Я хочу лишь дать тебе совет, идущий от самого сердца. У меня нет никаких претензий на трон.

– Тогда покинь замок! – прорычал Элиас и повернулся спиной к брату, скрестив на груди руки. – Уйди и дай мне подготовиться к правлению, как и следует мужчине, – избавь от жалоб и интриг.

У старшего принца был такой же высокий лоб и ястребиный нос, но он обладал куда более мощным сложением, чем Джошуа, и выглядел как человек, способный голыми руками свернуть врагу шею. Его волосы, сапоги для верховой езды и туника были черными. На зеленом плаще и лосинах осталась грязь после долгого путешествия.

– Мы оба сыновья нашего отца, о будущий король… – Улыбка Джошуа получилась насмешливой. – Корона принадлежит тебе по праву. А наши разногласия не должны тревожить. Твое будущее королевское величество находится в полной безопасности – даю тебе слово. Но, – его голос стал набирать силу, – я не стану, услышь меня, не стану покидать дом моего отца по любому приказу. Даже если он исходит от тебя, Элиас.

Его брат повернулся и посмотрел в глаза Джошуа, и Саймону показалось, будто скрестились клинки.

– Наши разногласия? – прорычал Элиас, и в его голосе прозвучала боль и обида. – Что ты можешь иметь против меня? Твоя рука? – Он отошел от Джошуа на несколько шагов, и его голос стал глухим от наполнившей его горечи. – Потеря руки. Из-за тебя я стал вдовцом, а моя дочь лишилась матери. Так что не говори мне о разногласиях!

Казалось, Джошуа затаил дыхание – он ответил после небольшой паузы.

– Твоя боль… твоя боль мне известна, брат, – наконец заговорил он. – Разве ты не знаешь, что я отдал бы не только правую руку, но и жизнь!..

Элиас резко развернулся, протянул руку к своей шее и вытащил что-то блестящее из-под туники. Но это был не нож, а нечто мягкое и податливое, похожее на образец мерцающей ткани. Элиас на миг поднес его к удивленному лицу брата, швырнул на пол, развернулся на каблуках и быстро зашагал прочь по проходу между скамьями. Джошуа долго стоял неподвижно, потом наклонился, двигаясь, точно человек во сне, и поднял яркий серебристый женский шарф. Он смотрел на мягкую ткань, и его лицо исказила гримаса ярости и страдания. Саймон сделал несколько быстрых вдохов и выдохов, а Джошуа спрятал шарф на груди, под рубашкой, и последовал за братом к выходу из часовни.

Прошло довольно много времени, прежде чем Саймон осмелился выбраться из своего укрытия и стал спускаться к главному выходу из часовни. Ему казалось, что он присутствовал при странном кукольном представлении, пьесе об Усирисе, сыгранной для него одного. Внезапно мир утратил свою стабильность, стал менее надежным – если принцы Эркинланда, наследники всего Светлого Арда, могут кричать и ругаться, как пьяные солдаты.

Когда он заглянул в главный зал часовни, его напугало внезапное движение: какой-то человек в кожаной куртке быстро шел по проходу – невысокий, юноша возраста Саймона или даже младше. Незнакомец бросил осторожный взгляд назад – Саймон увидел блеснувшие глаза – и скрылся за углом. Саймон его не узнал. Неужели он шпионил за принцами? Саймон покачал головой, чувствуя полное недоумение, точно ослепленный солнцем бык. Потом снял шляпу с гнезда, для птенцов наступил день, и они зачирикали, а Саймон снова покачал головой. Утро выдалось тревожным.

Глава 4

Клетка сверчка

♕

Моргенес метался по мастерской, поглощенный поисками пропавшей книги, отмахнулся от просьбы Саймона найти клетку для птенцов и вернулся к охоте, переворачивая стопки манускриптов и томов, точно слепой великан в городе с хрупкими башнями.

Отыскать дом для птенцов оказалось более сложным делом, чем рассчитывал Саймон: в комнате имелось множество клеток, но ни одна не подходила. У некоторых прутья были расставлены так широко, что они больше подходили для свиней или медведей; другие Моргенес набил странными предметами, ни один из которых даже отдаленно не походил на животное. Наконец под грудой блестящей одежды ему удалось найти правильную клетку, высотой до колена, в форме колокола, сделанную из речного камыша, пустую, лишь на дне лежал слой песка; сбоку Саймон обнаружил маленькую дверцу, завязанную куском веревки. Он распутал узел и открыл клетку.

– Прекрати! Остановись немедленно!

– Что?! – Саймон отпрыгнул назад.

Доктор бросился к клетке и закрыл дверцу ногой.

– Извини, что напугал тебя, мальчик, – задыхаясь, проговорил Моргенес. – Мне бы следовало подумать, прежде чем посылать тебя разбираться в этом хаосе. Боюсь, она совсем не подходит для твоих целей.

– Но почему? – Саймон наклонился вперед, прищурился, но так и не сумел разглядеть внутри ничего особенного.

– Постой в стороне и ничего не трогай, я тебе покажу. Как глупо с моей стороны, что я забыл. – Моргенес принялся озираться, пока не увидел давно забытую корзину с сушеными фруктами. Он сдул пыль с инжира и подошел к клетке.

– А теперь смотри внимательно. – Моргенес открыл дверцу и бросил туда фрукт, который упал на песок на дне клетки.

– И что? – в недоумении спросил Саймон.

– Подожди, – прошептал доктор.

Когда он произнес это слово, в клетке стало что-то происходить. Сначала воздух внутри начал мерцать, Саймон увидел, что песок пошевелился, и вокруг инжира возник песчаный водоворот. Внезапно – так быстро, что Саймон отпрыгнул назад и вскрикнул – в песке появился большой зубастый рот и мгновенно сожрал фрукт, так проглатывает комара карп, вынырнувший на поверхность пруда. По песку пошла рябь, потом в клетке все замерло и снова выглядело вполне невинно.

– Кто сидит под песком? – выдохнул Саймон.

Моргенес рассмеялся.

– В этом все дело! – Он выглядел невероятно довольным. – Здесь сидит зверушка! Тут нет песка: просто маскарад, если можно так выразиться. На дне клетки обитает умное животное. Прелестно, ты согласен?

– Ну наверное, – без особой уверенности ответил Саймон. – Откуда оно взялось?

– Из Наскаду, из одной страны пустыни. Теперь ты понимаешь, почему я не хотел, чтобы ты открыл клетку – не думаю, что твои пернатые сиротки хорошо провели бы там время.

Моргенес снова закрыл дверцу клетки, завязал ее кожаным ремнем и поставил на высокую полку. Для этого ему пришлось забраться на стол, потом он пошел по нему, аккуратно перешагивая через разбросанные вещи, пока не нашел то, что искал, после чего спрыгнул на пол. В контейнере, сделанном из деревянных дощечек, не было подозрительного песка.

– Клетка для сверчков, – объяснил доктор и помог юноше переселить птичек в их новый дом.

Туда же они поставили крошечную миску с водой, потом Моргенес вытащил откуда-то маленький мешочек с семенами, которые рассыпал по полу клетки.

– А они уже достаточно взрослые для такой пищи? – спросил Саймон.

Доктор небрежно махнул рукой.

– Не беспокойся, это полезно для зубов.

Саймон обещал птенцам, что скоро вернется с чем-нибудь более подходящим, и последовал за доктором через мастерскую.

– Ну, молодой Саймон, чародей зябликов и ласточек, – сказал Моргенес и улыбнулся, – что я могу для тебя сделать в этот холодный полдень? Мне кажется, ты еще не завершил справедливое и благородное перемещение лягушек, когда нас вынудили прерваться.

– Да, и я надеялся…

– И мне кажется, что там было еще кое-что? – усмехнулся Моргенес.

– Что? – Саймон принялся напряженно вспоминать.

– Кажется, речь шла о том, что тут следовало подмести пол? Метла, одинокая и покинутая, мечтает в своем сучковатом сердце, чтобы ей позволили немного поработать, не так ли?

Саймон угрюмо кивнул. Он рассчитывал, что обучение начнется на более приятной ноте.

– О, легкое отвращение к черной работе? – Доктор приподнял бровь. – Объяснимо, но неуместно. Человеку следует ценить скучную работу, занимающую тело, но оставляющую свободными ум и сердце. Ну мы постараемся помочь тебе в первый день твоей службы. Я придумал замечательную систему. – Моргенес сделал смешное танцевальное па. – Я буду говорить, а ты – работать. Тебя устраивает?

Саймон пожал плечами.

– У вас есть метла? Я забыл свою.

Доктор заглянул за дверь и извлек предмет, столь пыльный и покрытый паутиной, что в нем едва ли можно было признать метлу.

– А теперь, – продолжал доктор, торжественно, словно королевский штандарт, вручив Саймону рабочий инструмент, – о чем ты хочешь, чтобы я рассказал?

– О пиратах и черном железе, и ситхи… и про их замок, конечно. И короля Джона.

– О да. – Моргенес задумчиво кивнул. – Довольно длинный список, но если нас снова не прервет глуповатый лентяй Инч, я смогу немного его сократить. Ну, начинай, мальчик – и пусть полетит пыль! Кстати, на чем я остановился в прошлый раз?…

– Появились риммеры, ситхи стали отступать, у риммеров были железные мечи, и они убивали всех, даже ситхи, при помощи черного железа…

– Хм-м-м, – сухо протянул Моргенес, – кажется, я начинаю вспоминать. Да. Ну, по правде говоря, северные налетчики не убивали всех; кроме того, они нападали не так часто и вели себя не настолько жестоко, как тебе могло показаться. Они провели много лет на севере, прежде чем впервые пересекли Фростмарш, – но и в этот момент им пришлось столкнуться с серьезным препятствием – жителями Эрнистира.

– Да, но народ ситхи!.. – Саймон испытывал нетерпение. Он все знал про эрнистирийцев – встречал многих из западных языческих земель. – Вы сказали, что маленький народец бежал от железных мечей!

– Не маленький народец, Саймон, я… ой! – Доктор опустился на груду переплетенных в кожу книг и подергал себя за редкую бороду. – Я вижу, что мне нужно рассказать все подробнее. Тебя ждут к обеду?

– Нет, – тут же соврал Саймон.

Рассказ доктора, который не придется прерывать, казался ему достойной платой за легендарную взбучку Рейчел.

– Хорошо. Тогда поищем для нас хлеба и лука… ну и чего-нибудь выпить – разговоры всегда вызывают жажду, – и тогда я попытаюсь превратить окалину в чистейший металл, иными словами, чему-то тебя научу.

Когда они отыскали еду и выпивку, доктор снова сел.

– Ну, так вот, Саймон, – о, только не надо демонстрировать скромность, орудуя метлой во время еды. Молодые люди такие подвижные! Ну а сейчас поправь меня, если я ошибусь. Сегодня дрордень, пятнадцатое – шестнадцатое? – нет, пятнадцатое новандера. А год – 1164-й, верно?

– Думаю, да, – кивнул Саймон.

– Превосходно. Положи это на табуретку, ладно? Итак, тысяча сто шестьдесят четвертый год с начала чего? Ты знаешь? – Моргенес наклонился вперед.

Саймон сделал кислое лицо. Доктор знал, что он олух, и теперь испытывает его. Ну откуда поваренку могут быть известны такие вещи? Он продолжал молча подметать пол.

Через некоторое время Саймон поднял голову. Доктор жевал, внимательно разглядывая корку черного хлеба.

«Какие проницательные голубые глаза у старика». Саймон отвернулся.

– Ну, так что? – с полным ртом снова спросил доктор. – От начала чего?

– Я не знаю, – пробормотал Саймон, который возненавидел собственный обиженный голос.

– Хорошо, – продолжал Моргенес. – Или ты только думаешь, что не знаешь. Ты слушаешь воззвания, когда их читает глашатай?

– Иногда. Когда хожу на рынок. Или мне Рейчел рассказывает, что они говорили.

– И что глашатаи всегда произносят в конце? В конце они называют дату, помнишь? – проворчал Моргенес. – И будь осторожен с хрусталем, мальчик, ты подметаешь так, словно человек, бреющий злейшего врага. Так что он говорит в конце?

Саймон покраснел от стыда и уже собрался бросить метлу и уйти, когда из глубин его памяти всплыла фраза вместе с шумом рынка – шелест флажков на ветру и хлопанье навесов, – а также чистый запах весенней травы под ногами.

– От Основания. – Да, он был уверен.

Он слышал эти слова, когда стоял на рынке.

– Превосходно! – Доктор поднял кружку, словно салютуя ему, и сделал большой глоток. – Ну а теперь, «Основания» чего? Не беспокойся, – продолжал Моргенес, когда Саймон потряс головой, – я тебе расскажу. Я не рассчитываю, что молодые люди в наши дни, выросшие на сомнительных рассказах о путешествиях и героических подвигах, знают истинную историю. – Доктор покачал головой, сделав вид, что он опечален. – Речь идет об основании Империи Наббана – или объявлении о ее основании – тысяча сто и тридцать с чем-то лет назад, Тьягарисом, первым императором. В те времена легионы Наббана правили всеми землями людей на севере и юге и по обоим берегам реки Гленивент.

– Но Наббан совсем маленький! – Саймон был удивлен. – Он лишь малая часть королевства короля Джона!

– Это, молодой человек, – сказал Моргенес, – и есть то, что мы называем «историей». Империи имеют обыкновение приходить в упадок, королевства распадаются. За тысячу с лишним лет может произойти все, что угодно – на самом деле расцвет Наббана продолжался заметно меньше. Однако я имею в виду совсем другое – когда-то Наббан управлял людьми, которые жили бок о бок с ситхи. Король ситхи правил здесь, в Асу’а – Хейхолте, как мы его называем. Король-Эри – «эри» старое слово, означающее ситхи – отказывал людям в праве посещать земли его народа, требовалось особое разрешение, и люди – очень сильно опасавшиеся ситхи – подчинялись.

– А кто такие ситхи? – спросил Саймон. – Вы сказали, что они не имеют отношения к маленькому народцу.

Моргенес улыбнулся:

– Я ценю твой интерес, парень – и это при том, что сегодня я ничего не говорил об убийствах и сражениях! – но я бы оценил его еще больше, если бы ты активнее работал метлой. Танцуй с ней, мальчик, танцуй! Вот, посмотри сюда, здесь просто необходимо навести порядок.

Моргенес быстро подошел к стене и указал на пятно из сажи диаметром в несколько локтей, которое очень походило на след ноги. Саймон решил ничего не спрашивать и принялся счищать сажу с камня, покрытого белой известью.

– О, большое тебе спасибо. Я хотел привести это место в порядок уже несколько месяцев – с самого октандера, если уж быть точным. Да, во имя Меньших Вистрил, на чем я остановился?… О, твои вопросы. Ситхи? Ну они пришли сюда первыми, возможно, снова вернутся, когда не станет нас. Когда мы все уйдем. Они отличаются от нас так же, как люди от животных – но и похожи, как животные… – Доктор смолк и задумался.

– Если быть до конца честным, люди и животные сравнительно недолго живут в Светлом Арде, чего не скажешь о ситхи, – продолжал Моргенес. – Ситхи нельзя назвать бессмертными, но они живут намного дольше любого смертного человека, даже нашего короля, которому скоро исполнится сто лет. Возможно, они вообще не умирают, если исключить насилие или самоубийство, – быть может, будь ты ситхи, насилие стало бы твоим выбором.

Моргенес смолк, а Саймон смотрел на него разинув рот.

– О, прикрой рот, мальчик, ты становишься похож на Инча. Это моя привилегия погружаться в раздумья. Быть может, ты предпочтешь вернуться на кухню и послушать старшую горничную?

Саймон закрыл рот и продолжил соскребать сажу со стены. Теперь пятно уже не напоминало след ноги – Саймону оно казалось похожим на овцу; время от времени он останавливался, чтобы оценить свою работу. Ему стало немного скучно, конечно, ему нравился доктор, и он предпочел бы находиться здесь, а не в любом другом месте – но старик так много говорил! Может быть, если он сотрет еще немного сверху, пятно превратится в собаку?… В животе у него тихонько заурчало.

Моргенес принялся подробно рассказывать, добавляя детали, которые Саймону казались лишними, о столетиях мира между не старевшим Королем-Эри и быстро достигавшими успехов императорами людей.

– …и вот ситхи и люди нашли некое равновесие, – сказал старик. – Они даже понемногу торговали между собой…

Живот Саймона громко заурчал. Доктор едва заметно улыбнулся и положил обратно последнюю луковицу, которую взял со стола.

– Люди привозили пряности и краски с Южных островов или драгоценные камни из гор Грианспог, что в Эрнистире, а в ответ получали от Короля-Эри красивые вещи, сделанные с удивительным мастерством.

Терпение Саймона закончилось.

– Но как же пираты риммеры? И что с железными мечами? – Он посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь съестного.

Последняя луковица? Саймон бочком к ней подобрался. Моргенес смотрел в окно; пока старик не отводил взгляда от серого неба, Саймон засунул в карман маленькую коричневую луковицу и поспешно вернулся к пятну на стене. Оно заметно уменьшилось и теперь походило на змею.

Моргенес продолжал, не поворачиваясь от окна:

– Полагаю, в моей сегодняшней истории было довольно много мирных событий. – Он покачал головой и повернулся обратно к столу. – Но мир скоро закончится, можешь не сомневаться. – Моргенес снова покачал головой, и прядь тонких волос упала на морщинистый лоб.

Саймон принялся незаметно жевать луковицу.

– Золотая эра Наббана продолжалась немногим больше четырех столетий, пока в Светлом Арде не появились риммеры. Наббанайская империя начала разваливаться, линия Тьягарисов прервалась, и каждый следующий император приходил к власти в результате случайно выпавших костей; некоторые из них были достойными людьми, пытавшимися удерживать границы страны. Другие, вроде Крексиса Козла, оказались даже хуже, чем грабители с севера. А такие, как Энфортис, были слишком слабыми. Во время его правления пришли повелители железа. Наббан решил полностью уйти с севера.

Они отступили на другой берег реки Гленивент так быстро, что многие аванпосты на северных границах оказались брошенными, и гарнизонам оставалось лишь погибнуть или присоединиться к риммерам. Кажется, ты заскучал, мальчик?

Саймон, прислонившийся к стене, выпрямился и увидел на лице Моргенеса грустную улыбку.

– Нет, доктор, нет! – возразил Саймон. – Я просто прикрыл глаза, чтобы лучше вас слушать. Продолжайте!

На самом деле имена, имена, имена навевали на него сон… и ему хотелось, чтобы доктор поскорее перешел к временам, в которых начались сражения. Но ему нравилось, что во всем замке он был единственным человеком, с которым Моргенес разговаривал. Горничные не имели ни малейшего представления о таких… мужских вещах. Да и что могли горничные и служанки знать об армиях, флагах и мечах?…

– Саймон?

– О! Да? Продолжайте! – Он повернулся, чтобы смести остатки сажи со стены, а доктор возобновил свой рассказ.

Стена стала чистой. Он закончил работу, сам того не заметив?

– Что же, я постараюсь сделать историю более короткой, парень. Как я уже говорил, Наббан отвел армии с севера и впервые стал полностью южной империей. Конечно, это стало лишь началом конца; по мере того как шло время, империя складывалась внутрь, точно одеяло, и становилась все меньше и меньше: теперь Наббан немногим больше, чем герцогство, – полуостров и несколько прилегающих к нему островов. Клянусь стрелой Палдира, что ты делаешь?

Саймон извивался, как пес, пытающийся почесать неудобное место. Да, вот где оказались остатки сажи: пятно в форме змеи перешло на его рубашку. Он робко посмотрел на Моргенеса, но доктор лишь рассмеялся и продолжал:

– Без имперских гарнизонов, Саймон, на севере наступил хаос. Пираты захватили северную часть Фростмарша и назвали свой новый дом Риммерсгард. Но риммерам этого показалось мало, они двинулись на юг, уничтожая все на своем пути. Поставь в стопку у стены, хорошо? Они грабили и убивали, многих брали в плен, но ситхи они считали злыми существами, повсюду их преследовали и убивали огнем и холодным железом… осторожнее с этим томом, вот так, молодец.

– Здесь, доктор? – спросил Саймон.

– Да, клянусь костями Аноксоса, не бросай их! Положи аккуратно! Если бы ты знал об ужасных ночных часах, которые я провел на кладбище Утаниата, чтобы до них добраться!.. Вот! Так гораздо лучше. А теперь о жителях Эрнистира – гордых, страстных людях, которых не смогли окончательно покорить даже императоры Наббана – далеко не все из них были готовы покориться риммерам. Они приходили в ужас от того, что риммеры делали с ситхи. Из всех людей ближе других к ситхи были именно эрнистирийцы – и до сих пор остались следы древнего торгового тракта между этим замком и Таигом в Эрнисдарке. Повелитель Эрнистира и Король-Эри заключили отчаянный союз и в течение некоторого времени удерживали северный поток на границах своих земель.

Но даже их совместных сил оказалось недостаточно. Фингил, король риммеров, сумел перейти Фростмарш у границ территории Короля-Эри… – Моргенес печально улыбнулся. – Мы приближаемся к концу, юный Саймон, не беспокойся, подходим к концу этой истории…

В 663 году два огромных войска сошлись в долине Ак-Самрат, в Саммерфилде, к северу от реки Гленивент. Пять дней продолжалось ужасное, безжалостное сражение, и эрнистирийцы вместе с ситхи сдерживали натиск риммеров. Однако на шестой день их незащищенный фланг предательски атаковали тритинги, давно мечтавшие о богатствах Эркинланда и ситхи. Они напали под покровом ночи. Оборона была прорвана, колесницы эрнистирийцев разбиты, Белый Олень, символ Дома Хем, втоптан в кровавую грязь. Говорят, в ту ночь погибло десять тысяч эрнистирийцев. Никто не знает, сколько пало ситхи, но и они понесли тяжелые потери. Те эрнистирийцы, которым удалось спастись, бежали в леса своего родного дома. И по сей день в Эрнистире Ак-Самрат означает ненависть и утраты.

– Десять тысяч! – присвистнул Саймон.

Его глаза сияли от ужаса и грандиозности картины, нарисованной Моргенесом.

На лице доктора появилась едва заметная гримаса, но он не стал комментировать реакцию Саймона.

– В тот день подошло к концу влияние ситхи в Светлом Арде, хотя потребовалось три долгих года осады, прежде чем северяне одержали победу и захватили Асу’а. Если бы не странная и пугающая магия, сотворенная сыном Короля-Эри, ни один ситхи не пережил бы падения замка. Однако многим удалось бежать в леса, на юг, к морю и… в другое место.

Теперь внимание Саймона стало полным, словно его прибили к месту гвоздями.

– А что стало с сыном короля? – спросил он. – Как его звали? И какую магию он использовал? – Тут Саймону в голову пришла новая мысль. – И Престер Джон? Я думал, вы расскажете мне о короле – нашем короле!

– В другой раз, Саймон. – Моргенес принялся обмахивать лицо веером из тонких пергаментов, хотя в его покоях было прохладно. – Есть множество историй о том, что произошло после падения Асу’а, которые можно рассказать. Риммеры правили здесь до тех пор, пока не появился дракон. В дальнейшем, пока дракон спал, другие люди захватили замок. За долгие годы в Хейхолте сменилось много королей, то были мрачные времена с огромным количеством смертей, пока не пришел король Джон… – Он смолк и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость.

– А что произошло с сыном короля ситхи? – тихо спросил Саймон. – Что стало с его… «пугающей магией»?

– О сыне Короля-Эри… лучше ничего не говорить.

– Почему? – не унимался Саймон.

– Хватит вопросов, мальчик! – прорычал Моргенес, взмахнув руками. – Я устал от разговоров!

Саймон обиделся, он же всего лишь пытался услышать всю историю; и почему взрослые так легко раздражаются? Однако не следует варить курицу, которая несет золотые яйца.

– Извините, доктор, – сказал Саймон, стараясь сделать вид, что он раскаивается, но старый ученый выглядел так забавно: розовое лицо обезьянки, редкие волосы торчат в разные стороны!

Саймон почувствовал, как его губы разъезжаются в улыбке. Это не укрылось от Моргенеса, но суровое выражение его лица не изменилось.

– Правда, я сожалею, – продолжал Саймон. Никакой реакции. Что же делать? – Спасибо за рассказ.

– Это не «рассказ»! – взревел Моргенес. – История! А теперь с меня хватит. Отправляйся домой и возвращайся завтра рано утром, и будь готов к работе, ведь сегодня ты едва начал!

Саймон встал, пытаясь контролировать улыбку, но стоило ему повернуться, как она тут же выползла на его лицо, точно подвязковая змея. Когда дверь закрылась у него за спиной, он услышал, как Моргенес ругается, поминая жутких демонов, спрятавших его кувшин с портером.

Полуденное солнце пробивалось сквозь тяжелые тучи, когда Саймон шел в сторону Внутреннего двора. Со стороны казалось, будто он едва плетется и зевает, высокий неуклюжий мальчишка с копной рыжих волос, в запыленной одежде. Однако внутри он был полон странных мыслей, в нем поселился целый муравейник гудящих и шепчущих желаний.

«Посмотри на замок, – подумал он. – Старый, мертвый камень, стоящий на другом мертвом камне, скалы, населенные не слишком умными существами. А прежде тут все было иначе, происходили замечательные вещи. Звучал зов рога, сверкали мечи, великие армии сталкивались в жестоких сражениях, точно волны Кинслага, ударяющие в стену Сигейт». Прошли сотни лет, но Саймону казалось, будто все это вершится прямо сейчас, только для него, пока медленный неразумный народ, делящий замок с далеким прошлым, думает лишь о следующей трапезе, после чего укладывается спать.

Идиоты.

Когда он проходил через задние ворота, его внимание привлек мерцающий свет, появившийся на далекой дорожке, ведущей к Башне Хьелдина. Там стояла девушка, яркая и крошечная, точно драгоценный камень, ее зеленое платье и золотые волосы притягивали лучи солнца, и казалось, что оно светит лишь для нее. Саймон не мог разглядеть лица девушки, но не сомневался, что оно невероятно красиво – и великодушно, как изображение Безупречной Элизии, которое он видел в часовне.

На мгновение вспышка зеленого и золотого зажгла в нем огонь, точно искра, попавшая на сухой хворост. Саймон почувствовал, как исчезают все его тревоги и неприятности, сгорев в одну секунду. Он стал легким, невесомым, точно лебяжий пух, любой ветерок мог унести его прочь, направить вверх, к золотому сиянию.

А потом он отвел взгляд от замечательной безликой девушки и посмотрел на свою рваную и грязную одежду. Рейчел его ждала, а обед наверняка остыл. И все та же неописуемая тяжесть привычно легла на его ссутулившиеся плечи, когда он поспешил к крылу, где обитали слуги.

Глава 5

Окно башни

♕

Новандер подходил к концу – дул ветер и шел небольшой снег; декандер терпеливо ждал своего часа, а вместе с ним и конец года.

Король Джон Пресбитер заболел после того, как призвал двух своих сыновей в Хейхолт, и вернулся в свою комнату, где царили тени, а его окружали пиявки, ученые доктора и приставучие заботливые камердинеры. Епископ Домитис, доставленный из собора Святого Сутрина, крупнейшей церкви Эрчестера, занял место у постели Джона и периодически будил короля, чтобы проверить структуру и тяжесть королевской души. Старик продолжал слабеть, но переносил боль и священника с почтительным стоицизмом.

В крошечной комнатушке рядом с покоями короля, где в течение сорока лет обитал Тайгер, на дне дубового сундука лежал меч Сияющий Коготь, смазанный и убранный в ножны, тщательно завернутые в тонкое полотно.

По широким равнинам Светлого Арда разнеслась весть: Престер Джон умирает. Эрнистир с запада и Риммерсгард с севера немедленно отправили делегации к постели больного короля Эркинланда. Старый герцог Изгримнур, левая рука Джона за Большим столом, привел пятьдесят риммеров из Элвритсхолла и Наарведа, все воины были с головы до ног одеты в меха и кожу – зима уже перешла Фростмарш. Сына короля Ллута сопровождали всего двадцать эрнистирийцев, но блестящее золото и серебро, которое их украшало, заставляло забыть о скромности их одежд.

Замок начал оживать, зазвучала музыка языков, которые здесь давно не слышали: риммерспак, пердруин и арча. Заливистая речь жителей островов Наракси плыла над двором, а в конюшнях эхом разносились напевные низкие голоса тритингов, обитателей лугов, как и всегда, лучше всего чувствовавших себя рядом с лошадьми. Но над всеми ними парила речь Наббана, тщательно проработанный язык Матери Церкви и ее священников эйдонитов, как всегда, берущих все под контроль во время рождений и смертей людей и их душ.

В высоком Хейхолте и Эрчестере маленькие армии иноземцев встречались и расходились по большей части без неприятных инцидентов. Хотя многие из этих народов прежде являлись смертельными врагами, почти восемь десятков лет под эгидой Верховного короля исцелили многие раны. Так что было больше выпито пива, чем произнесено грубых слов.

Однако в этой гармонии имелось одно тревожное исключение – и его было трудно не заметить или неправильно истолковать. Повсюду, где они встречались, под широкими воротами Хейхолта или в узких улочках Эрчестера, солдаты в зеленой форме принца Элиаса и сторонники принца Джошуа в серых рубашках толкались и ссорились, демонстрируя всем, что между королевскими сыновьями существуют серьезные разногласия. Эркингардам Престера Джона даже пришлось разнимать несколько безобразных драк. Наконец один из сторонников Джошуа получил ножевую рану от дворянина из Мермунда, близкого друга престолонаследника. К счастью, рана оказалась не смертельной – удар был нанесен неуверенной пьяной рукой, – и противникам пришлось прислушаться к выговорам пожилых придворных. Войска обоих принцев вернулись к обмену холодными взглядами и презрительными усмешками; открытого кровопролития удалось избежать.

То были странные дни в Эркинланде, да и во всем Светлом Арде, дни, отягощенные в равной мере скорбью и возбуждением. Король еще не умер, но все указывало на то, что жить ему осталось недолго. Мир менялся – но он и не мог остаться прежним, ведь Престер Джон больше не сядет на трон из костей дракона.

«…Удундень: сон… дрордень: лучше… фрейдень: самый лучший… сатриндень: рыночный день… солдень – отдых!»

Перепрыгивая сразу через две скрипевшие ступеньки, Саймон во весь голос распевал старый стишок и едва не сбил с ног Софрону, главную прачку замка, которая вела эскадрон служанок, сгибавшихся под горами одеял, к выходу в Сосновый сад. Она с негромким криком отшатнулась к дверному проему, когда Саймон промчался мимо, и погрозила костлявым кулаком его быстро удалявшейся спине.

– Я все расскажу Рейчел! – прокричала она.

Ее подопечные с трудом сдерживали смех.

Кого интересует Софрона? Сегодня сатриндень – рыночный день, – и повариха Джудит дала Саймону два пенни, чтобы он кое-что купил для нее, и медную монетку для него – о, славный сатриндень. Монетки приятно звенели в кожаном кошельке, когда Саймон по спирали промчался по длинным круглым дворам замка и выскочил в ворота Внутреннего двора, почти пустые, потому что их обитатели, солдаты и мастеровые, отправились на рынок.

Животные кружили по Внешнему двору, сбивались вместе, пытаясь согреться, а охранявшие их пастухи выглядели такими же несчастными. Саймон пробежал мимо рядов низких домов, кладовых, навесов для животных, многие из них обветшали и заросли голым ивняком, единственным растением во внутренних стенах Высокой цитадели.

Солнце выглядывало из-за туч, и его лучи блестели на огромном халцедоновом лице ворот Нирулаг. Саймон слегка замедлил бег, огибая лужи, и разинул рот, глядя на изощренное изображение победы короля Джона над Ардривисом – в сражении, после которого Наббан наконец был покорен, – и вдруг услышал быстрый грохот копыт и пронзительный скрип колес повозки. Он поднял голову и с ужасом обнаружил, что смотрит в закатившиеся глаза лошади, из-под копыт которой во все стороны полетела грязь, когда она пронеслась в ворота Нирулаг.

Саймон метнулся в сторону и почувствовал порыв ветра – лошадь промчалась в шаге от него, и летевшая вслед за ней повозка едва не перевернулась. Саймон успел разглядеть возницу, одетого в темный плащ с капюшоном, отделанным алым.

Взгляд возницы скользнул по Саймону, когда повозка пронеслась мимо – у него были блестящие, как жестокие круглые зрачки акулы, глаза, впрочем, это продолжалось всего мгновение. Однако Саймон ощутил, что взгляд возницы его обжег. Он отшатнулся, вцепился в каменную стену и проводил взглядом повозку, скрывшуюся за Башней Внешнего двора. Позади пищали и суетились цыплята – за исключением тех, что остались лежать в колее, а ветер нес над землей их грязные перья.

– Эй, парень, ты не пострадал? – Один из стражников у ворот снял дрожавшую руку Саймона с резной створки. – Тогда проходи.

Снег кружил в воздухе, оставлял влажные следы на щеках Саймона, когда он шагал по пологому склону в сторону Эрчестера. Звон монеток у него в кармане поменял ритм и стал неуверенным и вялым.

– Этот священник окончательно спятил, – услышал Саймон слова стражника, обращавшегося к своему товарищу. – Не будь он человеком принца Элиаса…

Трое ребятишек, шедших за медленно бредущей по влажной дороге матерью, принялись показывать пальцами на длинноногого Саймона, когда он проходил мимо, и рассмеялись, увидев выражение его бледного лица.

Через всю Главную улицу, между домами были сделаны навесы из сшитых вместе шкур. На каждом перекрестке стояли большие каменные пирамиды с горящим внутри огнем, дым большинства из них – пусть и не весь – уходил сквозь отверстия в навесах. Снег падал вниз через трубы и шипел в жарком воздухе. Люди грелись у огня или прогуливались и беседовали – незаметно разглядывая выставленные на каждой стороне товары, – жители Эрчестера и Хейхолта смешивались с теми, кто приехал из дальних поместий, и снова расходились на широком центральном ряду, который растянулся на две лиги от ворот Нирулаг до площади Сражений на дальней окраине города. Оказавшийся в толпе, Саймон почувствовал, как поднимается его настроение. Какое ему дело до пьяного священника? В конце концов, сегодня рыночный день!

Обычная армия торговцев и разносчиков с пронзительными голосами, разбавленная глазевшими по сторонам провинциалами, ворами и музыкантами, сегодня увеличилась из-за большого количества солдат, отправленных с многочисленными поручениями, связанными с умирающим королем. Риммеры, эрнистирийцы, жители Варинстена или Пердруина привлекали внимание любопытного Саймона самодовольными манерами и яркой одеждой. Он шел за группой легионеров Наббана, в голубой с золотом форме, восхищаясь их важной походкой и чувством превосходства, и даже без знания языка понимал, как небрежно они потешались друг над другом.

Он постарался подобраться к ним поближе, чтобы разглядеть короткие острые мечи в ножнах, висевших высоко на поясе. Неожиданно один из них – солдат с блестящими глазами и тонкими темными усами – повернулся и заметил Саймона.

– Эй, братья! – с ухмылкой сказал он, схватив за руку одного из приятелей. – Вы только посмотрите! Юный воришка, могу спорить, он положил глаз на твой кошелек, Турис!

Оба принялись внимательно разглядывать Саймона, а потом коренастый легионер с темной бородой, которого звали Турис, прорычал:

– Даже не думай к нему прикасаться, или я тебя прикончу.

Он говорил на вестерлинге гораздо хуже своего товарища; к тому же у него явно отсутствовало чувство юмора. Трое других легионеров присоединились к первым двум. Через мгновение Саймон оказался полностью окружен, точно загнанная лисица.

– В чем дело, Джеллес? – спросил один из вновь прибывших. – Хью фодж? Он что-то украл?

– Нет, нет… – Джеллес рассмеялся. – Я лишь дразнил Туриса. Тощий парнишка ничего не сделал.

– У меня есть кошелек! – негодующе ответил Саймон, снял его с пояса и помахал перед лицами развеселившихся солдат. – Я не вор! Я живу в замке короля! Вашего короля! – Солдаты снова рассмеялись.

– Вы только его послушайте! – закричал Джеллес. – Нашего короля, так он говорит, какой дерзкий парнишка!

Саймон понял, что молодой легионер пьян. Его восхищение частично – но не полностью – исчезло и превратилось в презрение.

– Ладно, парни. – Джеллес пошевелил бровями. – Малвейз ней сенит дренисенд, так говорят, так что будем опасаться этого щенка и оставим его спать! – Легионеры вновь расхохотались.

Покрасневший Саймон вернул на место кошелек и повернулся, собираясь уйти.

– Прощай, мышка из замка! – насмешливо крикнул ему вслед другой солдат.

Саймон не стал оборачиваться и молча пошел прочь.

Он миновал одну из пирамид с огнем и выбрался из-под навесов Главной улицы, когда почувствовал, что ему на плечо легла рука. Саймон резко обернулся, полагая, что кто-то из солдат Наббана решил продолжить его оскорблять, но обнаружил, что смотрит на пухлого мужчину с обветренным розовым лицом. Незнакомец был в сером одеянии, а тонзура у него на голове выдавала странствующего монаха.

– Прошу прощения, юноша, – сказал он с характерным гремящим говором эрнистирийца, – я лишь хотел уточнить, все ли с тобой в порядке и не причинили ли тебе вреда эти дикие люди.

Незнакомец протянул руку и похлопал Саймона, словно проверял, все ли с ним в порядке. Его глаза с тяжелыми веками, окруженные многочисленными морщинами часто улыбающегося человека, тем не менее что-то скрывали: в них виделась глубокая тень, тревожная, но не пугающая. Саймон понял, что глазеет на монаха почти против воли, и поспешно отступил.

– Нет, благодарю вас, святой отец, – заговорил он, переходя на формальную речь. – Они просто посмеялись надо мной. Никакого вреда.

– Ну это хорошо, очень хорошо… Кстати, прошу меня простить, я не представился. Я брат Кадрах эк-Краннир, монах ордена Вилдеривана. – По его губам промелькнула быстрая самоуничижительная улыбка, и Саймон почувствовал, что от него пахнет вином. – Я прибыл с принцем Гвитинном и его людьми. А как зовут тебя?

– Саймон. Я живу в Хейхолте. – Он сделал неопределенный жест в сторону замка.

Монах снова улыбнулся, ничего не ответил, лишь повернулся, чтобы посмотреть на проходившего мимо хирка в ярких, кричащих одеждах, который вел на цепи медведя в наморднике. Когда парочка прошла мимо, Кадрах вновь обратил взгляд маленьких проницательных глаз на Саймона.

– Существует мнение, что хирка умеют говорить с животными, ты об этом слышал? В особенности со своими лошадьми. И животные их прекрасно понимают. – Монах с усмешкой пожал плечами, чтобы показать, что религиозный человек не может верить в такие глупости.

Саймон не ответил. Конечно, он слышал подобные истории про диких хирка. Конюх Шем клялся, что все они чистая правда. Хирка часто появлялись на рынке, где продавали по запредельным ценам красивых лошадей и сбивали с толку местных жителей трюками и головоломками. Задумавшись о них – а в особенности об их дурной репутации, – Саймон положил руку на кошелек и покрепче его сжал, чтобы убедиться, что все монетки на месте.

– Спасибо за помощь, святой отец, – наконец сказал Саймон, хотя и не помнил, чтобы монах сделал что-то полезное. – Мне пора. Я должен купить приправы.

Кадрах долго на него смотрел, словно пытался что-то вспомнить, обнаружить на лице Саймона какую-то подсказку.

– Я хочу попросить тебя об одолжении, юноша, – наконец заговорил монах.

– И о чем именно? – с подозрением поинтересовался Саймон.

– Как я уже говорил, я впервые в Эрчестере. Быть может, ты согласишься послужить некоторое время моим проводником? А потом сможешь заняться своими делами – после того, как совершишь хороший поступок.

– Вот вы о чем. – Саймон почувствовал облегчение.

Сначала он хотел отказаться – не так уж часто он мог провести часть дня на рынке, без сопровождения. Но когда еще он сможет поговорить с монахом-эйдонитом из языческого Эрнистира? Кроме того, брат Кадрах не походил на тех, кто станет запугивать историями о грехах и проклятии. Саймон снова оглядел монаха, однако его лицо сохраняло невозмутимое выражение.

– Ну наверное… я хотел сказать, конечно. Пойдемте… вам интересно посмотреть на танцоров наскаду на площади Сражений?

Кадрах оказался занятным спутником. Хотя он говорил свободно, рассказал Саймону о путешествии из Эрнисдарка в Эрчестер вместе с принцем Гвитинном, во время которого они отчаянно мерзли, часто шутил о прохожих и их разнообразных экзотических одеяниях, Кадрах казался сдержанным, постоянно наблюдал за происходившим вокруг и смеялся собственным шуткам. Они с Саймоном довольно долго бродили по рынку, смотрели на столики с пирожками и сушеными овощами, расположившимися вдоль стен магазинчиков на Главной улице; принюхивались к теплым ароматам из пекарен и лавок, где продавали жареные каштаны.

Монах перехватил грустный взгляд Саймона и настоял на том, чтобы купить ему грубую корзинку из соломы с жареными орешками, и заплатил за нее медной монеткой, которую ловко выудил из кармана серой сутаны. После того как они обожгли пальцы и языки, пытаясь полакомиться тертой ореховой массой, им пришлось признать поражение – и ничего не оставалось, как стоять, ждать, когда орехи остынут, и наблюдать за комичной ссорой между продавцом вина и жонглером, загородившим вход в его заведение.

Затем они остановились посмотреть пьесу из жизни Усириса, которую актеры исполняли для толпы визжавших детей и восторженных взрослых. Куклы делали реверансы и кланялись, Усириса в белых одеяниях преследовал император Крексис с козлиными рогами и бородой, державший в руках длинную, зазубренную пику. В конце концов Усириса поймали и повесили на Древе Казни; Крексис, кричавший пронзительным высоким голосом, прыгал вокруг и мучил прибитого гвоздями к дереву Спасителя. Возбужденные дети громко проклинали скакавшего императора.

Кадрах подтолкнул Саймона в бок.

– Видишь? – спросил он, наставив толстый палец на переднюю часть сцены кукольного театра.

Занавес, свисавший до земли, взвился вверх, словно подул сильный ветер.

Кадрах снова толкнул Саймона.

– Разве тебе не кажется, что это замечательное изображение нашего Господа? – спросил он, не отводя взгляда от колеблющейся ткани. На сцене отплясывал Крексис и страдал Усирис. – Пока человек играет свой спектакль, кукловод остается невидимым, мы узнаем Его не по внешности, а по тому, что делают куклы. Иногда занавес шевелится, и это скрывает Его от верных зрителей. Но мы благодарны даже за движение за занавесом – благодарны!

Саймон не сводил глаз со сцены; наконец Кадрах отвернулся от кукольного представления и посмотрел юноше в глаза. Странная печальная улыбка искривила уголок рта монаха, и для разнообразия его взгляд вполне соответствовал выражению лица.

– О мальчик, – сказал он, – что ты можешь знать о религиозных вопросах?

Они погуляли еще немного, прежде чем брат Кадрах распрощался с Саймоном, напоследок с жаром поблагодарив за гостеприимство. После того как монах ушел, Саймон еще долго продолжал бесцельно бродить по рынку, а когда клочки неба, которые он видел между натянутыми над головой навесами, стали темнеть, вспомнил о своем задании.

У прилавка продавца пряностей Саймон обнаружил, что его кошелек исчез.

Сердце у него в груди забилось быстрее в три раза, когда он в панике попытался сообразить, что с ним происходило. Он не сомневался, что кошелек висел у него на поясе, когда они с братом Кадрахом остановились, чтобы купить каштанов, но больше не удалось вспомнить ни одного момента, когда кошелек оставался у него. Так или иначе, но сейчас он исчез – и не только вместе с его собственной медной монеткой, но и с двумя пенни, выданными ему Джудит!

Саймон тщетно искал кошелек на рынке до тех пор, пока небо в просветах навесов не стало черным, точно старый чайник. Снег, который почти не ощущался прежде, стал холодным и мокрым, когда Саймон с пустыми руками вернулся в замок. Куда хуже взбучки – как Саймон обнаружил, когда явился без пряностей и денег – был разочарованный взгляд милой, толстой, вечно испачканной в муке Джудит. Рейчел также использовала свой самый несправедливый гамбит, наказав его лишь выражением, полным отвращения, и обещанием, что он сотрет пальцы до костей, отрабатывая потерянные деньги. Даже Моргенес, к которому Саймон направился, частично надеясь на сочувствие, несколько удивился легкомыслию юноши. В целом, хотя ему и удалось избежать побоев, прежде он никогда не жалел себя так сильно.

Наступил и прошел темный и слякотный солдень, большую часть которого слуги Хейхолта провели в часовне, в молитвах за короля Джона – или гоняя Саймона. У него самого возникло неприятное зудящее чувство, заставлявшее пинать все, что попадалось под ноги – обычно ему удавалось от него избавиться рядом с Моргенесом или если он отправлялся на природу, чтобы что-нибудь изучить. Доктор, однако, был занят – он заперся вместе с Инчем и работал над чем-то большим и огнеопасным; и Саймон ему в ближайшее время только мешал бы.

Снаружи было так холодно и мрачно, что даже отвратительное настроение не смогло выгнать Саймона под открытое небо. В результате он весь день вместе с толстым учеником свечника Джеремией швырял камни с башенки Внутреннего двора под вялые рассуждения о рыбе в замковом рву: замерзнет она или нет, и если нет, то где будет прятаться до наступления весны.

Холод снаружи – и совсем другой холод в жилищах слуг – не исчез и в лундень, когда Саймон встал, чувствуя себя слабым и недовольным всем на свете. Моргенес также пребывал в мрачном и молчаливом настроении, поэтому, закончив работу в покоях доктора, Саймон стащил немного хлеба и сыра из кладовой, и ему ничего не оставалось, кроме как проводить время в одиночестве.

Некоторое время он слонялся возле Зала архивов, расположенного в Среднем дворе, прислушиваясь к сухим скребущим звукам, доносившимся со стороны комнаты писцов-священников, но через час у него возникло ощущение, что все они пишут на его коже, которая зудела все сильнее…

Саймон решил взять свой обед и взобраться по лестнице на Башню Зеленого Ангела, чего не делал с того самого момента, как изменилась погода. Учитывая, что церковный сторож Барнабас с такой же радостью изгнал бы его прочь, с какой отправился в Рай, Саймон решил обойти часовню по дороге в башню, выбрав свой собственный тайный маршрут на верхние этажи. Уложив еду в платок, который он аккуратно завязал, Саймон отправился в путь.

По дороге через бесконечные коридоры той части замка, где находились владения канцлера, Саймону пришлось постоянно переходить из крытых проходов в открытые дворики и вновь возвращаться под крышу – эта часть замка изобиловала множеством маленьких двориков. Саймон суеверно избегал смотреть вверх, на башню. Удивительно стройная и бледная, она доминировала над юго-западным углом Хейхолта, точно береза в наскальном саду, невероятно высокая и изящная. С нижнего этажа казалось, будто она стоит на далеком склоне холма, на расстоянии многих и многих миль от стен замка. Снизу Саймон слышал, как она дрожит на ветру, словно струна лютни, туго натянутая на небесном колке.

Первые четыре этажа Башни Зеленого Ангела ничем не отличались от сотен других строений замка. Мастера из далекого прошлого, построившие Хейхолт, облицевали фундамент и внешние стены гранитом – по вполне разумным соображениям безопасности или из-за того, что сама башня казалась здесь совершенно чуждой, никто уже никогда не узнает. На уровне окружавшей двор стены гранит заканчивался, и, будто обнаженная, башня устремлялась вверх, прекрасный альбинос, сбежавший из своего скучного кокона. Балконы и окна, прорубленные прямо в блестящих стенах, располагались в случайном порядке, словно зубы кита, которые Саймон однажды видел на рынке. На остроконечной вершине возникала далекая вспышка медно-золотого и зеленого: Ангел, поднявший одну руку, словно прощаясь, другой защищал глаза от солнца, глядя на восток.

Эта огромная шумная часть замка сегодня сбивала с толку еще больше, чем обычно. Одетые в сутаны подчиненные отца Хелфсина сновали из одного помещения в другое или что-то обсуждали на холодном полном снежинок воздухе дворов. Некоторые из них, держа в руках свернутые в свитки бумаги, с рассеянными лицами пытались дать Саймону какое-то поручение в архивах, но он ссылался на то, что выполняет указания доктора Моргенеса.

В приемной тронного зала он остановился, делая вид, что восхищается огромной мозаикой, дожидаясь, когда последние священники отправятся в часовню. Выбрав подходящий момент, Саймон осторожно отворил дверь и проскользнул в тронный зал.

Заскрипели огромные петли, и наступила тишина. Звук шагов Саймона многократным эхом прокатился по залу, и снова стало тихо. Всякий раз, когда Саймон осмеливался сюда входить – а он это делал уже несколько лет, и, насколько ему было известно, лишь у него хватало смелости войти в тронный зал, – он испытывал трепет.

Только в прошлом месяце, после того как король Джон поднялся с постели, Рейчел и ее горничным наконец позволили переступить запретный порог; две недели продолжалась атака на собравшуюся здесь грязь и пыль, битое стекло, птичьи гнезда и следы пауков, давно отправившихся на встречу со своими предками. Но даже после тщательной уборки, мытья выложенного плитками пола и стен, а также чистки от пыли некоторых, но отнюдь не всех знамен, – несмотря на неустанную и тщательную уборку, в тронном зале по-прежнему царили абсолютная тишина и неподвижность. Время здесь застыло в далеком прошлом.

В дальнем конце огромного зала находился помост, погрузившийся в озеро света, лившегося из фигурного окна в сводчатом потолке. На помосте стоял трон из костей дракона, похожий на диковинный алтарь, – пустой, окруженный блестящими, танцующими пылинками, а рядом, будто замерли, статуи шести королей Хейхолта.

Огромные, толще ног Саймона, кости трона отполировали так тщательно, что они смутно сияли в полумраке, точно старательно отшлифованный камень. За небольшими исключениями их разрезали и подогнали так, что, несмотря на немалые размеры, не удавалось угадать, какой части тела огромного огненного червя они принадлежали. Только спинку трона, громадный веер размером в семь локтей, сделанную из изогнутых желтых ребер, за бархатными подушками сиденья, возвышавшуюся над головой Саймона, можно было сразу узнать – ну и еще череп.

Череп и челюсти дракона Шуракаи располагались над огромным сиденьем и выдавались так далеко вперед, что вполне могли послужить навесом, если бы в затененный зал проникало больше, чем тонкий луч, солнечного света. Глазницы казались разбитыми черными окнами, зубы – изогнутыми клинками, длинными, как руки Саймона. Череп дракона имел цвет старого пергамента, по нему разбегалась паутина крошечных трещин, но он казался живым – ужасно и поразительно живым.

На самом деле тронный зал окутывала священная аура, уходившая далеко за пределы понимания Саймона. Трон из тяжелых пожелтевших костей, массивные черные фигуры, охранявшие его в высоких пустых покоях, – все, казалось, наполняла какая-то жуткая сила. Все восемь обитателей комнаты – поваренок, статуи и огромный безглазый череп – будто затаили дыхание.

Эти украденные мгновения наполняли Саймона тихим, исполненным благоговения восторгом. Быть может, малахитовые короли с черным каменным терпением ждали, чтобы мальчик коснулся нечестивой рукой простолюдина сиденья трона из костей дракона, ждали… ждали… и тогда с ужасным скрипучим звуком они оживут! Саймон содрогнулся от пугавшего его удовольствия от собственных мечтаний и осторожно шагнул вперед, вглядываясь в темные лица. Когда-то их хорошо все знали, их связывал вместе глупый детский стишок, стишок Рейчел – Рейчел? Так ли это? – которому она его научила, когда он был хихикающей обезьянкой четырех лет от роду. Способен ли он вспомнить его сейчас?

Если собственное детство казалось Саймону таким далеким, вдруг удивился он, каким оно должно представляться Престеру Джону – ведь с тех пор прошло несколько десятилетий? Наверное, безжалостно четко, как когда Саймон вспоминал свои прошлые унижения, или что-то мягкое и иллюзорное, вроде историй о славном прошлом? Когда ты стареешь, начинают ли мысли о прошлом прогонять сегодняшние? Или ты все утрачиваешь – детство, ненавистных врагов, друзей?

Как там пелось в старой песенке? Шестеро королей…

Шесть королей правили в просторных залах Хейхолта.

Шесть хозяев ходили по огромным каменным залам Хейхолта.

Шесть погребальных холмов на утесе над глубоким озером Кинслаг.

Шесть королей будут спать, пока не наступит Судный день.

Да, вот так!

Сначала Фингил, прозванный «Кровавый король», прилетевший с Севера на кровавых крыльях войны.

Хьелдин, его сын, «Безумный король», спрыгнувший навстречу смерти с призрачного шпиля.

Следующий король Икфердиг, помощник Хьелдина, прозванный «Сожженный король», встретивший огненного дракона во мраке ночи.

Три северных короля, все они мертвы, и холод Севера больше не правит в высоком Хейхолте.

Это три короля-риммера, стоявших слева от трона. Кажется, Моргенес говорил о Фингиле как о вожде, возглавлявшем ужасную армию, убивавшую ситхи? Значит, с правой стороны пожелтевших костей выстроились остальные…

Сулис, прозванный «Король Цапля», бежавший из Наббана, но встретивший свою судьбу в Хейхолте.

«Святой король» Тестейн, вошедший во врата Хейхолта, но не вышедший наружу.

Последний, Эльстан Король-рыбак, самый знаменитый в песнях. Он пробудил дракона и умер в Хейхолте…

Ха! Саймон посмотрел на печальное, измученное лицо «Короля Цапли» и ощутил торжество. «Моя память лучше, чем думают многие – лучше, чем у большинства олухов!» Конечно, теперь в Хейхолте правит по меньшей мере седьмой король – старый Престер Джон. «Интересно, – подумал Саймон, – добавят ли когда-нибудь в песню короля Джона».

Шестую статую, ближайшую к правой стороне трона, Саймон любил больше остальных: это был единственный уроженец Эркинланда, занимавший трон Хейхолта. Он подошел ближе, чтобы заглянуть в глубокие глаза святого Эльстана – прозванного Эльстан Фискерн, потому что он являлся потомком рыбаков из Гленивента и получил имя Мученик, потому что его убил огненный дракон Шуракаи, которого прикончил Престер Джон.

В отличие от Сожженного короля, стоявшего по другую сторону трона, лицо Короля-рыбака не искажала гримаса страха или сомнений: скульптор придал его каменным чертам сияющую веру, а темные глаза создавали иллюзию, будто он видит что-то, находящееся очень далеко. Давно умерший художник сделал Эльстана простым и уважительным, однако в нем присутствовала отвага. Втайне Саймон часто представлял, что его отец-рыбак выглядел так же.

Саймон продолжал смотреть на статую и неожиданно почувствовал холод, пронзивший его пальцы. Он прикоснулся к ручке костяного трона! Поваренок дотронулся до трона! Он тут же отдернул руку – как могли даже мертвые кости огненного зверя быть такими холодными? – и сделал быстрый шаг назад.

Сердце сжалось у него в груди, ему на миг вдруг показалось, что статуи наклоняются к нему, тени потянулись по завешенным гобеленами стенам, и он отскочил еще дальше. Но, убедившись, что все вокруг остается неподвижным, Саймон выпрямился, изо всех сил стараясь сохранять достоинство, поклонился королям и трону и, пятясь, отступил к двери. Затем он принялся нащупывать ручку – спокойно, спокойно, подумал он, не будь трусливым глупцом, – наконец нашел дверь в прихожую, куда и направлялся. Бросив осторожный взгляд назад и еще раз проверив, все ли на своих местах, выскользнул из тронного зала.

В соседнем помещении, за тяжелым гобеленом из толстого красного бархата с вышитыми на нем сценами фестиваля, начиналась лестница, ведущая к уборной, находившейся наверху южной галереи, над тронным залом. Отругав себя за колебания, Саймон начал быстро по ней подниматься. Там он без особых усилий смог протиснуться в длинное узкое окно и оказался на расположенной под ним стене. Однако теперь этот трюк оказался более сложным, чем когда он проделывал его в прошлый раз, в септандер: камень стал скользким из-за снега, к тому же дул довольно сильный ветер. К счастью, нижняя стена была довольно широкой, и Саймон сумел осторожно по ней пройти.

И оказался на участке, который нравился ему больше всего. Угол стены выступал всего на пять или шесть футов от широкой подветренной стороны башенки четвертого этажа Башни Зеленого Ангела. Саймон остановился, он уже почти слышал зов труб, бряцание оружия и доспехов сражавшихся на палубе внизу рыцарей, когда собирался прыгнуть сквозь яростный ветер от одной мачты к другой…

То ли нога у него в последний момент соскользнула, то ли он отвлекся на воображаемое морское сражение, но приземлился Саймон неудачно – на край башенки, колено попало в громадную трещину в камне, и он едва не соскользнул вниз и в сторону на пару морских саженей, на нижнюю стену основания башни или прямо в ров. Тут только он сообразил, какой опасности подвергается, и сердце у него отправилось в отчаянный галоп. Однако ему удалось забраться в промежуток между зубцами башенки, а оттуда сползти на пол из длинных досок.

Пока он сидел, чувствуя себя ужасно глупым и обнимая пульсировавшее от боли колено, начался легкий снегопад. Оно мучило его, как грех, предательство и измена; если бы Саймон не понимал, как по-детски глупо себя вел, он бы расплакался.

Наконец он поднялся на ноги и, прихрамывая, вошел в башню. Ну хоть в одном ему повезло: никто не услышал, как он упал. У его унижения не было свидетелей. Он ощупал карман – хлеб и сыр сплющились, но остались съедобными. Пусть и небольшое, но утешение.

Идти по лестнице с больным коленом было тяжело, но не мог же он вернуться обратно после того, как сумел добраться до Башни Зеленого Ангела, самого высокого сооружения в Эркинланде – вероятно, во всем Светлом Арде, – не поднявшись выше главных стен Хейхолта.

Лестница башни, невысокая и узкая, со ступеньками, сделанными из чистого гладкого камня белого цвета, отличалась от любых других в замке, и, хотя оставалась скользкой, Саймон уверенно шагал вверх. Обитатели замка говорили, что эта башня – единственная часть исходной крепости ситхи, оставшаяся неизменной. Доктор Моргенес однажды сказал Саймону, что это неправда. Следовало ли из слов доктора, что башню перестроили или остальные части Асу’а не изменились, Моргенес – в своем обычном выводившем Саймона из себя стиле – объяснить отказывался.

Саймон поднимался уже несколько минут и видел в окно все, что находилось выше Башни Хьелдина. Немного жутковатая куполообразная колонна, где давным-давно Безумный король встретил свою смерть, глядя вверх на Зеленого Ангела с открытого пространства крыши тронного зала, так завистливый карлик мог смотреть на своего принца, когда никто не обращал на него внимания.

Камень, которым была облицована внутренняя часть лестничного колодца, здесь заметно отличался: на фоне мягкого желто-коричневого цвета шли странные голубые линии. Саймон оторвал взгляд от Башни Хьелдина и на мгновение остановился в том месте, где свет из высокого окна падал на стену, но когда он попытался проследить за одной из линий, у него закружилась голова и он сдался.

Наконец, когда у него появилось ощущение, что он поднимается уже несколько часов, лестничный колодец вывел его на блестящий белый пол колокольной башни, которую также построили из необычного камня. Хотя башня тянулась вверх еще почти на сотню локтей, сходясь на конус к самому Ангелу, примостившемуся на облачном горизонте, ступеньки здесь заканчивались, и огромные бронзовые колокола, ряд за рядом, свисали со сводчатых стропил, словно церемониальные зеленые плоды. Тут гулял ветер, а воздух был очень холодным, и звон колоколов Зеленого Ангела вырывался из высоких арочных окон так, что их слышала вся округа.

Саймон стоял спиной к одной из шести шедших от пола до потолка колонн из темного, гладкого и прочного, как камень, дерева. Он жевал краюху хлеба и смотрел на запад, где воды Кинслага неустанно набегали на массивную морскую стену Хейхолта. И, хотя день выдался темным, а снежинки исполняли свой безумный танец, Саймона удивила четкость, с которой он видел раскинувшийся перед ним мир. На волнах Кинслага покачивалось множество маленьких лодок, озерные люди в черных плащах невозмутимо склонялись над веслами.

А еще дальше, как показалось Саймону, он смутно различил место, где река Гленивент вытекала из озера и начинала свое долгое путешествие к океану – извивавшийся маршрут длиной в полсотни миль мимо портовых городов и ферм. Там, где заканчивался Гленивент, уже в руках самого моря, остров Варинстен наблюдал за устьем реки; а к западу, за Варинстеном, открывались лишь нескончаемые и неизменные лиги океана.

Саймон проверил больное колено и решил, что не станет садиться, из чего неизбежно следовало, что ему придется снова встать. Он поплотнее надвинул шапку на уши, которые покраснели и стали побаливать на ветру, и принялся за кусочек сыра. Справа, далеко за пределами того, что он видел, раскинулись луга и холмы Ак-Самрата, дальней границы королевства Эрнистир, места той ужасной битвы, описанной Моргенесом. Слева, на другом берегу громадного озера Кинслаг, находились, казалось, бесконечные луга тритингов. Впрочем, в конце концов они заканчивались, и за ними начинался Наббан, потом залив Фираннос с островами, а дальше – болотистая страна враннов… множество мест, которые Саймон никогда не видел и, скорее всего, не увидит.

Вскоре ему наскучило смотреть на будто застывший Кинслаг и представлять картины недоступного юга, и он, хромая, перебрался на другую сторону колокольни. Если встать посередине, откуда детали земной поверхности оставались невидимыми, вращавшаяся невыразительная темная масса туч превращалась в серую дыру в пустоте, а башня мгновенно становилась призрачным кораблем, дрейфовавшим в пустом туманном море. Вокруг открытых окон завывал и пел ветер, и колокола негромко гудели, словно буря загнала маленьких напуганных призраков под их бронзовую кожу.

Саймон потянулся к низкому подоконнику и выглянул наружу, чтобы посмотреть на безумную толпу крыш Хейхолта внизу. Сначала ветер дергал его за одежду, будто пытался схватить и швырнуть, как котенка, играющего с сухим листком. Саймон сильнее сжал влажный камень, и вскоре ветер стих. Он улыбнулся: с такой высоты великолепное лоскутное одеяло крыш Хейхолта – разной высоты и вида, каждая с лесом дымовых труб, конусов и куполов – выглядело точно двор, полный необычных квадратных животных. Они растянулись на мили вокруг, соединяясь друг с другом и сражаясь за свободное пространство, как боровы за пищу.

Только две башни были выше купола часовни, которая доминировала во Внутреннем дворе. Сейчас ее разноцветные окна залепил мокрый снег. Другие строения цитадели, личные покои, столовый и тронный залы и крыло, принадлежавшее канцлеру, в каждом из которых что-то перестраивали, являлись безмолвным свидетельством различных характеров обитателей замка. В двух внешних дворах и на массивной наружной стене, окружавшей холм, также было тесно. Хейхолт никогда не выходил за внешнюю стену; люди строили вверх или делили уже готовые помещения на несколько, меньших размеров.

За цитаделью раскинулся город Эрчестер, одна легкомысленная улица с невысокими домами следовала за другой, все они были покрыты белой снежной мантией, и лишь собор вздымался над окружавшими его домами, но и он пасовал перед Хейхолтом и Саймоном на самой высокой башне цитадели. Тут и там в воздухе метались снежинки, которые тут же уносил ветер.

За городскими стенами Саймон разглядел смутные, скрытые снегом очертания старого языческого кладбища, пользовавшегося дурной репутацией. За ним начинались песчаные холмы, доходившие до границы леса; над их скромным скоплением возвышалась гора Тистерборг, так же эффектно, как собор над низкими домиками Эрчестера. Саймон их не видел, но знал, что Тистерборг окружало кольцо отполированных ветром скальных колонн, которые местные жители называли Камнями Гнева.

А за Эрчестером, холмами и окруженным каменными колоннами Тистерборгом находился Лес. Альдхорт, так его называли – Древнее Сердце, – он раскинулся, точно море, огромный, темный и непостижимый. Люди жили у его границ, даже проложили вдоль них несколько дорог, но лишь немногие рисковали далеко туда заходить. То была огромная тенистая страна посреди Светлого Арда; она не отправляла посольств и не принимала гостей. На фоне его величия даже огромный Сиркойл, Комбвуд в Эрнистире на западе, походил на рощу. Существовал только один Лес.

Море на западе и Лес на востоке; север с его железными людьми и земля погибших империй на юге… глядя на раскинувшийся перед ним Светлый Ард, Саймон на время забыл о боли в колене. Он стал королем всего известного мира.

Когда скрытое пеленой зимнее солнце прошло зенит, Саймон собрался возвращаться, он выпрямил ногу, и у него вырвался стон: колено одеревенело за долгий час, проведенный в неподвижности. Саймон понимал, что в таком состоянии ему не удастся повторить тайный, трудный и долгий путь обратно. Что ж, придется рискнуть – в худшем случае ему придется встретиться с Барнабасом или отцом Дреосаном.

Длинная лестница стала источником жутких страданий, но вид из башни заставил его отбросить мысли о боли; он не так сильно жалел себя, как стали бы многие другие, окажись они на его месте. Желание увидеть окружающий мир горело в нем постоянным огнем, согревая до самых кончиков пальцев. Он решил попросить Моргенеса побольше рассказать ему про Наббан и Южные острова, а также про Шестерых королей.

На четвертом этаже – именно здесь он пробрался в башню – Саймон услышал, как кто-то быстро спускается по лестнице. Мгновение он стоял неподвижно, размышляя, мог ли кто-то его обнаружить, пребывание в башне не являлось запретным, но у Саймона не было никаких причин тут находиться, и он точно знал, что церковный сторож будет очень недоволен, если обнаружит его тут. Однако Саймона удивило, что звук шагов удалялся. Он не сомневался, что Барнабас или кто-то другой без колебаний поднялся бы наверх, чтобы застать его на месте преступления, отвести вниз и как следует надрать уши.

Саймон продолжал спускаться по винтовой лестнице, сначала он двигался осторожно, но потом, несмотря на пульсировавшую в колене боль, все быстрее и быстрее – им овладело любопытство.

Наконец лестница закончилась, и он оказался в огромном зале перед входом в башню. Освещение здесь было совсем слабым, стены окутывали тени, потускневшие гобелены украшали изображения каких-то религиозных сцен, смысла которых Саймон не понимал. Он остановился на последней ступеньке, все еще оставаясь в темноте, царившей на лестнице. Звук шагов исчез, как и любой другой шум. Саймон пошел дальше, стараясь шагать бесшумно по неровному полу, но каждый шорох эхом отражался от обшитых дубом потолков. Главная дверь в зал оказалась закрытой, и единственным источником света являлись окна над притолокой.

Как мог тот, кто спускался по лестнице, открыть и закрыть гигантскую дверь так, что Саймон этого не понял? Он определенно слышал легкие шаги и сам беспокоился из-за скрипа, который неизбежно издадут большие петли. Он снова обернулся, чтобы внимательно осмотреть зал.

Там. Из-под края старого, в пятнах грязи серебристого гобелена, висевшего у лестницы, выглядывали два круглых предмета – туфли. Теперь, когда Саймон присмотрелся, он понял, что за портьерами кто-то спрятался.

Балансируя на одной ноге, как цапля, Саймон сначала снял один сапог, потом другой. Кто это мог быть? Возможно, толстый Джеремия за ним следил, чтобы потом поиздеваться? Ну если так, он ему сейчас устроит.

Босые ноги ступали по каменному полу почти бесшумно, и очень скоро Саймон оказался напротив подозрительного выступа за гобеленом. Протянув руку к его краю, Саймон вдруг вспомнил странные слова брата Кадраха о занавесях, которые тот произнес, когда они смотрели кукольное представление. Саймон колебался, но потом почувствовал стыд из-за своей робости и резким движением отдернул гобелен в сторону.

Однако вместо того, чтобы открыть шпиона, массивная ткань оторвалась и рухнула вниз, точно чудовищное толстое одеяло. Саймон успел заметить маленькое удивленное лицо, но тяжелая ткань сбила его с ног, и, пока он лежал, ругался и пытался выбраться на свободу, мимо пробежал кто-то маленький, одетый во все коричневое.

Саймон слышал, что кто-то возится с дверью, пока он безуспешно барахтался под тяжелой пыльной тканью. Наконец он освободился, вскочил на ноги и побежал, чтобы опередить маленькую фигурку, пытавшуюся проскочить в приоткрытую дверь. Саймону удалось ухватить шпиона за грубую куртку в самый последний момент – он почти сумел сбежать.

Саймоном овладел гнев – главным образом из-за смущения.

– Ты кто такой? – прорычал он. – И почему тут шпионишь?

Пленник молчал, но стал сопротивляться еще сильнее. Однако он был недостаточно большим, чтобы вырваться из рук Саймона.

Стараясь втащить свою сопротивлявшуюся добычу обратно – что оказалось совсем не легким делом, – Саймон с удивлением узнал песочного цвета ткань, которую сжимал в руках. Должно быть, это тот самый юноша, шпионивший у двери часовни! Саймон дернул еще сильнее, в результате голова и плечо юноши оказались перед ним и у него появилась возможность его рассмотреть.

Пленник был маленьким, с черными, как вороново крыло, волосами и правильными чертами лица, хотя нос и подбородок чем-то неуловимо напоминали лису. На миг Саймону показалось, что он поймал ситхи, на эту мысль его навел рост шпиона – и он вспомнил истории Шема о том, что нельзя отпускать ногу покаса, и тогда можно получить горшок с золотом, – но мысли о сокровищах исчезли, как только он увидел потные, красные от страха щеки и решил, что перед ним самый обычный человек.

– Ну и как тебя зовут? – потребовал ответа Саймон. Пойманный юноша вновь попытался вырваться, но его силы были на исходе. В следующий момент он прекратил сопротивление. – Твое имя? – повторил Саймон немного мягче.

– Малахия. – Юноша, который все еще тяжело дышал, отвернулся.

– Ну Малахия, и почему ты за мной следил? – Саймон слегка встряхнул юношу, чтобы напомнить, кто его поймал.

Малахия повернулся и бросил на Саймона угрюмый взгляд, и тот заметил, что у него карие глаза.

– Я за тобой не следил!

Когда мальчишка снова отвернулся, у Саймона возникло ощущение, что он уловил нечто знакомое и узнаваемое в лице Малахии.

– Ну, и кто ты такой, любезный? – спросил Саймон и протянул руку, чтобы повернуть его подбородок к себе. – Ты работаешь на конюшнях или где-то еще в Хейхолте?

Но прежде чем Саймон успел повернуть Малахию к себе, тот неожиданно толкнул его двумя руками в грудь – неожиданно сильно, Саймон выпустил куртку, потерял равновесие и сел на пол. И не успел он снова вскочить на ноги, как Малахия юркнул в дверь и захлопнул ее за собой под громкий визг бронзовых петель.

Саймон остался сидеть на каменном полу – больное колено, ушибленный зад и смертельная рана достоинству мешали ему подняться, – именно в этот момент к нему подошел церковный сторож Барнабас, чтобы выяснить причину шума, и с удивлением остановился, увидев сидевшего на полу босого Саймона и валявшийся неподалеку сорванный гобелен. Барнабас не сводил взгляда с Саймона, на висках у него начала пульсировать жилка, на лбу появились новые морщины, и глаза превратились в щелки.

А пойманный врасплох Саймон мог лишь сидеть и трясти головой, как пьяница, споткнувшийся о собственный кувшин с вином и упавший на кошку лорд-мэра.

Глава 6

Пирамида в скалах

♕

Наказанием Саймону за последние преступления стала приостановка обучения у доктора Моргенеса и заключение в крыле для слуг.

В течение нескольких дней он бродил по своей новой темнице, от помещения для мытья посуды до кладовой, где хранилось постельное белье, точно неугомонная и мрачная пустельга.

«Я сам виноват, – иногда думал он. – Дракониха права, я настоящий Олух».

«Почему все устраивают мне бесконечные неприятности? – возмущался он в другие моменты. – Теперь они думают, что я дикое животное, которому нельзя доверять».

Рейчел, пытаясь смягчить наказание, придумала для него серию мелких поручений, которые он мог выполнять; теперь дни тянулись не так медленно, но для Саймона это стало лишь новым подтверждением того, что он навечно останется тягловой лошадью, будет постоянно что-то приносить или таскать тяжести, пока не станет настолько старым, что не сможет больше работать, и тогда его отведут подальше и прикончат старой колотушкой Шема.

Между тем подходили к концу дни новандера, и декандер подкрался, словно ловкий воришка.

В конце второй недели нового месяца Саймону вернули свободу – но с определенными ограничениями. Ему запретили появляться в Башне Зеленого Ангела и в других любимых им местах; позволили возобновить обучение у доктора, однако давали дополнительные дневные поручения, и ему приходилось возвращаться в обеденное время в крыло для слуг. Но даже короткие визиты к доктору Моргенесу заметно улучшили жизнь Саймона. Более того, складывалось впечатление, что Моргенес с каждым днем все больше на него рассчитывал. Доктор многому его учил, объяснял, как использовать разные предметы, находившиеся в мастерской.

Кроме того, Саймон с огромным трудом учился читать. Это оказалось несравнимо сложнее, чем подметать пол или мыть перегонные кубы и стаканы, но Моргенес направлял его твердой рукой, повторяя, что без знания букв Саймон никогда не станет для него полезным учеником.

В День святого Таната, двадцать первого декандера, в Хейхолте кипела жизнь. День святого был последним праздником перед Эйдонмансой, и служанкам предстояло подготовить грандиозный пир, расставить повсюду веточки омелы и сотни белых свечей из пчелиного воска – их следовало зажечь на закате, и, когда пламя появится в каждом окне, призвать странствующего святого Таната из зимней темноты, чтобы он благословил замок и его обитателей. Другие слуги заполняли смолистыми дровами камины или разбрасывали свежий тростник на полах.

Саймона, который весь день старался не привлекать к себе внимания, тем не менее обнаружили и отправили к доктору Моргенесу с заданием, выяснить, не осталось ли у него масла для полировки поверхностей – армия Рейчел истратила все запасы, чтобы навести блеск на Большом столе, а в Главном зале работа еще только началась.

Саймон, который провел все утро в покоях доктора Моргенеса, читая вслух скучнейшую книгу «Совранские зелья целителей Вранна», тем не менее, предпочитал любое общение с Моргенесом ужасам стального взгляда Рейчел и почти вылетел из Главного зала во Внутренний двор под Башней Зеленого Ангела. Через несколько секунд он уже пересекал по мосту ров, словно ястреб с перчатки охотника, и очень скоро во второй раз за день оказался в покоях доктора.

Доктор не сразу ответил на его стук в дверь, но Саймон слышал внутри голоса. Он ждал терпеливо, насколько мог, отдирая длинные щепки от потрескавшегося дверного косяка, пока не появился Моргенес, который видел Саймона совсем недавно, но никак не прокомментировал его новое появление. Моргенес выглядел рассеянным, когда впустил юношу внутрь; Саймон почувствовал его необычное настроение и молча последовал за ним по освещенному коридору.

Тяжелые шторы скрывали окна, и сначала, пока его глаза привыкали к полумраку, Саймон не увидел никаких посетителей, но вскоре заметил смутные очертания человека, сидевшего возле большого матросского сундука в углу. Мужчина в сером плаще смотрел в пол, лицо гостя оставалось скрытым, но Саймон его узнал.

– Простите меня, принц Джошуа, – сказал Моргенес, – это Саймон, мой новый ученик.

Джошуа Однорукий поднял голову, и его бледные глаза – голубые… или серые? – равнодушно скользнули по Саймону, так торговец хирка мог посмотреть на лошадь, которую не собирался покупать. После короткой паузы внимание Джошуа полностью переключилось на Моргенеса, словно Саймон прекратил свое существование и навсегда исчез. Доктор жестом предложил Саймону отойти в дальний конец комнаты и подождать.

– Ваше высочество, – сказал Моргенес принцу, – боюсь, больше я ничего не могу сделать. Мое искусство целителя и аптекаря исчерпано. – Старик нервно потер руки. – Простите меня. Вы знаете, что я люблю короля и мне больно видеть его страдания, но… есть вещи, в которые не стоит вмешиваться таким, как я, – слишком много возможностей и непредсказуемых последствий. И среди них – передача королевства в другие руки.

Затем Моргенес, которого Саймон никогда прежде не видел в таком настроении, достал какой-то предмет на золотой цепочке из-под своего одеяния и принялся возбужденно вертеть его в руках. Насколько Саймон знал, доктор, любивший посмеиваться над притворством и теми, кто выставляет напоказ свое богатство, никогда не носил драгоценности.

– Видит бог, я не прошу тебя вмешиваться в вопросы наследования трона! – тихий голос Джошуа был напряженным, как натянутая струна.

Саймона невероятно смущало, что он присутствует при таком разговоре, но ему ничего не оставалось, как стоять в стороне и стараться не привлекать к себе внимание.

– Я не прошу тебя «вмешиваться», Моргенес, – продолжал Джошуа, – дай мне лишь то, что поможет облегчить старику последние мгновения жизни. Умрет он завтра или через год, Элиас все равно будет Верховным королем, а я останусь правителем Наглимунда. – Принц покачал головой. – В любом случае вспомни о долгой связи между вами – ведь ты был целителем отца, изучал и записывал все обстоятельства его жизни несколько десятков лет! – Джошуа указал на письменный стол Моргенеса, заваленный множеством страниц из книг.

«Он пишет о жизни короля?» – удивленно подумал Саймон. Он впервые об этом услышал. Да уж, сегодня утром доктор полон тайн.

– Неужели в тебе нет жалости? – не сдавался Джошуа. – Он подобен стареющему льву, который оказался в безвыходном положении, могучий зверь, окруженный шакалами! Милосердный Усирис, как же нечестно…

– Но, ваше высочество… – с горечью начал Моргенес, когда все трое услышали топот и крики во дворе за окнами.

Джошуа заметно побледнел, его глаза лихорадочно заблестели, он вскочил на ноги и мгновенно обнажил меч – казалось, клинок сам оказался в его левой руке. Тут же раздался громкий стук в дверь, и Саймон почувствовал, как сердце быстрее забилось у него в груди – очевидный страх Джошуа оказался заразительным.

– Принц Джошуа! Принц Джошуа! – позвал кто-то.

Джошуа быстро вернул меч в ножны и поспешил мимо Моргенеса к двери, которая вела в коридор, распахнул ее, и Саймон увидел на крыльце четырех человек. Трое были в серых цветах принца, а четвертый, опустившийся пред принцем на одно колено, в сияющих белых одеяниях и сандалиях. Словно во сне, Саймон узнал в нем святого Таната, давно умершего персонажа бесчисленных религиозных сюжетов. Что это могло означать?…

– О ваше высочество… – сказал коленопреклоненный святой и смолк, чтобы перевести дыхание. Рот Саймона, который начал расползаться в улыбке, как только он понял, что это всего лишь солдат, переодевшийся в святого для сегодняшнего праздника, застыл, как только увидел выражение лица говорившего. – Ваше высочество… Джошуа, – повторил солдат.

– Что случилось, Деорнот? – резко спросил принц.

В его голосе чувствовалось напряжение.

Деорнот посмотрел вверх, его темные, коротко подстриженные волосы солдата окружало белое сияние капюшона. И в этот момент его глаза стали глазами мученика, отчаянными и мудрыми.

– Король. Повелитель, ваш отец… епископ Домитис сказал… что он мертв.

Джошуа безмолвно прошел мимо коленопреклоненного солдата и стремительно пересек двор, его солдаты старались не отставать. Через мгновение Деорнот поднялся с колен и последовал за ними, по-монашески сложив перед собой руки, словно дыхание трагедии превратило обман в реальность, а его в монаха. Распахнутая дверь вяло раскачивалась на холодном ветру, а когда Саймон повернулся к Моргенесу, он обнаружил, что доктор смотрит им вслед и его старые глаза наполнились слезами.

Итак, король Джон Престер наконец умер в День святого Таната, прожив очень долгую жизнь: его любили, им восхищались, он был частью жизни своего народа и самой земли. И, хотя его смерть давно ожидалась, скорбь разлетится по всем странам и коснется всех, кто там живет.

Некоторые из самых пожилых людей помнили, что в День святого Таната в 1083 году от Основания – ровно восемьдесят лет назад – Престер Джон, сразив дьявольского червя Шуракаи, вернулся с триумфом, промчавшись на своем скакуне в ворота Эрчестера. Когда эту историю пересказывали, не без некоторых преувеличений, головы мудро кивали. Помазанный Богом король – так говорили, – что стало очевидно после его великого подвига, теперь возвращался к груди Спасителя в день его годовщины. Иначе и не могло быть.

Середина зимы и Эйдонтайд были наполнены печалью, хотя люди стекались в Эрчестер и Высокий замок со всего Светлого Арда. Конечно, многие местные жители ворчали по поводу гостей, которые занимали лучшие места в церквях и тавернах. Другие негодовали из-за того, что чужестранцы подняли такой шум из-за смерти их короля: хотя он был властелином всех земель, для горожан Эрчестера Джон оставался простым хозяином цитадели. В молодости он любил появляться среди своего народа, и все видели его красивую фигуру, закованную в блестящие доспехи верхом на коне. И горожане, в особенности из бедной части, часто повторяли с гордостью собственников: «Наш старик возвращается в Хейхолт».

И вот его не стало, он больше не был доступен простым душам. Теперь старый король принадлежал историкам, поэтам и священникам.

На все сорок дней, которые должны были пройти между смертью и погребением короля, тело Джона перенесли в Зал Подготовки в Эрчестере, где священники омыли его редкими маслами, втерли в кожу ароматные растительные мази с южных островов, потом завернули от щиколоток до шеи в белое полотно и принялись произносить самые благочестивые молитвы.

Затем короля Джона облачили в простые одеяния, какие надевают молодые рыцари, отправляющиеся на исполнение первого обета, и положили в тронном зале на похоронные носилки, окруженные зажженными черными свечами.

Когда тело Престера Джона выставили для прощания, отец Хелфсин, канцлер короля, приказал зажечь огонь на Хэйфере, вершине горной крепости Вентмут, что делали только во время войны и важнейших событий. Лишь немногие из живущих ныне могли вспомнить, когда огонь горел на большой башне в предыдущий раз.

Хелфсин также приказал выкопать огромную яму в Свертклифе к востоку от Эрчестера, на мысу, выходившем на Кинслаг, – на продуваемой ветрами вершине холма, где стояли шесть засыпанных снегом могильных курганов королей, владевших Хейхолтом до Джона. Для того чтобы копать промерзшую землю, стояла совсем неподходящая погода, но жители Свертклифа гордились своей работой и с радостью приняли боль от синяков, мозолей и холода. Прошла большая часть месяца джоневера, прежде чем яма была готова и ее накрыли тентом из красно-белой парусины.

Приготовления в Хейхолте были спланированы не так тщательно. Четыре кухни замка работали в огне и дыму, точно литейный цех, орда истекавших потом поваров готовила погребальную трапезу, мясо, хлеб и фестивальные вафли. Сенешаль Питер Золотая Чаша, маленький свирепый мужчина с желтыми волосами, словно ангел мщения, находился во всех местах сразу. Он с равной легкостью пробовал бульон, готовившийся в гигантских котлах, проверял пыль в трещинах Большого стола – однако на территории Рейчел у него не было ни одного шанса обнаружить непорядок – и посылал проклятия вслед носившимся по замку слугам. Все сходились в одном: это был его звездный час.

На погребальную церемонию в Хейхолте собрались представители всех народов Светлого Арда. Скали Острый Нос из Кальдскрика, нелюбимый кузен герцога Изгримнура из Риммерсгарда, с десятком подозрительных родичей с длинными бородами. От трех кланов, вместе управлявших дикими Луговыми тритингами, приехали марк-таны правящих домов. Как ни странно, но кланы отбросили вражду и в виде исключения прибыли вместе – символ уважения к королю Джону. Более того, по слухам, как только новость о смерти Джона дошла до тритингов, вожди трех кланов встретились на границах, которые они так ревностно охраняли друг от друга, и с рыданиями всю ночь пили за душу Джона.

От Санцеллан Маистревиса, герцогского дворца в Наббане, герцог Леобардис прислал своего сына Бенигариса с колонной легионеров и почти сотней закованных в доспехи рыцарей. Когда они сошли на берег с трех военных кораблей, на каждом из которых были паруса с золотым символом Короля-рыбака, толпа на причале одобрительно заохала. Даже в адрес Бенигариса, появившегося верхом на высоком сером жеребце, раздались приветственные крики, но многие в толпе принялись перешептываться, что если это племянник Камариса, величайшего рыцаря эпохи короля Джона, тогда он больше отпрыск отцовского дерева, а не дядиного. Камарис был могучим высоким мужчиной – во всяком случае, так говорили те, кому довелось его видеть, – а Бенигарис, если уж быть честным до конца, выглядел слишком толстым. Но прошло уже больше сорока лет с тех пор, как Камарис-са-Винитта пропал в море: многие более молодые люди подозревали, что старики и истории сильно преувеличили его рост.

Еще одна большая делегация прибыла из Наббана, лишь немногим менее военизированная, чем отряд Бенигариса: Ликтор Ранессин собственной персоной приплыл в Кинслаг на красивом белом корабле, на лазурном парусе которого сияло белое Дерево и золотая Колонна Матери Церкви. Толпа на причале, без особого энтузиазма приветствовавшая Бенигариса и его солдат, как будто люди смутно помнили времена, когда Наббан соперничал с Эркинландом за власть, встретила Ликтора громкими радостными криками. Собравшиеся на набережной зеваки устремились вперед, и только совместные усилия стражи короля и солдат Ликтора позволили их остановить; тем не менее два или три человека не удержались и свалились в холодное озеро, и их с трудом удалось спасти из ледяной воды.

– Все совсем не так, как я хотел, – прошептал Ликтор своему молодому помощнику отцу Динивану. – Ты только посмотри, какую безвкусную штуку они мне прислали. – Он указал на носилки, великолепное произведение искусства из резного вишневого дерева, украшенные бело-голубым шелком.

Отец Диниван, одетый в скромную черную сутану, только улыбнулся.

Ранессин, худощавый, красивый мужчина почти семидесяти лет, недовольно нахмурился, глядя на ожидавшие их носилки, потом мягко поманил к себе нервничавшего эркинландского офицера.

– Пожалуйста, уберите это, – попросил Ликтор. – Мы ценим заботу канцлера Хелфсина, но предпочитаем ходить рядом с обычными людьми.

Оскорбительно роскошные носилки поспешно унесли, и Ликтор направился к заполненной народом лестнице Кинслаг. Когда он сотворил знак Дерева – сложив большой палец и мизинец, как переплетенные ветви, и погладил их средними пальцами – кипевшая толпа раздалась в стороны, и образовался проход по огромным ступеням.

– Пожалуйста, не идите так быстро, господин, – сказал Диниван, проходя мимо многочисленных тянувшихся к ним рук. – Вы опережаете своих стражей.

– А почему ты думаешь… – На лице Ранессина промелькнула озорная улыбка, но ее успел заметить только Диниван, – что я к этому не стремлюсь?

Диниван тихонько выругался, но тут же пожалел о своей слабости. Ликтор опередил его на шаг, а толпа продолжала напирать. К счастью, подул ветер со стороны доков, и Ранессину пришлось сбавить шаг, придерживая свободной рукой шляпу, почти такую же высокую, тонкую и бледную, как Его Святейшество. Отец Диниван, увидев, что Ликтор начал слегка пошатываться на ветру, поспешил вперед. Догнав Ранессина, он сжал его локоть.

– Простите меня, господин, но эскритор Веллигис не простит мне, если я позволю вам упасть в озеро.

– Конечно, сын мой, – кивнул Ранессин, который направо и налево осенял всех знаком Дерева, продолжая подниматься по ступеням широкой длинной лестницы. – Я был неосторожен. Но ты же знаешь, как я не люблю ненужную роскошь.

– Но, Ликтор, – мягко возразил Диниван, в шутливом удивлении поднимая густые брови, – вы являетесь мирским голосом Усириса Эйдона. И вам не подобает взбегать по лестнице, как мальчику-семинаристу.

Диниван был разочарован, когда его слова вызвали лишь слабую улыбку Ликтора. Некоторое время они поднимались вместе, и молодой человек продолжал придерживать Ранессина под локоть.

«Бедный Диниван, – подумал Ранессин. – Он так старается соблюдать максимальную осторожность. Не могу сказать, что он обращается со мной – в конце концов, я являюсь Ликтором Матери Церкви – без достаточного уважения. Впрочем, так и есть, но только из-за того, что я ему позволяю – для моей же пользы. Но сегодня я пребываю в мрачном настроении, и ему это хорошо известно».

Конечно, причина заключалась в смерти Джона, но дело было не только в утрате доброго друга и прекрасного короля: его кончина влекла за собой изменения, а Церковь в лице Ликтора Ранессина не доверяла переменам. Конечно, еще и расставание – только в этом мире, жестко напомнил себе Ликтор – с человеком с добрым сердцем и намерениями, хотя Джон временами бывал слишком прямолинейным, претворяя в жизнь свои идеи.

Ранессин был многим обязан Джону, без влияния короля не обошлось, когда Освин из Стэншира начал свое восхождение к высшим должностям Церкви, а со временем стал Ликтором, чего не удавалось ни одному жителю Эркинланда за последние пять столетий. Да, короля Джона будет многим недоставать.

Однако Ранессин надеялся на Элиаса. Не вызывало сомнений, что принц был отважным, решительным и дерзким – подобные качества редко встречаются у сыновей великих людей. Впрочем, будущий король отличался несдержанностью и некоторым легкомыслием, но – Дуосвалстей – такие недостатки легко исправить, и они отступают перед ответственностью и хорошими советами.

Когда Ранессин добрался до верхней части лестницы и вышел вместе со своей уставшей свитой на Королевский променад, огибавший стены Эрчестера, Ликтор обещал себе, что отправит надежного советника в помощь новому королю – а также поручит ему приглядывать за благополучием Церкви – кого-то вроде Веллигиса или даже молодого Динивана… Впрочем, нет, он не расстанется с Диниваном. Так или иначе, он найдет того, кто сможет противостоять молодым, жаждущим крови дворянам Элиаса, а также жуткому идиоту епископу Домитису.

Первое фейервера, день, предшествовавший Празднику Элизии – День Леди, – выдался ярким, холодным и прозрачным. Солнце едва успело подняться над пиками далеких гор, когда собравшиеся на прощание люди начали неспешно и торжественно входить в часовню Хейхолта. Тело короля уже лежало перед алтарем на похоронных носилках, обернутых тканью с золотыми и черными шелковыми ленточками.

Саймон смотрел на дворян, облаченных в богатые темные одеяния, со смесью восторга и раздражения. Он забрался на пустые церковные хоры, расположенные прямо над кухней, не успев снять испачканную жиром рубашку, и даже сейчас, прячась в тени, стыдился своей бедной одежды.

«Я здесь единственный слуга, – подумал Саймон. – Единственный из всех, кто жил в замке вместе с нашим королем. Откуда взялись эти странные лорды и леди? Я узнаю лишь нескольких – герцога Изгримнура, двух принцев и некоторых других».

Здесь определенно было что-то не так: почему разодетые в шелка люди сидят внизу, а его, точно одеяло, окутывает кухонная вонь – но что все-таки не так? Следует ли слугам из замка находиться среди дворян? Или он сам напрасно осмелился вторгнуться в погребальную церемонию?

«А что, если король Джон за мной наблюдает? – Саймона вдруг отчаянно зазнобило. – Что, если он где-то здесь и все видит? Расскажет ли он Господу, что я проник сюда в грязной рубашке?»

Наконец в часовню вошел Ликтор Ранессин, одетый в парадное черно-серебристо-золотое одеяние. Его голову украшал венок из священных сийанских листьев, в руках он держал кадило и жезл, высеченный из черного оникса. По знаку Ликтора все опустились на колени, и он начал читать первые молитвы из Мансасеакуэлоссан: Мессы по умершему. По мере того как он произносил строчки на звучном наббанайском языке, совсем с небольшим акцентом, и окуривал благовониями тело мертвого короля, Саймону стало казаться, что на лице Престера Джона засиял свет и через мгновение он увидит, как уставший король со сверкающими глазами в первый раз после решающего сражения въезжает в ворота покоренного Хейхолта. Как же Саймону хотелось действительно взглянуть на него в тот момент!

Когда многочисленные молитвы были произнесены, все встали, чтобы спеть Кансим фелис; а Саймон удовлетворился тем, что беззвучно шевелил губами. Когда скорбящие сели, Ранессин снова заговорил, удивив всех отказом от наббанайского языка, – он перешел на простой вестерлинг, который Джон сделал языком своего королевства.

– Мы не забудем, – нараспев заговорил Ранессин, – что, когда последний гвоздь вошел в Дерево Казни и нашего Господа Усириса оставили на нем висеть, испытывая страшные мучения, благородная женщина из Наббана по имени Пелиппа, дочь могучего рыцаря, увидела Его, и ее сердце наполнилось состраданием к Его мучениям. И, когда спустился мрак Первой ночи, а Усирис Эйдон умирал в одиночестве – потому что Его учеников плетями изгнали со двора храма, – она принесла ему воду, опустила свой богатый шарф в золотую чашу и поднесла к высохшим губам Усириса.

И пока он пил, Пелиппа рыдала, увидев боль Спасителя. Она сказала ему: «Бедняжка, что они с тобой сделали?» И Усирис ответил: «Ничего из того, для чего не рожден бедняк».

Пелиппа снова разрыдалась и сказала: «Ужасно уже то, что они убивают тебя за слова, но они унизили тебя, подвесив ногами вверх». И Усирис Спаситель проговорил: «Дочь моя, не имеет значения, как я вишу, головой вверх или наоборот, – я все равно гляжу в лицо Господа моего Отца».

И тогда, – Ликтор перевел взгляд на собравшихся, – …то, что произнес наш Господь Усирис, мы можем повторить про нашего любимого короля Джона. Простые горожане уверены, что Джон Пресбитер не ушел, он остался, чтобы наблюдать за своим народом и Светлым Ардом. Книга Эйдона говорит, что прямо сейчас он поднимается в наш прекрасный Рай, где царят свет, музыка и голубые горы. Другие – наши собратья, подданные Джона в Эрнистире – скажут, что он ушел, чтобы присоединиться к остальным героям на звездах. И не имеет значения, где именно он находится, тот, кто однажды был юным королем Джоном, взойдет ли он на престол в светлых горах или в звездных полях, мы знаем: он радостно смотрит в лицо Бога…

Ликтор закончил говорить, в глазах у него стояли слезы, и, когда прозвучали последние молитвы, все собравшиеся покинули часовню.

Саймон в благоговейном молчании смотрел, как одетые в черное личные слуги короля Джона, столпившись, словно жуки вокруг упавшей стрекозы, одевают его в королевские одежды и доспехи. Саймон знал, что ему следует уйти – это было хуже, чем просто шпионить; он находился на грани совершения святотатства – но не мог заставить себя пошевелиться. Страх и горе сменились странным чувством нереальности происходящего. Оно представлялось ему пышной процессией или пантомимой, участники которой быстро исполняли свои роли, словно их конечности замерзали, оттаивали и снова замерзали.

Слуги умершего короля надели на него бело-ледяные доспехи, засунули сложенные боевые перчатки за перевязь, оставив ноги босыми. Затем натянули небесно-голубую тунику на доспехи и набросили блестящий алый плащ на плечи, двигаясь медленно, точно жертвы лихорадки. Бороду и волосы короля заплели в боевые косы и возложили на лоб железный обруч, символ власти в Хейхолте. Наконец Ноа, старый оруженосец короля, достал железное кольцо Фингила, которое у него хранилось; тишину нарушили рыдания, Ноа плакал так горько, что Саймон удивился, как старому оруженосцу удалось надеть кольцо на белый палец короля.

Наконец жуки в черных одеяниях положили короля Джона обратно на погребальные носилки и, закутанного в золотую мантию, его в последний раз вынесли из замка, по трое мужчин с каждой стороны носилок. Следом шел Ноа с королевским шлемом, украшенным драконом.

Оставшийся в темноте церковных хоров Саймон наконец выдохнул – казалось, он не дышал целый час. Король покинул часовню.

Когда герцог Изгримнур увидел, что тело Престера Джона выносят из ворот Нирулаг и процессия придворных выстраивается за носилками, им овладело медленное, затуманивавшее сознание чувство, подобное сну, в котором человек тонет.

«Не будь таким ослом, старик, – сказал он себе. – Никто не живет вечно – хотя Джону и удалось сделать впечатляющую попытку».

Забавно, что даже в те моменты, когда они в разгар сражения стояли рядом и стрелы тритингов с черным оперением пролетали мимо, точно молнии, посланные Удуном – проклятье, самим богом, – Изгримнур знал, что Джон Пресбитер умрет в своей постели. Видеть мужчину на войне равносильно тому, чтобы осознать, что он помазанник божий, неприкосновенный и отдающий приказы, смеющийся над смертью, когда кровавый туман застит небо. «Будь Джон риммером, – мысленно улыбнулся Изгримнур, – его наверняка считали бы заговоренным. Но он мертв, и это очень трудно принять. Вы только взгляните на них, рыцарей и лордов… они тоже думали, что он будет жить вечно. И сейчас почти все из них напуганы».

Элиас и Ликтор встали сразу за похоронными носилками. Изгримнур, принц Джошуа и светловолосая принцесса Мириамель – единственный ребенок Элиаса – следовали за ними. Остальные аристократические семьи также заняли свои места, но сегодня обошлось без обычной толкотни. Когда тело короля понесли по Королевскому променаду в сторону мыса, простолюдины пристроились в конце процессии, и огромная толпа в благоговении притихла.

На помосте из длинных шестов у начала Королевского променада стояла королевская лодка «Морская стрела», в которой, как говорят, много лет назад Джон Пресбитер приплыл в Эркинланд с островов Вестерлинг. Это было небольшое судно, длиной не более пяти элей, герцог Изгримнур с удовольствием отметил, что деревянный корпус лодки заново покрыли лаком, и теперь он блестел под неярким солнцем фейервера.

«Боги, как же он любил эту лодку!» – вспомнил Изгримнур. Королевские обязанности оставляли ему совсем мало времени для моря, но герцог не забыл одну дикую ночь, более тридцати лет назад, когда Джон был в таком настроении, что не мог заняться ничем другим, они вместе с Изгримнуром – тогда еще совсем молодым – подняли паруса на «Морской стреле» и вышли в Кинслаг, где свирепствовал ветер, а ледяной воздух обжигал лицо и руки. Джон, ему тогда было почти семьдесят, радостно кричал и смеялся, когда высокие волны раскачивали и подбрасывали вверх «Морскую стрелу». Изгримнур, чьи предки сошли на берег гораздо раньше, мог лишь крепко вцепиться в планшир и молиться сразу старым богам и Единому новому.

А теперь королевские слуги и солдаты с величайшей осторожностью укладывали тело Джона на помост, специально построенный для похоронных носилок. Сорок королевских солдат-эркингардов подняли длинные шесты, положили их на плечи и понесли лодку вместе с платформой вперед.

Король и «Морская стрела» возглавляли огромную процессию, которой предстояло пройти половину лиги по мысу вдоль залива; наконец они подошли к Свертклифу и могиле. Тент сняли, и огромная дыра была подобна открытой ране подле торжественных круглых могильных курганов прежних хозяев Хейхолта.

По одну сторону ямы были сложены пласты дерна, груда камней и бревна. «Морскую стрелу» опустили у дальней стороны могилы, где землю срезали так, что получился пологий склон. Когда лодку поставили, все благородные дома Эркинланда и слуги Хейхолта выстроились в ряд, чтобы положить на лодку или курган какой-нибудь маленький предмет, свидетельство любви. Каждая из земель под управлением Верховного Престола также прислала великолепные произведения искусства, чтобы Престер Джон забрал их с собой на Небеса – одеяние из драгоценного шелка с острова Пайса, что в Пердруине, белое порфировое дерево из Наббана. Изгримнур и его люди привезли из Элвритсхолла в Риммерсгарде серебряный топор работы двернингов с черенком, инкрустированным голубыми самоцветами. Дар Ллута, короля Эрнистира, приехавшего из Таига, находившегося в Эрнисдарке, длинное копье из ясеня с золотым наконечником было украшено красным золотом.

Когда пришел черед герцога Изгримнура выйти вперед, он подумал, что полуденное солнце висит слишком высоко в небе, и, хотя оно без помех двигалось по серо-голубому куполу, оно перестало дарить людям тепло. Ветер задул сильнее, с воем пролетая над вершиной горы. Изгримнур держал в руке потрепанные черные боевые сапоги Джона. Он не нашел в себе мужества взглянуть на смотревшие на него белые лица, подобные пятнам белого снега в дремучем лесу.

Приблизившись к «Морской стреле», Изгримнур в последний раз посмотрел на короля. И, хотя он был бледнее груди голубки, Джон выглядел крепким и полным спящей жизни, и вдруг Изгримнур поймал себя на том, что тревожится о старом друге, который мог простудиться без одеяла на холодном ветру. На миг он едва не улыбнулся…

«Джон всегда говорил, что у меня сердце медведя и разум быка, – упрекнул себя Изгримнур. – И если ему холодно сейчас, то как же сильно он замерзнет, когда окажется в ледяной земле…»

Изгримнур осторожно двигался по пологому склону, периодически опираясь на него рукой и внимательно глядя под ноги. И, хотя у него отчаянно ныла спина, он знал, что никто даже не подозревает о его боли, впрочем, он был слишком стар, чтобы этим гордиться.

Он по очереди взял прочерченные голубыми венами ноги Джона Пресбитера и надел на них сапоги, безмолвно отдавая должное умелым рукам из Дома Приготовления за то, с какой легкостью ему удалось это сделать. Больше не глядя на лицо друга, Изгримнур быстро взял и поцеловал его руку, и вернулся на свое прежнее место, испытывая еще более странные чувства.

Внезапно ему показалось, что это вовсе не безжизненное тело его короля, которое сейчас будет предано земле, а душа, отлетевшая, как покинувшая кокон бабочка. Сила и гибкость конечностей Джона, хорошо знакомое лицо, погрузившееся в размышления, – Изгримнур множество раз видел его таким, когда королю удавалось поспать час или два в разгар сражения, – все это вызывало у него ощущение, будто он бросает живого друга. Он знал, что Джон умер – держал руку короля, присутствовал, когда он сделал последний вздох, – и все же чувствовал себя предателем.

Изгримнур настолько погрузился в собственные мысли, что едва не наступил на ногу принцу Джошуа, который сумел ловко обогнать его на пути к кургану. Изгримнур с удивлением увидел в руках у Джошуа меч короля Джона Сияющий Коготь, завернутый в серую ткань.

«Что здесь происходит? – поразился Изгримнур. – Зачем ему меч?»

Когда герцог пробрался в первый ряд и повернулся, чтобы посмотреть, его недоумение усилилось: Джошуа положил Сияющий Коготь королю на грудь и соединил его ладони на рукояти.

«Безумие, – подумал герцог. – Меч предназначен для наследника короля – я знаю, что Джон хотел, чтобы им владел Элиас! И даже если Элиас решил похоронить клинок с отцом, почему он сам не положил его в могилу? Безумие! Неужели никого это не удивляет?»

Изгримнур огляделся по сторонам, но на лицах окружавших его людей увидел лишь скорбь.

Теперь вниз спустился Элиас и медленно прошел мимо младшего брата, словно участник величественного танца, – на самом деле так и происходило. Наследник трона наклонился над планширом лодки. Никто не видел, что он решил отправить вместе с отцом, но все заметили слезу на щеке Элиаса, когда он повернулся, глаза Джошуа были сухими.

Теперь осталось произнести одну молитву. Ранессин, одеяния которого развевались на дувшем со стороны озера ветру, окропил «Морскую стрелу» святым миро. Затем лодку осторожно спустили вниз по склону, солдаты в тишине работали длинными шестами, пока «Морская стрела» не оказалась на дне. Потом бревна поставили так, что они образовали высокую арку, и на нее начали складывать пласты дерна. Наконец сверху уложили камни, завершив сооружение могильного кургана, а погребальная процессия повернулась и медленно направилась вниз под шум волн Кинслага.

Поминальный пир в тот вечер в Большом зале замка не был торжественным собранием, скорее веселой встречей людей, хорошо знавших короля Джона. Конечно, король умер, но он прожил долгую жизнь – более продолжительную, чем у большинства людей, – к тому же Престер Джон оставил богатое и мирное королевство, а также сильного сына, который будет им править.

В камине ярко пылал огонь, и высокое пламя отбрасывало диковинные танцующие тени на стены, когда взмокшие слуги разносили еду и напитки. Пирующие размахивали руками и выкрикивали тосты в честь ушедшего старого короля и в честь нового, которого коронуют утром. Замковые собаки, большие и маленькие, лаяли и дрались из-за костей, в изобилии летевших на солому, покрывавшую пол. Разбушевавшиеся гости кричали и поливали вином Саймона, которому поручили носить тяжелые кувшины от одного стола к другому. Он чувствовал себя так, словно оказался в шумном аду из проповедей отца Дреосана; кости валялись на столах, трещали под ногами, словно останки грешников, подвергшихся пыткам, потом их отбрасывали в сторону смеющиеся демоны.

Еще не коронованный Элиас уже сейчас выглядел как король-воин. Он сидел за главным столом в окружении молодых лордов, которым благоволил: Гутвульф из Утаниата, Фенгболд, граф Фальшира, Брейагар из Вестфолда и другие – у всех на черных траурных одеяниях было что-то зеленое, цвет Элиаса, каждый старался произнести самый громкий тост и отличиться самой лучшей шуткой. Будущий король сидел во главе стола и награждал своих фаворитов, которые лезли вон из кожи, громким смехом. Время от времени он наклонялся, чтобы сказать что-то Скали из Кальдскрика, родственнику Изгримнура, который по специальному приглашению сидел за столом Элиаса. Крупный мужчина с ястребиным лицом и светлой бородой, Скали выглядел немного удивленным – очевидно, не ожидал оказаться рядом с наследным принцем, – ведь сам герцог Изгримнур не удостоился подобной чести. Однако какие-то слова Элиаса нашли у него отклик, Саймон заметил, что риммер улыбнулся, грубо захохотал и чокнулся стальным кубком с кубком принца. Элиас с волчьей ухмылкой повернулся, что-то прошептал Фенгболду, и тот присоединился к веселью.

А вот за столом, за которым вместе с Изгримнуром сидели принц Джошуа и его друзья, царило совсем другое настроение, под стать хмурому лицу Джошуа. Впрочем, остальные дворяне старались поддерживать разговор, однако Саймон видел, что герцог и принц в нем практически не участвуют. Джошуа смотрел в пространство, словно его заворожили висевшие на противоположной стене гобелены. Герцог Изгримнур также молчал, но мотивы его поведения сомнений не вызывали. Даже Саймон заметил, какие взгляды бросал старый герцог на Скали Острый Нос и как его огромные узловатые руки рассеянно дергали за край туники из медвежьей шкуры.

Демонстративное пренебрежение Элиаса к одному из самых верных рыцарей умершего короля не прошло не замеченным за другими столами, впрочем, никто не решился это показать, хотя многих разочарование герцога развеселило. Они перешептывались, прикрывая рты руками, а приподнятые брови указывали на серьезность скандала.

Пока Саймон оставался на месте, ошеломленный шумом, дымом и собственными сбивавшими с толку наблюдениями, от заднего стола послышался голос, который его поносил и требовал вина, что заставило юношу вернуться к жизни.

Позднее, тем же вечером, когда Саймон наконец нашел возможность немного отдохнуть, укрывшись в алькове, под одним из гобеленов, он заметил, что за главным столом появился новый гость, который уселся на высоком стуле между Элиасом и Гутвульфом. Вновь прибывший был одет в совершенно неподходящий для похорон алый наряд с черно-золотой окантовкой по краям широких рукавов. Он наклонился вперед и что-то прошептал Элиасу на ухо, а Саймон не мог отвести от него зачарованного взгляда.

Незнакомец был совершенно лысым, у него отсутствовали брови и ресницы, но черты лица выдавали достаточно молодого человека. Кожа, туго натянутая на черепе, оставалась бледной даже в отблесках оранжевого пламени свечей; глубоко запавшие глаза были такими темными, что казались блестящими черными точками, и Саймон их узнал – они взглянули на него из-под капюшона возницы, повозка которого едва не задавила его у ворот Нирулаг. Саймон вздрогнул, но продолжал смотреть на незнакомца в красном. В нем было что-то отвратительное и завораживающее, как в раскачивающейся змее, приготовившейся к нападению.

– Он выглядит отвратительно, не так ли? – раздался голос у его локтя.

Саймон подпрыгнул от удивления. Молодой темноволосый парень стоял рядом с ним в алькове, прижимая к серой тунике лютню из ясеня, и улыбался.

– Я… мне очень жаль, – пробормотал Саймон. – Вы застали меня врасплох.

– У меня не было таких намерений, – рассмеялся юноша, – просто хотел попросить помощи. – Он вытащил руку из-за спины и показал Саймону пустой кубок.

– О… – сказал Саймон. – Мне очень жаль… я отдыхал, господин… я виноват…

– Мир, друг, мир, я не собираюсь устраивать тебе неприятности, но, если ты не перестанешь просить прощения, я буду огорчен. Как тебя зовут?

– Саймон, сэр. – Саймон поспешно наклонил кувшин и наполнил кубок.

Юноша поставил кубок в нишу, перехватил лютню поудобнее, вытащил из туники еще один кубок и с поклоном протянул Саймону.

– Вот, – сказал он, – я собирался его украсть, мастер Саймон, но теперь хочу, чтобы мы выпили за здоровье друг друга и в память старого короля, – и, пожалуйста, не называй меня «сэр», потому что я им не являюсь. – Он чокнулся кубком с кувшином Саймона, и тот налил в него еще вина. – Вот так! – сказал незнакомец. – Кстати, меня зовут Санфугол – или, как умудряется произносить мое имя старый Изгримнур, «Зонг-вогол».

Великолепная имитация акцента риммеров вызвала мимолетную улыбку на лице Саймона. Быстро оглядевшись по сторонам – нет ли рядом Рейчел, – он поставил кувшин на пол и налил вина в кубок, который ему дал Санфугол. Красное вино показалось Саймону крепким и немного кисловатым, но оно пролилось в его пересохшее горло, как весенний дождь; когда Саймон опустил кубок, его улыбка стала шире.

– Так ты… из свиты герцога Изгримнура? – спросил Саймон, вытирая губы рукавом.

– Свита! Подходящее слово для виночерпия! Нет, я арфист Джошуа. Я живу в его замке, на севере, в Наглимунде.

– Джошуа любит музыку?! – Эта мысль почему-то поразила Саймона. Он налил себе еще вина. – Он кажется таким серьезным.

– Он и в самом деле серьезный… но из этого не следует, что ему не нравится, когда играют на арфе или лютне. Честно говоря, он больше всего любит грустные песни, которые я исполняю, но случается, он просит спеть Балладу о трехногом Томе или что-то похожее.

Не успел Саймон задать следующий вопрос, как со стороны главного стола послышались радостные вопли. Саймон повернул голову и увидел, что Фенгболд перевернул графин с вином на колени соседа, который с пьяным видом выжимал свою рубашку, пока Элиас, Гутвульф и другие дворяне веселились и кричали. Лишь лысый незнакомец в алых одеяниях оставался спокойным, от его взгляда веяло холодом, оскаленные зубы таили угрозу.

– Кто это? – спросил Саймон, поворачиваясь к Санфуголу, который допил вино и поднес лютню к уху, тихонько перебирая струны и подкручивая колки. – Тот мужчина в красном.

– Да, – кивнул арфист. – Я заметил, как ты на него смотрел, когда он вошел. Он внушает страх, не так ли? Это Прайрат – священник из Наббана, один из советников Элиаса. Поговаривают, что он превосходный алхимик, хотя выглядит слишком молодым, верно? Не говоря уже о том, что подобные занятия считаются не слишком подходящими для священника. На самом деле, если ты проявишь чуть больше интереса, то услышишь, как про него шепчут, будто он колдун, точнее, черный маг. Ну если быть еще внимательнее…

В этот момент Санфугол перешел на драматический шепот, и Саймону пришлось наклониться к нему, чтобы услышать его слова. Тут только Саймон почувствовал, что слегка раскачивается, он умудрился выпить уже третий кубок вина.

– А если будешь слушать очень, очень внимательно… – продолжал арфист, – то узнаешь, что говорят, будто мать Прайрата была ведьмой, а отец… демоном! – Тут Санфугол тронул струну лютни, и Саймон подскочил на месте. – Но, Саймон, ты не должен верить всему, что слышишь – в особенности когда говорит пьяный менестрель, – со смехом закончил Санфугол, протягивая руку.

Саймон тупо на нее уставился.

– Пожми ее, друг мой, – усмехнулся арфист. – Я получил удовольствие, беседуя с тобой, но, боюсь, должен вернуться к столу, где меня ждут другие развлечения. Прощай!

– Прощай… – Саймон схватил руку Санфугола, а потом долго смотрел вслед арфисту, который пробирался к своему столу с ловкостью опытного пьяницы.

Когда Санфугол занял свое место, взгляд Саймона остановился на двух молодых служанках, прислонившихся к стене в коридоре у дальней стороны зала, они обмахивались передниками и о чем-то разговаривали. Одной из них была новая девушка по имени Хепзиба, другую – Рибу – он знал давно.

Саймон чувствовал, что кровь у него разогрелась, и сейчас мог с легкостью к ним подойти и начать разговор. Было что-то в этой Хепзибе, какая-то дерзость в глазах, когда она смеялась… Чувствуя удивительную легкость, Саймон вошел в зал, и на него, словно прибой, обрушился говор множества голосов.

«Одну минутку, одну минутку. – Неожиданно он почувствовал, что краснеет, и на него накатил страх. – Ну разве я могу просто подойти к ним и заговорить – ведь они, наверное, заметили, что я за ними наблюдал? Не станут ли…»

– Эй, ленивый болван! Принеси еще вина!

Саймон повернулся и увидел краснолицего графа Фенгболда, сидевшего за королевским столом и махавшего ему кубком. Между тем девушки в коридоре отошли подальше. Саймон бегом вернулся в альков за кувшином, оттолкнув на ходу нескольких псов, сцепившихся из-за куска мяса. Один из щенков, совсем маленький и костлявый, с белым пятном на коричневой мордочке, жалобно скулил позади других собак, с которыми не мог конкурировать. Саймон отыскал кусок жирной кожи на пустом стуле и бросил щенку. Тот завилял коротким хвостиком, схватил угощение и пошел за Саймоном, когда тот понес кувшин с вином к королевскому столу.

Фенгболд и обладатель длинной челюсти Гутвульф, граф Утаниата, устроили состязание на силу рук, и их кинжалы были воткнуты в стол по обе стороны от кистей соперников. Саймон аккуратно обошел их и начал разливать вино из тяжелого кувшина в кубки вопивших зрителей, при этом стараясь не наступить на болтавшегося под ногами щенка. Король с довольным видом наблюдал за соревнованием, но за его плечом стоял паж, и Саймон не стал наливать вино в королевский кубок. Последним он наполнил кубок Прайрата, изо всех сил избегая взгляда священника, но не мог не обратить внимания на его странный запах, неописуемую смесь металла и слишком сладких специй. Отступив на шаг, Саймон заметил, что щенок роется в соломе рядом с блестящими черными сапогами священника, пытаясь отыскать там какое-то упавшее сокровище.

– Пойдем! – позвал Саймон, отступив еще на шаг и хлопнув по колену, но щенок не обращал на него внимания. Теперь в ход пошли сразу обе лапы, спина ткнулась в икру Прайрата, которую скрывала красная мантия. – Идем же! – снова прошептал Саймон.

Прайрат повернул голову, чтобы посмотреть вниз, и блестящий череп медленно наклонился на длинной шее. Потом Прайрат поднял ногу и опустил тяжелый сапог щенку на спину – быстрое, короткое движение за одно биение сердца. Раздался треск ломающихся костей и приглушенный визг, маленькая собачка беспомощно извивалась на соломе, а Прайрат раздробил щенку череп каблуком.

Несколько мгновений священник равнодушно смотрел на маленькое тело, потом поднял голову, и его взгляд остановился на перекошенном от ужаса лице Саймона. Черные глаза Прайрата – беспощадные, равнодушные и мертвые – уставились на Саймона, потом метнулись к собачке, а, когда вернулись к Саймону, на лице священника появилась улыбка.

Ну и что ты сделаешь, мальчик? – говорила улыбка. – И кого это волнует?

Затем внимание священника вернулось к столу, а освобожденный Саймон уронил кувшин и побрел прочь, пытаясь сдержать рвоту.

Приближалась полночь, почти половина пировавших гостей, пошатываясь, удалилась, многих унесли в постель. Едва ли все они смогут присутствовать на завтрашней коронации. Саймон наливал в кубок пьяного гостя сильно разведенное водой вино, в этот поздний час ничего другого нельзя было получить у Питера Золотая Чаша, когда граф Фенгболд, единственный, кто остался из всей компании короля, покачиваясь, вошел в пиршественный зал. Одежда молодого дворянина находилась в полном беспорядке, штаны расстегнуты, на лице блуждала блаженная улыбка.

– Выходите все наружу! – закричал он. – Выходите прямо сейчас! Выходите посмотреть! – Его качнуло к входной двери.

Те, кто был в состоянии подняться на ноги, последовали за ним, отпихивая друг друга, обмениваясь шутками и распевая пьяные песни.

Фенгболд стоял посреди двора, свесив голову набок, черные волосы спадали на грязную тунику, а он смотрел на небо. Он вытянул руку вверх, и лица вышедших за ним людей стали одно за другим подниматься.

На небе на фоне ночного мрака появилась странная полоса, похожая на глубокую рану, из которой била кровь: огромная красная комета пересекала небо с севера на юг.

– Бородатая звезда! – крикнул кто-то. – Знамение!

– Старый король умер, умер, умер! – взревел Фенгболд, размахивая кинжалом, словно вызывая звезды на поединок. – Да здравствует новый король! – продолжал вопить он. – Началась новая эра!

Со всех сторон слышались радостные восклицания, одни принялись топать ногами и дико кричать. Другие пустились в пьяный бессмысленный танец, мужчины и женщины, держась за руки, кружились на месте. А над ними, словно тлеющий уголь, сияла красная звезда.

Саймон, вышедший за гостями наружу, чтобы выяснить причину переполоха, обернулся, слушая крики танцевавших людей, и с удивлением обнаружил доктора Моргенеса, стоявшего в тени у стены. Старик, закутавшийся в тяжелый плащ, чтобы не замерзнуть, не заметил своего ученика – он также смотрел на небо и бородатую звезду, алую рану на темном бархате. Но, в отличие от остальных, на его лице не было пьяной радости. Он казался напуганным, замерзшим и очень маленьким.

«Он похож, – подумал Саймон, – на одинокого человека в диком крае, слушающего голодный вой волков…»

Глава 7

Звезда завоевателя

♕

Весна и лето первого года правления Элиаса выдались волшебными, а солнце сияло особенно ярко. Казалось, весь Светлый Ард возрождается. Молодые дворяне вернулись, чтобы наполнить своими голосами давно ставшие тихими залы и коридоры Хейхолта, перемены были такими заметными, что возникло ощущение, будто солнечный свет и ослепительные краски пришли в мир, где царила темнота. Как и в ранние дни правления Джона, замок теперь наполняли смех и выпивка, аристократы ходили с оружием и в сияющих доспехах. По вечерам в садах снова звучала музыка, а прекрасные придворные леди порхали в теплом сумраке по дорожкам, словно струящиеся прекрасные призраки.

Турнирное поле снова ожило, и на нем, точно цветы, расцвели яркие шатры. У простого народа появилось впечатление, что каждый день стал праздничным и веселью не будет конца. Король Элиас и его друзья неистово развлекались, точно дети, которым пора в постель и которые прекрасно об этом знают. Весь Эркинланд вел разгульную жизнь, как одуревшая от лета собака.

Некоторые крестьяне мрачно бормотали себе под нос, что трудно хорошо провести весенний сев, когда вокруг царит такое веселье. Многие из старших недовольных священников ворчали, глядя на всеобщее распутство и обжорство. Но большинство людей смеялись над зловещими прорицателями. Правление Элиаса только началось, а Эркинланд – да и весь Светлый Ард, казалось, пробудились после долгой зимы, и наступил сезон безудержной молодости. Разве это могло быть ненормальным?

Саймон чувствовал, что его пальцы, медленно выводившие буквы на пергаменте, сводит судорога. Моргенес стоял у окна, держа в руках длинный изогнутый кусок стеклянной трубки, и изучал его на солнце на наличие грязи.

«Если он скажет хотя бы одно слово о том, что она плохо вымыта, я просто уйду, – подумал Саймон. – Единственный солнечный свет, который я теперь вижу, – это отражение в стекле, отполированном мной до блеска».

Моргенес отвернулся от окна и направился со стеклянной трубкой в руках к столу, где так мучительно долго трудился над письмом Саймон. Когда старик подошел к нему, Саймон приготовился к очередному нагоняю, чувствуя, как между лопатками набухает возмущение.

– Отличная работа, Саймон! – заявил Моргенес, положив трубку рядом с пергаментом. – Ты гораздо лучше заботишься о вещах в мастерской, чем это делал я за все времена до твоего появления. – Доктор похлопал его по плечу и наклонился над ним. – Ну как дела?

– Ужасно, – услышал Саймон собственный ответ. И, хотя обида не исчезла, ему стало противно от собственного жалобного голоса. – У меня никогда не получится! Я не могу четко писать буквы, а еще вечно проливаю чернила и сам потом не в силах прочитать то, что написал! – Теперь, когда Саймон произнес эти слова, ему стало немного лучше, но он все равно чувствовал себя глупцом.

– Ты напрасно тревожишься, Саймон, – сказал доктор и выпрямился. Казалось, его что-то отвлекло. – Во-первых, у всех сначала получаются кляксы, а у некоторых кляксы остаются до конца жизни – но из этого не следует, что они не могут сказать ничего важного. Во-вторых, нет ничего удивительного в том, что ты не можешь разобрать то, что написал, – книга написана на наббанайском языке. А ты не умеешь на нем читать.

– Но зачем мне копировать слова, смысла которых я не понимаю? – проворчал Саймон. – Это глупо.

Моргенес пристально на него посмотрел.

– И, если это предложил тебе делать я, значит, глупость исходит от меня?

– Нет, я имел в виду совсем другое, – пробормотал Саймон, – просто дело в том…

– Даже не пытайся объяснять. – Доктор отодвинул стул и сел рядом с Саймоном. Его длинные скрюченные пальцы стали бесцельно перебирать скопившиеся на столе мелочи. – Я хочу, чтобы ты скопировал эти слова потому, что так легче сосредоточиться на форме, ведь ты не отвлекаешься на смысл.

– Хм-м-м. – Саймона его ответ удовлетворил лишь частично. – А вы не могли бы мне объяснить, что это за книга? Я смотрю на рисунки, но все равно ничего не понимаю. – Он перевернул несколько страниц и указал на иллюстрацию, которую разглядывал множество раз за последние три дня, гротескную гравюру на дереве с изображением рогатого мужчины с огромными широко раскрытыми глазами и черными руками. У его ног жались друг к другу жалкие фигурки, а над головой на чернильно-черном небе сияло солнце.

– Вот такие, например. – Саймон указал на странный рисунок. – Здесь внизу написано: Са Асдридан Кондикиллес – что это значит?

– Это значит, – ответил Моргенес, взяв книгу в руки, – «Звезда завоевателя», и тебе лучше ничего о ней не знать. – Он положил книгу на верхнюю часть неустойчивой стопки, стоявшей у стены.

– Но я ваш ученик! – запротестовал Саймон. – Когда вы начнете меня учить?

– Глупый мальчишка! Как ты думаешь, чем я занимаюсь? Я пытаюсь научить тебя читать и писать. Это самое важное. А чему хочешь научиться ты?

– Магии! – тут же ответил Саймон.

Моргенес бросил на него строгий взгляд.

– А как насчет чтения?… – спросил он со зловещим видом.

Саймон ужасно разозлился. Все постоянно пытаются ему мешать на каждом повороте.

– Я даже не знаю, – ответил он. – Что такого важного в чтении? Книги – это всего лишь истории о разных вещах. Зачем они мне?

Моргенес усмехнулся – старый горностай нашел дыру в заборе птичьего двора.

– О, мальчик, разве я могу на тебя сердиться… ты сказал такую очаровательную, замечательную глупость! – Доктор с довольным видом рассмеялся тихим грудным смехом.

– Что вы имеете в виду? – Саймон нахмурился, и его брови сошлись на переносице. – Что такого замечательного и глупого я сказал?

– Замечательно, потому что у меня имеется замечательный ответ. – Моргенес снова рассмеялся. – А глупо… молодые люди глупы от природы, полагаю, – так черепахи рождаются с панцирями, а осы с жалами – это защита от жестокости жизни.

– Прошу прощения? – Саймон находился в полнейшем замешательстве.

– Книги, – возвышенно заговорил Моргенес, откинувшись на спинку ветхого стула, – книги – это магия. Вот простой ответ. Но книги еще и ловушки.

– Магия? Ловушки?

– Книги есть один из видов магии, – доктор приподнял том, который положил поверх стопки, – потому что они преодолевают время и расстояние так же верно, как любое заклинание или амулет. Что какой-то человек думал о самых разных вещах двести лет назад? Ты можешь пролететь на столетия назад и у него спросить? Нет – во всяком случае, скорее всего, нет. Но вот еще что! Если он записал свои мысли, если где-то существует свиток или книга с его логическими рассуждениями… он говорит с тобой! Через столетия! И если ты хочешь посетить Наскаду или утраченную Кандию, тебе достаточно открыть книгу…

– Да, да, пожалуй, я понимаю. – Саймон даже не пытался скрыть разочарования. Когда он произносил слово «магия», он имел в виду совсем другое. – А что еще за ловушки? Почему вы сказали «ловушки»?

Моргенес наклонился вперед и помахал толстым томом у Саймона перед носом.

– Любые записи и есть ловушка, – весело сообщил он, – самая лучшая из всех. Книга – это единственный вид капкана, который продолжает держать пленника – а речь идет о знаниях – живым навсегда. И чем больше у тебя книг, – доктор обвел рукой комнату, – чем большим количеством ловушек ты располагаешь, тем больше ты получаешь шансов поймать редкого, ускользающего, сияющего зверя, одного из тех, что в противном случае может умереть. – Моргенес закончил свои изящные рассуждения и небрежно бросил книгу обратно на стопку.

В воздух поднялась маленькая тучка пылинок, засверкавших в солнечном луче, который проник в комнату сквозь решетку на окне.

Саймон некоторое время смотрел на мерцавшую в воздухе пыль, собираясь с мыслями. Следить за словами доктора было равносильно попытке поймать мышь, когда у тебя на руках рукавицы.

– А как быть с настоящей магией? – наконец спросил он, и между бровями у него появилась сердитая морщинка. – Магия, которой, как говорят, занимается Прайрат у себя в башне?

На мгновение в глазах Моргенеса промелькнул гнев – или это был страх?

– Нет, Саймон, – тихо ответил он. – Ничего не говори про Прайрата. Он очень опасный глупец.

Несмотря на собственные жуткие воспоминания о красном священнике, взгляд доктора показался Саймону странным и пугающим, и ему пришлось набраться мужества, чтобы задать следующий вопрос:

– Но вы ведь занимаетесь магией? Почему же так опасен Прайрат?

Неожиданно Моргенес встал, и на мгновение Саймону показалось, что старик его ударит или закричит. Но вместо этого Моргенес неуклюже подошел к окну и некоторое время смотрел наружу. Сидевшему на прежнем месте Саймону показалось, что редкие волосы доктора образовали легкий ореол над узкими плечами.

Моргенес отвернулся от окна и вернулся обратно к Саймону. Лицо доктора стало печальным, его переполняли сомнения.

– Саймон, – начал он, – вероятно, мне не будет ни малейшей пользы, если я скажу тебе эти слова, но я хочу, чтобы ты держался подальше от Прайрата – не подходи к нему и не говори о нем… только я могу быть исключением.

– Но почему? – Вопреки опасениям доктора, Саймон решил держаться подальше от алхимика. Однако Моргенес редко бывал настолько откровенным, и Саймон не собирался терять такой шанс. – А что в нем плохого?

– Ты заметил, что люди опасаются Прайрата? И, когда он спускается из своих новых покоев в башне Хьелдина, все стараются держаться от него подальше? На то есть причина. Его боятся из-за того, что сам он не испытывает правильных страхов. Это видно в его глазах.

Саймон засунул кончик пера в рот, задумчиво его пожевал и вынул.

– Правильных страхов? И что это значит? – спросил он.

– Не существует такого понятия, как «бесстрашный», Саймон, если только речь не идет о безумце. Люди, которых называют бесстрашными, просто хорошо умеют скрывать свой страх, а это совсем другое дело. Старый король Джон знал страх, как и оба его сына… Как и я. Прайрат… ну все видят, что он не боится и не уважает определенные вещи, как все мы. Именно это имеют в виду, когда называют кого-то безумным.

Слова Моргенеса произвели на Саймона сильное впечатление. Он не был убежден, что способен поверить в возможные страхи Престера Джона или Элиаса, но Прайрат сам по себе представлял большой интерес.

– А он безумен, доктор? Как такое может быть? Он священник и один из советников короля. – Но Саймон не забыл глаза и зубастую улыбку, он знал, что Моргенес прав.

– Позволь мне сформулировать проблему иначе. – Моргенес намотал завиток длинной белой бороды на палец. – Я говорил тебе о ловушках, о поиске знаний как о попытке найти ускользающее существо. Ну если я и другие исследователи истины отправляемся к нашим ловушкам, чтобы найти неуловимого, сияющего зверя, Прайрат распахивает свою дверь ночью и ждет, кто туда забредет. – Моргенес взял перо у Саймона и краем рукава стер чернила с его щеки. – Проблема подхода Прайрата в том, – продолжал Моргенес, – что, если тебе не понравится зверь, который придет тебя навестить, будет трудно – очень, очень трудно – снова закрыть дверь.

– Ха! – прорычал Изгримнур. – Касание, было касание! Признай это!

– Всего лишь шепот, прошелестевший по моей груди, – ответил Джошуа, с фальшивым недоумением поднимая бровь. – Я сожалею, что немощь заставляет тебя прибегать к столь отчаянным шагам… – И посреди фразы, не меняя тона, принц сделал выпад.

Изгримнур принял его на деревянный клинок и отбил в сторону.

– Немощь? – прошипел пожилой воин сквозь зубы. – Ты увидишь немощь, которая отправит тебя к кормилице!

Все еще сохранивший быстроту, несмотря на прожитые годы и вес, герцог Элвритсхолла перешел в атаку, двуручная хватка позволяла ему контролировать ситуацию, и он принялся описывать деревянным клинком широкие дуги. Джошуа, у которого пряди тонких волос прилипли ко лбу, отскочил назад, парируя выпады противника. Наконец он увидел свой шанс, и, когда Изгримнур занес меч для нового широкого взмаха, принц нырнул вниз, используя свой клинок, чтобы направить меч Изгримнура над головой, и сделал быструю подсечку. Герцог рухнул на землю, точно старое дерево. Через мгновение и сам Джошуа опустился на траву рядом с ним. Единственной рукой он ловко расшнуровал толстый жилет и улегся на спину.

Изгримнур, дышавший, как кузнечные мехи, несколько долгих моментов молчал. Его глаза были закрыты, промокшая от пота борода блестела в лучах яркого солнца. Джошуа наклонился к нему, чтобы проверить, как герцог себя чувствует, на лице у него появилась тревога, и он потянулся, чтобы развязать жилет герцога. Когда его пальцы коснулись узла, огромный розовый кулак Изгримнура опустился ему на голову, вновь уложив на спину. Принц поднес руку к уху и поморщился.

– Ха, – хрипло сказал Изгримнур. – Это научит тебя… Щенок…

Они помолчали еще некоторое время, глядя в безоблачное небо.

– Ты жульничаешь, малыш, – наконец заговорил Изгримнур и сел. – Когда ты вернешься сюда в следующий раз, я свое возьму. Кроме того, если бы не проклятая богами жара, я бы проткнул твои ребра час назад.

Джошуа также сел и прикрыл ладонью глаза от солнца. К турнирному полю направлялись двое мужчин, один в длинном одеянии.

– Да, сегодня жарко, – не стал спорить Джошуа.

– И это в новандере! – проворчал Изгримнур, стягивая дуэльный жилет. – Дни Пса уже давно остались позади, а жара не унимается! Когда же пойдет дождь?

– Быть может, его напугали. – Прищурившись, Джошуа смотрел на приближавшихся мужчин.

– О, привет, младший брат! – произнес один из них. – И старый дядюшка Изгримнур! Похоже, вы утомились от собственных игр!

– Джошуа и жара едва меня не прикончили, ваше величество, – ответил Изгримнур, когда король подошел ближе.

Элиас был в богатой тунике цвета морской волны. Темноглазый Прайрат – в красной сутане, развевавшейся на ветру – дружелюбная алая летучая мышь.

Джошуа встал, протянул руку и помог Изгримнуру подняться.

– Герцог Изгримнур, как всегда, преувеличивает, – негромко сказал принц. – Мне пришлось сбить его с ног и сесть верхом, чтобы спасти собственную жизнь.

– Да, да, мы наблюдали за вашими играми из Башни Хьелдина, – сказал Элиас, небрежно махнув рукой в сторону башни, вздымавшейся за крепостной стеной Хейхолта. – Не так ли, Прайрат?

– Да, сир. – Улыбка Прайрата была предельно холодной, а голос удивительно скрипучим. – Ваш брат и герцог – очень сильные мужчины.

– Кстати, ваше величество, – сказал Изгримнур, – могу я задать вам вопрос? Мне бы не хотелось беспокоить вас в такое время государственными делами.

Элиас, смотревший куда-то вдаль, повернулся к старому герцогу с выражением легкого раздражения на лице.

– А я, так уж получилось, обсуждаю с Прайратом исключительно важные проблемы. Почему бы тебе не прийти на прием, отведенный для подобных вопросов? – Он снова отвернулся.

На турнирном поле Гутвульф и граф Эолейр из Над-Муллаха, родственник короля Эрнистира Ллута, преследовали капризного жеребца, сумевшего сбросить путы. Глядя на них, Элиас рассмеялся и подтолкнул локтем Прайрата, который удостоил короля еще одной небрежной улыбкой.

– Прошу прощения, ваше величество, – снова заговорил Изгримнур, – но я уже две недели пытаюсь обсудить с вами этот вопрос. Ваш канцлер Хелфсин продолжает повторять, что вы заняты…

– …В Башне Хьелдина, – коротко добавил Джошуа.

На мгновение взгляды братьев встретились, и Элиас повернулся к герцогу:

– Ну хорошо, я слушаю. В чем дело?

– Речь о королевском гарнизоне в Вественнби. Солдаты ушли более месяца назад, и с тех пор их не заменили. Фростмарш все еще остается диким местом, а у меня не хватает людей, чтобы держать дорогу на Вилдхельм открытой без гарнизона в Вественнби. Вы не намерены послать туда других солдат?

Элиас вновь перевел взгляд на Гутвульфа и Эолейра, две маленькие фигурки, мерцавшие в лучах жаркого солнца и продолжавшие преследовать убегавшего от них жеребца.

– Скали из Кальдскрика говорит, что у вас вполне достаточно людей, старый дядюшка. По его словам, ты собираешь солдат в Элвритсхолле и Наарведе. Зачем? – голос Элиас прозвучал нарочито небрежно.

Прежде чем пораженный Изгримнур успел ответить, вмешался Джошуа.

– Скали Острый Нос лжет, если он так сказал. А с твоей стороны глупо ему верить.

Элиас резко повернулся, и его губы искривились.

– Так это правда, брат Джошуа? Скали лжец? И я должен поверить тебе на слово – человеку, который никогда не скрывал своей ненависти ко мне?

– Ну ладно, ладно… – вмешался Изгримнур, встревоженный и заметно напуганный. – Элиас… ваше величество, вам известно о моей верности – я был самым надежным другом вашего отца!

– О да, мой отец! – фыркнул Элиас.

– …И, пожалуйста, не сердитесь из-за скандальных слухов – ведь это слухи и не более того – касательно Джошуа. Он не испытывает к вам ненависти! Ваш брат столь же верен вам, как и я!

– В этом у меня нет сомнений, – ответил король. – Я отправлю гарнизон в Вественнби, как только буду готов, но не раньше!

Несколько мгновений Элиас смотрел на обоих, широко раскрыв глаза.

Давно молчавший Прайрат протянул руку и коснулся рукава туники Элиаса.

– Пожалуйста, милорд, – сказал он, – сейчас не место и не время для подобных вещей… – он бросил дерзкий тяжелый взгляд на Джошуа, – …но я смиренно подчиняюсь.

Король посмотрел на своего любимца, потом коротко кивнул:

– Ты прав. Я позволил себе испытать гнев из-за ерунды. Прошу меня извинить, дядя, – сказал он Изгримнуру, – ты прав, сегодня жаркий день. Прости мне мою вспышку. – Элиас улыбнулся.

Изгримнур быстро закивал.

– Конечно, сир. В такую духоту можно легко поверить в дурные слухи, – ответил он. – Какая странная погода для этого времени года, не правда ли?

– Так и есть. – Элиас повернулся и широко улыбнулся, глядя на священника в красной сутане. – Прайрат, несмотря на свое священное положение в церкви, похоже, не может убедить Бога дать дождь, о котором мы все молимся, – не так ли, советник?

Прайрат бросил странный взгляд на короля и втянул голову в ворот сутаны, точно черепаха-альбинос.

– Пожалуйста, милорд… – сказал Прайрат, – давайте вернемся к нашему разговору и предоставим господам вновь заняться фехтованием.

– Да. – Король кивнул. – Пожалуй, мы так и поступим.

Они зашагали прочь, но через пару шагов Элиас остановился и медленно повернулся к Джошуа, который поднимал деревянные мечи из травы.

– Ты знаешь, брат, – сказал король, – прошло уже много времени с тех пор, как мы скрещивали клинки. И сейчас, наблюдая за тобой, я вспомнил прежние времена. Почему бы нам не обменяться несколькими ударами, раз уж мы оба оказались на турнирном поле?

Джошуа ответил не сразу.

– Как пожелаешь, Элиас, – наконец сказал он и бросил один из деревянных мечей королю, который ловко поймал его за рукоять правой рукой.

– …На самом деле, – сказал Элиас, и по его губам пробежала быстрая улыбка, – мы не брались за мечи с тех пор… как произошел тот несчастный случай. – Теперь Элиас заговорил более серьезно. – Тебе еще повезло, что ты потерял не ту руку, которой фехтовал.

– Да, мне повезло. – Джошуа сделал полтора шага и повернулся лицом к Элиасу.

– С другой стороны, – начал Элиас, – я неудачно выразился. Мои извинения. Как раз наоборот, жаль, что нам приходится фехтовать этими убогими деревянными веслами. – Он взмахнул тренировочным мечом. – Я получаю такое удовольствие, глядя, как ты используешь… кстати, напомни мне имя твоего тонкого клинка? Ах да, Найдел. Жаль, что у тебя его здесь нет. – Элиас без предупреждения прыгнул вперед и нанес сильный удар слева, стараясь попасть Джошуа в голову. Принц принял удар на свой клинок, отскочил в сторону и тут же сделал ответный выпад. Элиас уверенно его перехватил. Братья отступили на шаг назад и принялись кружить, внимательно наблюдая друг за другом.

– Да. – Джошуа, худое лицо которого стало скользким от пота, выставил меч перед собой. – Жаль, что я не взял Найдел. И жаль, что у тебя нет Сияющего Когтя.

Принц сделал быстрый рубящий удар, а вслед за ним длинный выпад. Король мгновенно отскочил и тут же перешел в контратаку.

– Сияющий Коготь? – сказал Элиас, дыхание которого участилось. – Что ты имеешь в виду? Ты же знаешь, меч похоронен вместе с отцом.

Он вновь перешел в наступление и начал теснить Джошуа.

– О, я знаю, – ответил Джошуа, парируя его выпады, – но королевский меч, как и королевство… должны быть мудро – выпад, – и с гордостью, – встречный выпад, – мудро и осторожно использованы… наследником.

Два деревянных клинка сошлись со стуком топора, вгрызающегося в дерево. Затем рукояти мечей и лица Элиаса и Джошуа оказались на расстоянии в несколько дюймов друг от друга. Под рубашками напряглись мышцы; на мгновение оба почти застыли, лишь тела слегка подрагивали от напряжения. Наконец Джошуа, который не мог удерживать рукоять двумя руками, в отличие от короля, почувствовал, как его клинок начал опускаться. Быстрым гибким движением он разорвал дистанцию, отскочив назад, и вновь выставил перед собой меч.

Они стояли друг против друга, грудь каждого тяжело вздымалась, и в этот момент над турнирным полем пронесся пронзительный колокольный звон: на Башне Зеленого Ангела отбивали полдень.

– Ну вот и все, господа! – сказал Изгримнур с болезненной улыбкой. Теперь уже не могло быть ни малейших сомнений, что братья люто ненавидели друг друга. – Звонит колокол, значит, наступило время обеда. Давайте будем считать, что у вас ничья? Если я сейчас не окажусь в тени и не найду бутыль с вином, то, боюсь, мне не дожить в этом году до Праздника святого Эйдона. Мои старые северные кости не приспособлены для такой жары.

– Герцог прав, милорд, – проскрипел Прайрат, положив руку на запястье Элиаса, продолжавшего сжимать меч. На губах священника появилась змеиная улыбка. – Мы с вами можем закончить наше дело на обратном пути.

– Ладно, – проворчал Элиас и бросил меч через плечо, тот несколько раз перевернулся в воздухе и упал в траву. – Спасибо за тренировку, брат. – Он повернулся и предложил Прайрату руку.

И оба зашагали прочь, один в алом, а другой зеленом одеяниях.

– Что скажешь, Джошуа? – спросил Изгримнур, забирая деревянный меч из руки принца. – Выпьем вина?

– Да, пожалуй, – ответил Джошуа, наклоняясь, чтобы поднять жилеты и брошенный королем меч, потом он выпрямился и посмотрел вслед уходившему брату. – Неужели мертвые всегда стоят между живыми, дядя? – тихо спросил он и провел рукой по лицу. – Не имеет значения. Пойдем, поищем прохладное место.

– Правда, Джудит, все в порядке. Рейчел не будет возражать…

Протянутая рука Саймона застыла в нескольких дюймах от миски для замешивания. Хватка Джудит, пусть ее руки были пухлыми и розовыми, оказалась достаточно сильной.

– Проваливай. «Рейчел не будет против», как же! Рейчел сломает каждую косточку в моем хрупком старом теле. – Отпихнув руку Саймона ему на колени, Джудит сдула прядь волос с лица и вытерла пальцы о покрытый пятнами фартук. – Мне бы следовало предвидеть, что при первом появлении аромата эйдонитского хлеба ты примчишься сюда, точно собака из лагеря Иннискрича.

Саймон принялся рисовать грустные узоры на посыпанной мукой стойке.

– Но, Джудит, у тебя горы теста – почему ты не хочешь дать мне немного попробовать? – взмолился Саймон.

Джудит встала со стула и подошла к одной из сотен кухонных полок, грациозно, точно баржа на безмятежной реке.

Два поваренка бросились в стороны, словно напуганные ласточки.

– Интересно, а где… – задумчиво заговорила она, – …горшок со сладким маслом? – И, пока она стояла, приложив палец к губам, Саймон подобрался к миске.

– И не думай, парень, – бросила Джудит через плечо, даже не посмотрев в его сторону. Неужели у нее глаза со всех сторон? – Дело не в том, что теста слишком мало, Саймон, Рейчел не хочет, чтобы ты перед ужином испортил аппетит. – Она продолжала изучать полки, на которых были аккуратно расставлены самые разные припасы, а Саймон откинулся на спинку стула и проворчал что-то под нос.

Несмотря на то что порой его здесь поджидали разочарования, кухня всегда оставалась замечательным местом. Длиннее даже покоев Моргенеса, тем не менее она казалась маленькой и домашней, наполненной пульсирующим теплом печей и запахами самых разных вкусностей. В железных котлах варилась баранья похлебка, эйдонитский хлеб выпекался в духовках, над затянутыми паром окнами, подобно медным колокольчикам, свисали коричневые связки лука. Воздух наполняли ароматы специй, терпкие имбирь и корица, шафран, гвоздика и острый перец. Поварята вкатывали в дверь бочки с мукой и соленой рыбой или плоскими деревянными лопатками доставали из печей караваи хлеба. Один из старших учеников кипятил на огне в котелке с миндальным молоком рисовый клейстер для королевского десерта. А сама Джудит, крупная добрая женщина, превращала гигантскую кухню в невероятно уютное место и управляла жизнью в ней, не повышая голоса, настоящая повелительница с проницательным взглядом в королевстве, полном кастрюль, котелков и огня.

Она вернулась, отыскав нужный горшок, на глазах огорченного Саймона взяла ложку с длинной ручкой и полила маслом переплетенные эйдонитские буханки хлеба.

– Джудит, – наконец заговорил Саймон, – если Праздник святого Эйдона почти наступил, почему нет снега? Моргенес сказал, что он никогда не видел, чтобы в это время года его не было.

– Чего не знаю, того не знаю, – деловито ответила Джудит. – За весь новандер ни разу не было дождя. Значит, выдался сухой год. – Она нахмурилась и снова полила маслом ближайшую буханку.

– Горожане начали поить овец и коров из рва Хейхолта, – сказал Саймон.

– Неужели? – удивилась Джудит.

– Да. Там даже видны коричневые круги возле края, где ушла вода. И есть места, где она едва доходит до колен!

– И ты, конечно, нашел все, – проворчала Джудит.

– Думаю, да, – с гордостью ответил Саймон. – А в прошлом году в это время вода там уже полностью замерзла. Ты только подумай!

Джудит оторвалась от глазировки хлеба и посмотрела на Саймона бледно-голубыми добрыми глазами.

– Я знаю, что, когда происходят подобные вещи, это всех удивляет, – сказала она, – но не забывай, парень, нам нужна вода. У нас больше не будет вкусных трапез, если не пойдет дождь или снег. Ты же знаешь, мы не можем пить воду из Кинслага.

В Кинслаге и Гленивенте, втекавшем в озеро, вода была соленой, как в море.

– Я знаю, – ответил Саймон. – И уверен, что скоро пойдет снег или дождь, раз уж так тепло. Просто нас ждет очень странная середина зимы.

Джудит собралась что-то ответить, но остановилась, глядя на дверь через плечо Саймона.

– Да, девочка, в чем дело? – спросила она.

Саймон повернулся и увидел, что в нескольких футах от него стоит знакомая служанка с вьющимися волосами – Хепзиба.

– Рейчел прислала меня за Саймоном, госпожа, – ответила она, не слишком старательно сделав реверанс. – Он нужен ей, чтобы достать что-то с высокой полки.

– Ну, милая, тебе не следует спрашивать меня. Он просто стоит здесь и глазеет, как я пеку хлеб, и совсем не помогает. – Джудит небрежно махнула на Саймона. Он ничего не заметил, так как восхищенно разглядывал накрахмаленный фартук Хепзибы и ее волнистые волосы, которые не могла удержать шапочка. – Да простит меня Элизия, мальчик, тебе пора уходить. – Джудит наклонилась и подтолкнула его длинной ручкой ложки.

Хепзиба уже повернулась и подошла к двери. Когда Саймон вскочил, чтобы последовать за ней, хозяйка кухни положила теплую руку ему на плечо.

– Возьми, – сказала она, оторвав кусок хлеба. – Кажется, я его испортила – проверь, готов ли он. – Она протянула ему ломоть теплого хлеба, изогнутого, как веревка, и пахнущего сахаром.

– Спасибо! – сказал Саймон, отрывая кусок от ломтя и засовывая в рот. – Вкусно!

– Конечно, вкусно! – крикнула Джудит ему вслед. – Если ты расскажешь Рейчел, я сдеру с тебя шкуру!

Но к тому моменту, когда она закончила говорить, Саймона уже не было в дверном проеме.

Ему потребовалось всего несколько шагов, чтобы догнать Хепзибу, которая не слишком спешила.

«Может, она меня ждала?» – подумал он, чувствуя волнение, но потом решил, что любой не стал бы спешить, вырвавшись из когтей Рейчел.

– А ты хочешь… немного хлеба? – спросил он, слегка задыхаясь.

Служанка взяла кусочек сладкого хлеба, понюхала его и отправила в рот.

– О, какой вкусный, – сказала она, наградив Саймона ослепительной улыбкой. – Дашь еще кусочек?

Он снова с ней поделился.

Они вышли во двор. Хепзиба скрестила руки на груди, словно хотела себя обнять.

– Как же холодно, – сказала она.

На самом деле было тепло – даже жарко, если учесть, что стоял декандер, – но, когда Хепзиба произнесла эти слова, Саймон не сомневался, что подул ветер.

– Да, пожалуй, ты права, стало холодно, – сказал он и смолк.

Когда они зашли за угол внутренней цитадели, где находились королевские покои, Хепзиба указала на маленькое окошко, находившееся под верхней башней.

– Посмотри вон туда, – сказала она. – Вчера я видела, как там стояла принцесса и причесывала волосы… ты знаешь, что они у нее чудесные?

Саймон смутно вспомнил, как солнечные лучи отражались от золота волос принцессы, но не позволил себе отвлечься.

– О, я думаю, у тебя волосы гораздо лучше, – сказал он и отвернулся, чтобы взглянуть на сторожевые башни на стене Среднего двора, чувствуя, как предательски порозовели щеки.

– Ты правда так считаешь? – рассмеялась Хепзиба. – У меня они ужасно путаются. У принцессы Мириамель есть специальные леди, которые расчесывают ей волосы. Сарра – ты ведь ее знаешь, она такая светленькая? – знакома с одной из них. Сарра говорит, леди рассказала ей, что принцесса очень грустит, она хочет вернуться в Мермунд, где прошло ее детство.

Саймон с большим интересом смотрел на шею Хепзибы, которую частично скрывали пряди вьющихся каштановых волос, выбившихся из-под чепца.

– Хм-м-м, – промычал он.

– А хочешь узнать кое-что еще? – спросила Хепзиба, отворачиваясь от башни. – На что ты смотришь? – взвизгнула она, но в ее глазах он увидел смех. – Прекрати, я же сказала тебе, что у меня волосы как солома. Хочешь узнать еще кое-что про принцессу?

– Что?

– Ее отец хочет, чтобы она вышла замуж за графа Фенгболда, но принцесса отказывается. Король очень на нее сердится, а Фенгболд грозит покинуть двор и вернуться в Фальшир – впрочем, никто не понимает, почему у него возникло такое желание. Лофсану говорит, что Фенгболд никуда не уедет, ведь в его графстве ни у кого нет денег, чтобы по достоинству оценить его лошадей, одежду и все остальное.

– А кто такой Лофсану? – поинтересовался Саймон.

– О, – Хепзиба приняла неприступный вид, – мой знакомый солдат, служит в войске графа Брейагара. Лофсану очень красивый.

Остатки сладкого эйдонитского хлеба превратились в пепел во рту у Саймона.

– Солдат? – тихо сказал он. – Он… твой родственник?

Хепзиба захихикала, и Саймон обнаружил, что эти звуки начали его раздражать.

– Родственник? О милосердный Риап, нет, я бы так не сказала! Он постоянно за мной увивается! – Она снова захихикала, и Саймону это понравилось еще меньше. – Может быть, ты его видел, – продолжала она, – он стражник из восточной казармы. Широкие плечи и борода? – И она нарисовала рукой мужчину, в тени которого в жаркий летний день могли бы с удобствами устроиться сразу два Саймона.

Чувства Саймона пришли в противоречие с более разумной частью его существа.

– Солдаты глупые, – проворчал он.

– Вовсе нет! – заявила Хепзиба. – Тебе лучше забрать обратно свои слова! Лофсану хороший человек! Когда-нибудь он на мне женится!

– Ну тогда из вас получится хорошая пара, – проворчал Саймон, но тут же ощутил укол совести. – Надеюсь, ты будешь счастлива, – закончил он, рассчитывая, что Хепзиба не догадается о причине его раздражения.

– Ну так и будет, – смягчилась Хепзиба и посмотрела на пару часовых, которые, положив на плечи длинные пики, шагали по крепостной стене у них над головами. – Однажды Лофсану станет сержантом, и у нас будет собственный дом в Эрчестере. Мы будем счастливы… насколько возможно. Счастливее, чем бедная принцесса.

Саймон состроил гримасу, поднял камень и швырнул его в крепостную стену.

Доктор Моргенес расхаживал по бастиону и, посмотрев вниз, увидел Саймона и одну из молодых служанок, шедших вдоль стены. Легкий ветерок стащил с его головы капюшон, когда пара прошла мимо. Он улыбнулся и мысленно пожелал Саймону удачи – у него возникло ощущение, что она ему не помешает. Порой он бывал неловким и угрюмым и казался скорее ребенком, чем мужчиной, но природа наградила его неплохим ростом, а со временем он станет еще выше. Саймону вот-вот предстояло пересечь границу взрослости, и даже доктор, о возрасте которого никто в замке не догадывался, помнил, какие чувства испытывал во времена своей юности.

Внезапно Моргенес услышал у себя за спиной шелест крыльев; он повернулся, но не слишком быстро, словно это его ничуть не удивило. Всякий, кто посмотрел бы на него, увидел бы машущую крыльями серую тень, зависшую над ним на несколько биений сердца, а потом исчезнувшую в просторных складках его серого рукава.

Руки доктора еще мгновение назад были пустыми, но теперь в них появился маленький свиток тонкого пергамента, перевязанного узкой голубой лентой. Держа одной рукой, Моргенес аккуратно, одним пальцем, его развернул. Письмо было написано на южном языке Наббана и Церкви, но буквы – строгими рунами риммеров.

Морген…

Огни на Стормспайке зажжены. Из Тунголдира я уже девять дней вижу их дым, а пламя – восемь ночей. Белые Лисы снова проснулись и в темноте пугают детей. Я также отправил крылатые слова нашему маленькому другу, но сомневаюсь, что они застанут его врасплох. Кто-то стучит в опасные двери.

Ярнауга.

Рядом с подписью автор письма грубо нарисовал перо в круге.

– Странная погода, не так ли? – послышался сухой голос. – Но прогуляться по крепостным стенам так приятно.

Доктор повернулся, смяв пергамент в руке. У него за плечом стоял улыбавшийся Прайрат.

– Сегодня в воздухе полно птиц, – продолжал священник. – Вы изучаете птиц, доктор? Вы хорошо знаете их привычки?

– Да, мне кое-что о них известно, – негромко ответил Моргенес, слегка прищурив голубые глаза.

– Я и сам подумывал о том, чтобы заняться изучением их повадок, – кивнул Прайрат. – Вы же знаете, их совсем не трудно поймать… и они хранят множество секретов, которые могут оказаться интересными для пытливого ума. – Прайрат вздохнул и потер гладкий подбородок. – Просто еще одно занятие, о котором стоит подумать, но у меня совсем нет свободного времени. Доброго дня, доктор. Наслаждайтесь прогулкой. – И он зашагал прочь вдоль крепостной стены, стуча сапогами по камню.

После ухода священника Моргенес долго стоял, глядя в серо-голубое северное небо.

Глава 8

Воздух горький и сладкий

♕

Шел конец месяца джоневера. Дождя так и не было. Солнце уже клонилось к западным стенам, насекомые болтали в высокой сухой траве, а Саймон и Джеремия, ученик свечника, сидели спина к спине и тяжело дышали.

– Нам пора. – Саймон с трудом поднялся на ноги. – Давай попробуем еще разок.

Джеремия, лишившийся опоры, повалился на спину и остался лежать на жесткой траве, точно перевернутая черепаха.

– Ты можешь продолжать, – задыхаясь, ответил Джеремия. – Я никогда не стану солдатом.

– Конечно станешь, – возразил Саймон, которому не понравились слова приятеля. – Мы оба станем. В прошлый раз у тебя получалось гораздо лучше. Ну, вставай.

Джеремия со стоном поднялся на ноги, выпрямился и неохотно взял бочарную клепку, которую ему протянул Саймон.

– Пойдем уже обратно, Саймон. У меня все тело болит.

– Ты слишком много думаешь, – ответил Саймон и поднял свою клепку. – Ну, начнем!

Шест ударил по шесту.

– Ой! – завопил Саймон.

– Хо, хо! – фыркнул Джеремия, который заметно воодушевился. – Смертельный удар!

Обмен ударами возобновился.

Не только неудачный флирт с Хепзибой вновь пробудил интерес Саймона к военной славе. До того как Элиас взошел на трон, Саймон не сомневался, что его истинным желанием, за исполнение которого он отдал бы все, было стать учеником Моргенеса и узнать тайны непонятного волшебного мира доктора. Но теперь, когда это осуществилось и он заменил усердного Инча в качестве помощника доктора, его энтузиазм заметно поутих. У него появилось слишком много работы, к тому же Моргенес оказался строгим наставником. И удалось ли Саймону научиться хотя бы какой-то магии? Нет, не удалось. Часы чтения и письма сменялись бесконечной уборкой в темных покоях доктора, а великие деяния на полях сражений и восхищенные взоры молодых женщин стали выглядеть еще привлекательнее.

Живший в пахнувшем салом логове Джейкоба, мастера свечей, толстый Джеремия также увлекся военной славой в первый год правления молодого короля. В течение недельных игрищ, которые Элиас теперь устраивал каждый месяц, весь цвет королевства стекался в Хейхолт, чтобы попасть в списки участников турниров. То были рыцари, подобные ярким бабочкам из шелка и сверкающей стали, более прекрасные, чем любое смертное существо. Напоенный славой ветер, разгуливавший над турнирным полем, пробуждал в юношах глубокие желания.

Саймон и Джеремия ходили к бочару за длинными деревянными планками, которые превращали в мечи, как делали в детстве. Закончив работу, они часами обменивались ударами, сначала устраивали тренировочные схватки в конюшнях, пока конюх Шем не вышвырнул их вон, чтобы шум не тревожил лошадей, потом перебрались на луг с нескошенной травой, к югу от турнирного поля. Вечер за вечером Саймон, хромая, возвращался в крыло для слуг в грязных штанах и порванной рубахе, а Рейчел Дракониха возводила глаза к небу и молилась святому Риапу, чтобы он избавил ее от безмозглых мальчишек, затем закатывала рукава и добавляла новые синяки к тем, что у Саймона уже имелись.

– Я думаю… – задыхаясь, пробормотал Саймон, – этого… достаточно.

У раскрасневшегося Джеремии хватило сил только на то, чтобы кивнуть.

Когда они возвращались в замок в сгущавшихся сумерках, потные и задыхавшиеся, как быки после вспашки, Саймон с удовлетворением отметил, что Джеремия уже не такой толстый, как прежде. Еще примерно месяц, и он будет похож на солдата. До того как начались их регулярные поединки, Джеремия больше напоминал заготовку, в которую мастеру Джейкобу оставалось лишь вставить фитиль.

– Сегодня у нас получалось намного лучше, правда ведь? – спросил Саймон.

Джеремия потер голову, запустив руку в коротко подстриженные волосы, и бросил на Саймона взгляд, полный отвращения.

– Я и сам не понимаю, как тебе удалось меня на это уговорить, – проворчал он. – Таким парням, как мы с тобой, никогда не позволят быть кем-то, кроме слуг.

– Но на поле битвы может случиться все, что угодно! – воскликнул Саймон. – Ты можешь спасти жизнь короля от тритингов или всадников наракси – и тебя посвятят в рыцари!

– Хм-м-м. – Слова Саймона не произвели на Джеремию особого впечатления. – А как мы вообще туда попадем, если у нас нет семей, нет лошадей и даже мечей? – Он помахал в воздухе шестом.

– Это да, – сказал Саймон, – ну… ну в таком случае я что-нибудь придумаю.

– Ага, – не стал возражать Джеремия и вытер покрасневшее лицо краем туники.

Подойдя к крепостной стене, они увидели два десятка зажженных факелов. Совсем недавно здесь, в тени внешней стены Хейхолта, был большой заросший травой луг, теперь же появилось множество жалких лачуг и палаток, которые стояли слишком близко друг к другу, точно чешуйки старой больной ящерицы. Трава давно исчезла, ее до самой земли выщипали овцы и козы. Некоторые оборванные обитатели лачуг бродили вокруг, другие разжигали вечерние костры и звали детей из темноты, а серо-коричневая пыль поднималась и оседала на одежду и ткань палаток.

– Если скоро не пойдет дождь, – сказал Джеремия, хмуро глядя на плакавших детей, которые дергали за потерявшую цвет одежду женщин, – Эркинланд будет вынужден их прогнать. У нас не хватит воды, чтобы делиться еще и с ними. Пусть уходят и роют собственные колодцы.

– Но, где… – начал Саймон и внезапно замолчал.

В конце одного из переулков маленького поселения он заметил знакомое лицо. Оно появилось всего на мгновение и снова исчезло, однако Саймон не сомневался, что узнал мальчишку-шпиона, которого ему удалось поймать в часовне, но тот сбежал, и весь гнев церковного сторожа Барнабаса обрушился на Саймона.

– Вон там мальчишка, о котором я тебе рассказывал! – возбужденно прошипел Саймон. Джеремия оглянулся, но явно не понял, о чем говорил приятель. – Ты знаешь Мал… Малахию! У меня к нему должок! – Саймон подошел к группе людей, где промелькнуло лицо шпиона с острыми чертами.

Толпа главным образом состояла из женщин и детей, но среди них нашлось несколько пожилых мужчин, согбенных и морщинистых, точно вековые деревья. Они окружили молодую женщину, которая сидела на земле перед входом в наполовину обвалившуюся лачугу, упиравшуюся в крепостную стену, держала на коленях бледное тело крошечного ребенка, раскачивалась из стороны в сторону и плакала. Малахии и след простыл.

Саймон посмотрел на бесстрастные усталые лица вокруг и снова перевел взгляд на плакавшую женщину.

– У нее заболел ребенок? – спросил он у кого-то из стоявших рядом людей. – Я ученик доктора Моргенеса. Может быть, стоит его привести?

Пожилая женщина повернула к нему лицо. Ее глаза, окруженные сетью грязных морщин, были жесткими и темными, как у птицы.

– Оставь нас, мальчик из замка, – сказала она и сплюнула на землю. – Вы люди короля. Просто уходите.

– Я хочу помочь… – начал Саймон, но сильная рука сжала его локоть.

– Делай, что она говорит, парень. – Рядом с ним оказался жилистый мужчина со спутанной бородой. В его лице Саймон не увидел злобы, когда тот отвел его подальше от круга. – Здесь ты ничем не поможешь, а люди разгневаны. Ребенок мертв. Отправляйся по своим делам. – И толкнул Саймона, не сильно, но вполне чувствительно.

Джеремия ждал на том же месте, когда Саймон к нему подошел. Мерцавший свет костров подчеркивал тревогу на его лице.

– Не делай больше так, Саймон, – жалобно проговорил Джеремия. – Мне здесь не нравится, в особенности после захода солнца.

– Они смотрели на меня так, словно ненавидели, – пробормотал удивленный и расстроенный Саймон, но Джеремия уже успел уйти вперед.

Ни один из факелов не был зажжен, но странный дымный свет наполнял длинный зал. Нигде в Хейхолте он не видел ни души, но в каждом коридоре звучало эхо голосов – люди пели и смеялись.

Саймон переходил из одной комнаты в другую, раздвигал шторы, распахивал двери кладовых, но все равно не мог никого найти. Казалось, голоса смеялись над ним, пока он продолжал свои поиски – то усиливаясь, то стихая, они что-то скандировали и пели на сотнях разных языков, ни один из которых он не узнавал.

Наконец он остановился перед дверью в тронный зал. Здесь голоса стали громче, казалось, будто люди внутри огромного зала кричат. Но, как только он толкнул дверь, голоса стихли, словно их заставил замолчать скрип петель. Туманный свет пролился мимо него, точно мерцающий дым. Он вошел внутрь.

Пожелтевшее кресло, трон из костей дракона стоял в центре зала, а вокруг него танцевали державшиеся за руки люди, все они двигались очень медленно, словно находились в глубокой воде. Нескольких он узнал: Джудит, Рейчел, Джейкоба, мастера свечей и других обитателей замка, их лица искажало дикое веселье, когда они кланялись и подпрыгивали. Среди них Саймон разглядел и более именитых танцоров: король Элиас, Гутвульф из Утаниата, Гвитинн из Эрнистира; они, как замковая челядь, вращались медленно и нарочито, точно вечные льды, стирающие в прах горы. В молчаливом круге вырисовывались неясные фигуры, черные и блестящие, как жуки, – малахитовые короли сошли со своих пьедесталов, чтобы присоединиться к неспешному танцу. А огромный трон, гора цвета тусклой слоновой кости с черепом на вершине, казался полным жизни и древней энергии, управлявшей танцорами невидимыми поводьями.

В тронном зале царила тишина, если не считать тонкой нити музыки, висевшей в воздухе: Кансим фелис, «Песня радости». Мелодия была растянута и вызывала дискомфорт, как если бы невидимые руки, ее игравшие, не предназначались для земных инструментов.

Саймон чувствовал, что его влечет в круг жуткого танца, словно в водоворот; он едва переставлял ноги, но неотвратимо двигался вперед. Головы танцоров повернулись в его сторону, подобно распрямляющимся стеблям смятой травы.

В центре круга, на троне из костей дракона, клубился мрак, состоявший из множества порхавших точек или облака мух. Рядом с вершиной шевелившегося черного роя начали расцветать две тлеющие искры, словно их раздувал внезапно налетевший ветер.

Теперь уже все танцоры смотрели на него, а когда проходили мимо, он видел, что они произносят его имя: Саймон, Саймон, Саймон… В дальней части круга, за шевелившейся вершиной громадного трона, появилось открытое пространство: две сжатых руки разорвались, словно гнилая тряпка.

И этот, будто дверной, проем направлялся к нему, одна из рук метнулась наружу, будто оказавшаяся на земле рыба. То была рука Рейчел, она приближалась и манила. Но сейчас ее лицо вместо обычной подозрительности искажало отчаянное веселье. Она тянулась вперед, а напротив нее толстый Джеремия придерживал пустое пространство, и с его бледного лица не сходила тусклая улыбка.

– Иди сюда, мальчик… – сказала Рейчел, во всяком случае, губы у нее шевелились – но прозвучал тихий и хриплый мужской голос. – Почему бы тебе не занять место, которое мы для тебя оставили? Специально приготовили.

Вытянутая рука схватила его за ворот и начала затягивать в орбиту танца. Он сопротивлялся, отбивался от липких пальцев, но у него совсем не осталось сил. На лицах Рейчел и Джеремии появились широкие улыбки. Голос стал еще более низким.

– Мальчик! Ты меня не слышишь?! Вставай, мальчик!

– Нет! – Ему наконец удалось закричать, и громкий вопль сумел вырваться из темницы сжатого горла Саймона. – Нет! Я не хочу! Нет!

– Клянусь подвязками Фрейи, мальчик, просыпайся! Ты всех разбудишь! – Чья-то рука снова грубо его потрясла, а потом вокруг засиял свет.

Саймон сел, снова попытался закричать, но у него начался приступ кашля. Над ним склонилась темная массивная фигура, ярко освещенная масляной лампой.

«На самом деле мальчик никого не разбудил, – сообразил Изгримнур. – Все остальные стонали и метались во сне с того самого момента, как я вошел, – словно всем снился один и тот же кошмар. Что за проклятая богами ночь!»

Герцог смотрел, как медленно затихают спящие люди, и снова повернулся к мальчику.

«Ты только посмотри, как маленький щенок ужасно кашляет! Если честно, не такой уж он и маленький – просто худой, точно вечно голодный жеребенок».

Изгримнур поставил лампу в нишу, отодвинул домотканую занавеску, закрывавшую альков, и схватил юношу за плечо. Затем он поставил его на ноги и сильно хлопнул по спине. Мальчик закашлялся еще раз, и приступ прошел. Изгримнур еще несколько раз постучал его по спине большой волосатой рукой.

– Извини, парень, извини. Не спеши, постарайся успокоиться, – сказал герцог.

Пока юноша приходил в себя, герцог оглядел занавешенный альков, в котором стояла кровать из деревянных реек. Из-за занавески доносились ночные звуки дюжины с лишним спящих поварят.

Изгримнур снова взял лампу и принялся разглядывать необычные предметы на окутанной тенями стене: смятое птичье гнездо, шелковая лента – в слабом свете лампы она казалась зеленой, – очевидно, когда-то украшала праздничные рыцарские доспехи. Рядом, на гвоздях, вбитых в щели, Изгримнур увидел ястребиное перо, грубо выструганное Дерево и картинку, судя по неровному краю, вырванную из книги.

Изгримнур прищурился, и ему показалось, что на ней изображен мужчина с торчавшими вверх спутанными волосами… или это рога?…

Когда герцог снова опустил взгляд, улыбаясь тому, какие диковинные вещи собирают мальчишки, юноша окончательно пришел в себя и смотрел на герцога широко раскрытыми испуганными глазами.

«С таким носом и копной – каких, рыжих? – волос он похож на проклятую богом болотную птицу», – подумал Изгримнур.

– Извини, что напугал, – сказал старый герцог, – но ты ближе других к двери. Мне нужно поговорить с Тайгером – шутом. Ты знаешь, кто это?

Юноша кивнул, пристально глядя ему в лицо.

«Хорошо, – подумал риммер, – во всяком случае, он не кажется глупым».

– Мне сказали, что он устроился на ночлег здесь, но я его не вижу. Где он может быть?

– А вы… вы… – Юноша никак не мог произнести нужное слово.

– Да, я герцог Элвритсхолла – только не начинай кланяться и повторять «господин». Просто скажи мне, где шут, и можешь снова спать.

Не говоря больше ни слова, юноша соскользнул с соломенного матраса и накинул на плечи одеяло. Подол рубашки болтался у его голых ног, когда он перешагивал через спящих людей, часть из которых, завернувшись в плащи, спала прямо на полу, словно они не сумели добраться до своих кроватей. Изгримнур с лампой в руках шел за ним, аккуратно переступая через темные фигуры, словно следовал за одной из призрачных девушек Удуна по полю битвы, где лежали поверженные воины.

Так они прошли еще через две комнаты, большой призрак и маленький, большой, несмотря на немалый вес, двигался столь же бесшумно. В последней комнате в камине еще тлело несколько угольков. На кирпичах перед каминной решеткой, устроив гнездо из плащей и с винным мехом из овечьей кожи, все еще зажатым в костлявом старом кулаке, спал шут Тайгер, который громко храпел и что-то бормотал во сне.

– Вот он, – проворчал Изгримнур. – Ну спасибо, мальчик. Возвращайся в постель и прими мои извинения – впрочем, я думаю, тебе снился такой сон, что ты с радостью проснулся. А теперь иди.

Мальчишка повернулся и направился к двери. Когда он проходил мимо, герцог немного удивился, отметив, что юноша практически не уступает ему в росте – а сам Изгримнур был крупным мужчиной. Только худоба и сутулые плечи юноши делали его рост не таким заметным.

«Как жаль, что никто не научил его ходить, расправив плечи, – подумал он. – И едва ли кто-то объяснит ему это на кухне».

Когда юноша ушел, Изгримнур наклонился и тронул Тайгера за плечо – сначала слабо, потом сжал его сильнее, когда стало ясно, что шут сильно набрался перед сном и даже жесткая встряска вызвала лишь слабые протесты. Наконец терпение Изгримнура закончилось, он наклонился, взял шута за щиколотки и поднял его в воздух, пока Тайгер не оказался висящим вниз головой так, что его лысая макушка касалась пола. Ворчание Тайгера превратилось в недовольное бульканье, затем раздались довольно внятные слова на вестерлинге.

– Что?… вниз! Положи… на место, да проклянет тебя Эйдон…

– Если ты сейчас не проснешься, старый пропойца, я буду стучать твоей головой о пол, пока ты раз и навсегда не поймешь, что вино – это яд!

Изгримнур тут же от слов перешел к действию, поднял шута на несколько пядей и без особой осторожности опустил лысую голову на холодный каменный пол.

– Перестань! Демон, я… сдаюсь! Поверни меня обратно, человек, поверни меня обратно – я не Усирис, чтобы висеть вниз головой в качестве наставления… народу!

Изгримнур осторожно опустил его на пол так, что старый шут оказался на спине.

– Не стоит добавлять богохульства к пьянству, старый дурак, – прорычал Изгримнур.

Наблюдая, как Тайгер с трудом переворачивается на живот, герцог не заметил стройную тень, появившуюся в дверном проеме у него за спиной.

– Милосердный, милосердный Эйдон, – простонал Тайгер, с трудом занимая сидячее положение, – неужели обязательно было использовать мою голову в качестве инструмента для пробивания дыр в полу? А если ты собирался копать колодец, должен тебя предупредить, что земля здесь, в крыле для слуг, слишком каменистая.

– Хватит, Тайгер. Я не для того разбудил тебя за два часа до рассвета, чтобы слушать глупые шутки. Джошуа исчез.

Тайгер потер макушку и принялся шарить другой рукой в поисках меха с вином.

– И куда он подевался, Изгримнур? Ради всего святого, ты проломил мне череп только из-за того, что Джошуа не пришел на встречу с тобой? Я не имею к этому никакого отношения, вот мое слово. – Он сделал большой глоток из меха, продолжая себя жалеть.

– Идиот, – беззлобно сказал Изгримнур. – Я хочу сказать, что принца нет в Хейхолте.

– Не может быть, – уверенно заявил Тайгер, к которому вместе со вторым жадным глотком мальвазии вернулась часть обычной уверенности. – Он не уедет до следующей недели. Он сам так сказал. А еще – что я могу отправиться вместе с ним, если захочу стать шутом в Наглимунде. – Тайгер отвернулся в сторону и сплюнул. – Я пообещал дать ответ завтра – получается, уже сегодня, – раз уж Элиасу без разницы, останусь я или покину Хейхолт. – Тайгер покачал головой. – А ведь речь идет обо мне, любимом спутнике его отца…

Изгримнур нетерпеливо потряс головой, и его борода с проседью пришла в движение.

– Нет, шут, его нет. Насколько мне удалось выяснить, он ушел после полуночи – так мне сообщил эркингард, которого я нашел в пустых покоях принца, когда отправился на встречу с ним. Он попросил меня прийти попозже, хотя я бы предпочел находиться в это время в постели, сказав, что речь пойдет о чем-то очень важном. Похоже ли это на человека, который уехал, даже не оставив мне записки?

– Кто знает? – ответил Тайгер, и его морщинистое лицо стало задумчивым. – Возможно, именно по этой причине он хотел с тобой поговорить – потому что собирался тайно покинуть Хейхолт.

– Тогда почему он меня не дождался? Мне это не нравится. – Изгримнур присел на корточки и принялся ворошить кочергой тлеющие угли. – Сегодня ночью даже воздух здесь странный.

– Джошуа часто ведет себя странно, – со спокойной уверенностью ответил Тайгер. – Его настроение так легко меняется – видит Бог, это так! Весьма возможно, он отправился на охоту на сов под луной или придумал еще какое-нибудь веселое развлечение. Не беспокойся.

После долгого молчания Изгримнур тяжело вздохнул.

– О, я уверен, что ты прав, – сказал он, и его голос прозвучал почти убедительно. – Даже при том, что они с Элиасом не скрывают взаимной неприязни, ничто не может произойти в доме их отца, перед Богом и двором.

– Ничто, но ты пришел посреди ночи и принялся бить меня головой об пол. Складывается впечатление, что сегодня ночью Бог малость опаздывает со своими наказаниями, – с усмешкой заявил Тайгер, отчего на его лице появилось множество новых морщин.

Они продолжали беседу, их голоса приглушенно звучали у камина, а Саймон тихонько вернулся в свою постель. Он долго лежал без сна, завернувшись в одеяло и глядя в темноту; но к тому времени, когда петух во дворе наконец приветствовал встающее солнце, уснул.

– Ты должен запомнить, – предупредил Моргенес, стирая ярко-синим платком пот со лба, – ничего там не ешь, пока не принесешь сюда и не спросишь у меня. В особенности если увидишь красные пятна. Ты понял? Многие растения, которые я прошу тебя собрать, – сильный яд. Постарайся не делать глупостей, если такое возможно. Саймон, ты будешь главным. Я назначаю тебя ответственным за безопасность остальных.

Остальными были Джеремия, ученик свечного мастера, и Исаак, молодой паж из резиденции наверху. Доктор выбрал этот жаркий день фейервера, чтобы организовать поход за грибами и лечебными травами в Кинсвуд, небольшой лес площадью менее сотни акров, находившийся на высоком берегу Кинслага и шедший вдоль западной стены Хейхолта. Из-за засухи запасы лекарств и других важных веществ у Моргенеса заметно сократились, и Кинсвуд на берегу огромного озера представлялся подходящим местом для поисков сокровищ доктора, любящих воду.

Когда они разошлись по лесу, Джеремия немного отстал, дожидаясь, когда стихнет шум шагов Моргенеса за густым коричневым кустарником.

– Ты уже спросил у него? – Одежда Джеремии промокла от пота так сильно, что прилипла к телу.

– Нет. – Саймон присел на корточки, чтобы проследить за отрядом муравьев, спешивших вверх по стволу вестивеггской сосны. – Собираюсь сегодня. Мне еще нужно придумать, как это лучше сделать.

– А если он скажет «нет»? – Джеремия с некоторым отвращением наблюдал за процессией муравьев. – Что мы будем тогда делать?

– Он не станет возражать. – Саймон встал. – А даже если станет… я что-нибудь придумаю.

– О чем вы шепчетесь? – На поляне появился юный Исаак. – Иметь от других секреты неправильно.

Несмотря на то что он был на три или четыре года моложе Саймона и Джеремии, Исаак уже привык разговаривать с «верхними» интонациями. Саймон бросил на него недовольный взгляд.

– Тебя это не касается, – сказал он.

– Мы смотрели на дерево, – вмешался Джеремия, который сразу почувствовал себя виноватым.

– А я думал, – насмешливо заявил Исаак, – что здесь полно деревьев, на которые можно смотреть, не прячась и не обмениваясь тайнами.

– Да, но это, – начал Джеремия, – это дерево…

– Забудь про глупое дерево, – с отвращением перебил его Саймон. – Нам пора. Моргенес будет нас ругать, а если соберет больше полезных растений, чем мы, мало нам не покажется. – Он нырнул под ветку и решительно зашагал по густому подлеску.

Работа оказалась нелегкой, и, когда они остановились попить воды и отдохнуть в тени, все трое были перепачканы мелкой красной пылью до локтей и колен. Каждый нес корзинку, наполненную полезными растениями и накрытую платком. У Саймона побольше, у Джеремии и Исаака – меньше. Они нашли громадную ель, которую использовали как опору для спины, разбросав в стороны ноги, точно спицы колеса. Саймон швырнул камень через поляну, и он ударился о груду сломанных ветвей, заставив задрожать мертвые листья.

– Почему так жарко? – простонал Джеремия, вытирая лоб. – И почему мой платок полон дурацких грибов, так что мне приходится вытирать пот руками? – Он вытянул перед собой липкие влажные ладони.

– Дело не в жаре, – проворчал Саймон. – Проблема в том, что нет дождя. Вот каков ответ.

Довольно долго все молчали. Казалось, исчезли даже птицы и насекомые, попрятавшись в тенистые места, чтобы проспать в тишине весь нестерпимо жаркий день.

– Пожалуй, нам следует радоваться, что мы не в Мермунде, – наконец сказал Джеремия. – Говорят, там от чумы умерла тысяча человек.

– Тысяча? – насмешливо переспросил Исаак. От жары на его худом бледном лице появился румянец. – Тысячи! Так говорят на верхних этажах замка. Мой господин расхаживает по Хейхолту с платком, пропитанным святой водой, который постоянно прикладывает к лицу, хотя чума бушует более чем в сотне лиг от нас.

– Твой господин знает, что происходит в Мермунде? – с интересом спросил Саймон – похоже, у Исаака имелись и положительные качества. – Он тебе рассказывает?

– Постоянно, – с самодовольным видом кивнул юный паж. – Брат его жены – мэр города. Они одними из первых сбежали от чумы. Он узнал от них множество новостей.

– Элиас сделал Гутвульфа из Утаниата своей Рукой, – сказал Саймон.

Джеремия застонал, шагнул в сторону от ствола и улегся на усыпанную хвойными иголками землю.

– Это правда, – сказал Исаак, рисуя на земле длинной веткой. – И ему удалось остановить распространение болезни.

– А что стало причиной мора? – спросил Саймон. – Это известно на верхних этажах замка?

Он продолжал задавать глупые вопросы мальчишке, который был намного младше, чем он сам, но Исаак слышал сплетни и охотно ими делился.

– Никто не знает наверняка, – ответил паж. – Поговаривают, что завистливые купцы из Эрнистира, живущие в Эбенгеате, на другом берегу реки, отравили колодцы. Многие жители Эбенгеата также умерли. – Исаак рассуждал с некоторым удовлетворением – в конце концов, эрнистирийцы являлись язычниками, а не эйдонитами, каким бы благородным союзником ни был Дом Ллута, также находящийся под эгидой Верховного короля. – Другие утверждают, что земля потрескалась от засухи и ядовитый воздух вырвался наружу. Так или иначе, мой господин сказал, что чума никого не щадит, ни богатых, ни священников, ни крестьян. Сначала начинается жар и лихорадка… – Лежавший на спине Джеремия застонал и снова вытер лоб. – Потом ты покрываешься волдырями, как если бы лежал на горячих углях, пузыри начинают сочиться… – Он подчеркнул последнее слово детской гримасой, и тонкие светлые волосы упали на его разгоряченное лицо. – И ты умираешь. В мучениях.

Лес дышал жаром, а они сидели и молчали.

– Мой господин Джейкоб, – наконец заговорил Джеремия, – боится, что чума придет в Хейхолт из-за грязных крестьян, живущих возле стен. – Кинсвуд сделал еще один медленный вдох. – Рубен Медведь, кузнец, рассказал моему господину, что, по словам монаха из нищенствующего ордена, Гутвульф принял очень жесткие меры в Мермунде.

– Жесткие меры? – спросил Саймон с закрытыми глазами. – И что это значит?

– Монах рассказал Рубену, что Гутвульф, как только прибыл в Мермунд в качестве Руки короля, взял эркингардов и отправился к домам больных. Они взяли молотки, гвозди и доски и заколотили двери.

– С людьми внутри? – ужаснулся и поразился Саймон.

– Конечно, – кивнул Джеремия, – он решил так остановить распространение чумы. Они заколотили дома больных, чтобы те не смогли убежать и разнести заразу. – Джеремия поднял руку и снова вытер лицо рукавом.

– Но я думал, что чума вышла из земли, в виде воздуха? – сказал Саймон.

– И все равно она может распространяться. Именно по этой причине умерло так много священников, монахов и лекарей. Нищенствующий монах рассказал, что по ночам в течение многих недель на улицах Мермунда было… как же он выразился?… «Как в Залах Ада». В забитых досками домах люди выли, точно собаки. Наконец, когда все стихло, Гутвульф вместе с эркингардами их сжег. Не открывая.

Саймон был поражен последней подробностью и в этот момент услышал треск ломающихся веток.

– Эй вы, ленивые болваны! – Моргенес появился из-за деревьев, его одежда была покрыта листьями и сучками, а с широких полей шляпы свисал мох. – Мне бы следовало догадаться, что вы будете валяться на земле.

Саймон поспешно поднялся на ноги.

– Мы только что присели немного отдохнуть, доктор, – сказал он. – Мы собирали растения очень долго.

– Не забудь у него спросить! – прошипел Джеремия, вставая.

– Ладно, – сказал Моргенес, критически разглядывая их корзинки. – Пожалуй, вы не так уж плохо поработали, учитывая погоду. Дайте посмотреть, что вам удалось найти. – Он присел на корточки, как крестьянин, пропалывающий огород, и принялся перебирать добычу мальчиков. – О! Ухо Дьявола! – воскликнул он, вытаскивая бугристый гриб и рассматривая его в луче солнца. – Превосходно!

– Доктор, – сказал Саймон, – я хочу попросить вас об одолжении.

– Что? – Моргенес продолжал изучать собранные грибы, разложенные на платке, как на столе.

– Ну Джеремия хочет стать стражником – или хотя бы попытаться. Но тут есть проблема. Граф Брейагар совсем не знает парней из замка, и у Джеремии нет знакомых среди военных.

– Ну это меня не удивляет, – сухо сказал Моргенес.

Он высыпал содержимое следующего платка.

– Вы не могли бы написать ему рекомендательное письмо? Вас все хорошо знают. – Саймон старался говорить спокойно.

Исаак посмотрел на потевшего Джеремию со смесью уважения и веселья.

– Ну, – голос доктора оставался нейтральным, – полагаю, я даже слишком хорошо знаком с Брейагаром и его друзьями. – Он повернулся к Джеремии и бросил на него пристальный взгляд: – А Джейкоб знает о твоих намерениях?

– Он… знает о моих чувствах, – запинаясь, ответил Джеремия.

Моргенес пересыпал всю добычу в один мешок и вернул мальчикам их платки. Затем встал и стряхнул листья и иголки с одежды.

– Наверное, я могу тебе помочь, – сказал он, когда они зашагали обратно в Хейхолт. – Не стану утверждать, что я одобряю – и не думаю, что написанная мной записка будет принята во внимание, – но полагаю, что, если Джейкоб знает о твоем желании, тогда все будет в порядке. – Им пришлось выстроиться в ряд, чтобы пройти через плотные заросли.

– Благодарю вас, доктор, – задыхаясь, сказал Джеремия, стараясь не отставать.

– Однако я сомневаюсь, что они захотят тебя взять, – сказал Исаак, в голосе которого слышалась легкая зависть.

По мере того как они приближались к замку, к пажу возвращалась прежняя заносчивость.

– Доктор Моргенес, – сказал Саймон, стараясь, чтобы его голос прозвучал безразлично, – почему бы мне не написать письмо, а вы бы потом его посмотрели и поставили свое имя? Это будет для меня хорошей практикой, верно?

– Знаешь, Саймон, – сказал Моргенес, перешагивая через упавшее дерево, – это превосходная идея. Я рад, что ты проявляешь такую инициативу. Может быть, из тебя еще получится хороший ученик.

Радостное заявление доктора, его гордый тон, точно свинцовый плащ, легли тяжким бременем на плечи Саймона. Он не совершил еще никаких проступков, не говоря уже о чем-то совсем плохом, но уже чувствовал себя как убийца или кто-то и того хуже. Саймон собрался сказать кое-что еще, когда душный лесной воздух пронзил отчаянный крик.

Саймон обернулся и увидел Джеремию, который показывал в сторону зарослей возле упавшего ствола. Исаак стоял рядом с ним, замерев в полнейшем ужасе. Саймон поспешил к ним, Моргенес отстал всего на шаг.

Оказалось, что они увидели труп – половина тела оставалась в зарослях, другая торчала наружу. Хотя большую часть лица закрывали кусты, почти полное отсутствие плоти указывало на то, что тело пролежало здесь довольно долго.

– Ой-ой-ой! – выдохнул Джеремия. – Он мертв! Здесь разбойники? Что нам делать?

– Помолчи, – резко велел ему Моргенес. – Это будет неплохим началом. Давайте посмотрим. – Доктор приподнял край своего одеяния и полез в заросли, потом осторожно раздвинул ветки, скрывавшие большую часть трупа.

Судя по клочьям бороды на изъеденном насекомыми и птицами лице, напрашивался вывод, что это северянин – возможно, риммер. На нем была ничем не примечательная одежда путешественника, легкий шерстяной плащ и коричневые кожаные сапоги, успевшие сгнить так, что наружу торчала меховая подкладка.

– Как он умер? – спросил Саймон.

Пустые глазницы, темные и наполненные тайной, вызывали у него тревогу. Зубастый рот, съежившаяся и исчезнувшая плоть – казалось, труп усмехается, словно пролежал здесь несколько недель, наслаждаясь унылой шуткой.

Моргенес при помощи палки сдвинул в сторону тунику, несколько мух неспешно поднялись в воздух и принялись описывать ленивые круги.

– Смотри, – сказал он.

Из дыры на теле, у ребер, торчала сломанная стрела.

– Кто-то очень спешил и сломал древко, чтобы было невозможно опознать стрелу, – добавил доктор.

Им пришлось немного подождать, пока у Исаака не прекратится рвота, после чего они поспешили в замок.

Глава 9

Дым на ветру

♕

– Так ты сумел его получить? Он догадался? – Все еще бледный, несмотря на долгие часы, проведенные на солнце, Джеремия, подпрыгивая, точно овечий мочевой пузырь в рыбачьей сети, шел рядом с Саймоном.

– Я его получил, – прорычал в ответ Саймон. Возбуждение Джеремии его раздражало; оно никак не вязалось с мужественной значительностью их миссии. – Ты слишком много думаешь.

Джеремия не обиделся.

– Ну если ты получил, – ответил он.

Главная улица, никак не защищенная от жара открытого полуденного неба, была почти пустой. Тут и там стражники в желтой форме, чтобы показать, что они служат графу Брейагару, а также с зеленой королевской лентой Элиаса стояли, прислонившись к дверным проемам, или играли в кости возле закрытых лавок. Хотя утренняя торговля на рынке давно закончилась, Саймону казалось, что на улицах гораздо меньше простого народа, чем обычно. По большей части на глаза ему попадались бездомные, наводнившие Эрчестер в последние зимние месяцы, они уходили от пересыхавших рек, ручьев и колодцев, стояли и сидели в тени каменных стен и зданий, равнодушные лица, ленивые движения, лишенные цели. Стражники проходили мимо или даже переступали через них так, словно это бродячие собаки.

Друзья свернули с Главной улицы на Дорогу Таверн, самую большую улицу, идущую перпендикулярно Главной. Здесь людей оказалось заметно больше, однако в основном это были солдаты. Жара загнала почти всех под крыши, горожане с бутылками в руках выглядывали из окон и с пьяным равнодушием наблюдали за Саймоном, Джеремией и полудюжиной других пешеходов.

Крестьянская девушка в домотканой юбке – скорее всего, дочь конюха, если судить по кувшину, который она несла на плече, – быстро прошла мимо них. Несколько солдат засвистели и что-то прокричали ей вслед, расплескав пенистое пиво в пыли возле подоконников таверны. Девушка даже головы не повернула в их сторону, только еще больше опустила подбородок к груди. Из-за спешки и тяжести кувшина она шла короткими шагами, и Саймон одобрительно смотрел, как покачиваются ее бедра, даже повернулся, чтобы подольше наблюдать за девушкой, пока она неожиданно не свернула в переулок и не исчезла из вида.

– Саймон, пойдем! – позвал Джеремия. – Это здесь!

Посреди квартала, среди зданий, выстроившихся вдоль Дороги Таверн, точно булыжник на выщербленной дороге, стоял собор Святого Сутрина. В каменном фасаде тускло отражалось терпеливое солнце. Высокие арки и опоры отбрасывали тонкие тени на гнезда горгулий, чьи оживленные перекошенные лица радостно смотрели вниз, горгульи хихикали и обменивались шутками над головами серьезных святых. Три вялых вымпела свисали с флагштоков над высокими двойными дверями: зеленый дракон Элиаса, Столб и Дерево Церкви, внизу – золотая на белом поле корона города Эрчестера. Два стражника стояли, опираясь на распахнутые двери и опустив пики острием вниз.

– Ну вот, а ты боялся, – мрачно сказал Саймон, и вместе с Джеремией они поднялись по двум дюжинам широких мраморных ступеней.

Когда они оказались возле дверей, один из стражников лениво перегородил пикой широкий дверной проем. Кольчужный капюшон он отбросил назад, и тот, точно вуаль, падал ему на плечи.

– Ну и что вам нужно? – прищурившись, спросил стражник.

– Письмо для Брейагара. – Саймон смутился, когда его голос дрогнул. – Для графа Брейагара от доктора Моргенеса из Хейхолта. – И он немного демонстративно протянул стражнику свернутый пергамент.

Тот, кто заговорил с ним, бросил небрежный взгляд на печать. Второй продолжал смотреть на резную перемычку двойных дверей, словно рассчитывал найти там освобождение от службы на сегодня.

Первый стражник пожал плечами и вернул пергамент.

– Как войдете, сразу сверните налево, – сказал он. – И не болтайтесь там понапрасну.

Саймон с негодованием расправил плечи. Когда он станет стражником, то будет вести себя достойнее, чем эти скучающие небритые идиоты. Неужели они не знают, какая это честь – носить зеленые королевские мундиры? Они с Джеремией прошли мимо них и оказались внутри прохладного собора Святого Сутрина.

В вестибюле все застыло в неподвижности, даже воздух, но Саймон видел, как свет играет на движущихся фигурах за дальним дверным проемом. Вместо того чтобы сразу свернуть в левую дверь, он оглянулся проверить, не следят ли за ними стражники – но те, конечно, потеряли к мальчишкам всякий интерес, – а потом решительно зашагал вперед, чтобы посмотреть на огромную часовню собора.

– Саймон! – с тревогой прошипел Джеремия. – Что ты делаешь? Они сказали, что нужно идти туда! – И он показал на левую дверь.

Не обращая внимания на приятеля, Саймон заглянул в дверной проем. Джеремия, что-то недовольно бормоча под нос, подошел к нему сзади.

«Как это похоже на религиозную картину, – подумал Саймон. – Там ты видишь Усириса, а вдалеке Дерево, лица крестьян из Наббана и все остальное на переднем плане».

Действительно, часовня была огромной, с таким высоким потолком, что она казалась целым миром. Солнечный цвет, смягченный цветными окнами, как если бы он проходил сквозь облака, устремлялся вниз с огромной высоты. Вокруг алтаря двигались священники в белых одеяниях, чистили и полировали все вокруг, точно горничные с бритыми головами. Саймон решил, что они готовятся к службе на Праздник Элизии, до которого оставалась неделя или две.

Ближе к двери так же деловито, но без очевидной общей цели расхаживали стражники, солдаты в желтых туниках Брейагара сновали туда и обратно, выполняя мелкие поручения, периодически среди них появлялись одетые в зеленое эркингарды или придворные Эрчестера в черном. Две группы выглядели так, будто существовали совершенно отдельно друг от друга; Саймон только через некоторое время разглядел ряд досок и табуретов, установленных между передней и задней частями собора. Тут его посетило небольшое прозрение, и он сообразил, что это не ограда, чтобы деловито сновавшие священники оставались внутри, как ему показалось сначала, – нет, они предназначались для того, чтобы не пропускать внутрь солдат. Складывалось впечатление, что епископ Домитис и священники так и не отказались от надежды, что собор не будет постоянным местом пребывания стражи.

Когда Саймон и Джеремия поднимались вверх по лестнице, им пришлось еще трижды показать стражникам письмо, и все они оказались более внимательными, чем те, что стояли у входных дверей, – либо из-за того, что находились в тени, а не на солнце, либо причина состояла в том, что объект, который они охраняли, был ближе. Наконец Саймон и Джеремия оказались в помещении, заполненном стражниками, перед суровым ветераном с отсутствующим зубом, на поясе у которого висело множество ключей, а равнодушное лицо свидетельствовало о реальной власти.

– Да, лорд Брейагар сегодня здесь. Отдайте мне письмо, я его передам. – Сержант невозмутимо почесал подбородок.

– Нет, сэр, мы сами должны отдать письмо. Оно от доктора Моргенеса. – Саймон старался, чтобы его голос звучал твердо.

Джеремия смотрел в пол.

– Ах, вот оно как? Подумать только. – Сержант сплюнул на пол, усыпанный опилками, из-под которых тут и там выглядывали плитки. – Пусть укусит меня Эйдон, что за день такой? Ладно, подождите здесь.

– Ну и что тут у нас? – Граф Брейагар, сидевший за столом, на котором стояли остатки трапезы из мелких птиц, приподнял бровь.

У него были тонкие черты лица, почти терявшиеся в отвисшем двойном подбородке, и руки музыканта с изящными, длинными пальцами.

– Письмо, милорд. – Саймон опустился на одно колено и протянул пергамент.

– Ну так давай его сюда, мальчик. Разве ты не видишь, что я обедаю? – У графа был высокий, как у женщины, голос, но Саймон слышал, что Брейагар слыл превосходным фехтовальщиком и его изящные руки убили множество людей.

Когда граф, шевеля блестевшими от жира губами, прочитал письмо, Саймон постарался расправить плечи и держать спину прямой, точно древко пики. Ему показалось, что седой сержант наблюдает за ним, поэтому вздернул подбородок и стал смотреть перед собой, думая, как выгодно он отличается от сутулых тупиц, что стояли на страже у дверей собора.

– …Пожалуйста, рассмотрите… подателей сего письма… на предмет службы его светлости… – читал вслух Брейагар.

То, что граф выделил одно слово, заставило Саймона на мгновение запаниковать – неужели Брейагар заметил, что слово «подателей» исправлено на множественное число? Саймон написал окончание слова небрежно, чтобы у графа не возникло подозрений.

Граф Брейагар, не сводя глаз с Саймона, передал письмо старшему сержанту. Пока тот его читал, еще медленнее, чем Брейагар, дворянин оценивающе оглядел юношу с головы до ног, потом бросил быстрый взгляд на коленопреклоненного Джеремию. Сержант вернул письмо и улыбнулся – и Саймон увидел, что на самом деле у него не хватает двух зубов и розовый язык мелькает в темном проливе.

– Что же. – Брейагар произнес эти слова на выдохе, словно скорбную ноту. – Моргенес, старый аптекарь, хочет, чтобы я принял пару замковых мышей и превратил их в мужчин. – Он взял с тарелки крошечное бедро и принялся его жевать, почти сразу добравшись до кости. – Невозможно.

Саймон почувствовал, как у него подгибаются колени, а желудок устремляется к горлу.

– Но… почему? – запинаясь, спросил он.

– Потому что вы мне не нужны. У меня достаточно солдат. Я не могу вас взять. Никто не начнет посевную, пока не пойдет дождь, а у меня уже выстроилась очередь из мужчин, желающих получить работу, которая их прокормит. Но, что еще важнее, я не хочу вас брать – пару жирных городских парней, не знающих настоящей боли, если не считать легких шлепков по розовой заднице за кражу вишен. Так что проваливайте. Если начнется война, если ухмыляющиеся язычники в Эрнистире будут продолжать противиться воле короля или если появится предатель Джошуа, вы сможете взять вилы или косы вместе с остальными крестьянами – возможно, вам даже позволят сопровождать армию и поить лошадей, если нам не будет хватать людей. Но вы никогда не станете солдатами. Король не для того сделал меня лордом-констеблем, чтобы я нянчился с молокососами. Сержант, покажи замковым мышкам дыру, чтобы они в ней исчезли.

Ни Саймон, ни Джеремия не произнесли ни слова за время долгого обратного путешествия в Хейхолт. Когда Саймон остался один в своем алькове, отделенном занавеской, он сломал о колено свой меч, сделанный из бочарной клепки. Он дал себе слово, что не будет плакать. Он не будет плакать.

«Сегодня в северном ветре чувствуется что-то странное, – подумал Изгримнур. – Нечто пахнущее как животное, или предвещающее бурю, или и то и другое… нечто шершавое, отчего волосы у меня на затылке встают дыбом».

Изгримнур потер ладони, словно воздух стал холодным, хотя это было не так, и закатал рукава летней туники до самых старых, но все еще сильных предплечий – он носил ее несколько месяцев назад в этом самом странном году из всех прожитых им лет. Он еще раз подошел к двери и выглянул наружу, чувствуя смущение из-за того, что такой старый солдат, как он, играет в детские игры.

«Где проклятый эрнистириец?»

Изгримнур повернулся, чтобы снова начать расхаживать по комнате, но едва не споткнулся о стопку шкатулок для письма и тут же зацепился пряжкой сапога за самый нижний пергамент в маленькой пирамиде, которая ограничивала его пространство для прогулок. Громко ругаясь, он наклонился и успел удержать шаткое сооружение. Конечно, заброшенная комната в архиве, освобожденная, чтобы писцы-священники могли делать свои записи о наблюдениях во время Праздника Элизии, была далеко не самым худшим местом для тайной встречи, найденным в срочном порядке, – но почему они не могли оставить достаточно пространства среди проклятой писанины, чтобы взрослому человеку было где повернуться?

Загрохотал дверной засов, и герцог Изгримнур, чье ожидание подошло к концу, устремился вперед. Вместо того чтобы осторожно выглянуть наружу, он распахнул дверь и обнаружил не двух человек, а только одного.

– Слава Эйдону, ты здесь, Эолейр, – рявкнул он. – Где эскритор?

– Ш-ш-ш. – Граф Над-Муллаха вошел, приложив два пальца к губам, и закрыл за собой дверь. – Не стоит шуметь. Мастер архивов уже возмущается в соседнем помещении.

– А какое мне до него дело? – воскликнул герцог, но уже не так громко. – Мы что, дети, чтобы прятаться от морщинистого старого евнуха?

– Если вы хотите, чтобы о нашей встрече узнали все, – ответил Эолейр, усаживаясь на стул, – то зачем прячетесь в кладовке?

– Это не кладовка, – проворчал риммер, – и ты прекрасно знаешь, почему я попросил тебя сюда прийти и почему нельзя ничего удержать в секрете во внутренней цитадели. Где эскритор Веллигис?

– Он посчитал, что кладовая не самое подходящее место для правой руки Ликтора. – Эолейр рассмеялся.

Изгримнур смеяться не стал. Герцог решил, что эрнистириец пьян – лицо у него раскраснелось, пусть и не слишком сильно, и пожалел, что сам совершенно трезв.

– Я решил, что мы должны встретиться в таком месте, где сможем говорить свободно, – продолжал Изгримнур, переходя к обороне. – В последнее время многие видели, что мы ведем длительные беседы.

– Да, Изгримнур, вы совершенно правы, – успокаивающе ответил Эолейр. Он был одет для празднования Дня Леди, играя роль почтительного чужака – роль, которую язычники из Эрнистира освоили в совершенстве, – праздничная белая туника перетянута тремя ремнями, украшенными золотом и покрытым эмалью металлом, длинная грива черных волос стянута на затылке золотой лентой. – Я всего лишь пошутил, но получилось не слишком весело, – продолжал он, – ведь теперь верные соратники короля Джона должны встречаться тайно, чтобы поговорить о вещах, не имеющих никакого отношения к измене.

Изгримнур медленно подошел к двери, убедился, что засов задвинут, прислонился широкой спиной к дереву и скрестил руки на груди. Он также был в праздничной одежде – легкой синей тунике и лосинах, но косички в бороде успели расплестись из-за того, что он нервничал и постоянно их теребил, а лосины отвисли на коленях. Изгримнур ненавидел нарядную одежду.

– Ну, – прорычал он наконец, вызывающе склонив голову, – кто начнет – ты или я?

– Нет нужды беспокоиться из-за того, кто заговорит первым, – ответил граф.

На мгновение румянец на лице Эолейра и цвет высоких изящных скул напомнили Изгримнуру о том, что много лет назад он видел очень необычного человека, который стоял на расстоянии пятидесяти ярдов на снегу Риммерсгарда.

«Один из Белых Лис» – так назвал его мой отец.

Изгримнур вдруг спросил себя, а действительно ли эти старые камни настоящие и правда ли, что в жилах представителей благородных Домов Эрнистира есть кровь ситхи?

Продолжая говорить, Эолейр провел рукой по лбу, чтобы стереть крошечные капельки пота, и сходство мгновенно исчезло.

– Мы уже достаточно говорили на эту тему, чтобы понять, что все пошло по ужасающему пути. Вот что нам нужно обсудить – и для чего необходимо уединение. – Он обвел рукой забитую книгами и пергаментами темную каморку, свет в которую проникал лишь из треугольного окна. – Что мы можем сделать? Если это вообще в наших силах. Вот в чем дело. Что мы можем сделать?

Изгримнур еще не был готов к полной откровенности, ведь то, что говорил Эолейр, имело слабый, тошнотворный привкус измены.

– Просто так устроена природа, – сказал герцог, – и я буду последним, кто обвинит Элиаса в ужасающей погоде. Здесь стоит жара, подобная дыханию дьявола, и все высохло, точно старые кости, а в моих землях, на севере, выдалась невиданно холодная зима со снегом и льдами. Значит, в том, что происходит, король виновен ничуть не больше, чем я в обрушившихся крышах домов и гибели скота, замерзшего в Риммерсгарде. – Изгримнур еще раз сильно дернул себя за бороду, очередная косичка расплелась, и ленточка повисла на седых волосах. – Конечно, я недоволен Элиасом, что он держит меня здесь, пока моя родня и народ страдают, но это уже совсем другая история.

Проблема в том, что ему все равно! Колодцы пересыхают, земля остается невозделанной, голодающие люди спят в полях, города задыхаются и умирают от чумы – а король, как мне кажется, ничего не замечает. Налоги и пошлины растут, проклятые, лижущие ему задницу щенки-дворяне, которых он к себе приблизил, окружили его со всех сторон, они каждый день пьют, распевают песни и дерутся и… и… – Старый герцог с отвращением сплюнул. – И турниры! Клянусь красным копьем Удуна, в свое время я, как и все мужчины, всячески их поддерживал, но Эркинланд скоро превратится в прах под троном его отца, страны Верховного престола в тревоге, как напуганный жеребенок, – но турниры продолжаются! А вечеринки на баржах на Кинслаге! Жонглеры! Акробаты! Травля медведей! Все как в рассказах о худших временах Крексиса Козла! – Теперь Изгримнур и сам покраснел, стиснул кулаки и уставился в пол.

– В Эрнистире, – голос Эолейра казался тихим и мелодичным после хриплой тирады риммера, – у нас есть пословица: «Пастух, а не мясник», имеется в виду, что король должен сохранять свою землю и людей, как стадо, забирая у них только то, что ему самому необходимо, – а не использовать до тех пор, пока у них не останется даже еды. – Эолейр посмотрел в маленькое окно и на частички пыли, танцевавшие в рассеянном свете. – Но Элиас поступает именно так: пожирает свою землю, кусок за куском, в точности как Кройх-ма-Феарег, однажды поглотивший гору в Краннире.

– Когда-то Элиас был хорошим человеком, да, да, это так, – с удивлением проговорил Изгримнур, – и с ним тогда было легче иметь дело, чем с его братом. Конечно, не все могут быть хорошими королями, но ситуация здесь гораздо серьезнее, чем просто человек, опьяневший от власти. Проклятье, что-то пошло не так – и причина не только в Фенгболде и Брейагаре, и тех, кто ведет Элиаса к обрыву. – Герцогу наконец удалось восстановить дыхание.

– Знаешь, за всем, что сейчас происходит, стоит порочный ублюдок Прайрат, который наполняет голову короля странными идеями, а по ночам держит в башне, где горит свет и откуда доносятся непотребные звуки, так что иногда возникает ощущение, будто король не знает, где находится и когда встает солнце. Чего хочет Элиас от такого существа, как этот омерзительный священник? Он король всего известного мира – что может предложить ему Прайрат?

Эолейр стоял, продолжая смотреть на свет, лившийся из окна, потом вытер рукавом лоб.

– Я бы и сам хотел знать ответ, – наконец сказал он. – Итак, что нам делать?

Изгримнур прищурил старые горящие глаза.

– Что говорит эскритор Веллигис? В конце концов, собор Матери Церкви конфисковали в День святого Сутрина. Наббанайские корабли герцога Леобардиса вместе с кораблями вашего короля Ллута захватил Гутвульф под предлогом «опасности чумы» в независимом порту Эбенгеат. Леобардис и Ликтор Ранессин близки, они управляют Наббаном, как один монарх с двумя головами. Конечно, Веллигису есть что сказать от лица Ликтора.

– Он много говорит, но от его слов мало толка, друг мой. – Эолейр снова опустился на стул. Свет потускнел, солнце уже садилось, и небольшое помещение еще сильнее погрузилось в полумрак. – Веллигис делает вид, что ничего не знает о том, что герцог Леобардис думает про пиратский акт – три корабля с зерном украдены прямо из эрнистирийского порта. Ну а касательно мыслей своего господина Веллигис, как всегда, уклоняется от прямых ответов. Его святейшество Ранессин, я думаю, намерен стать миротворцем между Элиасом и герцогом Леобардисом, одновременно упрочив положение эйдонитской церкви при дворе короля. Король Ллут приказал мне отправиться в Наббан в надежде, что я, возможно, смогу узнать правду, когда туда прибуду, однако я опасаюсь, что, если все пойдет так и дальше, Ликтор заблуждается: пренебрежение, которое Элиас и его лизоблюды продемонстрировали Веллигису, может указывать на то, что король чувствует себя так неуютно в широкой тени Матери Церкви, как никогда не чувствовал его отец.

– Сколько заговоров сразу! – простонал Изгримнур. – Сколько интриг! У меня голова кругом идет. Я не приспособлен для подобных вещей. Дайте мне меч или топор и позвольте пустить их в дело!

– Так вот почему вы выбрали эту кладовку! – Эолейр улыбнулся и вытащил из-под плаща мех с перебродившим медом. – Здесь нет тех, кому можно снести голову. Я полагаю, вы научились очень неплохо интриговать в зрелой части вашей жизни, мой дорогой герцог.

Изгримнур нахмурился и взял мех.

«Он и сам прирожденный интриган, наш Эолейр, – подумал герцог. – Я должен испытывать благодарность хотя бы за то, что мне есть с кем поговорить. Несмотря на его гладкие поэтические речи эрнистирийца, обращенные к дамам, оказывается, что внутри он тверд, точно сталь щита, – хороший союзник для нынешних предательских времен».

– Но есть кое-что еще. – Изгримнур вернул мех Эолейру и вытер рот.

Граф сделал большой глоток и кивнул.

– Тогда выкладывайте. Я вас внимательно слушаю, совсем как заяц из Сиркойла.

– Мертвец, которого Моргенес нашел в Кинсвуде, – сказал Изгримнур. – Тот, которого убили стрелой? – Эолейр снова кивнул. – Он был моим человеком. Его звали Биндесекк, хотя к тому времени, когда его нашли, мне едва ли удалось бы его узнать, если бы не сломанная кость на лице – он получил ранение на службе у меня. Конечно, я ничего никому не рассказал.

– Ваш человек? – Эолейр приподнял бровь. – И чем он занимался? Вам это известно?

Изгримнур рассмеялся коротким лающим смехом.

– Конечно. Именно по этой причине я ничего не стал говорить. Я отправил его из замка, когда Скали из Кальдскрика собрал своих родственников и ушел на север. На мой вкус, Острый Нос завел слишком много новых друзей среди придворных Элиаса, и я послал Биндесекка с письмом к моему сыну Изорну. До тех пор, пока Элиас будет держать меня здесь и давать смехотворные поручения, а также заставлять участвовать в дурацких дипломатических спектаклях, которые называет исключительно важными – но даже если и так, почему он привлекает к ним тупого пса войны, такого, как я? – я хотел, чтобы Изорн был в курсе происходящего.

Я доверяю Скали не больше, чем голодному волку, а у моего сына, насколько мне известно, и без того полно проблем. Все новости, которые добрались до меня из Фростмарша, были плохими – ужасные бури на севере, на дорогах опасно, крестьяне вынуждены жаться друг к другу в одном помещении, спасаясь от холода. Грядут суровые времена, и Скали это хорошо знает.

– Значит, вы думаете, что вашего человека убил Скали? – Эолейр наклонился вперед и снова протянул мех с медом герцогу.

– Наверняка я не знаю. – Герцог запрокинул голову для еще одного большого глотка, мышцы на его толстой шее пульсировали; тоненькая струйка меда пролилась на тунику. – Понимаешь, это самый очевидный вариант, но у меня множество сомнений. Во-первых, даже если он поймал Биндесекка, убийство является изменой. Да, я его презираю, но Скали вассал, а я его сеньор.

– Но тело было спрятано, – заметил Эолейр.

– Не слишком хорошо. И почему так близко к замку? Почему не подождать, пока он доберется до гряды Вилдхельм или тракта Фростмарш, если получится, – и убить там, где я бы никогда его не нашел? Кроме того, стрела совсем не в стиле Скали. Я могу представить, что он зарубил бы Биндесекка в ярости своим огромным топором, но стрелять из лука и бросить в Кинсвуде? Нет, это как-то неправильно.

– Тогда кто? – спросил Эолейр.

Изгримнур покачал головой, только теперь почувствовав, что мед начал действовать.

– Вот это меня и тревожит, эрнистириец, – наконец сказал герцог. – Я не знаю. Происходят странные вещи. Рассказы путешественников, сплетни в замке…

Эолейр подошел к двери, отодвинул засов и впустил в маленькую комнатку свежий воздух.

– Да, происходят необычные вещи, друг мой, – сказал он и сделал глубокий вдох. – И, пожалуй, самый важный вопрос – где в этом странном мире находится принц Джошуа?

Саймон взял маленький кусочек кремня и подбросил его вверх. Описав изящную дугу в утреннем воздухе, камень с приглушенным стуком упал на лишенное листьев и подстриженное в форме белки дерево в находившемся внизу саду. Затем он подполз к краю крыши часовни, отметил место падения, точно опытный мастер катапульты, – хвост белки все еще слегка дрожал, откатился подальше от водосточной канавки в тень дымовой трубы и с удовольствием почувствовал спиной холодную прохладу камня. Огненный глаз солнца марриса приближался к зениту, продолжая метать вниз огненные стрелы.

То был день, когда следовало избежать ответственности, спастись от поручений Рейчел и объяснений Моргенесу. Доктор еще не узнал – или просто не стал упоминать – о неудачной попытке Саймона встать на путь изучения военного искусства, а тот не собирался ему об этом рассказывать.

Он лежал на крыше, прикрыв глаза, разбросав руки и ноги в стороны, радуясь утренней свежести и ярким лучам солнца, когда услышал щекочущий шум рядом с головой. Саймон приоткрыл один глаз и успел заметить, как мимо промчалась серая крошечная тень. Он неспешно перевернулся на живот и окинул взглядом крышу.

Перед ним раскинулось огромное пространство, поле из выпуклых и неровных сланцевых плиток, в щелях между которыми виднелись плотные заплаты коричневого и бледно-зеленого мха, непостижимым образом пережившего засуху и так же нехотя цеплявшегося за жизнь, как и за потрескавшийся сланец. Равнина из плиток маршировала вверх от края водостока к куполу часовни, вздымавшемуся над крышей, точно панцирь морской черепахи, выступающий над мелкой волной в небольшой бухте.

Когда Саймон под углом смотрел на разноцветные стеклянные панели купола, ему удавалось разглядеть волшебные картины жития святых, темных и плоских – парад грубых фигур, шагавших по тусклому серовато-коричневому миру. В высшей точке купола на железной шишке было прикреплено золотое Дерево, но Саймон считал, что оно просто позолочено, тонкие листья отслаивались, и за блестящими полосками проступали следы ржавчины.

За часовней замка во все стороны раскинулось море крыш: Большой зал, тронный зал, архивы и крыло, отведенное для слуг, все заплатанные и неровные, их множество раз чинили, но погода и время не щадили серый камень и черепицу. Слева от Саймона высилась стройная и дерзкая Башня Зеленого Ангела; а еще дальше, за куполом часовни, серая приземистая Башня Хьелдина, точно вставшая на задние лапы и просящая лакомство собака.

Когда Саймон изучал бескрайние пространства мира крыш, краем глаза он уловил движение какого-то серого пятна и, быстро повернувшись, увидел хвост маленькой серой кошки, который исчез в дыре на краю крыши. Саймон пополз за ней, чтобы разобраться, что она тут делает. Оказавшись достаточно близко, чтобы заглянуть в дыру, он снова опустился на живот и уперся подбородком в сложенные руки, но не увидел никакого движения.

«Кошка на крыше, – подумал он. – Ну, кроме мух и голубей, здесь вполне может жить кто-то еще, наверное, она и ест вечно скребущихся крыс».

Несмотря на то что Саймон видел лишь хвост и задние лапы, он неожиданно почувствовал близость с оказавшейся вне закона кошкой. Как и Саймон, она знала все тайные переходы, закоулки и щели и бродила всюду, где пожелает. Как и Саймон, серая охотница находила собственный путь, не обращая внимания на тревоги других существ и не дожидаясь от них милости…

Впрочем, Саймон понимал, что он сильно преувеличивает, но сравнение ему понравилось.

Например, разве он не пробрался незаметно на эту самую крышу четыре дня назад, после Праздника Элизии, чтобы понаблюдать за покидавшими Хейхолт эркингардами? Рейчел Дракониха, разгневанная его одержимостью всем, кроме домашней работы, которую она считала его истинным – и пренебрегаемым – долгом, запретила ему выходить из замка, чтобы присоединиться к толпе у главных ворот.

Рубен Медведь, хозяин замковой кузницы, обладавший могучими плечами и мощными мускулами, рассказал Саймону, что эркингарды отправляются на восток Эрчестера, вверх по реке Имстрекка, в Фальшир. Там создавала серьезные проблемы гильдия торговцев шерстью, объяснил Рубен юноше, бросив раскаленную докрасна подкову в ведро с водой. Отогнав рукой в сторону шипящий пар, Рубен попытался объяснить сложность ситуации: засуха вызвала такие проблемы, что овец фермеров Фальшира – их основной источник дохода – теперь забирала корона, чтобы накормить голодающих, и лишившиеся собственности фермеры наводнили Эрчестер. Торговцы шерстью стали жаловаться, что новый закон их разорит и они будут голодать, – и вышли на улицы, вдохновляя местное население на протесты против непопулярного эдикта.

И вот Саймон тайно взобрался на крышу часовни в прошлый тьядень, чтобы понаблюдать за уходом эркингардов, нескольких сотен хорошо вооруженных пехотинцев и дюжины рыцарей под командованием графа Фенгболда, владевшего Фальширом. Когда Фенгболд ехал во главе своего отряда, в шлеме и доспехах и великолепной красной тунике с серебряным орлом, несколько циничных зевак принялись говорить, что граф взял с собой так много солдат из страха, что жители Фальшира его не узнают, – ведь он слишком долго отсутствовал. Другие твердили, будто Фенгболд боится как раз обратного – что его узнают, ни для кого не было секретом, что граф не особенно надрывался, защищая интересы своих полученных в наследство владений.

Саймон с удовольствием вспомнил сиявший на солнце шлем Фенгболда с парой распростертых крыльев, который произвел на него сильное впечатление.

«Рейчел и все остальные правы, – неожиданно подумал он. – Я опять грежу наяву. Фенгболд и его благородные друзья никогда даже не узнают о моем существовании. Я должен что-то с собой сделать. Не хочу же я всю жизнь оставаться ребенком? – Кусочком гравия он попытался нарисовать на черепице орла. – К тому же в доспехах я буду выглядеть смешно – ведь так?»

Воспоминание о солдатах, гордо проходивших в ворота Нирулаг, причинило Саймону боль, но одновременно и согрело, и он принялся лениво пинать ногами черепицу, наблюдая за норой и дожидаясь возвращения ее обитательницы.

Прошло около часа после полудня, когда из норки послышался подозрительный шум. К этому моменту Саймон уже въезжал на жеребце в ворота Фальшира, а из верхних окон к его ногам летели цветы. Когда его внимание привлекло внезапное движение, он затаил дыхание, увидел нос, а потом маленькую серую кошечку с короткой шерстью и белым пятном от правого глаза до подбородка. Юноша застыл в неподвижности, но кошка, находившаяся в половине сажени от него, чего-то испугалась, выгнула спину и прищурилась. Саймон решил, что она его увидела, но постарался не шевелиться, когда кошка выскочила из тени изогнутого края крыши и оказалась на открытом участке, залитом солнцем. А затем, к удовольствию Саймона, она нашла кусочек кремня, ударила по нему лапой и помчалась его догонять по черепичной крыше, чтобы достать и послать дальше, продолжая игру.

Некоторое время Саймон наблюдал за жившей на крыше кошкой, пока она особенно смешно не потеряла равновесие и не попыталась остановиться, зацепившись двумя лапами за выступающий край одной из плиток и яростно размахивая хвостом. Саймон не выдержал и рассмеялся – и выдал себя; кошка подпрыгнула в воздух, приземлилась на все четыре лапы и помчалась в свою норку, бросив в сторону Саймона быстрый взгляд. Это снова развеселило юношу, и он расхохотался.

– Давай, спасайся, кошка! – крикнул он ей вслед. – Убегай, кошечка! Беги-беги!

Когда он полз по крыше к норе, чтобы спеть серой кошке песенку о том, как выглядят сверху крыши, про камни и одиночество – а той ничего не оставалось бы, как ее выслушать, – внимание Саймона привлекло кое-что другое. Он положил руки на край крыши, принялся вглядываться вперед, и легкий ветерок взъерошил его волосы.

На юго-западе, далеко за границами Эрчестера, на ясном небе появилось темно-серое пятно, как если бы чей-то грязный большой палец оставил след на недавно выкрашенной стене. Однако прямо на глазах у Саймона ветер стер пятно, но снизу поднимались темные волны бушующего мрака, столь густого, что ветер уже не мог с ними справиться. На восточном горизонте начала формироваться черная туча правильной формы.

Саймону потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что он видит дым, темные плюмажи которого пачкали бледное, чистое небо.

Фальшир горел.

Глава 10

Король Болеголов

♕

Два дня спустя, утром последнего дня марриса, Саймон направлялся на завтрак вместе с другими поварятами, но его остановила тяжелая черная рука, которая легла ему на плечо. На несколько ужасающих мгновений его мысли вернулись к сну о тронном зале и неуклюжему танцу малахитовых королей.

Однако рука, как оказалось, была затянута в потрескавшуюся перчатку с отрезанными пальцами. Да и ее хозяин был не из темного камня – хотя, когда Саймон с удивлением посмотрел в лицо Инча, ему все же показалось, что Бог пренебрег своими обязанностями и пожалел живой массы, когда работал над человеком-Инчем, так что в последний момент ему пришлось ее заменить на вялую равнодушную материю.

Инч наклонился к самому лицу Саймона; казалось, даже его дыхание больше пахло камнем, чем вином, луком или чем-то обычным.

– Доктор хочет тебя видеть. – Он закатил глаза. – Прямо сейчас.

Остальные ученики повара быстро прошли мимо Саймона и массивной фигуры Инча, бросая на него любопытные взгляды. Саймон, не оставивший попыток выбраться из-под тяжелой руки, с тоской посмотрел им вслед.

– Ладно, я сейчас приду, – сказал он, наконец высвобождаясь. – Дай только взять горбушку хлеба, и пойдем к доктору.

Он поспешно зашагал по коридору к столовой для слуг, напоследок оглянувшись назад; Инч так и остался стоять на прежнем месте, провожая его безмятежным взглядом быка на лугу.

Когда Саймон быстро вернулся с горбушкой и куском твердого белого сыра в руках, он с испугом обнаружил, что Инч продолжал его ждать и, когда они направились к покоям Моргенеса, зашагал рядом. Саймон предложил ему хлеб и сыр, но Инч лишь равнодушно посмотрел на еду и ничего не ответил.

Пока они шли по потрескавшейся высохшей земле Среднего двора, мимо священников-писцов, направлявшихся для выполнения своих ежедневных обязанностей в канцелярии и Зале Архивов, Инч откашлялся, словно собрался что-то сказать. Саймон, который всегда чувствовал себя рядом с ним так неуютно, что даже молчание Инча его нервировало, выжидающе посмотрел на своего спутника.

– Почему… – наконец начал Инч, – …почему ты занял мое место? – Он так и не отвел взгляда от дорожки, по которой они шли.

Теперь уже сердце Саймона приобрело качества камня: стало холодным, тяжким бременем. Он пожалел это животное с фермы, считавшее себя человеком, и не важно, что Инч продолжал вызывать у него страх.

– Я… не занимал твое место. – Собственные слова показались Саймону фальшивыми. – Ведь доктор по-прежнему зовет тебя на помощь, когда нужно носить тяжелые вещи или что-то передвинуть. А меня он учит другим вещам.

Дальше они шли молча. Наконец показалось жилище Моргенеса, которое присело на корточки среди плакучих ив, точно гнездо маленького, но находчивого зверя. Когда до входа осталось около десяти шагов, Инч снова сжал плечо Саймона.

– Пока ты не появился, – сказал он, и его широкое круглое лицо наклонилось к Саймону, словно корзинка, спускающаяся с верхнего этажа, – …пока не появился ты, я был его помощником. Я бы стал следующим… – Он нахмурился, выпятил нижнюю губу, и сросшаяся линия бровей выровнялась, но глаза оставались кроткими и печальными. – Я бы стал доктором Инчем. – Он пристально смотрел на Саймона, который уже начал опасаться, что сломается под тяжестью руки, лежавшей на его плече. – Ты мне не нравишься, маленький кухонный мальчишка.

Инч отпустил Саймона и побрел прочь, и его затылок почти скрылся под горой приподнявшихся плеч. Саймон потер шею и почувствовал легкую тошноту.

Моргенес выпроваживал трех молодых священников, которые были заметно – что поразило Саймона – пьяны.

– Они пришли получить от меня пожертвование на празднование Дня обманов, – сказал Моргенес, закрывая дверь за священниками, которые уже затянули какую-то невнятную веселую песню. – Подержи лестницу, Саймон.

На верхней ступеньке примостилось ведро с красной краской, доктор потянулся к нему, выудил упавшую в него кисть и принялся рисовать над дверным проемом странные знаки – угловатые символы, каждый из которых превращался в крошечную, сбивавшую с толку картинку. Они смотрели на Саймона, точно древние тексты из некоторых книг Моргенеса.

– А это еще зачем? – спросил Саймон.

Продолжавший яростно рисовать Моргенес не ответил, а Саймон убрал руку, которой держал лестницу, чтобы почесать лодыжку, и лестница начала угрожающе раскачиваться. Моргенесу пришлось ухватиться за перемычку двери, чтобы не упасть.

– Нет, нет, нет! – рявкнул он, пытаясь не дать краске выплеснуться из ведра. – Ты и сам все прекрасно знаешь, Саймон. Вот правило: все вопросы в письменном виде! Но подожди, пока я слезу – если я упаду и умру, кто тогда тебе ответит? – И Моргенес принялся рисовать дальше, что-то бормоча себе под нос.

– Извините, доктор, – сказал Саймон, не сумев скрыть своего возмущения. – Я забыл.

Прошло несколько мгновений, когда тишину нарушал лишь шорох кисти Моргенеса.

– Неужели мне всегда придется записывать свои вопросы? Я не могу писать так же быстро, как мне в голову приходят вещи, о которых я хотел бы вас спросить.

– А в этом, – ответил Моргенес и, прищурившись, принялся изучать последний мазок кисти, – и состояла главная идея данного правила. Ты, мальчик, изобретаешь вопросы так же быстро, как Бог создавал мух и бедняков – целыми стаями. А я уже старик и предпочитаю сам устанавливать скорость передвижения.

– Но, – и тут в голосе Саймона появилось отчаяние, – я буду писать до конца своих дней!

– Я могу придумать множество менее достойных вариантов времяпрепровождения, на которые ты можешь потратить свою жизнь, – ответил Моргенес, спускаясь с лестницы и поворачиваясь, чтобы оценить проделанную работу – арку диковинных букв, огибавшую дверной проем. – К примеру, – добавил он, бросив на Саймона проницательный взгляд, – подделать письмо, чтобы попытаться стать стражником Брейагара, а потом провести жизнь рядом с другими мужчинами, которые будут рубить тебя своими мечами на кусочки.

«Проклятье, – подумал Саймон. – Пойман, как крыса».

– Значит, вы… знаете, да? – наконец спросил он.

Доктор кивнул, и с его лица не сходила гневная улыбка.

«Да спасет меня Усирис, какие у него глаза! – подумал Саймон. – Точно иглы. Его взгляд страшнее, чем голос Драконихи Рейчел».

Доктор продолжал за ним наблюдать, и Саймон уставился в пол. Наконец, мрачным голосом, который прозвучал совсем по-детски, он сказал:

– Я виноват.

Теперь доктор, словно кто-то перерезал державшую его на месте веревку, начал расхаживать по комнате.

– Будь у меня хотя бы малейшее представление, для чего ты намеревался использовать письмо… – бушевал Моргенес. – О чем ты только думал? И почему, почему решил, что должен солгать мне?!

Где-то в глубине души Саймон радовался, что доктор так сильно огорчен, – в той ее части, что жаждала внимания. Однако другая испытывала стыд. Где-то еще – так, сколько же Саймонов существует? – находился спокойный заинтересованный наблюдатель, который с интересом ждал, какая часть заговорит сейчас за всех.

Мельтешение Моргенеса по комнате стало действовать ему на нервы.

– Кроме того, – сказал Саймон, – вам-то какое дело? Это ведь моя жизнь, не так ли? Жизнь глупого кухонного мальчишки! К тому же они меня не захотели… – Саймон говорил уже едва слышно.

– Тебе бы следовало испытывать благодарность! – резко сказал Моргенес. – Благодарность за то, что они не захотели тебя взять. Что за жизнь тебя бы ждала? Сидеть в казармах, играть в кости с другими необразованными деревенщинами в мирное время и получать удары копьями и мечами, или стрелу, или попасть под копыта лошади во время войны. Ты не знаешь, глупый мальчишка, – быть легковооруженным пехотинцем, когда по полю боя скачут живущие в роскоши безмозглые рыцари, ничуть не лучше, чем стать воланом на играх в День Леди. – Он повернулся к Саймону лицом: – Ты знаешь, что Фенгболд и его рыцари сделали в Фальшире?

Юноша не ответил.

– Они сожгли весь квартал, где жили торговцы шерстью, вот что они сделали. Женщин и детей вместе с остальными – и только из-за того, что те не захотели отдать своих овец. Фенгболд приказал наполнить корыта для овец кипящим маслом и облить главных торговцев шерстью, все они умерли в страшных мучениях. Шесть сотен подданных Фенгболда были убиты, а он и его люди вернулись в замок с песнями! И ты хотел присоединиться к такой компании!

Теперь Саймон рассердился по-настоящему. Он почувствовал, что его лицо горит, и ему стало страшно, что сейчас он расплачется. Бесстрастный наблюдатель Саймон куда-то исчез.

– И что с того? – закричал он. – Разве это имеет значение хотя бы для кого-то?! – Очевидное удивление Моргенеса на его реакцию заставило Саймона почувствовать себя еще хуже. – Что будет со мной? – спросил он и хлопнул себя по бедрам, не в силах скрыть разочарования. – На кухне не найти славы, ее нет среди горничных… как и в темной комнате, наполненной глупыми… книгами!

Огорченное выражение на лице старика наконец прорвало плотину; Саймон убежал в дальний угол покоев доктора, склонился над матросским сундучком и разрыдался, прижав лицо к холодной каменной стене. А где-то снаружи три молодых священника пели гимны, и их голоса сливались в пьяной гармонии.

Маленький доктор моментально оказался рядом и неловко похлопал Саймона по спине.

– Ну, перестань, мальчик, перестань… – смущенно заговорил Моргенес, – что за болтовня про славу? Неужели и ты подхватил эту болезнь? Проклятье, я вел себя как слепой нищий, мне бы следовало понять раньше, что лихорадка уязвила и твое сердце, не так ли, Саймон? Я сожалею. Требуется сильная воля и опытный глаз, чтобы увидеть гнилую суть под блестящей оболочкой. – Он еще раз похлопал Саймона по плечу.

Саймон не понимал, о чем говорит доктор, однако голос Моргенеса звучал успокаивающе, и он почувствовал, что его гнев начинает отступать – но навалившаяся вслед слабость заставила выпрямиться и стряхнуть руку доктора. Саймон резким движением вытер лицо рукавом.

– Я не знаю, о чем вы сожалеете, доктор, – начал он, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Я сожалею… о том, что вел себя как ребенок. – Саймон встал, а доктор не спускал с него глаз, когда он подошел к длинному столу, где остановился и провел пальцем по разбросанным по столу книгам. – Я вас обманул и поступил как болван, – сказал он, опустив взгляд. – Пожалуйста, простите глупость кухонного мальчика, доктор… кухонного мальчика, который думал, будто он может стать кем-то больше.

В молчании, последовавшем после этой смелой речи, Саймон услышал, как Моргенес издал странный звук – неужели он действительно заплакал? Но через мгновение он понял, что Моргенес посмеивается – нет, доктор смеялся, пытаясь скрыть это за широким рукавом.

Саймон резко повернулся, чувствуя, что уши у него горят, точно угли. Моргенес перехватил его взгляд и отвернулся, но плечи у него ходили ходуном.

– О мой мальчик… мой мальчик, – наконец сумел проговорить он, успокаивающе протягивая руку к возмущенному Саймону, – не уходи! И не сердись. Ты лишь понапрасну погибнешь на поле сражения! Тебе бы следовало быть великим лордом и одерживать победы за столом переговоров, что стоит гораздо больше, чем геройство на полях сражений, – или эскритором Церкви, обхаживающим вечные души богатых и беспутных. – Моргенес снова захихикал, а потом пожевал бороду, чтобы успокоиться.

Саймон застыл на месте, с его лица не сходило хмурое выражение, он не знал, как воспринимать слова Моргенеса – это насмешка или комплимент. Наконец доктор успокоился, вскочил на ноги и взял кружку с элем. Большой глоток помог ему окончательно прийти в себя, и он с улыбкой повернулся к юноше:

– О Саймон, да благословит тебя Господь! Не позволяй звону кубков и хвастовству лизоблюдов и наемников короля Элиаса произвести на тебя впечатление. Ты обладаешь острым умом – ну, во всяком случае, иногда он просыпается – и еще ты наделен талантами, о которых тебе пока не известно. Постарайся получить от меня как можно больше, молодой ястреб, и других, кто сумеет тебя чему-то научить. Кто знает, какой будет твоя судьба? Существует много видов славы. – Он сделал еще один щедрый глоток эля.

Некоторое время Саймон внимательно наблюдал за Моргенесом, чтобы убедиться, что тот над ним не потешается, и позволил себе наконец смущенно улыбнуться. Ему понравилось, что доктор назвал его «молодой ястреб».

– Хорошо. Я сожалею, что солгал вам. Но если у меня есть острый ум, почему вы не показываете мне по-настоящему важных вещей?

– Например? – спросил Моргенес, и с его лица исчезла улыбка.

– О, я даже не знаю. Магия… или еще что-нибудь.

– Магия! – прошипел Моргенес. – Так вот о чем ты все время мечтаешь, мальчик? Неужели ты думаешь, что я какой-то знахарь или дешевый придворный кудесник и должен показывать тебе фокусы? – Саймон ничего не ответил. – Я все еще зол на тебя за обман, – добавил доктор. – И почему мне следует тебя наградить?

– Я буду выполнять любые ваши поручения, в любое время, – пообещал Саймон. – Я даже помою потолок.

– Вот уж нет, – ответил Моргенес. – Я не допущу, чтобы ты меня начал запугивать. Вот что я тебе скажу, парень: забудь свое бессмысленное увлечение магией, и я буду в течение месяца отвечать на все твои бесконечные вопросы, а ты не будешь должен ничего записывать! Как тебе такое предложение?

Саймон нахмурился, но ничего не ответил.

– Ну ладно, я позволю тебе прочитать манускрипт, описывающий жизнь короля Престера Джона! – сказал доктор. – Я помню, что ты спрашивал о нем раз или два.

Саймон нахмурился еще сильнее.

– Если вы начнете учить меня магии, – предложил он, – я буду приносить вам каждую неделю один из пирогов Джудит и бочонок Станширского темного из кладовой.

– Вот видишь! – торжествующе воскликнул Моргенес. – Видишь, мальчик! Ты так уверен, что магические трюки принесут тебе власть и удачу, что даже готов воровать, чтобы взятками убедить меня начать тебя учить! Нет, Саймон, я не стану заключать с тобой такую сделку.

Саймон снова разозлился, но сделал глубокий вздох и сильно ущипнул себя за руку.

– Почему вы так настроены против магии, доктор? – спросил он, когда немного успокоился. – Потому что я поваренок?

Моргенес улыбнулся:

– Даже если ты все еще работаешь на кухне, Саймон, тебя нельзя назвать поваренком. Ты мой ученик. И в тебе нет никакого порока – если не считать возраста и незрелости. Ты просто не понимаешь, о чем просишь.

Саймон опустился на стул.

– Я не понимаю, – пробормотал он.

– Вот именно. – Моргенес сделал еще один глоток эля. – То, что ты называешь «магией», на самом деле лишь действие явлений природы, силы стихий, таких, как огонь и ветер. Они подчиняются законам – но их очень трудно выучить и понять. А многим и вовсе недоступно.

– Но почему вы не хотите научить меня этим законам? – спросил Саймон.

– По той же причине, по которой не дам зажженный факел ребенку, сидящему на стоге сена. Ребенок – я не хочу тебя обидеть, Саймон – не готов к такой ответственности. Лишь те, кто в течение многих лет изучают другие предметы и дисциплины, могут начать постигать Искусство, которое так тебя завораживает. Но даже и тогда они не всегда в состоянии справиться с его властью. – Старик снова приложился к элю, вытер губы и улыбнулся. – К тому времени, когда большинство из нас готовы использовать Искусство, мы уже настолько стары, что понимаем – лучше оставить его в покое. А для молодых оно слишком опасно, Саймон.

– Но…

– Если ты скажешь: «Но Прайрат…», я тебя лягну, – заявил Моргенес. – Однажды я уже говорил, что он безумен – или еще того хуже. Прайрат видит только власть, которую дает Искусство, и игнорирует последствия. Спроси меня о последствиях, Саймон.

– А какие послед… – тупо начал Саймон.

– Нельзя использовать силу и не платить за это, Саймон. Если ты украдешь пирог, кто-то другой останется голодным. Если ты будешь скакать на лошади слишком быстро, она умрет. Если ты используешь Искусство, чтобы открыть двери, Саймон, у тебя не останется выбора, когда из них появятся гости.

Разочарованный Саймон оглядел пыльную комнату.

– Зачем вы написали эти знаки над дверью, доктор? – наконец спросил он.

– Чтобы ко мне не пришли чужие гости. – Моргенес наклонился и поставил кружку, и тут какой-то золотой и блестящий предмет выскользнул из-за ворота его серого одеяния и начал раскачиваться на цепочке. Казалось, доктор ничего не заметил. – Сейчас я должен тебя отослать. Но запомни этот урок, Саймон, подходящий как королям, так и сыновьям королей. Все имеет цену. И власть тоже, пусть она и не всегда очевидна. Обещай мне, что ты запомнишь мои слова.

– Я обещаю, доктор. – После слез и криков у Саймона слегка кружилась голова, словно он долго бежал без отдыха. – А что это такое? – спросил он и наклонился вперед, не сводя глаз с золотого маятника.

Моргенес взял его в руки и протянул Саймону, чтобы он мог взглянуть.

– Это перо, – коротко ответил доктор.

Когда Моргенес спрятал блестящий предмет, Саймон успел заметить, что конец золотого пера прикреплен к свитку, вырезанному из жемчужно-белого камня.

– Нет, это ручка, – удивленно сказал Саймон. – Ручка, сделанная из птичьего пера, не так ли?

– Ну ладно, ручка, – проворчал Моргенес. – А теперь, если тебе больше нечем заняться, кроме как допрашивать меня о моих личных украшениях, отправляйся на кухню! И не забудь о своем обещании! Помни о нем!

Возвращаясь в крыло для слуг по окруженному живой изгородью саду Внутреннего двора, Саймон размышлял о событиях этого странного утра. Доктор узнал о письме, не стал его наказывать, не вышвырнул вон с приказом больше никогда не возвращаться. Однако наотрез отказался учить магии. И почему его слова о подвеске с пером вызвали у Моргенеса такое раздражение?

Саймон шел, рассеянно срывая бутоны роз, пока не уколол палец о шип. Выругавшись, он поднял руку – на кончике пальца, точно одинокая алая жемчужина, красной бусинкой выступила кровь. Он засунул палец в рот и почувствовал вкус соли.

В самую темную часть ночи, в переломный момент Дня обманов, по всему Хейхолту прокатился оглушительный грохот. Потревоженные люди проснулись в своих постелях, а колокола Башни Зеленого Ангела загудели в ответ.

Часть молодых священников, с радостью игнорировавших полуночные молитвы в эту единственную в году ночь свободы, попадали со стульев, на которых сидели, пили вино и поносили епископа Домитиса; сила удара была столь велика, что даже самые пьяные ощутили накатившую волну ужаса, словно с самого начала понимали, что Бог рано или поздно выкажет им свое неудовольствие.

Но когда напуганные священнослужители, чьи бритые головы в шелковом лунном свете походили на бледные грибы, выбежали во двор, чтобы выяснить, что произошло, никто не узрел природного катаклизма, которого все ожидали. Если не считать лиц других разбуженных грохотом обитателей замка, с любопытством выглядывавших из окон, ночь оставалась тихой и светлой.

Саймону снился сон, когда он спал в своей постели за занавеской, в окружении сокровищ, собранных с таким старанием. Во сне он взбирался по колонне из черного льда, но стоило ему чуть-чуть подняться вверх, он тут же соскальзывал вниз. В зубах он сжимал пергамент с каким-то посланием. На вершине обжигающе холодной колонны он видел дверь, а в дверном проеме скорчилось нечто темное, оно поджидало Саймона… и послание.

Когда он наконец добрался до порога, к нему метнулась рука, схватила пергамент и сжала его в чернильно-туманном кулаке. Саймон попытался соскользнуть вниз, упасть, но другой темный коготь выскочил из дверного проема, поймал его за запястье, и Саймона потащило вверх, к ярко-красным глазам, подобным паре алых дыр в брюхе жуткой черной печи…

Он проснулся со стоном и услышал угрюмые голоса колоколов, стонавших от неудовольствия по мере того, как они снова погружались в холодный глубокий сон.

Только один человек во всем замке заявил, что он кое-что видел. Конюх Калеб, бестолковый помощник Шема, всю ночь чувствовал невероятное возбуждение и не мог заснуть. На следующий день ему предстояло получить корону Короля Дураков, и молодые священники, водрузив его на плечи, понесут по замку, распевая непристойные песни и разбрасывая овес и лепестки цветов. Они доставят его в трапезную, где он будет председательствовать на пире Всех Дураков, восседая на троне из тростника с реки Гленивент.

Калеб услышал оглушительный рев, так он говорил всякому, кто соглашался слушать, и еще слова, рокочущий голос говорил на языке, который юный конюх смог назвать лишь одним словом: «плохой». И ему показалось, будто он видел огромную огненную змею, выскочившую из окна Башни Хьелдина и опоясавшую ее шпиль кольцами пламени, а потом разлетевшуюся каскадом искр.

Никто не обратил внимания на рассказ Калеба – туповатого мальчишку не зря выбрали Королем Дураков. Кроме того, рассвет принес в Хейхолт кое-что еще, затмившее ночной гром и даже перспективу наступающего Дня обманов.

Дневной свет показал линию дождевых туч, присевших на корточки у северного горизонта, точно стадо толстых серых овец.

– Клянусь алой колотушкой Дрора, единственным страшным глазом Удуна, и… и… Господом нашим Усирисом! Нужно что-то делать!

В гневе герцог Изгримнур едва не забыл про набожность эйдонита, когда обрушил свой покрытый шрамами волосатый кулак на Большой стол так, что стоявший на расстоянии в шесть футов фарфор громко зазвенел. Его могучее тело раскачивалось из стороны в сторону, точно перегруженный грузовой корабль в ветреную погоду, когда он переводил взгляд с одного конца стола на другой, и снова обрушил на него кулак. Кубок задрожал, но быстро остановился, подчинившись законам тяготения.

– Необходимо что-то предпринять, сир! – взревел он, дернув себя за свисавшую до пояса бороду. – Фростмарш превратился в землю отвратительной анархии! Пока я вместе со своими людьми сижу здесь, как сучки на бревне, на Тракте Фростмарш хозяйничают разбойники! Кроме того, я уже более двух месяцев не получал известий из Элвритсхолла! – Герцог выдохнул, и его усы зашевелились. – Моему сыну отчаянно требуется поддержка, а я ничего не делаю! Где безопасность, которую должен гарантировать Верховный престол, милорд?

Покрасневший, как свекла, риммер опустился на свой стул, а Элиас вяло приподнял бровь и оглядел собравшихся за столом рыцарей. Свободных мест оставалось гораздо больше, чем занятых. Факелы на стенах отбрасывали длинные мерцающие тени на украшавшие зал гобелены.

– Ну а теперь, когда немолодой, но благородный герцог высказал свое мнение, готов ли кто-то с ним согласиться? – Элиас вертел в руках золотой кубок, прокатывая им по шрамам в форме полумесяца на дубовой столешнице. – Кто-то еще считает, что король Светлого Арда бросил своих подданных? – Сидевший справа от короля Гутвульф усмехнулся.

Изгримнур снова начал резко подниматься, но Эолейр из Над-Муллаха положил руку на плечо старого герцога.

– Сир, – сказал Эолейр, – ни Изгримнур, ни кто-либо другой из тех, кто уже выступал, ни в чем вас не обвинял. – Эрнистириец положил ладони на стол. – Мы лишь хотим сказать, хотим просить, умолять, милорд, чтобы вы уделяли больше внимания тем вашим подданным, которые живут далеко от Хейхолта. – Вероятно, Эолейр посчитал свои слова слишком резкими, и на его подвижном лице появилась улыбка. – Проблема в том, – продолжал он, – что на севере и западе орудуют разбойники. У голодающих людей почти ничего не осталось, а только что закончившаяся засуха привела к тому, что проявились их худшие качества… почти у всех.

Элиас продолжал молча смотреть на Эолейра даже после того, когда тот закончил. Изгримнур не мог не заметить, что король невероятно бледен, и это напомнило старому герцогу времена, когда он ухаживал за отцом Элиаса Джоном, страдавшим от лихорадки.

«Блестящие глаза, – подумал он, – нос, подобный клюву хищной птицы. Странно, как отдельные детали, выражения лица повторяются из поколения в поколение – через много лет после того, как человек и его дела остаются в прошлом».

Изгримнур подумал о Мириамель, красивой грустной девочке, и ему стало интересно, что она унаследует от отца, что помнит о своей печальной матери, умершей десять лет назад – или с тех пор прошло уже двенадцать?

Сидевший на противоположном конце стола Элиас медленно покачал головой, словно пробуждаясь ото сна или пытаясь развеять винные пары, окутавшие его голову. Изгримнур видел, что Прайрат, занимавший место слева от короля, быстро убрал бледную руку от рукава Элиаса. «В этом священнике есть нечто гнусное, – уже далеко не в первый раз подумал Изгримнур, – нечто более глубокое, чем просто лишенная волос голова и скрипучий голос».

– Ну, граф Эолейр, – сказал король, и по его губам скользнула слабая улыбка, – раз уж мы заговорили об обязательствах и тому подобных вещах, что твой родственник король Ллут говорит о послании, которое я ему отправил? – Он наклонился вперед с видимым интересом, сложив на столе сильные руки.

Эолейр ответил сдержанно, тщательно подбирая слова:

– Как всегда, милорд, он полон любви и уважения к благородному Эркинланду. Однако не может прислать больше денег, собранных налогами…

– Дань! – фыркнул Гутвульф, чистивший ногти коротким тонким кинжалом.

– …учитывая нынешнее положение в его землях, – закончил Эолейр, не обращая внимания на реплику Гутвульфа.

– Неужели? – спросил Элиас и снова улыбнулся.

– На самом деле, милорд, – Эолейр сознательно неправильно интерпретировал улыбку короля, – он послал меня, чтобы попросить у вас королевской помощи. Вам известно, какие проблемы принесли засуха и чума. Эркингарды должны помочь нам открыть торговые пути.

– О, они должны… должны, в самом деле? – Глаза короля Элиаса засверкали, и жилка на мощной шее начала едва заметно пульсировать. – Теперь уже «должны», не так ли? – Он еще сильнее наклонился вперед, сбросив змеино-быструю руку Прайрата. – И кто ты такой, – прорычал Элиас, – молокосос, недавно отнятый от груди матери, приемный племянник короля-пастуха, ставшего королем благодаря снисходительности моего отца! Кто ты такой, чтобы говорить мне «должны»?!

– Милорд! – вскричал старый Флуирен из Наббана, всплеснув покрытыми старческими пятнами руками – могучими когда-то, но ныне скрюченными, точно ноги ястреба. – Милорд, – задыхаясь, продолжал он, – я понимаю ваш королевский гнев, но Эрнистир является верным союзником Верховного престола – не говоря уже о том, что именно там родилась ваша святая мать, царствие ей небесное! Пожалуйста, сир, не говорите так о Ллуте!

Элиас переместил изумрудный взгляд на Флуирена, казалось, он сейчас обрушит свой гнев на старого героя, но Прайрат снова потянул его за темный рукав, наклонился и прошептал несколько слов на ухо. Выражение лица короля смягчилось, но линия челюстей осталась жесткой, как натянутая тетива лука. Казалось, даже воздух в тронном зале застыл, превратившись в мелкую сеть, полную ужасающих последствий.

– Простите мне непростительное, граф Эолейр, – наконец заговорил Элиас, и на его губах появилась широкая и глупая улыбка. – Простите мои грубые, необоснованные слова. Прошло менее месяца после того, как начались дожди, и нам всем пришлось нелегко в предыдущие двенадцать месяцев.

Эолейр кивнул, но в его умных глазах застыла тревога.

– Конечно, ваше величество, я все понимаю. Пожалуйста, простите меня за то, что я вас спровоцировал.

Флуирен, сидевший с противоположной стороны овального стола, удовлетворенно кивнул.

Изгримнур поднялся на ноги, неуклюжий, как бурый медведь, взбирающийся на плавучую льдину.

– Я также, сир, попытаюсь говорить мягче, хотя всем известно, что это противно моей солдатской природе.

Веселая усмешка не сходила с губ Элиаса.

– Очень хорошо, дядя Медвежья Шкура, – мы все будем вести себя вежливо и уважительно. Чего ты хочешь от своего короля?

Герцог Элвритсхолла сделал глубокий вдох и принялся нервно теребить бороду.

– Мой народ и народ в землях Эолейра оказались в очень трудном положении, милорд, – заговорил Изгримнур. – Впервые с начала правления Джона Пресбитера Тракт Фростмарш стал непроходимым – метели на севере и грабители на юге. Королевская северная дорога, проходящая через Вилдхельм, находится в таком же ужасном состоянии. Нам необходимо открыть эти дороги и поддерживать их в действующем состоянии. – Изгримнур наклонился в сторону и сплюнул на пол. Флуирен поморщился. – Во многих кланах, как написал мне в последнем письме мой сын Изорн, люди страдают от голода. Мы не можем продавать наши товары, не можем связаться с удаленными кланами.

Гутвульф, который развлекался тем, что резал край стола, демонстративно зевнул. Хаферт и Годвиг, два молодых барона, носивших широкие зеленые ленты, тихонько захихикали.

– Надеюсь, герцог, – демонстративно растягивая слова, заговорил Гутвульф, откинувшись на спинку кресла, точно греющийся на солнце кот, – вы не станете винить в этом нас. Разве наш повелитель король обладает властью Всемогущего Господа и способен мановением руки останавливать снег и метели?

– Я и не предлагаю, чтобы он это сделал, – прорычал Изгримнур.

– Может быть, – сказал Прайрат, сидевший во главе стола, и на его лице появилась широкая и неуместная улыбка, – вы также вините короля за исчезновение его брата, судя по слухам, которые до нас доходят?

– Никогда! – Изгримнур был искренне потрясен. Сидевший рядом с ним Эолейр прищурился, словно произошло нечто неожиданное. – Никогда! – повторил герцог, беспомощно глядя на Элиаса.

– Я знаю Изгримнура и уверен, что он ни за что не подумал бы ничего подобного, – заявил король, вяло махнув рукой. – Мы помним, как старый дядя Медвежья Шкура качал меня и Джошуа на своих коленях. Конечно, я надеюсь, что с Джошуа все в порядке, однако то, что он до сих пор не прибыл в Наглимунд, меня тревожит, – но если кто-то и ведет грязную игру, она не на моей совести. – Когда Элиас замолчал, он выглядел встревоженным и устремил взгляд в пустоту, словно погрузился в сбивавшие его с толку воспоминания.

– Позвольте мне вернуться к делу, милорд, – сказал Изгримнур. – Северные дороги не безопасны, и дело не только в суровой погоде. Мои графы не в силах контролировать всё, их слишком мало. Нам нужны люди – сильные люди, чтобы Фростмарш снова стал безопасным. Наши земли полны грабителей и разбойников и… как кое-кто утверждает, там происходят куда более страшные вещи.

Прайрат заинтересованно наклонился вперед, его подбородок опирался на руки с длинными пальцами, как у ребенка, смотрящего в окно, и в запавших глазах отразился отблеск факелов.

– О каких «страшных вещах» вы говорите, благородный Изгримнур?

– Это не столь важно. Люди многое выдумывают, и не более того… – Риммер смущенно замолчал и сделал глоток вина.

Эолейр встал.

– Если герцог не хочет говорить о том, какие слухи ходят на рынках и среди слуг, это сделаю я. Северяне напуганы. Там происходят события, которые невозможно объяснить суровыми холодами и плохим урожаем. В моих землях нам нет нужды поминать ангелов и демонов. Нам, живущим в Эрнистире – нам, людям Запада, – известно о существах, что ходят на двух ногах, но не являются людьми… и стоит их бояться или нет. Мы, в Эрнистире, знали ситхи, когда они еще обитали на наших полях, и им принадлежали высокие горы и бескрайние луга Эркинланда.

Факелы уже начали гаснуть, и казалось, будто высокий лоб Эолейра и щеки испускают слабое алое сияние.

– Мы не забыли, – негромко продолжал он, но его голос заставил даже дремавшего Годвига поднять пропитанную винными парами голову, подобно псу, услышавшему призывный зов трубы. – Мы, живущие в Эрнистире, помним дни великанов, дни северного проклятья и Белых Лис, вот почему сейчас я говорю прямо: зло уже рядом в эту полную дурных знамений зиму и весну. Речь не только о разбойниках, грабящих путешественников и убивающих крестьян на фермах. Жители севера напуганы.

– «Мы, живущие в Эрнистире!» – Насмешливый голос Прайрата пронзил тишину и нарушил магию чужого мира. – «Мы, живущие в Эрнистире!» Наш благородный друг язычник утверждает, что говорит прямо! – Прайрат указал на слишком большой символ Дерева на груди своего алого одеяния, совсем не подходившего священнику. На лице Элиаса появилась хитрая улыбка. – Просто замечательно! – продолжал священник. – Великаны и эльфы! – Прайрат взметнул руку вверх, и его рукав затрепетал над обеденными тарелками. – Можно подумать, его величеству больше не о чем тревожиться – его брат исчез, напуганные подданные голодают, – как будто огромное сердце короля и без того не готово разорваться от боли! А вы, Эолейр, рассказываете нам языческие истории о призраках, которые услышали из уст старых сплетниц!

– Да, он язычник, – прорычал Изгримнур, – но у Эолейра больше доброй воли эйдонита, чем в своре ленивых щенков, которых я вижу при дворе… – Барон Хаферт залаял, вызвав пьяный смех Годвига, – …в то время как люди голодают и теряют надежду!

– Все в порядке, Изгримнур, – устало сказал Эолейр.

– Милорды! – с тревогой вскричал Флуирен.

– Нет, я не стану слушать, как тебя оскорбляют за честные слова! – взревел Изгримнур, повернувшись к Эолейру. Он поднял кулак, чтобы снова ударить по столу, но передумал, поднес руку к груди и сжал висевший на цепочке символ Дерева. – Простите мою вспышку, мой король, но граф Эолейр сказал правду. Имеют под собой основания страхи людей или нет, но они сильно напуганы.

– И чего же они боятся, дорогой дядя Медвежья Шкура? – спросил король, протягивая кубок Гутвульфу, чтобы тот его наполнил.

– Они боятся темноты, – с достоинством ответил герцог. – Они боятся зимней темноты, и еще – что в нашем мире станет еще темнее.

Эолейр перевернул свой пустой кубок.

– На рынке Эрчестера немногие купцы, сумевшие добраться до юга, рассказывают о странном видении. Я слышал одну и ту же историю множество раз, и у меня нет сомнений, что все горожане ее знают. – Эолейр помолчал и посмотрел на риммера, который мрачно кивнул, поглаживая седую бороду.

– Ну? – нетерпеливо сказал Элиас.

– По ночам в Пустошах Фростмарша видят удивительную вещь – черную повозку, в которую запряжены белые лошади…

– Как необычно! – оскалился Гутвульф, но Элиас и Прайрат неожиданно переглянулись.

Король приподнял бровь и снова посмотрел на Эолейра:

– Продолжай.

– Те, кто ее видел, утверждают, что она появилась через несколько дней после Дня обманов. Они говорят, что на повозке лежит гроб, а за ней идут монахи в черных сутанах.

– И какие языческие явления природы крестьяне связывают с этим видением? – Элиас, не спуская взгляда с эрнистирийца, с задумчивым видом откинулся на спинку стула.

– Они говорят, мой король, что это повозка с телом вашего отца – прошу прощения, сир, – и до тех пор, пока земля будет продолжать страдать, он не сможет спокойно спать.

Король заговорил после долгой паузы, и его голос был не громче шипения факелов.

– Ну тогда, – сказал Элиас, – мы должны позаботиться о том, чтобы мой отец наконец обрел заслуженный отдых, не так ли?

«Вы только на них посмотрите, – думал старый Тайгер, когда тащил свою согнутую ногу и усталое тело по проходу тронного зала. – Посмотрите на них, все дурачатся и веселятся, они больше похожи на языческих вождей тритингов, чем рыцарей Эркинланда и эйдонитов».

Придворные Элиаса улюлюкали и кричали, когда шут, хромая, проходил мимо них, трясли головами и корчили рожи, словно он обезьянка из Наракси, посаженная на цепь. Даже король и Рука короля, граф Гутвульф, стул которого стоял совсем рядом с троном, не удержались от грубых шуток; Элиас сидел, закинув ногу на ручку трона из костей дракона, точно неотесанный деревенщина, и только юная дочь короля Мириамель мрачно молчала, ее хорошенькое личико оставалось серьезным, плечи были расправлены, словно она ожидала удара. Волосы цвета меда – доставшиеся ей ни от темноволосого отца, ни от матери, чьи волосы были черными как смоль – обрамляли лицо, словно занавеси.

«Такое впечатление, что она пытается спрятаться за волосами, – подумал Тайгер. – Как жаль. Говорят, веснушчатая милашка упряма и дерзка, но сейчас я вижу в ее глазах лишь страх. Я подозреваю, что она заслуживает лучшего, чем окружение из самодовольных волков, что теперь рыщут по замку, но, по слухам, отец уже обещал отдать ее в жены проклятому пьянице и гордецу Фенгболду».

Тайгер шел очень медленно, его постоянно цепляли за одежду или отвешивали обидные шлепки. Считалось, что прикосновение к голове карлика приносит удачу. Тайгер был обычного роста, но старым, очень старым и сгорбленным, и придворным нравилось относиться к нему так, словно он карлик.

Наконец он добрался до трона Элиаса. Глаза короля были красными от чрезмерного употребления вина, или недосыпания, или – скорее всего – от того и другого.

Элиас обратил взгляд зеленых глаз на шута.

– Итак, мой дорой Тайгер, – сказал он, – ты почтил нас своим присутствием.

Шут заметил, что пуговицы на белой блузе короля расстегнуты, а на красивых перчатках из оленьей кожи, засунутых за пояс, осталось жирное пятно.

– Да, сир, я пришел. – Тайгер поклонился, что далось ему с трудом из-за больной ноги; придворные принялись насмешливо фыркать.

– Перед тем как ты развлечешь нас, старый шут, – сказал Элиас, помахивая ногой, водруженной на ручку трона, и пристально глядя на старика, – могу я попросить тебя о небольшой услуге? Я давно хотел задать тебе вопрос.

– Конечно, мой король.

– Тогда скажи мне, дорогой Тайгер, почему ты получил собачье имя?

Элиас приподнял брови в фальшивом изумлении, сначала повернувшись к Гутвульфу, потом к Мириамель, которая отвела взгляд. Остальные придворные рассмеялись и принялись шептаться, прикрывая рты руками.

– Никто не называл меня собачьим именем, сир, – негромко ответил Тайгер. – Я сам его выбрал.

– Вот как! – сказал Элиас, снова повернувшись к старику. – Я не уверен, что правильно тебя понял.

– Я сам выбрал себе собачье имя, сир. Ваш благородный отец часто дразнил меня за излишнюю преданность, потому что я всегда старался находиться с ним рядом. В шутку он называл одного из своих псов Круином, моим настоящим именем. – Старик слегка повернулся, словно собирался развлечь всех, кто находился в зале. – И тогда, я цитирую себя: «Если собака получила мое имя по воле Джона, я должен взять себе собачье имя!» С тех пор я больше не отзывался на прежнее и навсегда стал Тайгером. – Шут позволил себе едва заметно улыбнуться. – Не исключено, что ваш почитаемый отец впоследствии пожалел о своей шутке.

Казалось, Элиаса его ответ удовлетворил не полностью, однако он коротко рассмеялся и хлопнул себя ладонью по колену.

– Дерзкий карлик, не так ли? – сказал он и огляделся по сторонам. Остальные придворные пытались понять его настроение и вежливо рассмеялись – все, кроме Мириамель, смотревшей на Тайгера со своего кресла с высокой спинкой, и на ее лице застыло выражение, смысла которого он разгадать не сумел.

– Ну, – продолжал Элиас, – не будь я добрым королем, коим являюсь – к примеру, будь я правителем язычников вроде Ллута, – я мог бы отрубить твою маленькую морщинистую голову за дерзкие слова о моем отце. Но я, конечно, не такой король.

– Конечно нет, сир, – сказал Тайгер.

– Значит, ты пришел, чтобы спеть для нас или покувыркаться – мы надеемся, что нет, ведь ты выглядишь слишком хрупким для подобных трюков – или ты придумал что-то еще? Давай, поведай нам. – Элиас откинулся на спинку трона и хлопнул в ладоши, чтобы ему принесли еще вина.

– Я хочу спеть, – ответил шут.

Он снял висевшую на спине лютню и принялся ее настраивать. Когда молодой паж поспешно бросился наполнять кубок короля, Тайгер посмотрел вверх, где перед забрызганными дождем окнами висели знамена рыцарей и дворян Светлого Арда. Пыль и паутина исчезли, но старому шуту показалось, что кричащие цвета вымпелов выглядят фальшивыми – слишком яркими, точно подкрашенное лицо пожилой женщины, которая хочет вернуть времена юности, но окончательно разрушает остатки былой красоты.

Пока паж нервно наполнял кубки Гутвульфа, Фенгболда и остальных придворных, Элиас махнул Тайгеру рукой.

– Милорд, – сказал шут, – я вам спою о другом хорошем короле – однако он был несчастным и печальным монархом.

– Я не люблю печальные песни, – заявил Фенгболд, который, как и следовало ожидать, успел прилично набраться.

Сидевший рядом с ним Гутвульф ухмыльнулся.

– Помолчи! – Рука короля сделала вид, что толкает соседа локтем. – Если нам не понравится мелодия, когда он закончит, мы можем заставить карлика прыгать.

Тайгер откашлялся, заиграл на лютне и запел тонким приятным голосом.

Старый и мудрый король Можжевельник

Был древним, как время само.

Борода его цвета снегов и метели

До колен опустилась давно.

Восседая на троне, король благородный

Призвал в зал своих сыновей.

«Жизни мне было отпущено много,

Но срок есть и у королей!»

В тронную залу два принца примчались

В окружении свиты и псов.

Падубом младший из них назывался,

Старший – Болиголов.

– Сир, ты нас звал? – преклонивши колени,

молвил Болиголов.

– Бросив охоту, явились мгновенно,

Услышав отеческий зов.

– Я скоро умру, я предчувствую это,

Родные мои сыновья, —

Король говорил. – И хотел бы я света

И мира меж вами двумя.

Король с облегченьем вздохнул, отпуская

Из зала своих сыновей.

С молитвой к Эйдону взор обращая,

Что дал столь прекрасных детей!

– Я не думаю, что нам нравится эта песня, – прорычал Гутвульф. – В ней чувствуется насмешка.

Элиас махнул ему рукой, приказывая замолчать; его глаза сверкали, и он показал, что Тайгер может продолжать.

– Отец, у тебя нет причин для тревоги, —

Падуб сказал. – Есть закон,

Болиголов будет править в итоге,

Я – рыцарь, и дух мой силен!

Король с облегченьем вздохнул, отпуская

Из зала своих сыновей.

С молитвой к Эйдону взор обращая,

Что дал столь прекрасных детей!

Но Падуба слово зажгло в сердце брата

Сомненья и злобы огонь.

Болиголов королем стать когда-то

Мечтал, не деля ни с кем трон.

«Можно ли верить речам благородным,

На сердце коварном темно».

И против Падуба с намереньем подлым

Пойти было им решено.

Он так благородного сердца боялся,

Что в Падуба билось груди,

Что яд незаметно достать постарался,

Руки держа позади.

И в завершение общего пира,

Он кубок поднять предложил…

И брату поднес в честь охоты и мира,

Вино, чтобы яд он испил…

– Достаточно! Это измена! – взревел Гутвульф, вскакивая на ноги и перевернув свой стул, который упал на изумленных придворных; длинный меч с шипением выскользнул из ножен. Если бы ошеломленный Фенгболд тоже не вскочил, зацепившись рукой за руку с мечом Гутвульфа, тот бросился бы на задрожавшего от ужаса Тайгера.

Элиас также сразу оказался на ногах.

– Убери свою иголку, болван! – закричал король. – Никто не смеет обнажать оружие в тронном зале! – Затем он повернулся от рычащего графа Утаниата к шуту.

Старик, успевший прийти в себя после устрашающего спектакля разъяренного Гутвульфа, постарался принять уверенный вид.

– Только не думай, жалкий карлик, что нам понравилась твоя песенка, – прорычал король, – а твоя долгая служба отцу делает тебя неприкасаемым – не рассчитывай, что ты можешь наносить королевской коже уколы столь тупыми шипами. А теперь сделай так, чтобы я тебя больше не видел!

– Я должен признаться, сир, что песня совсем новая, – дрожащим голосом начал шут. Его шляпа-колокольчик сбилась набок. – Но это не…

– Вон отсюда! – злобно бросил Элиас, лицо которого побледнело, а в глазах вспыхнула ненависть.

Тайгер поспешил выйти из тронного зала, дрожа под злобным взглядом короля, но успел увидеть тоскующее, полное безнадежности лицо его дочери, принцессы Мириамель.

Глава 11

Нежданный гость

♕

В середине последнего дня авриля Саймон валялся на темном сеновале в конюшне, уютно устроившись в колючем желтом море так, что лишь его голова возвышалась над его волнами. Пылинки сверкали в лучах солнца, проникавших внутрь через широкое окно, а Саймон прислушивался к собственному ровному дыханию.

Он только что спустился с окутанной тенями галереи часовни, где монахи пели полуденные гимны. Чистые прекрасные мелодии торжественных молитв неожиданно тронули Саймона, что случалось крайне редко внутри завешенных гобеленами стен, в которых происходили сухие, скучные события – каждая нота была тщательно выверена и с любовью пропета, так резчик по дереву осторожно держит, а потом с нежностью выпускает в ручей изящные игрушечные лодочки. Поющие голоса пленили его тайное сердце ласковой прохладной серебряной сетью; и нежная кротость ее нитей все еще не ослабила своей хватки. У него появилось такое странное ощущение: на мгновение он превратился в тонкие перышки и бьющееся сердце – испуганная птичка в ладонях Бога.

Саймон сбежал с галереи вниз по ступенькам, вдруг почувствовав себя недостойным такой красоты и утонченности, – он был слишком неуклюжим, слишком глупым. Ему показалось, что своими обветренными, с потрескавшейся кожей руками поваренка он может каким-то образом испортить прекрасную музыку, точно ребенок, который нечаянно раздавил бабочку.

Теперь, на сеновале, сердце начало постепенно успокаиваться у него в груди, он поглубже зарылся в несвежую шепчущую солому и с закрытыми глазами стал слушать тихое фырканье лошадей в стойлах внизу. Ему казалось, будто он чувствует почти невесомые прикосновения пылинок, дрейфовавших к его лицу в неподвижной сонной темноте.

Должно быть, он задремал – Саймон не был уверен, – но он вдруг услышал голоса внизу. Перевернувшись, он прополз по коловшейся соломе к краю сеновала, откуда смог наблюдать за тем, что там происходило.

Там он разглядел трех человек: Шема Конюха, Рубена Медведя и маленького мужчину – возможно, это старый шут Тайгер, решил Саймон, – но он не был уверен, потому что не увидел шутовского наряда, а шляпа закрывала большую часть лица. Они вошли через дверь конюшни, словно трио актеров-комиков; Рубен Медведь размахивал кувшином размером с ногу весеннего барашка. Все трое были пьяны, точно птицы, взлетевшие с винного куста, а Тайгер напевал старую песенку:

Джек, отведи девушку

На веселый холм,

Спой ей песенку, хей-хо,

День на полкроны…

Рубен протянул маленькому мужчине кувшин, который оказался таким тяжелым, что тот не удержался на ногах и упал, потеряв шляпу. Это и в самом деле был Тайгер; когда шут наконец замер на месте, Саймон сумел разглядеть его лицо и рот с тонкими, плотно сжатыми губами, потом его лицо сморщилось, словно он собрался заплакать, как ребенок. Однако вместо этого он принялся беспомощно смеяться, прислонившись спиной к стене и зажав кувшин между коленями. Оба его спутника, сами едва стоявшие на ногах, тоже громко расхохотались. Затем они сели рядом с ним, точно сороки на заборе.

Саймон подумал, что ему следовало бы сообщить им о своем присутствии; он плохо знал Тайгера, но находился в дружеских отношениях с Шемом и Рубеном. Однако после коротких раздумий не стал этого делать, решив, что незаметно наблюдать за ними будет гораздо интереснее – быть может, он сумеет придумать какую-нибудь забавную шутку! И он устроился поудобнее в своем тихом потайном местечке.

– Клянусь святым Муирфатом и Архангелом, – сказал Тайгер после того, как сделал несколько глотков, – мне это было необходимо! – Он провел по краю кувшина указательным пальцем, потом приложил его к губам.

Шем Конюх потянулся к кувшину через широкий живот кузнеца, взял его, тоже сделал пару больших глотков и вытер губы загрубевшей ладонью.

– Ну и куда ты пойдешь? – пробормотал он, обращаясь к шуту.

Тайгер тяжело вздохнул. Казалось, жизнь разом покинула участников маленькой вечеринки; все трое мрачно смотрели в пол.

– У меня есть родственники – довольно далекие – в Гренефоде, в дельте реки. Может быть, я пойду туда, хотя не думаю, что они захотят кормить лишний рот. Или отправлюсь на север, в Наглимунд.

– Но Джошуа исчез, – сказал Рубен и рыгнул.

– Да, его нет, – добавил Шем.

Тайгер закрыл глаза и закинул голову назад, так что она негромко стукнулась о грубое дерево стенки.

– Но люди Джошуа все еще владеют Наглимундом, они должны проявить сочувствие к тому, кого выгнали из дома хамы Элиаса – в особенности теперь, когда ходят слухи, что Элиас убил бедного принца Джошуа.

– А другие болтают, будто Джошуа стал предателем, – сонно пробормотал Шем, потирая подбородок.

– Тьфу, – сплюнул маленький шут.

Лежавший наверху Саймон вдруг также почувствовал тепло весеннего дня, его медленную сонную тяжесть. Разговор внизу стал казаться ему незначительным и далеким, а убийство и предательство – названиями далеких невиданных мест.

Во время последовавшей долгой паузы глаза Саймона стали неотвратимо закрываться…

– Быть может, ты поступил не слишком разумно, брат Тайгер… – заговорил Шем, худой старина Шем, костлявый и сморщенный, точно кусок мяса, долго провисевший в коптильне. – …Не стоило дразнить короля, я хотел сказать. Зачем ты решил спеть такую полную намеков песню?

– Ха! – Тайгер энергично почесал нос. – Мои западные предки были настоящими бардами, а не хромающими старыми акробатами вроде меня. Они могли спеть ему такую песню, что уши у него свернулись бы в трубочки! Они рассказывали, что поэт Эоин-эк-Клайас однажды сочинил могучую гневную балладу, и все золотые пчелы Грианспога налетели на вождя Гормбату и жалили его до тех пор, пока он не умер… вот это была песня! – Старый шут снова откинул голову к стене. – Король?! Зубы Господни, я даже не могу заставить себя так его называть. Я находился рядом с его святым отцом, мужчиной и ребенком – и он был настоящим королем! А Элиас не лучше, чем разбойник… он не стоит и половины своего… отца. Джон…

Сонный голос Тайгера смолк. Голова Шема Конюха медленно опустилась на грудь. Глаза Рубена оставались открытыми, казалось, он смотрит в тени между стропилами. Рядом с ним снова зашевелился Тайгер.

– А я рассказывал, – неожиданно заговорил старик, – о королевском мече? О мече короля Джона – Сияющем Когте? Он отдал его мне со словами: «Тайгер, только ты можешь передать его моему сыну Элиасу. Только ты!» – По морщинистой щеке шута сбежала слеза. – «Отведи моего сына в тронный зал и отдай ему Сияющий Коготь», так он меня попросил – и я это сделал! Я принес Элиасу меч в ту ночь, когда его дорогой отец умер… и вложил ему в руку, в точности как хотел король… а он его уронил! Уронил меч! – Голос Тайгера наполнил гнев. – Меч, с которым его отец отправлялся в сражения больше раз, чем блох у собаки! Я не мог поверить, что он настолько неуклюжий, не мог поверить в такое… неуважение! Вы меня слушаете, Шем? Рубен? – Сидевший рядом с ним кузнец только хрюкнул.

– Тсс! Конечно, я пришел в ужас. Я поднял меч, вытер его льняным полотном, в которое он был завернут, и снова протянул Элиасу. На этот раз он взял его двумя руками. «Клинок кривой», – заявил он, как идиот. Теперь, когда Элиас держал Сияющий Коготь в руках, на его лице появилось странное выражение, словно… словно… – Шут замолчал.

Саймон испугался, что Тайгер заснул, но старый шут лишь надолго задумался, ведь его разум был затуманен винными парами.

– Выражение его лица, – продолжал Тайгер, – было как у ребенка, который делает что-то ужасно плохое – да, именно! Точно так! Он побледнел, его рот приоткрылся – и он протянул меч мне! «Похороните его вместе с моим отцом, он должен остаться с ним», – сказал Элиас.

«Ваш отец хотел, чтобы меч перешел к вам, милорд!» – возразил я, но он не слушал.

«Наступает новая эра, старик, – сказал он мне, – и нам не нужно впадать в детство и носиться с реликвиями прошлого». Представляете, сколько в нем желчи?!

Тайгер пошарил вокруг, нашел кувшин и поднес его к губам, чтобы сделать большой глоток. Оба его спутника уже закрыли глаза и громко храпели, но маленький шут, охваченный глубоким негодованием, не обращал на них внимания.

– Он даже отказался сам положить клинок в могилу. Элиас больше не стал к нему прикасаться! Заставил это сделать младшего брата! Заставил Джошуа… – Тайгер принялся кивать лысой головой. – Казалось, меч жег ему руки… так он хотел от него избавиться… скорее, скорее… проклятый щенок… – Тайгер еще раз кивнул, потом его голова опустилась на грудь и больше не поднималась.

Когда Саймон тихонько спустился по лестнице с сеновала, все трое мужчин храпели, как старые собаки возле камина. Он на цыпочках прокрался мимо них, заткнув по дороге кувшин пробкой, чтобы кто-то из них не перевернул его во сне и не разлил остатки вина, и вышел во двор, освещенный косыми лучами солнца.

«Сколько всего странного случилось в этом году, – подумал он, бросая камушки в колодец, стоявший посередине двора. – Засуха и болезни, исчезновение принца, убитые и сгоревшие люди в Фальшире»… Однако все это не казалось ему очень серьезным.

Все случается с другими, решил Саймон, с облегчением и одновременно огорчением. Все случается с чужими людьми.

Она устроилась на скамейке у окна и смотрела вниз сквозь изящную гравировку на оконном стекле. Она не подняла взгляда, когда он вошел, хотя звук его шагов по плиткам сообщил ей о его появлении; несколько мгновений он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, но она не поворачивалась. Он подошел к ней, остановился и выглянул наружу через ее плечо.

Во дворе было не на что смотреть, если не считать кухонного мальчишки, сидевшего на краю каменного водоема, – длинные ноги, копна нечесаных волос и перепачканная рубашка. Больше во дворе никого не было, разве что еще овцы с грязной шерстью, искавшие в темноте свежую траву.

– Что-то не так? – спросил он, положив широкую ладонь ей на плечо. – Теперь ты так меня ненавидишь, что прячешься и не говоришь ни слова?

Она покачала головой, и на миг солнечный луч вспыхнул в ее волосах, она подняла руку и сжала его ладонь прохладными пальцами.

– Нет, – сказала она, продолжая смотреть на пустой двор. – Но я ненавижу вещи, которые меня окружают. – Он наклонился вперед, но она быстро убрала руку и поднесла ее к лицу, словно желая защититься от полуденного солнца.

– Какие вещи? – спросил он, и в его голосе отчетливо послышалось раздражение. – Неужели ты хотела бы вернуться в Мермунд и жить в продуваемом сквозняками дворце, который мне отдал отец, где запах рыбы отравляет воздух даже на самых высоких балконах? – Он протянул руку, взял ее за подбородок и мягко, но твердо повернул голову к себе, пока не увидел полные слез и гнева глаза.

– Да! – сказала она и оттолкнула его руку, но на этот раз не стала отводить взгляда. – Да, я бы хотела. Там ты чувствуешь ветер и видишь океан.

– О господи, девочка, океан? Ты хозяйка всего известного мира, однако плачешь из-за того, что не можешь увидеть проклятую воду? Посмотри! Посмотри сюда! – Он показал мимо стен Хейхолта. – Разве в Кинслаге нет воды?

Она бросила на него презрительный взгляд.

– Это бухта, королевская бухта, которая лишь ждет, когда король сядет в лодку или соберется поплавать. Но ни один король не владеет морем.

– Вот как. – Он сел на пуф так, что его длинные ноги оказались по разные стороны. – А еще ты думаешь, что мы здесь в плену, верно? Какая чепуха! Я знаю, почему ты расстроена.

Она отвернулась от окна, и в ее глазах появилась решимость.

– В самом деле? – спросила она, и под пренебрежением появилась крошечная искорка надежды. – Тогда скажи, почему, отец.

Элиас рассмеялся:

– Потому что ты скоро выйдешь замуж. И это нормально! – Он придвинулся к ней. – О Мири, тебе нечего бояться. Фенгболд хвастун, но он молод и пока глуп. Однако терпеливая женская рука быстро поможет ему обрести манеры. В противном случае… ну он будет полнейшим дураком, если станет плохо обращаться с королевской дочерью.

На лице Мириамель появилось выражение ожесточения и обреченности.

– Ты не понимаешь. – Ее голос стал холодным, как у сборщика налогов. – Фенгболд интересен мне не больше, чем камень или башмак. Я тревожусь из-за тебя – ведь бояться следует тебе. Зачем ты устраиваешь для них спектакли? Зачем смеялся над стариком и угрожал ему?

– Смеялся и угрожал?! – На мгновение широкое лицо Элиаса исказила уродливая усмешка. – Старый сын шлюхи спел песню, в которой почти напрямую обвинил меня в исчезновении брата, а ты говоришь, что я над ним смеюсь? – Внезапно король вскочил на ноги, сердито оттолкнул пуф, тот отлетел в сторону и перевернулся. – Чего мне бояться? – неожиданно спросил он.

– Если ты сам не знаешь, отец, – а ведь ты проводишь столько времени с этой змеей, Прайратом, и его дьявольскими штуками, – если ты сам ничего не чувствуешь…

– Клянусь Эйдоном, что ты говоришь? – потребовал ответа король. – Что тебе известно? – Он с громким хлопком ударил себя ладонью по бедру. – Ничего! Прайрат мой слуга, который многое умеет – он может сделать для меня такое, что не по силам никому.

– Он чудовище и некромант! – закричала принцесса. – Ты становишься его инструментом, отец! Что с тобой случилось? Ты так изменился! – Мириамель издала странный звук и попыталась спрятать лицо за длинной голубой вуалью, потом вскочила с подоконника и убежала в спальню, неслышно ступая бархатными туфельками по полу.

Еще через мгновение она захлопнула за собой тяжелую дверь.

– Да будут прокляты дети! – выругался Элиас. – Девчонка! – закричал он. – Ты ничего не понимаешь. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что призван делать король. И не имеешь права быть непослушной. У меня нет сына! Нет наследника! Зато вокруг полно честолюбивых мужчин, а мне нужен Фенгболд. Ты не посмеешь противиться моей воле!

Он долго стоял у двери, но так и не дождался ответа. Тогда он принялся так сильно стучать, что дерево затрещало.

– Мириамель! Открой дверь! – Ответом было молчание. – Дочь, – наконец сказал он, прислонившись лбом к твердому дереву, – я прошу тебя только об одном: подари мне внука, я отдам тебе Мермунд и позабочусь о том, чтобы Фенгболд не препятствовал твоему отъезду. Ты сможешь провести остаток жизни, глядя на океан. – Он поднял руку и стер что-то с лица. – Я не люблю смотреть на океан… он заставляет меня думать о твоей матери.

Он еще раз постучал в дверь, по комнате прокатилось и стихло эхо.

– Я люблю тебя, Мири… – тихо сказал король.

Башенка на углу западной стены приняла первый укус полуденного солнца. Еще один камень упал в колодец, канув в небытие вслед за сотней своих приятелей.

«Я хочу есть», – подумал Саймон.

Было бы совсем неплохо зайти в кладовую и попросить чего-нибудь у Джудит. До вечерней трапезы оставалось не меньше часа, а он отчетливо помнил, что ничего не ел с раннего утра. Проблема состояла в том, что Рейчел со своей командой приводила в порядок длинный коридор, ведущий в трапезную, и соседние с ним помещения – последнее сражение в весенней кампании. Конечно, следовало обойти Дракониху, чтобы не слушать, что она скажет про тех, кто просит еду до ужина.

После недолгих размышлений, за время которых Саймон отправил еще три камешка в колодец, он решил, что безопаснее всего пройти под Драконихой, а не обходить ее. Коридор, ведущий в трапезную, шел по всему верхнему этажу вдоль выходившей на море стены центральной цитадели замка, так что ему потребуется много времени, чтобы обойти Канцелярию и попасть в кухню с дальней стороны. Нет, лучше пробраться через кладовые.

Саймон рискнул и быстро перебежал двор через западную галерею трапезной, его никто не заметил, но запах мыльной воды и плеск щеток в ведрах заставили его ускорить шаг, и он нырнул на темный нижний этаж, где находились кладовые, шедшие под всей трапезной.

Из-за того что этот этаж находился шестью или семью элями ниже верха стен Внутреннего двора, сюда проникало лишь слабое сияние отраженного света, падавшего из окон. Глубокие тени успокоили Саймона. Из-за того что здесь хранилось множество горючих веществ, сюда крайне редко спускались с факелами – а потому он не сомневался, что его здесь никто не найдет.

В большом центральном помещении вдоль стен, до самого потолка, выстроились окованные железом бочки, темный ландшафт круглых башен и узких проходов. В бочках могло храниться все, что угодно: сушеные овощи, сыры, рулоны материи, сотканной много лет назад, даже доспехи, подобные блестящей рыбе в бочках с темным, точно ночь, маслом. Саймон испытывал сильное искушение открыть какие-то из них и узнать, что за тайны хранятся внутри, но у него не было ломика, чтобы поднять тяжелые, прибитые гвоздями крышки, – к тому же он боялся шуметь, ведь Дракониха со своим легионом продолжали заниматься уборкой, точно их прокляли Боги.

В центре длинной темной комнаты, когда Саймон пробирался между башнями из бочек, возвышавшихся, точно колонны собора, он едва не провалился в темную дыру.

Отскочив назад с отчаянно бьющимся сердцем, он почти сразу понял, что это не просто дыра в полу, а люк, крышка которого открыта. Он мог очень осторожно его обойти, хотя проход был совсем узким… но почему люк открыт? Очевидно же, что тяжелая крышка не могла сама сдвинуться с места. Несомненно, кто-то хотел взять припасы из хранилища, расположенного внизу, но тяжелая ноша помешала ему или ей захлопнуть люк.

Мгновение поколебавшись, Саймон стал спускаться по лестнице. Кто знает, какие странные, волнующие вещи могли прятаться в нижнем помещении?

Внизу оказалось еще темнее, чем в комнате наверху, и поначалу Саймон ничего не видел. Ему удалось нащупать опору, он осторожно перенес на нее свой вес и почувствовал под ногами надежный пол. Тогда он попытался опустить с лестницы другую ногу, но там была пустота – и его спасло лишь то, что он крепко держался за перила. Саймон сообразил, что дальше находится открытое пространство – вероятно, еще один люк, ведущий дальше вниз. Он нашел рядом надежную поверхность пола и сумел сойти с лестницы.

Открытый люк у него над головой превратился в серый квадрат в стене темноты. В слабом свете Саймон с разочарованием понял, что оказался в замкнутом пространстве кладовой: потолок находился гораздо ниже, чем в верхней комнате, а стены отстояли от него на расстоянии всего в несколько вытянутых рук. Маленькая комнатка была набита бочками и мешками, сверху нависали стропила, и еще он увидел узкий проход, ведущий к дальней стене, у которой стояли разные припасы.

Пока Саймон без особого интереса разглядывал кладовую, где-то скрипнула половица, и он услышал мерный шум шагов в темноте внизу.

«Клянусь Болью Господа, кто это? И что я натворил?»

Он совершил ужасную глупость, когда не подумал, что люк оставил открытым тот, кто все еще находится внизу! Он снова попал в дурацкую историю! Безмолвно проклиная себя за тупость, Саймон проскользнул в узкий проход между мешками. Шаги приближались к лестнице. Саймон добрался до дальней стены и вжался в щель между двумя мешками из полотняной ткани, от которых пахло, как от грязного белья. Саймон понимал, что его сразу заметит тот, кто сейчас появится из люка, поэтому присел на корточки и перенес вес на обитый дубовыми планками сундук. Шаги стихли, но теперь он слышал, как поскрипывает лестница – видимо, кто-то поднимался по ступенькам. Саймон затаил дыхание. Он и сам не понимал, почему ему вдруг стало страшно; если его здесь поймают, он получит лишь очередное наказание, новые суровые взгляды Рейчел и ядовитые замечания – так почему же он чувствует себя как кролик, которого учуяли собаки?

Кто-то продолжал подниматься по лестнице, и на мгновение Саймон подумал, что он просто будет двигаться дальше, пока не окажется в большой комнате наверху… и тут равномерное поскрипывание прекратилось. В ушах Саймона пела тишина. Потом раздался скрип, и еще… с тяжелым чувством Саймон догадался, что незнакомец снова начал спускаться. Приглушенный стук – человек сошел с лестницы на пол кладовой, и снова тишина, но теперь Саймону показалось, что она пульсирует. Медленные шаги стали приближаться по узкому проходу, пока не остановились прямо напротив поспешно выбранного Саймоном убежища. В тусклом свете он разглядел черные сапоги с острыми носами – они находились так близко, что он мог до них дотронуться, еще выше он увидел алую мантию с черной окантовкой. Прайрат.

Саймон прятался за мешками и молил Эйдона о том, чтобы он остановил его сердце – ему казалось, что его удары подобны грому. Он чувствовал, как против воли его голова поднимается, пока перед глазами не появилась щель между мешками, за которыми он сидел. В нее Саймон увидел суровое лицо алхимика, на миг он подумал, что Прайрат смотрит прямо на него, и едва не вскрикнул от страха. Впрочем, через мгновение он понял, что это не так: темный взгляд красного священника был прикован к стене над головой Саймона. Он к чему-то прислушивался.

Выходи.

Губы Прайрата не шевелились, но Саймон слышал его голос так же четко, как если бы он шептал ему на ухо.

Выходи. Немедленно.

Голос был твердым, но спокойным. Саймону вдруг стало стыдно за свое поведение: чего он боится? Глупо прятаться в темноте, когда он может встать и признаться, что он здесь, объяснить, что просто играл… но все же…

Где ты? Покажись.

И в тот момент, когда спокойный голос у Саймона в голове наконец убедил его, что нет ничего проще, чем встать и заговорить, – он уже вытянул руки, чтобы опереться о мешки, – взгляд черных глаз Прайрата скользнул вдоль темной щели, в которую выглядывал Саймон, и это короткое прикосновение напрочь убило в нем любые мысли о том, чтобы выбраться из убежища – так внезапный холод заставляет увянуть цветущую розу.

Взгляд Прайрата коснулся скрытых глаз Саймона, и в сердце мальчика открылась потайная дверца, которую заполнила тень уничтожения.

Саймон знал, что это смерть. Он почувствовал холодное крошево могильной почвы под своими скребущими пальцами, тяжесть темной влажной земли во рту и глазах. Слова исчезли, в голове у него больше не звучал бесстрастный голос, Саймон ощущал лишь, как нечто, не поддающееся контролю, тащит его вперед, медленно, на доли дюймов. Ледяной червь сжал сердце Саймона, когда он начал сопротивляться, ведь там его ждала смерть… его смерть. Он понимал, что, если издаст звук, тихий вздох или стон, он больше никогда не увидит солнца, и так сильно зажмурил глаза, что у него заболели виски, потом стиснул зубы и прижал к ним язык, борясь с отчаянным желанием сделать вдох. Его влекло вперед все сильнее, и стало казаться, что он медленно погружается в давящие глубины моря.

И тут неожиданно раздался громкий вой, который заставил Прайрата удивленно выругаться. Неосязаемые, удушающие тиски исчезли; Саймон открыл глаза и успел увидеть, как гладкое серое существо промчалось мимо, перепрыгнув через сапоги Прайрата, устремилось к люку и скрылось в темноте. Затем последовал смех священника, глухим эхом отозвавшийся в узком пространстве кладовой.

Кошка?…

После полудюжины биений сердца черные сапоги повернулись и двинулись обратно вдоль прохода. И почти сразу Саймон услышал, как скрипят ступеньки лестницы. Он продолжал сидеть совершенно неподвижно, его дыхание оставалось поверхностным, все чувства были напряжены. Холодный пот заливал глаза, но он не стал поднимать руку, чтобы его стереть – во всяком случае, пока.

Наконец, когда прошло много минут и скрип лестницы давно смолк, Саймон вылез из-за мешков, с трудом удерживаясь на слабых, дрожавших ногах. Слава Усирису и да будет благословенна маленькая серая кошка! Но что теперь делать? Саймон слышал, как закрылся верхний люк, и тяжелые шаги направились к двери, но из этого еще не следовало, что Прайрат ушел достаточно далеко. Даже приподнять тяжелую дверь и выглянуть наружу будет большим риском; если священник все еще рядом, он почти наверняка его услышит. Как же отсюда выбраться?

Саймон понимал, что сейчас должен просто оставаться на месте, в темноте, и ждать. Даже если алхимик находится в верхнем помещении, рано или поздно он закончит свои дела и уйдет. Этот план выглядел самым безопасным – но природа Саймона ему противилась. Одно дело бояться – а Прайрат пугал его до безумия, и совсем другое – просидеть весь вечер взаперти в темной кладовой и в результате получить неизбежное наказание, в то время как священник почти наверняка уже возвращается в свое логово в Башне Хьелдина.

«К тому же я не думаю, что он действительно мог заставить меня выйти… или все же мог? Тем не менее я до смерти испугался…»

Саймон вспоминал о щенке со сломанной спиной. К горлу подкатила тошнота, и ему пришлось некоторое время делать глубокие вдохи, чтобы с ней справиться.

А кошка, которая помешала Прайрату его поймать – поймать. Саймон не мог забыть черную бездну глаз Прайрата: они не были фантазией, рожденной страхом. И куда исчезла кошка? Если она просто спрыгнула на нижний этаж, тогда она оказалась в ловушке, из которой никогда не выберется без помощи Саймона. У него появился долг чести.

Он начал медленно двигаться вперед и почти сразу увидел свет, идущий из дверного проема в полу. Неужели там горит факел? Или имеется другой выход в один из нижних внутренних дворов?

Несколько мгновений Саймон прислушивался у открытого люка, чтобы убедиться, что его больше не ждут сюрпризы, потом осторожно шагнул на лестницу и начал спускаться. Порыв холодного воздуха дернул его за тунику, руки Саймона покрылись гусиной кожей, но он прикусил нижнюю губу и после коротких колебаний двинулся дальше.

Вместо того чтобы остановиться на следующей лестничной площадке, Саймон еще некоторое время продолжал спускаться. Сначала свет шел только снизу, словно он двигался вдоль бутылочного горлышка. Наконец освещение стало более общим, и вскоре на пути Саймона появилось препятствие. Он коснулся ногой дерева с одной стороны лестницы и понял, что добрался до пола. Когда Саймон на него ступил, он обнаружил, что здесь лестница заканчивается. Единственным источником света в помещении – теперь, когда верхний люк был закрыт, – оказался странный сияющий прямоугольник на дальней стене, туманная дверь, нарисованная прерывистыми желтыми линиями.

Саймон суеверно сотворил знак Дерева и, оглядевшись по сторонам, обнаружил лишь сломанный стол с мишенью и другими предметами, предназначенными для рыцарских поединков. И, хотя длинные тени оставляли углы комнаты темными, он не сумел найти здесь ничего, что могло заинтересовать такого человека, как Прайрат, и направился к свету, выставив перед собой руки и глядя на ладони, окрасившиеся янтарем. Внезапно яркий прямоугольник вспыхнул, быстро потускнел, и все вокруг накрыл саван абсолютного мрака.

Саймон оказался один в темноте. Никаких звуков, если не считать крови, шумевшей у него в ушах, точно океанский прибой. Он осторожно шагнул вперед, и шорох его башмака, коснувшегося пола, на миг заполнил пустоту. Он сделал еще шаг, потом другой, вытянутые пальцы коснулись холодного камня… и чего-то еще: диковинных, слабеющих теплых линий. Саймон опустился на колени возле стены.

«Теперь я знаю, каково это – оказаться на дне колодца, остается надеяться, что никто не станет кидать вниз камни».

Пока Саймон сидел и размышлял, что делать дальше, он услышал слабый шорох, что-то ударило его в грудь, и он удивленно вскрикнул. Прикосновение тут же исчезло, но вернулось через мгновение. Что-то тихонько дергало его за тунику… и мурлыкало.

– Кошка! – прошептал Саймон.

«А тебе известно, что ты меня спасла? – Саймон погладил невидимое существо. – Ну, успокойся. В темноте мне трудно определить, где у тебя голова, а где хвост, когда ты постоянно вертишься. Да, все так, ты меня спасла, и я вытащу тебя из дыры, в которую ты забралась».

– Конечно, я и сам забрался в ту же самую дыру, – вслух сказал Саймон, поднял с пола пушистое существо и посадил на колени, кошка замурлыкала громче и прижалась к его теплому животу.

– Я знаю, чем была та сияющая штука, – прошептал он. – Дверь. Волшебная дверь.

Однако волшебная дверь принадлежала Прайрату, и Моргенес сдерет с него шкуру, если он попытается к ней хотя бы подойти, но Саймона охватило упрямое негодование: в конце концов, это и его замок, а кладовые не принадлежат одному лишь священнику-выскочке, пусть и очень страшному. В любом случае, если он поднимется вверх по лестнице и Прайрат все еще там… ну даже вернувшаяся к Саймону гордость не позволила ему себя обманывать – он прекрасно понимал, что произойдет в таком случае. Значит, ему оставалось либо сидеть весь вечер в кромешной темноте колодца, либо…

Саймон приложил ладонь к стене и принялся водить пальцами по холодному камню, пока не нащупал теплые полосы и довольно быстро убедился, что они примерно совпадают с прямоугольником, который он видел. Прижав обе руки по центру прямоугольника, Саймон сильно надавил, но встретил сопротивление сухой каменной кладки. Тогда он стал давить изо всех сил, и кошка тревожно зашевелилась у него под рубашкой. И вновь ничего не произошло. А когда, задыхаясь, наклонился вперед, почувствовал, как тепло уходит из камней. И тут он представил Прайрата, который, точно паук, поджидал его наверху, в темноте, с улыбкой на худом лице – и сердце Саймона снова забилось быстрее.

– О Элизия, Матерь Божья, открой! – беспомощно пробормотал он, и от страха его ладони стали влажными от пота. – Открой!

Внезапно камень стал теплым, потом горячим, заставив Саймона отшатнуться. На стене перед ним появилась тонкая золотая линия, которая потекла вниз и по горизонтали, словно струя расплавленного металла, пока оба конца не опустились, но в следующее мгновение они устремились навстречу друг другу. Появилась мерцающая дверь, и Саймону осталось лишь ее коснуться, чтобы линия стала еще ярче, тут же появились настоящие трещины вдоль ее границ. Саймон осторожно приложил руку к одному краю и толкнул, дверь распахнулась наружу, и в комнату хлынул свет.

У Саймона ушло несколько мгновений на то, чтобы глаза приспособились к яркому потоку света. За дверью начинался вырубленный в толще скалы замка каменный коридор, который тут же сворачивал за угол. Снаружи рядом с дверью в специальном держателе горел факел; это его свет ослепил Саймона. Он выпрямился, чувствуя приятное тепло и тяжесть внутри рубашки.

Оставил бы Прайрат факел горящим, если бы не планировал вернуться? И куда ведет странный проход? Саймон вспомнил, как Моргенес рассказывал ему о древних развалинах ситхи под замком. Эта каменная кладка была старой, но грубой и неаккуратной, совсем не похожей на изящную простоту Башни Зеленого Ангела. Саймон решил, что быстро проверит коридор и, если он никуда не ведет, ему придется вернуться и подняться по лестнице.

Грубые каменные стены туннеля были влажными, а когда Саймон зашагал по коридору, до него донесся звук глухих ударов.

«Должно быть, я ниже уровня Кинслага. Вот почему камни и даже воздух здесь такие влажные», – решил он.

И, словно подтверждая его мысль, вода проникла внутрь сквозь швы его башмаков.

Коридор снова свернул, продолжая опускаться вниз. Свет факела на входе постепенно становился все слабее, пока не появился новый источник. Когда Саймон свернул в последний раз, он оказался на горизонтальном участке, который заканчивался стеной из отвесного гранита. Там мерцал еще один факел.

Слева на стене вырисовывались две темных дыры; а в конце, сразу за ними, Саймон заметил нечто похожее еще на одну дверь вровень с концом коридора. Вода здесь доходила почти до верхнего края его башмаков.

В первых двух помещениях прежде что-то было – скорее всего, камеры для узников, – но теперь разбитые двери лениво свисали с петель, а мерцавший свет факела показал, что внутри пусто и пропитано влажным запахом разложения. Саймон быстро прошел мимо и остановился перед дверью в конце коридора. Сидевшая под рубашкой кошка осторожно тронула его когтями, когда он в неверном свете принялся изучать тяжелые деревянные доски двери. Что может находиться за ними? Еще одна гниющая камера или коридор, ведущий дальше сквозь скалу, о которую беспрестанно бьется море. Или тайная сокровищница Прайрата, укрытая от любопытных глаз… ну от большинства любопытных глаз…

Посреди двери имелась металлическая пластина, но Саймон не мог понять, задвижка это или скрытый глазок. Когда он попытался ее сдвинуть, ржавый металл не подчинился, а на пальцах у него остались рыжие хлопья. Саймон немного походил вокруг и увидел обломок петель, лежавший рядом с взломанным дверным проемом слева, поднял его и стал нажимать на пластину, пока она с неохотным скрипом не сдвинулась в сторону на заржавевших и засохших петлях. Саймон быстро оглядел коридор, прислушался, не слышно ли приближающихся шагов, потом наклонился и приник глазом к открывшемуся глазку в двери.

К своему величайшему удивлению, он обнаружил связку стеблей тростника, горевших на месте настенного факела, но безрассудные предположения и ужасные мысли о том, что за дверью находится тайная сокровищница Прайрата, сразу исчезли, как только он увидел мокрый пол, покрытый соломой, и голые стены. Однако в конце комнаты, у дальней стены, что-то лежало, какой-то темный узел.

Лязгающий звук заставил Саймона резко обернуться, на него накатил жуткий страх, и он принялся отчаянно озираться по сторонам, ожидая в любой момент услышать тяжелый стук черных сапог. Звук повторился, и тут Саймон с удивлением обнаружил, что он доносится из помещения по другую сторону двери. Он снова осторожно заглянул в глазок, туда, где сгущались тени.

Что-то шевелилось у дальней стены, темная фигура, которая медленно раскачивалась из стороны в сторону, и Саймон вновь услышал резкий металлический лязг. Узник поднял голову.

Задохнувшись, Саймон отпрыгнул от глазка, словно получил пощечину. Все вокруг завертелось, земля у него под ногами задрожала, ему показалось, что он отодвинул в сторону что-то знакомое и обнаружил за ним жуткое разложение…

Прикованное цепями существо, которое на него посмотрело – существо с напуганными глазами – оказалось принцем Джошуа.

Глава 12

Шесть серебристых воробьев

♕

Саймон, спотыкаясь, брел по двору замка, а мысли кричали у него в голове так, словно там, как на рынке, собралась целая толпа. Он хотел спрятаться. Хотел убежать. Хотел громко провозгласить ужасную правду и расхохотаться, чтобы обитатели замка с криками выскочили из дверей. Как же они во всем уверены, как строят догадки и сплетничают – но они ничего не знают! Ничего! Саймону хотелось выть и пинать ногами все подряд, но его сердце не могло избавиться от заклинания страха, сотворенного глазами Прайрата – глазами хищной птицы. Что можно сделать? Кто поможет вернуть мир к порядку?

Моргенес.

Когда Саймон, пошатываясь и спотыкаясь, бежал через погружавшийся в сумерки двор, в его мыслях возникло спокойное насмешливое лицо доктора, вытеснив наполненные смертельной угрозой глаза священника и образ смутной тени, прикованной в темнице. В голове у него уже не осталось разумных мыслей, когда он промчался мимо запертых на цепь выкрашенных в черный цвет ворот Башни Хьелдина и взлетел по ступенькам, которые вели в крыло Архивов. Всего за несколько мгновений он преодолел длинные коридоры и распахнул дверь в запретную Башню Зеленого Ангела. Его желание поскорее добраться до покоев доктора было таким сильным, что даже если бы Барнабас, церковный сторож, поджидал его, чтобы поймать, Саймон мог превратиться в ртуть в его руках. Могучий ветер гнал юношу, заставляя спешить изо всех сил. Еще до того, как боковая дверь башни успела за ним закрыться, он оказался на разводном мосту и через несколько секунд стучал в дверь Моргенеса. Два эркингарда равнодушно на него взглянули и вернулись к игре в кости.

– Доктор! Доктор! Доктор! – кричал Саймон, продолжая стучать, как обезумевший бондарь.

Доктор довольно быстро отпер дверь, в его глазах застыла тревога, и он был босиком.

– Клянусь рогами храпящего Крианноса, мальчик! Ты спятил?! Может, переел шмелей?

Саймон без всяких объяснений прошел внутрь мимо Моргенеса и сразу зашагал по коридору. Перед дверью в комнату он, тяжело дыша, остановился, и как раз в этот момент к нему сзади подошел Моргенес. Быстро оглядев Саймона, он последовал за ним в комнату.

Когда дверь за Саймоном закрылась, он начал рассказывать историю своего путешествия и о том, что видел. Доктор развел небольшой огонь в камине, вылил в кастрюлю вино, добавил пряности и поставил подогреваться. Моргенес занимался приготовлениями, но продолжал внимательно слушать, изредка прерывая сумбурный рассказ Саймона вопросами – как человек, сующий палку в клетку с медведем. Потом он мрачно покачал головой, вручил юноше чашку горячего вина и уселся в старое кресло с высокой спинкой, тоже взяв себе чашку. Саймон отметил, что доктор надел тапочки на белые тонкие ноги; когда он сидел, скрестив их на подушке, серая мантия задралась, обнажив костлявые голени.

– …Я знаю, что мне не следовало прикасаться к волшебной двери, доктор, знаю, но я это сделал – и там был Джошуа! Я сожалею, что слишком спешу, но я уверен, что видел именно его! Думаю, у него выросла борода, и он выглядел ужасно… но это он!

Моргенес глотнул вина и промокнул бороду длинным рукавом.

– Я тебе верю, парень, – сказал он. – Если честно, я бы предпочел, чтобы оказалось, что ты все выдумал, но это подтверждают полученные мной странные сведения.

– Что нам делать?! – Саймон почти кричал. – Он умирает! Неужели с ним это сделал Элиас? Известна ли королю правда?

– Я не знаю, но нет сомнений, что Прайрату все известно. – Доктор поставил чашку с вином и встал. У него за спиной лучи заходящего солнца окрасили красным узкие окна. – Ну а на вопрос, что делать, ответ простой: ты пойдешь и поужинаешь.

– Ужин?! – Саймон задохнулся, и горячее вино пролилось на тунику. – Когда принц Джошуа?…

– Да, мальчик, именно так я сказал. Ужин. Мы ничего не можем сделать в данный момент, а мне нужно подумать. Если ты пропустишь ужин, это вызовет неудовольствие – пусть и незначительное – и может привести к тому, чего мы совсем не хотим: привлечет внимание. Нет, ты пойдешь и поужинаешь… и будешь помалкивать во время еды, ты меня понял?

Трапеза тянулась мучительно медленно, как весенняя оттепель. Саймон, сидевший между двумя громко чавкавшими поварятами, чувствовал, что его сердце бьется вдвое быстрее обычного, и изо всех сил противился желанию вскочить и перевернуть чашки и другую посуду на покрытый тростником пол. Разговоры за столом вызывали у него ярость из-за их полнейшей неуместности, а пастуший пирог, который Джудит приготовила специально в канун Дня Бельтейна, казался безвкусным и жестким, как дерево.

Рейчел, сидевшая во главе стола, недовольно наблюдала за его беспокойным поведением. Когда Саймон больше уже не мог усидеть на месте и вскочил, чтобы сбежать, она последовала за ним.

– Извини, Рейчел, но я тороплюсь! – сказал он, надеясь, что ему удастся избежать нравоучений, к которым Рейчел намеревалась приступить. – Доктор Моргенес хочет, чтобы я помог ему с очень важным делом. Пожалуйста?

Мгновение Дракониха смотрела на него так, словно собиралась больно схватить за ухо и насильно вернуть за стол, но что-то в выражении его лица и тоне изменило ее намерения, и она почти улыбнулась.

– Ладно, мальчик, только на этот раз, но сначала ты поблагодаришь Джудит за отличный пирог. Она целый день его пекла.

Саймон метнулся к Джудит, которая сидела за своим столом, точно огромный шатер. Ее пухлые щеки заметно покраснели, когда он благодарил ее за потраченные усилия. Когда он снова оказался у двери, Рейчел поймала его за рукав. Саймон остановился и повернулся, приготовившись привести Рейчел очередные доводы, но она лишь сказала:

– А сейчас просто успокойся и будь осторожен, Олух. Нет ничего настолько важного, чтобы ты себя убил по дороге. – Она похлопала его по руке и отпустила; он выскочил в дверь, а она стояла и молча смотрела ему вслед.

Саймон надел жилет и куртку. К тому времени, когда он добрался до колодца, Моргенес еще не пришел, поэтому он принялся расхаживать в глубокой тени столового зала, пока тихий голос у локтя не заставил его удивленно обернуться:

– Извини, что заставил тебя ждать, парень. Приходил Инч, и мне пришлось постараться, чтобы от него избавиться. – Доктор опустил капюшон, чтобы скрыть лицо.

– Как вам удалось подойти совсем неслышно? – так же шепотом спросил Саймон.

– Я все еще кое-что могу, Саймон, – обиженно сказал Моргенес. – Я стар, но далек от угасания.

Саймон не знал смысл слова «угасание», но уловил идею.

– Извините, – прошептал он.

Вдвоем они молча поднялись по ступенькам в столовый зал, потом вошли в первую кладовую, где Моргенес достал хрустальную сферу размером с зеленое яблоко. Когда он ее потер, в центре появилась искорка, которая стала постепенно расти, пока не высветила бочки и мешки мягким медовым сиянием. Моргенес закрыл нижнюю часть рукавом и поднял ее перед собой, после чего они медленно зашагали по проходу мимо сложенных припасов.

Люк был закрыт, но Саймон не помнил, вернул ли он крышку на место, когда убегал как безумный. Они осторожно спустились по лестнице, Саймон шел первым, Моргенес следовал за ним и водил рукой вправо и влево, освещая путь сияющей перчаткой. Саймон указал на кладовку, где Прайрат едва его не поймал. Они вошли в нее, а потом спустились на нижний этаж.

Самое нижнее помещение, как и прежде, оставалось неубранным, но дверь, ведущая в каменный туннель, была закрыта. Саймон практически не сомневался, что не делал этого, о чем сразу сказал Моргенесу, но доктор только махнул рукой, подошел к стене и нашел место, где, по описанию Саймона, находился светившийся дверной проем. Доктор, бормоча что-то под нос, круговым движением потер стену, но щель не появилась. После того как Моргенес некоторое время просидел на корточках, беседуя с самим собой, Саймон устал переступать с ноги на ногу и присел рядом с доктором.

– Неужели вы не можете сотворить магию и открыть дверь? – спросил Саймон.

– Нет, – прошипел Моргенес. – Мудрый человек никогда, повторяю, никогда не использует Искусство без необходимости – в особенности если имеет дело с другим адептом, вроде нашего святого отца Прайрата. С тем же успехом мы могли бы написать здесь мое имя.

Пока Саймон сидел на пятках и хмуро смотрел на стену, доктор положил левую руку в центр исчезнувшей двери, некоторое время осторожно ощупывал камень, потом резко ударил в то же место ладонью правой руки. Дверь распахнулась, и свет факела озарил комнату. Доктор заглянул внутрь, спрятал хрустальный светильник в широком рукаве одеяния и вытащил кожаный мешочек, украшенный вышивкой.

– О, мой мальчик, Саймон, – тихонько рассмеялся он, – какой замечательный вор из меня получился бы. Это была не «волшебная дверь» – ее спрятали при помощи Искусства. А теперь пойдем! – И они шагнули в сырой коридор.

Их шаги густым эхом раскатились по туннелю, когда они шли к запертой двери в его конце. Быстро осмотрев замок, Моргенес наклонился к глазку и заглянул внутрь.

– Я думаю, ты прав, парень, – прошептал Моргенес. – Клянусь берцовой костью Нуанни! Но как бы я хотел, чтобы ты ошибся. – Он снова принялся изучать замок. – Отправляйся в другой конец коридора и слушай, не идет ли кто-то, хорошо?

Пока Саймон стоял на страже, Моргенес выудил из кожаного мешочка длинный тонкий клинок с деревянной рукояткой и весело помахал им Саймону.

– Меч наракси. Я знал, что настанет время, когда он мне пригодится!

Доктор приставил его к замочной скважине, и лезвие легко вошло внутрь, даже осталось немного места. Моргенес вынул свою «отмычку», достал крошечный флакон из мешка и зубами вытащил пробку. Саймон завороженно наблюдал, как Моргенес наклонил флакон и вылил на длинное, тонкое, как игла, лезвие темную тягучую жидкость, затем быстро засунул кончик в замочную скважину; жидкость оставила блестящие следы снаружи.

Моргенес несколько раз повернул рукоять меча, отступил и начал считать на пальцах. Когда доктор трижды сосчитал пальцы на каждой руке, он снова взялся за рукоять и повернул, затем скорчил гримасу и снова отступил назад.

– Иди сюда, Саймон. Тут нужны сильные молодые руки, – сказал Моргенес.

Повинуясь указаниям доктора, Саймон сжал рукоять странного инструмента и принялся ее поворачивать, но несколько раз его потные ладони соскальзывали с полированной рукояти, тогда он сжал ее сильнее и вскоре почувствовал, как в замке что-то щелкнуло. А через мгновение засов отошел в сторону. Моргенес кивнул, и Саймон плечом открыл дверь.

Тлевшая на стене связка тростника давала совсем мало света. Когда Саймон и доктор подошли, они увидели, что прикованный к дальней стене принц поднял голову, и его глаза широко раскрылись, словно он их узнал. Его губы зашевелились, но они услышали лишь хриплый вздох. Все вокруг забивал запах сырой тухлой соломы.

– О… мой бедный принц Джошуа… – сказал Моргенес.

Пока доктор быстро изучал кандалы принца, Саймон мог лишь смотреть, чувствуя себя совершенно беспомощным, словно происходившее в этот момент ему снилось. Принц стал болезненно худым и бородатым, как придорожный кликуша; кожу, которая просвечивала сквозь рваную мешковину, покрывали красные язвы.

Моргенес что-то прошептал Джошуа Однорукому на ухо, потом достал свой мешок, вытащил из него маленький горшочек, в каких леди носят краску для губ, быстро вылил немного содержимого сначала на одну ладонь, затем на другую и снова посмотрел на оковы принца. Обе руки Джошуа были прикованы к массивному железному кольцу на стене, одна за запястье, другая за худое предплечье.

Моргенес закончил растирать ладони и передал горшочек и мешок Саймону.

– А теперь будь хорошим мальчиком, – сказал он, – и прикрой чем-нибудь глаза. Я обменял том Плесиннена Мирмениса в шелковом переплете – единственный к северу от Пердруина – на этот навоз. И надеюсь… Саймон, пожалуйста, закрой глаза…

Когда юноша поднимал руки, он успел заметить, как Моргенес тянется к кольцу, которое приковывало цепи принца к камню. Через мгновение розовая вспышка света проникла сквозь переплетенные пальцы Саймона, и одновременно раздался треск – словно кто-то ударил молотком по сланцу. Когда Саймон открыл глаза, он увидел, что принц Джошуа лежит на полу вместе с цепями, а Моргенес стоит рядом с ним на коленях. Ладони доктора дымились. Кольцо в стене почернело и изогнулось, как сожженная лепешка.

– Фу! – простонал доктор. – Я надеюсь… надеюсь, мне никогда не придется это повторять. Ты можешь поднять принца, Саймон? Я очень ослабел.

Джошуа неуклюже повернулся и огляделся по сторонам.

– Я… думаю… Я смогу… идти. Прайрат… что-то мне дал.

– Чепуха. – Моргенес глубоко вздохнул и с трудом поднялся на ноги. – Саймон сильный парень – иди сюда, мальчик, хватит пялиться! Подними уже его!

После недолгой возни Саймону удалось обмотать все еще свисавшие с рук Джошуа цепи вокруг его пояса, и с помощью Моргенеса он посадил его себе на закорки, как ребенка. Он немного постоял на месте, опасаясь, что не сумеет сделать ни шага, но потом слегка подпрыгнул и переместил Джошуа повыше, после чего оказалось, что даже с цепями сможет нести принца на спине.

– Убери глупую улыбку с лица, Саймон, – сказал доктор, – нам еще нужно поднять его по лестнице.

Каким-то образом они справились – Саймон кряхтел и едва не плакал от усилий, а Джошуа слабо цеплялся за ступени. Моргенес подталкивал их сзади и шепотом подбадривал. Это был долгий, кошмарный подъем, однако им удалось добраться до главной кладовой. Моргенес поспешил обогнать Саймона, когда тот, по-прежнему с принцем на спине, прислонился к одному из мешков, чтобы немного перевести дух.

– Где-то, где-то здесь… – бормотал Моргенес, пробираясь между плотно сложенными припасами.

Когда доктор оказался у южной стены комнаты, держа перед собой хрустальный шар, он принялся за поиски всерьез.

– Что?… – начал спрашивать Саймон, но доктор жестом заставил его замолчать.

Моргенес то появлялся, то снова исчезал за грудами бочек, а Саймон вдруг почувствовал легкое прикосновение к волосам – принц тихонько гладил его по голове.

– Настоящий. Настоящий! – выдохнул Джошуа.

Саймон почувствовал, как что-то влажное потекло по его шее.

– Нашел, – послышался приглушенный, но довольный голос Моргенеса. – Идите сюда!

Саймон с трудом поднялся, слегка пошатнулся под тяжелой ношей и понес принца вперед. Доктор стоял возле голой каменной стены и указывал в сторону пирамиды из бочек. Свет хрустального шара делал его тень гигантской.

– Что вы нашли? – спросил Саймон, поудобнее пристраивая принца. – Бочки?

– Ясное дело! – Доктор рассмеялся.

Изящным движением он повернул крышку верхней бочки на пол-оборота. Ее боковая сторона тут же отошла в сторону, словно это была дверь, открыв вход в темную пещеру.

– Что это? – спросил Саймон, с подозрением взглянув на Моргенеса.

– Проход, глупый мальчишка. – Моргенес взял его за локоть и подвел к открывшейся бочке, которая едва доходила ему до груди. – Замок полон тайных ходов, он похож на соты.

Саймон нахмурился и наклонился, вглядываясь в темноту.

– Там?

Моргенес кивнул. Саймон понял, что идти он не сможет, опустился на колени и медленно начал вползать в бочку, принц продолжал ехать у него на спине, словно юноша превратился в фестивального пони.

– Я не подозревал, что в кладовых есть такие проходы, – признался Саймон, и его голос эхом отозвался в бочке.

Моргенес наклонился, чтобы помочь Саймону не удариться головой о край бочки.

– Саймон, на свете больше вещей, о которых ты ничего не знаешь, чем того, что известно мне. Я в отчаянии от отсутствия равновесия. А теперь закрой рот и поторопись.

Они смогли выпрямиться во весь рост, когда оказались с другой стороны «двери»: хрустальный шар Моргенеса осветил длинный неровный коридор, самый обыкновенный, но полный пыли.

– Кстати, Саймон, – заговорил Моргенес, когда они рядом зашагали вперед. – Жаль, что у меня нет времени показать тебе, мимо каких комнат крадется этот коридор – в некоторых из них находились покои величайшей и очень красивой леди. Она использовала проход, чтобы устраивать тайные свидания. – Доктор посмотрел на Джошуа, лицо которого лежало на шее Саймона. – Он спит, – пробормотал Моргенес. – Все спят.

Коридор поднимался вверх и опускался вниз, поворачивал направо и налево. Они миновали множество дверей, замки на некоторых давно заржавели, у других ручки блестели, как новенькие монетки. Один раз они прошли мимо серии маленьких окошек, Саймон бросил в одно из них быстрый взгляд и с удивлением обнаружил, что видит силуэты часовых на западной стене. Порозовевшие облака указывали на место, где заходило солнце.

«Должно быть, мы находимся над залом трапезной, – удивленно подумал Саймон. – И когда только мы успели так высоко подняться?»

Они уже спотыкались от усталости, когда Моргенес наконец остановился. В этой части змеившегося коридора не было окон, и стены украшали лишь гобелены. Моргенес приподнял один из них – и Саймон увидел серую каменную стену.

– Не тот, – задыхаясь, пробормотал доктор и поднял следующий – на этот раз там оказалась деревянная дверь.

Он приложил к ней ухо, немного послушал, а потом открыл.

– Зал Архивов. – Он указал на освещенный факелами коридор. – От него всего несколько… сотен шагов до моих покоев…

Когда Саймон со своим пассажиром прошли в дверь, он позволил ей закрыться с негромким, но властным щелчком. Саймон оглянулся, но не смог разглядеть дверь среди других деревянных панелей, идущих вдоль стены коридора.

Им осталось преодолеть лишь один открытый участок, короткий забег от восточных дверей Архива через внутренний двор. Они поспешили по окутанной темнотой траве, старясь держаться ближе к стене и не споткнуться о плющ. В какой-то момент Саймону показалось, будто он заметил движение в тени у стены на противоположной стороне двора: что-то крупное слегка переместилось, словно наблюдало за ними, знакомая сутулая фигура. Но во дворе быстро темнело, и у него не могло быть полной уверенности – лишь черное пятно двигалось у него перед глазами.

Саймон чувствовал острую боль в боку, словно кто-то сжал его ребро кузнечными щипцами Рубена. Моргенес, который хромал впереди, распахнул дверь. Саймон неверной походкой прошел внутрь, осторожно опустил свою ношу, а потом, задыхаясь, и сам улегся на прохладные каменные плиты пола, весь покрытый потом. Мир раскачивался вокруг него в головокружительном танце.

– Вот, ваше высочество, выпейте это – скорее, – услышал Саймон голос Моргенеса.

Через некоторое время он открыл глаза и приподнялся на локте. Джошуа сидел, опираясь спиной о стену, Моргенес присел рядом на корточки с коричневым керамическим кувшином в руках.

– Теперь лучше? – спросил доктор.

Принц слабо кивнул.

– Я уже чувствую себя сильнее. Этот напиток похож на тот, что мне давал Прайрат… но не такой горький. Он сказал, что я слишком быстро слабею… и что я им нужен сегодня ночью.

– Вы им нужны? Мне это не нравится, – пробормотал Моргенес. – Совсем не нравится. – Он протянул кувшин Саймону.

У напитка был насыщенный кислый вкус, но он согревал. Доктор выглянул в дверь и задвинул засов.

– Завтра День Бельтейна, первое майа, – сказал Моргенес. – Сегодняшняя ночь… очень плохая, мой принц. Ночь Побивания Камнями, так ее называют.

Саймон почувствовал, как напиток приятно обжигает внутренности, боль во всем теле слабеет, словно ткань, которую выжимали изо всех сил, ослабили на пару оборотов. Он сел, и у него слегка закружилась голова.

– Мне кажется зловещим, что вы им нужны в такую ночь, – повторил Моргенес. – Я боюсь, что возможны много худшие вещи, чем пленение брата короля.

– Пленение уже само по себе мне не понравилось. – На изможденном лице Джошуа появилась мрачная гримаса, но она почти сразу исчезла, и стали заметны глубокие морщины. – Моргенес, – сказал Джошуа, и его голос дрогнул, – эти… подлые ублюдки убили моих людей. Они устроили нам засаду.

Доктор поднял руку, словно хотел сжать плечо принца, но смущенно ее опустил.

– Я не сомневаюсь, милорд, ни мгновения не сомневаюсь. Но вы уверены, что за этим стоит ваш брат? Быть может, Прайрат действовал на свой страх и риск?

Джошуа устало покачал головой:

– Я не знаю. Люди, которые нас атаковали, не носили никаких знаков различия, и я никогда не видел ни одного из них, за исключением священника, который меня туда доставил… но было бы удивительно, если бы Прайрат совершал такие поступки без ведома Элиаса.

– Верно.

– Но почему?! Проклятье, почему? Я не стремлюсь к власти – наоборот! Ты это знаешь, Моргенес. Зачем они так поступили?

– Мой принц, боюсь, сейчас у меня нет ответов на ваши вопросы, но должен признаться, что произошедшее частично подтверждает мои подозрения относительно… других вещей… касающихся проблем на севере. Вы когда-нибудь слышали о Белых Лисах? – Голос доктора стал многозначительным, но принц лишь приподнял бровь и ничего не сказал. – Впрочем, сейчас мы не будем говорить о моих страхах. У нас мало времени, и мы должны сосредоточиться на непосредственных угрозах.

Моргенес помог Саймону подняться с пола и отправился что-то искать. Юноша стоял и смущенно смотрел на принца Джошуа, который продолжал сидеть на полу, прислонившись спиной к стене и прикрыв глаза. Доктор вернулся с молотком, головка которого заметно округлилась от долгого использования, и долотом.

– Сбей оковы Джошуа, парень. Ты справишься? – спросил Моргенес. – Мне нужно заняться другими вещами. – И он снова отошел.

– Ваше высочество? – тихо сказал Саймон, подходя к принцу.

Джошуа открыл затуманенные глаза, посмотрел сначала на юношу, потом на инструменты, которые тот держал в руках, и кивнул.

Опустившись на колени рядом с принцем, Саймон сломал замок оков на правой руке Джошуа двумя быстрыми точными ударами. Когда Саймон переместился к левой руке принца, Джошуа снова открыл глаза и остановил юношу, положив ему руку на плечо.

– Сними только цепь с этой стороны, юноша. – Тень улыбки промелькнула по его губам. – Оставь наручник, чтобы я помнил о брате. Оставь связывающие нас узы. – Он показал обрубок правого запястья. – Как видишь, у нас свои счеты.

Саймон почувствовал, как по спине у него пробежал холодок, и вздрогнул, прижимая левое предплечье принца к каменным плиткам. Одним ударом он рассек цепь, оставив наручник из почерневшего железа на левом запястье.

Появился Моргенес с охапкой темной одежды.

– Джошуа, нам нужно спешить, – сказал он. – После наступления темноты прошел час, кто знает, когда вас начнут искать? Я сломал в замке свою отмычку, но это не задержит их надолго.

– Что мы будем делать? – спросил принц, с трудом удерживая равновесие, пока Саймон помогал ему надеть не самую чистую крестьянскую одежду. – Кому в замке мы можем доверять?

– Сейчас никому – во всяком случае, пока. Вот почему вам необходимо добраться до Наглимунда. Только там вы будете в безопасности.

– Наглимунд… – Джошуа казался смущенным. – Мне так часто снился мой дом за эти ужасные месяцы – но нет! Я должен показать моим людям двуличие моего брата. Я найду сильные руки, которые мне помогут.

– Не здесь… не сейчас. – Голос Моргенеса прозвучал жестко, а в блестящих глазах застыла решимость. – Вы снова окажетесь в темнице и на этот раз быстро лишитесь головы. Разве вы не видите сами? Вам необходимо оказаться в надежном месте, где вам не будет грозить предательство, до того, как вы сможете предъявить что-то Элиасу. Многие короли пленяли и убивали своих родственников – и большинство выходило сухими из воды. Требуется нечто посерьезнее, чем семейные ссоры, чтобы поднять людей.

– Ну, – неохотно проговорил Джошуа, – даже если вы правы, как я могу спастись? – У него начался приступ кашля. – Ворота замка… уже наверняка заперты на ночь. Мне придется подойти к ним под видом странствующего менестреля и попытаться открыть их песней?

Моргенес улыбнулся. На Саймона произвела большое впечатление сила духа мрачного принца, который еще час назад был прикован к стене и не имел ни одного шанса на спасение.

– Так уж получилось, что ваш вопрос не застал меня врасплох, – сказал доктор. – Пожалуйста, посмотрите.

Моргенес прошел в конец длинной комнаты, к углу, где Саймон однажды плакал, прижавшись к шершавой стене, и показал на карту звездного неба, где соединенные линиями созвездия образовали птицу с четырьмя крыльями. Слегка поклонившись, доктор сдвинул карту в сторону, и Саймон увидел большую квадратную дыру, высеченную в скале и закрытую деревянной дверью.

– Как я уже вам показал, не только у Прайрата есть тайные двери и ходы. – Доктор рассмеялся. – Красный капюшон прибыл сюда недавно, и ему еще многое предстоит узнать о замке, который был моим домом дольше, чем вы оба в силах представить.

Саймон был так взволнован, что едва мог устоять на месте, но Джошуа посмотрел на Моргенеса с сомнением.

– И куда ведет твой тайный ход, Моргенес? – спросил он. – Если спасение из темницы приведет меня в ров Хейхолта, едва ли это сильно мне поможет.

– Не беспокойтесь, принц. Замок построен над множеством соединенных между собой пещер и туннелей – не говоря уже о руинах старого замка, которые находятся под нами. Лабиринт настолько огромен, что даже я не знаю его половины, но мне известно достаточно, чтобы вы могли благополучно отсюда выбраться. Идите за мной.

Моргенес повел принца, опиравшегося на руку Саймона, к столу, который занимал существенную часть помещения; там он разложил свернутый пергамент с серыми, истончившимися от времени краями.

– Как видите, – сказал Моргенес, – я не терял времени, пока мой юный друг Саймон ужинал. Это план катакомб – правда, только их части, но на нем отмечен ваш маршрут. Если вы будете ему следовать, то выберетесь из-под земли у кладбища за стенами Эрчестера. Ну а оттуда вы сумеете добраться до безопасного места, где сможете провести ночь.

После того как они изучили карту, Моргенес отвел Джошуа в сторону, и они начали о чем-то шептаться. Саймон, который почувствовал себя обиженным, остался изучать карту доктора. Моргенес отметил путь ярко-красными чернилами; у Саймона закружилась голова, когда он мысленно попытался следовать за бесконечными поворотами.

Когда принц и доктор закончили разговор, Джошуа забрал карту.

– Ну, старый друг, – сказал он, – если мне нужно уходить, я должен сделать это как можно быстрее. С моей стороны будет не слишком разумно, если я не покину Хейхолт в ближайший час, и мне нужно обдумать все, что ты мне рассказал. – Принц окинул взглядом захламленную комнату. – Я лишь боюсь, что ваши храбрые поступки приведут вас к гибели.

– С этим вы ничего сделать не можете, принц Джошуа, – ответил Моргенес. – И у меня есть кое-какие возможности для защиты, ряд уловок и фокусов, которые я смогу использовать. Как только Саймон рассказал мне, что нашел вас, я начал готовиться. Я уже давно опасался, что меня вынудят действовать; последние события лишь слегка все ускорили. Вот, возьмите.

С этими словами Моргенес взял со стены факел и отдал принцу, затем снял с крючка приготовленный заранее мешок.

– Я собрал для вас еды и положил целебное средство. Тут совсем немного, но вам следует путешествовать налегке. Пожалуйста, поторопитесь. – Он сдвинул в сторону карту звездного неба. – Пошлите мне весточку, как только благополучно доберетесь до Наглимунда, и я расскажу вам кое-что еще.

Принц кивнул и, прихрамывая, вошел в туннель. Пламя факела отбрасывало длинную тень, когда он обернулся.

– Я никогда этого не забуду, Моргенес, – сказал он. – И тебя, юноша… сегодня ты совершил храбрый поступок. Надеюсь, он зачтется тебе в будущем.

Саймон, которого переполняли чувства, опустился на колени. Принц выглядел таким изможденным и одновременно решительным… Мысли в голове Саймона мешались, он испытывал гордость, печаль и страх.

– Удачи, Джошуа, – сказал Моргенес, положив руку принцу на плечо.

Саймон и Моргенес вместе смотрели, как свет факела Джошуа постепенно удаляется, пока его окончательно не проглотила темнота. Доктор запер дверь и вернул на место карту звездного неба.

– Идем, Саймон, – сказал доктор, – нам нужно еще много сделать. Прайрат лишился гостя в Ночь Побивания Камнями, полагаю, он будет очень недоволен.

Время проходило в тишине. Саймон болтал ногами, усевшись на краю стола, напуганный, но наслаждавшийся возбуждением, которое заполнило комнату – и нависло над всем замком. Между тем Моргенес беспрестанно двигался туда и обратно мимо Саймона, занимаясь своими непостижимыми делами.

– Понимаешь, большую часть я успел сделать, пока ты ел, но остались разные мелочи, нужно подвязать кое-какие концы.

Объяснения маленького доктора никак не помогли Саймону, но события развивались настолько быстро, что даже его непоседливая природа была удовлетворена. Он кивнул, продолжая болтать ногами.

– Ну, пожалуй, это все, что я могу сделать сегодня, – наконец сказал Моргенес. – Тебе лучше вернуться в замок и лечь спать. А завтра приходи с самого утра, но постарайся сначала выполнить свои другие обязанности.

– Обязанности? – поразился Саймон. – Обязанности? Завтра?

– Конечно, – резко ответил доктор. – Неужели ты думаешь, завтра произойдет что-то необычное? Ты полагаешь, что король провозгласит: «О, кстати, вчера вечером мой брат сбежал из темницы, у всех нас сегодня будет праздничный день, и мы отправимся его искать» – похоже, ты и вправду так думаешь, верно?

– Нет, я…

– …И ты ведь наверняка не скажешь: «Рейчел, я не могу исполнять мои обязанности из-за того, что мы с Моргенесом намерены совершить измену», не так ли?

– Конечно нет!.. – воскликнул Саймон.

– Хорошо. В таком случае ты выполнишь все свои обязанности, вернешься, как только освободишься, и мы обсудим ситуацию. Все гораздо серьезнее, чем ты представляешь, Саймон, но, боюсь, ты стал частью нашей истории, уж не знаю, хорошо это или плохо, ведь я планировал оградить тебя от подобных вещей…

– От каких вещей? Частью чего, доктор?

– Не имеет значения, мальчик. Разве у тебя мало других забот? Завтра я попытаюсь объяснить тебе то, что в моих силах, но Ночь Побивания Камнями – не самое лучшее время для разговоров о подобных вещах…

Слова Моргенеса прервал громкий стук во внешнюю дверь. Мгновение Саймон и доктор стояли и смотрели друг на друга; после паузы стук повторился.

– Кто там? – спросил Моргенес настолько спокойно, что Саймону пришлось взглянуть на лицо маленького доктора, чтобы проверить, появился ли на нем страх.

– Инч, – последовал ответ.

Моргенес заметно расслабился.

– Уходи, – сказал он. – Я же тебе сказал, что сегодня ты мне не понадобишься.

Наступило молчание.

– Доктор, – прошептал Саймон, – мне кажется, я видел Инча…

– Думаю, я кое-что у вас оставил… в вашей комнате, доктор, – вновь послышался надоедливый голос Инча.

– Заберешь в другой раз, – ответил Моргенес, и раздражение в его голосе стало настоящим. – Я сейчас слишком занят и не могу отвлекаться.

– Мне кажется, я его видел, когда мы несли Джош… – снова прошептал Саймон.

– Немедленно откройте дверь – именем короля!

Саймон почувствовал, как холод отчаяния сковал все у него внутри, новый голос принадлежал не Инчу.

– Клянусь Младшим крокодилом! – тихо и удивленно выругался Моргенес. – Придурок с коровьими глазами нас предал. Я не думал, что у него хватит ума. – Я непозволю больше себя беспокоить! – крикнул Моргенес, подскочив к длинному столу и начав двигать его к запертой внутренней двери. – Я старый человек, и мне необходим отдых!

Саймон бросился помогать доктору, его ужас мешался с необъяснимым возбуждением.

– Твой отдых будет очень долгим, старик, – раздался новый голос, жестокий и хриплый.

Саймон споткнулся и едва не упал на колени. За дверью стоял Прайрат.

Чудовищный хруст эхом пронесся по внутреннему коридору, когда доктор и Саймон наконец сумели придвинуть тяжелый стол к двери.

– Топоры, – сказал Моргенес и побежал вдоль стола, он явно что-то искал.

– Доктор! – прошипел Саймон, подпрыгивая на месте от страха. Снаружи доносился грохот топоров, разрубающих дерево. – Что мы можем сделать?

Он обернулся и увидел безумную сцену.

Моргенес на коленях стоял на столе, склонившись над каким-то предметом, и в следующее мгновение Саймон узнал птичью клетку. Доктор прижал лицо к тонким прутьям; он ворковал и бормотал что-то невнятное тем, кто находился внутри, и в этот момент Саймон услышал, как рухнула внешняя дверь.

– Что вы делаете? – вскричал Саймон.

Моргенес спрыгнул со стола с клеткой в руках и побежал через комнату к окну. Услышав крик Саймона, он оглянулся, спокойно посмотрел на напуганного юношу, печально улыбнулся и покачал головой.

– Конечно, мальчик, – сказал он, – я должен позаботиться о тебе, как обещал твоему отцу. Но как же мало времени у нас осталось!

Он поставил клетку на пол, метнулся к столу и начал рыться в груде вещей, хотя дверь в комнату начала раскачиваться под тяжелыми ударами. Снаружи доносились хриплые голоса и звон доспехов. Моргенес нашел то, что искал, – деревянную шкатулку, которую быстро перевернул, и ему на ладонь выпал блестящий золотой предмет. Моргенес направился было к окну, но вернулся к столу и взял стопку пергаментов.

– Возьми их, пожалуйста, ладно? – сказал он, протягивая пергаменты Саймону, а сам поспешил к окну. – Это мое описание жизни Престера Джона, и я не хочу, чтобы Прайрат получил удовольствие, критикуя его.

Ошеломленный Саймон спрятал всю стопку под рубашкой. Доктор засунул руку в клетку и достал оттуда одного из ее обитателей – маленького серебристо-серого воробья, а Саймон в немом удивлении смотрел, как доктор спокойно привязывает блестящую безделушку – кольцо? – к его лапке кусочком шпагата. К другой лапке уже был прикреплен крошечный кусочек пергамента.

– Будь сильным с такой тяжелой ношей, – тихо сказал Моргенес – казалось, он обращается к маленькой птице.

Лезвие топора пробило дверь прямо над засовом. Моргенес наклонился, поднял с пола длинную палку, разбил высокое окно, поставил воробья на подоконник и отпустил. Птичка немного попрыгала, потом взлетела и исчезла в вечернем небе. Затем доктор одного за другим отпустил еще пятерых воробьев, пока клетка не опустела.

В центре двери появилась большая дыра, и Саймон уже видел злобные лица и отблески факелов на металле.

– Иди сюда, мальчик, – поманил его доктор. – Беги к туннелю, и не медли!

У них за спиной из двери выбили еще кусок дерева. Когда они бежали через комнату, доктор протянул Саймону что-то маленькое и круглое.

– Потрешь это, когда тебе потребуется свет, Саймон, – сказал Моргенес. – У него он сильнее, чем у факела. – Он сдвинул в сторону карту звездного неба и распахнул дверь. – А теперь поспеши! Найди Лестницу Тань’я и поднимись по ней!

Когда Саймон вошел в туннель, огромная дверь в комнату слетела с петель и рухнула. Моргенес обернулся.

– Но, доктор! – закричал Саймон. – Пойдемте со мной! Мы сможем спастись!

Доктор посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой. Стол, перегораживавший вход, перевернулся, раздался звук бьющегося стекла, и группа вооруженных людей в зеленом и желтом начала пробираться внутрь комнаты. В гуще эркингардов, скорчившись, точно жаба в саду из мечей и топоров, находился Брейагар, лорд-констебль. Еще дальше виднелась массивная фигура Инча; а за ним – алый плащ Прайрата.

– Стойте! – голос Моргенеса громом прокатился по комнате, и Саймон, несмотря на страх и смущение, вновь восхитился тем, что из такого хрупкого тела исходит столь оглушительный звук.

Доктор стоял перед эркингардами, необычным образом сложив пальцы. Неожиданно воздух между Моргенесом и удивленными солдатами начал изгибаться и мерцать. Казалось, будто пустое пространство становится все плотнее по мере того, как руки Моргенеса исполняют диковинный танец. На мгновение факелы высветили перед Саймоном всю сцену, словно она застыла на древнем гобелене.

– Благословляю тебя, мальчик, – прошептал Моргенес. – Уходи! Немедленно!

Саймон еще на один шаг отступил в туннель.

Прайрат протолкнулся сквозь строй ошеломленных эркингардов, расплывчатая красная тень за стеной воздуха. Одна из его рук метнулась вперед, кипящая сверкающая сеть из синих искр ударила в глыбу воздуха, Моргенес пошатнулся, и его барьер начал таять, точно ледяной щит. Доктор наклонился и взял две бутыли с подставки на полу.

– Остановите мальчишку! – крикнул Прайрат, и Саймон вдруг увидел глаза над алым плащом… холодные, черные глаза змеи, которые, казалось, держали его… приковывали к месту…

Мерцающая панель из воздуха исчезла.

– Взять их! – прошипел граф Брейагар, и солдаты бросились вперед.

Саймон словно завороженный не сводил с них глаз – он хотел бежать, но не мог, теперь ничего не осталось между ним и мечами эркингардов, за исключением… Моргенеса.

– ENKI ANNUKHAI SHI’IGAO! – подобно каменному колоколу, прогрохотал голос старого доктора.

В комнате взвыл ветер, погасивший факелы. В центре вихря стоял Моргенес, в каждой руке которого была зажата бутыль. После нескольких мгновений темноты раздался грохот, потом последовала ослепительная белая вспышка – разбилось стекло бутылей, и пламя взметнулось вверх. В один миг огонь разбежался по плащу Моргенеса, по рукавам и капюшону, и его голову окружили потрескивавшие языки пламени. Саймона отбросила назад ужасная волна жара – и доктор снова к нему повернулся.

Лицо Моргенеса уже начало меняться, окруженное ослепительным туманом.

– Иди, мой Саймон, – выдохнул он, и его голос был полон пламени. – Мне уже слишком поздно. Иди к Джошуа.

И когда Саймон в ужасе отступил назад, хрупкая фигура доктора, испускавшая сияние, выросла, и он прыгнул, широко раскинув руки, на вопивших и дрожавших от ужаса солдат, которые бросились обратно к разбитым дверям, отталкивая друг друга. Адское пламя рванулось вверх, тут же почернели потолочные балки, и даже стены содрогнулись. На краткий миг Саймон услышал, как хриплый голос Прайрата смешался с последними звуками агонии Моргенеса… затем последовали ослепительная вспышка и оглушительный грохот.

Жаркий воздух хлестнул Саймона и отбросил в глубину туннеля, одновременно дверь захлопнулась с таким звуком, словно на землю обрушился Молот Судного Дня. Ошеломленный Саймон услышал, как со скрежетом ломаются балки и рушится крыша, потом дверь содрогнулась от мощного удара упавших обожженных дубовых стропил и камня.

Саймон довольно долго лежал, дрожа от рыданий, а жар высушивал его слезы. Наконец он сумел подняться на ноги и, опираясь рукой о теплый камень, спотыкаясь, побрел вниз и вперед, в темноту.

Глава 13

Между мирами

♕

Голоса, множество голосов – то ли звучавших у него в голове, то ли в лежавших вокруг тревожных тенях, Саймон сказать не мог, – были его единственными спутниками в тот первый ужасный час.

Саймон Олух! Он сделал это снова, Саймон Олух!

Его друг мертв, его единственный друг, будьте к нему добры, будьте добры!

Где мы?

В темноте, в темноте навсегда, чтобы метаться подобно летучей мыши, точно вопящая душа, по бесконечным туннелям…

Теперь он Саймон Странник, обреченный на скитания, и вопросы…

Нет. – Саймон задрожал, пытаясь заглушить громкие голоса. – Я вспомню. Я не забуду красную линию на старой карте, буду искать Лестницу Тань’я – чем бы она ни оказалась. Я буду помнить холодные черные глаза убийцы Прайрата, буду помнить моего друга… моего друга доктора Моргенеса…

Он опустился на усыпанный песком пол туннеля, рыдая от беспомощного, бессильного гнева, его сердце едва слышно билось в этой вселенной черного камня. Мрак душил, давил, не давал дышать.

Почему он так поступил? Почему не пытался бежать?

Он умер, чтобы спасти тебя, глупый мальчишка, – и Джошуа. Если бы он побежал, они стали бы вас преследовать; Прайрат обладает сильной магией. Вас поймали бы, и у них появилась бы возможность броситься в погоню за принцем, выследить его и вернуть в темницу. Моргенес умер, чтобы этого не произошло.

Саймон ненавидел звук собственных рыданий, трусливое хныканье, с которым никак не мог справиться. Так продолжалось до тех пор, пока его голос не превратился в хриплый скрежет – с ним он мог жить, но только не с сопливым мычанием заблудившегося в темноте Олуха.

Его тошнило, у него кружилась голова, но он вытер лицо рукавом рубашки и тут только почувствовал вес хрустальной сферы, которую Моргенес успел вложить ему в руку. Свет. Доктор дал ему свет. А еще пергаменты, которые давили ему на живот, – последний подарок Моргенеса.

Нет, – прошептал голос, – предпоследний, Саймон Странник.

Саймон тряхнул головой, пытаясь избавиться от липкого бормочущего страха. Что сказал Моргенес, когда привязывал блестящую безделушку к тонкой лапке воробья? Будь сильным с этой тяжелой ношей? Почему же он сидит в темноте, скулит и распускает слюни – разве он не ученик Моргенеса?

Саймон поднялся на ноги, голова у него по-прежнему кружилась, его била отчаянная дрожь. Он чувствовал гладкую теплую поверхность сферы под пальцами и посмотрел в темноту, туда, где должны были находиться его руки, одновременно думая о докторе. Как мог старик так часто смеяться, ведь мир вокруг полон скрытого предательства и красивых вещей, внутри которых прячется гниль? Так много тени и так мало…

Перед ним вспыхнула булавочная головка света – крошечная дырочка в скрывавшем солнце покрывале ночи. Саймон потер сферу сильнее, не сводя с нее взгляда. Свет расцвел, заставляя тени отступить; стены туннеля, окрашенные сияющим янтарем, возникли справа и слева, и ему вдруг показалось, что его легкие наполнились воздухом. Он мог видеть!

Короткий восторг испарился, когда он оглядел коридор. На него набросилась такая головная боль, что ему показалось, будто задрожали стены. Туннель оставался невыразительным, одинокая дыра, пробитая под замком, украшенная гирляндами бледной паутины. Позади Саймон увидел перекресток, который успел пройти, зияющий рот в стене, и вернулся к нему. Быстрое сияние хрустальной сферы показало, что там ничего нет, если не считать груды мусора, исчезавшей в темноте, за границей слабого света сферы.

Сколько еще перекрестков он успел миновать? И как узнать, какие из поворотов были правильными? На Саймона накатила новая удушающая волна страха. Он безнадежно один, безнадежно потерян. Ему никогда не найти дорогу обратно к свету.

Саймон Странник, Саймон Олух… семья мертва, друг мертв, и теперь он будет вечно скитаться в темноте…

– Молчать! – проревел он вслух и с удивлением услышал, как эхо отскакивает от стен тоннеля, послание от короля Подземелья: «Молчать… молчать… молча… мол…».

Король Туннелей Саймон неуверенно начал свой путь.

Коридор вел вниз, в каменное сердце Хейхолта, удушающий, извивавшийся, покрытый паутиной путь, озаренный лишь сиянием хрустальной сферы Моргенеса. Порванная паутина совершала медленный призрачный танец у Саймона за спиной; когда он оборачивался, чтобы посмотреть назад, нити, казалось, махали ему вслед, словно цепкие, лишенные костей пальцы утопленников. Обрывки шелковой паутины застревали у него в волосах, и ему приходилось держать руку перед лицом, защищая глаза. Он часто чувствовал, как маленькие существа с множеством ног пробегали по его пальцам, когда он пробивался сквозь паутину, и он на несколько мгновений останавливался и опускал голову, пока не отступала дрожь отвращения.

Постепенно становилось все холоднее, от близко подходивших друг к другу стен веяло сыростью. Некоторые участки туннеля были завалены; кое-где куски земли и камни лежали прямо посреди туннеля, и Саймону приходилось прижиматься к мокрым стенам, чтобы их обойти.

Именно этим он и занимался – обходил препятствия, подняв над головой руку с сияющей сферой, а другой нащупывая проход, – когда ощутил обжигающую боль, казалось, будто тысяча иголок вонзилось в его пальцы и ладонь. Вспыхнувший кристалл открыл ужасающую картину – сотни, нет тысячи, крошечных белых пауков облепили его руку и запястье, заползали под рукава рубашки, кусая его, точно мириады огненных искр. Саймон закричал, ударил рукой о стену туннеля, и ему в глаза и рот обрушился поток комьев грязи.

Его крики ужаса эхом разнеслись по туннелю, быстро затухая, он упал на колени на влажную землю и принялся изо всех сил колотить горевшей рукой грязь, пока боль не начала стихать, после чего пополз на четвереньках подальше от жуткого гнезда или логова, которое невольно потревожил. Пока он полз, продолжая отчаянно тереть руку кусками влажной земли, по его щекам снова потекли слезы, и тело стало сотрясаться от рыданий, точно после порки.

Когда Саймон сумел встать, чтобы посмотреть на руку, свет хрустальной сферы показал под грязью лишь красные пятна и распухшую кожу, а вовсе не кровавые раны, как он опасался. Рука пульсировала от боли – быть может, пауки ядовиты, тупо подумал он – и тогда худшее ждет его впереди. Когда Саймон почувствовал, что рыдания вновь закипают в груди и он начинает задыхаться, он заставил себя двигаться, повторяя, что должен идти вперед. Должен.

Тысячи белых пауков.

Он должен идти дальше.

Саймон следовал за белым светом сферы, который отражался от гладких от влаги камней, показывал коридоры, засыпанные землей с проросшими бледными корнями. Он уже не сомневался, что находится глубоко под замком и погрузился в черные недра земли. Он не видел ни следов Джошуа, ни каких-то других, и в нем росла неприятная уверенность, что он пропустил нужный поворот и теперь по спирали неотвратимо спускается к жуткой яме.

Он шел так долго, сделал столько поворотов, что воспоминания о красной линии на старом пергаменте Моргенеса стали бесполезны. Он нигде не видел ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего лестницу, ничего, кроме узких, душных червоточин коридоров. Даже сияющая сфера начала мерцать. Голоса вновь вырвались из-под контроля и, будто вопящая толпа, окружили его безумными тенями.

Темно и становится темнее. Темно и становится темнее.

Давай чуть-чуть полежим. Мы хотим немного поспать, совсем недолго, поспать…

Внутри короля поселилось животное, и его хранителем является Прайрат…

«Мой Саймон». Моргенес назвал тебя «Мой Саймон»… он знал твоего отца. Он хранил какие-то тайны.

Джошуа направляется в Наглимунд. В Наглимунде едят сладкие сливки и пьют чистую, сияющую воду. Там яркое солнце.

Яркое и жаркое. Здесь жарко. Почему?

В сыром туннеле внезапно стало очень тепло. Саймон продолжал, спотыкаясь, брести вперед, уверенный, что это первые признаки лихорадки, вызванной ядом пауков. Он умрет в темноте, в ужасной темноте. Никогда больше не увидит солнца, не почувствует его…

Казалось, тепло неуклонно пробирается в его легкие. Становилось все жарче!

Его окутывал душный воздух, рубашка липла к телу, волосы – ко лбу.

На Саймона накатила волна новой, еще более сильной паники.

Неужели я хожу кругами? И теперь вернулся к развалинам жилища Моргенеса – сожженным, почерневшим останкам его жизни?

Нет, это невозможно. Он же неуклонно двигался вниз и ни разу не поднялся больше чем на несколько шагов. Тогда почему так жарко?

Он вдруг вспомнил одну из историй, рассказанных Шемом Конюхом, о молодом Престере Джоне, который блуждал в темноте, направляясь в сторону страшного жара – дракона Шуракаи в его логове под замком… под этим замком.

Но дракон мертв! Я прикасался к его костям, к желтому креслу в тронном зале. Дракона больше нет – нет никогда не спящей, глубоко дышащей красной горы размером с турнирное поле, которая прячется в темноте, с когтями, подобными мечам, и душой древней, как камни Светлого Арда, – дракон мертв.

Но разве у драконов не бывает братьев? И что за звук он слышит? Этот глухой, оглушительный рев? Жар стал жестоким, воздух наполнился едким дымом. Сердце в груди Саймона превратилось в тусклый свинец. Хрустальный шар начал тускнеть по мере того, как широкие пятна красноватого сияния легли на его поверхность. Туннель выровнялся, теперь он не сворачивал ни влево, ни вправо, а вел вниз по длинной разрушенной галерее к проходу в форме арки, пульсировавшему оранжевым светом. Несмотря на заливавший глаза пот, Саймон дрожал, и его неудержимо влекло в сторону проема.

Поворачивайся и беги, Олух!

Он не мог. Каждый шаг давался ему с трудом, но он подходил к проходу все ближе. Остановившись перед аркой, Саймон осторожно заглянул внутрь.

И увидел огромную пещеру, залитую мерцавшим светом. Казалось, стены расплавились и осели, будто воск у основания свечи, и на камне осталась длинная вертикальная зыбь. На мгновение глаза Саймона ошеломленно раскрылись, у дальней стороны пещеры два десятка коленопреклоненных фигур… стояли перед чудовищным, изрыгавшим пламя драконом!

Через мгновение он понял, что все не так: он смотрел на огромную печь, в которой пылал огонь. А фигуры в черном подбрасывали бревна в его голодную пасть.

Литейная! Литейная замка!

В пещере тепло одетые люди с защищенными шарфами лицами ковали оружие, при помощи длинных шестов вынимали из печи массивные бадьи с сияющим жидким железом. Расплавленный металл с шипением выливали в шаблоны в форме тарелок, и яростный рев пламени временами перекрывал звон ударов молотов по наковальне.

Саймон отшатнулся от входа. Еще одно биение сердца, и он бы бросился к людям – ведь, несмотря на странную одежду, это были люди. Ему казалось, что любой исход лучше темного туннеля и настойчивых голосов – но он понимал, что это не так. Рассчитывал ли он, что литейщики и кузнецы помогут ему сбежать? Несомненно, они знали только один выход из огненной пещеры: наверх и обратно в лапы Прайрата – если он сумел выжить в огне, охватившем покои Моргенеса – или к жестокому правосудию Элиаса.

Саймон присел на корточки, чтобы подумать. Но грохот ревущего пламени и головная боль сильно мешали. Он не помнил, чтобы в последнее время проходил перекрестки. Сейчас он видел ряд дыр на дальней стене пещеры-литейной; возможно, там находились склады…

Или темницы…

Однако существовала вероятность, что это другие выходы из пещеры. Отступать обратно по тому же туннелю было глупо…

Трус! Поваренок!

Измученный, разбитый, он никак не мог принять решение. Вернуться обратно и блуждать по тем же темным, полным пауков туннелям, когда его источник света уже почти истощился… или пройти мимо бушующего огня литейной – а дальше кто знает? Как поступить?

Он будет Королем Подземелий, Властителем Рыдающих Теней!

Нет, его люди ушли, оставьте его в покое!

Саймон стукнул себя по голове, пытаясь избавиться от бормочущих голосов.

«Если мне суждено умереть, – решил он, успокаивая трепещущее сердце, – пусть это случится при свете».

Саймон наклонился, чувствуя, как в голове продолжает пульсировать боль, чтобы посмотреть на хрустальную сферу. Прямо у него на глазах свет померк, но через мгновение снова слабо замерцал. Саймон сунул ее в карман.

Пламя огромной печи и темные фигуры, мелькавшие перед ней, отбрасывали длинные оранжевые и черные тени, которые пульсировали на стенах; Саймон пригнулся и перебрался от арки к уходившим вниз скатам. Ближайшим убежищем было старое кирпичное сооружение в пятнадцати или двадцати элях от того места, где он прятался – небольшая печь для обжига или сушилка, находившаяся у самого края пещеры. Она не работала.

Сделав несколько глубоких вдохов, Саймон устремился вперед, он наполовину бежал, наполовину полз. От движения голова у него заболела сильнее, и, когда он добрался до массивного кирпичного строения, ему пришлось опустить лицо между коленями и дождаться, когда исчезнут черные пятна перед глазами. Оглушительный рев пламени громом отдавался у него в ушах, и он больше не слышал шепчущих голосов.

Саймон перебирался от одного окутанного тенями участка к другому, маленькие островки темноты обещали безопасность в океане дыма и алого шума. Литейщики не поднимали голов и не видели Саймона, они практически не разговаривали между собой, ограничиваясь в чудовищном шуме лишь широкими жестами, точно воины в доспехах в хаосе сражения. Их глаза, точки отраженного света над защищавшей лица тканью, казалось, смотрели только в одну сторону: на яркое завораживающее сияние горячего железа.

Подобно красной линии на карте, все еще мелькавшей в тоскующей памяти Саймона, одинаковый сияющий металл был повсюду, словно магическая кровь дракона. Он переливался через край бака, разбрасывая капли, подобные самоцветам, и, как змея, с шипением полз по камню, погружаясь в бассейн с соленой водой. Могучие языки блистающего белого пламени струились из ведер, окрашивая закутанных литейщиков демоническими сполохами.

Саймон то полз, то бежал, пробираясь вдоль края пещеры, пока не оказался у ближайшего выхода. Жестокое дыхание жара и его собственная душа, наполненная отчаянием, толкали его к нему, но он видел на утрамбованной земле глубокие пересекавшиеся следы проехавших здесь телег и понял, что этой дорогой пользовались многие, и, хотя мысли у него в голове стали медленными и смутными, он знал, что туда ему нельзя.

Наконец он добрался до выхода из пещеры, где заканчивался наклонный скат. Было совсем непросто подниматься по гладкой – расплавленной огнем? Расплавленной драконом? – скале, но слабеющие силы позволили Саймону незаметно проникнуть внутрь, и он во весь рост повалился на землю, а сфера слабо, точно пойманный светлячок, пульсировала у него в руке.

Когда Саймон пришел в себя, он понял, что ползет.

Снова на коленях, Олух?

Мрак вокруг стал полным, и он вслепую двигался вперед. Пол туннеля был сухим, засыпанным песком.

Саймон полз очень, очень долго; даже голоса в голове теперь звучали так, будто его жалели.

Саймонзаблудился… Саймон заблудился…

Только постепенно слабевший жар за спиной убеждал его, что он продолжает двигаться – но куда? Где он сейчас? Он полз, как раненое животное, сквозь плотный мрак, все время вниз, вниз. Быть может, в конце концов он окажется в центре мира?

Разбегавшиеся под его пальцами в разные стороны существа с множеством ног уже не имели значения. Темнота оставалась полной, как внутри, так и снаружи. Саймон чувствовал себя почти лишенным тела, грудой напуганных мыслей, ударявшихся о загадочную землю.

А потом, после того как прошло какое-то время, Саймон не знал сколько, потемневшая сфера, которую он прижимал к себе так долго, что она стала его частью, снова ожила, но теперь ее сияние было лазурным. Синий свет начал пульсировать в центре, и Саймону пришлось отодвинуть от себя шар и прищуриться. Он с трудом поднялся на ноги и остался стоять, тяжело дыша, а его руки и колени в тех местах, где они больше не касались земли, покалывало.

Стены туннеля все еще покрывала волокнистая черная поросль, спутанная, как нерасчесанная шерсть, но сквозь ее пряди блестели яркие лоскуты, отражавшие вновь расцветший свет. Саймон, прихрамывая, подошел ближе, чтобы их рассмотреть, и даже провел по ним рукой, коснулся жирного черного мха и почувствовал легкое отвращение. К нему вернулась часть сознания после появления света, он стоял, покачиваясь, думая о том, мимо чего уже прополз, и его начала бить дрожь.

Стена под покровом мха была выложена плитами, выщербленными и во многих местах покрытыми трещинами, некоторые и вовсе отвалились, открыв тусклую землю. За спиной Саймона туннель уходил вверх, начинаясь от того места, где он сейчас стоял. А впереди царила темнота. Теперь он попытается идти, а не ползти.

Вскоре туннель стал расширяться, появилось множество сводчатых входов в другие туннели, большая часть которых была засыпана землей и камнями. Через какое-то время под его спотыкавшимися ногами появились каменные плиты, неровные и выщербленные – в лучах его сферы они испускали собственный необычный свет. Потолок постепенно начал уходить вверх, и синее сияние хрустальной сферы уже до него не доставало; Саймон услышал странный звук, возможно, над ним пролетело какое-то существо.

«Где я? Неужели пещеры под Хейхолтом настолько глубокие? Доктор говорил, что замки находятся под замками, и дальше вниз, до самых костей мира. Замки под замками… под замками…»

Саймон остановился, сам того не заметив, повернулся к одному из перекрестков и вдруг увидел себя со стороны – оборванный, измазанный в грязи, голова раскачивается из стороны в сторону, как у слабоумного. С нижней губы свисает струйка слюны.

Вход в туннель не был заблокирован, а из черной арки плыл диковинный аромат высушенных цветов. Саймон шагнул вперед, провел рукой, теперь похожей на кусок бесполезного мяса, по губам, держа другой на весу хрустальную сферу…

Красиво! Красивое место!..

Он увидел помещение, идеальное в голубом свете, идеальное настолько, словно его покинули совсем недавно. Высокий сводчатый потолок с изысканным переплетением линий, узор, изображавший куст терновника или цветущую виноградную лозу, извилины тысяч текущих по лугу ручьев. Круглые окна были забиты мусором, из них внутрь сыпалась грязь, и на выложенном плиткой полу лежали кучи ила, но все остальное осталось нетронутым. Саймон заметил кровать – настоящее чудо из тонкого резного дерева – и стул, изящный, точно кости птиц. В центре комнаты находился фонтан из полированного камня, и казалось, что в любой момент из него забьет вода.

«Дом для меня. Дом под землей. На этой кровати можно спать, спать и спать, пока Прайрат, король и солдаты не перестанут меня искать и не уйдут…»

Саймон сделал несколько неуверенных шагов и остановился возле кровати, обнаружив на ней чистый и незапятнанный, как паруса благословенных, соломенный тюфяк. Из ниши за ней на Саймона смотрело лицо прекрасной женщины – статуя. Однако что-то в ней было не так: слишком резкие черты, слишком глубоко и широко посаженные глаза, скулы чересчур высокие и острые. И все же лицо невероятной красавицы, запечатленное в прозрачном камне, навеки застывшее с печальной и мудрой улыбкой на губах.

Саймон протянул руку, чтобы осторожно прикоснуться к высеченной в камне щеке, задел ногой раму кровати, мягко, как шаг паука, но она рассыпалась в прах. А еще через мгновение, когда он с ужасом смотрел на статую в нише, она превратилась в пепел под кончиками его пальцев, и женские черты в одну секунду исчезли. Саймон отшатнулся, свет его сферы вспыхнул и сразу потускнел. Следом в пыль обратился стул, словно его никогда и не было, за ним изящный фонтан, и тут начал сползать вниз потолок, и Саймон больше не видел переплетения ветвей. Сфера моргнула, когда он метнулся к двери, и, как только Саймон снова оказался в коридоре, голубой свет окончательно погас.

Саймон снова оказался в темноте и услышал плач. Прошла долгая минута, и он, пошатываясь, двинулся вперед, в бесконечные тени, размышляя о том, у кого еще могли остаться слезы.

Теперь течение времени он определял лишь урывками. Где-то уже далеко он бросил использованную хрустальную сферу, и она навсегда осталась лежать в темноте, жемчужина на черном дне тайного моря. В конце разумная часть его метавшихся мыслей, уже не ограниченных границами света и тени, сообщила ему, что он все еще спускается вниз.

Спускаюсьвниз, вяму. Спускаюсь вниз.

Куда я иду? К чему?

От тени к тени, так всегда путешествует поваренок.

Мертвый Олух. Призрачный Олух.

Он будто плыл по течению, дрейфовал… Саймон думал о Моргенесе с его редкой бородкой, которую поглощало пламя, думал о сияющей комете, что горела над Хейхолтом… думал о себе, спускавшемся – или поднимавшемся? – сквозь черное пространство пустоты, точно маленькая холодная звезда. Течение.

Пустота была абсолютной. Мрак сначала казался лишь отсутствием света и жизни, но потом начал обретать собственные качества, становился узким и удушающим, когда туннели сужались. Саймон перебирался через россыпи мусора и переплетенные корни или проходил через высокие, темные тайные помещения, наполненные воздухом и пергаментным шелестом крыльев летучих мышей. Нащупывая путь в огромных подземных галереях, слушая приглушенный шорох собственных шагов и шипение осыпавшейся со стен земли, Саймон полностью лишился чувства направления. Он вполне мог идти вверх по стене или блуждать по потолку, точно обезумевшая муха. Исчезло право и лево, когда его пальцы находили массивные стены и двери, что вели в другие туннели, он бездумно двигался дальше ощупью, попадая то в узкие коридоры, то в большие пещеры, где летали невидимые летучие мыши.

Призрак Олуха?

Саймона со всех сторон окутывал запах воды и камня. Его обоняние и слух, казалось, обострились в этой слепой, черной ночи, и, когда он ощупью пробирался вперед, неизменно вниз, его омывали ароматы полуночного мира – влажная суглинистая земля, почти такая же богатая, как хлебное тесто, безликий, но резкий дух камней, трепещущие запахи мха и корней и навязчивая сладковатая вонь маленьких гниющих существ, живых и умиравших. И надо всем висел проникавший всюду кисловатый минеральный привкус морской воды.

Морская вода? Лишенный зрения, он слушал, стараясь уловить гулкий шум океана. Как глубоко он оказался под Хейхолтом? До него доносились лишь слабые шорохи копавших землю существ и собственное хриплое дыхание. Неужели он умудрился пройти под неизмеримым Кинслагом?

Там! Слабые музыкальные тона, звон в дальних глубинах. Капающая вода.

Он спускался вниз. Стены были мокрыми.

«Ты мертв, Саймон Олух. Призрак, обреченный на скитания в пустоте.

Света нет. Его никогда и не было. Запах и тьма? Слышишь громкую пустоту? Так было всегда».

У него остался лишь страх, но и этого было достаточно – он боялся, значит, он жив! Да, его окутывала темнота, но еще был Саймон! И они не являлись единым целым. Пока нет…

А потом, так медленно, что он довольно долго не замечал разницы, свет вернулся, слабый и тусклый, и сначала перед бесполезными глазами Саймона висели лишь цветные точки. Затем – странное дело – он заметил перед собой что-то темное, более глубокую тень. Сгусток извивавшихся червей? Нет. Пальцы… рука… его рука! Он видел ее очертания, омытые слабым сиянием, а на смыкавшихся стенах туннеля разглядел толстый слой переплетенного мха, испускавшего собственный свет – бледное, бело-зеленое мерцание, которого хватало лишь на то, чтобы показать ему еще более непроглядный мрак туннеля и тень его собственных рук.

Но это был свет! Свет! Саймон бесшумно рассмеялся, и его смутные тени пересеклись на полу перед ним.

Туннель вывел его в очередную открытую галерею. Когда Саймон поднял глаза, его поразили созвездия сияющего мха, выросшего на далеком потолке, вдруг он почувствовал, как ледяная капля покатилась ему за шиворот, и увидел, что сверху медленно стекает вода, которая падает на камень у него под ногами со звуком, подобным удару крошечного молотка по стеклу. В сводчатой пещере было множество колонн, толстых по краям и узких в середине, какие-то толщиной с волос или струйку меда. Когда Саймон прошел вперед, он понял отдаленной частью своего затуманенного сознания, что это результат совместной деятельности воды и камня, а не человеческих рук.

Однако в тусклом свете он видел линии, происхождение которых не показалось ему естественным: складки мха под прямыми углами на стенах, разрушенные колонны среди сталагмитов, расставленные в определенном порядке, не похожем на случайный. Он понял, что оказался в помещении, где прежде звучал не только бесконечный стук падавших в каменные бассейны капель. Когда-то здесь гуляло эхо шагов. Но «когда-то» имело смысл лишь в том случае, если Время все еще оставалось реальностью. Он так долго блуждал в темных тоннелях и пещерах, что мог попасть в туманное будущее, или скрытое тенями прошлое, или в не помеченные на картах царства безумия – откуда ему знать?…

Опустив ногу после очередного шага, Саймон внезапно ощутил под ней ошеломляющую пустоту. Она упал в нечто холодное, черное и мокрое. Свет пролился на его руки у дальнего края ямы, но вода доходила ему лишь до колен. Ему показалось, что какое-то существо с когтями вцепилось ему в ногу, когда он выбрался из воды, дрожа в большей степени от испуга, чем от холода.

«Я не хочу умирать. Я хочу снова увидеть солнце».

Бедный Саймон, ответили его голоса. Безумец в темноте.

Дрожащий и мокрый, он, прихрамывая, преодолел зеленую мерцавшую пещеру, внимательно всматриваясь в черные пустоты – ведь в следующий раз они могли оказаться не такими мелкими. Слабые вспышки, розовые и белые, метались взад и вперед в ямах, через которые он перешагивал или обходил. Рыба? Блестящая рыба в глубинах земли?

Теперь, когда перед ним открывались одна большая пещера за другой, под слоем мха и сталактитов он стал замечать следы деятельности людей. В тусклом свете видел диковинные силуэты, рассыпавшиеся на части пролеты, когда-то бывшие балконами, сводчатые углубления в стенах, заросшие бледным мхом, быть может, прежде там находились окна или ворота. Когда Саймон, прищурившись, разглядывал в почти полной темноте детали, он почувствовал, как его взгляд каким-то непостижимым образом соскальзывает в сторону – предметы, скрытые тенями, казалось, хихикали одновременно со своими соседями.

Краем глаза он увидел, что одна из разбитых колонн, стоявших вдоль галереи, внезапно выпрямилась, превратившись в сияющий белый столб, украшенный гирляндами цветов. Но когда он повернулся, чтобы посмотреть, он обнаружил лишь груду битого камня, наполовину заросшего мхом и засыпанного землей. Глубокий сумрак пещер безумно искажался в его боковом зрении, в голове снова начала пульсировать боль. Непрекращавшийся шум воды он теперь воспринимал как удары молота по своему спутанному сознанию. Вновь вернулись голоса, наслаждавшиеся дикой музыкой.

Безумен! Мальчик безумен!

Пожалейте его, он потерялся, потерялся, потерялся!..

Мы все вернем, мальчик-мужчина! Мы все вернем!

Безумный Олух!

Когда Саймон проходил мимо еще одного туннеля, уходившего вниз, он начал слышать у себя в голове другие голоса, новые – более реальные и одновременно невероятные, отличавшиеся от тех, что так долго были его нежеланными спутниками. Некоторые из них кричали на языках, которых он не знал, если только не видел в древних книгах доктора.

Руакха, руакха Асу’а!

Т’си э-иси’ха ас’иригу!

Горят деревья! Где принц? Ведьмино дерево в огне, сады горят!

Полутьма вокруг него искажалась, изгибалась, словно он стоял в центре вращавшегося колеса. Саймон повернулся, слепо побрел вниз по туннелю и вскоре, сжимая руками мучительно болевшую голову, вошел в еще более просторный зал с совсем другим светом: из щелей в невидимом потолке у него над головой под разными углами падали тонкие голубые лучи, пронзая темноту, но не освещая тех мест, куда они попадали. Саймон снова уловил запах воды и незнакомых растений; слышал, как кричат и бегут куда-то мужчины, плачут женщины и звенит металл о металл. В странном, почти непроглядном мраке гремели звуки отчаянного сражения, но оно его не касалось. Он закричал – или только думал, что закричал, – но не услышал собственного голоса, лишь в голове у него не стихал оглушительный звон.

А потом, словно для подтверждения его уже очевидного безумия – мимо, в пронзенной голубыми лучами тьме – стали пробегать смутные фигуры, бородатые мужчины с факелами и топорами преследовали других, более стройных, с мечами и луками. И все они, преследователи и преследуемые, были прозрачными и смутными, как туман. Никто из них не касался и не видел Саймона, хотя он находился в самой гуще погони.

Jinguzu! Aya’ai! O Jingizu! – услышал он пронзительный скорбный крик.

Убивайте демонов ситхи, – кричали другие, хриплые голоса. – Сожжемихгнездо!

Плотно прижатые к ушам руки не могли заставить смолкнуть громкие голоса. Саймон брел вперед, пытаясь уйти от водоворота диковинных теней, потом упал в дверной проем и остался лежать на плоской площадке из белого камня. Он ощущал мягкий мох под ладонями, но глаза ничего не видели – его окружал сплошной мрак. Он пополз на животе вперед, пытаясь ускользнуть от ужасных голосов, кричавших от боли и гнева. Его пальцы касались трещин и впадин, но камень выглядел идеально гладким, точно стекло.

Саймон потянулся вверх и стал смотреть вперед, через огромное плоское море черной пустоты, пахнувшей временем, смертью и терпеливым океаном. Невидимый камешек выкатился из-под его ладони и долго, беззвучно падал, пока не послышался всплеск где-то далеко внизу.

Что-то большое и белое сияло рядом с ним. Он поднял тяжелую, продолжавшую болеть голову над краем подземного озера, посмотрел вверх и увидел всего в нескольких дюймах от того места, где лежал, нижние ступени огромной каменной лестницы, которая по спирали уходила вверх, поднималась вдоль стены пещеры, огибала подземное озеро и исчезала где-то далеко в темноте. Он не мог оторвать от нее взгляда, а в его фрагментарных воспоминаниях, пробиваясь сквозь непрекращавшийся шум, возникли слова:

Лестница. ЛестницаТань’я. Доктор сказал, что я должен найти лестницу…

Саймон пополз вперед по прохладному гладкому камню, уже не сомневаясь в том, что он безвозвратно безумен или умер и оказался в ловушке в ужасном потустороннем мире. Он находился под землей в непроглядном мраке, здесь не могло быть голосов или призрачных воинов. И света, от которого лестница сияла, словно залитый лунным светом алебастр.

Он начал подниматься вверх, подтягиваясь к следующей высокой ступеньке дрожавшими, скользкими от пота пальцами. По мере того как он забирался все выше, иногда выпрямившись во весь рост, порой цепляясь руками, он периодически останавливался и бросал взгляды вниз. Безмолвное озеро, огромная чаша теней, осталось под ним, на дне громадного круглого зала, размером намного превышавшего Литейную. Потолок бесконечно уходил вверх и терялся в темноте вместе со стройными белыми колоннами, окружавшими зал. Туманный, не имевший направления свет озарял стены цвета морской волны и нефрита, касался высоких сводчатых окон, мерцавших зловещим малиновым сиянием.

Посреди жемчужного тумана, парившего над безмолвным озером, вдруг возникла темная колеблющаяся фигура, которая отбрасывала удивительную и жуткую тень, наполнив Саймона невыразимым страданием и ужасом.

Принц Инелуки! Они пришли! Северяне уже здесь!

Когда последний холодный крик эхом отразился от темных стен черепа Саймона, существо в центре зала подняло голову, у него на лице загорелись красные глаза и, словно факелы, разогнали туман.

Jingizu, – выдохнул голос. Jingizu. – Сколько скорби.

Вспыхнул алый свет, и пронзительный вопль смерти и страха стал подниматься снизу, точно огромная волна. А темная фигура в самом центре вскинула вверх длинный изящный предмет, красивый зал содрогнулся, замерцал, будто отражение в разбитом зеркале, и рухнул в пустоту. Саймон с ужасом повернулся, охваченный удушающим чувством потери и отчаяния.

Что-то исчезло. Что-то прекрасное безвозвратно уничтожено. Здесь умер мир, и Саймон почувствовал, как затухающий крик боли вошел в его сердце, словно серый клинок. Всепоглощающий страх вытеснила невероятная печаль, пронзившая его и вызвавшая болезненные, судорожные слезы из источников, которые, казалось, давно иссякли. Приняв мрак, он продолжал бесконечный отчаянный подъем, обходя по кругу огромный зал. Тени и тишина накрыли туманное сражение и огромное помещение внизу, и черный саван опустился на лихорадочный разум Саймона.

Миллион ступенек прошло под его слепыми прикосновениями. Миллион лет, погруженных в скорбь, унеслись в пустоту.

Мрак снаружи и мрак внутри. Последнее, что он почувствовал, был металл под его пальцами и прикосновение свежего воздуха к лицу.

Глава 14

Огонь в холмах

♕

Саймон проснулся в длинной темной комнате, в окружении неподвижных, спавших людей. Конечно же, ему приснился сон. Он лежит в собственной постели, рядом с другими поварятами, и единственным источником света является слабое лунное сияние, проникающее в комнату сквозь щель в дверях. Он потряс продолжавшей болеть головой.

«Почему я сплю на полу? Камни такие холодные…»

И почему остальные совсем не шевелятся, на окутанных тенями головах шлемы, придающие им какой-то нереальный вид, рядом странные щиты, все лежат в своих постелях ровными рядами, точно… точно мертвецы, ждущие суда?… Все это сон… ведь так?…

Со стоном ужаса Саймон отполз от черного входа в туннель в сторону бело-голубой щели в дверном проеме. Образы мертвых, застывших на неподвижном камне над древними могилами, не помешали его движению. Он плечом открыл тяжелую дверь склепа и вывалился на длинную мокрую траву кладбища.

После, как ему казалось, бесконечных лет, проведенных в черных глубинах под землей, круглая луна цвета слоновой кости, висевшая высоко в небе над темной землей, казалась еще одной дырой, ведущей в прохладное, залитое светом лампы место за небом, в страну сияющих рек и забвения. Саймон прижался щекой к земле и почувствовал, как мокрая трава склоняется под его лицом. Пальцы сточенного временем камня торчали вверх сквозь ее оковы или тянулись вперед разбитыми кусками, гравированными луной в белом костяном свете, безымянные и равнодушные, точно древние мертвецы, чьи могилы они отмечали.

В сознании Саймона темные часы, прошедшие от огненного урагана в покоях доктора до влажной ночной травы в настоящем, были столь же недостижимы, как и почти невидимые облака, бегущие по небу. Крики и жестокое пламя, охваченное огнем лицо Моргенеса, глаза Прайрата, подобные дырам, пробитым в запредельный мрак, – все это казалось настолько же реальным, как только что сделанный им вдох. Туннель превратился в отступавшую, наполовину забытую боль, туман голосов и пустого безумия. Он знал, что там были шершавые стены, паутина и бесконечно разветвлявшиеся туннели.

И еще наполненные печалью яркие сны о гибели прекрасных вещей. Саймон чувствовал себя высохшим, точно осенний лист, хрупким и лишившимся сил. Он решил, что в конце ему пришлось ползти – колени и руки у него были сильно ободраны, а одежда порвалась, – но память окутывал мрак. Все, что с ним происходило, не могло быть реальным. Совсем не как покрытая мхом земля, на которой он сейчас лежал, в тишине залитого лунным светом кладбища. Сон толкал его в шею мягкими тяжелыми лапами, и Саймон начал с ним сражаться, поднялся на колени и медленно тряхнул головой. Он знал, что засыпать здесь не следует: насколько он помнил, никто не пытался его преследовать через заблокированную дверь в туннель из покоев доктора, но это не имело особого значения. У его врагов имелись солдаты, лошади, за ними стояла королевская власть.

Страх вместе с гневом прогнали сон. Они украли у него друзей и дом, но он не позволит им отнять свободу и жизнь. Саймон с трудом поднялся на ноги и огляделся по сторонам, опираясь на каменное надгробие и вытирая слезы усталости и страха.

Городская стена Эрчестера находилась в полулиге от кладбища, освещенный лунным светом каменный пояс, который отделял спавших горожан от кладбища и мира за стеной. За внешними воротами виднелась бледная лента Дороги Вилдхельм; справа от Саймона она уходила на север, в горы; слева шла вдоль реки Имстрекки через пахотные земли под Свертклифом, мимо Фальшира на дальнем берегу, к лугам на востоке.

Саймон понимал, что города вдоль большой дороги станут главными местами, где эркингарды станут искать беглеца. Кроме того, существенная ее часть петляла вокруг ферм долины Асу, где ему будет сложно найти убежище, если придется уйти с дороги.

Повернувшись спиной к Эрчестеру, единственному дому, который знал, Саймон, хромая, пересек кладбище и направился к далеким холмам. Первые шаги вызвали вспышку боли у основания черепа, но он понимал, что ему еще некоторое время придется мириться с болью тела и слабостью духа, он должен, пока еще темно, уйти как можно дальше от замка; о будущем он станет беспокоиться, когда найдет безопасное место для отдыха.

По мере того как луна скользила по теплому небу, направляясь к полуночи, шаги Саймона становились все более тяжелыми. Казалось, кладбище не имеет конца – ему приходилось преодолевать невысокие холмы, когда он проходил мимо старых каменных зубов, одиноких и стоявших вертикально или клонившихся друг к другу, точно дряхлые старики во время беседы. На пути у него то и дело возникали полузасыпанные колонны, он постоянно спотыкался на неровной земле с множеством кочек и ямок, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел по глубокой воде.

Шатаясь от усталости, Саймон споткнулся об очередной невидимый камень и тяжело повалился на землю. Он попытался подняться, но его ноги стали подобны мешкам с мокрым песком. Саймон прополз короткое расстояние и остался лежать на склоне заросшего травой небольшого холма. Что-то давило ему на спину, и он неловко повернулся на бок, но и эта поза оказалась неудобной, он лежал на сложенном манускрипте Моргенеса, засунутом под ремень.

От усталости у него сами собой закрывались глаза, но он протянул руку и попытался понять, что воткнулось ему в бок. Оказалось, что это кусок проржавевшего металла со множеством дыр, точно проеденное червями дерево. Саймон попробовал его вытащить, но он не поддавался. Возможно, остальная часть уходила глубоко внутрь холма, и его держала земля, – наконечник копья? Пряжка ремня или наголенник, чей владелец уже давно стал пищей для травы, на которой лежал Саймон? В голове у него бродили смутные мысли о телах в глубоких могилах и о плоти, когда-то полной жизни, а теперь истлевшей в темноте и тишине.

Когда сон наконец его пленил, Саймону показалось, будто он вновь попал на крышу часовни. Внизу распростерся замок, только он был из сырой, рассыпавшейся земли и слепых белых корней. Люди в замке спали уже очень давно, беспокойно метались на своих кроватях, им снились тревожные сны, и они слышали, как Саймон расхаживает по крыше у них над головами.

Теперь он шел – или ему это снилось – вдоль черной реки, которая с шумом набегала на берег, но совсем не отражала света, точно текучая тень. Его окружал туман, и он ничего, кроме темной дымки, не различал на земле, у себя под ногами. Из темноты у него за спиной доносилось множество голосов, их бормотание мешалось с невнятным журчанием черной воды, они приближались, шуршали, точно ветер в листве.

Однако ни дымка, ни туман не скрывали дальнего, более низкого берега реки. Трава там уходила далеко вперед, за темную ольховую рощу, до самого подножия гор. Все, что находилось за рекой, было темным и сырым, словно наступил рассвет или спустились сумерки; но затем среди холмов промчалось эхо трелей соловья, и он понял, что сейчас вечер. Все вокруг казалось ему замершим и неизменным.

Саймон вглядывался в дальний берег через журчавшую реку, и ему удалось увидеть стоявшую у кромки воды женщину, одетую во все серое, с длинными прямыми волосами, обрамлявшими лицо, в руках она что-то держала, крепко прижимая к груди. Когда она посмотрела на Саймона, он понял, что она плачет. И ему вдруг показалось, что он ее знает.

– Кто вы? – крикнул он.

Его слова умерли, как только слетели с губ, их поглотило влажное шипение реки. Женщина, широко раскрыв черные глаза, смотрела на него так, словно хотела запомнить каждую черту.

– Сеоман, – наконец заговорила она. Ее голос долетал до него, словно по длинному пустому коридору, тихий и пустой. – Почему ты не идешь ко мне, сын мой? Здесь ужасно печальный и холодный ветер, а я так долго тебя жду.

– Мама? – Саймон ощутил нестерпимый холод.

Казалось, тихое журчание воды окружило его со всех сторон.

– Мы так давно не встречались, мой красивый малыш, – снова заговорила женщина. – Почему ты не идешь ко мне? Почему не идешь, чтобы осушить материнские слезы? Ветер холоден, но река теплая и нежная. Иди сюда… разве ты не перейдешь реку ради меня? – Она протянула к нему руки, и на ее губах появилась улыбка.

Саймон двинулся к звавшей его потерянной матери по мягкому речному берегу в сторону смеявшейся черной реки. Женщина протянула к нему, своему сыну, руки.

И тут Саймон увидел, что она прижимала к груди, а теперь держала в одной из вытянутых рук. Кукла… сплетенная из камыша, листьев и стеблей травы. Но она почернела, сморщенные листья оторвались от стеблей, и Саймон вдруг понял, что ничто живое не способно пересечь реку и оказаться в сумрачной стране. Он остановился у кромки воды и посмотрел вниз.

В чернильной воде он увидел слабое сияние, и у него на глазах три изящных блестящих предмета стали приближаться к поверхности. Шум реки изменился, превратился в покалывавшую кожу неземную музыку. Вода бурлила и кипела, скрывала истинную форму предметов, но у Саймона возникло ощущение, что при желании он может протянуть руку и к ним прикоснуться.

– Сеоман!.. – снова позвала его мать.

Он поднял глаза и увидел, что она значительно дальше, чем прежде, и продолжает удаляться, словно серая земля стала течением, уносившим ее от него.

Она широко расставила руки в стороны, и ее голос стал символом одиночества, холодного желания обрести тепло, безнадежная мечта мрака отыскать свет.

– Саймон… Саймон!.. – это был крик отчаяния.

Он неподвижно сидел на траве у подножия древней пирамиды из камней. Луна все еще висела высоко в небе, но ночь стала холодной. Завитки тумана ласкали разбитые камни вокруг, и сердце отчаянно колотилось в груди Саймона.

– …Саймон… – прилетел к нему из темноты далекий крик.

Да, конечно, его звала женщина в сером, ее едва слышный голос доносился со стороны окутанного туманом кладбища, по которому он прошел, – но он видел лишь крошечную раскачивавшуюся фигуру, далекое мерцание в прильнувшем к земле тумане, что крался по холмам, но Саймон не мог отвести от него глаз, и сердце рвалось у него из груди. Он побежал, побежал так, словно сам дьявол преследовал его с протянутыми к нему руками. Темная громада Систерборга вставала над укрытым пеленой горизонтом, его со всех сторон окружали холмы, а Саймон бежал, и бежал, и бежал…

Через тысячу быстрых ударов сердца Саймон наконец перешел с бега на неровный шаг. Он не мог бы бежать дальше, даже если бы за ним гнался архидемон: он был измучен, хромал, ему ужасно хотелось есть. Страх и смятение висели на нем, точно мантия из цепей; сон напугал его так сильно, что он чувствовал себя еще более слабым, чем до того, как заснул.

Он брел вперед, стараясь, чтобы замок неизменно оставался за спиной, и чувствовал, как воспоминания о лучших временах уходят все дальше, оставляя ему лишь тончайшие нити, все еще связывавшие его с миром солнечного света, порядка и безопасности.

«Какие чувства я испытывал, когда тихо лежал на сеновале? Теперь у меня в голове ничего не осталось, только слова. Нравилось ли мне находиться в замке? Спал ли я там, может быть, бегал, ел и разговаривал?…»

Я так не думаю. Мне кажется, я всю жизнь брожу по этим холмам под луной – под ее белым лицом, – бесконечно иду куда-то, точно одинокий призрак Олуха, куда-то иду…

Внезапно мерцание на холме прервало его мрачные грезы. Некоторое время он поднимался вверх по склону и уже добрался до подножия лежавшего в тени Систерборга, и его одеяние из высоких деревьев вставало массивной непроницаемой стеной, скрывавшей саму гору. Огонь уже расцвел на вершине горы, символ жизни среди холмов, сырости и столетий смерти. Саймон перешел на рысцу, на большее он сейчас просто не был способен. Может быть, это костер пастуха, веселое пламя, помогающее прогнать ночь?

«Может быть, у них есть еда! Кусок баранины… краюха хлеба».

Ему пришлось наклониться вперед, внутренности сводила судорога при мысли о еде. Сколько прошло времени после ужина?… Совсем немного – он был удивлен.

«Но даже если у них нет еды, как чудесно будет снова услышать голоса, согреться у огня… огонь…»

Воспоминания о жадном огне вспыхнули перед его мысленным взором, и внутри у него снова поселилась пустота.

Саймон поднимался вверх между деревьями и зарослями кустарника. Подножие Систерборга окружал туман, словно гора была островом, встававшим из серого, точно паутина, моря. Приблизившись к вершине, Саймон увидел сглаженные очертания Камней Гнева, венчавших последний подъем и очерченных красной кромкой на фоне неба.

«Снова камни. Новые и новые камни. Что сказал Моргенес – если это та же луна, та же темнота, баюкающая звезды – как он назвал ее?»

Ночь Побивания Камнями. Как будто это праздник самих камней. Как если бы, пока Эрчестер спит за окнами, закрытыми ставнями, и запертыми дверями, они веселятся. В усталом сознании Саймона появилась диковинная картина – вот камни делают тяжеловесный шаг, потом, охваченные радостью, кланяются и катятся… медленно поворачиваются…

«Как глупо! – подумал он. – Твой разум блуждает – и неудивительно. Тебе необходимы еда и сон, в противном случае ты действительно сойдешь с ума…» Что бы это ни значило… может быть, ты будешь постоянно испытывать гнев? Все время бояться без причины? Он видел безумную женщину на Площади Сражения, но она лишь прижимала к груди кучу тряпок, раскачивалась из стороны в сторону и голосила точно чайка.

Безумец под луной. Безумный Олух.

Он добрался до последней рощицы деревьев, окружавших вершину. Воздух был неподвижным, словно чего-то ждал, и Саймон почувствовал, как волосы у него на голове зашевелились. Ему вдруг показалось, что нужно идти бесшумно, чтобы незаметно взглянуть на ночных пастухов, а не вываливаться к ним из кустов, точно рассерженный медведь. Он медленно приближался к свету, ныряя под кривыми ветвями потрепанного ветрами дуба. А над ним вздымались Камни Гнева, концентрические кольца высоких, изваянных штормами колонн.

Затем он увидел группу мужчин, сидевших вокруг костра в центре каменных колец и кутавшихся в плащи. Что-то в них показалось Саймону окостеневшим и неправильным, как будто они ждали чего-то не самого приятного. К северо-востоку, за камнями, сужалась вершина Систерборга. Открытая всем ветрам трава и вереск приникли к земле, уходившей вниз, прочь от света костра, к северному краю горы.

Глядя на неподвижные, словно статуи, фигуры, Саймон снова почувствовал, как ему на плечи опускается бремя страха. Почему они не шевелятся? Живые это люди или резные фигуры жутких горных демонов?

Один из тех, кто сидел у костра, наклонился и палкой поворошил горевшее дерево. Когда пламя взметнулось вверх, Саймон увидел, что по меньшей мере один из странной компании смертный, осторожно пополз вперед и остановился перед внешним кругом камней. Огонь костра выхватил из темноты и окрасил в алый цвет блеснувший под плащом металл у ближайшего незнакомца – этот пастух носил наголенники.

Казалось, огромное ночное небо сжалось, словно тюремное одеяло: эркингард – тут не могло быть никаких сомнений. Саймон с горечью выругал себя, он сам пришел к их костру, точно мотылек на пламя свечи.

«И почему я всегда оказываюсь таким проклятым, проклятым глупцом?!»

Неожиданно задул слабый ночной ветер, и огонь костра тут же взметнулся вверх, точно объятое пламенем знамя. Стражники в плащах и надвинутых капюшонах одновременно повернули головы, медленно и почти неохотно принялись вглядываться в темную северную часть горы.

А потом и Саймон услышал звук, который возник на фоне шороха ветра в траве и шелеста листвы, совсем слабый, но он постепенно становился громче: ноющий скрип деревянных колес телеги. Из темноты северного склона выступили массивные очертания, стражники встали и собрались с другой стороны костра, где чуть дальше прятался Саймон; ни один из них не произнес ни слова.

Тусклые, бледные очертания постепенно превратились в лошадей, появившихся на границе света костра; за ними из мрака выехал большой черный фургон. Какие-то люди в черных плащах с капюшонами шли по обе его стороны, всего их было четверо, и они двигались так же похоронно медленно, что и фургон. Мерцавший свет костра помог Саймону разглядеть пятого человека, сидевшего на козлах и правившего бело-ледяными жеребцами. Он показался ему крупнее и темнее остальных, словно закутался в плащ мрака, а его полная неподвижность, казалось, говорила о скрытом, мрачном могуществе.

Стражники не двигались, они стояли и напряженно наблюдали. Тихое поскрипывание колес фургона лишь подчеркивало тишину. Завороженный Саймон почувствовал холодное давление в голове, что-то сжало его внутренности.

«Сон, плохой сон… Почему я не могу пошевелиться?!»

Черный фургон и его сопровождение остановились внутри освещенного круга. Один из четверых служителей поднял руку, черный рукав скользнул вниз, открыв кисть и запястье – тонкие и белые, как кость.

Он заговорил, и его голос оказался серебристо-холодным и лишенным интонаций, точно треск льда.

– Мы здесь, чтобы исполнить договор.

Стражники зашевелились, потом один из них вышел вперед.

– Как и мы, – сказал он.

Беспомощно наблюдая за этой безумной фантазией, Саймон совсем не удивился, узнав голос Прайрата. Священник отбросил капюшон, свет костра упал на высокий лоб и сделал его запавшие глаза еще более глубокими и темными.

– Мы все здесь… как договаривались, – продолжал он, и Саймону показалось, что он услышал легкую дрожь в его голосе. – Вы принесли то, что обещали?

Белая, точно кость, рука указала на громаду фургона.

– Мы привезли, а вы?

Прайрат кивнул. Два стражника наклонились, подняли что-то тяжелое, лежавшее в траве, с трудом потащили его вперед и не слишком осторожно бросили у обутых в сапоги ног алхимика.

– Это здесь, – сказал он. – Принесите подарок вашего хозяина.

Два сопровождавших Прайрата непонятных существа в черных плащах подошли к фургону, осторожно достали длинный темный предмет и, ухватившись каждый за свой конец, понесли его вперед. В этот момент внезапно засвистел сильный ветер, взметнулись черные одеяния, капюшон у ближайшего незнакомца упал с головы, открыв копну блестящих белых волос. Появившееся на миг лицо было изящным, словно маска из тончайшей слоновой кости. Через мгновение капюшон вернулся на прежнее место.

«Кто эти существа? Ведьмы? Призраки?» – Под защитой камней Саймон поднял дрожавшую руку, чтобы сотворить Знак Дерева.

«Белые Лисы… Моргенес сказал „белые лисы“…»

Прайрат, демоны – или кто-то еще? – это было уже слишком. Саймон решил, что он, должно быть, все еще находится на кладбище и видит сон. Он взмолился о том, чтобы оказалось именно так, и даже закрыл глаза, стараясь прогнать нечестивые картины… но он чувствовал под собой кочки и запах влажной земли, слышал потрескивание костра. Открыв глаза, он убедился, что кошмар не исчез.

«Что происходит?»

Две окутанные тенями фигуры приблизились к границе освещенного круга, а когда солдаты отступили на несколько шагов, поставили свою ношу на землю и отошли назад. Саймон понял, что это гроб, во всяком случае, предмет имел форму гроба, но его высота составляла всего три ладони. Призрачный голубоватый свет окутывал его края.

– Принесите то, что обещано, – сказало первое диковинное существо в темных одеяниях.

Прайрат указал на темную груду у своих ног, и ее потащили вперед. Когда солдаты отступили, алхимик пнул груду носком сапога, Саймон увидел мужчину со связанными руками и кляпом во рту и далеко не сразу узнал круглое бледное лицо лорда-констебля, графа Брейагара.

Непонятное существо в темном одеянии довольно долго изучало покрытое синяками лицо Брейагара, его лицо скрывали складки капюшона, но, когда он заговорил, в его чистом неземном голосе отчетливо послышался гнев.

– Обещано было совсем другое.

Прайрат повернул тело на бок, словно для того, чтобы помешать разглядеть его существу в капюшоне.

– Он позволил сбежать тому, кто был обещан, – сказал священник, и по его голосу стало понятно, что сбылись его худшие предчувствия. – Этот займет место того, кто обещан.

Еще один человек вышел вперед между двумя стражниками и встал рядом с Прайратом.

– Обещан? Что еще за «обещание»? Кто был обещан?

Священник умиротворяюще поднял руки, но его лицо сохраняло суровое выражение.

– Пожалуйста, мой король, – сказал Прайрат. – Я думаю, вы знаете. Пожалуйста.

Прайрат наклонился к своему хозяину, и в его хриплом голосе прозвучала обида.

– Милорд, вы сказали, чтобы я обеспечил все необходимое для встречи, я бы так и сделал… если бы не этот сенит, – он снова пнул ногой связанного Брейагара, – не выполнивший своего долга перед сувереном. – Алхимик перевел взгляд на человека в темных одеяниях, в чьем бесстрастии уже проглядывало нетерпение. Прайрат нахмурился. – Пожалуйста, мой король, тот, о ком мы говорили, сбежал, обсуждать его бессмысленно. Пожалуйста. – Он осторожно положил руку на плечо Элиаса.

Король стряхнул его руку, продолжая молча смотреть из-под капюшона на священника. Прайрат снова повернулся к существу в темном одеянии.

– Мы предлагаем вам этого человека… в его жилах также течет благородная кровь. У него безупречное происхождение.

– Безупречное происхождение? – спросил незнакомец в темном одеянии, и его плечи затряслись, словно он рассмеялся. – О да, это очень важно. Можно ли сказать, что его семья состоит из большого количества поколений людей? – Темный капюшон повернулся, чтобы встретить взгляды своих спутников.

– Конечно, – ответил заметно обескураженный Прайрат. – Сотни лет.

– Ну в таком случае наш господин будет доволен. – Странное существо рассмеялось, и его смех был пронзительным, острым, точно лезвие клинка, что заставило Прайрата отступить на шаг. – Продолжайте.

Священник посмотрел на Элиаса, и тот снял капюшон. Саймон почувствовал, что нависавшее у него над головой небо опустилось еще ниже. Лицо короля, бледное даже в алом пламени костра, казалось, парило в воздухе. Ночь кружилась в вихре, и застывший взгляд короля притягивал свет, точно зеркало в озаренном факелами коридоре. Наконец Элиас кивнул.

Прайрат шагнул вперед, схватил Брейагара за ворот, подтащил к похожему на гроб ящику и швырнул на землю. Затем священник сбросил плащ, под которым на нем было тусклое красное одеяние, и извлек из внутренних складок длинный изогнутый клинок, похожий на серп. Он поднес его к глазам, глядя на самый северный камень в круге, а потом запел, и его голос зазвучал громко и властно:

Темному, что является владыкой мира

И восседает на Северном Небе:

Вазир Сомбрис, феата конкордин!

Черному Охотнику,

Обладателю ледяной Руки:

Вазир Сомбрис, феата конкордин!

Королю Бурь, преодолевающему пределы,

Хозяину Каменной горы,

Замерзшей и горящей,

Спящей и проснувшейся:

Вазир Сомбрис, феата конкордин!

Фигуры в черных одеяниях раскачивались – но тот, что сидел на фургоне, оставался неподвижным, точно Камни Гнева, – и их шипение уносилось ввысь вместе с вновь поднявшимся ветром.

А теперь выслушайте вашего просителя! —

вскричал Прайрат,

Мошку под Твоей черной пятой;

Муху в Твоих холодных пальцах;

Шепчущий прах в Твоей бесконечной тени —

Овейз мей! Слушайте меня!

Тимиор куэлос экзальтат мей!

Отец Теней прими эту сделку!

Рука алхимика метнулась вниз и схватила голову Брейагара. Граф, безвольно лежавший у его ног, внезапно рванулся вперед и в сторону, и в руках ошеломленного Прайрата остался лишь окровавленный клок волос.

Саймон беспомощно смотрел, как лорд-констебль с выпученными глазами, спотыкаясь, устремился к его убежищу, и услышал невнятный крик разозленного Прайрата. Ночь, и без того нависавшая над Саймоном, точно тяжелая туча, теперь сомкнула свои объятия, у него перехватило дыхание и потемнело перед глазами, когда два стража бросились вслед за Брейагаром.

Граф уже находился всего в нескольких шагах, но из-за связанных рук бежал неуклюже, в последний момент споткнулся и упал, судорожно забил ногами, дыхание с хрипом вырывалось из забитого кляпом рта, когда на него навалились стражники. Саймон слегка приподнялся, прячась за камнем, изо всех сил пытаясь унять отчаянную дрожь в ногах, а его измученное сердце билось так, словно собиралось разорваться. Стражники находились так близко, что он мог коснуться их рукой, когда они с громкими проклятьями поставили Брейагара на ноги. Один из них поднял меч и плоской стороной ударил графа. Саймон чувствовал, что Прайрат, стоявший в круге света, смотрит в их сторону, видел бледное, застывшее лицо короля. И даже после того, как снова ставшее вялым тело Брейагара потащили обратно к костру, Прайрат, прищурившись, не сводил глаз с того места, где граф упал.

Кто здесь?

Казалось, голос прилетел на спине ветра прямо в мысли Саймона. Прайрат смотрел на него! Должно быть, священник его видит!

Выходи, кем бы ты ни был. Я приказываю тебе подойти сюда!

Существа в черных одеяниях затянули странный зловещий напев, в то время как Саймон сражался с волей алхимика. Он вспомнил, что едва не случилось в кладовке, и приготовился противиться силе, что его влекла к себе, но он сильно ослабел, был выжат, как ткань после стирки.

Выходи, – повторил голос, и Саймон почувствовал, как нечто – какое-то таинственное существо? – принялось прощупывать его мысли. Он сопротивлялся, стараясь закрыть двери своей души, но тот, кто проник к нему в голову, был намного сильнее. Ему оставалось только найти его и схватить…

– Если договор больше тебя не устраивает, – заговорил тонкий голос, – тогда мы можем разорвать его прямо сейчас. Опасно прекращать ритуал на половине – очень опасно.

Это заговорило существо в черных одеяниях, и Саймон почувствовал, что вопросы красного священника потеряли часть своей силы.

– Что… что? – Голос Прайрата прозвучал так, будто его вырвали из сна.

– Возможно, ты не понимаешь, что делаешь, – прошипело существо в черном. – Возможно, даже не представляешь, кто и что здесь сейчас присутствует.

– Нет… да, я понимаю… – заикаясь, пробормотал священник; Саймон почувствовал волнение Прайрата, словно оно превратилось в запах. – Быстро, – он повернулся к стражникам, – принесите сюда этот мешок с дерьмом.

Стражники притащили Брейагара и бросили у ног Прайрата.

– Прайрат… – начал король.

– Пожалуйста, ваше величество, пожалуйста. Осталось совсем немного.

Часть мыслей Прайрата, к ужасу Саймона, так и осталась у него в сознании, осколок, который священник не забрал: Саймону казалось, будто он почти чувствует вкус трепещущего нетерпения алхимика, когда Прайрат поднял голову Брейагара. В следующее мгновение священник начал вторить тихому напеву странных существ в черных одеяниях. А потом Саймон ощутил нечто более глубокое – холодный клин ужаса ворвался в его непосредственный и нежный разум. Нечто непостижимое и чуждое находилось в ночи – нечто ужасное и иное. Оно висело над вершиной холма, словно удушающее облако, и горело внутри того, кто сидел на козлах фургона, точно скрытое от глаз черное пламя; и еще оно обитало в вертикальных камнях, наполняя их жадным вниманием.

Серп поднялся. Мгновение блестящий алый кривой клинок казался второй луной на небе, древней красной луной-полумесяцем. Прайрат прокричал что-то на пронзительном незнакомом Саймону языке:

– Ай Саму’ситек’а! Ай Наккига!

Серп опустился, и Брейагар упал вперед. Пурпурная кровь хлынула из его горла, забрызгав гроб. Несколько мгновений лорд-констебль дергался под рукой священника, потом обмяк, как угорь, а темный поток продолжал вытекать на черную крышку. Наполненный странным смешением мыслей, беспомощный Саймон переживал паническое возбуждение Прайрата, но и что-то еще – холодное, темное и невероятно огромное, чьи древние мысли пели от непристойной радости.

Одного из солдат вырвало; и если бы не полное онемение и ужасная слабость, с Саймоном произошло бы то же самое.

Прайрат оттолкнул в сторону тело графа; Брейагар остался лежать на спине, а его руки с бледными пальцами были устремлены в небо. Кровь залила темный ящик, голубой мерцающий свет стал ярче, и линия вдоль края проступила отчетливее. Медленно и страшно крышка стала подниматься, словно кто-то нажимал на нее изнутри.

«Святой Усирис, который меня любит. Святой Усирис, который меня любит. – Мысли Саймона смешались, его охватила паника. – Помоги мне, помоги мне, помоги, там, в ящике, сидит дьявол, он сейчас выберется, помоги мне спастись, о, помоги…»

Мы это сделали… мы сделали! – другие мысли, чужие, ему не принадлежавшие. – Теперь слишком поздно поворачивать обратно. Слишком поздно.

Первый шаг, – самые холодные, самые ужасные мысли. – Они за все заплатят, заплатят и заплатят…

Когда крышка приподнялась, изнутри вырвался свет, сине-фиолетовый с толикой дымного серого и темного пурпура, он метался в воздухе, жуткий, похожий на кровоподтек, пульсировал и разгорался. Крышка открылась окончательно, и ветер взвыл, словно в испуге, как будто его затошнило от сияния, исходившего из длинного черного ящика. Наконец стало понятно, что находилось внутри.

Джингизу, – прошептал голос в сознании Саймона. – Джингизу…

Это был меч. Он лежал внутри ящика, смертоносный, как гадюка; клинок мог быть черным, но парящее сияние оставляло пятна, подобные серому маслу в темной воде.

И оно пульсировало, билось, как сердце – сердце мировой скорби…

В сознании Саймона прозвучал зов, голос сколь ужасный, столь и прекрасный, чарующий, – его когти царапали кожу.

– Возьмите его, ваше величество! – настоятельно попросил Прайрат, и его голос почти заглушил рев ветра.

Околдованный и беспомощный, Саймон внезапно ощутил желание овладеть этим мечом. Но мог ли он? В нем пела сила, пела о могучих тронах, о восторге утоленных желаний.

Элиас сделал неуверенный шаг вперед. Один за другим его солдаты отступали назад, поворачивались и с рыданиями убегали в темноту, царившую между деревьями. Через несколько мгновений на вершине холма остались только Элиас, Прайрат и спрятавшийся Саймон, а также существа в черных одеяниях и меч. Элиас сделал еще один шаг и теперь стоял над ящиком. Глаза короля были широко раскрыты от страха; казалось, его раздирали сомнения, губы беспрестанно двигались. Невидимые пальцы ветра дергали его плащ, трава цеплялась за ноги.

– Вы должны взять меч! – повторил Прайрат, и Элиас посмотрел на него так, словно видел в первый раз. – Возьмите! – Слова Прайрата вели отчаянный танец в сознании Саймона, как крысы в горящем доме.

Король наклонился и протянул руку. Желание Саймона овладеть мечом внезапно обратилось в ужас, когда он ощутил дикую пустоту в темной песне меча.

Это неправильно! Неужели он не чувствует? Неправильно!

Когда рука Элиаса стала приближаться к мечу, вой ветра стих. Четыре фигуры в черных плащах с капюшонами стояли неподвижно перед фургоном; пятая, казалось, еще сильнее погрузилась в темноту. Тишина, опустившаяся на вершину холма, казалась осязаемой.

Элиас сжал рукоять и одним быстрым движением вытащил меч из гроба. И, когда он выставил его перед собой, страх внезапно исчез, и губы раздвинулись в широкой улыбке идиота. Он поднял клинок выше, голубое мерцание струилось вдоль клинка, высветив его очертания на фоне черного неба. Голос Элиаса стал высоким от удовольствия.

– Я… принимаю подарок мастера. И я… буду чтить наш договор. – Держа меч перед собой, он медленно опустился на одно колено. – Да здравствует Инелуки, Король Бурь!

Ветер взревел с новой силой. Саймон шарахнулся от ярко вспыхнувшего пламени костра, а четыре темных фигуры подняли руки и начали скандировать:

– Инелуки, ай! Инелуки, ай!

Нет! – Мысли Саймона смешались, – король… все потеряно! Беги, Джошуа!

Горе… горе для всей земли…

Пятое существо, сидевшее на фургоне, вдруг начало корчиться, его черное одеяние упало, и появились невероятные очертания, сотканные из огненно-алого света, трепетавшие, словно горящий парус. Жуткий, пожиравший сердце ужас исходил от него, а оно тем временем стало расти перед широко раскрытыми от страха глазами Саймона – лишенная тела, метавшаяся на ветру, беспрерывно увеличивавшаяся в размерах пустая оболочка вскоре уже возвышалась над всеми – существо из ревущего воздуха и сияющего пурпура.

Дьявол пришел! Горе, его имя горе!.. Король призвал Дьявола! Моргенес, Святой Усирис, спасите меня, спасите!

Саймон, уже не в силах ни о чем думать, бежал сквозь черную ночь, подальше от пурпурного существа и ликовавшего чего-то еще. Шум, который он поднял, скрыл рев ветра. Ветви рвали его руки, волосы и лицо, точно когти…

Ледяной коготь Севера… развалины Асу’а.

И когда он наконец упал и покатился по земле, его дух бежал от пережитого им ужаса, бежал прочь в еще более непроглядную темноту, и в последнее мгновение ему показалось, что он слышит, как под ним рыдают в своих земляных постелях камни.

Часть вторая

Саймон Странник

Глава 15

Встреча на постоялом дворе

♕

Первым делом, когда Саймон пытался проснуться, он услышал жужжание, тупое гудение около уха. Он приоткрыл один глаз и обнаружил, что смотрит на чудовище – темную расплывчатую массу извивавшихся ног и блестящих глаз. Отчаянно размахивая руками, он с испуганным криком сел, и шмель, который вполне невинно исследовал его нос, отлетел в сторону, шурша прозрачными крыльями, в поисках более безопасного насеста.

Саймон поднял руку, чтобы защитить глаза от света, ослепленный сиянием нового дня, поражаясь трепещущей ясности мира вокруг. Весеннее солнце, словно на императорской процессии, разбросало золото на покрытые травой холмы; всюду, куда он смотрел, пологие склоны заросли одуванчиками и ноготками на высоких стеблях. Между ними жужжали пчелы, перепархивая с одного цветка на другой, точно маленькие доктора, обнаружившие – к полному своему удивлению, – что все их пациенты поправились одновременно.

Саймон улегся на траву, сложив руки за головой. Он спал довольно долго, и яркое солнце находилось уже почти над ним. В его лучах волоски на руках Саймона стали похожи на расплавленную медь; кончики потрепанных башмаков казались такими далекими, что вполне могли быть горными пиками.

Внезапно его сонный разум пронзили воспоминания. Как он сюда попал? Что?…

Темное присутствие за плечом заставило Саймона быстро встать на колени; он повернулся и увидел не более чем в полулиге нависавшую громаду Систерборга, заросшего деревьями. Все детали были ошеломляюще четкими, резкий рисунок ровных граней, и, если бы не тревожные воспоминания, он чувствовал бы себя уютно и спокойно – безмятежный холм, тянувшийся вверх в окружении деревьев и окаймленный тенями ярко-зеленых листьев. Вдоль его вершины стояли Камни Гнева, расплывчатые серые точки на фоне голубого неба.

Яркий весенний день был испорчен туманом сна – что произошло прошлой ночью? Саймон бежал из замка, да, конечно – последние моменты, которые он провел с Моргенесом, остались навсегда выжженными в его сердце, – но потом? Какие кошмарные воспоминания… Бесконечные туннели. Элиас. Огонь и беловолосые демоны.

«Сны – идиот, плохие сны. Ужас, усталость и новый ужас. Я бежал ночью через кладбище, потом упал, заснул, и мне снились жуткие сны».

Но туннели и… черный гроб? Сердце у него все еще ныло, но возникло странное чувство онемения, будто к его ранам приложили лед. Все случившееся стало далеким, ускользавшим и лишенным смысла – темная тень страха и боли, которая улетит и рассеется точно дым, если он позволит, – по меньшей мере Саймон на это надеялся. Он отбросил прочь воспоминания, похоронив так глубоко, как только мог, и закрыл их в своем разуме, точно крышку коробки.

«Мне и без того хватает причин для тревоги…»

Яркое солнце Дня Бельтейна немного прогнало судороги в мышцах, но тело у него все еще болело… и он отчаянно хотел есть. Саймон с трудом поднялся на ноги, стряхнул траву с порванной и испачканной одежды и бросил взгляд на Систерборг. Тлеют ли еще между камнями остатки огромного костра? Или страшные события предыдущего дня подтолкнули его к безумию? Гора стояла, равнодушная и спокойная; Саймон не хотел знать, какие тайны скрыты под завесой деревьев или прячутся внутри круга камней. У него и так оставалось множество пустот, которые требовалось заполнить.

Повернувшись спиной к Систерборгу, он посмотрел мимо холмов на громаду леса. Глядя на огромные пространства открытой земли, он ощутил глубокую печаль и жалость к себе. Как же он одинок! У него отняли все, оставив без дома и друзей. В гневе Саймон хлопнул в ладоши и почувствовал острую боль. Потом! Он поплачет потом, сейчас он должен быть мужчиной. Но как же это несправедливо!

Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и снова посмотрел на далекий лес. Он знал, что где-то рядом с тонкой линией тени проходит Старая лесная дорога, которая тянется на мили вдоль южного периметра Альдхорта, иногда на расстоянии, порой приближаясь вплотную к старым деревьям, будто ребенок, решивший подразнить взрослых. В других местах она ныряла под полог леса и вилась между деревьями и по освещенным солнцем полянам. А в лесной тени пряталось несколько небольших поселений и придорожных постоялых дворов.

«Быть может, я смогу найти там какую-то работу – и даже получу еду. Я голоден, как медведь… только что проснувшийся медведь, если уж на то пошло. Я ужасно хочу есть! Я не ел с тех пор… с тех пор…»

Саймон сильно прикусил губу. Ему оставалось лишь идти вперед.

Прикосновение солнца казалось Саймону настоящим благословением. По мере того как оно согревало измученное тело, ему удалось пробиться сквозь его спутанные мысли. В каком-то смысле Саймон чувствовал себя новорожденным, как жеребенок, которого показал ему Шем прошлой весной, – дрожащие ноги и любопытство. Однако новая странность мира совсем не была невинной; нечто необъяснимое и тайное пряталось за ярким, раскинувшимся перед ним гобеленом; слишком кричащие цвета, слишком сладкие запахи и звуки.

Вскоре неприятные ощущения за поясом штанов напомнили ему о манускрипте Моргенеса, но после того как он несколько сотен шагов пытался нести стопку пергаментов в потных руках, Саймон сдался и засунул их обратно. Старик попросил их спасти, и он выполнит его просьбу. Он засунул под пергаменты рубашку, чтобы они меньше натирали кожу.

Когда Саймон устал искать удобные места, чтобы переходить небольшие ручьи, которые текли по лугам, он снял башмаки. Запах травы и влажный воздух поздней весны, пусть и не самые лучшие признаки, помогли ему перестать думать о черных местах, средоточиях боли; а еще ему нравилось ощущение сырой земли под босыми ногами.

Довольно скоро он вышел на Старую лесную дорогу, широкую и грязную, с колеями, оставшимися от телег и наполненными водой, но не пошел по ней, а свернул на запад и зашагал по тропинке, идущей по траве вдоль высокой обочины. Внизу беззащитные белые асфодели и голубые левкои росли между следами колес, словно путники, застывшие от удивления в тот момент, когда они переходили с одной стороны дороги на другую. В лужах отражалось голубое полуденное небо, и казалось, будто земля усеяна блестящим стеклом.

В фарлонге от дороги бесконечным строем стояли деревья Альдхорта, словно армия солдат, заснувших прямо на ногах. Между некоторыми стволами клубилась такая глубокая мгла, что Саймону казалось, будто там находятся порталы, ведущие в земные недра. В других местах он видел хижины лесорубов, и их прямые углы заметно выделялись на фоне изящных линий леса.

Саймон шел и смотрел на бесконечное лесное крыльцо, пока не налетел на ягодный кустарник, больно оцарапав обе ноги. Как только он понял, что послужило преградой, он остановился и выругался. По большей части ягоды оказались зелеными, но нашлось и немало созревших, и очень скоро его щеки и подбородок были испачканы ягодным соком, и он еще несколько минут с удовольствием их жевал. Впрочем, ягоды еще не обрели сладости, но оказались первым обнаруженным им за долгое время позитивным моментом в устройстве мира. Закончив трапезу, Саймон вытер руки об испорченную рубашку.

Когда дорога за компанию с Саймоном стала подниматься вверх, наконец появились следы обитания человека. Тут и там на юге из высокой травы торчали грубые скелеты сломанных деревянных оград, а вдалеке, за пострадавшими от погоды заборами, в медленном ритме двигались люди, занимавшиеся посадкой весенних семян. Неподалеку от них другие шли вдоль борозды и вырывали сорняки, чтобы спасти хоть что-то на случай плохого урожая. Ну а молодые парни забрались на крыши, переворачивали солому, взбивали ее длинными палками и снимали мох, выросший за время дождей авриля. Саймон почувствовал почти непреодолимое желание пойти прямо через поля к фермам, где царили покой и порядок. Кто-то обязательно даст ему работу, возьмет к себе… накормит.

«Какой же я все-таки глупец, – подумал он. – Почему бы мне просто не вернуться во Внутренний двор замка и, встав посередине, громким криком не сообщить о себе?!»

Деревенские жители всегда с подозрением относятся к чужакам – в особенности сейчас, когда постоянно ходят слухи о разбойниках и разной нечисти, приходившей с севера. Саймон не сомневался, что его наверняка ищут эркингарды. А на такой изолированной ферме обязательно вспомнят рыжего парня, который недавно проходил мимо. К тому же он и сам не спешил вступать в разговоры с незнакомцами – учитывая, как близко находился Хейхолт. Быть может, лучше остановиться на одном из постоялых дворов, что расположились вдоль границы таинственного леса – если кто-то согласится взять его к себе.

«Я ведь кое-что знаю о работе на кухне, не так ли? И кто-нибудь захочет меня нанять… разве не так?»

Поднявшись на вершину холма, Саймон оказался на пересечении дороги и полосы скошенной травы, а рядом заметил след колес фургона, выходивший из леса на юг и затерявшийся среди полей; возможно, дорога дровосека, по которой он вывозит древесину на фермы к западу от Эрчестера. Что-то нескладное стояло на перекрестке двух дорог, на Саймона вдруг накатил страх, и лишь через несколько мгновений он понял, что предмет слишком высок, чтобы быть человеком, который его поджидал. Он догадался, что это пугало – придорожное святилище Элизии, Божьей Матери, – перекрестки всегда считались странными местами, и простой народ часто устанавливал на них святые реликвии, чтобы отогнать призраков.

Когда он шел к перекрестку, Саймон решил, что это действительно пугало, которое болталось на дереве или шесте, и его тихонько раскачивал ветер. Но, подойдя ближе, он понял, что ошибся, и уже не сомневался, что перед ним грубо сколоченная виселица, на которой висит человек.

Он подошел к перекрестку. Ветер стих, и тонкая дорожная пыль окружила его коричневым облаком. Саймон остановился, беспомощно глядя по сторонам. Пыль осела, потом снова пришла в движение и закружилась над землей.

Ноги мертвеца, голые и почерневшие, болтались на высоте плеча Саймона. Голова свешивалась набок, как у щенка, которого подняли за загривок; птицы сильно поработали над его глазами и лицом. На груди висела разбитая дощечка со словами «Е НА КОРОЛЕВСКИЕ ЗЕМЛИ»; на дороге под виселицей валялся отбитый кусок. На нем было написано: «НЕЗАКОННОЕ ВТОРЖЕНИ».

Саймон отступил назад, невинный ветер шевелил обвисшее тело, и лицо поворачивалось так, что пустые глазницы смотрели в поля. Саймон поспешно зашагал по дороге дровосеков, сотворив знак четырехконечного Дерева у себя на груди, когда проходил через тень повешенного. При обычных обстоятельствах такое зрелище вызвало бы страх и заворожило его, как и всякая смерть, но сейчас Саймон ощущал лишь болезненный ужас. Он сам украл – или помог украсть – нечто куда более ценное, о чем даже не мог мечтать несчастный воришка: брата короля из королевской темницы. Как долго он сможет скрываться, пока его не поймают, как этого несчастного, тело которого уже успело сгнить? И каким будет его наказание?

Он оглянулся лишь однажды. Изуродованное лицо снова повернулось, словно смотрело ему вслед. Саймон бежал до тех пор, пока поворот дороги не скрыл из вида перекресток.

Солнце уже клонилось к западу, когда он подошел к крошечной деревушке под названием Флетт. Точнее, не деревушке, а постоялому двору с несколькими домами, у дороги в одном броске камня от леса. Саймон нигде не видел людей – лишь худая женщина стояла в дверном проеме одного из примитивных домиков да пара серьезных детишек с широко раскрытыми глазами выглядывали из-за ее ног. Еще он заметил нескольких лошадей – главным образом обычных крестьянских кляч, привязанных к бревну у входа в гостиницу «Дракон и Рыбак». Когда Саймон проходил мимо открытой двери, настороженно поглядывая по сторонам, из пахнувшей пивом темноты до него донеслись громкие мужские голоса, испугавшие его. Он решил подождать и попытать удачу позже, когда будет больше посетителей, сошедших со Старой лесной дороги, чтобы здесь переночевать, и тогда его потрепанная одежда вызовет меньше подозрений.

Он прошел по дороге немного дальше. В животе у него урчало, и Саймон пожалел, что не сохранил хотя бы немного ягод. Впереди оставалось всего несколько домов, в том числе церквушка-пятистенок, потом дорога сворачивала в сторону, под полог леса, и Флетт на этом заканчивался.

На краю селения он обнаружил небольшую речушку, с журчанием бежавшую по черной, усеянной листвой земле. Он опустился на колени и напился, потом, не обращая внимания на кусты ежевики и мокрую землю, снял башмаки, чтобы использовать их вместо подушки, и улегся у подножия большого дуба, где его не могли увидеть со стороны дороги и последнего дома. Он быстро заснул среди деревьев, благодарный гость под их прохладной сенью.

Саймону приснился сон…

Он нашел яблоко на земле, у подножия высокого белого дерева, оно было блестящим, круглым и красным, и он не сразу осмелился откусить кусок. Но голод оказался сильнее, и вскоре он поднес яблоко ко рту и впился в него зубами. Вкус оказался замечательным, но когда Саймон посмотрел на то место, где остался след от его зубов, он увидел тонкое скользкое тело червя, свернувшегося под яркой кожурой. Однако он не смог заставить себя выбросить яблоко – такое красивое, а он очень хотел есть. Тогда Саймон повернул его другой стороной, но стоило ему коснуться яблока, как он снова увидел изогнутое тело червя. Он снова и снова надкусывал яблоко, в разных местах, и всякий раз находил под кожурой мерзкую тварь. Казалось, червь не имел ни головы, ни хвоста, а состоял из бесконечных колец, обвившихся вокруг сердцевины, захватив большую часть прохладной белой плоти яблока…

Саймон проснулся под деревьями с головной болью и кислым привкусом во рту. Он подошел к речушке, чтобы напиться, чувствуя слабость и упадок духа. Неужели кто-то был таким одиноким? Косые лучи солнца не касались поверхности речушки; когда Саймон опустился на колени и посмотрел в журчавшую темную воду, он почувствовал, что уже бывал в подобном месте. И, пока он размышлял, тихий шепот ветра в кронах деревьев заглушили откуда-то возникшие голоса. На мгновение ему показалось, что он все еще спит, но, оглянувшись, увидел толпу людей, не менее двух десятков, направлявшихся по Старой лесной дороге в сторону Флетта. Оставаясь в тени деревьев, он вытер рот рукавом рубашки и подошел ближе, чтобы их рассмотреть.

И увидел крестьян, одетых в грубую домотканую одежду, но с праздничными деталями. Распущенные волосы женщин украшали синие, золотые и зеленые ленты. Ветер раздувал подолы юбок над голыми лодыжками. Несколько женщин бежали впереди и разбрасывали лепестки цветов, лежавших у них в фартуках. Мужчины, молодые и легконогие, и едва переставлявшие ноги старики несли на плечах срубленное дерево. Его ветки были, как и женщины, увиты лентами, и мужчины высоко подняли его над головами, весело потряхивая, когда вышли на дорогу.

Саймон слабо улыбнулся. Дерево-майя! Конечно. Сегодня же День Бельтейна, и они несут дерево-майя. Он часто видел, как такое же устанавливали на Площади Сражения в Эрчестере. На губах у него появилась широкая улыбка, и закружилась голова. Но он присел пониже в густом кустарнике.

Женщины запели, их приятные голоса слились в не слишком стройный хор, и все принялись танцевать и кружиться.

Приходи в Бередон,

К Вересковому холму!

Надень праздничную корону-венок!

Станцуй у моего огня!

Им отвечали мужчины хриплыми, но веселыми голосами:

Я станцую у твоего огня, красотка,

А потом в лесной тени

Мы ляжем на постель из цветов,

И придет конец нашим печалям!

А потом они вместе запели припев:

Так встань под этим Ирмансолом,

Спой хей-оп! Хей-ярроу!

Встань под майя-шестом,

Спой хей-оп! Бог растет!

Женщины начали новую песню о прекрасных розах, листьях лилий и Короле Цветов, когда веселая толпа поравнялась с тем местом, где прятался Саймон. На миг его увлекло общее веселье, и он начал продираться сквозь кустарник им навстречу. Когда Саймону осталось пройти не более десяти шагов до залитой солнцем дороги, один из ближайших к нему мужчин споткнулся, запутавшись в развевавшейся ленте. Его сосед помог ему высвободиться, и, когда мужчина убрал в сторону золотую ленту, его усатое лицо расплылось в широкой улыбке, зубы вспыхнули на солнце, и Саймон замер на месте, все еще оставаясь невидимым за деревьями.

«Что я делаю?! – выругал он себя. – Стоило тебе услышать веселые голоса, и ты сразу готов себя выдать? Эти люди веселятся, но пес будет рядом с хозяином – и горе чужаку, который появится среди них незваным».

Мужчина, за которым он наблюдал, что-то крикнул своему спутнику, но Саймон не сумел расслышать его слов из-за шума толпы, потом повернулся, поднял ленту и крикнул что-то еще кому-то другому. Украшенное дерево и толпа крестьян прошли мимо, а когда последние люди скрылись из вида, Саймон выскользнул на дорогу и последовал за ними – худой парнишка в оборванной одежде, он вполне мог сойти за дух Дерева, с тоской преследующий утерянный дом.

Праздничная толпа поднялась на небольшой холм за церковью. На огромных полях быстро исчезали последние лучи солнца, и тень от Дерева на крыше церкви легла на вершину холма, словно длинный нож с изогнутым лезвием. Саймон не знал, что собираются делать эти люди, а потому сильно от них отстал, пока они поднимали дерево по пологому склону, спотыкаясь и цепляясь за весеннюю поросль вереска. Наконец вспотевшие мужчины, которые обменивались громкими шутками, вертикально опустили ствол в заранее вырытую яму. Потом, пока одни придерживали не слишком устойчивое дерево, другие принялись укреплять его основание камнями.

Наконец они отошли в сторону. Дерево-майя слегка покачалось, потом наклонилось в сторону, и все от испуга стали смеяться. Но оно осталось стоять почти вертикально, до Саймона донеслись восторженные крики, и он сам не удержался от негромкого радостного восклицания, но ему пришлось отступить за деревья, в горле у него перехватило, и начался тяжелый приступ кашля, перед глазами потемнело: за весь день он не произнес ни единого слова.

На глаза у него навернулись слезы, когда он снова осторожно высунулся из-за дерева. У подножия холма развели костер. Его вершину освещало заходившее солнце, а снизу озаряли языки пламени – и дерево-майя казалось факелом, подожженным с двух сторон. Соблазнительные ароматы еды влекли Саймона к сплетничавшим старикам, которые разложили на земле у стены маленькой церкви куски ткани и приготовили ужин. Он испытал удивление и разочарование, когда увидел, какими скудными оказались их припасы – скромное угощение для праздничного дня, – здесь ему опять не повезло, у него было совсем немного шансов незаметно чем-то поживиться.

Молодые мужчины и женщины принялись танцевать вокруг дерева-майя, стараясь выстроиться в круг. Однако его не удалось завершить; кто-то спотыкался и падал, танцующие тщетно пытались дотянуться рукой до соседей, зрители веселились и кричали, видя, что танцоры никак не могут замкнуть круг. Один за другим молодые шатались, останавливались и падали, а некоторые, с беспомощным смехом, скатывались вниз по склону. Саймону ужасно хотелось к ним присоединиться.

Вскоре группы людей расположились на траве вдоль стены. Верхняя точка дерева, рубиновый наконечник, поймал последние лучи заходящего солнца, один из мужчин у подножия холма достал флейту, вырезанную из большой берцовой кости, и начал играть. Постепенно вокруг воцарилась тишина, которую время от времени прерывали редкий шепот, короткий визг и сдавленный смех. Наконец на землю спустилась синяя ночь, а горестный голос флейты устремился ввысь, точно душа печальной птицы.

Молодая женщина с темными волосами и тонкими чертами лица поднялась на ноги, опираясь рукой на плечо юноши. Слегка раскачиваясь, словно худенькая березка на ветру, она запела, и Саймон почувствовал, как его душа открывается навстречу песне, вечеру, терпеливому запаху травы и других растений.

О, верный друг, о, дерево Линден, —

пела она,

Что укрыло меня от изменника,

Снова стань мне другом.

Тот, кто был избранником моего сердца,

Кто обещал мне все в обмен на все,

Оставил меня, отвергнув мое сердце,

И превратил Любовь в ложь.

Куда он ушел, о дерево Линден?

В объятия какого сладкого друга?

И как мне вернуть его назад?

О, отыщи его для меня!

Не проси, прелестная госпожа,

Я не дам тебе ответа.

Ведь мне по силам лишь правда,

И я сберегу твои чувства.

Не отказывай мне, о дерево Линден,

Скажи, кто обнимает его сегодня?

Что за женщина отняла мои права?

Кто мешает ему откликнуться на мой зов?

О, прелестная госпожа, я скажу тебе правду —

Он больше к тебе не придет.

Сегодня вечером он шел по берегу реки,

Там он споткнулся и упал.

Теперь он обнимает женщину реки,

А она, в свою очередь, крепко держит его.

Но она вернет его обратно

Мокрого и холодного.

И так он вернется.

Мокрый и холодный…

Когда темноволосая девушка села, огонь в костре затрещал и принялся плеваться искрами, словно хотел посмеяться над нежной песней.

Саймон поспешил подальше от огня, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Голос женщины пробудил в нем отчаянную тоску по дому и поварятам, которые постоянно обмениваются шутками, небрежной доброте горничных, его постели, рву, длинным солнечным покоям Моргенеса и даже – с досадой обнаружил Саймон – суровому присутствию Рейчел Драконихи.

Шепот и смех в весенней темноте наполняли ночь, точно шорох мягких крыльев.

Около двух десятков людей собрались на улице перед церковью. Большинство из них, группами по два или три человека, как показалось Саймону, направлялись в сгущавшихся сумерках в сторону «Дракона и рыбака». Внутри горел огонь, который высвечивал собравшихся у крыльца людей. Когда Саймон приблизился к ним, продолжая вытирать глаза, запах мяса и коричневого эля накатил на него, точно океанская волна. Он шел медленно, отставая на несколько шагов от последней группы, размышляя о том, следует ли сразу спросить о работе или немного подождать в тепле и уюте, когда у хозяина появится минутка, чтобы с ним поговорить и убедиться, что ему можно верить. Ему вдруг стало страшно от мысли, что придется просить незнакомца о приюте, но особого выбора у него не было. Не мог же он спать в лесу, как дикий зверь?

Когда Саймон пробирался мимо компаний подвыпивших крестьян, споривших о достоинствах стрижки овец в конце сезона, он едва не споткнулся о темную фигуру, жавшуюся к стене под болтавшейся на ветру вывеской постоялого двора. Круглое розовое лицо с маленькими темными глазами повернулось, чтобы на него посмотреть. Саймон пробормотал извинения и уже собрался идти дальше, но тут вспомнил.

– Я вас знаю! – сказал он, обращаясь к скрючившемуся у стены мужчине, и темные глаза испуганно расширились. – Вы монах странствующего ордена, которого я встречал на Главной улице! Брат… брат Кадрах?

Кадрах, который в первый момент выглядел так, словно собрался бежать прямо на четвереньках, прищурился и более внимательно посмотрел на Саймона.

– Неужели вы меня не помните? – возбужденно спросил юноша. Знакомое лицо заставило его захмелеть, как от вина. – Меня зовут Саймон. – Пара крестьян повернулись и затуманенными взорами равнодушно посмотрели в их сторону, и ему вдруг стало страшно – он вспомнил, что сбежал из замка. – Меня зовут Саймон, – повторил он, понизив голос.

На пухлом лице монаха появилось узнавание – и что-то еще.

– Саймон! Да, конечно, мальчик! Что в таком случае привело тебя сюда из великого Эрчестера. В унылый маленький Флетт? – Кадрах оперся о длинный посох, стоявший у стены, и с трудом поднялся на ноги.

– Ну… – Саймон смутился.

Да, что ты творишь, идиот, зачем заводишь разговоры с человеком, которого едва знаешь? Думай, глупец! Моргенес пытался объяснить тебе, что это не игра.

– Меня отправили с поручением… из замка…

– И ты решил взять те немногие деньги, что у тебя остались, чтобы зайти в знаменитый «Дракон и рыбак», – Кадрах состроил гримасу, – и перекусить там. – Прежде чем Саймон успел его поправить или придумать разумный ответ, монах продолжал: – В таком случае тебе следует разделить ужин со мной и позволить мне расплатиться за нас обоих – нет, нет, парень, я настаиваю! Это будет только честно, ведь ты уже показал свою доброту незнакомому человеку.

Саймон не успел произнести ни слова, а Кадрах уже схватил его за руку и потянул за собой внутрь постоялого двора.

Некоторые посетители повернулись к двери, когда они вошли, но ни у кого их появление не вызвало интереса. Длинная комната с низким потолком была заставлена столами и стульями, стоявшими вдоль стен, грязными и старыми, и у Саймона сложилось впечатление, что они не падают на пол только благодаря пролитой подливке и жиру, которые их склеивали и не давали развалиться. В конце, ближайшем к двери, в большом каменном камине весело пылал огонь. Покрытый сажей и потом крестьянский паренек поворачивал кусок говядины на вертеле, и Саймон заметил, как он поморщился, когда от капнувшего жира ярко вспыхнул огонь. Саймону вдруг показалось, что он попал в рай.

Кадрах потащил его к месту у дальней стены; стол так сильно потрескался, что Саймону стало больно, когда он поставил на него поцарапанные локти. Монах сел напротив, оперся спиной о стену и вытянул ноги вдоль скамьи. Саймон ожидал увидеть сандалии, но монах носил потрепанные сапоги, сильно пострадавшие от погоды и времени.

– Хозяин! Где ты, достойный трактирщик?! – позвал Кадрах.

Пара угрюмых местных жителей с синими челюстями – Саймон мог бы поклясться, что они близнецы – посмотрели на них от соседнего стола, и на их лицах появилось недовольное выражение. Вскоре к ним подошел бородатый хозяин, грудь которого походила на бочку, а нос и верхнюю губу пересекал глубокий шрам.

– А, вот и ты, – сказал Кадрах. – Благословляю тебя, сын мой, принеси каждому из нас кружку твоего лучшего эля. Ну а потом, будь так добр, отрежь по куску мяса – ну и пару ломтей хлеба для соуса. Благодарю тебя, дружище.

Владелец нахмурился, выслушав слова Кадраха, но коротко кивнул головой и отошел.

– …шельмец из Эрнистира…

Эль принесли довольно быстро, а потом мясо и еще эль. Сначала Саймон ел, как голодный пес, но, утолив первый голод, принялся смотреть по сторонам, чтобы убедиться, что никто не обращает на них внимания, работал челюстями без прежнего ожесточения и даже прислушался к словам брата Кадраха.

Эрнистириец был превосходным рассказчиком, несмотря на заметный акцент, из-за которого его не всегда удавалось понять. Саймона изрядно позабавил рассказ о менестреле Итинеге и его длинной, длинной ночи, пусть юношу и слегка шокировало, что подобную историю рассказывает человек в рясе. Он весело смеялся, когда Кадрах поведал ему о приключениях рыжего Атрайхинна и Финаджу, женщине-ситхи, и даже пролил эль на свою и без того грязную рубашку.

Они просидели вместе довольно долго; таверна наполовину опустела, когда хозяин наполнил их кружки элем в четвертый раз. Кадрах, энергично жестикулируя, рассказывал Саймону о драке, которую он видел в порту Ансис Пелиппе в Пердруине. Два монаха, объяснял он, избили друг друга дубинками до бесчувствия, поспорив, излечил ли лорд Усирис мужчину от свиной лихорадки на острове Гренамман. В самый волнительный момент, когда брат Кадрах с энтузиазмом принялся размахивать руками и Саймон начал опасаться, что монах сейчас свалится со скамьи – хозяин со стуком поставил кувшин с элем на середину стола. Кадрах, который застыл на середине фразы, посмотрел на него.

– Да, мой добрый сэр? – спросил он, приподняв густую бровь. – Как мы можем вам помочь?

Хозяин стоял, скрестив руки на груди, а на его лице застыла подозрительность.

– Я поверил тебе в долг, потому что ты человек веры, отец, – сказал он, – но мне пора закрывать заведение.

– И это все, что вас беспокоит? – на круглом лице Кадраха появилась улыбка. – Мы прямо сейчас с вами рассчитаемся. Кстати, как вас зовут?

– Фривару.

– Ну, тогда ни о чем не беспокойтесь, мой добрый Фривару. Позвольте нам с парнишкой допить наши маленькие кружки, после чего мы отпустим вас отдыхать.

Фривару кивнул в бороду, более или менее удовлетворенный, и повернулся, чтобы накричать на мальчишку, который поворачивал вертел. Кадрах опустошил свою кружку одним большим и шумным глотком и с улыбкой повернулся к Саймону:

– А теперь допивай, парень. Мы не должны заставлять человека ждать. Знаешь, я принадлежу к ордену гранисиан и сочувствую бедняге. Среди прочего, достойный Святой Гранис является покровителем хозяев гостиниц и пьяниц – естественное сочетание!

Саймон рассмеялся и осушил свою кружку, но, когда он поставил ее на стол, у него возникли некоторые опасения. Разве Кадрах не говорил ему, когда они только познакомились в Эрчестере, что он принадлежит к какому-то другому ордену? Кажется, он начинался на «в»? Вилдериван? Между тем монах с сосредоточенным видом принялся шарить в карманах рясы, и Саймон решил пока не задавать ему вопросов. Кадрах вытащил кожаный кошелек и бросил его на стол, однако он упал беззвучно – ни стука, ни звона. Блестящий лоб Кадраха покрылся тревожными морщинами, он поднес кошелек к уху и потряс его. Тишина. Саймон молча на него смотрел.

– О паренек, паренек, – с горечью сказал монах, – ты только взгляни на это. Сегодня я остановился, чтобы помочь нищему калеке – отнес его к воде и даже вымыл кровоточащие ноги, – и посмотри, как он мне отплатил за доброту. – Кадрах повернул кошелек так, чтобы Саймон увидел поперечный разрез на дне. – Теперь ты понимаешь, почему я иногда боюсь жить в нашем злом мире, Саймон? Я пожалел человека, и, подумать только, должно быть, он меня обворовал, пока я его нес. – Монах тяжело вздохнул.

– Ну, парень, боюсь, мне остается лишь уповать на твою человеческую доброту и благотворительность эйдонитов, надеюсь, ты одолжишь мне деньги, которые нам следует заплатить, – не беспокойся, я скоро тебе все верну. – Он рассмеялся, помахивая кошельком с разрезанным дном и глядя на Саймона, смотревшего на него широко раскрытыми глазами. – О, этот мир болен грехом.

Саймон плохо понимал, что говорит Кадрах – слова монаха звучали как бессмысленный набор звуков в его затуманенной элем голове. Он видел не дырку в кошельке, а чайку, вышитую на коже толстыми синими нитками. Еще минуту назад он ощущал приятное опьянение, теперь же во рту у него появился кислый привкус, а голова стала тяжелой. Через мгновение он поднял голову и посмотрел Кадраху в глаза. От эля и тепла щеки и уши Саймона покраснели, но сейчас он ощутил прилив горячей крови, которую быстро гнало его отчаянно забившееся сердце.

– Это… мой… кошелек! – сказал Саймон.

Кадрах заморгал, как барсук, которого выманили из норы.

– Что ты сказал, парень? – нерешительно спросил монах, постепенно перемещаясь вдоль скамьи. – Боюсь, я плохо тебя слышу.

– Этот… кошелек… мой. – И Саймон вспомнил обиду и разочарование от потери кошелька и денег – разочарованное лицо Джудит, печальное удивление доктора Моргенеса – и тошноту от предательства. Рыжие волосы у него на шее встали дыбом, как щетина у кабана. – Вор! – внезапно закричал Саймон и прыгнул на Кадраха, но монах уже понял, что сейчас будет: он сумел упасть со скамейки на пол и откатиться в сторону по направлению к двери.

– Нет, подожди, мальчик, ты совершаешь ошибку! – закричал он, но, если монах действительно так думал, он сильно сомневался в своей способности убедить в этом Саймона.

Не теряя ни мгновения, он подхватил свой посох и выскочил в дверь. Саймон бросился за ним, но на пороге его схватила пара рук, похожих на медвежьи лапы, они подняли его в воздух, ноги беспомощно болтались в воздухе, а грудь так сдавило, что он едва дышал.

– Ну и что ты собираешься делать? – прорычал Фривару ему в ухо.

Развернувшись на пороге, он толкнул Саймона обратно в комнату, залитую светом камина. Саймон упал на мокрый пол и остался там лежать, тяжело дыша.

– Этот монах, – наконец простонал он. – Он украл мой кошелек! Не дайте ему сбежать!

Фривару выглянул в дверь.

– В одном ты прав, он уже сбежал – но откуда мне знать, что это не часть плана? Может быть, вы с ним вдвоем разыгрываете свой трюк в каждой таверне отсюда и до Утаниата? – Пара припозднившихся пьяниц рассмеялась за спиной у Саймона. – Вставай, парень, – сказал хозяин, схватив его за руку и легко поставив на ноги. – Я собираюсь выяснить у Деорхелма или Годстана, не слышали ли они о вашей парочке прежде.

Крепко схватив его за руку, он потащил Саймона за собой, они вышли из гостиницы и направились вдоль здания. Лунный свет выхватил из темноты крышу конюшни из бледной соломы и три первых дерева, стоявших на страже у входа в лес, на расстоянии броска камня.

– Я не понимаю, почему ты оказался таким ослом и не попросил сначала о работе, – прорычал Фривару, подталкивая перед собой спотыкавшегося юношу. – Хинфакс только что от меня ушел, и мне бы пригодился такой крупный парень, как ты. Проклятая глупость – а теперь помалкивай.

Возле конюшни, чуть в стороне, находился небольшой домик, однако он был соединен с постоялым двором. Фривару постучал в дверь кулаком.

– Деорхелм! – позвал он. – Ты не спишь? Выйди посмотреть на парня, мне нужно знать, не видел ли ты его раньше.

За дверью послышались шаги.

– Клянусь Проклятым Деревом, это ты, Фривару? – проворчал невидимый голос. – Нам предстоит выехать с первыми петухами.

Дверь распахнулась. Комната была освещена несколькими свечами.

– Тебе повезло, что мы играли в кости и еще не легли, – сказал мужчина, который открыл дверь. – В чем дело?

Глаза Саймона широко раскрылись, и сердце бешено заколотилось в груди. Этот мужчина, как и тот, что полировал свой меч, сидя на одной из кроватей, были в зеленой форме эркингардов Элиаса.

– Этот юный негодяй и вор… – Только и успел сказать Фривару, когда Саймон повернулся и ударил хозяина постоялого двора головой в живот.

Бородач задохнулся и упал. Саймон перепрыгнул через его ноги и помчался к лесу, чтобы найти там убежище; оба солдата в немом удивлении смотрели ему вслед. А перед залитым светом свечей порогом владелец постоялого двора проклинал всех на свете, колотил ногами воздух и катался по земле.

Глава 16

Белая стрела

♕

– Это нечестно! – уже, наверное, в сотый раз повторял сквозь слезы Саймон, ударяя кулаком по влажной земле. К покрасневшим костяшкам пальцев прилипли листья, но ему никак не удавалось согреться. – Нечестно! – пробормотал он, снова сворачиваясь калачиком.

Солнце взошло час назад, но его слабые лучи приносили недостаточно тепла, и Саймон дрожал и плакал.

И это было нечестно – ну совершенно. Почему он должен лежать на земле, мокрый, несчастный и бездомный, в лесу Альдхорт, в то время как остальные спят в теплых постелях или встают, чтобы позавтракать молоком и хлебом и надеть сухую одежду? Почему за ним охотятся и преследуют точно грязное животное? Он пытался поступать правильно, хотел помочь другу и принцу, а в результате стал голодающим изгнанником.

Но для Моргенеса все закончилось гораздо хуже, разве нет? – с презрением отметила часть его сознания. – Бедный доктор с радостью поменялся бы с тобой местами.

Но даже и это к делу не относилось. Доктор Моргенес, по крайней мере, знал, что происходит, понимал, что за всем стоит. «А ты, – с отвращением подумал Саймон, – был невинным и глупым, как мышь, которая выходит из норки, чтобы поиграть в пятнашки с котом».

Почему Бог так ненавидит меня? – всхлипывая, спрашивал у воздуха Саймон.

Как мог Усирис Эйдон, который, по словам священников, наблюдает за всеми, оставить его страдать и умирать в глуши? Он снова разрыдался.

Через некоторое время Саймон принялся тереть глаза, пытаясь понять, сколько времени пролежал, глядя в пустоту, потом встал, отошел немного от приютившего его дерева, чтобы вернуть жизнь в затекшие руки и ноги. Затем он вернулся, чтобы облегчиться, и мрачно зашагал к небольшому ручью, утолить жажду. Безжалостная боль в коленях, спине и шее мучила его при каждом шаге.

«Пусть все отправляются в ад. И будь проклят этот мерзкий лес. И Господь с ними заодно».

Он с испугом поднял голову от ладони, полной воды, но его беззвучные богохульства остались безнаказанными.

Саймон прошел немного вниз по течению, пока не оказался возле небольшого водоема, где быстрое течение успокаивалось и вода была гладкой. Сидя на корточках и глядя на свое залитое слезами отражение, он почувствовал, как что-то давит ему под ребра, мешая наклониться.

«Манускрипт доктора!» – вспомнил он, приподнялся и вытащил теплые мягкие листки из-под штанов и рубашки.

Ремень оставил сгиб вдоль всей длины манускрипта. Саймон так долго носил на себе рукопись, что она приобрела форму его живота, точно часть доспехов. Верхняя страница покрылась грязью, но Саймон узнал мелкий замысловатый почерк доктора и подумал, что носил на себе тонкий щит из слов Моргенеса. Саймон ощутил болезненный укол, похожий на голодный спазм, осторожно отложил рукопись в сторону и посмотрел в водоем.

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы увидеть собственное лицо среди полосок и пятен теней, лежавших на спокойной глади воды. Свет падал из-за спины Саймона, и его отражение выглядело как силуэт, темная фигура лишь с небольшим намеком на висок, щеку и челюсть. Повернув голову, чтобы поймать лучи солнца, он краем глаза разглядел в воде затравленное животное, ухо напряжено, словно он прислушивается к звукам погони, волосы перепутались и свалялись, шея повернута так, что сразу чувствуется страх, а не принадлежность к цивилизации. Саймон быстро подобрал манускрипт и пошел вдоль берега ручья.

«Я остался совсем один. Никто и никогда больше не будет обо мне заботиться. Впрочем, обо мне и раньше никто не заботился».

Ему казалось, что сердце готово разорваться у него в груди.

Через несколько минут поисков он нашел пятачок, залитый солнечным светом, и сел, чтобы высушить слезы и подумать. Ему казалось очевидным, когда он слушал эхо птичьих разговоров – в остальном в лесу царила тишина, – что он должен добыть теплую одежду, если намерен проводить ночи под открытым небом, а до тех пор, пока он не уйдет как можно дальше от Хейхолта, другого выбора у него нет. И еще пришла пора решить, куда идти дальше.

Саймон начал рассеянно перебирать листы рукописи Моргенеса, на каждом из которых было полно слов, спрашивая себя, как кто-то мог придумать одновременно столько слов, не говоря уже о том, чтобы их записать? От одной только мысли об этом у него начинала болеть голова.

«И какой от них прок, – подумал он, и у него задрожали губы от наполнившей его горечи, – когда тебе холодно и ты голоден… или когда у твоих дверей появляется Прайрат?»

Саймон взял две страницы и разделил их. Нижняя часть одной оказалась надорванной, и у Саймона возникло ощущение, что он невольно обидел друга. Некоторое время он смотрел на страницу, отслеживая аккуратно написанные строчки поцарапанным пальцем, потом поднял листок так, чтобы на него упало солнце, прищурился и начал читать:

«…как странно думать о том, что люди, писавшие о нем песни и истории, развлекавшие блестящий двор Джона, старались сделать из него выдающуюся фигуру, но он получался менее значительным человеком, чем был на самом деле».

Когда Саймон прочитал эти строки в первый раз, осмысливая одно слово за другим, он ничего не сумел понять; но после второго раза начал улавливать интонации Моргенеса. Он едва не улыбнулся, забыв на мгновение о собственном плачевном положении. Он все еще мало понял, но узнал голос старого друга.

«Рассмотрим, к примеру, – продолжал читать Саймон, – его появление в Эркинланде с острова Варинстен. Менестрели поют о том, что Господь призвал его уничтожить дракона Шуракаи; что он ступил на берег Гренефода с мечом по имени Сияющий Коготь в руке, полный решимости свершить великий подвиг.

И хотя вполне возможно, что великодушный Господь действительно избрал его, чтобы он освободил страну от ужасного зверя, остается еще объяснить, почему Он позволил дракону так долго опустошать землю, не призывая героя на борьбу с ним. И, конечно, знавшие его в те времена помнят, что он покинул Варинстен без меча, будучи сыном фермера, и добрался до наших берегов по-прежнему безоружным; тогда он даже не думал о Красном Черве, пока не провел большую часть года в Эркинланде…»

Саймону становилось легче, когда он снова слышал голос Моргенеса, и пусть он звучал только у него в голове, но прочитанный отрывок его удивил. Пытался ли Моргенес сказать, что Престер Джон не убивал Красного Дракона или что вовсе не Господь избрал его в качестве своего орудия? А если его не выбирал Усирис с Небес, как ему удалось убить ужасного зверя? И разве жители Эркинланда не говорили, что он был помазанником Божьим?

И пока Саймон сидел и размышлял, холодный ветер зашелестел в кронах деревьев и его руки покрылись гусиной кожей.

«Клянусь Эйдоном, мне нужно найти плащ или что-то теплое, – подумал он. – И решить, куда идти, а не сидеть и грезить, как полудурок, над старыми писаниями».

Теперь он уже не сомневался, что вчерашний план – спрятаться под видом помощника повара на постоялом дворе или работника на ферме – был не самым разумным. И не имело значения, узнали его или нет стражники, от которых он сбежал, рано или поздно его все равно кто-нибудь выдал бы. Он был уверен, что солдаты Элиаса уже прочесывают окрестности, пытаясь его отыскать: ведь он не просто сбежавший слуга, а настоящий преступник. Спасение Джошуа уже стоило нескольких жизней. Саймон понимал, что, если он попадет в руки эркингардов, рассчитывать на пощаду не стоит.

Как же спастись? Куда направиться? Он снова почувствовал, как его охватывает паника, и попытался ее подавить. Перед смертью Моргенес велел ему следовать за Джошуа в Наглимунд. И теперь получалось, что это единственный разумный вариант. Если принц сумел сбежать, он, несомненно, с радостью примет Саймона. Если нет, вассалы Джошуа дадут ему убежище в обмен за рассказ о судьбе их лорда. И все же путешествие в Наглимунд представлялось Саймону длинным и долгим, он знал это только по слухам, но никто ни разу не назвал его коротким. Если он будет следовать по Старой лесной дороге, то рано или поздно доберется до тракта Вилдхельм, идущего на север вдоль подножия гор, в честь которых получил свое название. Если он сумеет его найти, то будет на верном пути.

Саймон оторвал кусок ткани от рубашки и завернул манускрипт, предварительно скатав его трубочкой, потом аккуратно завязал концы. Тут только он заметил, что оставил лежать на земле одну страницу, поднял ее и обратил внимание, что часть текста размазалась от того, что на нее попал его пот. Одно из предложений исчезло; но оставшиеся слова сразу бросились ему в глаза:

«…Если в нем и было нечто божественное, это проявлялось прежде всего в его приходах и уходах, в способности находить правильное место в самое нужное время, что и приносило пользу…»

Нет, это не было в чистом виде предсказанием судьбы или пророчеством, но прочитанные слова немного укрепили дух Саймона и помогли набраться решимости. Он пойдет на север – на север, в Наглимунд.

Болезненный, полный колючек и шипов день путешествия Саймона по низине вдоль Старой лесной дороги частично спасло удачное открытие. Когда он пробирался сквозь кустарник, обходя домики, пристроившиеся рядом с дорогой, он наткнулся на настоящее сокровище: кто-то развесил сушиться белье. Саймон стал медленно подбираться к дереву, с ветвей которого свисала влажная одежда и вонючее старое одеяло, поглядывая в сторону стоявшей в нескольких шагах убогой хижины, крытой соломой. Сердце отчаянно колотилось у него в груди, когда он стащил с ветки шерстяной плащ, оказавшийся таким тяжелым, что Саймон едва устоял на ногах. Никто в домике не поднял тревоги; более того, ему показалось, что в нем никого не было. Почему-то кража в такой ситуации показалась ему еще более постыдной. Кода он поспешно скрылся в лесу, перед его мысленным взором вновь возник грубый деревянный знак, стучавший по бездыханной груди мертвеца.

Довольно скоро Саймон понял, что жизнь того, кто оказался вне закона, не имеет ничего с общего с рассказами о разбойнике Джеке Мундводе в лесу Альдхорт, которыми его потчевал Шем. Из историй конюха выходило, что они жили в некотором подобии огромного зала с гладким полом из мягкой травы, высокими стволами-колоннами, далеким потолком из листвы и голубого неба, в просторных палатах, а рыцари, вроде Таллистро из Пердруина или великого Камариса, скакали на могучих жеребцах и спасали заколдованных леди от ужасной судьбы. Оказавшись в неуступчивой и злой реальности, Саймон обнаружил, что деревья на опушке леса растут очень густо, а их ветви переплелись точно клубок змей. Подлесок, бесконечные холмы, заросшие ежевикой, и упавшие деревья, покрытые мхом и палой листвой, также становились серьезным препятствием у него на пути.

В первые дни, когда он выходил на поляны и некоторое время мог идти, не встречая препятствий, ему казалось, что его выдаст шум шагов. Он ловил себя на том, что начинал идти быстрее, когда попадал в лощины, залитые косыми лучами солнца, мечтая снова оказаться под прикрытием деревьев. Такая трусость вызывала у него гнев, и он заставлял себя неспешно пересекать открытые поляны. Иногда даже пел смелые песни, прислушиваясь к эху, словно звуки собственного голоса, быстро умиравшие среди деревьев, были естественными в лесу, но, как только он снова оказывался в кустарнике, редко мог вспомнить, какие песни пел.

Хотя воспоминания о жизни в Хейхолте все еще его не оставляли, они постепенно становились отрывочными и нереальными, а их место занимал распухавший туман гнева, горечи и отчаяния. У него украли дом и счастье. В Хейхолте жизнь была замечательной, спокойной и удобной: люди относились к нему по-доброму. Теперь же ему, наполненному горечью и обидой, приходилось с трудом продираться сквозь лес. Он чувствовал, как перестает быть прежним Саймоном, и с каждым часом его мысли все чаще обращаются лишь к двум вещам: движению вперед и еде.

Сначала он много размышлял о том, следует ли идти по дороге, чтобы получилось быстрее, хотя и с риском быть обнаруженным, или попытаться следовать вдоль нее, оставаясь в безопасности. Последний вариант показался ему более разумным, но очень скоро он обнаружил, что опушка леса и дорога в некоторых местах сильно расходятся в разные стороны, а из густых лесных зарослей иногда пугающе трудно снова отыскать дорогу. Кроме того, он испытал болезненное разочарование, когда оказалось, что он не может развести костер, о чем никогда не задумывался, слушая, как Шем описывал забавного Мундвода и его приятелей-разбойников, устраивавших пиры с жареной олениной на лесном столе. Без факела, который освещал бы ему путь, Саймону ничего не оставалось, как идти ночью, когда позволял лунный свет. Днем он спал, а оставшиеся светлые часы использовал для нелегкого пути через лесные заросли.

Отсутствие факела означало также отсутствие костра, и это в некотором смысле оказалось самым тяжелым ударом. Периодически он находил крапчатые гусиные яйца, оставленные гусыней в тайниках среди травы. Они помогали ему утолить голод, но он с трудом высасывал клейкие холодные желтки, вспоминая о теплых, вкусно пахнувших дарах кухни Джудит, и с горечью думал о завтраках, когда он так спешил к Моргенесу или на турнирное поле, что оставлял огромные куски масла и пропитанного медом хлеба нетронутыми на тарелке. Сейчас он считал, что намазанная маслом краюха хлеба – это мечта богачей.

Неспособный охотиться, почти ничего не знавший о диких растениях, которых можно есть без вреда для здоровья, Саймон выживал только благодаря мелким кражам из крестьянских садов и огородов. Он с опаской следил за собаками или сердитыми местными жителями, потом выбирал момент и выскакивал из леса, чтобы безжалостно сорвать скудные овощи и плоды, успевшие вырасти на грядках и деревьях. Затем быстро убегал с морковкой, луком или яблоками с нижних веток – но даже это случалось редко, поскольку придорожные фермы разделяли довольно большие расстояния. Часто голодные судороги во время ходьбы становились такими сильными, что он кричал от злости, яростно пиная заросли кустарника.

Однажды боль оказалась настолько сильной и он закричал так громко, что после падения лицом в кусты долго не мог подняться. Он лежал, слушая, как стихает эхо его криков, и думал, что скоро умрет.

Нет, жизнь в лесу не имела и десятой доли той привлекательности, какую он представлял во время далеких дней в Хейхолте, когда, удобно устроившись в конюшне, где пахло соломой и кожаной упряжью, слушал рассказы Хема. Могучий Альдхорт был темным и мрачным хозяином, не желавшим делиться удобствами с чужаками. Прятаться в кустарнике, полном шипов, чтобы спать, пока светит солнце, а потом трястись от холода ночью, шагая по пустой дороге в свете луны, устраивая набеги на чужие сады в своем слишком большом плаще… Саймон прекрасно понимал, что больше похож на кролика, чем разбойника.

Хотя Саймон не расставался со свернутыми в трубочку страницами составленного Моргенесом жизнеописания короля Джона, прижимая их к себе, точно жезл власти или благословенный символ Дерева, по мере того, как день проходил за днем, он все реже читал рукопись. В конце дня, между жалким ужином – если он у него вообще был – и пугающим, смыкавшимся вокруг темным миром под открытым небом, он доставал манускрипт и прочитывал часть страницы, но с каждым разом ему становилось все труднее понимать смысл того, что написал Моргенес.

Одну страницу, где его внимание на короткое время привлекли имена Джона, Эльстана Короля-рыбака и дракона Шуракаи, Саймон даже прочитал четыре раза, но в результате нашел в строчках смысла не больше, чем в годовых кольцах на пне дерева. А на пятый день, проведенный в лесу, он просто сидел, тихо плакал, разложив страницы на коленях, рассеянно водил ладонью по гладкому пергаменту, как когда-то гладил кухонную кошку много лет назад, в теплой светлой комнате, где пахло луком и корицей…

Через неделю и еще один день после «Дракона и рыбака» он оказался неподалеку от деревни Систан, лишь немногим больше Флетта. Из двойной глиняной трубы на крыше постоялого двора шел дым, но дорога была пустой, а солнце ярко светило на небе. Саймон смотрел с холма – он прятался за деревьями в березовой роще – и вдруг ему вспомнилась последняя горячая трапеза, и от слабости у него подкосились ноги, да так сильно, что он едва не упал. Тот давно забытый вечер, несмотря на неприятное завершение, вдруг показался Саймону похожим на описание языческого рая из учения риммеров, сделанное доктором Моргенесом; бесконечное пьянство и обмен историями; веселье без начала и конца.

Саймон осторожно спускался по склону к тихому постоялому двору, руки у него дрожали, в голове мелькали безумные картины – вот он крадет кусок мясного пирога с подоконника или проскальзывает в заднюю дверь, чтобы поживиться чем-нибудь съестным на кухне. Он уже покинул укрытие за деревьями и преодолел половину склона, когда сообразил, что делает: идет по открытому месту, в полдень, больное, дрожавшее от лихорадки животное, утратившее инстинкт самосохранения. Он вдруг почувствовал себя голым, несмотря на покрытый колючками шерстяной плащ, застыл на месте, потом повернулся и полез обратно вверх по склону, к стройным, словно лебеди, березам. Теперь даже они казались ему недостаточным укрытием; проклиная все вокруг, не в силах справиться со слезами, он вновь оказался в густой тени, натягивая Альдхорт на плечи, точно одеяло.

Через пять дней к западу от Систана грязный и изголодавшийся юноша, опустившись на четвереньки на склоне, наблюдал за лесистой лощиной, где стояла грубая хижина из бревен. Он не сомневался – насколько это было возможно, учитывая его жалкие разбегавшиеся и отрывочные мысли, – что еще один день без настоящий пищи или одна одинокая ночь в холодном равнодушном лесу окончательно приведут его в невменяемое состояние. Он превратится в животное, которым все чаще себя ощущал. Его мысли становились отвратительно грубыми: пища, темные убежища, скитания по лесу – вот из чего теперь состояла его жизнь. Ему требовалось все больше усилий, чтобы вспоминать замок – было ли там тепло? Разговаривали ли с ним люди? Вчера, когда ветка пробила его одежду и поцарапала ребра, он зарычал и замахнулся на нее – настоящий зверь!

«Кто-то… кто-то там живет»…

К хижине лесника вела тропа, выложенная аккуратными камнями. Под свесом крыши возле боковой стены были сложены наколотые дрова. Конечно, решил Саймон, тихонько принюхиваясь, конечно, кто-то из живущих здесь людей пожалеет его, если он подойдет к двери и спокойно попросит немного еды.

Я так голоден. Это нечестно! Кто-то должен меня накормить… кто-то…

Он стал неуклюже, на негнущихся ногах, спускаться вниз по склону, медленно открывая и закрывая рот. Слабеющие воспоминания о контактах с другими людьми подсказали ему, что лучше не пугать обитателей хижины, ведь они наверняка с подозрением относятся к чужаку. Он расставил в стороны пустые ладони и бледные пальцы – глупая демонстрация мирных намерений.

В хижине никого не оказалось, или хозяева решили не отвечать на его стук сбитыми костяшками пальцев. Тогда он пошел вдоль маленького домика, касаясь рукой необработанного дерева. Единственное окно закрывали широкие ставни. Саймон постучал еще раз, теперь сильнее, но в ответ услышал лишь пустое эхо.

Когда он опустился на корточки у закрытого ставнями окна, с отчаянием размышляя, удастся ли пробить его поленом, со стороны рощи послышался треск и хруст, заставивший его резко вскочить на ноги, из-за чего его зрение резко сузилось до светлого пятна, окруженного темнотой; он покачнулся и почувствовал тошноту. Забор из деревьев выгнулся наружу, словно кто-то ударил по нему могучей рукой, потом вернулся на прежнее место и задрожал. Через мгновение тишина вновь отступила, и Саймон услышал странное отрывистое шипение, которое превратилось в поток слов – Саймон не знал этого языка, но различал слова. Прошло несколько мгновений, и на прогалине вновь установилась тишина.

Саймон был так ошеломлен, что не мог пошевелиться. Что делать? Быть может, на хижину напало какое-то животное, когда люди возвращались домой… Саймон мог им помочь… и тогда они его накормят. Но как он им поможет? Он едва держался на ногах. А что, если в лесу прячется зверь, всего лишь зверь – что, если ему только показалось, будто он слышал слова в странных звуках?

А если это что-то похуже? Королевские стражники с блестящими мечами или худая от голода и седая ведьма, может быть, сам Дьявол в ужасных красных одеяниях, со страшными от белладонны глазами?

Где он нашел мужество и силы, чтобы согнуть свои застывшие колени и пойти вперед, к деревьям, Саймон и сам не знал. Если бы он не чувствовал себя таким больным, если бы его не охватило отчаяние, возможно, он бы не решился… но он был больным, ослабел от голода и стал грязным и одиноким, точно шакал из Наскаду. Кутаясь в плащ, крепко сжимая в руках рукопись Моргенеса, Саймон, хромая, брел к роще.

Свет неровно освещал пространство между деревьями, пробиваясь сквозь сито весенней листвы, и казалось, будто земля усыпана множеством мелких монеток. В воздухе повисло напряжение, словно кто-то затаил дыхание. Мгновение Саймон ничего не видел, кроме темных контуров деревьев и узких полосок лучей света. В одном месте они судорожно двигались, и через мгновение он сообразил, что они освещают кого-то, кто сражается с невидимым врагом. Когда Саймон сделал шаг вперед, листья зашуршали у него под ногой, и звуки схватки стихли. Висевшее на дереве существо – а оно болталось в ярде над вязкой землей – подняло голову и посмотрело на Саймона. У него было лицо человека, но беспощадные топазовые глаза кота.

Саймон отскочил назад, сердце отчаянно колотилось у него в груди, он выбросил перед собой руки с широко расставленными пальцами, словно хотел спрятаться от странной, подвешенной на ветке птицы. В любом случае ему еще не доводилось видеть таких людей. Тем не менее в нем было нечто мучительно знакомое, как будто из наполовину забытого сна, – но в последнее время сны Саймона стали ужасными и пугающими. Что за невероятное явление! Пусть существо и оказалось пойманным в жестокую ловушку, его локти были прижаты к поясу змеевидной черной веревкой, и оно раскачивалось над землей – все равно пленник выглядел воинственным и непокоренным: попавшая в ловушку лиса, готовая умереть, вцепившись зубами в горло пса.

Если это человек, то очень худой. Его узкое лицо с высокими скулами на мгновение напомнило Саймону – жуткое холодное мгновение – существ в черных одеяниях из Систерборга, но они были бледными и белокожими, как слепая рыба, а это обладало золотисто-коричневой кожей, цвета полированного дуба.

Стараясь получше разглядеть пленника в тусклом свете, Саймон сделал шаг вперед, тот прищурился, оскалил зубы и зашипел по-кошачьи. В том, как он это сделал, было нечто чуждое – его так похожее на человеческое лицо двигалось как-то необычно, в тот же миг Саймон понял, что в ловушке оказался не совсем человек…

Он подошел ближе, чем ему подсказывало благоразумие, и когда заглянул в янтарные глаза пленника, тот извернулся и ударил его по ребрам обутыми в мягкую обувь ногами. Саймон, хотя он и успел заметить, как качнулась веревка, и предвидел атаку, получил болезненный удар в бок – таким быстрым оказалось движение пленника. Он отскочил назад, мрачно глядя на пленника, а тот злобно оскалился в ответ.

Пока Саймон смотрел на незнакомца с расстояния в несколько шагов, он заметил, что необычные мышцы рта пришли в движение, ситхи снова оскалился – Саймон неожиданно понял, словно кто-то ему только что сказал, кто это висевшее на дереве существо, – и презрительно произнес единственное слово на вестерлинге.

– Трус!

Саймон так разозлился, что едва не бросился вперед, вопреки голоду, страху и боли во всем теле… пока не сообразил, что именно этого и добивался пленник, когда с сильным акцентом произнес слово на чужом для себя языке. Саймон постарался забыть о ноющих ребрах, сложил руки на груди, посмотрел на плененного ситхи и с мрачным удовлетворением отметил, что тот извивается от разочарования.

Прекрасный, как их суеверно называла Рейчел, был в странной мягкой тунике и штанах из скользкого коричневого материала лишь немногим более темного, чем его кожа. Пояс и орнамент из блестящих зеленых камней великолепно сочетались с волосами цвета лаванды, подобными горному вереску, стянутыми в хвост костяным кольцом за одним ухом. Он был лишь немногим ниже и заметно более худым, чем Саймон, – впрочем, юноша уже давно не видел себя даже в мутных лесных водоемах; быть может, теперь и он выглядел таким же костлявым и диким. Но все равно он не мог не отметить достаточно заметных различий: птичьи движения головы и шеи, слишком большая свобода в суставах, аура силы и контроля – несмотря на то что он попался в самую примитивную ловушку для животных. Этот ситхи, обитатель снов… нет, Саймон никогда не встречал подобных ему существ. Он внушал ужас и волновал… он был чужаком.

– Я не… не хочу причинить тебе вред, – наконец сказал Саймон и понял, что ведет себя так, словно говорит с ребенком. – Это не моя ловушка. – Ситхи продолжал молча смотреть на Саймона мрачными миндалевидными глазами.

«Какие ужасные страдания он, должно быть, скрывает, – восхищенно подумал Саймон. – Его руки вывернуты и подняты так высоко… я бы кричал от боли… если бы оказался на его месте!»

Из-за левого плеча пленника торчал колчан, в котором осталось всего две стрелы. Еще несколько стрел и лук из тонкого темного дерева лежали на земле под раскачивавшимися ногами.

– Если я попытаюсь тебе помочь, ты обещаешь не причинять мне вред? – спросил Саймон, медленно подбирая слова. – Я очень голоден, – запинаясь, добавил он.

Ситхи ничего не ответил, но, когда Саймон сделал шаг в его сторону, согнул ноги, приготовившись нанести новый удар, и юноша снова отступил.

– Будь ты проклят! – закричал Саймон. – Я лишь хотел помочь! – Но зачем? Зачем выпускать волка из ямы? – Ты должен… – начал Саймон, но тут же смолк, когда услышал, как из-за деревьев с шумом появилась темная фигура и направилась к ним.

– Вот! Вот где, вот он!.. – произнес низкий голос.

На маленькой прогалине появился бородатый грязный мужчина. Его тяжелую одежду чинили много раз, в руке он держал топор.

– Так вот кто… – он остановился, увидев Саймона, который прижался к дереву. – Вот, – прорычал он, – а ты еще кто такой? И что ты здесь делаешь?

Саймон посмотрел на зазубренный топор.

– Я… просто путешественник… услышал шум среди деревьев… – Он махнул рукой в сторону живописного пленника. – И нашел его, в… ловушке.

– В моей ловушке! – ухмыльнулся лесник. – В моей проклятой ловушке – и теперь он в ней висит. – Повернувшись спиной к Саймону, мужчина спокойно оглядел плененного ситхи. – Я обещал, что не позволю им здесь шнырять, шпионить и портить нам жизнь. – Он протянул руку, толкнул пленника в плечо, и тот начал раскачиваться, описывая широкую дугу, точно маятник. Ситхи зашипел, но это были звуки бессилия. Лесник рассмеялся.

– Клянусь Деревом, они полны задора, да. Полны задора.

– Что… что ты собираешься с ним делать?

– А как ты думаешь, мальчик? Как ты думаешь, что Господь повелел нам делать с эльфами, бесами и дьяволами, когда нам удается их поймать? Мы отправляем их обратно в ад с помощью моего доброго колуна, вот как мы поступаем.

Пленник качался все медленнее, но продолжал описывать небольшие круги на конце черной веревки, точно муха, попавшая в паутину. Его глаза были опущены, тело расслабилось.

– Ты собираешься его убить? – Несмотря на боль и слабость, Саймон почувствовал холодное потрясение и попытался взять под контроль разбегавшиеся мысли. – Ты намерен его… но ты не можешь! Ты не можешь! Он же… он же…

– Он не природное создание, тут не может быть сомнений! Уходи, незнакомец. Ты в моем саду, и тебя сюда не звали. Я знаю, чего эти существа хотят.

Лесник с презрением на лице повернулся спиной к Саймону и шагнул к ситхи, подняв топор так, словно собирался рубить дрова. Но эти дрова внезапно превратились в лягающегося, рычащего зверя, сражавшегося за свою жизнь. Первый удар лесника оказался неудачным, он лишь задел костлявую щеку и оставил полосу на рукаве необычной блестящей одежды. Струйка вполне человеческой крови потекла по изящной челюсти и шее. Мужчина собрался нанести новый удар.

Саймон упал на больные колени и стал искать хоть что-то, чтобы прекратить эту жуткую борьбу, остановить ругавшегося и кряхтевшего от напряжения лесника, а также рычание пленника, от которого у него закладывало уши. Наконец он нашел лук, но тот оказался гораздо более легким, чем выглядел, словно был сделан из болотного тростника. Через мгновение его рука сомкнулась на частично ушедшем во влажную землю камне, Саймон потянул его на себя и вырвал, потом встал и поднял свое оружие над головой.

– Прекрати! – закричал он. – Оставь его в покое!

Однако ни один из противников не обратил на него ни малейшего внимания. Лесник стоял на расстоянии вытянутой руки и наносил удары по раскачивавшейся цели, у него получались лишь скользящие удары, но после каждого у ситхи, худая грудь которого вздымалась, точно кузнечные мехи, появлялась новая рана, и Саймон видел, что он быстро теряет силы.

Саймон больше не мог смотреть на это кровавое зрелище. Он издал вопль, что скрывался у него внутри все ужасные дни скитаний, метнулся вперед, пересек маленькую прогалину в несколько прыжков и обрушил камень на голову лесника. Звук глухого удара отразился от деревьев – казалось, мужчина в одно мгновение лишился всех костей, тяжело рухнул на колени, упал вниз лицом, и кровь залила спутанные волосы. Глядя на окровавленное тело, Саймон почувствовал, что его сейчас вывернет наизнанку, согнулся пополам, и его вырвало, впрочем, в пустом желудке ничего не было, кроме горькой слюны. Он прижал лицо к влажной земле, чувствуя, как лес пустился вокруг него в пляс.

Когда Саймон пришел в себя, он встал, повернулся к ситхи и увидел, что тот продолжает тихонько раскачиваться на веревке. Его блестящая, точно змеиная кожа, туника была испачкана струйками крови, а жесткие глаза затуманились, словно опустился занавес, чтобы погасить шедший изнутри свет. Неуверенно, как лунатик, Саймон поднял упавший топор и посмотрел на черную веревку, уходившую к высокой ветке, до которой он не мог дотянуться. Едва живой от страха, Саймон принялся пилить зазубренным лезвием узел, затянутый за спиной ситхи. Прекрасный поморщился, когда узел затянулся сильнее, но не издал ни звука.

Наконец, после долгих усилий, Саймону удалось разрезать узел, ситхи упал на землю, у него подогнулись ноги, он повалился на неподвижного лесника, но сразу откатился в сторону, словно обжегся, и принялся собирать разбросанные стрелы. Он держал их, точно букет цветов с длинными стеблями, потом поднял лук другой рукой и посмотрел на Саймона. Его холодные глаза сверкнули, помешав Саймону произнести хотя бы слово. Несколько мгновений ситхи, забыв о своих ранах, стоял, напряженный, как испуганный олень, а потом исчез между деревьями – короткая вспышка коричневого и зеленого, оставив Саймона, который, разинув рот, так и не поднялся с колен, в полном одиночестве.

Солнечный свет все еще рябил на листве, где только что прошел ситхи, когда Саймон услышал короткое гудение, словно жужжало сердитое насекомое, и почувствовал, как по лицу промелькнула тень. А затем он увидел стрелу, дрожавшую в стволе соседнего дерева, на расстоянии руки от его головы. Он тупо смотрел на нее, пытаясь понять, как скоро следующая его убьет. Перед глазами у него дрожала стрела, с древком и перьями ослепительно-белыми, как оперенье чайки. Он ждал, когда прилетит еще одна. Но ошибся. На прогалине воцарилась тишина.

После самых странных и ужасных двух недель и в особенности после этого невероятного дня Саймона не должен был удивить голос, обратившийся к нему из темноты за деревьями, голос, не принадлежавший ситхи и, конечно, не леснику, лежавшему словно срубленное дерево.

– Подойди и возьми ее, – сказал голос. – Стрелу. Возьми. Она твоя.

Саймону не следовало удивляться, но он все равно был потрясен и, беспомощно опустившись на землю, заплакал от жуткой усталости, смятения и полнейшего отчаяния.

– О Дочь Гор, – произнес странный новый голос. – Мне не кажется, что это есть хорошо.

Глава 17

Бинабик

♕

Когда Саймон наконец повернулся и посмотрел на хозяина нового голоса, его полные слез глаза широко раскрылись от удивления. К нему подходил ребенок.

Нет, не ребенок, а мужчина, но такой маленький, что макушка его головы с черными волосами едва достала бы до пупка Саймона. В его лице тоже было что-то детское: узкие глаза и широкий рот, растянутый в сторону скул, придавали ему веселое выражение.

– Это не самое подходящее место для слез, – сказал незнакомец и отвернулся от продолжавшего стоять на коленях Саймона, чтобы быстро осмотреть лежавшего на земле лесника. – К тому же едва ли тут можно сделать что-то полезное – во всяком случае, для этого мертвеца.

Саймон вытер нос рукавом грубой рубашки и икнул. Незнакомец приблизился к нему и осмотрел белую стрелу, торчавшую из ствола рядом с головой Саймона, будто призрачная ветка.

– Тебе нужно ее взять, – сказал маленький мужчина, и вновь на его губах появилась лягушачья улыбка, открыв на мгновение изгородь желтых зубов.

Саймон решил, что перед ним не гном, как шуты и акробаты, которых он видел при дворе и на Главной улице Эрчестера, – и, если не считать широкой груди, непонятный мужчина был пропорционально сложен. И одет как риммер: куртка и штаны из толстой шкуры какого-то животного, сшитой жилами, меховой воротник, поднятый к круглому лицу. На плече у него висела большая кожаная сумка, в руке он держал посох, вырезанный, как показалось Саймону, из длинной тонкой кости.

– Прости, пожалуйста, что даю тебе советы, но ты должен взять стрелу. Это Белая стрела ситхи, она очень ценная и означает долг, а ситхи честный народ.

– Кто… ты? – спросил Саймон и снова икнул.

Он чувствовал себя полностью выжатым, подобно рубашке, разложенной на камнях сушиться. Если бы маленький мужчина вышел из-за деревьев с жестоким оскалом и ножом в руках, Саймон вряд ли отреагировал бы иначе.

– Я? – спросил незнакомец и сделал паузу, словно раздумывая над вопросом Саймона. – Путешественник, как и ты. Я буду рад объяснить тебе некоторые вещи, но позднее, сейчас нам следует отсюда уйти. Этот человек, – он указал в сторону лесника посохом, – едва ли станет более живым, но у него могут быть друзья или семья, которым не понравится, что он совсем мертв. Пожалуйста, возьми Белую стрелу, и пойдем со мной.

Полный сомнений Саймон, тем не менее, обнаружил, что поднимается на ноги. Сейчас ему требовалось гораздо больше усилий, чтобы не верить; он больше не мог бояться – какая-то часть его существа хотела просто лечь и тихо умереть. Он послушно вытащил стрелу из ствола дерева, а маленький незнакомец уже двинулся в путь, взбираясь вверх по склону холма, под которым осталась хижина. Она никак не изменилась, как будто ничего не произошло.

– Но… – задыхаясь, заговорил Саймон, с трудом поспевая за незнакомцем, который двигался с удивительной ловкостью и быстротой, – …а как же хижина? Я так… так голоден… там может быть еда…

Маленький мужчина повернулся, поднявшись на вершину, и посмотрел на юношу, который с трудом карабкался вверх.

– Я очень потрясен! – сказал он. – Сначала ты сделал его мертвым, а теперь хочешь ограбить кладовую. Боюсь, я связался с отчаянным преступником! – Он повернулся и продолжил продираться дальше сквозь густой подлесок.

Противоположный склон холма оказался пологим, Саймон, прихрамывая, наконец сумел догнать странного незнакомца, а вскоре ему даже удалось отдышаться.

– Кто ты такой? И куда мы идем?

Странный маленький человечек не поднимал глаз, но его взгляд постоянно скользил от дерева к дереву, словно он искал какой-то знак в бесконечном однообразии окружавшего их глухого леса. Они молча сделали еще двадцать шагов, после чего он посмотрел на Саймона и широко улыбнулся.

– Мое имя Бинбиникгабеник, – сказал он, – но у костра меня называют Бинабик. Я надеюсь, ты окажешь мне честь и будешь использовать короткую дружескую версию.

– Я… буду. А откуда ты? – Саймон снова икнул.

– Я из народа троллей, из Иканука, – ответил Бинабик. – Иканук находится высоко в горах, где дует ветер и много снега… а откуда ты?

Юноша некоторое время с подозрением смотрел на тролля.

– Саймон. Саймон из… Эрчестера. – «Все происходит слишком быстро, – подумал он, – как при встрече на рынке, но вести такой разговор посреди леса, после убийства… Святой Усирис, как же у меня болит голова. И живот». – А куда… куда ты идешь?

– В свой лагерь, – ответил Бинабик. – Но сначала мне нужно отыскать моего скакуна… точнее, это она должна меня найти. Пожалуйста, ты только не пугайся.

Бинабик поднес два пальца к большому рту и издал длинную мелодичную трель. Через мгновение он ее повторил.

– И помни: не пугайся и ни о чем не беспокойся, – добавил тролль.

Прежде чем Саймон успел обдумать слова своего нового спутника, послышался треск, подобный огню, охватившему кустарник, и на поляну выскочил огромный волк, который промчался мимо ошеломленного Саймона и прыгнул, словно мохнатая молния, на маленького Бинабика, который упал и покатился по земле. Через мгновение рычащий хищник подмял его под себя.

– Кантака! – сдавленным голосом закричал тролль, но Саймон уловил в нем веселье.

Хозяин и его скакун продолжали кататься по усыпанной листьями земле. «Неужели мир за пределами замка всюду такой странный, – растерянно подумал Саймон, – и весь Светлый Ард – лишь игровое поле для чудовищ и безумцев?»

Наконец Бинабику удалось сесть, и Кантака тут же положила большую голову ему на колени.

– Она целый день провела в одиночестве, – объяснил Бинабик. – Волки полны любви и быстро начинают скучать. – Кантака широко улыбнулась и тяжело задышала.

Тяжелый серый мех сильно увеличивал ее объем, но и без того она была огромной.

– Не стесняйся, – рассмеялся Бинабик. – Почеши ей нос. – Несмотря на нереальность происходящего, Саймон еще не был готов к такому.

– Я сожалею, – вместо этого сказал он, а потом спросил: – Кажется, вы сказали, что у вас в лагере есть еда, сэр?

Тролль со смехом вскочил на ноги и поднял свой посох.

– Не сэр – Бинабик! Ну а про еду… да. Мы поедим вместе – ты, я и даже Кантака. Идем с нами. Из уважения к твоей слабости и голоду я пойду пешком, а не поеду верхом.

Некоторое время Бинабик и Саймон шли рядом. Кантака сопровождала их, но чаще бежала вперед и в несколько скачков исчезала в густом подлеске. Однажды она вернулась, облизывая морду длинным розовым языком.

– Ну, – с довольным видом сказал Бинабик, – один из нас уже поел!

Наконец, когда страдавшему от усталости и голода Саймону уже казалось, что он больше не может идти дальше, когда он утратил способность следить за смыслом слов Бинабика, они добрались до небольшой лощины, где не было стволов деревьев, но их ветви переплелись наверху, образовав крышу. У упавшего бревна Саймон увидел круг почерневших камней. Кантака, бежавшая рядом с ними, прыгнула вперед и принялась обнюхивать лощину.

– «Боджуджикмокункук», как говорит мой народ, – сказал Бинабик, широким жестом обводя лощину. – «Если тебя здесь не съедят медведи, значит, это дом». – Он подвел Саймона к бревну, и тот, тяжело дыша, на него опустился, а тролль с тревогой посмотрел на юношу. – О, – продолжал Бинабик, – ты ведь больше не собираешься начать плакание?

– Нет. – Саймон слабо улыбнулся, ему казалось, что кости у него стали тяжелыми, точно мертвый камень. – Я… так не думаю. Просто я очень голоден и ужасно устал. Я обещаю больше не плакать.

– Ты послушай меня, – сказал Бинабик. – Я сейчас разведу костер. А потом приготовлю ужин. – Бинабик быстро собрал кучу хвороста и сложил его в круг между камнями. – Дерево весеннее, к тому же сырое, но, к счастью, мы с этим легко будем справляться.

Тролль сбросил с плеча кожаную сумку, поставил ее на землю и начал энергично в ней рыться. Уставшему Саймону его присевшая на корточки маленькая фигурка казалась похожей на ребенка: Бинабик смотрел в сумку, поджав губы и сосредоточенно прищурившись – будто шестилетний мальчишка, который изучает ползущего жука.

– Ха! – наконец сказал тролль. – Найдено! – Бинабик вытащил из сумки маленький мешочек размером с большой палец Саймона.

Он взял щепотку какого-то порошка, высыпал его на зеленый хворост, затем достал из-за пояса два камня и ударил одним о другой. Вылетевшая искра несколько мгновений шипела, а потом тонкий завиток желтого дыма по спирали устремился вверх. Еще через мгновение вспыхнуло дерево, и очень скоро в круге из камня весело потрескивал уютный огонь. Пульсирующее тепло убаюкивало Саймона, несмотря на голодные спазмы в желудке, голова у него начала опускаться, опускаться… Но нет – на него накатил страх, – как он может заснуть, когда находится в лагере незнакомца! Ему надо… он должен…

– Сиди и грейся, друг Саймон. – Бинабик отряхнул руки и встал. – Я скоро очень вернусь.

Глубокая тревога не покидала Саймона – его беспокоило, куда отправился тролль. Быть может, пошел за сообщниками? За друзьями-разбойниками? Однако у него не нашлось сил, чтобы проследить за уходившим Бинабиком. Глаза юноши были устремлены на будто живое пламя, на языки, подобные лепесткам мерцающего цветка… огненный мак, подрагивавший на теплом летнем ветру…

Он выплыл из огромного облака пустоты и обнаружил у себя на коленях массивную голову серой волчицы. Бинабик присел на корточки возле огня и возился с чем-то непонятным. Саймон чувствовал, что голова волка не должна лежать на коленях у человека, но не сумел найти у себя в сознании соответствующих ниточек, чтобы это исправить… к тому же сейчас уже почти ничего не казалось ему важным.

Когда он проснулся в следующий раз, Бинабик согнал Кантаку с его колен, чтобы предложить большую чашку с чем-то теплым.

– Он уже достаточно холодный, чтобы пить, – сказал тролль и помог Саймону поднести чашку к губам.

Отвар оказался душистым и невероятно вкусным, а еще от него пахло осенними листьями. Саймон выпил его до конца, и ему показалось, что он чувствует, как по его венам растекается расплавленная кровь леса, согревавшая и наполнявшая его тайной силой деревьев. Бинабик налил ему еще одну полную чашку и сам выпил отвара. Жесткая свинцовая хватка тревоги, не отпускавшая шею и плечи Саймона, растворилась, и его наполнило приятное чувство легкости, которое одновременно принесло с собой удивительную тяжесть и тепло, и Саймона снова потянуло в сон. Засыпая, он слышал приглушенные удары собственного сердца, словно они долетали до него сквозь толстую шерсть усталости.

Саймон почти не сомневался, что они пришли в лагерь Бинабика по меньшей мере за час до заката, но, когда снова открыл глаза, лесная поляна была залита утренним солнцем. Он заморгал, чувствуя, как исчезают последние нити сна – птица?…

Птица с блестящими глазами в золотом ошейнике, в котором отражалось солнце… старая сильная птица, глаза которой полны мудрости небес и широкого взгляда на мир… а с хитинового когтя свисает красивая рыба, и ее чешуя мерцает всеми цветами радуги…

Саймон вздрогнул и попытался поплотнее завернуться в тяжелый плащ, потом посмотрел на молодые весенние листья у себя над головой, которые солнце превратило в изумрудную филигрань, неожиданно услышал стон и перевернулся на бок – посмотреть, что происходит.

Бинабик, скрестив ноги, сидел у костра, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Перед ним на плоском камне были разложены белые предметы странной формы – кости. Тролль издавал необычные звуки – быть может, пел? Саймон некоторое время за ним наблюдал, но так и не сумел понять, чем тролль занят. Что за удивительный мир!

– Доброе утро, – наконец сказал Саймон.

Бинабик виновато вздрогнул.

– О! Это друг Саймон! – Тролль улыбнулся через плечо, быстро собрал диковинные предметы в кожаный мешочек, встал и поспешил к Саймону. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он, наклонившись и положив маленькую ладонь ему на лоб. – Должно быть, ты нуждался в большом сне.

– Очень нуждался, – ответил Саймон, придвинувшись поближе к маленькому костру. – Чем это… так пахнет?

– Два лесных голубя, которые зашли в гости, чтобы позавтракать с нами сегодня утром. – Бинабик улыбнулся, указывая на две завернутые в листья тушки, лежавшие на углях у края костра. – Им составили компанию недавно собранные ягоды и орехи. Я намеревался тебя разбудить, чтобы ты помог мне их повеселить. Думаю, они очень вкусные. О, пожалуйста, подожди чуток. – Бинабик вернулся к своей кожаной сумке и достал из нее два свертка. – Вот, – проговорил он, протягивая их Саймону. – Твоя стрела и кое-что еще. – Это была рукопись Моргенеса. – Ты засунул их за пояс, я опасался, что они испортятся, пока ты спишь.

В груди Саймона вспыхнули подозрения. Мысль о том, что кто-то взял манускрипт Моргенеса, пока он спал, вызвала у него недоверие и сильно насторожила. Он выхватил протянутый сверток из руки тролля и засунул его за пояс. Веселое выражение на лице Бинабика сменилось смятением, и Саймону стало стыдно, хотя он прекрасно знал, что осторожность не бывает чрезмерной. Он взял стрелу, аккуратно завернутую в мягкую ткань.

– Спасибо, – сухо сказал он.

Выражение лица Бинабика оставалось обиженным – его доброта не была оценена по достоинству. Чувствуя вину и смущение, Саймон развернул стрелу. И, хотя он еще не успел рассмотреть ее как следует, сейчас ему очень хотелось чем-то занять руки и глаза.

Он пришел к выводу, что стрелу не выкрасили в белый цвет, а вырезали из дерева, белого, как березовая кора, использовав снежно-белые перья для оперения. Только наконечник, высеченный из молочно-голубого камня, имел свой цвет. Саймон взвесил стрелу на руке, и его удивило то, какая она легкая и одновременно поразительно гибкая и прочная, и вдруг он вспомнил события предыдущего дня. Он знал, что никогда не сможет забыть кошачьи глаза и пугающе быстрые движения ситхи. Все истории, рассказанные Моргенесом, оказались правдивыми.

Вдоль всего древка шли причудливые узоры, нанесенные невероятно тщательно.

– Тут резьба на древке, – задумчиво сказал Саймон.

– Это очень важные вещи, – ответил тролль и смущенно протянул руку. – Пожалуйста, я могу посмотреть?

Саймон снова почувствовал укол совести и быстро протянул стрелу Бинабику. Тот принялся ее поворачивать, чтобы на нее под разными углами падали солнечный свет и отблески костра.

– Очень старая резьба. – Он прищурил свои узкие глаза, и темные зрачки исчезли. – Стрела сделана невероятно давно. Ты стал обладателем исключительно благородной вещи, Саймон: Белую Стрелу не дают просто так. Складывается впечатление, что она получила свое оперение в Тумет’айе, твердыне ситхи, давно ушедшей под лед к востоку от моей родины.

– Откуда ты знаешь? – спросил Саймон. – Ты можешь прочитать эти буквы?

– Некоторые, – кивнул Бинабик. – И здесь есть вещи, которые способен увидеть тренированный взгляд.

Саймон взял у него стрелу, но теперь обращался с ней намного осторожнее.

– И что мне с ней делать? – спросил он. – Ты сказал, что это оплата долга?

– Нет, друг. Это знак признания долга. Тебе нужно позаботиться о том, чтобы ее сохранить. В любом случае на нее приятно просто смотреть.

Слабый туман все еще лежал на поляне и в подлеске. Саймон поставил стрелу острием вниз рядом с бревном и придвинулся к огню. Бинабик взял голубей с тлеющих углей и проткнул тушки палочками; одну из них он положил на теплый камень у колен Саймона.

– Сними листья, – объяснил тролль, – а потом подожди, когда птица немного остынет.

Последнее указание было очень трудно исполнить, но Саймон справился.

– Как тебе удалось их поймать? – чуть позже спросил он с полным ртом: его пальцы лоснилось от жира.

– Позднее я тебе покажу, – ответил тролль.

Бинабик ковырял в зубах изогнутой косточкой от ребра. Саймон прислонился к бревну и удовлетворенно рыгнул.

– Мать Элизия, это было замечательно. – Саймон вздохнул, впервые за долгое время ощутив, что мир перестал быть полностью враждебным местом. – Немного еды в желудке, и все сразу меняется.

– Я рад, что твои проблемы оказалось так легко решить. – Тролль улыбнулся, продолжая ковырять во рту тонкой косточкой.

Саймон похлопал себя по животу.

– Сейчас меня ничего не волнует. – Его локоть задел стрелу, и она начала падать, он сумел ее поймать, и у него промелькнуло воспоминание. – И я уже не испытываю угрызений совести… из-за того человека.

Бинабик посмотрел на Саймона своими карими глазами. Хотя он продолжал заниматься своими зубами, на лбу у него появилась морщинка.

– Ты перестал сожалеть, что он мертв, или о том, что ты сделал его таким?

– Я не совсем понял, – признался Саймон. – Что ты имел в виду? В чем разница?

– Разница такая же, как между большим камнем и маленьким, маленьким жуком – но я даю тебе возможность подумать самому.

– Но… – Саймон снова смутился. – Ну… он был плохим человеком.

– Х-м-м… – Бинабик кивнул, но в его жесте не чувствовалось согласия. – Нет сомнений, что наш мир заполнил себя плохими людьми.

– Он бы убил ситхи! – воскликнул Саймон.

– И это правда.

Саймон мрачно смотрел на кучку птичьих костей, лежавших перед ним на камне.

– Я не понимаю. Что ты хочешь мне сказать?

– А куда ты идешь? – Тролль швырнул зубочистку в костер.

Бинабик казался Саймону таким маленьким!

– Что? – Он с подозрением посмотрел на тролля, когда до него начал доходить смысл его слов.

– Я хочу знать, куда ты направляешься, быть может, мы сможем некоторое время путешествовать вместе. – Бинабик говорил медленно и терпеливо, как если бы обращался к любимой, но глупой и старой собаке. – Полагаю, солнце взошло совсем недавно, чтобы тревожиться из-за других вопросов. Мы, тролли, говорим так: «Пусть Философия станет твоим вечерним гостем, но не позволяй ей остаться на ночь». А теперь, если мой вопрос не показался тебе слишком нескромным, куда ты идешь?

Саймон поднялся на ноги, чувствуя, что колени у него совсем одеревенели и не слушаются, точно дверные петли, которые давно не смазывали. Его вновь охватили сомнения. Так ли невинны вопросы его нового знакомого, как представляется на первый взгляд? Саймон уже совершил ошибку, однажды доверившись проклятому монаху. Но разве у него есть выбор? Он не должен рассказывать троллю все, и ему совсем не помешает спутник, который к тому же прекрасно чувствует себя в лесу. Казалось, он прекрасно знал, что делать, и Саймону внезапно захотелось иметь друга и опору.

– Я иду на север, – сказал он и решил пойти на сознательный риск. – В Наглимунд. – Он внимательно посмотрел на тролля. – А куда направляешься ты?

Бинабик складывал свои немногочисленные вещи в заплечный мешок.

– В конечном счете я рассчитываю прийти на дальний север, – ответил он, не поднимая головы. – Складывается впечатление, что на данный момент мы имеем совпадение наших дорог. – Он поднял темные глаза от своего мешка. – Как странно, что ты направляешься в сторону Наглимунда, за последние недели я часто слышал название этой крепости. – И его губы дрогнули в быстрой, едва заметной улыбке.

– В самом деле? – Саймон поднял Белую стрелу, стараясь выглядеть совершенно незаинтересованным, размышляя о том, как ее лучше всего нести. – И где?

– Когда мы выйдем на дорогу, у нас будет время для беседы. – Тролль улыбнулся широкой, дружелюбной улыбкой, сверкнув желтыми зубами. – Я должен позвать Кантаку, которая, вне всякого сомнения, сеет ужас и отчаяние среди грызунов в ближайших окрестностях. А теперь можешь опустошить свой мочевой пузырь, чтобы мы не задерживались по пути.

Саймону пришлось зажать Белую стрелу в зубах, чтобы последовать совету Бинабика.

Глава 18

Звездная сеть

♕

Заработав множество мозолей, со стертыми ногами, Саймон, тем не менее, чувствовал, как отчаяние начинает понемногу отступать. Его разум и тело прошли через тяжелые испытания, глаза стали удивленными и широко раскрытыми, он вздрагивал от любого шороха – что не ускользнуло от острого взгляда его нового спутника, – но нависавший над ним ужас ушел, пусть и не слишком далеко, превратившись в еще одно смутное воспоминание. Неожиданно обретенная компания ослабила тоску по утраченным друзьям и потерянному дому – во всяком случае, до определенной степени. Большую, тайную часть своих мыслей Саймон по-прежнему держал при себе. Он все еще оставался полон подозрений и не хотел рассчитывать на тролля, чтобы не испытать потом разочарования от потери.

Когда они шли по прохладным залам утреннего леса, полным птичьих трелей, Бинабик рассказал Саймону, что спустился из высокого дома в Икануке – а он так поступал раз в год, – чтобы заняться «делами», сразу несколькими, что и привело его в восточный Эрнистир и Эркинланд. Саймон понял, что это как-то связано с торговлей.

– Но, о мой юный друг, с какими неприятными вещами я столкнулся этой весной! Ваши народы очень огорчены, очень напуганы! – Бинабик принялся размахивать руками в шутливом волнении. – В удаленных провинциях король не слишком популярен, не так ли? В Эрнистире его боятся. В других местах жители разгневаны, там голод. Люди опасаются путешествовать, дороги перестали быть безопасными. Ну… – он усмехнулся, – если хочешь знать правду, дороги никогда не были безопасными, во всяком случае, в диких местах, но на севере Светлого Арда все заметно изменилось к худшему.

Саймон наблюдал, как полуденное солнце расставляет вертикальные колонны света между стволами деревьев.

– А ты когда-нибудь бывал на юге? – наконец спросил Саймон.

– Если под «югом» ты имел в виду Эркинланд, мой ответ: да, один или два раза. Но, пожалуйста, помни: когда мой народ покидает Иканук, это означает «путешествие на юг».

Саймон слушал его не слишком внимательно.

– А ты обычно путешествуешь в одиночестве? Скажи… скажи… Кантака всегда тебя сопровождает?

Бинабик снова улыбнулся:

– Нет. Так было, но давно, до того, как мой друг волк родился, когда я…

– Но как ты… как у тебя появился волк? – перебил его Саймон.

Бинабик сердито зашипел:

– Очень трудно отвечать на вопросы, когда тебя постоянно прерывают новыми.

Саймон постарался сделать виноватое лицо, но он чувствовал весну, как птица перьями ощущает ветер.

– Извини, – сказал он. – Мне такое уже говорили раньше… мой друг… все время повторял, что я задаю слишком много вопросов.

– Дело не в том, что их «слишком много», – сказал Бинабик, используя свой посох, чтобы отвести в сторону нависшую над тропинкой ветку, – просто они накладываются один на другой. – Тролль коротко рассмеялся. – А теперь скажи, на какой вопрос ты хочешь получить ответ?

– О, выбери сам. Тебе решать, – кротко ответил Саймон, а потом подпрыгнул от неожиданности, когда тролль легонько стукнул его по запястью посохом.

– Меня порадует, если ты не будешь подобострастным. Этим качеством обладают купцы, продающие низкопробные товары. Я бы предпочел такому поведению бесконечные и глупые вопросы.

– По… подобо?…

– Подобострастный. Льстивый. Таких я не люблю. В Икануке мы говорим: «Пусть человек со льстивым языком отправится лизать снегоступы».

– И что это значит? – спросил Саймон.

– Мы не любим льстецов. Ладно, не имеет значения! – Бинабик закинул голову назад и расхохотался, черные волосы разметались, а глаза почти исчезли за круглыми щеками, которые устремились к бровям. – Не имеет значения! Мы уже странствуем не меньше, чем скитался Потерянный Пикипег – странствуем в нашей беседе, я имел в виду. Нет, ничего не спрашивай. Мы остановимся здесь на отдых, и я расскажу, как встретил мою Кантаку.

Они выбрали огромный камень, гранитный уступ, торчавший из лесного пола, точно рябой кулак, его верхнюю часть согревали яркие лучи солнца, и взобрались на него. Лес вокруг молчал; пыль, оставленная ими на тропе, медленно оседала. Бинабик засунул руку в сумку и достал оттуда кусок вяленого мяса и мех с легким кислым вином. Саймон жевал, сбросив башмаки, и шевелил натертыми пальцами ног, подставив их теплому солнцу, а Бинабик осуждающе посмотрел на его башмаки.

– Нужно найти тебе что-то другое. – Он потыкал пальцем в потертую почерневшую кожу. – Душа человека подвергается опасности, когда у него болят ноги.

В ответ Саймон улыбнулся.

Они некоторое время сидели молча, наслаждаясь тихим покоем и живой зеленью Альдхорта.

– Ну, – наконец заговорил тролль, – прежде всего тебе следует знать, что мой народ не гонит от себя волков, хотя обычно мы не водим с ними дружбу. Тролли и волки живут бок о бок много тысяч лет, и по большей части мы не мешаем друг другу. Наши соседи, если можно применить к ним этот вежливый термин, лохматые жители Риммерсгарда, считают их опасными и коварными животными. Ты ведь знаком с риммерами?

– О да, конечно. – Саймон обрадовался, что и он кое-что знает. – Их полно в Хей… – Он остановился на полуслове, – в Эрчестере. Я много разговаривал с риммерами. Они отращивают длинные бороды, – добавил он, демонстрируя знание вопроса.

– Так вот, поскольку мы живем высоко в горах, мы, кануки – тролли, – не убиваем волков, которых риммеры считают демонами. В их замороженных, наполненных жаждой крови мозгах засело представление о том, что тролли – злобные существа, обладающие магией. – На лице Бинабика появилось деланое отвращение. – Между риммерами, мы называем их «крухоки», и кануками происходило много, много кровавых сражений.

– Мне очень жаль, – сказал Саймон, почувствовав вину за то, что восхищался Изгримнуром, который, если подумать, совсем не походил на того, кто станет убивать невинных троллей, несмотря на репутацию вспыльчивого человека.

– Тебе жаль? Но ты не должен сожалеть о поведении риммеров. Лично я считаю их – мужчин и женщин – неуклюжими, тупыми и чрезмерно высокими, что очень портит им жизнь, но, по моим представлениям, не делает плохими людьми, заслуживающими того, чтобы делать их мертвыми. Хахх. – Он вздохнул и покачал головой. – Риммеры являются для меня загадкой.

– А волки? – спросил Саймон и тут же выругал себя за то, что перебил Бинабика, впрочем, на сей раз его вопрос не вызвал неудовольствия.

– Мой народ живет на скалистой горе Минтахок, риммеры называют ее Тролльфеллс. Мы ездим верхом на лохматых, быстроногих баранах, которых растим и воспитываем с первых дней их появления на свет до тех пор, пока они не становятся достаточно большими и сильными, чтобы носить нас на своих спинах по горным перевалам. Ничто в мире не сравнится, друг Саймон, с тем, чтобы путешествовать на баране в Икануке. Сидеть на таком скакуне, мчаться по тропинкам на Крыше Мира… перелетать, точно птица, через горные пропасти, такие глубокие и такие великолепные, что, если ты бросишь туда камень, пройдет целый день, прежде чем он окажется на дне…

Бинабик улыбнулся и прищурился, погрузившись в счастливые грезы. Саймон, попытавшийся представить настолько глубокие пропасти, вдруг почувствовал, что у него закружилась голова, и, посмотрев вниз, прижал ладони к надежному твердому камню. По крайней мере, он сидел совсем не высоко над землей.

– Я нашел Кантаку, когда она была крошечным щенком, – наконец продолжил свой рассказ Бинабик. – Вероятно, мать убили, или от голода она умерла. Крошка зарычала на меня, когда я ее обнаружил, – шарик белой шерсти на белом снегу, ее выдал маленький черный нос. – Он улыбнулся. – Да, сейчас она серая. Волки, как и люди, часто меняют цвет по мере того, как взрослеют. Меня неожиданно и глубоко тронули ее попытки защититься, и я взял ее с собой. Мой наставник… – Бинабик замолчал, и тишину нарушил резкий крик сойки. – Мой наставник сказал, что, забрав ее из объятий Снежной Девы Кинкипы, я возложил на себя обязанности родителя. Мои друзья считали, что я поступил неразумно. Ха! Так я им ответил. Я научу эту волчицу носить меня на спине, как делают рогатые бараны. Мне не поверили, потому что раньше такого никто не делал. Но ведь всегда что-то бывает в первый раз…

– А кто твой наставник?

Под ними Кантака, которая дремала в солнечной лужице, перевернулась на спину и принялась дрыгать лапами, демонстрируя миру белый и густой, точно королевская мантия, мех на животе.

– А это, друг Саймон, уже другая история, для другого дня, не сегодня. Итак, позволь мне закончить мой рассказ. В конце концов я научил Кантаку носить меня на спине. Наши уроки были… – Он поджал нижнюю губу. – Весьма занимательным опытом. Но во мне нет сожалений. Теперь я путешествую дальше, чем мои соплеменники. Баран – замечательное прыгающее животное, но у них совсем маленький мозг. Зато волки очень-очень-очень умные и верные, словно неоплаченный долг. Ты знал, что, когда они выбирают себе пару, это навсегда, на всю жизнь? Кантака – мой друг, и я считаю ее намного лучше любой овцы. Так ведь, Кантака? Это же правда?

Огромная волчица села и уставилась большими желтыми глазами на Бинабика. Потом опустила голову и коротко тявкнула.

– Вот видишь? – Тролль ухмыльнулся. – Идем, Саймон. Думаю, нам пора в путь, пока солнце еще высоко в небе.

Он соскользнул с камня, и Саймон последовал за ним, прихрамывая в своих разбитых сапогах.

По мере того как день начал клониться к вечеру, а они шагали между толпившимися вокруг них деревьями, Бинабик отвечал на вопросы Саймона про свои путешествия, продемонстрировав поразительное знание мест, которые Саймон посещал только в мечтах. Он рассказал ему про то, как летнее солнце озаряет внутренние грани покрытой льдом горы Минтахок, точно молоток в руках опытного ювелира; о самых северных районах леса Альдхорт, где царит тишина, растут белые деревья, тут и там встречаются следы необычных животных; про холодные приграничные деревни Риммерсгарда, не ведавшие про двор короля Престера Джона, там бородатые мужчины с дикими глазами сидят вокруг костров, в тени высоких гор, и даже самые смелые из них боятся существ, разгуливающих в злобно воющем мраке на вершинах.

Бинабик сплетал истории про скрытые от всех золотые шахты Эрнистира, тайные, извивающиеся, подобно змеям, тоннели, проложенные в черной земле среди костей гор Грианспог, и о самих эрнистирийцах, искусных, мечтательных язычниках, чьи боги населяют зеленые поля, небо и камни, эрнистирийцев, которые лучше всех в мире знают ситхи.

– И ситхи существуют на самом деле… – тихо проговорил Саймон с благоговением и одновременно страхом, когда вспомнил свою встречу с одним из представителей диковинного народа. – Доктор был прав.

– Конечно они настоящие, – приподняв одну бровь, сказал Бинабик. – Не думаешь же ты, что они сидят в своем лесу, размышляя, реальны ли люди. Какая чепуха! По сравнению с ними люди появились в этом мире совсем недавно, но уже успели причинить ситхи серьезный вред.

– Просто раньше я никогда не видел ситхи!

– Ты и меня никогда не видел или представителей моего народа, – ответил Бинабик. – Не видел Пердруина и Наббана, не встречал Луговых тритингов… означает ли это, что их нет? У вас, эркинландеров, столько глупых предрассудков! Человек, обладающий истинной мудростью, не сидит на месте, дожидаясь, когда мир придет к нему, чтобы доказать свою реальность!

Тролль, сдвинув брови, смотрел прямо перед собой, и Саймон испугался, что обидел его.

– Тогда что делает мудрый человек? – с намеком на вызов спросил он.

– Мудрый человек не ждет, когда мир докажет ему, что существует на самом деле. Нельзя стать по-настоящему состоявшимся человеком прежде, чем ты познаешь реальность. Мой наставник учил меня – и я считаю его науку чаш, истинной, – что не следует отталкивать от себя знания.

– Извини меня, Бинабик. – Саймон пнул ногой желудь, и тот покатился по тропинке. – Я всего лишь ученик повара – кухонный мальчишка, и подобные разговоры мне не слишком понятны.

– Ага! – Быстрый, точно змея, Бинабик наклонился вперед и ударил Саймона палкой по голени. – Это пример, совершенно точно! Ага!

Тролль потряс в воздухе маленьким кулаком. Кантака, решившая, что он ее зовет, примчалась на всех парах, принялась носиться вокруг них, и им пришлось остановиться, чтобы не налететь на резвящуюся волчицу.

– Хиник, Кантака! – зашипел Бинабик, и она отскочила, помахивая хвостом, точно самая обычная замковая гончая. – Итак, друг Саймон, – сказал тролль. – Прости меня за вопли, но ты доказал мою правоту. – Он поднял руку, останавливая очередной вопрос Саймона, и тот почувствовал, что расплывается в улыбке, глядя на невероятно серьезного и увлеченного маленького тролля. – Во-первых, кухонные мальчишки не рождаются от рыб и не вылупляются из куриного яйца. Они в состоянии думать, как самые мудрые мудрецы, если только не отталкивают от себя знания: если не говорят, что «не могут» или «не будут». Я как раз собирался тебе это объяснить – ты не против?

Саймон улыбнулся, он даже не обиделся, что Бинабик ударил его по ноге – на самом деле было совсем не больно.

– Пожалуйста, объясни.

– Ладно, тогда давай будем рассматривать знание как реку. Представим, что ты кусок ткани, – как ты сумеешь лучше всего понять, что представляет собой вода: если кто-то опустит в нее твой уголок, а потом вытащит наружу, или если тебя швырнут в реку, причем ты не будешь сопротивляться, и вода потечет через и вокруг тебя, и ты промокнешь насквозь? Итак, твой ответ?

От мысли о том, что он может оказаться в холодной воде, Саймон невольно вздрогнул. День уже клонился к вечеру, и солнце светило под углом к земле.

– Я думаю… наверное, если промокнуть до нитки, можно узнать про воду больше.

– С совершенной точностью! – с довольным видом вскричал Бинабик. – С абсолютной точностью! Итак, ты понял мой урок.

Тролль зашагал дальше.

По правде говоря, Саймон уже забыл первый вопрос, но его это не беспокоило. В тролле было что-то невероятно симпатичное – добродушие, которое прятало серьезность, и Саймон почувствовал, что оказался в надежных, хотя и маленьких руках.

Было трудно не заметить, что теперь они двигались в западном направлении, потому что косые лучи солнца светили им практически в глаза. Иногда ослепительная вспышка проникала сквозь полог листвы, и Саймон на мгновение замирал, любуясь сверкающими точками, танцевавшими среди деревьев. Через некоторое время он спросил у Бинабика, почему они идут на запад.

– Да, да, – ответил тролль, – мы направляемся в сторону Кнока, но сегодня мы до него не доберемся. Так что скоро мы разобьем лагерь и поедим.

Саймон обрадовался, но не смог удержаться от вопроса – в конце концов, это ведь и его приключение.

– А что такое Кнок?

– О, это совсем не опасно, Саймон. Просто место, где южные предгорья Вилдхельма спускаются, превращаясь в седловину, и там можно без проблем покинуть густой и небезопасный лес, чтобы дальше направиться к Дороге Вилдхельм. Но, как я уже сказал, сегодня мы туда не попадем. Давай посмотрим, где лучше разбить лагерь.

Через несколько фарлонгов они нашли подходящее местечко: скопление больших камней на пологом берегу лесной речушки. Вода с мелодичным журчанием текла мимо, с шумом огибала упавшие с деревьев кривые ветки и наконец исчезала в зарослях кустарника несколькими ярдами ниже. Осины с зелеными монетками листьев тихонько шелестели на легком вечернем ветерке.

Они быстро сделали круг для костра из сухих камней, найденных на берегу речушки. Казалось, Кантаку заворожило их занятие, она подскакивала к ним, рычала и пыталась укусить камни, которые они старательно расставляли по кругу. Очень скоро Бинабик развел огонь, бледный, точно призрачное пламя, в последних ярких лучах уходившего дня.

– А теперь, Саймон, – сказал Бинабик, отпихнув назойливую Кантаку, которая неохотно уселась рядом, – наступило время охоты. Давай найдем подходящую ужинную птицу, и я покажу тебе пару хитрых трюков. – Он потер руки.

– А как мы их поймаем? – Саймон посмотрел на Белую Стрелу, зажатую в грязной и потной руке. – Будем бросать ее в них?

Бинабик рассмеялся и хлопнул себя по колену.

– Ты такой забавный ученик повара! Нет, нет, я сказал, что покажу тебе хитрые трюки. Видишь ли, там, где я живу, сезон охоты на птиц очень короткий, когда наступает длинная, холодная зима, никаких птиц нет совсем, кроме летающих за облаками снежных гусей, которые мимо наших гор направляются к себе на родину, в Северо-восточные Пустоши. Но во время моих странствий я побывал в южных странах, где охотятся и едят только птиц. Там я научился кое-каким полезным вещам.

Бинабик взял с земли свой посох и поманил Саймона за собой. Кантака тут же вскочила, но тролль замахал на нее руками.

– Хиник айа, подружка, – ласково сказал он ей. Она пошевелила ушами и как будто нахмурила серые брови. – Нам предстоит миссия, которая потребует от нас скрытности, а твои большие лапы не слишком нам помогут. – Волчица отвернулась и снова растянулась возле костра. – Впрочем, она может двигаться совершенно, абсолютно бесшумно, – сообщил тролль Саймону, – но только когда сама захочет.

Они перешли ручей, направились в заросли кустарника и вскоре снова оказались в густом лесу; журчание воды у них за спиной превратилось в тихий шепот. Бинабик присел на корточки и предложил Саймону последовать его примеру.

– Теперь поработаем, – сказал он, резко повернул свой посох, и Саймон с удивлением увидел, что он распался на две части. Короткая являлась рукоятью ножа, лезвие которого пряталось в пустом отделении более длинной части.

Тролль повернул длинный сегмент, чтобы он занял вертикальное положение, и потряс его – на землю выпал кожаный мешочек. Он снял маленькую крышечку на другом конце, и у него получилась полая трубка. Саймон пришел в такой восторг, что громко рассмеялся.

– Здорово! – вскричал он. – Прямо как трюк фокусника.

Бинабик с серьезным видом кивнул:

– Сюрпризы маленькими порциями – это кредо кануков, вот так!

Он взял нож вертикально за цилиндрическую костяную ручку, быстро вставил его в полую трубку и тут же вынул. Еще одна костяная трубка частично выскочила наружу, Бинабик пальцами вытащил ее до конца и поднял вверх, показывая Саймону, который заметил на одной стороне ряд дырочек.

– Это… флейта?

– Флейта, да. Хороший ужин должна сопровождать музыка, согласен? – Бинабик отложил инструмент в сторону и кончиком ножа несколько раз потыкал в мешочек. Тот развернулся, и Саймон увидел спрессованный комок чесаной шерсти и еще одну тонкую трубку размером не больше пальца.

– Чем дальше, тем меньше, верно?

Тролль открутил крышечку и показал Саймону ее содержимое – плотно уложенный набор крошечных костяных или сделанных из зубов какого-то животного иголок. Саймон протянул руку, собираясь потрогать одну из них, но Бинабик быстро убрал трубку.

– Пожалуйста, нет, – сказал он. – Только смотри. – Он вытащил одну иголочку большим и согнутым указательным пальцами, поднял так, чтобы на нее упал умирающий свет дня, и Саймон увидел, что острый кончик смазан чем-то черным и липким.

– Яд? – выдохнул он, и Бинабик с серьезным видом кивнул, но в глазах у него Саймон заметил намек на возбуждение.

– Разумеется, – подтвердил Бинабик. – Однако он не на всех дротиках. Для того чтобы убить маленькую птицу, он не нужен, кроме того, оказывает неприятное воздействие на мясо, но остановить медведя или другое крупное и разозленное животное обычным крошечным дротиком невозможно.

Он убрал смазанную ядом иголочку на место и вынул другую, чистую.

– Ты убил медведя этой штукой? – спросил Саймон с восхищением.

– Да, я это сделал, но мудрый тролль никогда не будет болтаться рядом с медведем, дожидаясь, когда тот поймет, что умер. Понимаешь ли, яд действует не мгновенно. Очень большие они животные.

Пока Бинабик говорил, он оторвал и расправил острием ножа кусочек грубой шерсти, его пальцы работали быстро и уверенно, так же, как у горничной Сарры с верхних этажей, когда она чинила одежду. Но прежде чем уютное, домашнее воспоминание призвало целую компанию своих друзей, внимание Саймона снова привлек Бинабик, который принялся наматывать нити на основание дротика, накладывая их друг на друга, пока конец не превратился в мягкий шерстяной шарик. Закончив, он убрал дротик в посох. Остальные иголки Бинабик завернул в мешочек, где они хранились, засунул его за пояс и протянул Саймону остатки разобранного посоха.

– Будь добр, понеси его немного, – сказал он. – Я не вижу здесь много птиц, хотя они довольно часто появляются неожиданно, чтобы полакомиться насекомыми. Это возможно, что нам придется смириться с белкой – только не подумай, будто они невкусные, – поспешно добавил Бинабик, когда они перебрались через поваленное дерево. – Но охота на маленьких птиц требует деликатности и опыта. Думаю, меня так невероятно трогает то, как они летают, а еще – как быстро останавливаются их крошечные сердечки.

Позже, весенним вечером, наполненным шепотом листьев, когда Саймон и маленький тролль отдыхали у костра, наслаждаясь ужином – им удалось поймать двух голубей и жирную белку, – Саймон задумался над словами Бинабика, размышляя над охватившими его странными чувствами – он почти не понимал тролля, и все равно тот ему очень нравился. И как мог Бинабик испытывать нежность к существу, которое собирался убить?

«Я точно не чувствовал ничего подобного к тому мерзкому леснику, – подумал он. – Скорее всего, он убил бы меня так же быстро, как плененного им ситхи».

Но так ли это? Зарубил бы он его своим топором? Возможно, и нет: ведь он считал, что ситхи демон. А еще он повернулся к Саймону спиной, чего не стал бы делать, если бы его опасался.

«Интересно, была ли у него жена? – неожиданно подумал Саймон. – И дети? Но ведь он был плохим, злым человеком. Однако и у плохих людей бывают дети – например, у короля Элиаса есть дочь. Стала бы она горевать, если бы кто-то убил ее отца? Я – точно нет. И я совсем не переживаю, что тот лесник умер, – но я бы посочувствовал его родным, если бы они нашли его тело, брошенное в лесу. Надеюсь, он жил без семьи, в полном одиночестве в лесу… да, в лесу…»

Саймон вздрогнул и резко выпрямился, охваченный страхом. Он чуть было не уснул, одинокий и беззащитный… нет, с ним Бинабик, который сидел спиной к берегу и что-то мурлыкал себе под нос. Неожиданно Саймон почувствовал невероятную благодарность за то, что маленький тролль рядом.

– Спасибо тебе… за ужин, Бинабик.

Тролль повернулся и взглянул на него, и уголки его губ тронула мимолетная улыбка.

– Я был счастлив тебя накормить. Итак, ты видел, на что способны духовые трубки южан, может, захочешь научиться ими пользоваться?

– Конечно!

– Очень хорошо. Завтра я тебе покажу, возможно, тогда ты сможешь добывать нам ужин?

– Как долго… – Саймон подобрал с земли ветку и принялся ворошить угли в костре. – Сколько еще мы будем путешествовать вместе?

Тролль закрыл глаза, откинулся назад и запустил руку в густые черные волосы.

– Думаю, некоторое время будем, по крайней мере. Ты ведь направляешься в Наглимунд, правильно? Ну я уверен, что большую часть пути я пройду вместе с тобой. Как ты считаешь, это честно?

– Да!.. М-м-м, да. – Саймон почувствовал себя намного лучше, тоже откинулся назад и пошевелил голыми пальцами ног около углей.

– Однако, – сказал Бинабик, – я по-прежнему не понимаю, почему ты хочешь туда попасть. Я слышал разговоры, что гарнизон крепости Наглимунд готовится к войне. А еще до меня доходили слухи, что Джошуа-принц – о чьем исчезновении знают даже в самых отдаленных местах, в которых я побывал, – возможно, там скрывается и готовится выступить против своего брата-короля. Разве ты не знал всего этого? И зачем, если мне позволено будет спросить, ты туда идешь?

Ощущение покоя и мира, которое наполняло Саймона, мгновенно испарилось. «Бинабик маленький, – выругал он себя, – но не глупец!» Он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем ответить.

– Я почти ничего про это не знаю, Бинабик. Мои родители умерли, и… у меня в Наглимунде есть друг, он арфист.

«Относительная правда, но убедительная ли?»

– Хм-м-м. – Бинабик так и не открыл глаз. – Наверное, есть места и получше, куда можно направиться, по сравнению с крепостью, готовящейся к осаде. И все же ты показал смелость, когда пустился в путь в одиночку. «Храбрые и глупые живут в одной пещере» – так говорят у нас. Возможно, если место, куда ты идешь, перестанет казаться тебе привлекательным, ты мог бы поселиться с кануками? Представляешь, каким невероятно высоким троллем ты будешь?

Бинабик рассмеялся, точнее, глупо захихикал голоском тоненьким, как у бранящейся белки. Саймон, который был ужасно напряжен и нервничал, не выдержал и тоже расхохотался.

Огонь прогорел до тускло сиявших угольков, и лес вокруг превратился в бесконечное, непроглядное скопление мрака. Саймон поплотнее закутался в плащ, Бинабик рассеянно водил пальцами по дырочкам флейты, глядя в бархатную заплатку неба, которая проглядывала сквозь деревья.

– Смотри! – вдруг сказал он, показывая флейтой куда-то в ночь. – Видишь?

Саймон придвинул голову к голове тролля, но не увидел на небе ничего, кроме редкой процессии звезд.

– Я ничего не вижу.

– Разве ты не видишь Сеть?

– Какую такую сеть?

Бинабик наградил его странным взглядом.

– Вас что, ничему не учат в вашем квадратном замке? Сеть Мезумииру.

– А это кто?

– Ох-хо-хо! – Бинабик откинул голову назад. – Звезды. Те, что сияют сейчас у тебя над головой, это и есть Сеть Мезумииру. Говорят, она раскидывает ее, чтобы поймать мужа Исики, который сбежал. Мы, кануки, называем ее Седда, Темная Мать.

Саймон посмотрел на тусклые точки на небе; казалось, будто толстая черная завеса, отделявшая Светлый Ард от мира, где царит свет, стала совсем тонкой. Прищурившись, он увидел, что звезды расположены в форме веера.

– Они такие бледные.

– Ты прав, небо затянуто облаками. Говорят, что Мезумииру нравится, когда оно такое, иначе яркое сияние драгоценных камней, из которых сделана ее сеть, предупредит Исики о погоне. Впрочем, ночи часто бывают не слишком ясными, а она его так и не поймала…

Саймон прищурился:

– Мезза… Мезо…

– Мезумииру. Мезумииру, Лунная Женщина.

– Но ты сказал, что твой народ называет ее… Седда?

– Верно. Она мать всего на свете, так верят кануки.

Саймон на мгновение задумался.

– Тогда почему вы зовете ее… – Он показал на звезды. – «Сеть Мезумииру»? Почему не «Сеть Седды»?

Бинабик улыбнулся и приподнял одну бровь.

– Хороший вопрос. На самом деле мой народ как раз так и называет эти звезды… точнее, мы говорим: «Одеяло Седды». Но я много странствую и узнаю другие прозвания, в конце концов, ведь ситхи пришли сюда первыми и давным-давно дали имена звездам.

Тролль несколько мгновений смотрел вместе с Саймоном на черную крышу мира.

– Я знаю, – неожиданно воскликнул он. – Я буду петь тебе песню Седды… или небольшую ее часть. На самом деле это очень, очень длинная песня. Мне начать пение?

– Да! – Саймон еще сильнее закутался в плащ. – Спой, пожалуйста!

Кантака, которая тихонько посапывала, положив голову на ноги тролля, вдруг проснулась, глухо зарычала и принялась оглядываться по сторонам. Бинабик тоже стал вертеться на своем месте и, прищурившись, всматриваться в темноту за кругом костра. Через мгновение Кантака, очевидно, решила, что все в порядке, начала толкать тролля большой головой, чтобы он занял более удобное для нее положение, улеглась и закрыла глаза. Бинабик погладил ее, взял флейту и выдал несколько пробных нот.

– Я хочу, чтобы ты понял, – проговорил он, – что это совсем короткая часть очень длинной песни. Я объясню то, что будет тебе непонятно. Мужа Седды ситхи называют Исики, а мой народ – Киккасут. Он Король птиц…

И тролль торжественно, нараспев заговорил высоким, неожиданно мелодичным, подобным ветру среди горных вершин, голосом. В конце каждой строки он останавливался и проигрывал несколько пронзительных нот на флейте.

Вода течет

Мимо пещеры Тохука,

Сияющей небесной пещеры.

Седда прядет,

Темная дочь Повелителя неба,

Бледная, черноволосая Седда.

Король птиц летит

По звездной тропинке,

Ярко сверкающей тропинке,

И видит Седду.

Киккасут видит ее

И клянется, что она будет ему принадлежать.

«Отдай мне свою дочь.

Дочь, которая прядет.

Прядет тонкую нить», —

Крикнул тогда Киккасук:

«Я одену ее в великолепные

Яркие перья!»

Тохук, он слушает,

Слышит красивые слова,

Слова богатого Короля птиц.

Он думает про честь

И соглашается отдать Седду.

Старый, жадный Тохук.

– Итак, – начал объяснять Бинабик обычным голосом, – старый Тохук, Повелитель неба, продает свою дочь за красивый плащ из перьев, из которого собирается делать облака. А Седда отправляется со своим обретенным мужем в его страну за горами, где становится Королевой птиц. Но в их браке нет счастья. Очень скоро Киккасут, он перестает обращать на Седду внимание и приходит домой, только чтобы поесть или наброситься на жену с проклятиями. – Тролль тихонько рассмеялся и вытер конец флейты о меховой воротник. – О Саймон, это всегда такая длинная история… Итак, Седда идет к одной мудрой женщине, и та говорит ей, что она сможет вернуть блуждающее сердце Киккасута, если родит ему детей.

При помощи амулета, сделанного из костей, цветов камнеломки и черного снега, который ей дала мудрая женщина, Седда беременеет, и на свет появляется девять детей. Киккасут узнает новость и отправляет жене послание, где сообщает, что намерен в ближайшее время приехать и забрать детей, он вырастит их, как птиц, чтобы Седда не превратила их в бесполезных лунатиков.

Когда Седда это услышала, она спрятала двоих самых маленьких детей. Приезжает Киккасут, чтобы забрать остальных, и спрашивает, что случилось с двумя малышами. Седда говорит ему, что они заболели и умерли. Киккасут уходит от нее, и она его проклинает.

И Бинабик снова запел:

Киккасут улетает,

А Седда, она плачет,

Плачет об утрате

Всех своих детей,

Кроме спрятанных двоих,

Лингита и Яаны.

Внуки Повелителя неба,

Близнецы Лунной женщины,

Тайные и бледные

Яана и Лингит

Спрятались от своего отца,

Седда сделала их бессмертными…

– Понимаешь, – перебил самого себя Бинабик, – Седда не хотела, чтобы ее дети умирали, как птицы и животные. Ведь, кроме них, у нее никого не было…

Седда горюет,

Одинокая и обманутая,

И задумывает месть.

Она берет яркие украшения,

Дар любви Киккасута,

И сплетает их вместе.

Темная Седда поднимается

На самую вершину горы

И набрасывает на ночное небо

Сотканное ею одеяло —

Ловушку для мужа,

Укравшего у нее детей…

Бинабик некоторое время наигрывал на флейте мелодию, покачивая головой из стороны в сторону. Затем он ее отложил.

– Это требующая огромных усилий длинная песня, Саймон, но она рассказывает о самых важных вещах. Дальше в ней говорится про детей Седды, Лингита и Яану, которым приходится выбирать между Смертью Луны и Смертью Птицы – луна, что ты видишь, умирает, но возвращается в своем прежнем величии. Птицы умирают, оставляя вылупившихся птенцов, и те живут после них. Мы, тролли, думаем, что Яана выбрала путь Смерти Луны и стала Матриархом – это слово означает «бабушка» – Матриархом ситхи. Смертные, ты и я, друг Саймон, являются потомками Лингита. Но песня очень-очень длинная, длинная… хочешь услышать еще потом, через некоторое время?

Саймон не ответил. Песня луны и нежное касание оперенного крыла ночи его убаюкали, и он заснул.

Глава 19

Кровь святого Ходерунда

♕

Саймону казалось, что всякий раз, когда он открывал рот, чтобы что-то сказать или просто сделать вдох, в него мгновенно набивались листья. И не важно, как старательно он отворачивал голову или наклонялся, ему не удавалось спастись от веток, которые цеплялись за его лицо, точно жадные детские руки.

– Бинабик! – жалобно взвыл он. – Почему мы не можем вернуться на дорогу? Я скоро превращусь в мелкие кусочки Саймона!

– Ты слишком много жалуешься. Скоро мы повернем в сторону дороги.

Саймона безумно раздражало то, как маленький тролль ловко пробирался между нависавшими над ними ветками. Хорошо ему говорить: «Перестань жаловаться!» Лес становился гуще, а Бинабик, будто угорь, скользил между деревьями, цепляясь за кустарник, в то время как Саймон с жутким шумом тащился сзади. Даже Кантака легко бежала рядом, оставляя за собой зеленую рябь. Саймону казалось, что к нему липнет половина Альдхорта, швырявшего в него сломанные ветки и острые колючки.

– Почему мы это делаем? Наверняка, если бы мы шли по дороге вдоль границы леса, получилось бы не дольше, чем сейчас, когда мне дюйм за дюймом приходится продираться сквозь кусты и ветки.

Бинабик свистнул, подзывая волчицу, которая на мгновение скрылась из вида, она почти сразу появилась, и тролль подождал, когда Саймон его догонит.

– Ты совершенно прав, Саймон, – сказал он, когда юноша наконец, едва переставляя ноги, к нему подошел. – Более длинная дорога может занять столько же времени, но… – Он назидательно поднял вверх короткий палец, – имеются другие соображения.

Саймон знал, что должен задать вопрос, но не стал этого делать – тяжело дыша, он стоял рядом с маленьким троллем и изучал свои свежие царапины. Бинабик понял, что Саймон не заглотил наживку, и улыбнулся.

– «Почему? – с любопытством спрашиваешь ты. – Какие соображения?» Ответы вокруг тебя, повсюду. На каждом дереве и под каждым камнем. Почувствуй! Обрати внимание на запахи!

Саймон с несчастным видом принялся оглядываться по сторонам, но увидел только деревья и кусты с колючками. И еще деревья. Он застонал.

– О нет, нет и нет, у тебя вообще не осталось никакой способности к восприятию? – вскричал Бинабик. – Чему только тебя учили в уродливом каменном муравейнике, в этом… замке?

Саймон поднял голову.

– Я не говорил, что жил в замке.

– Твое поведение указывает на это с несомненной определенностью. – Бинабик быстро повернулся лицом к едва заметной оленьей тропе, по которой они шли. – Понимаешь ли, – продолжал он драматическим голосом, – земля является книгой, и ты должен уметь ее читать. Даже самые мелкие мелочи, – он самодовольно ухмыльнулся, – рассказывают свою историю. Деревья, листья, мох и камни, на всех написаны невероятно интересные вещи…

– О Элизия, только не это. – Саймон застонал, плюхнулся на землю и уронил голову на колени. – Прошу тебя, не читай мне сейчас книгу леса, Бинабик. У меня ужасно болят ноги и голова.

Бинабик наклонился вперед, пока его круглое лицо не оказалось в нескольких дюймах от лица Саймона, мгновение изучал его спутанные волосы с застрявшими в них колючками, потом снова выпрямился.

– Полагаю, мы можем отдохнуть, – сказал он, пытаясь скрыть разочарование. – Я расскажу тебе про это позже.

– Спасибо, – пробормотал Саймон в колени.

Тем вечером Саймон избежал необходимости охотиться, чтобы добыть ужин, просто потому что уснул, как только они разбили лагерь. Бинабик пожал плечами, сделал большой глоток воды из меха и такой же вина и отправился на короткую прогулку по окрестностям. Кантака, которая принюхивалась к воздуху, точно страж, бежала рядом. После простого, но сытного ужина вяленым мясом Бинабик под ровное и глубокое дыхание Саймона бросил кости. В первый раз у него выпали Бескрылаяптица, Рыба-Копье и Тенистый путь. Обеспокоенный Бинабик закрыл глаза и принялся под стрекотание ночных насекомых, медленно заполнявшее все вокруг, тихонько напевать мелодию без слов.

Когда он снова бросил кости, первые две комбинации оказались другими – Факел у входа в пещеру и Упирающийся баран, но Тенистый путь выпал снова, и кости легли рядом, ровно, словно объедки, оставленные исключительно аккуратным хищником. Бинабик не относился к числу тех, кто делал поспешные выводы из расположения костей – его наставник слишком хорошо его обучил, – и лег спать, когда наконец смог, положив рядом свой посох и мешок с вещами.

Когда Саймон проснулся, тролль предложил ему вполне приличный завтрак из яиц – как он сказал, куропатки, ягод и даже оранжевых почек какого-то цветущего дерева, которые оказались вполне съедобными и довольно сладкими, хотя необычными на вкус и вязкими. Идти стало легче по сравнению с днем накануне: местность постепенно становилась более открытой, и деревья росли не так плотно.

Этим утром тролль вел себя довольно сдержанно, по большей части молчал, и Саймон решил, что причина в его нежелании слушать про законы леса накануне. Когда они спускались по длинному пологому склону и солнце уже стояло высоко в небе, он почувствовал, что должен что-то сказать.

– Бинабик, ты не хочешь сегодня рассказать мне про книгу леса?

Его спутник улыбнулся, но мимолетно и более сдержанно, чем Саймон привык.

– Конечно, друг Саймон, но, боюсь, я ввел тебя в заблуждение. Видишь ли, когда я говорю про землю, называя ее книгой, я не имею в виду, что ты должен ее читать, чтобы усовершенствовать состояние своего духа, как бывает с религиозными писаниями – хотя смотреть с этой целью на окружающий мир, разумеется, возможно. Нет, я скорее хотел привлечь твое внимание к физической стороне с целью сохранения здоровья и благополучия.

«Просто поразительно, – подумал Саймон, – как маленькому троллю постоянно удается меня озадачить, причем без малейших усилий».

– Здоровье? Физическая сторона? – повторил он вслух.

Неожиданно лицо Бинабика стало серьезным.

– Для того чтобы ты не умер, Саймон. Сейчас ты далеко от своего дома. И ты не дома у меня, хотя я чувствую себя здесь лучше, чем ты. Даже ситхи, многие века наблюдающие, как солнце путешествует по небу, даже они не называют Альдхорт своим. – Бинабик остановился, положил руку на запястье Саймона и тихонько его сжал. – Место, где мы сейчас стоим, великий лес, является самым старым в мире. Именно поэтому твой народ называет его Альдхорт; он всегда будет оставаться Древним Сердцем Светлого Арда. Даже молодые деревья, что окружают нас с тобой. – Бинабик поводил посохом вокруг себя. – Они сражались с наводнениями, ветром и пожарами задолго до того, как ваш великий король Джон появился на свет на острове Варинстен.

Саймон, моргая, принялся оглядываться по сторонам.

– Другие, – продолжал Бинабик, – у других, и мне довелось видеть некоторых из них, корни вросли в саму скалу Времени; они старше всех королевств людей и ситхи, которые поднимались к славе, а потом разрушались и уходили в небытие.

Бинабик снова сжал запястье Саймона, который смотрел вниз, на бескрайнее море деревьев, и вдруг почувствовал себя совсем крошечным, точно насекомое, ползущее по крутому склону горы, где на вершине отдыхают облака.

– Почему… зачем ты мне это рассказываешь? – спросил он наконец, сделав глубокий вдох и сражаясь с грозившими пролиться слезами.

– Потому что, – ответил Бинабик, который потянулся вверх и похлопал его по руке, – ты не должен думать, будто этот лес и огромный мир вокруг нас похожи на аллеи и все прочее в Эрчестере. Смотри по сторонам, Саймон, думай и снова думай.

Через мгновение тролль снова зашагал вперед, и Саймон, спотыкаясь, поплелся за ним. Почему это с ним происходит? Теперь ему казалось, что столпившиеся вокруг деревья перешептываются и желают ему зла. И у него появилось ощущение, будто он получил увесистую пощечину.

– Подожди! – крикнул он вслед Бинабику. – О чем я должен думать?

Но Бинабик не замедлил шага и даже не повернулся.

– Не отставай, – крикнул он через плечо, и его голос прозвучал ровно, но сдержанно. – Мы должны спешить. Если повезет, мы доберемся до Кнока до наступления темноты. – Он свистом подозвал Кантаку. – Пожалуйста, Саймон.

Больше за все утро он не произнес ни слова.

– Смотри! – Бинабик наконец нарушил молчание. – Это Кнок.

Еще две рощи, точно ступеньки лестницы, сбегали вниз, а за ними раскинулся океан травы, тянувшийся до самых холмов, силуэты которых обрисовывало вечернее солнце.

– Это Вилдхельм, по крайней мере, его подножие.

Тролль показал посохом на горы, силуэты которых напоминали спины спящих животных и которые, казалось, находились всего лишь в броске камня через зеленое море травы.

– Как далеко они находятся… горы? – спросил Саймон. – И как получилось, что мы забрались так высоко? Я не помню, чтобы мы поднимались вверх.

– Мы и не поднимались, Саймон. Кнок находится очень низко, он погружается в землю, словно кто-то его туда толкает. Если ты посмотришь назад… – он показал себе за спину на горную гряду, – ты увидишь, где мы сейчас стоим, чуть ниже долины Эрчестера. И я отвечу на твой второй вопрос: холмы находятся довольно далеко, но тебе кажется, будто они совсем близко, из-за обмана зрения. По правде, нам пора начать спуск, если мы хотим добраться до моей остановки, пока еще светит солнце.

Тролль прошел несколько шагов вдоль горного хребта.

– Саймон, – сказал он, а когда повернулся, Саймон заметил, что его губы и челюсть уже не так напряжены. – Я должен тебе признаться, что, хотя горы Вилдхельм всего лишь младенцы по сравнению с моим Минтахоком, снова оказаться в таком месте для меня… как глоток вина.

«Он опять ведет себя как ребенок, – подумал Саймон, глядя на Бинабика, который начал быстро спускаться по склону на своих коротких ножках. – Нет, не ребенок, мне мешает его маленький рост, просто он молодой, очень молодой. Кстати, сколько ему лет?»

Фигурка тролля становилась все меньше, Саймон выругался и поспешил за ним.

Они довольно быстро спускались по широким, заросшим деревьями склонам, но кое-где им приходилось подниматься вверх. Саймона нисколько не удивляло проворство Бинабика – он перепрыгивал через препятствия легко, точно перышко, пыли поднимал не больше белки, шагал вперед с уверенностью, которой позавидовали бы даже бараны кануков. Ловкость тролля казалась ему совершенно естественной, а вот собственная – поразила. Видимо, он немного пришел в себя после лишений в начале скитаний, а несколько хороших трапез сделали свое дело в превращении его в того Саймона, которого в Хейхолте называли «мальчик-призрак», бесстрашно забиравшегося на башни и не раз падавшего со стен. В то время как он не мог состязаться со своим родившимся в горах спутником, Саймон чувствовал, что у него совсем неплохо получается.

А вот у Кантаки возникали проблемы, хотя их было и немного, не потому, что она неуверенно себя чувствовала на склонах, а из-за нескольких крутых спусков – не сложных, если ты можешь за что-то ухватиться, – но слишком широких, чтобы через них перепрыгнуть. Она тихонько рычала, как будто ее скорее раздражала эта ситуация, а не огорчала, отправлялась искать более длинный путь вниз и довольно скоро их догоняла.

Когда они вышли на извилистую оленью тропу, спускавшуюся к последнему пригорку, солнце уже проделало половину пути по небу, согревало им шеи и светило в лица. Легкий ветерок играл листьями, но ему не хватало сил, чтобы высушить пот у них на лицах. Из-за того что Саймон завязал рукава плаща на поясе, он чувствовал в области живота такую тяжесть, как будто слишком много съел во время завтрака.

Наконец они добрались до места, где начинался Кнок, и Саймон удивился, увидев, что Бинабик решил свернуть на северо-восток вместо того, чтобы идти дальше по зеленому лугу, где ветерок шелестел травой, подобной зеленым волнам океана.

– Но дорога на Вилдхельм находится по другую сторону холмов! – сказал Саймон – Получилось бы гораздо быстрее, если бы…

Бинабик поднял вверх короткую руку, и Саймон с мрачным видом замолчал.

– Существует «быстрее», друг Саймон, и «быть быстрее», – заявил он, и жизнерадостная осведомленность в его голосе почти заставила Саймона сказать что-нибудь насмешливое, по-детски глупое, но подходившее моменту. Когда он аккуратно закрыл уже открытый рот, Бинабик продолжал: – Видишь ли, я подумал, что было бы приятно… Нет, получилась бы приятность? Или приятствие? – отдохнуть сегодня вечером в таком месте, где можно поспать в постели, а поужинать за столом. Как тебе моя мысль?

От его слов возмущение Саймона моментально улетучилось, точно пар из-под крышки, которую открыли.

– Кровать? Мы идем на постоялый двор?

Вспомнив историю Шема про Пукаха и Три желания, Саймон понял, что чувствует человек, когда исполняется его первое желание… пока в следующее мгновение не всплыло воспоминание про эркингардов и повешенного вора.

– Нет, не на постоялый двор. – Бинабик рассмеялся, глядя на возбуждение Саймона. – Но не хуже… даже лучше. Там тебя накормят, ты сможешь отдохнуть, и никто не станет спрашивать, кто ты такой и откуда. – Он показал через Кнок, туда, где дальняя часть леса отступала, пока он наконец не упирался в подножие Вилдхельма. – Это вон там, хотя отсюда ничего не видно. Идем же.

«А почему мы не можем пройти прямо через Кнок? – подумал Саймон. – Такое впечатление, что Бинабик не хочет оказаться на открытом пространстве… чтобы его увидели».

Действительно, тролль шагал по северо-восточной тропе, обходя луг в тени Альдхорта.

«И что он имел в виду, когда сказал, что там никто ни о чем не спрашивает… что все это значит? Неужели он тоже скрывается?»

– Бинабик, ты можешь идти помедленнее? – крикнул он, глядя, как время от времени из зеленой травы появляется и пропадает белый хвост Кантаки, подобно чайке, парящей над неспокойными водами Кинслага. – Помедленнее, Бинабик! – снова прокричал он, пытаясь догнать тролля.

Ветер подхватил его слова и медленно унес вверх по зеленому склону у него за спиной.

Когда Саймон наконец догнал Бинабика, чувствуя, как солнце пригревает спину, тролль протянул руку и похлопал его по локтю:

– Я вел себя слишком сурово и резко. Я не имел права так с тобой говорить. Извини меня.

Он прищурился, глядя на Саймона, потом повернулся и посмотрел на хвост Кантаки, который появлялся над травой то тут, то там – знамя крошечной, но быстро двигавшейся армии.

– Это ничего… – начал Саймон, но Бинабик его перебил.

– Пожалуйста, прошу тебя, друг Саймон, – проговорил он, и Саймон уловил в его голосе нотки смущения. – Не на моем месте вести себя с тобой подобным образом. Больше ничего не говори. – Он поднес обе руки к ушам и пошевелил ими в диковинном жесте. – Давай лучше я кое-что тебе расскажу про место, в которое мы направляемся. Оно называется Святой Ходерунд Кнока.

– А что это такое?

– Место, где мы пробудем некоторое время. Я сам бывал там множество раз. Это своего рода убежище – «монастырь», как говорите вы, эйдониты. Они очень добры к путникам.

Саймону хватило его слов, чтобы он тут же представил длинные залы с высокими потолками, ароматы жарящегося мяса, чистые постели – настоящий праздник разных приятных вещей. Он зашагал быстрее, почти бегом бросился вперед.

– Не стоит так спешить, – остановил его Бинабик. – Оно никуда не денется. – Он посмотрел на солнце, которому оставалось еще несколько часов путешествовать по небу, чтобы добраться до горизонта на западе. – Хочешь, я расскажу тебе про монастырь Святого Ходерунда? Или ты про него знаешь?

– Расскажи, – ответил Саймон. – Я слышал про такие места. Один мой знакомый как-то останавливался в аббатстве в Стэншире.

– Так вот, это особенное аббатство, и у него собственная история.

Саймон приподнял брови, показывая, что очень хочет послушать дальше.

– Есть такая песня, – продолжал Бинабик, – «Баллада о святом Ходерунде». На юге она пользуется гораздо большей популярностью, чем на севере. Когда я говорю «север», я имею в виду Риммерсгард, а не мой дом Иканук. И причина очевидна. Ты знаешь что-нибудь про сражение при Ак-Самрате?

– Это когда северяне риммеры победили эрнистирийцев и ситхи.

– Ого! Выходит, ты все-таки получил кое-какое образование? Да, друг Саймон, Ак-Самрат стал свидетелем того, как Фингил Кроваворукий нанес поражение на поле боя ситхи и эрнистирийцам. Но были и другие, более ранние сражения, и одно из них произошло здесь. – Он расставил руки в стороны, показывая на поле, по которому гулял ветерок. – В те времена эти земли имели другое имя. Ситхи, полагаю, знавшие их лучше всех, называли Эреб Иригу, что означает «Западные ворота».

– А кто придумал название Кнок? Оно ужасно смешное.

– Я не знаю наверняка. Но мне представляется, что корнем послужило имя, которое риммеры дали тому сражению. Это место они назвали Дю-Кноккегард – Поле Костей.

Саймон оглянулся назад и посмотрел на море шелестевшей травы, которая ряд за рядом склонялась под шагавшим по ней ветром.

– Поле Костей? – спросил он, чувствуя, как его сковал холод дурных предчувствий.

«Ветер здесь такой беспокойный, – подумал он. – Он постоянно в движении, как будто ищет то, что потеряно…»

– Да, Поле Костей. Потери с обеих сторон заметно преуменьшены. Трава тут растет на могилах тысяч людей.

«Тысяч, как на огромном кладбище». Еще один город мертвых под ногами живых. «Знают ли они об этом? – неожиданно подумал он. – Слышат ли и ненавидят ли нас за… то, что мы живем, наслаждаясь теплым солнцем? Или счастливы, что все для них закончилось?»

Он вспомнил, как Шем и Рубен собирались убить старого тяглового коня Рима. Перед мгновением, когда колотушки Рубена и Медведя опустились, Рим посмотрел на Саймона добрыми и знающими глазами, так он решил. Конь понимал, что его ждет, но ему было все равно.

«Может быть, король Джон чувствовал то же самое в самом конце, ведь он прожил долгую жизнь и был готов к вечному сну, как старый Рим?»

– Эту песню поют все менестрели к югу от Фростмарша, – сказал Бинабик, и Саймон потряс головой, пытаясь сосредоточиться, но тихие вздохи травы и шепот ветра продолжали звучать у него в ушах. – Я, и, возможно, ты будешь мне благодарен, не стану петь песен, – продолжал тролль, – но расскажу про святого Ходерунда, раз уж мы направляемся в его дом.

Мальчик, тролль и волк добрались до восточной границы Кнока, снова повернули, и солнце теперь светило слева. Когда они шагали по высокой траве, Бинабик стянул куртку из кожи какого-то животного и завязал рукава вокруг пояса. Под ней оказалась связанная из белой шерсти мешковатая рубашка.

– Ходерунд, – начал он, – по рождению был риммером, но, накопив огромный опыт и знания, решил перейти в эйдонитскую веру. И в конце концов церковь сделала его священником. Как говорят, ни один стежок не вызывает интереса, пока куртка не развалится. Я совершенно уверен, что нам не было бы никакого дела до того, чем занимался Ходерунд, если бы риммеры во главе с королем Фингилом Кроваворуким не перебрались через реку, которую называли Зеленая переправа, и не вторглись впервые в земли ситхи.

Это слишком длинная история, как и большинство тех, что имеют огромное значение, чтобы поведать ее за час, который мы будем с тобой идти, а потому я оставлю ее в стороне и скажу лишь следующее: народ бежал от северян, а они одерживали победу в одном сражении за другим в своем марше на юг. Эрнистирийцы во главе с принцем Синнахом решили встретить риммеров здесь. – Бинабик снова обвел рукой раскрашенный солнечными пятнами луг. – Они хотели остановить смертоносное наступление северян раз и навсегда.

Люди и ситхи бежали из Кнока, они боялись оказаться между двумя армиями – все, кроме Ходерунда. Складывается впечатление, что сражения притягивают священников точно мух, и Ходерунд не стал исключением. Он отправился в палатку Фингила Кроваворукого и принялся уговаривать короля увести солдат, чтобы сохранить жизни, которые в противном случае будут потеряны. Он принялся проповедовать Фингилу – если можно так сказать – в своей глупости, а возможно, и смелости слова Усириса Эйдона о том, что врага нужно прижать к груди и сделаться его братом. Фингил решил, что он сумасшедший, и неудивительно, и испытал настоящее отвращение от того, что подобные слова произносит риммер… Охо! Это не дым случайно?

Резкая смена темы застала Саймона врасплох – повествование Бинабика укачало его, и он погрузился в состояние, подобное согретому солнцем сну на ходу. Тролль показывал на дальний конец Кнока, и Саймон увидел за группой невысоких холмов, самый дальний из которых носил следы деятельности человека, поднимавшийся в воздух дымок.

– Думаю, там ужин, – ухмыльнувшись, заявил Бинабик, и у Саймона от приятного предвкушения словно сам по себе открылся рот.

На сей раз тролль тоже ускорил шаг, они снова повернулись лицом к солнцу и зашагали по окутанной тенями границе леса.

– Говорят, – продолжал Бинабик, – что Фингил посчитал новые эйдонитские идеи Ходерунда исключительно оскорбительными и приказал казнить священника, однако солдат его пожалел и отпустил. Но Ходерунд не ушел. Когда армии противников наконец встретились, он бросился на поле боя, встал ровно между риммерами и эрнистирийцами и принялся размахивать символом Дерева и выкрикивать слова мира, которые проповедовал Бог Усирис. Поскольку он оказался между двумя разгневанными языческими армиями, его быстро убили, совсем, до смерти.

Итак… – Бинабик взмахнул посохом, чтобы отвести в сторону высокую траву, – я рассказал тебе историю с невероятно сложным смыслом, ты согласен? По крайней мере, для нас, кануков, ведь мы предпочитаем оставаться язычниками – по вашим представлениям – и живыми, как говорю я. Ликтор Наббана, однако, объявил Ходерунда мучеником и в начале существования Эркинланда назначил этому месту статус церкви и аббатства ордена Ходерунда.

– А битва была ужасной? – спросил Саймон.

– Риммеры назвали Кнок Полем Костей. Позднее сражение при Ак-Самрате было, наверное, более кровавым, но там имело место предательство. Здесь же армии сошлись лицом к лицу, меч к мечу, и кровь текла по полю, точно ручьи весной.

Солнце, скользившее вниз по небу, светило им в глаза, ветерок приближавшегося вечера разгулялся по-настоящему, трава стелилась по земле, а насекомые, точно крошечные вспышки золотого света, танцевали в воздухе. Кантака примчалась к ним по полю, заглушив шепот зеленых стеблей, цеплявшихся друг за друга. Когда они начали подниматься по длинному склону, она принялась кружить около них, вертела большой головой и возбужденно повизгивала. Саймон прикрыл глаза от солнца, но не увидел за вершиной холма ничего, кроме верхушек деревьев на границе леса. Он повернулся к Бинабику, собираясь спросить его, долго ли им еще идти, но тролль внимательно смотрел на ходу под ноги, сосредоточенно нахмурив брови и не обращая внимания на Саймона и резвившуюся волчицу. Саймон открыл было рот, но Бинабик удивил его, запев высоким голосом жалобную песню:

Ай-Эреб Иригу

Ка’ай шикиси акуай’а

Шисей, шисей бараса’эйа

Пикууру н’дай-ту.

Когда Саймон взбирался по залитому светом холму, где ветер шелестел травой, слова и странная мелодия показались ему горьким плачем птиц, одиноким зовом, который доносится с высоких, пустынных и безжалостных пределов неба.

– Это песня ситхи. – Взгляд Бинабика показался Саймону странным и смущенным одновременно. – Но я плохо ее пою. Она про место, где первые ситхи погибли от рук Человека, где на землях ситхи люди с оружием в руках пролили их кровь. – Бинабик замолчал и махнул рукой Кантаке, которая носом толкала его ногу.

– Хиник айа! – сказал он ей. – Она чувствует запах людей и готовящейся еды, – пробормотал он, будто извиняясь.

– А что говорится в песне? – спросил Саймон. – Я про слова.

Необычное ощущение осталось, и ему все еще было не по себе, но одновременно говорило о том, насколько велик мир и как мало он видел даже в Хейхолте, где вечно царит суета. Он чувствовал себя таким маленьким, маленьким, маленьким, меньше тролля, который взбирался вверх рядом с ним.

– Я сомневаюсь, Саймон, что слова ситхи подходят для пения на языках людей – невозможно понять, правильно ли ты донес их мысль. А что еще хуже, язык, на котором мы с тобой разговариваем, не мой родной… но я могу попробовать.

Они шли молча некоторое время, Кантаке наконец наскучило ее занятие, или она передумала делиться своей волчьей радостью с неуклюжими людьми и скрылась за вершиной холма.

– Думаю, это самое близкое значение слов, – сказал Бинабик и скорее заговорил нараспев, чем запел:

У Западных ворот

Между глазом солнца и сердцами

Предков

Упала слеза.

Светлый след, след льющегося на землю света

Касается железа и превращается в дым.

Бинабик смущенно рассмеялся.

– Вот видишь, в исполнении тролля, неплохо владеющего топором, песнь воздуха обращается в бесформенный камень.

– Нет, – возразил Саймон. – Я не все понял в точности… но песня заставила меня… почувствовать… что-то.

– Тогда хорошо, – Бинабик улыбнулся, – но никакие мои слова не сравнятся с песнями ситхи, особенно с этой. Мне говорили, что она одна из самых длинных и печальных. А еще, будто бы ее сочинил сам герцог-король Ийю’анигато в последние часы своей жизни перед тем, как его убил… О! Смотри-ка, мы уже дошли до вершины!

Саймон поднял глаза и увидел, что они действительно почти добрались до конца длинного склона и перед ними открылся Альдхорт и бесконечное море жавшихся друг к другу верхушек деревьев.

«Не думаю, что он замолчал из-за этого, – подумал Саймон. – Мне кажется, он собирался сказать что-то, о чем не хотел говорить…»

– Как ты научился песням ситхи, Бинабик? – спросил он, когда они через несколько шагов оказались на широкой вершине холма, купавшейся в лучах солнца.

– Мы еще поговорим об этом, Саймон, – ответил тролль, оглядываясь по сторонам. – Вон там, смотри! Тропинка спускается к монастырю Святого Ходерунда.

Примерно на расстоянии броска камня ниже того места, где они стояли, прижимаясь к склону холма, точно мох, растущий на древнем дереве, на равном расстоянии друг от друга расположились двойные ряды ухоженного виноградника. Их разделяли горизонтальные террасы с закругленными краями, как будто земля здесь обрела свою форму давным-давно. Между кустами вниз по склону сбегали извилистые тропинки, под стать самим посадкам.

В долине, с одной стороны под охраной младшего кузена гор Вилдхельм, а с другой – темной границы леса, виднелись фермерские поля, разбитые в форме корзины с безупречной симметрией научного манускрипта. Дальше, едва различимые за вершиной холма, расположились маленькие постройки аббатства, простые, но ухоженные и в хорошем состоянии деревянные домики и огороженное забором поле, на котором сейчас не паслись овцы или коровы. Ворота, единственный небольшой движущийся предмет на огромном гобелене, медленно раскачивались на ветру.

– Иди по тропинке, Саймон, и очень скоро мы с тобой поедим, а может быть, попробуем монастырского вина.

Бинабик быстро зашагал вниз, и вскоре они с Саймоном уже шли через виноградник, а Кантака, недовольная медлительностью своих спутников, прыгнула вниз и перелетела через кусты, не потревожив ни одной ветки и не раздавив своими большими лапами ни одной ягоды.

Саймон смотрел под ноги, когда быстро спускался по крутой тропе, чувствуя, как скользят подошвы во время каждого длинного шага. И вдруг скорее ощутил, чем увидел какое-то присутствие впереди. Он подумал, что Бинабик остановился его подождать, и с мрачным видом поднял голову, собираясь сказать что-нибудь про милосердие к тем, кто не вырос в горах, но тут перед глазами у него возникло существо из кошмара, он закричал от ужаса, поскользнулся, плюхнулся на землю и съехал вниз по склону примерно на две длины руки.

Бинабик его услышал, обернулся, бросился обратно вверх по склону и вскоре обнаружил Саймона, сидевшего в грязи под большим потрепанным пугалом. Маленький тролль взглянул на криво висевшее на шесте чучело с грубо раскрашенным лицом, практически стершимся из-за ветра и дождя, потом посмотрел на Саймона, который сидел на тропе и облизывал ободранные ладони, но не стал смеяться сразу. Сначала он помог ему встать, ухватив маленькими, сильными руками за локти и поставив на ноги. Затем повернулся и снова начал спускаться по тропе, а Саймон стоял и сердито хмурился, прислушиваясь к долетавшим до него снизу приглушенным звукам веселья маленького тролля.

Он с мрачным видом стряхнул со штанов грязь, насколько это было возможно, и проверил два свертка за поясом – стрелу и манускрипт, чтобы убедиться, что они не пострадали. Бинабик не мог знать про вора, повешенного на пересечении дорог, но он видел ситхи, попавшего в ловушку лесника. Тогда почему тролль так развеселился, когда понял, что его испугало?

Саймон чувствовал себя ужасно глупо, но, когда снова взглянул на чучело, его невольно передернуло от нехорошего предчувствия. Потянувшись вверх, он ухватился за пустой мешок, служивший головой, грубый и холодный на ощупь, сложил его и засунул в бесформенный, сильно потрепанный плащ, болтавшийся на плечах, чтобы спрятать невидящие, тусклые глаза. И пусть тролль веселится.

Бинабик, который уже успокоился, ждал его на тропе чуть дальше. Он не стал извиняться, только погладил Саймона по запястью и улыбнулся. Тот улыбнулся в ответ, но не так широко, как тролль.

– Когда я был здесь три месяца назад, – сказал Бинабик, – по дороге на юг, мне довелось попробовать совершенно замечательную оленину! Братьям разрешено иногда, очень редко, охотиться на оленей в королевском лесу, чтобы позаботиться о путниках, проходящих мимо, ну и, конечно, для них самих. Ого, вот он… и дым поднимается!

Они свернули за последний выступ холма, и теперь ворота печально скрипели прямо под ними. Впереди и ниже по склону уже виднелись соломенные крыши аббатства. Плюмажи дыма действительно поднимались над ними тонкими завитками, которые ветер уносил к вершине холма, где они рассеивались в воздухе. Но дым шел не из трубы или специального отверстия.

– Бинабик… – проговорил Саймон, удивление которого еще не превратилось в тревогу.

– Сгорело, – прошептал Бинабик. – Или догорает. Дочь Гор!.. – Ворота с грохотом захлопнулись и тут же распахнулись снова. – Страшный гость пришел в дом святого Ходерунда.

Саймону, который никогда прежде не видел аббатство, пожарище, окутанное дымом, казалось, оживило рассказ Бинабика про Поле Костей. Как и в те ужасные, безумные часы, проведенные в подземельях замка, он почувствовал, что жадные когти прошлого вцепились в него и толкают настоящее в темное место, где царят страх и сожаления.

От часовни, самого аббатства и хозяйственных построек осталась лишь окутанная дымом скорлупа. Обуглившиеся стропила, на которых полностью сгорела солома, лежали под невероятным весенним небом, точно почерневшие ребра, оставшиеся после пира голодного божества.

И повсюду, подобно разбросанным тем же божеством гадальным костям, лежали тела по меньшей мере двадцати мужчин, таких же безжизненных, как чучело на вершине холма.

– Камни Чукку… – выдохнул Бинабик, не сводя с них взгляда, и легко хлопнул себя по груди ребром ладони.

Он шагнул вперед и поспешил вниз по склону, на ходу снимая с плеча сумку. Обрадованная Кантака залаяла и принялась радостно прыгать на месте.

– Подожди, – еле слышным шепотом попытался остановить его Саймон. – Подожди! – громко позвал он тролля и бросился за ним. – Вернись! Что ты делаешь? Тебя убьют!

– Это произошло несколько часов назад, – крикнул Бинабик, не оборачиваясь.

Саймон увидел, что он наклонился над первым телом, до которого добрался, и тут же поспешил дальше.

Задыхаясь, чувствуя, как сердце отчаянно колотится в груди от страха, несмотря на очевидную правоту тролля, Саймон посмотрел на то же тело, когда пробегал мимо – мужчина в черной рясе, судя по виду, монах, лежал, уткнувшись лицом в траву. Из шеи торчала стрела, и мухи осторожно разгуливали по уже высохшей крови.

Через несколько шагов Саймон за что-то зацепился и упал, больно оцарапав ладони о гравий, которым была выложена дорожка. Когда он понял, обо что споткнулся, и увидел, как мухи снова садятся на уставившиеся в небо глаза, его мучительно, отчаянно вырвало.

Саймон отполз в тень каштана, там его и нашел Бинабик. Голова юноши безвольно болталась из стороны в сторону, когда Бинабик, точно заботливая и умелая мать, стирал пучком травы остатки рвоты с его подбородка. Запах бойни окутывал все вокруг.

– Это плохо. Плохо. – Бинабик мягко прикоснулся к плечу Саймона, как будто хотел убедиться, что тот действительно существует в реальности, затем сел на пятки и, прищурившись, посмотрел на последние красные лучи заходящего солнца. – Я не могу найти здесь никого живого. По большей части убиты монахи, одетые в рясы аббатства, но есть и другие.

– Другие?… – Из горла Саймона вырвался звук, похожий на бульканье.

– Мужчины в одежде путешественников… Из Фростмарша, наверное, они остановились здесь, чтобы переночевать, хотя их довольно много. У нескольких я видел бороды, и, на мой взгляд, они похожи на риммеров. Этого я не понимаю.

– Где Кантака? – слабым голосом спросил Саймон, который неожиданно для себя понял, что волнуется за волчицу, хотя из них троих ей наверняка угрожала наименьшая опасность.

– Бегает. Нюхает. Она очень возбуждена. – Саймон заметил, что Бинабик разобрал свой посох и засунул нож за пояс. – Я бы хотел понять, – проговорил Бинабик, глядя на поднимавшийся в небо дым, когда Саймон наконец сел, – что здесь произошло. Разбойники? Или что-то на религиозной почве – я слышал, такое нередко случается у вас, эйдонитов. Или нечто совсем другое? Очень интересно…

– Бинабик… – Саймон сплюнул. Во рту у него пахло, как от сапог свиновода. – Мне страшно.

Где-то вдалеке на удивление пронзительно и резко залаяла Кантака.

– Ты напуган. – Улыбка Бинабика была тонкой, точно веточка дерева. – И бояться тебе следует.

Хотя его лицо казалось ясным и спокойным, в глазах тролля Саймон видел потрясение и нечто сродни беззащитности. Это испугало его больше, чем все остальное. И было кое-что еще: намек на покорность, как будто Бинабик совершенно не ожидал стать свидетелем столь жутких событий.

– Я думаю… – начал Бинабик, когда лай Кантаки превратился в громкое рычание, вскочив на ноги. – Она что-то нашла, – сказал он и, с силой потянув изумленного юношу за запястье, поставил его на ноги. – Или что-то нашло ее…

Бинабик помчался в сторону звуков, и Саймон, спотыкаясь, поспешил за ним, а желание бежать прочь и страх метались у него в голове, точно летучие мыши. На ходу Бинабик засунул палец в трубку, Саймон понял – и это осознание наполнило его тяжелым, внушавшим ужас чувством, – что он приготовил дротик с черным наконечником.

Они пробежали по территории аббатства, прочь от сгоревших зданий, через сад, на сердитый голос Кантаки. Дождь яблоневых цветов падал на землю, ветер разгуливал на границе леса.

Меньше чем через десять шагов они увидели Кантаку, шерсть у нее стояла дыбом, а глухое рычание отозвалось у Саймона в животе. Она поймала монаха и заставила его отступить к стволу тополя. Несчастный держал в руках, высоко над головой, знак Дерева, как будто пытался призвать небесную молнию на злобного зверя. Несмотря на героическую позу, болезненная бледность лица и дрожавшая рука говорили о том, что он не рассчитывает на защиту молнии. Его широко раскрытые от страха глаза были прикованы к Кантаке, и он еще не видел Бинабика и Саймона.

– Эйдонис файелис экстуланин мей… – Толстые губы монаха судорожно дергались, розовый череп пятнали тени листьев.

– Кантака! – крикнул Бинабик. – Соса! – Кантака зарычала, но пошевелила ушами. – Соса айа!

Тролль стукнул себя по бедру пустым посохом, и громкий треск подхватило эхо. Кантака в последний раз зарычала, опустила голову и подошла к Бинабику. Монах, не сводивший глаз с Саймона и тролля, как будто они вызывали у него не меньший ужас, чем волк, слегка качнулся назад и плюхнулся на землю с ошарашенным выражением ребенка, который ушибся, но еще не понял, что собирается заплакать.

– Усирис милосердный, – наконец пробормотал он, когда тролль и Саймон быстро направились к нему. – Усирис милосердный, милосердный… – В выпученных глазах появилось дикое выражение. – Оставьте меня в покое, языческие чудовища! – выкрикнул он и попытался подняться на ноги. – Ублюдки, убийцы, язычники, ублюдки! – У него заскользила пятка, и он снова сел, бормоча себе под нос: – Тролль, убийца…

Лицо монаха начало розоветь, постепенно к нему возвращался нормальный цвет, он судорожно вздохнул, и у него сделался такой вид, будто он наконец решил заплакать.

Бинабик остановился и, схватив Кантаку за шиворот, показал Саймону, чтобы тот выступил вперед.

– Помоги ему, – попросил тролль.

Саймон шел очень медленно, стараясь сделать выражение лица, которое сказало бы монаху, что друг идет к нему на помощь, – хотя сердце, точно дятел, отчаянно стучало у него в груди.

– Все хорошо, теперь все хорошо, – сказал он. – Все в порядке.

Монах закрыл лицо рукавом рясы.

– Они убили всех, а теперь вы хотите и нас тоже, – вскричал он и, хотя его голос прозвучал приглушенно, в нем было больше жалости к себе, чем страха.

– Он риммер, да, – сказал Бинабик. – Можно подумать это было непонятно по тому, как он коверкает язык кануков. Фу! – Тролль с отвращением фыркнул. – Помоги ему подняться, друг Саймон, и давай выведем его на свет.

Саймон взялся за костлявый локоть в черной рясе и осторожно поставил монаха на ноги, но, когда он попытался подвести его к Бинабику, тот отшатнулся.

– Что ты делаешь? – крикнул монах и принялся шарить рукой на груди, чтобы отыскать Дерево. – Хотите, чтобы я предал других? Нет, оставьте меня, не трогайте!

– Других? – Саймон вопросительно посмотрел на Бинабика.

Тролль пожал плечами и почесал волчицу за ухом. Кантака как будто ухмылялась, словно это зрелище ее развлекало.

– Кто-то еще жив? – мягко спросил монаха Саймон. – Мы поможем тебе и им, если сумеем. Меня зовут Саймон, а это мой друг Бинабик. – Монах с подозрением на него уставился. – Полагаю, с Кантакой ты уже познакомился, – добавил Саймон и тут же пожалел о глупой шутке. – Давай скажи, кто ты такой? И где другие?

Монах, который начал успокаиваться, наградил его недоверчивым взглядом, затем быстро посмотрел на тролля и волчицу. Когда он снова повернулся к Саймону, напряжение на его лице слегка отступило.

– Если вы действительно… добрые эйдониты и вами движет милосердие, тогда я прошу у вас прощения. – Голос монаха прозвучал смущенно, как будто он не привык приносить извинения. – Я брат Хенфиск. А волк… – Он отвернулся. – Этот волк с вами?

– Она с нами, – строго сказал Бинабик, прежде чем Саймон успел ответить. – Очень плохо, что она тебя напугала, риммер, но ты наверняка заметил, что она не причинила тебе вреда.

Хенфиск не стал отвечать Бинабику.

– Я оставил своих подопечных слишком надолго, – сообщил он Саймону. – Мне нужно к ним вернуться.

– Мы пойдем с тобой, – сказал Саймон. – Возможно, Бинабик сумеет им помочь. Он прекрасно разбирается в травах и тому подобных вещах.

Риммер на мгновение приподнял брови, и глаза у него выпучились еще сильнее.

– Это добрая мысль, мальчик, – с горькой улыбкой ответил он. – Но боюсь, что брату Лангриану и брату Дохаису уже не помогут… травяные припарки.

Он развернулся на пятках и не слишком уверенно направился в глубь леса.

– Подожди! – крикнул ему вслед Саймон. – Что произошло в аббатстве?

– Я не знаю, – не оборачиваясь, ответил Хенфиск. – Меня там не было.

Саймон посмотрел на Бинабика, рассчитывая на помощь, но тролль не сдвинулся с места, чтобы последовать за хромавшим монахом, и вместо этого крикнул ему вслед:

– Кстати, брат Хэнгфиш!

Монах в ярости повернулся:

– Меня зовут Хенфиск, тролль!

Саймон отметил, как быстро краска залила его лицо.

– Я всего лишь сделал перевод для моего друга. – Бинабик ухмыльнулся, продемонстрировав монаху желтые зубы. – Он не говорит на языке Риммерсгарда. Ты сказал, будто не знаешь, что произошло в аббатстве. А где ты был, когда твоих братьев так жестоко убивали?

Монах уже собрался ответить что-то злобное, но вместо этого потянулся к амулету, изображавшему Дерево, и сжал его в руке.

– Идите со мной, и вы увидите. У меня нет секретов от тебя, тролль, и от моего Бога. – И он пошел прочь.

– Зачем ты его разозлил, Бинабик? – прошептал Саймон. – Разве здесь уже и без того не произошло достаточно плохого?

Глаза Бинабика превратились в щелочки, однако он не перестал ухмыляться.

– Возможно, я недостаточно добр к нему, Саймон, но ты его слушал. И не обратил внимания на глаза. Не позволяй священному одеянию тебя обмануть. Мы, кануки, слишком много раз просыпались по ночам и видели, как на нас смотрят глаза, как у этого Хенфиска, а их обладатели держат в руках факелы и топоры. Ваш Усирис Эйдон не сумел прогнать ненависть из его сердца северянина.

Он щелкнул языком, подзывая Кантаку, и зашагал за священником, который, расправив спину, шел впереди.

– Ты только послушай себя! – сказал Саймон, глядя в глаза Бинабика. – Тебя тоже переполняет ненависть.

– Ха! – Тролль помахал пальцем перед собственным лицом, лишившимся всякого выражения. – Но я не заявляю, что верю в вашего – прости мне мои слова – висящего вверх ногами Бога Милосердия.

Саймон сделал вдох, собираясь ему ответить, но решил промолчать.

Брат Хенфиск взглянул на них всего один раз, проверяя, идут ли они за ним. Он довольно долго молчал, свет, который просачивался сквозь листья деревьев, быстро гас, и вскоре угловатая фигура в черной рясе превратилась в двигавшуюся перед ними тень. Саймон вздрогнул, когда монах повернулся и сказал:

– Сюда.

Он провел их вокруг большего поваленного дерева с торчавшими во все стороны корнями, больше всего напоминавшими громадную метлу – которая вполне могла разбудить в воображении образ Рейчел Драконихи и героические, легендарные подвиги на ниве подметания полов.

Диковинные мысли о Рейчел в сочетании с событиями этого дня вызвали у Саймона такую тоску по дому, что он споткнулся и схватился рукой за шершавый ствол упавшего дерева. Хенфиск стоял на коленях и бросал ветки в маленький костер, разведенный в неглубокой ямке. По обе стороны от него под прикрытием поваленного дерева лежали двое мужчин.

– Это Лангриан, – сказал брат Хенфиск, показав на того, что находился справа, его лицо частично скрывала окровавленная повязка, сделанная из мешковины. – Он был единственным живым в аббатстве, когда я вернулся. Думаю, Эйдон скоро заберет его к себе.

Даже в свете увядающего дня Саймон видел, что кожа Лангриана, те участки, что остались открытыми, была невероятно бледной и какой-то восковой. Хенфиск бросил в костер еще одну ветку, когда Бинабик, не встречаясь глазами с риммером, опустился на колени рядом с раненым монахом и принялся мягко обследовать его руками.

– А это Дохаис, – сказал Хенфиск, показав на второго мужчину, который лежал так же неподвижно, как и Лангриан, только на его теле не было заметных ран. – Это его я отправился искать, когда он не вернулся после бдения. Я принес Дохаиса назад… – в голосе Хенфиска появились нотки гордости, приправленной горечью. – Когда я вернулся… я обнаружил, что все мертвы. – Он сотворил знак Дерева. – Все, кроме Лангриана.

Саймон подошел поближе к брату Дохаису, худому, молодому мужчине с длинным носом и синей щетиной эрнистирийца на подбородке.

– Что с ним произошло? Что не так?

– Я не знаю, мальчик, – ответил Хенфиск. – Он безумен. Подцепил какую-то мозговую болезнь.

И он снова занялся поисками веток для костра.

Саймон мгновение смотрел на Дохаиса, но успел заметить, что тот тяжело дышит, а прозрачные веки слегка подрагивают. Когда он повернулся, чтобы взглянуть на Бинабика, который осторожно разматывал повязку на голове Лангриана, из черного одеяния вдруг появилась рука, стремительно, точно атакующая змея, и вцепилась жуткой, мертвой хваткой в рубашку Саймона.

Дохаис, который так и не открыл глаз, напрягся и выгнул спину, и его тело поднялось над землей. Его голова была откинута назад и металась из стороны в сторону.

– Бинабик! – в ужасе заорал Саймон. – Он… он…

– Аааааа! – голос, который вырвался из горла Дохаиса, был хриплым и полным боли. – Черный фургон! Видишь, едет за мной! – Он снова принялся метаться, точно выброшенная на берег рыба, а его слова вдруг пробудили у Саймона жуткие воспоминания.

Вершина холма… Я что-то помню… скрип черных колес… о Моргенес, что я здесь делаю?!

В следующее мгновение на глазах у потрясенных Бинабика и Хенфиска, находившихся по другую сторону костра, Дохаис потянул Саймона на себя так, что его лицо теперь почти касалось перекошенного от страха лица эрнистирийца.

– Они собираются меня забрать, – прошипел монах, – назад… в то… в то ужасное место!

И тут он открыл глаза, еще больше испугав Саймона, и невидяще уставился на юношу, лицо которого находилось на расстоянии ладони. Саймон никак не мог высвободиться из железной хватки монаха, хотя Бинабик уже был рядом и пытался оттащить его в сторону.

– Ты знаешь! – выкрикнул Дохаис. – Ты знаешь, кто это. Ты отмечен! Отмечен, как я! Я видел их, когда они проходили мимо, – Белых Лис, видел. Они были в моем сне! Белые Лисы! Им приказал их господин, они должны превратить наши сердца в лед и увезти души в своем черном фургоне!

И тут Саймон, задыхавшийся, в слезах, наконец освободился из железной хватки Дохаиса. Бинабик и Хенфиск крепко держали метавшегося на земле монаха, пока тот не успокоился, в лесу снова установилась тишина, которая окутала крошечный костер, а ночь обняла умирающую звезду.

Глава 20

Тень колеса

♕

Он стоял на открытой равнине в самом центре огромной чаши, заросшей травой, вертикальное пятнышко бледной жизни посреди бескрайнего буйства зелени. Саймон еще никогда не чувствовал себя таким уязвимым, настолько обнаженным под небесным сводом. Поля тянулись вверх по склонам и уходили куда-то вдаль; из-за окружавшего его со всех сторон горизонта казалось, будто в мире существуют только трава и тусклое, серое небо.

Через мгновение, которое могло быть секундой или годами в безликой, неподвижной, лишенной времени реальности, горизонт слегка расступился, и с натужным скрипом военного корабля, сражающегося с ветром, на самой границе поля зрения Саймона появилось темное пятно, начало расти, стало невозможно высоким, и его тень упала на Саймона, стоявшего посреди долины, – ее появление было таким неожиданным, что ему показалось, будто она грохочет, наступая, издает глухое, раскатистое гудение, проникавшее до самых костей.

Огромное нечто довольно долго висело на границе долины, четко вырисовываясь на фоне неба, и Саймон вдруг понял, что это колесо, громадное и черное, высокое, как башня. Окруженный сумерками его тени Саймон мог лишь смотреть, раскрыв от удивления рот, как оно начало мучительно медленно поворачиваться и покатило вниз по длинному зеленому склону, разбрасывая во все стороны комья земли. Саймон стоял, замерев у него на пути, а оно приближалось так же неумолимо, как жернова самого Ада.

И вот гигантское колесо уже совсем рядом с Саймоном, обод ближе всего, черные ступицы устремлены в небо, комья почвы и трава летят во все стороны. Земля под ногами Саймона наклонилась вперед под огромным весом колеса, он споткнулся, а когда восстановил равновесие, его настиг черный обод. Он смотрел на него, от ужаса потеряв дар речи, и вдруг у него перед глазами пронеслась серая тень с пульсирующей сердцевиной… воробей, который держал в когтях какой-то сверкающий предмет, на бешеной скорости промчался мимо. Саймон поднял взгляд, пытаясь за ним проследить, и в этот момент, как будто маленькая птичка каким-то образом коснулась его сердца, бросился за ней, спасаясь от жуткого колеса…

Но в тот момент, когда он нырнул в сторону и широкий, точно стена, обод ударил в землю, обжигающе холодный гвоздь, торчавший из внешнего края, зацепился за штанину Саймона. Воробей, всего лишь в нескольких дюймах от него, взмахнул крыльями, по спирали начал подниматься в небо, серое пятно на фоне серого неба, подобно крошечному мотыльку, и его сверкающая ноша исчезла вместе с ним в темноте.

Ты отмечен.

Колесо подхватило Саймона, повалило на землю, стало трясти, словно гончая, собирающаяся перекусить шею крысе. Затем оно покатилось дальше, подняв Саймона высоко в воздух. Повиснув на нем, он взлетел к небу, а земля раскачивалась и кренилась у него под головой, точно пульсирующее зеленое море. Ветер, который поднялся вокруг колеса, налетел на Саймона, когда он по кругу приближался к верхней точке, кровь шумела у него в ушах. Цепляясь руками за траву и землю, налипшие на широкий обод, Саймон с трудом выпрямился и оседлал колесо, как будто сидел на спине громадного существа, постепенно уносясь все выше к небу.

Потом он оказался на самом верху и мгновение сидел на вершине мира. За границей долины он видел раскинувшиеся поля Светлого Арда, солнечный свет, который пробился с мрачного неба, он касался бастионов замка и сияющего, невероятно красивого шпиля, единственного, спорившего своими размерами с черным колесом. Саймон заморгал, увидев кое-что знакомое вдалеке, но прежде чем сумел как следует его разглядеть, колесо покатило дальше, столкнуло его с вершины и быстро потащило к расположенной внизу земле.

Он принялся сражаться с гвоздем, порвал штанину, чтобы высвободиться, но как-то так получилось, что он и гвоздь стали единым целым, и он не сумел с ним справиться. Саймон и девственно-зеленая земля мчались навстречу друг другу с таким ужасающим грохотом, будто над долиной зазвучали трубы Судного дня. Он сильно ударился, когда они встретились, и ветер, и свет, и музыка стихли, точно кто-то задул пламя свечи.

Саймона окружала темнота, он находился глубоко под землей, которая расступалась перед ним, словно вода. Вокруг звучали голоса, медленные, неуверенные, из ртов, заполненных удушающими комьями грязи.

Кто входит в наш дом?

Кто идет, чтобы нарушить наш сон, наш долгий сон?

Они украдут у нас, воры заберут наш покой и темные постели. Они снова вытащат нас наверх через Сверкающие ворота…

Саймон слышал горестные голоса и чувствовал, как его хватают руки, холодные и высохшие, точно кость, или влажные и мягкие, как ветви, пробивающиеся из земли, к нему тянулись извивавшиеся пальцы, которые пытались его поймать и прижать к пустой груди… но они не могли его остановить. Колесо катилось, катилось и все больше толкало его вниз, дальше и дальше, пока голоса у него за спиной не стихли, и тогда он заскользил по ледяной, безмолвной темноте.

Мрак…

Где ты, мальчик? Тебе снится сон? Я почти могу к тебе прикоснуться. Это был голос Прайрата, и Саймон почувствовал тяжелый вес напитанных злобой мыслей алхимика. Теперь я знаю, кто ты такой, – ты мальчишка Моргенеса, поваренок, который лезет не в свои дела. Ты видел вещи, которые не должен видеть, поваренок, ты вмешался в вещи, которые выше твоего понимания. Ты слишком много знаешь. Я обязательно тебя найду.

Где ты?

Мрак сгустился еще сильнее, тень под тенью колеса, и глубоко в темноте вспыхнули два красных огня, глаза, которые смотрели на него из жуткого черепа, наполненного пламенем.

Нет, смертный, – произнес голос, и в голове у Саймона возник звук, наполненный пеплом и землей и безмолвным, необъяснимым концом всего сущего. Нет, он не для тебя. Глаза вспыхнули любопытством и ликованием. Мы его заберем, священник.

Саймон почувствовал, как хватка Прайрата ослабевает, а его сила отступает перед чем-то невероятно темным.

Добро пожаловать, – услышал Саймон. – В дом Короля Бурь, здесь, за Самыми темными воротами…

Как… тебя… зовут?

На Саймона посмотрели глаза, подобные рассыпающимся углям, пустота за ними обжигала немыслимым ледяным холодом и одновременно жаром, который был сильнее, чем у огня… а мрак темнее самой черной тени…

Нет! – Саймону показалось, что он закричал, но его рот тоже был забит землей. – Я тебе не скажу!

Может быть, мы дадим тебе имя… у тебя оно должно быть, маленькая муха, крошечная пылинка… чтобы мы узнали тебя при встрече… ты должен быть помечен…

Нет! – Он попытался высвободиться, но вес тысячелетней земли и камня давили на него. – Я не хочу никакого имени! Не хочу имени! Не хочу…

– …не хочу получить имя от тебя!

Когда его последний крик эхом прокатился между деревьями, он увидел склонившегося над ним Бинабика, на лице которого застыло беспокойство. Слабый свет утреннего солнца, не имевший источника и направления, проливался на поляну.

– Мало того, что мне приходится возиться с безумцем и монахом на пороге смерти, – заявил Бинабик, когда Саймон сел, – так еще ты кричишь во сне.

Он хотел пошутить, но утро выдалось слишком холодным и тусклым, чтобы его попытка удалась. Саймона отчаянно трясло.

– О Бинабик, я… – Он почувствовал, как неуверенная, болезненная улыбка появилась у него на лице уже только из-за того, что было светло и он не находился под землей. – Мне приснился жуткий, кошмарный сон.

– И неудивительно, – заметил тролль и сжал плечо Саймона. – Вчерашний день был ужасным и вполне мог стать причиной неспокойного сна. – Маленький тролль выпрямился. – Если хочешь, поищи какую-нибудь еду в моем мешке, а я займусь монахами.

Он указал на темные тени у дальней стороны костра. Тот, что лежал ближе, был завернут в темно-зеленый плащ, и Саймон решил, что это Лангриан.

– А где… – Саймону удалось вспомнить имя только через несколько секунд… – Хенфиск?

У него отчаянно болела голова, а челюсть пульсировала так, будто он разгрызал зубами орехи.

– Неприятный риммер, который, справедливости ради следует отметить, все-таки отдал свой плащ, чтобы согреть Лангриана, отправился на развалины своего дома, чтобы поискать там еду и прочие полезные вещи. Я должен вернуться к моим подопечным, Саймон, если ты чувствуешь себя лучше.

– Да, конечно. Как они?

– Должен с удовлетворением отметить, что Лангриану намного лучше. – Бинабик с довольным видом кивнул. – Он уже довольно долго спит совершенно спокойно, чего нельзя сказать про тебя, верно? – Тролль улыбнулся. – К сожалению, я не могу помочь брату Дохаису, но он не болен, если не считать пугающих мыслей, которые его посещают. Ему я тоже дал кое-что, чтобы он смог уснуть. А теперь извини, мне нужно проверить повязки брата Лангриана.

Бинабик встал и обошел костер, перешагнув через Кантаку, которая спала рядом с теплыми камнями и спину которой Саймон принял за большой валун.

Ветерок тихонько перебирал листья дуба у Саймона над головой, когда он принялся изучать содержимое сумки Бинабика и вытащил маленький мешочек, решив, что там вполне может находиться завтрак, но прежде, чем его открыл, услышал тихое позвякивание и понял, что там лежат странные кости, которые он видел раньше. Дальнейшие поиски привели к тому, что он обнаружил кусок копченого высушенного мяса, завернутый в грубую тряпицу, но, развернув ее, вдруг понял, что сейчас меньше всего на свете ему хочется отправлять еду в свой несчастный желудок.

– У нас есть вода, Бинабик? Где твой мех?

– Есть кое-что получше, – крикнул тролль, сидевший на корточках около брата Лангриана. – Тут совсем близко ручей, вон там. – Он махнул рукой, наклонился и бросил Саймону мех. – Наполни его, и ты мне очень поможешь.

Саймон поднял мех и тут увидел два своих свертка, лежавших рядом. Повинуясь импульсу, он взял завернутый в тряпицу манускрипт и прихватил его с собой, когда направился к ручью.

Ручей лениво нес свои воды, на берегу было полно упавших веток и листьев, и Саймону пришлось его немного расчистить, прежде чем он смог наклониться и набрать в ладони воды, чтобы вымыть лицо. Он старательно тер кожу пальцами, ему казалось, что дым и кровь разрушенного аббатства впитались в каждую пору и морщинку. Потом он от души напился и наполнил мех Бинабика.

Усевшись на берегу, Саймон мысленно вернулся к своему сну, висевшему в его сознании, точно сырой туман, с того самого мгновения, как он проснулся. Безумные слова брата Дохаиса, те, что он выкрикивал накануне вечером, и ночной кошмар наполнили его сердце жуткими тенями, но дневной свет даже сейчас продолжал прогонять их прочь, точно беспокойных призраков, и в душе у Саймона остался лишь след пережитого страха. Он помнил только надвигавшееся на него огромное черное колесо, все другое исчезло, превратилось в темные, пустые места, двери забвения, которые он не мог открыть.

И все же он знал, что оказался втянутым в нечто более серьезное, чем противостояние королевских сыновей, – даже страшнее, чем смерть доброго старика Моргенеса или убийство двух десятков монахов.

Все происходящее – лишь небольшое завихрение в могучем, глубоком потоке – точнее, мелкие детали, раздавленные равнодушным колесом. Он не понимал, что это значит, и чем больше думал, тем более ускользающими становились мысли. Он знал только одно: он попал в огромную тень колеса и, если хочет остаться в живых, должен быть готов к его жутким оборотам.

Удобно устроившись на берегу под писк насекомых, наполнявший воздух над ручьем, Саймон взял написанный Моргенесом рассказ о жизни Престера Джона и принялся перебирать листы. Он уже довольно давно не брал манускрипт в руки, виной тому были длинные переходы и усталость, из-за которой он засыпал, как только они разбивали лагерь. Он разделил несколько слипшихся страниц, выхватывая глазами абзац тут, несколько слов там, не особо обращая внимания на смысл и погрузившись в добрые воспоминания о друге. Глядя на аккуратные строчки, он видел тонкие руки с голубыми венами, ловкие и умелые, подобные птицам, строящим гнездо.

Неожиданно один абзац на странице, шедшей после примитивной, нарисованной от руки карты, которую доктор назвал «Поле боя у Нирулага», привлек его внимание. Сама картинка не представляла большого интереса, поскольку доктор не счел нужным пометить именами армии или обозначить названия достопримечательностей, даже не включил пояснительные подписи. Но следовавший за картой текст сразу бросился Саймону в глаза, став чем-то вроде ответа на мысли, терзавшие его с тех пор, как накануне они обнаружили сожженное аббатство.

Ни в Войне, ни Жестокой смерти, – написал Моргенес, – нет ничего возвышенного, однако они, точно свеча, снова и снова манят Человечество, и его представители так же радостно, как мотыльки к огню, к ним стремятся. Тот, кто побывал на поле сражения, кто не ослеплен популярными концепциями, непременно подтвердит, что на этих полях Люди создали Ад на Земле, движимые исключительно нетерпением, вместо того чтобы дождаться настоящего – если то, что нам говорят священники, правда, – куда большинство из нас в конце концов попадет.

И тем не менее именно поле битвы определяет то, о чем Бог забыл – случайно или намеренно, откуда это знать смертному? – порядок и устройство мира, в котором мы живем. Таким образом, война является судьей Божественной воли, а Жестокая смерть – Его законом.

Саймон улыбнулся и выпил воды. Он прекрасно помнил привычку Моргенеса сравнивать разные вещи, как, например, людей с жуками или Смерть с морщинистым священником-архивариусом. Обычно его идеи оказывались слишком сложными для Саймона, но иногда, если он достаточно напрягался и ему удавалось следовать за поворотами и зигзагами размышлений старика, неожиданно начинал его понимать, как будто кто-то раздвинул занавески на окне, за которым светит солнце.

Джон Пресбитер, – написал доктор, – вне всякого сомнения, являлся одним из величайших воинов своего времени и без этого никогда не возвысился бы до своего главного, королевского положения. Однако не подвиги на поле боя сделали его выдающимся королем; скорее причина заключалась в том, что он использовал инструменты власти, которые дала ему в руки война, – умение управлять государством и пример простым людям.

На самом деле его величайшая сила на полях сражений стала худшим его недостатком в роли Верховного короля. В разгар сражения он был бесстрашным, громко смеявшимся убийцей, человеком, аккуратно и весело отнимавшим жизни у тех, кто выступал против него. В этом он напоминал барона Утаниата, который, радостно хохоча, выпускал оперенную стрелу в оленя-самца.

В качестве короля иногда он был склонен быстро и необдуманно действовать и по этой причине чуть не потерпел поражение в сражении в долине Элвритсхолла и лишился расположения покоренных им риммеров.

Саймон хмурился, читая абзац. Он чувствовал, что солнце повисло между деревьями и припекает ему шею, и понимал, что действительно должен отнести мех с водой Бинабику… но он так давно не сидел просто так, в одиночестве, к тому же его удивило и вызвало любопытство то, что Моргенес плохо отзывался о золотом, неукротимом Престере Джоне, человеке, который был героем стольких песен и историй, что только имя Усириса Эйдона в их мире знали лучше, а это говорит о многом.

По контрасту, – прочитал Саймон дальше, – единственным, кто мог сравниться с Джоном на поле боя, являлся его фактической противоположностью. Камарис-са-Винитта, последний принц королевского дома Наббана, брат нынешнего герцога, считал войну одним из плотских развлечений. Верхом на своем коне по имени Призыв, со знаменитым мечом Шип в руке, возможно, он был самым опасным человеком нашего мира – однако сражения не доставляли ему удовольствия, и свое мастерство воина он считал тяжким бременем, его репутация настроила против него многих, у кого в противном случае не нашлось бы повода плохо к нему относиться, и ему приходилось против воли убивать.

В книге Эйдона говорится, что, когда священники Ювениса пришли, чтобы арестовать Святого Усириса, он добровольно пошел с ними, но, когда они собрались забрать еще и Его аколитов Сутрина и Граниса, Усирис Эйдон этого не допустил и убил их прикосновением Своей руки. Он плакал, отнимая у них жизнь, и благословил тела.

Так же и Камарис, если мне будет позволено сделать подобное святотатственное сравнение. Но если кто-то и обладал невероятной силой и всеобъемлющей любовью, кои Мать Церковь приписывает Усирису Эйдону, так это Камарис, который убивал без ненависти к врагам, но являлся самым внушавшим ужас воином нашего или, возможно, любого другого…

– Саймон! Иди сюда, быстрее! Мне нужна вода, прямо сейчас!

Голос Бинабика, резкий и требовательный, заставил Саймона подскочить на месте от охватившего его чувства вины, и он начал взбираться на холм в сторону лагеря.

Но ведь Камарис был великим воином! Во всех песнях говорится, что он, громко смеясь, отрубал головы дикарей-тритингов…

Шем любил петь одну такую песню. Как там было?…

…Он подставил им левый бок

И подставил правый.

Он кричал им вслед и пел,

Когда они, повернувшись к нему спиной, бежали прочь.

Камарис смеялся,

Камарис сражался,

Камарис верхом на своем коне

Разил врагов в Битве с тритингами…

Когда Саймон вышел из-за кустов, он увидел в лучах яркого солнца – и когда только оно успело так высоко подняться? – что Хенфиск вернулся, и они с Бинабиком склонились над лежавшим на спине братом Лангрианом.

– Держи, Бинабик. – Саймон протянул мех с водой стоявшему на коленях троллю.

– Должен заметить, что это заняло у тебя слишком… – начал он и замолчал, когда взвесил в руке мех. – Ты наполнил его только наполовину? – сказал он, и выражение, появившееся у него на лице, заставило Саймона покраснеть от стыда.

– Я немного отпил, когда ты меня позвал, – попытался оправдаться он, а Хенфиск уставился на него своими глазами рептилии и нахмурился.

– Ладно. – Бинабик повернулся к Лангриану, лицо которого стало гораздо розовее, чем когда Саймон видел его в последний раз. – Взобрался так взобрался, упал так упал, думаю, нашему другу становится лучше.

Бинабик поднял мех и выдавил несколько капель Лангриану в рот. Монах, который был без сознания, закашлялся, брызги полетели во все стороны, и его горло конвульсивно дернулось, когда он сделал глоток.

– Видишь? – с гордостью проговорил Бинабик. – Полагаю, его рану на голове я сумел…

Но прежде чем он успел договорить, Лангриан открыл глаза, и Саймон услышал, как Хенфиск громко втянул в себя воздух. Затуманенный взгляд Лангриана коротко остановился на лицах его окружавших, и он снова закрыл глаза.

– Еще воды, тролль, – зашипел Хенфиск.

– Я здесь занимаюсь тем, что знаю и умею, риммер, – ответил Бинабик с ледяным достоинством. – Ты уже исполнил свой долг, когда вытащил его из развалин. Сейчас я исполняю мой долг, и мне не требуются советы.

Он говорил и медленно лил воду мимо потрескавшихся губ Лангриана. Через несколько мгновений распухший от жажды язык вывалился наружу, так медведь выбирается из берлоги после зимней спячки. Бинабик смочил его водой из меха и положил мокрую тряпицу Лангриану на лоб, на котором уже начали заживать порезы и царапины.

Наконец Лангриан снова открыл глаза, которые остановились на Хенфиске, и риммер взял Лангриана за руку.

– Хен… Хен… – прохрипел монах, и Хенфиск прижал влажную тряпку к его лбу.

– Не говори ничего, Лангриан. Отдыхай.

Лангриан медленно переводил взгляд с Хенфиска на Бинабика, потом на Саймона и снова на монаха.

– Остальные?… – с огромным трудом произнес он.

– Отдыхай. Ты должен отдохнуть.

– Наконец мы с этим человеком согласились хоть в чем-то. – Бинабик улыбнулся своему пациенту. – Тебе нужно поспать.

Казалось, Лангриан хотел еще что-то сказать, но его веки опустились, словно послушались совета, и он уснул.

В тот день произошли сразу две вещи. Первая – когда Саймон, монах и тролль ели скромную трапезу. Поскольку Бинабик не хотел оставлять Лангриана, у них не было свежей дичи, и пришлось обойтись вяленым мясом и тем, что удалось добыть в лесу Саймону и Хенфиску – ягодами и несколькими не совсем спелыми орехами.

Когда они сидели и молча жевали свой скудный обед, каждый погрузившись в собственные и такие разные мысли – Саймон думал про жуткое колесо из сна и представлял ликующих на поле боя Джона и Камариса, – брат Дохаис умер.

Он тихонько сидел неподалеку, не спал, но и не ел, отказался от ягод, которые ему предложил Саймон, недоверчиво, точно испуганное животное, глядя на них, пока Саймон не убрал руку – потом вдруг задрожал и повалился на землю вперед лицом. К тому моменту, когда они его перевернули, глаза Дохаиса закатились, и стали видны отвратительные белки на грязном лице; еще через мгновение он перестал дышать, хотя тело оставалось жестким, как бревно. Несмотря на потрясение, которое испытал Саймон, он был уверен, что перед самым концом Дохаис прошептал: «Король Бурь». Эти два слова грохотали у Саймона в ушах и волновали сердце, хотя он не знал почему, если не считать того, что они звучали в его сне. Ни Бинабик, ни монах ничего не сказали, но Саймон не сомневался, что они тоже их слышали.

Хенфиск, удивив Саймона, горько плакал над телом Дохаиса, а Саймон каким-то непостижимым образом почувствовал нечто сродни облегчению, диковинное ощущение, которого он не понимал и не мог прогнать. Лицо Бинабика было непроницаемым точно камень.

Второе событие произошло примерно через час, когда Бинабик и Хенфиск начали спорить.

– …Я согласен, мы поможем, но ты серьезно заблуждаешься, если думаешь, что имеешь право мне приказывать. – Бинабик жестко контролировал свой гнев, но его глаза превратились в две узкие щели под бровями.

– Но ты поможешь похоронить только Дохаиса! Неужели ты готов бросить остальных, чтобы они стали пищей для волков?

Хенфиск совсем не контролировал свой гнев, выпученные, широко раскрытые глаза на покрасневшем лице злобно уставились на Бинабика.

– Я попытался помочь Дохаису, – рявкнул в ответ тролль, – и потерпел поражение. Мы его похороним, если таково твое желание. Но в мои планы не входит потратить три дня на то, чтобы предать земле всех твоих братьев. К тому же они могут послужить гораздо более отвратительным целям, чем стать «пищей для волков», – и, вероятно, служили при жизни, некоторые из них!

Хенфиску потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в запутанной речи Бинабика, но когда он понял, что тот имел в виду, его лицо стало еще краснее, если такое вообще было возможно.

– Ты… ты язычник, чудовище! Как ты можешь плохо говорить про мертвецов, которые еще не преданы земле? Ты… ядовитый гном.

Бинабик улыбнулся, но его улыбка была холодной и смертельно опасной.

– Если ваш Бог так любит твоих собратьев, значит, он забрал их… души, да?… в Рай, а то, что они останутся лежать на земле, причинит вред только их смертным телам…

Прежде чем прозвучало еще одно слово, обоих противников отвлекло от спора глухое рычание Кантаки, которая дремала у дальней стороны костра, рядом с Лангрианом. Через мгновение стало ясно, что встревожило серую волчицу.

Лангриан заговорил.

– Кто-нибудь… предупредите… аббата… предательство!.. – Голос монаха был не громче хриплого шепота.

– Брат! – вскричал Хенфиск и, прихрамывая, бросился к Лангриану. – Побереги силы!

– Пусть говорит, – вмешался Бинабик, – это может спасти нам жизнь, риммер.

Прежде чем Хенфиск ему ответил, Лангриан открыл глаза. Монах посмотрел сначала на Хенфиска, потом вокруг себя и задрожал, как будто от страшного холода, хотя был завернут в толстый плащ.

– Хенфиск… – прохрипел он, – остальные… они…

– Все мертвы, – просто сказал Бинабик.

Риммер бросил на него взгляд, полный ненависти.

– Усирис забрал их к себе, – сказал он. – И пощадил только тебя.

– Я… этого боялся…

– Ты знаешь, что произошло в аббатстве? – Тролль наклонился вперед и положил новую влажную тряпицу на лоб монаха. Только сейчас за кровью, шрамами и тяжелым состоянием Саймон увидел, что брат Лангриан совсем молод и ему не больше двадцати лет. – Постарайся не слишком утомить себя, – добавил Бинабик, – но расскажи нам, что тебе известно.

Лангриан снова закрыл глаза, как будто уснул, но на самом деле он просто собирался с силами.

– Дюжина или около того мужчин пришли… Они подобрались незаметно… не по Дороге. – Он облизнул губы, и Бинабик взял мех с водой. – Много больших… групп путешествует в эти дни. Мы их накормили, и брат Сенесефа… отвел их в Зал путников.

Монах напился, продолжая говорить, и казалось, что к нему постепенно, очень медленно возвращаются силы.

– Они были странной компанией… не спустились вечером в главный зал, только их командир, мужчина с бесцветными глазами… в уродливом шлеме… и темных доспехах… он спросил… спросил, не слышали ли мы про отряд риммеров, направляющихся на север из Эрчестера…

– Риммеры? – нахмурившись, переспросил Хенфиск.

«Эрчестер? – подумал Саймон, напрягая память. – Кто бы это мог быть?»

– Аббат Квинсинес ответил, что мы ничего не слышали про такой отряд… и странного мужчину, казалось, его ответ удовлетворил. Аббат выглядел встревоженным, но, разумеется, не поделился своими мыслями с… нами, молодыми братьями…

На следующее утро один из братьев пришел с полей на холмах и рассказал, что с юга приближаются всадники… путников, прибывших накануне, его сообщение очень… заинтересовало, и они сказали, что это… другая часть их основного отряда, с которой они должны встретиться. Командир с бесцветными глазами… вывел своих людей в большой двор, чтобы приветствовать вновь прибывших – точнее, мы так подумали…

Когда новый отряд добрался до Винного холма и его увидели из аббатства… нам показалось, что их всего на несколько человек меньше, чем прибывших накануне гостей…

Здесь Лангриану, который слегка задыхался, пришлось остановить рассказ, чтобы передохнуть. Бинабик собрался дать ему настой, чтобы он уснул, но тот отмахнулся.

– Больше… особо рассказывать нечего. Кто-то из братьев увидел, как из Зала путников выбежал один из гостей, который на ходу надевал плащ – они все были в плащах, хотя утро выдалось довольно теплое, – а еще наш брат успел заметить, как на солнце вспыхнул клинок меча. Он побежал к аббату, подозревавшему что-то подобное. Квинсинес вышел к командиру прибывшего накануне отряда. Тем временем мы видели, что по холму спускаются всадники – все до одного риммеры, бородатые и с косами. Аббат заявил командиру, что он и его люди должны остановиться и аббатство Святого Ходерунда не будет местом драки каких-то разбойников. Вожак вытащил меч и приставил его к горлу Квинсинеса.

– Эйдон милосердный, – выдохнул Хенфиск.

– А через мгновение мы услышали топот копыт. Брат Сенесефа бросился к воротам, ведущим во двор, и принялся выкрикивать предупреждения приближавшимся чужакам. Один из… «гостей»… выпустил стрелу ему в спину, а вожак перерезал горло аббату.

Хенфиск всхлипнул и сотворил знак Дерева у сердца, но лицо Лангриана оставалось серьезным и бесстрастным, и он без паузы продолжил повествование:

– А потом началась бойня, прибывшие накануне чужаки набрасывались на братьев с ножами и мечами или вытаскивали спрятанные раньше луки и стрелы. Когда новый отряд проехал в ворота, мы увидели у всех в руках мечи. Думаю, они услышали предупреждение Сенесефы и видели, как его застрелили в арке ворот.

Я не знаю, что происходило дальше, понять это в воцарившемся безумии было невозможно. Кто-то бросил зажженный факел на крышу часовни, и она тут же загорелась. Я побежал за водой, вокруг меня кричали люди и лошади, и… что-то ударило меня по голове. Вот и все.

– Значит, тебе неизвестно, кто входил в эти две банды? – спросил Бинабик. – Они сражались друг с другом или были союзниками?

Лангриан с серьезным видом кивнул.

– Они были врагами. Тем, что устроили засаду, пришлось с другим отрядом гораздо труднее, чем с безоружными монахами. Это все, что я могу сказать… все, что знаю.

– Пусть они сгорят в адском пламени! – вскричал брат Хенфиск.

– Так и будет. – Лангриан вздохнул. – Думаю, мне нужно поспать.

Он закрыл глаза, но его дыхание не изменило ритма.

Бинабик выпрямился.

– Я немного прогуляюсь, – сказал он, и Саймон кивнул. – Нинит, Кантака, – позвал тролль.

Волчица вскочила, потянулась и последовала за ним. Через мгновение Бинабик скрылся в лесу, оставив Саймона с тремя монахами, двумя живыми и одним мертвым.

Похороны Дохаиса были короткими и совсем простыми. Хенфиск нашел саван в развалинах аббатства, они завернули в него худое тело Дохаиса и опустили в яму, которую вырыли на кладбище аббатства, Лангриан спал в лесу под охраной Кантаки. Копать землю оказалось совсем не просто – во время пожара в большом сарае сгорели деревянные ручки лопат, остались только лезвия, которые приходилось использовать вручную – тяжелая, утомительная работа, и пот лил с них ручьями. К тому времени, когда брат Хенфиск закончил сдержанную молитву, сопроводив ее обещаниями божественного наказания – судя по всему, в своем религиозном рвении он забыл, что брат Дохаис находился далеко от аббатства, когда там орудовали убийцы, – день уже близился к вечеру, и начали спускаться сумерки.

Солнце висело так низко, что от него остался лишь яркий след над вершиной Винного холма, а трава в церковном дворе стала темной и холодной. Бинабик и Саймон оставили Хенфиска, стоявшего на коленях у могилы с плотно закрытыми в молитве глазами, и отправились исследовать территорию вокруг аббатства, чтобы попытаться найти что-нибудь полезное.

Хотя тролль старался избегать места трагедии, напоминание о ней было повсюду, и Саймон начал жалеть, что не остался в лагере с Лангрианом и Кантакой, чтобы там подождать Бинабика. Второй жаркий день не улучшил состояние тел: распухшие и розовые, они почему-то имели неприятное сходство с жареной свиньей, украшавшей дома стол во время празднования Дня Леди. С одной стороны, он презирал себя за слабость – разве он уже не видел жестокой смерти, будто поле боя, заполненное телами за несколько коротких недель? А с другой, он понял, проходя мимо убитых монахов… пытаясь смотреть прямо перед собой, чтобы не видеть других глаз, остекленевших и потрескавшихся на солнце… что смерть, по крайней мере для него, никогда не будет одинаковой, и не важно, сколько раз он с ней столкнется. Каждый из этих загубленных мешков с костями и мясом когда-то обладал жизнью, у него билось сердце и был голос, который жаловался, смеялся или пел.

«Когда-нибудь это случится и со мной, – подумал он, обходя часовню. – И кто вспомнит меня?» У него не было ответа, а вид крошечного поля с аккуратными могильными камнями, порядок на котором был жестоко осквернен распростертыми телами убитых монахов, совсем не успокаивал.

Бинабик отыскал обгоревшие остатки боковой двери часовни, на которой участки сохранившегося дерева проглядывали сквозь угольно-черную поверхность, точно полосы только что вычищенной меди на старой лампе. Тролль потыкал посохом в дверь, черные куски дерева отвалились, но сама она выдержала. Он толкнул ее сильнее, однако она по-прежнему не поддалась – страж, погибший на посту.

– Хорошо, – сказал Бинабик, – значит, мы можем войти внутрь, не опасаясь, что часовня рухнет нам на голову.

Он засунул посох между дверью и рамой, затем, точно каменщик ломом, принялся толкать его взад и вперед, используя как рычаг, и с некоторым участием Саймона она распахнулась, и во все стороны посыпалась черная пыль.

После того как они с таким трудом открыли дверь, Саймон испытал странное чувство, когда они вошли внутрь и обнаружили, что крыша часовни исчезла, и она открыта всем ветрам, точно гроб, который не стали закрывать крышкой. Саймон поднял голову и увидел небо, окаймленное сгоревшим деревом, красное внизу и серое наверху – уже близился вечер. Окна в верхней части стен почернели в рамах, створки выгнулись наружу, просыпав на землю осколки покрытого сажей стекла, словно рука великана сорвала крышу, потянулась вниз сквозь стропила и выбила каждое из окон гигантским пальцем.

Они быстро обошли часовню, но не нашли ничего полезного. Возможно, из-за дорогих драпировок и портьер все в ней выгорело до самых стен. Скульптуры из пепла, изображавшие скамейки и алтарь, стояли на своих местах, а на каменных ступенях алтаря лежал призрак венка из цветов, безупречная, невозможно хрупкая корона из тонких, как бумага, листьев и прозрачных, серых от пепла цветов.

Саймон и Бинабик прошли через общий зал в жилое помещение, длинный, низкий коридор с крошечными кельями. Здесь пожар причинил не слишком серьезный урон – один конец загорелся, но по какой-то причине огонь погас, не успев распространиться дальше.

– Ищи сапоги, – сказал Бинабик. – В основном местные монахи носили сандалии, однако временами им приходилось ездить верхом или путешествовать в холодную погоду. Смотри такие, которые будут тебе по размеру, но если не получится найти подходящие, бери те, что больше, и ни в коем случае не меньше.

Они начали с противоположных концов длинного коридора. Все двери были не заперты, сами крошечные кельи оказались печально пустыми, единственным украшением в большинстве служило Дерево, прикрепленное к стене. Один монах повесил цветущую ветку рябины над своим жестким матрасом, и это яркое пятно в убогой комнатушке подняло Саймону настроение, пока он не вспомнил, какая судьба постигла того, кто здесь жил.

Когда Саймон открыл шестую или пятую дверь, он услышал шипение, и мимо него промчалось что-то непонятное. Сначала он решил, что в него выпустили стрелу, но ему хватило одного взгляда на пустую крошечную келью, чтобы понять, что такое просто невозможно. Через мгновение он сообразил, что это было, и мимолетно улыбнулся. Один из монахов, вне всякого сомнения, нарушив правила аббатства, завел кота, совсем как Саймон подружился с маленькой серой разбойницей в Хейхолте. Кот просидел взаперти два дня, дожидаясь хозяина, который уже не вернется, проголодался, разозлился и был напуган. Саймон вышел в коридор, чтобы его отыскать, но он исчез.

Бинабик услышал, что Саймон топает в коридоре, и, оставаясь в одной из комнатушек так, что Саймон его не видел, крикнул:

– Все в порядке, Саймон?

– Да, – крикнул в ответ Саймон.

Свет в крошечных окошках у него над головой стал совсем серым, и Саймон не мог решить, что делать дальше – вернуться к двери, найти по дороге Бинабика или осмотреть еще несколько комнат. Во всяком случае, ему захотелось взглянуть на келью монаха, который тайно держал у себя кота.

Через несколько мгновений Саймон получил напоминание о проблемах длительного содержания животных взаперти. Зажав нос, он быстро огляделся по сторонам и заметил книгу, маленькую, но в аккуратном кожаном переплете. Он прошел на цыпочках по весьма подозрительному полу, взял книгу с низкой кровати и так же осторожно вышел наружу.

Только он уселся в соседней келье, собираясь взглянуть на свою находку, как в дверях появился Бинабик.

– Удача мне здесь не улыбнулась. А тебе? – спросил тролль.

– Я не нашел сапоги.

– Вечер уже почти наступил. Думаю, мне следует взглянуть на Зал путников, где спали чужаки-убийцы, вдруг я найду там какой-то предмет, который расскажет нам что-нибудь интересное.

Саймон кивнул, и Бинабик ушел.

Как Саймон и ожидал, в руках он держал Книгу Эйдона, хотя для бедного монаха она была слишком дорогой и красивой, и Саймон решил, что это подарок богатого родственника. Сам томик оказался не особо интересным, но иллюстрации ему понравились – по крайней мере, насколько он мог судить в угасавшем свете дня, однако кое-что привлекло его внимание.

На первой странице, где люди часто пишут свои имена или слова посвящения, если это подарок, стояла фраза, выведенная аккуратно, но дрожащей рукой:

Пронзает мое сердце Золотой Кинжал,

Это Бог.

Пронзает сердце Бога Золотая Игла,

Это я.

Саймон сидел и смотрел на эти слова, и его вновь обретенная решимость подверглась проверке. Он почувствовал, как на него накатила лишавшая равновесия океанская волна раскаяния и страха и ощущение, что какие-то вещи, хотя и невидимые, тем не менее стремительно от него ускользают.

В самый разгар его размышлений в дверях появился Бинабик, который бросил на пол рядом с ним пару сапог, и те упали с глухим стуком. Саймон даже не поднял головы.

– Я обнаружил в Зале путников много интересного, например, новые сапоги для тебя. Но скоро будет совсем темно, и у меня есть лишь пара минут. Жди меня у входа в Зал.

И он снова исчез.

После его ухода на несколько мгновений наступила тишина, потом Саймон положил книгу – он собирался забрать ее с собой, но передумал – и примерил сапоги. В другое время он обрадовался бы, что они оказались впору, а сейчас просто оставил свои потрепанные башмаки на полу и зашагал по коридору в сторону выхода.

Все вокруг уже окутал приглушенный свет наступившего вечера. Напротив общей комнаты находился Зал путников, как две капли воды похожий на здание, из которого он только что вышел. Почему-то вид равнодушно раскачивавшейся двери разбудил в нем смутное ощущение страха. Где тролль?

В тот момент, когда он вспомнил болтавшиеся на ветру ворота, которые вели на пастбище, – первый знак того, что в аббатстве произошло что-то нехорошее, грубая рука схватила его за плечо и потащила назад, и он вздрогнул от неожиданности.

– Бинабик! – сумел крикнуть он, и в следующее мгновение толстая ладонь прижалась ко рту Саймона, а самого его с силой прижало к жесткому, как камень, телу.

– Вауэр эс до-юанде? – прорычал ему в ухо голос с холодным акцентом Риммерсгарда.

– Им тодстен-грюккер! – насмешливо добавил другой голос.

Охваченный паникой Саймон открыл рот под закрывавшей его ладонью и укусил ее. Тот, кто его пленил, вскрикнул от боли и на мгновение убрал руку от губ Саймона.

– Помоги мне, Бинабик! – взвизгнул он, но рука тут же снова закрыла ему рот, и Саймон почувствовал сильный удар за ухом.

Он еще слышал постепенно стихавшее эхо своего крика, когда мир у него перед глазами превратился в поток воды. Дверь в Зал путников распахнулась, но Бинабик не появился.

Глава 21

Слабое утешение

♕

Герцог Изгримнур из Элвритсхолла слишком сильно надавил на лезвие. Нож отскочил, зацепил большой палец, и тут же брызнула кровь. Он выругался, уронил кусок дерева на землю и засунул палец в рот.

«Фрекке прав, – подумал герцог, – будь он проклят. У меня нет к этому таланта. Я и сам не знаю, зачем попытался».

Впрочем, он прекрасно знал: во время символического заточения в Хейхолте герцог убедил старого Фрекке показать ему основные приемы резьбы по дереву. Лучше уж чем-то заниматься вместо того, чтобы расхаживать по крепостным стенам, точно медведь на цепи. Старый солдат, служивший еще его отцу Исборну, терпеливо объяснил герцогу, как следует выбирать дерево, как выманить природный дух, обитающий внутри, и как, снимая стружку слой за слоем, высвободить его из грубого куска дерева. Когда герцог наблюдал за работой Фрекке – он почти закрывал глаза, и на его покрытых шрамами губах блуждала безотчетная улыбка – демоны, рыбы и живописные звери рождались под его ножом и выглядели как неотвратимые решения вопросов, которые ставила перед людьми вселенная: о случайности формы и изгибах ветки, о положении скалы или капризных очертаниях дождевых облаков.

Продолжая сосать порезанный палец, герцог размышлял над этими вопросами – несмотря на все уверения Фрекке, Изгримнуру не удавалось думать о чем-то еще, пока он занимался резьбой: нож и дерево никак не приходили к согласию, их непрестанная битва требовала постоянного внимания, и в любой момент все могло закончиться неприятностями.

«Как сейчас», – подумал герцог, чувствуя вкус крови.

Изгримнур убрал нож в ножны и встал. Все его люди напряженно работали, потрошили кроликов, следили за костром, готовили лагерь к ночлегу. Он подошел к огню и повернулся, подставив ему широкую спину. Изгримнур вспомнил, что ждал ливня, и посмотрел на быстро темнеющее небо.

«Вот и наступил месяц майя, – подумал он. – А мы здесь, менее чем в двадцати лигах от Эрчестера… и откуда только взялась эта буря?»

Три часа назад Изгримнур и его люди преследовали разбойников, которые устроили засаду в аббатстве. Герцог до сих пор не знал, что это были за люди – часть из них оказались его земляками, но он не нашел ни одного знакомого лица; с другой стороны, Изгримнур никогда не видел такой эмблемы. Он мог бы не стоять сейчас у костра, если бы не монах в черной рясе, который успел крикнуть и предупредить герцога от ворот монастыря Святого Ходерунда – но он тут же рухнул, получив стрелу в спину. Сражение получилось отчаянным, но смерть монаха… да смилуется над ним Господь, кем бы он ни был… позволила людям герцога подготовиться к нападению.

Они потеряли только молодого Хоува во время первой атаки; Эйнскалдир получил ранение, но сумел прикончить своего противника, а потом еще одного. «Враг не рассчитывал на честное сражение», – с досадой подумал Изгримнур. Герцог и его солдаты истосковались по хорошей схватке за долгие месяцы, проведенные без дела в королевском замке, и разбойники, которые надеялись на легкую добычу, не смогли оказать сопротивления и побежали к конюшне, где их ждали оседланные лошади.

Герцог и его люди быстро осмотрели монастырь, но не нашли уцелевших монахов, которые могли бы объяснить, что произошло, а затем бросились в погоню за разбойниками. Возможно, им следовало остаться и похоронить Хоува и убитых монахов, но кровь Изгримнура кипела. Он хотел узнать кто, и он хотел узнать почему.

Однако он не сумел получить ответы на свои вопросы. Разбойники на десять минут опередили риммеров, и у них были свежие лошади. Люди герцога видели их лишь один раз: движущиеся тени неслись по склону Винного холма к равнине, а оттуда в сторону дороги Вилдхельм. Солдаты Изгримнура тут же пришпорили своих лошадей и поскакали вниз, в долину, к подножию Вилдхельма. Казалось, лошадям передалось возбуждение всадников, они помчались быстрее, и казалось, что они скоро настигнут негодяев и обрушатся на них, как мстительная туча, накатывающая на долину.

Но тут произошло нечто странное. Только что ярко светило солнце, а в следующее мгновение мир потемнел. Ничего не изменилось и после того, как они проскакали еще половину лиги, горы вокруг оставались безжизненно серыми. Изгримнур посмотрел на небо и увидел, что у них над головами клубятся стального цвета тучи, словно огромный кулак тени, закрывший солнце. Потом раздался оглушительный треск, и внезапно пошел дождь – сначала слабый, но вскоре превратившийся в ливень.

– Откуда появились тучи? – прокричал Изгримнуру Эйнскалдир, когда между ними, словно серый полог, возник шипящий туман.

Изгримнур не имел ни малейшего представления, и это сильно его встревожило – никогда прежде ему не доводилось видеть, чтобы ураган налетал так быстро посреди сравнительно ясного дня. А когда одна из лошадей поскользнулась на мокрой траве и ее всадник вылетел из седла – к счастью, благодарение Эйдону, он не пострадал, – Изгримнур приказал своим людям остановить погоню.

Тогда они и решили разбить лагерь в миле от дороги Вилдхельм. У герцога промелькнула мысль, что им бы следовало вернуться в аббатство, но люди и лошади устали, к тому же огонь уничтожил почти все постройки, так что едва ли имело смысл возвращаться туда сейчас. Однако раненый Эйнскалдир – хотя Изгримнур и знал, что это не так, казалось, не был склонен к проявлению эмоций, если не считать общей свирепости, – отправился обратно в аббатство, чтобы забрать тело Хоува, а также попытаться отыскать причины появления разбойников, их происхождение и мотивы. Хорошо зная Эйнскалдира, герцог не стал спорить, но предложил ему взять с собой Слудига, который обладал более спокойным нравом. Слудиг был превосходным солдатом, тем не менее достаточно заботился о собственной шкуре, чтобы уравновесить отчаянную натуру Эйнскалдира.

«И вот я стою здесь, – устало, с отвращением подумал Изгримнур, – поджариваю задницу у костра, пока молодые парни делают всю работу. Проклятый возраст, проклятая больная спина, проклятый Элиас, проклятые времена!»

Он посмотрел на своих сновавших взад и вперед людей, наклонился, поднял с земли обломок ветки, словно надеялся, что произойдет чудо, которое поможет ему превратить его в символ Дерева, и он сможет подарить его своей жене Гутрун, когда к ней вернется.

«Проклятая резьба!» – Он швырнул бесформенную деревяшку в огонь.

Изгримнур бросал кости кролика в огонь, чувствуя себя немного лучше после ужина, когда внезапно послышался стук копыт. Изгримнур опустил руки, чтобы вытереть о куртку жир с ладоней, и его люди последовали примеру герцога – не стоило браться скользкой рукой за рукоять меча или топора. Судя по звуку, к ним приближалась совсем небольшая группа всадников, два, самое большее три; однако никто из них не расслабился, пока они не увидели Эйнскалдира и его белую лошадь на фоне спускавшихся сумерек. Слудиг вел на поводу третью лошадь, поперек которой лежало… два тела.

Два тела, но, как кратко объяснил Эйнскалдир, только одно из них было мертвым.

– Мальчишка, – проворчал Эйнскалдир, чья темная борода уже блестела от кроличьего жира. – Нашел его, когда он что-то вынюхивал. Подумал, стоит привезти его сюда.

– Почему? – прорычал Изгримнур. – Он похож на грязное животное.

Эйнскалдир пожал плечами. Светловолосый Слудиг дружелюбно усмехнулся: это была не его идея.

– Вокруг нет поселений. Мы не видели никаких мальчишек в аббатстве. В таком случае откуда там взялся этот? – Эйнскалдир отрезал ножом кусок мяса. – Когда мы его схватили, он позвал кого-то, «Беннах» или «Биннок», не могу сказать наверняка.

Изгримнур повернулся и окинул быстрым взглядом тело Хоува, которое положили на плащ. Он был родственником, кузеном жены сына герцога Изорна – не самым близким, но этого хватило, чтобы Изгримнур испытал угрызения совести, когда смотрел на снежно-белое лицо молодого человека с редкой светлой бородкой.

Затем он повернулся к пленнику, все еще связанному за запястья, однако его уже сняли с лошади и посадили, прислонив спиной к камню. Парень был лишь на пару лет младше Хоува, тощий, но жилистый, а когда Изгримнур взглянул на веснушчатое лицо и копну рыжих волос, что-то шевельнулось у него в памяти, но он никак не мог вспомнить, где его видел. Юноша все еще был ошеломлен после подзатыльника, полученного от Эйнскалдира, глаза оставались закрытыми, а губы слегка приоткрылись.

«Выглядит как обычная деревенщина, – подумал герцог, – вот только сапоги – уверен, что он нашел их в аббатстве. Зачем, клянусь Фонтаном Мемура, Эйнскалдир его привез? Что мне теперь с ним делать? Убить, оставить у себя? Или бросить одного, чтобы он умер от голода?»

– Давайте поищем камни, – наконец сказал герцог. – Мы должны сделать курган для Хоува – похоже, здесь страна волков.

Спустилась ночь, скальные выступы на унылой равнине за Вилдхельмом превратились в сгустки более глубокой тени. Они развели большой костер, и солдаты уселись вокруг, чтобы послушать Слудига, запевшего непристойную песню. Изгримнур прекрасно знал, что люди, недавно потерявшие близкого человека – груда камней над могилой Хоува превратилась в очередную тень на равнине за кругом света костра, – обязательно должны заняться подобными глупостями. Как он сам сказал несколько месяцев назад, стоя напротив короля Элиаса, ветер приносит пугающие слухи. Здесь, на открытой равнине, кажущейся маленькой, но не защищенной горной грядой, истории, казавшиеся в Хейхолте или в Элвритсхолле досужими вымыслами путешественников, было невозможно со смехом отбросить в сторону. Поэтому люди вместе со Слудигом и их голоса, пусть и фальшивые, делали дикую ночь не такой страшной.

«И, если забыть истории про призраков, – подумал Изгримнур, – на нас сегодня напали, и причина мне непонятна. Они нас поджидали. Да, поджидали! И что же это, клянусь святым Усирисом, может означать?!»

Возможно, разбойники просто ждали какую-нибудь группу путешественников, которые остановятся в аббатстве, – но почему? Если они хотели только ограбить и ничего больше, почему не попытались забраться в аббатство, ведь там наверняка нашлись бы ценные реликвии? И зачем поджидать случайных путешественников, которые могут стать свидетелями грабежа?

«Впрочем, они почти не оставили живых свидетелей, будь прокляты их глаза, – подумал Изгримнур. – Только этот мальчишка, если он что-то видел».

Все это не имело ни малейшего смысла. Ждать в засаде отряд путешественников, которые даже в такие времена могут оказаться королевскими стражниками, – в результате разбойникам противостоял хорошо вооруженный и обученный отряд северян.

Значит, следовало считать, что разбойники поджидали именно их. Почему? И, что не менее важно, кто? Враги Изгримнура, в первую очередь Скали из Кальдскрика, были ему хорошо известны, но никто из разбойников не принадлежал к клану Скали. Кроме того, он давно вернулся в Кальдскрик, и откуда он мог знать, что Изгримнур, которому до смерти надоело сидеть и ждать, опасаясь за безопасность своего герцогства, наконец решит потребовать встречи с Элиасом и после неприятного спора получит неохотное разрешение вернуться со своими людьми на север?

«Ты нам нужен здесь, дядя, сказал он мне. Хотя знал, что я давно перестал в это верить. Просто он хотел иметь возможность приглядывать за мной, вот и вся разгадка».

Тем не менее возражения Элиаса оказались не такими сильными, как ожидал герцог, казалось, король знал, что Изгримнур обратится к нему с такой просьбой, и решил уступить.

Разочарованный кругами, которые совершали его мысли, Изгримнур уже собрался ложиться спать, когда к нему подошел Фрекке, и огонь за спиной старого солдата превратил его в худую неуклюжую тень.

– Одно мгновение, ваша светлость.

Изгримнур постарался скрыть улыбку. Должно быть, старый ублюдок пьян. Он начинал соблюдать формальности только после того, как успевал хорошо набраться.

– Фрекке?

– Речь о мальчишке, которого привез Эйнскалдир. Он пришел в себя. Я подумал, что ваша светлость захочет с ним поболтать. – Старый солдат слегка покачнулся, но тут же сделал вид, что поправляет штаны.

– Ну пожалуй. – Поднялся ветер, Изгримнур поплотнее запахнул куртку и собрался отвернуться, но передумал. – Фрекке?

– Ваша светлость?

– Я выбросил еще один испорченный кусок дерева в огонь, – признался герцог.

– Я так и думал, ваша светлость, – кивнул Фрекке.

Когда он направился обратно к кувшину с пивом, Изгримнур не сомневался, что по губам старого солдата промелькнула быстрая улыбка. Ну и Господь с ним, пора забыть о проклятом дереве.

Мальчишка сидел и жевал мясо на косточке. Рядом устроился Эйнскалдир, выглядевший обманчиво расслабленно – Изгримнур никогда не видел, чтобы этот солдат расслаблялся. Огонь от костра не освещал глаза Эйнскалдира, остававшиеся в тени, но у мальчишки они были широко раскрыты, как у оленя, который у лесного пруда попался охотникам.

Когда герцог приблизился, мальчишка перестал жевать и некоторое время, приоткрыв рот, с подозрением его разглядывал. Но потом, даже в слабом свете костра, Изгримнур заметил, как что-то в лице парня изменилось… кажется, герцог уловил облегчение? Изгримнур почувствовал тревогу. Он ожидал, несмотря на подозрения Эйнскалдира – солдат был недоверчивым, как еж, – увидеть напуганного деревенского мальчишку, охваченного ужасом или тупым страхом. Этот парень выглядел как невежественный крестьянин в рваной одежде, но в его глазах герцог уловил некую осторожность и подумал, что, возможно, Эйнскалдир все-таки прав.

– А теперь говори, мальчик, – резко сказал герцог на вестерлинге, – что ты разнюхивал в аббатстве?

– Пожалуй, я прямо сейчас перережу ему горло, – неожиданно заявил Эйнскалдир на языке риммеров, его тон был на удивление приятным, что резко контрастировало со смыслом слов.

Изгримнур нахмурился – неужели солдат спятил, но потом заметил, что мальчик продолжает вежливо на него смотреть, а Эйнскалдир хотел проверить, говорит ли мальчишка на их языке.

«Ну если он владеет нашим языком, то он один из самых хладнокровных мерзавцев из всех, что я видел», – подумал Изгримнур.

Нет, даже самое богатое воображение не позволяло поверить, что мальчишка такого возраста мог понять страшные слова Эйнскалдира и никак на них не отреагировать.

– Он не понимает, – сказал герцог своему верному стороннику на языке риммеров. – Но он на удивление спокоен, тебе не кажется? – Эйнскалдир согласно крякнул и поскреб подбородок через черную бороду.

– А теперь, мальчик, – продолжал герцог, – я задам тебе вопрос только один раз. Говори! Что привело тебя в аббатство?

Юноша опустил глаза и положил кость, которую грыз, на землю. У Изгримнура снова шевельнулось какое-то воспоминание, но этого оказалось недостаточно.

– Я был… я искал… новую обувь. – Он указал на свои чистые ухоженные сапоги.

Герцог по акценту уловил, что перед ним эркинландер, и что-то еще… но что?

– И я вижу, что тебе удалось ее найти. – Герцог присел на корточки, чтобы его глаза оказались на одном уровне с лицом мальчика. – Ты знаешь, что тебя могут повесить за кражу у мертвеца?

Наконец Изгримнур увидел правильную реакцию! Герцог не сомневался, что парень вздрогнул. Хорошо.

– Я сожалею… господин. Я никому не хотел причинить вреда. Я ужасно проголодался и устал, я очень долго шел, и у меня болели ноги…

– И откуда ты шел? – Герцог понял одну важную вещь.

Мальчик говорил слишком грамотно для бродяги. Он либо был послушником, либо учеником, или что-то вроде того. Изгримнур не сомневался, что мальчишка сбежал. Из семинарии, быть может, из монастыря? Что он скрывает?

Наконец юноша заговорил:

– Я… я ушел от своего хозяина, господин. Мои родители… родители отдали меня свечнику. А он меня бил.

– Какому свечнику? Где? Отвечай быстро? – резко спросил герцог.

– Ма… Малахия! В Эрчестере!

«Звучит правдоподобно, – подумал герцог. – За исключением двух деталей».

– Ну и что ты здесь делаешь? Что привело тебя в аббатство Святого Ходерунда? И кто такой, – тут Изгримнур нанес главный удар, – Беннах?

– Беннах? – переспросил юноша.

Эйнскалдир, который слушал с полузакрытыми глазами, наклонился вперед.

– Он знает, герцог, – сказал солдат на языке риммеров. – Он звал «Беннаха» или «Биннока», это точно.

– А что ты скажешь про «Биннака»? – Изгримнур положил тяжелую руку на плечо пленника, но испытал лишь сожаление, когда мальчишка поморщился.

– Биннок?… О, Биннок… моя собака, сэр. Точнее, моего хозяина. Он убежал вместе со мной. – И он улыбнулся, пусть и криво, но улыбка тут же исчезла.

Несмотря на плохие предчувствия, герцогу нравился мальчишка.

– Я направляюсь в Наглимунд, сэр, – быстро продолжал юноша. – Я слышал, что в аббатстве кормят бедных путников вроде меня. А когда я увидел… тела, мертвые тела, то испугался – но мне были нужны сапоги, господин, правда очень нужны. Монахи были хорошими эйдонитами – они ведь не стали бы возражать, правда?

– В Наглимунд? – Герцог прищурился и почувствовал, как Эйнскалдир еще больше насторожился, если такое вообще было возможно. – Но почему именно в Наглимунд? Почему не в Стэншир или в долину Асу?

– Там у меня друг. – За спиной Изгримнура раздался голос Слудига, перекрывший пьяный хор остальных. Юноша указал рукой в сторону собравшихся вокруг костра солдат. – Он менестрель, господин. Сказал, что если я убегу от… Малахии, то могу обратиться к нему и он мне поможет.

– Менестрель? В Наглимунде? – Изгримнур пристально смотрел на мальчишку, но его лицо, частично находившееся в тени, выглядело совершенно невинным.

Изгримнур вдруг почувствовал отвращение к происходящему.

«Только посмотри на себя, – подумал герцог. – Допрашиваешь ученика свечника, словно он в одиночку устроил засаду в аббатстве! Что за мерзкий день!»

Однако Эйнскалдир все еще не был удовлетворен. Он наклонил лицо к уху мальчишки и спросил с сильным акцентом:

– Как зовут менестреля из Наглимунда?

Юноша с тревогой повернулся к солдату, но его напугала близость, а не вопрос, и почти сразу он ответил:

– Санфугол.

– Клянусь сиськами Фрейи! – выругался Изгримнур и тяжело поднялся на ноги. – Я его знаю. Этого достаточно. Я тебе верю, мальчик. – Эйнскалдир отвернулся к смеявшимся у костра солдатам. – Мы зайдем в Наглимунд, а из-за ублюдочных сынов шлюх лошадь Хоува лишилась всадника. Здесь не самые подходящие места для путешествий, разбойники могут с легкостью перерезать тебе горло. Возьми. – Он подошел к одной из лошадей, снял чепрак и бросил его юноше. – Выбери сам место для ночлега, только не отходи далеко. Нашим часовым будет легче, если им не придется охранять стадо разбежавшихся овец. – Он посмотрел на торчавшие во все стороны рыжие волосы и блестящие глаза. – Эйнскалдир тебя накормил. Тебе нужно отойти?

Мальчишка моргнул… где же он его видел? В городе, наверное.

– Нет, – ответил мальчишка, – я просто надеюсь, что… Биннок не потеряется без меня.

– Поверь мне, мальчик. Если он не найдет тебя, то обязательно отыщет другого хозяина.

Эйнскалдир уже ушел. Изгримнур последовал за ним, а мальчишка свернулся калачиком на одеяле рядом с камнем.

«Я так давно не видел звезд, – подумал Саймон, лежа на одеяле. Их яркие точки походили на застывших светлячков. – Они совсем не такие, как когда смотришь сквозь кроны деревьев, а сейчас ты словно устроился на столе».

Он подумал об Одеяле Седды, а потом о Бинабике.

«Надеюсь, он в безопасности, но с другой стороны, он бросил меня риммерам», – подумал Саймон.

Ему просто повезло, что он попал к герцогу Изгримнуру, однако он пережил несколько очень страшных моментов, когда пришел в себя в лагере жестоких бородатых мужчин. Впрочем, зная о вражде между народом Бинабика и риммерами, он не мог обижаться на тролля из-за его исчезновения – не исключено, что он даже не знал о похищении Саймона. И все же ему было больно потерять друга. Он сказал себе, что должен стать более жестким: в последнее время он привык рассчитывать на Бинабика, когда требовалось определить, что верно, а что – нет, так же внимательно он слушал доктора Моргенеса. Ну, он получил очень понятный урок: нужно надеяться только на себя, самостоятельно принимать решения и следовать собственным путем.

На самом деле Саймон не хотел рассказывать Изгримнуру о цели своего путешествия, но герцог был умен, к тому же Саймон несколько раз чувствовал, что старый солдат готов взяться за нож – одно неверное слово, и ему пришел бы конец.

«К тому же темный воин, что все время сидел рядом, выглядел так, что мог прикончить меня так же легко, как бросить в воду никому не нужного котенка», – подумал Саймон.

Вот почему он рассказал герцогу почти всю правду, и это сработало.

Главный вопрос заключался в том, что делать дальше. Следовало ли ему идти с риммерами? Конечно, расстаться с ними было бы глупо, но все же… Саймон не до конца понимал, какова позиция герцога. Изгримнур направлялся в Наглимунд, но что, если он намерен арестовать Джошуа? Все в Хейхолте говорили, что герцог всегда хранил верность старому королю Джону и ценил его доверие больше собственной жизни. Но каковы его отношения с Элиасом? Саймон ни при каких обстоятельствах не собирался рассказывать ему о своей роли в побеге Джошуа из Хейхолта, но все тайное часто становится явным. Саймону ужасно хотелось узнать, что происходило в замке после гибели Моргенеса – уцелел ли Прайрат? Инч? Что рассказал людям Элиас о событиях в покоях доктора Моргенеса? Но именно эти вопросы, как бы осторожно он их ни задавал, могли привести его в кипящую воду.

Саймон был слишком взволнован, чтобы уснуть. Глядя на множество звезд, он думал о костях, которые утром бросал Бинабик. Ветер коснулся его лица, и вдруг звезды превратились в случайный набор костей, разбросанных по темному полю неба. Он чувствовал себя одиноким среди незнакомых людей, под сводом бесконечной ночи. Ему очень хотелось оказаться в своей постели, рядом с другими слугами, вернуться в те дни, когда эти события еще не произошли. Его желание было подобно пронзительным мелодиям флейты Бинабика: легкая боль, только и позволявшая жить в широком, диком мире.

Он ненадолго задремал, но его разбудил шум, громко застучало сердце, но звезды продолжали ярко гореть на фоне темного неба. На мгновение в горле у него перехватило от накатившей паники, когда над ним нависла темная, невероятно высокая тень. Где луна?

Но Саймон понял почти сразу, что это часовой, остановившийся к нему спиной. Часовой накинул одеяло на плечи, и его голова без шлема выглядывала сквозь складки.

Часовой прошел мимо, не глядя вниз. За широким ремнем торчал топор, тяжелое оружие с жутко острым лезвием. Кроме того, он держал в руках копье, длина которого превышала рост солдата; он шел, а конец древка волочился по земле.

Саймон закутался в одеяло, прячась от холодного ветра, поднявшегося над равниной. Небо изменилось: еще недавно оно было чистым, и звезды отчетливо сияли на фоне бездонной черноты, но теперь их пятнали облака, и молочные щупальца тянулись с севера точно пальцы. В дальней части неба они накрывали самые низкие звезды, словно песок, насыпанный на тлеющий костер.

«Возможно, Седда догонит своего мужа сегодня ночью», – сонно подумал Саймон.

Второй раз он проснулся, когда ему на лицо полилась вода. Он ахнул, открыл глаза и увидел, что звезды на небе разом погасли, как будто кто-то захлопнул крышку шкатулки с драгоценностями. Шел дождь, и теперь тучи находились прямо у него над головой. Он снова увидел часового, теперь немного дальше, который смотрел на дождь, защищая лицо.

Глаза Саймона снова начали закрываться, когда часовой издал странный хриплый звук и опустил голову, чтобы посмотреть вниз. Что-то в его взгляде, хотя он стоял совершенно неподвижно, говорило о том, что он с чем-то борется, и это заставило Саймона широко раскрыть глаза. Начался ливень, вдалеке прогремел гром, и Саймон попытался разглядеть часового сквозь завесу дождя. Он все еще стоял на том же месте, но теперь что-то быстро двигалось у его ног, нечто выбравшееся из окружавшей его темноты. Саймон сел, и капли дождя застучали по земле вокруг него.

Внезапно вспышка молнии озарила все вокруг, отчего окружающие горы засияли, точно крашеные деревянные декорации из пьесы про Усириса. Весь лагерь стал хорошо виден – дымящиеся останки костра, спящие фигуры риммеров, – но внимание Саймона привлек часовой, чье лицо превратилось в безмолвную маску животного ужаса.

Ударил гром, и вновь небо озарила молния. Земля вокруг часового бурлила, в воздух летели фонтаны грязи. Сердце подскочило в груди Саймона, когда часовой рухнул на колени. Вновь прогремел гром; трижды подряд полыхнула молния. Земля продолжала бурлить вокруг часового, но теперь появились руки, длинные и тонкие, блестевшие под струями дождя, они тянули его вниз, лицом в сторону черной почвы.

Новая вспышка высветила движение – орда темных существ вылезала из земли, худые и ободранные, с белыми глазами, они размахивали руками, и ослепительные молнии выхватывали из темноты жуткое зрелище, которое разворачивалось под продолжавшимся ливнем, – свалявшиеся усы, рваная одежда. И, когда гром стих, Саймон закричал, вода заливала ему рот, но он продолжал кричать.

Это было страшнее любого видения Ада. Риммеров, разбуженных испуганным криком Саймона, со всех сторон атаковали прыгавшие, размахивавшие руками существа. Они лезли из земли точно крысы, – лагерь наполнился их тонким отвратительным визгом, казалось, будто они впервые вырвались из слепых туннелей, и их переполняли страх и злоба.

Один из северян сумел подняться на ноги, и существа набросились на него. Все они оказались ниже Бинабика, но их число было огромным, и, хотя северянин сумел обнажить меч, они повалили его на землю. Саймону показалось, что он видит в их руках острые предметы, которые поднимались и опускались.

– Ваэр! Ваэр Буккенн! – закричал один из риммеров на другой стороне лагеря.

Теперь все риммеры вскочили на ноги, и в прерывистых вспышках молний Саймон видел бледное пламя их мечей и топоров. Он тоже вскочил, отбросив в сторону одеяло, и принялся отчаянно озираться в поисках оружия. Жуткие существа были повсюду, они прыгали на тонких ногах, как насекомые, что-то вопили и пронзительно визжали, когда на них обрушивались топоры риммеров.

Саймон обошел камень, возле которого спал, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то оружие. Мимо пробежал северянин, но тут же рухнул в двух шагах от Саймона, и половина его лица превратилась в кровавую маску. Саймон прыгнул к нему и вырвал топор из конвульсивно дергавшейся руки; он еще был жив, когда Саймон схватил его оружие. Через мгновение Саймон почувствовал, как что-то вцепилось ему в колено, развернулся и увидел жуткое человекоподобное лицо и протянутую руку. Он изо всех сил ударил по нему топором и услышал хруст, словно раздавил сапогом жука. Саймон почувствовал, как хватка ослабела, и отскочил в сторону, к его горлу подкатила тошнота.

Свет в небе то загорался, то гас, и было почти невозможно понять, что происходит. Многие риммеры продолжали отбиваться, но вокруг было слишком много прыгавших и дико верещавших демонов. Казалось, лучшим местом будет…

Внезапно Саймона сбили на землю, и рука сжала его горло. Он почувствовал, как его щека вжимается в мокрую землю, ощутил ее вкус и резко перевернулся на спину. Грубое лезвие промелькнуло мимо его глаз и с вязким звуком вошло в землю. Саймон поднялся на колени, но другая рука опустилась ему на лицо, закрывая глаза. От нее пахло грязью и тухлой водой, пальцы извивались, точно земляные черви.

«Где топор? Я уронил топор!» – только и успел подумать Саймон.

Он с трудом поднялся, широко расставив ноги на скользкой земле, пытаясь оторвать пальцы, сжимавшие его горло, сделал шаг вперед, едва снова не упал, не в силах избавиться от жуткого существа, продолжавшего сидеть у него на спине и душить. Костлявая рука не давала ему дышать, острые колени давили на ребра, и ему показалось, что он слышит, как липкое существо визжит от восторга. Он сумел сделать еще несколько шагов, потом снова рухнул на колени, и грохот битвы вокруг начал стихать. В ушах шумело, силы покидали его руки и тело, как мука из разорванного мешка.

«Я умираю…» – только и смог подумать он. Перед глазами у него висела красная пелена.

А затем жуткое давление на горле исчезло. Саймон тяжело упал лицом вниз, сейчас он мог лишь хрипло дышать.

Он с трудом повернул голову, чтобы посмотреть вверх. На фоне черного неба вспыхнула молния, и он увидел безумный силуэт… мужчина верхом на волке.

Бинабик!

Втягивая воздух в отчаянно болевшее горло, Саймон попытался встать, но сумел лишь подтянуть к животу локти, однако тролль уже был рядом. В шаге от них валялось земляное существо, свернувшееся, точно раздавленный паук, и устремившее мертвые глаза к небу.

– Молчи! – прошипел Бинабик. – Нам пора уходить! Быстро! – Он помог Саймону сесть, но юноша отмахнулся от него слабой, как у младенца, рукой.

– Я должен… должен… – Саймон указал трясущейся рукой в сторону хаоса, царившего в лагере риммеров, до которого было не более двадцати шагов.

– Смешно! – прорычал Бинабик. – Риммеры могут сами вести свои сражения. Мой долг в том, чтобы спасти тебя. А теперь пошли!

– Нет, – упрямо повторил Саймон. Бинабик держал в руке пустотелый посох; Саймон знал, как он прикончил злобное существо. – Мы дол… должны пом… помочь им.

– Они выживут, – мрачно заявил Бинабик. Кантака с подозрением обнюхивала рану Саймона. – Я за тебя отвечаю.

– Что ты… – начал Саймон, Кантака зарычала, подавая сигнал тревоги, и Бинабик поднял голову.

– Дочь Гор! – простонал тролль.

Саймон проследил за его взглядом.

Сгусток темноты оторвался от общей схватки и помчался в их сторону. Саймон не мог определить, сколько в нем существ со сверкающими глазами, сколько машущих рук, но их было очень много.

– Нихук, Кантака! – закричал Бинабик, через мгновение волчица бросилась навстречу врагам, и тут же послышался испуганный визг, когда она начала их уничтожать.

– Мы больше не можем терять времени, Саймон, – резко сказал тролль. Над долиной прокатился новый раскат грома, а Бинабик вытащил из-за пояса нож и потащил Саймона за собой. – Люди герцога сумеют устоять, а я не имею права допустить, чтобы ты погиб в этой схватке.

Кантака, оказавшаяся среди земляных обитателей, превратилась в серого стремительного демона смерти. Ее могучие челюсти смыкались, она встряхивала головой и убивала снова и снова, а тонкие черные тела отлетали в сторону точно сломанные куклы. К ней устремились новые враги, и Саймон услышал ее угрожающее рычание.

– Но… но… – Саймон застыл на месте, когда Бинабик шагнул в сторону своего скакуна.

– Я дал клятву тебя охранять, – сказал Бинабик и потянул Саймона за собой. – Таким было желание доктора Моргенеса.

– Доктор?!. Ты знал доктора Моргенеса?!.

Пока Саймон стоял, хватая ртом воздух, Бинабик остановился и дважды свистнул. Кантака, сделав напоследок мощное круговое движение, отшвырнула в сторону еще двух земляных уродов и помчалась к ним.

– А теперь беги, глупый мальчишка! – крикнул Бинабик.

И они побежали – Кантака впереди, прыгая, как олень, ее морда была черной от крови, следом Бинабик, Саймон спешил за ними, спотыкаясь на мокрой земле, а буря выкрикивала им вслед вопросы, на которые никто не знал ответов.

Глава 22

Ветер с севера

♕

– Нет, я не хочу эту проклятую штуку! – Гутвульф, граф Утаниата, сплюнул желтый сок на выложенный плиткой пол, и испуганный паж поспешно отошел в сторону. Глядя ему вслед, Гутвульф пожалел о своих резких словах – нет, он не сочувствовал мальчишке, ему вдруг захотелось чего-нибудь выпить. Он уже почти час ждал у входа в тронный зал без капли спиртного, и один лишь Эйдон знал, сколько еще времени ему предстояло здесь гнить.

Он снова сплюнул, острая жвачка обожгла язык и губы, и он выругался, вытирая слюну с худого подбородка. В отличие от многих людей, находившихся под его командой, Гутвульф еще не привык постоянно держать за щекой кусок горького южного корня, но в эту странную сырую весну – во время которой ему пришлось постоянно находиться за стенами Хейхолта, дожидаясь поручений короля, – он обнаружил, что любое отвлечение, даже так сильно обжигающее небо, лучше, чем обычное сидение без дела.

Кроме того – и причиной, вне всякого сомнения, была сырая погода, – в Хейхолте стало вонять плесенью и… нет, гниение – слишком мелодраматичное слово. Так или иначе, но корень с сильным ароматом, казалось, помогал.

В тот самый момент, когда Гутвульф поднялся на ноги, оставив стул, чтобы снова начать раздраженно ходить по приемной – большую часть времени ожидания он проводил именно так, – дверь тронного зала заскрипела и открылась внутрь. В просвете появилась тупая голова Прайрата, и глаза, плоские и черные, как у ящерицы, посмотрели на Гутвульфа.

– О, добрый Утаниат! – Прайрат оскалил зубы. – Ожидание получилось слишком долгим! Но теперь король готов тебя принять. – Священник чуть шире приоткрыл дверь, так что стали видны его алые одеяния и часть зала. – Пожалуйста, заходи.

Гутвульфу пришлось пройти совсем рядом с Прайратом, и он втянул в себя грудь, чтобы минимизировать контакт. Почему он стоит так близко? Быть может, хочет, чтобы Гутвульф почувствовал себя неловко – Королевская рука и Королевский советник недолюбливали друга, – или он просто не хотел широко открывать дверь? Нынешней весной во дворце было холодно, и если кто-то заслуживал находиться в тепле, так это Элиас. Возможно, Прайрат просто старался не выстудить просторный тронный зал.

Ну если его цель была именно такой, то осуществить ее священнику не удалось. Как только Гутвульф переступил порог, на него обрушился холод, да такой, что на его сильных руках появилась гусиная кожа. Он посмотрел мимо трона и увидел, что несколько верхних окон открыты и подперты палками. Холодный северный воздух, дувший снаружи, заставлял плясать пламя факелов.

– Гутвульф! – громко приветствовал его Элиас, приподнимаясь с кресла из желтоватой кости. У него за спиной скалился массивный череп дракона. – Мне так стыдно, что я заставил тебя столько ждать! Иди сюда!

Гутвульф направился к королю по выложенной плитками дорожке, стараясь скрыть, что он дрожит от холода.

– Вам многое нужно обдумать, ваше величество. Я готов ждать.

Элиас снова уселся на трон, а граф Утаниата опустился перед ним на одно колено. Король был одет в черную рубашку, украшенную зеленью и серебром, черные сапоги и штаны. Бледный лоб пересекала железная корона Фингила, на боку висел меч с необычной крестообразной рукоятью. Он неделями его не снимал, но Гутвульф понятия не имел, откуда он взялся. Король никогда об этом не упоминал, а в клинке было нечто странное и тревожное, мешавшее Гутвульфу задать вопрос.

– «Я готов ждать», – передразнил его Элиас. – Иди и садись. – Король указал на скамью, стоявшую в паре шагов от места, где опустился на колено Гутвульф. – С каких это пор ты не против ждать, Волк? Неужели думаешь, что, став королем, я превратился в слепого глупца?

– Я уверен, что, как только у вас появятся поручения для Королевской руки, вы сразу мне сообщите, – сказал Гутвульф.

Отношения между Гутвульфом и его старым другом Элиасом сильно изменились, и графу Утаниата это совсем не нравилось. Элиас никогда не отличался скрытностью, но сейчас Гутвульф чувствовал, что появились могучие течения, прятавшиеся за обычными событиями, хотя король постоянно делал вид, что их не существует. Многое переменилось, и Гутвульф прекрасно знал, кого следует винить. Он взглянул мимо плеча короля на Прайрата, который пристально на него смотрел. Когда их глаза встретились, священник в красной сутане приподнял бровь, словно собрался задать насмешливый вопрос.

Элиас несколько мгновений тер виски.

– Очень скоро у тебя появится много работы, это я могу обещать, – сказал король. – О, моя голова. Корона действительно очень тяжелая, друг мой. Иногда мне хочется отложить ее в сторону и отправиться куда-нибудь, как мы часто делали в прошлом. Свободные путники дороги! – Король со зловещей улыбкой повернулся от Гутвульфа к советнику. – Священник, у меня снова болит голова. Принеси мне немного вина, ладно?

– Сейчас, милорд. – Прайрат отошел в заднюю часть тронного зала.

– Где ваши пажи, ваше величество? – спросил Гутвульф. «Король выглядит ужасающе измученным», – подумал он. Щетина на небритых щеках торчала в разные стороны, черная на фоне бледной кожи. – И почему, со всем уважением, вы запираетесь в ледяной пещере тронного зала? Здесь холоднее, чем в темной заднице Дьявола, к тому же пахнет плесенью. Позвольте мне разжечь огонь в камине.

– Нет. – Элиас пренебрежительно махнул широкой ладонью. – Я не хочу, чтобы было теплее. Я уже согрелся. Прайрат говорит, что это болотная лихорадка. В любом случае холодный воздух хорошо на меня действует. Здесь постоянно дует ветер, так что нет нужды бояться застоя или скверного настроения.

Прайрат вернулся с королевским кубком; Элиас опустошил его одним глотком и вытер губы рукавом.

– Да, здесь полно ветра, ваше величество. – Гутвульф кисло улыбнулся. – Ну, мой король, вы… и Прайрат… лучше знаете, вне всякого сомнения, вас ничему не сможет научить простой солдат. Чем еще я могу вам служить?

– Я думаю, что можешь, хотя, возможно, задача тебе не очень понравится, – сказал Элиас. – Но сначала скажи мне: граф Фенгболд вернулся?

Гутвульф кивнул:

– Я говорил с ним сегодня утром, сир.

– Я его позвал. – Элиас протянул кубок, требуя еще вина, Прайрат принес кувшин и снова наполнил кубок. – Но раз уж ты его видел, расскажи: хороши ли новости?

– Боюсь, что нет, сир. Шпион, которого вы ищете, подручный Моргенеса, все еще на свободе.

– Божественное проклятье! – Элиас потер лицо над бровью. – Разве Фенгболд не взял с собой псов, которых я ему дал? И мастера-охотника?

– Да, ваше величество, и они продолжают поиски, но в защиту Фенгболда должен сказать, что вы поручили ему почти невыполнимую задачу, – сказал Гутвульф.

Элиас прищурился, и на миг Гутвульфу показалось, что на него смотрит незнакомец. Затем стук кувшина о край кубка снял напряжение, и Элиас расслабился.

– Увы, – сказал король, – скорее всего, ты прав. Мне не следует выплескивать свое раздражение на Фенгболда. Он и я… мы должны разделить разочарование.

Гутвульф кивнул, глядя на короля.

– Да, сир, я с тревогой узнал о болезни вашей дочери. Как здоровье Мириамель?

Король бросил быстрый взгляд на Прайрата, который закончил наполнять кубок и отступил в сторону.

– Это очень мило с твоей стороны – задать такой вопрос, Волк. Мы не думаем, что ей грозит опасность, но Прайрат уверен, что морской воздух Мермунда станет лучшим средством от ее недугов. Однако мне жаль, что приходится откладывать свадьбу.

Король посмотрел на кубок так, словно это был колодец, куда он только что уронил нечто очень ценное. В открытых окнах свистел ветер.

Прошло несколько долгих мгновений, и граф Утаниата решил, что ему следует продолжить разговор.

– Вы сказали, что я могу выполнить небольшое поручение, мой король?

Элиас поднял голову.

– О да, конечно. Я хочу, чтобы ты отправился в Эрнисдарк. Из-за того что мне пришлось повысить налоги – во всем виновата ужасная, проклятая богом засуха, – старая горная крыса Ллут осмелился мне перечить. Он прислал самоуверенного Эолейра, чтобы тот успокоил меня льстивыми словами, но время разговоров прошло.

– Прошло, милорд? – Гутвульф приподнял бровь.

– Прошло, – прорычал Элиас. – Я хочу, чтобы ты взял дюжину рыцарей – если больше, то у Ллута не будет выбора, ему придется вступить в конфронтацию – и поспешил в Таиг, чтобы бросить вызов старому скряге в его логове. Скажешь, что лишать меня причитающейся по закону доли равносильно пощечине… или плевку на Трон из костей дракона. Но веди себя разумно, ничего не говори в присутствии рыцарей Ллута, это заставит его оказать сопротивление – тем не менее ясно дай понять, что отказ может привести к тому, что объятые огнем стены рухнут ему на голову. Пусть он испугается, Гутвульф.

– Я могу это сделать, милорд.

Элиас напряженно улыбнулся.

– Хорошо. И постарайся выяснить, где находится Джошуа. Из Наглимунда нет никаких вестей, хотя мои шпионы все проверили. Нельзя исключать, что мой брат-предатель отправился к Ллуту. Возможно, именно он подстегивает упрямство Эрнистира!

– Я буду для вас не только Рукой, но и Глазами, мой король, – обещал Гутвульф.

– Могу я высказаться, король Элиас? – Стоявший у локтя короля Прайрат поднял палец.

– Говори, священник.

– Я бы также хотел предложить графу Утаниата поискать мальчишку, шпиона Моргенеса, – сказал Прайрат. – Это поможет Фенгболду. Нам он нужен, ваше величество, – какой смысл убивать змею, если змеята рыщут на свободе?

– Я отыщу молодую гадюку. – Гутвульф улыбнулся. – И с радостью раздавлю ее каблуком.

– Нет! – вскричал Элиас, поразив Гутвульфа неожиданной горячностью. – Нет! Шпион должен жить, как и все его спутники, пока они не окажутся в наших руках, в Хейхолте. Мы хотим задать им несколько вопросов. – Казалось, Элиаса слегка смутил неожиданный всплеск эмоций, и он обратил странным образом умоляющий взгляд на старого друга. – Ты ведь меня понимаешь?

– Конечно, ваше величество, – быстро ответил Гутвульф.

– Нужно лишь, чтобы они дышали, когда их сюда вернут, – сказал Прайрат со спокойствием пекаря, рассуждающего о муке. – И тогда мы узнаем все.

– Достаточно. – Элиас откинулся на спинку трона. Гутвульф с удивлением заметил капли пота у него на лбу, в то время как сам граф Утаниата дрожал от холода. – А теперь иди, старый друг. Привези нам полное согласие Ллута, а если нет, я отправлю тебя обратно, чтобы ты принес нам его голову. Иди.

– Да хранит вас Господь, ваше величество. – Гутвульф опустился на одно колено, потом встал и, пятясь, вышел из тронного зала.

Знамена у него над головой развевал ветер; в текучих тенях мерцавших факелов геральдические животные и те, что символизировали кланы, казалось, пустились в жуткий судорожный танец.

Гутвульф встретил Фенгболда в приемной. Граф Фальшира смыл дорожную пыль и песок с лица и волос после их утренней встречи и надел красную бархатную куртку с семейным серебряным орлом, вышитым на груди так, что его перья причудливо торчали в разные стороны.

– Ну, Гутвульф, ты его видел? – спросил Фенгболд.

Граф Утаниата кивнул:

– Да, ты тоже его увидишь. Проклятье, именно ему следует подышать морским воздухом Мермунда, а не Мириамель. Он выглядит… я даже не знаю, он кажется совершенно больным. И в тронном зале холодно, как в леднике.

– Значит, это правда? – мрачно спросил Фенгболд. – Относительно принцессы? Я надеялся, что он передумал.

– Она отправилась на запад, к морю. Похоже, тебе придется ждать великого дня еще некоторое время. – Гутвульф усмехнулся. – Я уверен, ты найдешь чем заняться до возвращения принцессы.

– Это не проблема. – Губы графа Фальшира скривились, словно он попробовал чего-то кислого. – Я лишь боюсь, что он может отказаться от своего обещания. Я слышал, что никто не знал о ее болезни, пока она не уехала.

– Ты слишком много беспокоишься, – сказал Гутвульф. – Это все женские капризы. Элиасу необходим наследник. Радуйся, что ты подходишь в качестве зятя лучше, чем я. – Гутвульф насмешливо оскалил зубы. – На твоем месте я бы отправился в Мермунд и добился расположения принцессы. – Он отдал ему насмешливый салют и зашагал прочь, оставив Фенгболда перед высокими дубовыми дверьми тронного зала.

Она даже издалека видела, что граф Фенгболд пребывает в отвратительном расположении духа. Его походка с болтавшимися, как у маленького мальчишки, которого выгнали из-за стола во время ужина, руками, громкий, демонстративный стук каблуков по каменным плиткам пола возвещали о его настроении. Она протянула руку и дернула Джейл за рукав. Когда большеглазая девушка подняла взгляд, уверенная, что как-то провинилась, Рейчел указала в сторону приближавшегося графа Фальшира.

– Тебе лучше убрать ведро подальше, девочка. – Рейчел взяла швабру из руки девушки. Ведро с мыльной водой стояло посреди коридора, прямо на пути раздраженного дворянина.

– Поспеши, глупая девчонка! – прошипела Рейчел, и в ее голосе явственно прозвучала тревога.

Как только она произнесла эти слова, Рейчел поняла, что ей следовало помолчать. Фенгболд ругался под нос, лицо застыло в злой гримасе. Джейл бросилась выполнять ее распоряжение, не удержала в мокрых пальцах ведро, оно упало с громким стуком, и мыльная вода выплеснулась через край на пол. Фенгболд, который подошел уже совсем близко, наступил прямо в растекавшуюся лужу, на миг потерял равновесие, вскинул руки вверх, схватился за висевший на стене гобелен, а Рейчел в безмолвном ужасе наблюдала за происходящим. Им всем сопутствовала удача – гобелен выдержал вес Фенгболда и позволил ему удержаться на ногах; тем не менее через мгновение гобелен начал сползать со стены, пока не оказался в луже мыльной воды.

Рейчел посмотрела на покрасневшее лицо графа Фальшира и сразу повернулась к Джейл:

– Убирайся, неуклюжая корова. С тобой все понятно. Прочь!

Джейл, бросив беспомощный взгляд на Фенгболда, повернулась и побежала, и ее огромный зад жалким образом колыхался на ходу.

– А ну, вернись, шлюха! – заорал Фенгболд, и его челюсть затряслась от ярости, длинные черные волосы в беспорядке свисали на лицо. – Я получу свое за… за это… это…

Рейчел, продолжавшая одним глазом поглядывать на графа, наклонилась и подняла промокший край гобелена из лужи. Она сама не могла снова его повесить и просто стояла, держа гобелен, с которого капала вода, на весу, а Фенгболд бушевал:

– Посмотри! Посмотри на мои сапоги! Я перережу горло суке, она их испортила! – И тут граф повернулся к Рейчел: – Как ты осмелилась отослать ее?

Рейчел опустила глаза, что не вызвало особых затруднений, потому что молодой аристократ был на фут выше.

– Я сожалею, господин, – сказала она, и из-за искреннего страха в ее голосе прозвучало уважение. – Она глупая девчонка, господин, и ее накажут, но я старшая горничная, и вся вина ложится на меня. Я очень, очень сожалею.

Фенгболд несколько долгих мгновений не сводил с нее взгляда, потом прищурился, сделал короткий шаг к ней и отвесил звонкую пощечину. На щеке Рейчел тут же появился красный след, который начал расползаться точно лужа на полу.

– Тогда передай это толстой шлюхе, – прорычал Фенгболд, – и если я увижу ее еще раз, пусть знает, что я сверну ей шею. – Он посмотрел на старшую горничную и зашагал по коридору, оставляя на каменных плитках мокрые следы.

«Да, он и на это способен», – подумала Рейчел, когда вечером сидела на своей постели, прижимая влажную тряпицу к горевшей щеке. А в спальне горничных рыдала Джейл. У Рейчел не хватило сил даже накричать на нее, но одного лишь вида распухшей щеки Рейчел было достаточно, чтобы толстая добрая девушка принялась отчаянно рыдать.

«Добрые Риап и Пелиппа. Я бы предпочла получить две такие пощечины, только бы не слышать ее плача», – думала Рейчел.

Она улеглась на жесткий тюфяк – Рейчел спала на нем из-за того, что у нее постоянно болела спина, – накрылась с головой, чтобы не слышать рыданий Джейл, и уловила собственное теплое дыхание на лице.

«Наверное, так себя чувствует грязное белье в корзине, – подумала она и тут же отругала себя за глупые мысли. – Ты превращаешься в бесполезную старуху…»

И вдруг она заплакала – впервые с тех пор, как узнала об исчезновении Саймона.

«Я просто слишком устала, – думала она. – Иногда мне кажется, что я могу упасть там, где стою, упасть, точно сломанная швабра, у ног молодых чудовищ, топающих по моему замку и относящихся к нам так, словно мы грязь, – они, вероятно, просто вышвырнут меня прочь вместе с пылью. Как я устала… если бы только… если бы…»

Воздух под одеялом стал душным и жарким. Рейчел перестала плакать – что толку от слез? Оставим их взбалмошным девчонкам – и почувствовала, что засыпает, словно погружалась в теплую, вязкую воду.

В ее сне Саймон не умер, не погиб в ужасном пожаре, который унес Моргенеса и нескольких стражников, бросившихся в огонь, чтобы его потушить. Даже граф Брейагар нашел в огне свою смерть, когда обрушился охваченный пламенем потолок… Нет, Саймон жив и здоров. Что-то в нем изменилось, но Рейчел не могла понять, что именно – взгляд или более жесткая линия челюсти? – это не имело значения. Однако она видела живого Саймона, и во сне сердце Рейчел вернулось к жизни. Она представляла его, мертвого мальчика – ее мертвого мальчика; разве не она вырастила его как собственного ребенка, пока Саймона у нее не забрали?

Он стоял в каком-то почти абсолютно белом месте и смотрел на огромное белое дерево, вытянувшееся в высоту, как лестница к Трону Господа. И, хотя он держался уверенно, откинув голову назад и не сводя глаз с дерева, Рейчел не могла не заметить, что его густые рыжие волосы нуждаются в стрижке… ну очень скоро она об этом позаботится… парню нужна твердая рука.

Когда она проснулась, отбросив смятое одеяло в сторону, Рейчел обнаружила, что вокруг темно – наступил вечер, – и тяжесть и боль потери вновь обрушились на нее, как соскользнувший со стены гобелен. Она села, потом медленно поднялась на ноги, и влажная тряпица упала на пол, только теперь она стала сухой, точно осенний лист. Ей не к лицу валяться на кровати, рыдая точно глупая девчонка. «Тебе нужно еще много сделать, – напомнила себе Рейчел, – не рассчитывай на отдых по эту сторону небес».

Гремел небольшой барабан, менестрель взял нежный аккорд на лютне и начал последнее четверостишие.

…И когда ты придешь, моя прекрасная леди,

Одетая в шелка Кандии?

И если ты захочешь править моим сердцем,

Следуй в Зал Эмитина!

Музыкант закончил, взяв последние изящные ноты, и поклонился, когда герцог Леобардис начал аплодировать.

– Зал Эмитина! – сказал герцог Эолейру, графу Над-Муллаха, который вслед за Леобардисом принялся вежливо хлопать в ладоши. На самом деле эрнистириец считал, что он слышал и лучшее исполнение. Впрочем, он не особенно любил любовные баллады, столь популярные при дворе в Наббане.

– Мне нравится эта песня, – с улыбкой сказал герцог. Его длинные седые волосы и розовые щеки делали его похожим на любимого старого двоюродного дедушку из тех, что пьют слишком много крепкого портера на эйдонитских пирах, а потом пытаются учить детей свистеть. Лишь струящиеся белые одеяния, украшенные ляпис-лазуритом и золотом, да золотой обруч на голове с перламутровым Зимородком указывали, что он отличается от обычных людей. – Знаете, граф Эолейр, я думал, что музыка всегда была источником силы Таига. Разве Ллут не считает себя величайшим покровителем менестрелей всего Светлого Арда, а ваш Эрнистир – естественным домом музыкантов? – Герцог наклонился через ручку небесно-голубого кресла, чтобы похлопать Эолейра по руке.

– Король Ллут и в самом деле держит возле себя менестрелей, – согласился Эолейр. – Пожалуйста, герцог, если я выгляжу озабоченным, это не имеет никакого отношения к вам. Ваша доброта достойна того, чтобы ее помнить. Нет, я должен признать, что меня беспокоят проблемы, которые мы обсуждали ранее.

В мягких голубых глазах герцога появилась тревога.

– Я уже говорил вам, мой Эолейр, что у нас еще будет время для подобных вещей. Иногда ожидание бывает очень утомительным, но тут ничего не поделаешь. – Леобардис сделал жест в сторону менестреля, который терпеливо ждал, стоя на одном колене.

Музыкант встал, поклонился и отошел. Фантастически сложный наряд окутал его, когда он присоединился к группе придворных, одетых в роскошные камзолы и туники. Наряды дам дополняли экзотические шляпки с крыльями, как у морских птиц или плавниками ярких рыб. В тронном зале, как и в нарядах придворных, преобладали приглушенные цвета: говорившие о тонком вкусе голубой, желтый и бежевый, розовый, белый и пенящаяся зелень. Возникало впечатление, что дворец построен из изящных морских камней, и все вокруг сглажено и смягчено объятиями океана.

За придворными, занимавшими всю юго-западную стену, к которой было повернуто кресло герцога, высокие арочные окна выходили на волнующееся, искрящееся от солнца зеленое море. Океан, неустанно ударявший в скалистый мыс, где стоял герцогский дворец, походил на вибрировавший живой гобелен. Наблюдая, как движущийся свет танцует на его поверхности и участках спокойной воды, тяжелой и прозрачной точно нефрит, Эолейру часто хотелось смести прочь придворных, чтобы они с визгом и криками разбежались в разные стороны и больше ничто не портило изумительный вид.

– Быть может, вы правы, герцог Леобардис, – наконец ответил Эолейр. – Иногда нужно замолчать, даже если тема разговора очень важна. Я полагаю, что здесь мне бы следовало поучиться у океана. Ему не требуется напряженно работать, чтобы получить то, что он желает; со временем он победит камень, пляжи… и даже горы.

Такого рода беседа нравилась Леобардису гораздо больше.

– О да, море постоянно, не так ли? И все же оно все время меняется.

– Это так, милорд, – согласился Эолейр. – И оно далеко не всегда спокойно. Иногда случаются шторма.

Герцог склонил голову в сторону эрнистирийца, не совсем понимая, таится ли за его последними словами нечто большее, чем очевидные истины, и в этот момент в зал вошел его сын Бенигарис, небрежно кивая придворным, которые приветствовали его, когда он шел к креслу герцога.

– Отец мой, герцог, граф Эолейр, – сказал он, поклонившись каждому.

Эолейр улыбнулся и пожал Бенигарису руку.

– Рад тебя видеть, – сказал эрнистириец.

Бенигарис стал выше, чем во время их предыдущей встречи, но тогда сыну герцога было семнадцать или восемнадцать. Прошло почти два десятилетия, и Эолейр с удовлетворением отметил, что, несмотря на то что он на восемь лет старше, именно Бенигарис заметно раздался в талии, а не он. Тем не менее природа наградила сына герцога высоким ростом и широкими плечами, а из-под густых черных бровей смотрели внимательные темные глаза. Он выглядел внушительно в своей подпоясанной тунике и стеганом жилете – заметный контраст с дружелюбным отцом.

– Да, прошло много лет, – сказал Бенигарис. – Мы можем поговорить сегодня за ужином. – Эолейру показалось, что его не слишком вдохновляет предстоящая беседа. Бенигарис повернулся к отцу: – Сэр Флуирен хочет с вами встретиться. Сейчас он с гофмейстером.

– О, добрый старый Флуирен! Какая ирония для вас, Эолейр. Один из величайших рыцарей Наббана.

– Только вашего брата Камариса называли более великим, – прервал его Эолейр, у которого не было ни малейшего желания вспоминать о военной истории Наббана.

– Да, мой дорогой брат, – печально улыбнулся Леобардис. – Ну подумать только, Флуирен явился меня навестить как посланник Элиаса!

– Да, тут есть определенная ирония, – небрежно заметил Эолейр.

Бенигарис нетерпеливо поджал губы.

– Он вас ждет, – сказал он. – И я думаю, что вам следует принять его сразу, чтобы показать уважение Верховному королю.

– Ну надо же! – Леобардис перевел веселый взгляд на Эолейра. – Ты слышишь, как мне приказывает сын? – Когда герцог снова повернулся к Бенигарису, Эолейр подумал, что во взгляде Леобардиса было еще что-то, кроме веселья, – гнев? Тревога? – Да, скажи моему старому другу Флуирену, что я его приму… дай-ка подумать… да, в Зале Совета. Ты присоединишься к нам, Эолейр?

– Отец, – вмешался Бенигарис, – я не думаю, что вам следует приглашать даже такого верного друга, как граф, ведь вам предстоит тайная встреча с послом Верховного короля!

– А зачем, могу я спросить, я должен держать что-то в тайне от Эрнистира? – спросил герцог.

Теперь в его голосе отчетливо слышался гнев.

– Пожалуйста, Леобардис, у меня в любом случае остались другие дела, – сказал Эолейр. – Я зайду позднее, чтобы поприветствовать Флуирена. – Эолейр встал и поклонился.

Когда Эолейр остановился по пути из тронного зала, чтобы еще раз полюбоваться на великолепный вид, он услышал голоса Леобардиса и его сына – они спорили на повышенных тонах.

«Волны создают новые волны, как говорят в Наббане, – подумал Эолейр. – Складывается впечатление, что равновесие Леобардиса носит не такой уж устойчивый характер, как я думал. Очевидно, он именно по этой причине не хотел говорить со мной откровенно о своих проблемах с королем. Хорошо, что Леобардис гораздо крепче, чем кажется».

Он слышал, как придворные шепчутся у него за спиной, а когда повернулся, увидел, что некоторые смотрят в его сторону. Эолейр улыбнулся и кивнул. Женщины покраснели, прикрывая пышными рукавами губы; мужчины мрачно кивали и быстро отводили взгляды. Он знал, о чем они думают, – он был диковинкой, необразованным крестьянином с запада, пусть и старым другом герцога. И не имело значения, как он одевался или насколько безупречной была его речь, они будут воспринимать его именно так. Внезапно Эолейру безумно захотелось оказаться дома, в Эрнистире. Он слишком много времени провел при чужих дворах.

Волны с шумом разбивались о скалы, словно море намеревалось успокоиться только после того, как дворец рухнет в его водяные объятия.

Остаток дня Эолейр провел, прогуливаясь по высоким просторным коридорам и тщательно ухоженным садам Санцеллан Маистревиса. Ныне он стал дворцом герцога и столицей Наббана, но когда-то здесь было сердце империи Светлого Арда; и хотя значимость его уменьшилась, слава осталась.

Западные стены дворца, разместившегося на скалистом уступе Горы Санцеллан, выходили на море, которое всегда оставалось важнейшей частью Наббана – и все благородные дома Наббана выбирали морских птиц в качестве символа своей власти: зимородок Бенидривинов, для нынешнего герцога, морской ястреб Превана, альбатрос – Ингадарина; даже знамя с цаплей Сулиса однажды развевалось над Хейхолтом в Эркинланде.

К востоку от дворца многолюдный город Наббан занимал почти весь перешеек, расположившись на холмах, где домам приходилось тесниться, и лишь по мере того, как полуостров становился шире, появлялись луга и фермы Лейкленда. Из известного мира до полуостровного герцогства и окружавших его островов визиты в Наббан сократились, и его правители обратились к собственным проблемам. Но прежде, и с тех пор прошло не так уж много времени, мантия императоров Наббана накрывала весь мир, от соленого Вранна до дальних пределов ледяного Риммерсгарда; в те дни споры Морских Орлов и Пеликанов, ссоры Цапель и Чаек приносили такие награды, которые стоили любого риска.

Эолейр вошел в Зал Фонтанов, где мерцавшие струи воды прочерчивали дуги и смешивались в сияющем тумане под открытой решеткой каменного потолка. Он размышлял о том, осталась ли еще в Наббане воля к сражениям или они смирились с постепенным ослаблением собственного положения, из-за чего провокации Элиаса приведут лишь к еще большей замкнутости герцогства в своей прекрасной и изящной раковине. Где теперь те великие люди, что создавали Империю Наббана из грубого камня Светлого Арда – мужчины вроде Тьягариса и Анитуллиса?…

«Конечно, – думал он, – и еще Камарис – и, если бы он не предпочел служение другим собственному возвышению, он мог бы держать весь мир на своей ладони. Камарис был могучим воином.

Нам ли, эрнистирийцам, о том судить? – размышлял он. – Со времен Эрна Великого какие еще могущественные мужчины рождались на западных землях? Тестейн, отобравший Хейхолт у Сулиса? Может быть. Кто еще? Где Зал Фонтанов в Эрнистире, где наши великие дворцы и церкви?

Но, конечно, в этом и состоит различие. – Он посмотрел мимо фонтанов на кафедральный шпиль Санцеллан Эйдонитиса, дворца Ликтора и Матери Церкви. – В Эрнистире мы не любуемся горными реками и не говорим: как я могу привести их к своему дому? Мы строим дома возле рек. У нас нет безликого Бога, которого они прославляют башнями более высокими, чем деревья Сиркойла. Мы знаем, что боги живут на деревьях и в костях земли, и в реках, что выше любого фонтана, которые мчатся с гор Грианспог.

Мы никогда не хотели править миром. – Он улыбнулся собственным мыслям, вспоминая Таиг в Эрнисдарке, замок, построенный не из камня, а из дерева: дубовое сердце, достойное сердец людей. – На самом деле мы хотим только одного: чтобы нас оставили в покое. И все же после стольких лет завоеваний, быть может, народ Наббана забыл, что за это также следует сражаться».

Покинув Зал Фонтанов, Эолейр из Над-Муллаха прошел мимо двух стражников.

– Проклятый горец, – услышал он, как сказал один из них другому, увидев его одежду и собранные в хвост черные волосы.

– Ну ты же знаешь, – ответил другой, – периодически пастухам нужно спускаться с гор, чтобы посмотреть, как выглядит город.

– …А как поживает моя маленькая племянница Мириамель, граф? – спросила герцогиня.

Эолейра посадили слева от нее, почти в голове длинного стола. Флуирен как недавно прибывший и прославленный сын Наббана получил почетное место справа от герцога Леобардиса.

– С ней все в порядке, миледи.

– Вы часто с ней встречались при дворе Верховного короля? – Герцогиня Нессаланта наклонилась к нему, приподняв изящно нарисованную бровь.

Герцогиня отличалась суровой красотой немолодой женщины, Эолейр не мог представить, какая часть ее красоты была природной, а какая – результатом искусных манипуляций парикмахера, швей и горничных. Нессаланта принадлежала к той категории женщин, которые заставляли Эолейра – как правило, умевшего вести себя в присутствии прекрасного пола – чувствовать себя не в своей тарелке. Она была моложе герцога, но у нее имелся сын, находившийся в расцвете сил. Что здесь истинная красота, а что лишь уловки? Впрочем, какое это имело значение? Нессаланта была могущественной женщиной, и лишь сам Леобардис оказывал больше влияния на дела своей страны.

– Я не часто бывал в компании принцессы, герцогиня, но я несколько раз разговаривал с ней во время ужина, – ответил Эолейр. – Она по-прежнему прелестна, но, как мне кажется, тоскует по Мермунду.

– Хм-м-м. – Герцогиня отправила в рот кусочек хлеба, затем изящно облизала пальцы. – Любопытно, что вы упомянули об этом, граф Эолейр. Я только что получила известие из Эркинланда, что Мириамель вернулась в замок в Мермунде. – Она заговорила громче. – Отец Диниван?

Сидевший недалеко от них молодой священник оторвался от трапезы. Хотя его скальп был выбрит, как принято в монастырях, вьющиеся волосы были довольно длинными.

– Да, миледи? – спросил он.

– Отец Диниван является личным секретарем его святейшества Ликтора Ранессина, – объяснила Нессаланта.

На лице эрнистирийца появилось удивление, и Диниван рассмеялся.

– Я не думаю, что это следствие моего ума или особых талантов, – сказал он. – Ликтор также берет к себе потерявшихся собак. Эскритору Веллигису это совсем не нравится. «Санцеллан Эйдонитис – не конура», – сказал он Ликтору, но его святейшество улыбнулся и ответил: «Светлый Ард – тоже не детские ясли, однако Великодушный Господь позволяет своим детям там оставаться, несмотря на их проказы». – Диниван пошевелил густыми бровями. – С Ликтором трудно спорить.

– Кажется, вы сказали, – заговорила герцогиня, когда Эолейр рассмеялся, – что, когда вы встречались с королем, он сказал вам, что его дочь отправилась в Мермунд?

– Да, так и было, – ответил Диниван, сразу ставший более серьезным. – Он сказал, что она заболела и придворный лекарь порекомендовал ей морской воздух.

– Сожалею, – сказал Эолейр, глядя мимо герцогини на герцога и старого сэра Флуирена, которые негромко беседовали под шум ужина.

«Для столь утонченных людей, – подумал граф, – придворные Наббана слишком громко разговаривают за столом».

– Ну, – заявила Нессаланта, откидываясь на спинку стула, когда паж поспешил к ней с чашей воды для омовения пальцев, – это лишь доказывает, что нельзя заставлять людей делать то, чего они не хотят. Конечно, в жилах Мириамель течет кровь Наббана, а она солона, как море. Нас нельзя увозить с побережья. Человек должен оставаться там, где он родился.

«И что же, – подумал граф, – ты пытаешься мне сказать, моя обходительная леди? Что мне лучше вернуться в Эрнистир и оставить твоего мужа – и твое герцогство – в покое? Иными словами, быть рядом со своими людьми?»

Эолейр с тоской наблюдал за разговором Леобардиса и Флуирена. Он понимал, что им успешно манипулируют: сейчас он не мог игнорировать герцогиню и вступить в беседу герцога и старого рыцаря. Между тем Флуирен обрабатывал герцога, озвучивая уговоры Элиаса. Или угрозы? Нет, скорее всего, нет. Элиас не стал бы посылать достойного Флуирена, чтобы тот выполнял столь незавидную роль. Для таких целей у него имелся Гутвульф, Рука короля.

Эолейр смирился и вступил в легкую беседу с герцогиней, но мысли его находились далеко. Он не сомневался, что Нессаланте известно о его миссии, которую она не одобряет. Ее любимец Бенигарис весь вечер избегал Эолейра. Нессаланта была честолюбивой женщиной и, несомненно, считала, что Наббан находился бы в надежных руках, если бы оставался под властью Эркинланда – властного и тиранического Эркинланда, – а не язычников Эрнистира.

«И, – неожиданно понял Эолейр, – у нее есть собственная дочь, достигшая брачного возраста, леди Антиппа. Быть может, ее интерес к здоровью Мириамель не просто забота доброй тетушки о племяннице».

Эолейр знал, что дочь герцога Антиппа обручена с бароном Девасаллем, тщеславным молодым дворянином, который в данный момент соревновался в силе рук с Бенигарисом на дальнем конце стола, не обращая внимания на лужу разлитого вина. Возможно, Нессаланта имела другие, более амбициозные планы.

«Если принцесса Мириамель не захочет – или не сможет – выйти замуж… – размышлял Эолейр, – в таком случае герцогиня займется Фенгболдом, чтобы выдать за него дочь. Граф Фальшира более выгодная добыча, чем второсортный барон из Наббана. И герцог Леобардис будет надежно связан с Эркинландом».

Значит, сообразил граф, теперь следует беспокоиться о местонахождении не только Джошуа, но и Мириамель. Какая запутанная ситуация!

«Можно представить, как отнесся бы к этому Изгримнур с его постоянными сетованиями на интриги! Его борода начала бы дымиться!» – подумал Эолейр.

– Расскажите мне, отец Диниван, – попросил граф, поворачиваясь к священнику, – что говорит ваша святая книга об искусстве политики?

– Ну, – умное скромное лицо Динивана стало сосредоточенным, – в Книге Эйдона часто идет речь об испытании народов. – Он подумал еще немного. – Вот одна из моих любимых цитат: «Если твой враг приходит для беседы с мечом, открой ему дверь и говори, но держи свой меч наготове. Если же он будет безоружным, приветствуй его так же. Но если он явится с дарами, поднимись на стену и забросай его камнями». – Диниван вытер пальцы о черную сутану.

– Да, это действительно мудрая книга, – кивнул Эолейр.

Глава 23

Обратно в сердце

♕

Ветер швырял им в лица струи дождя, когда они в темноте бежали на восток, в сторону окутанного тенями подножия горы. Шум сражения в лагере Изгримнура приглушали раскаты грома.

Когда они пересекали мокрую равнину, паническое возбуждение Саймона начало спадать; ощущение исступленной энергии – казалось, он может бежать и бежать сквозь ночь, как олень, – исчезло, дождь и усталость брали свое. Через половину лиги он перешел на быстрый шаг, но вскоре и это давалось ему с трудом. В том месте, где костлявая рука сжимала его колено, сустав стал жестким, точно заржавевшая дверная петля; горло горело при каждом вдохе.

– Моргенес… тебя послал? – прокричал Саймон.

– Позднее, Саймон, – выдохнул Бинабик. – Все расскажу потом.

Они бежали дальше, спотыкались и падали на мокрую землю.

– Но тогда… – задыхаясь, спросил Саймон, – тогда скажи, что… это были за существа?

– Напавшие… на лагерь? – Даже на бегу тролль умудрился сделать странный жест пальцами у рта. – Буккены – «копатели», так их еще называют.

– Кто они такие? – спросил Саймон, и его рот едва не наполнился глиной после того, как он рухнул на землю.

– Они плохие. – Бинабик сделал гримасу. – Сейчас этого достаточно.

Они больше не могли бежать, перешли на шаг и продолжали идти до тех пор, пока солнце не показалось за облаками, словно свеча за серой простыней. Перед ними, на фоне бледного рассвета, стоял Вилдхельм, подобный склоненным спинам молящихся монахов.

В жалком убежище – среди гранитных валунов, стоявших среди моря травы и похожих на уменьшенную копию возвышавшихся вдалеке гор – Бинабик решил разбить нечто вроде лагеря. Походив вокруг камней, он нашел место, наиболее защищенное от постоянно менявшего направление дождя, помог Саймону забраться в щель между двумя стоявшими совсем рядом валунами, где юноша смог устроиться с минимальным комфортом. Саймон тут же заснул тяжелым сном смертельно уставшего человека.

Капли дождя соскальзывали с верхушек камней, когда Бинабик уселся на корточки, завернувшись в плащ мальчишки – тролль прихватил его вместе с другими вещами из аббатства Святого Ходерунда, – потом порылся в сумке, чтобы отыскать сушеной рыбы, которую тут же принялся жевать, и свои кости. Кантака вернулась, изучив окружающую местность, и улеглась, прижавшись к ногам Саймона. Тролль бросил кости, использовав сумку в качестве стола.

Тенистый путь. Бинабик горько улыбнулся. А потом Упирающийся баран, и снова Тенистый путь. Он выругался, тихо, но длинно – только глупец мог не обратить внимания на такое очевидное послание. Бинабик знал, что у него немало недостатков, бывало, что он совершал глупости, но здесь и сейчас не мог рисковать.

Он опустил меховой капюшон и улегся рядом с Кантакой. Для любого, кто проходил бы мимо – если бы он смог хоть что-то разглядеть в тусклом свете, когда в лицо хлещет дождь, – три путника показались бы ему немного странным коричневым мхом на подветренной стороне камней.

♕

– Ну и что за игру ты со мной затеял, Бинабик? – мрачно спросил Саймон. – Откуда ты знаешь доктора Моргенеса?

За те несколько часов, что он спал, бледный рассвет превратился в холодный сумрачный день, у них не было костра или завтрака, которые изменили бы их положение к лучшему. Небо с нависавшими тучами казалось низким потолком.

– Я не играю в игры, Саймон, – ответил тролль.

Он промыл и забинтовал раны Саймона на шее и ногах, после чего терпеливо занялся лечением Кантаки. Только одна рана волчицы оказалась серьезной и глубокой – на одной из передних лап. Пока Бинабик счищал песок, Кантака нюхала его пальцы, доверчивая, как ребенок.

– Я не жалею о том, что ничего тебе не рассказал; если бы обстоятельства сложились иначе, я бы предпочел, чтобы ты ничего не знал. – Он втер лечебную мазь в лапу Кантаки и отпустил ее. Она сразу принялась вылизывать свои раны. – Я знал, что она так поступит, – с легким упреком сказал Бинабик, а потом осторожно улыбнулся. – Как и ты, она считает, что я плохо знаю свое дело.

Тут только Саймон сообразил, что бессознательно трогает свои повязки, и нахмурился.

– Ладно, Бинабик, просто расскажи мне все. Откуда ты знаешь Моргенеса? Откуда пришел на самом деле?

– Я сказал тебе правду, – возмущенно ответил тролль. – Я канук. И не просто знаю о Моргенесе. Я с ним встречался. Он хороший друг моего наставника. Они… соратники, так, я слышал, говорят просвещенные люди.

– Что это значит?

Бинабик прислонился к камню. Хотя в данный момент дождь не шел, холодный ветер был достаточной причиной, чтобы оставаться под укрытием камней. Саймону показалось, что тролль тщательно подбирает слова, и он подумал, что Бинабик выглядит уставшим, смуглая кожа слегка обвисла и стала более бледной, чем обычно.

– Во-первых, – наконец заговорил тролль, – тебе следует кое-что узнать о моем наставнике. Его звали Укекук. Он был… Поющим, так ты бы его назвал, нашей горы. Когда мы говорим Поющий, то имеем в виду не тех, кто просто поет, а того, кто помнит старые песни и мудрость. Как доктор и одновременно священник.

Укекук стал моим наставником, потому что старейшины кое-что во мне увидели. Я знал, что мне оказана огромная честь, ведь не каждому было дано разделить мудрость с Укекуком, – и три дня ничего не ел, когда мне об этом сообщили, чтобы достигнуть нужной чистоты духа. – Бинабик улыбнулся. – Когда я с гордостью объявил о своих подвигах новому наставнику, он ударил меня в ухо. «Ты слишком молод и глуп, чтобы сознательно голодать, – сказал он мне. – Это самонадеянность. Ты можешь голодать только случайно».

Усмешка Бинабика перешла в смех, когда Саймон немного подумал, он также рассмеялся.

– В любом случае, – продолжал Бинабик, – однажды я расскажу тебе о моих годах учения у Укекука – он был великий, толстый тролль, Саймон, тяжелее тебя, а ростом с меня, – но сейчас мне нужно поскорее перейти к сути. Я точно не знаю, когда мой наставник впервые повстречался с Моргенесом, но задолго до того, как я вошел в его пещеру. Однако они были друзьями, и мой наставник научил Моргенеса искусству отправки писем с птицами. Так они разговаривали друг с другом, мой наставник и твой доктор. Они разделяли многие… идеи об устройстве мира.

Ровно два лета назад были убиты мои родители. Смерть пришла к ним в драконьем снегу на горе, которую мы называем Маленький Нос, и с тех пор, как их не стало, я посвятил все свои мысли – ну почти все – учебе у моего наставника. А когда после наступления оттепели в этом году он сказал, что я буду сопровождать его во время великого путешествия на юг, я едва справлялся с волнением. У меня не оставалось сомнений, что наступил момент испытания моей пригодности.

Но чего я не знал, – продолжал тролль, постукивая по грязной траве посохом – почти сердито, как показалось Саймону, но гнева в голосе Бинабика он не услышал, – Укекук мне не сказал, что у него имелись более серьезные причины для путешествия, чем окончание моего ученичества. Он получил сообщение от доктора Моргенеса… и от некоторых других… о вещах, которые его встревожили, и Укекук почувствовал, что пришло время нанести ответный визит Моргенесу, ведь доктор посетил моего господина задолго до того, как я начал свое обучение.

– Какие вещи? – спросил Саймон. – Что ему написал Моргенес?

– Если ты о них до сих пор не знаешь, – серьезно ответил Бинабик, – значит, пока сможешь прожить без этой правды. И тут я должен подумать, но сейчас позволь мне поведать то, что я могу – обязан – рассказать.

Саймон коротко кивнул неожиданно резким словам Бинабика.

– Я не стану утомлять тебя длинной историей нашего путешествия на юг. Очень скоро я понял, что мой господин не рассказал мне всей правды. Он был встревожен, очень сильно, и, когда бросал кости или читал определенные знаки в небе и ветре, мрачнел все больше. Кроме того, часть наших приключений получилась очень тяжелой. Я и сам много путешествовал один еще до того, как стал учеником Укекука, но никогда прежде мне не выпадало такое неудачное время. То, что с тобой случилось прошлой ночью, произошло с нами, когда мы находились возле озера Дроршуллвен, во Фростмарше.

– Ты про буккенов? – спросил Саймон.

Даже посреди ясного дня мысль об их цепких руках была ужасающе яркой.

– Именно, – кивнул Бинабик, – это было… и есть дурной знак – я имею в виду то, что произошло в лагере. Память нашего народа не хранит сведений о нападениях богаников – как мы их называем – на большие группы вооруженных людей. Такие дерзкие и жуткие. Обычно они атакуют животных или одиноких путешественников.

– Кто они такие?

– Позднее, Саймон, ты много узнаешь, если проявишь терпение. Мой наставник также не рассказывал мне всего – из чего, впрочем, не следует, что я твой наставник, – но я понимал, что он очень расстроен. Я ни разу не видел, чтобы он спал за все время нашего путешествия по Фростмаршу. Когда я засыпал, он бодрствовал, а утром, когда я просыпался, уже был на ногах. А он уже был немолод: Укекук выглядел пожилым еще до того, как я к нему пришел, а я учился у него несколько лет.

Однажды ночью, когда мы вошли в северную часть Эркинланда, он попросил меня постоять на страже, чтобы пройти по Дороге Снов. Мы находились в похожем месте, – Бинабик указал на унылую равнину у гор, – начиналась весна, но она еще не вступила в свои права. Это происходило примерно в ваш День Всех Дураков или около того.

«День Всех Дураков… – Саймон попытался вспомнить. – Та ночь, когда ужасный шум разбудил весь замок. Ночь, перед тем… как начались дожди…»

– Кантака отправилась охотиться, а старый баран Одноглазый – огромное, толстое и терпеливое существо, возившее Укекука, – спал у огня. Мы были вдвоем под огромным небом. Мой наставник поел сон-коры, ее доставляли ему из болотистого Вранна на юге, и погрузился в странный сон. Укекук не стал объяснять, почему он так поступает, но я полагаю, он искал ответы, которые не мог получить другим способом. Боганики его напугали, потому что в их поведении было нечто неправильное.

Вскоре он начал бормотать, как и всегда, когда его сердце путешествовало по Дороге Снов. Большая часть его слов оставалась мне непонятной, но одну или две вещи, сказанные им, потом подтвердил брат Дохаис, именно по этой причине я так удивился – ты сам видел.

Саймону пришлось сдержать кислую улыбку. А он считал, что его страхи были такими очевидными и еще больше его захватили из-за бредовых слов монаха!

– Внезапно, – продолжал тролль, ковыряя посохом в сырой земле, – мне показалось, что с ним что-то случилось – нечто похожее происходило и с братом Дохаисом. Но мой наставник не сдавался, у него было могучее сердце, сильнее, чем у большинства людей или троллей, так я думаю, и он продолжал бороться. Схватка продолжалась долго, затянулась до самого вечера, а я стоял рядом и ничем не мог ему помочь, только освежить лоб. – Бинабик вырвал пучок травы, подбросил его в воздух и ударил по нему посохом. – Потом, вскоре после полуночи, он произнес несколько слов – совершенно спокойно, как если бы выпивал с другими старейшинами в пещере Клана – и умер.

Для меня, так я думаю, его смерть стала даже более страшным ударом, чем когда меня оставили родители, потому что они пропали – просто исчезли в снежной лавине, совершенно бесследно. Я похоронил Укекука там же, на склоне. Мне не удалось провести всех ритуалов, чего я до сих пор стыжусь. Одноглазый не соглашался уйти без своего хозяина; быть может, он до сих пор с ним рядом. Я очень на это надеюсь.

Тролль надолго замолчал, мрачно глядя на потертые колени своих штанов. Его боль была такой близкой горю Саймона, что юноша не сумел найти слов, которые имели бы какой-то смысл, кроме как для него самого.

Наконец Бинабик вытащил из сумки и протянул Саймону пригоршню орехов, и тот взял их вместе с мехом с водой.

– А потом, – продолжал Бинабик, словно и не останавливался, – произошла странная вещь.

Саймон закутался в плащ, не сводя взгляда с лица продолжавшего свой рассказ Бинабика.

– Два дня я провел рядом с могилой своего наставника. Место было совсем неплохое, под открытым небом, но у меня отчаянно болело сердце, потому что Укекук предпочел бы, чтобы его могила находилась высоко в горах. Я размышлял, что мне следует сделать – продолжить путешествие к Моргенесу, в Эрчестер, или вернуться к своему народу и рассказать, что Поющий Укекук мертв.

На второй день я решил, что должен вернуться в Канук. Я не осознавал важности встречи моего наставника и доктора Моргенеса – я и сейчас понимаю далеко не все, как это ни печально, – к тому же у меня имелись другие… обязательства.

Я уже призвал Кантаку и в последний раз почесал верного Одноглазого между рогами, когда маленькая серая птичка села на курган Укекука. Я узнал в ней одну из посланниц моего наставника; она очень устала, ей пришлось нести немалую тяжесть, письмо и… еще одну вещь. Когда я сделал шаг, чтобы поймать птичку, Кантака выскочила из кустов, та, что неудивительно, испугалась и вспорхнула в воздух. Я едва успел ее поймать. В самый последний момент, Саймон, но я ее не упустил.

Письмо написал Моргенес, о тебе, друг мой. Он рассказал получателю – а им должен был оказаться мой господин, – что тебе будет грозить опасность и ты отправишься в одиночестве из Хейхолта в Наглимунд. Он просил моего господина помочь тебе – но так, чтобы ты не узнал, если получится. Там говорилось и еще кое-что.

Саймон слушал затаив дыхание; наконец он узнает недостающую часть своей истории.

– Что? – спросил он.

– Сведения, предназначенные только для глаз моего наставника. – Голос Бинабика был добрым, но твердым. – Ну следует сказать, что ситуация не вызывала сомнений. Старый друг попросил моего наставника об одолжении… но оказать его мог только я. Мне сразу стало понятно, что задача совсем непростая, но с того момента, как я прочитал послание Моргенеса, я знал, что должен выполнить его просьбу. И в тот же день направился в сторону Эрчестера.

«В записке говорилось, что я буду путешествовать один, – подумал Саймон. – Моргенес с самого начала не рассчитывал, что сможет спастись».

Саймон почувствовал, что сейчас заплачет, и задал вопрос, чтобы отвлечься:

– И как ты смог меня найти?

Бинабик улыбнулся:

– С помощью напряженной работы канука, друг Саймон. Я должен был отыскать твой след – места, где проходил молодой человек, не имевший четкой цели, ну все в таком роде. Напряженная работа канука и удача привели меня к тебе.

В сердце Саймона полыхнуло страшное серое воспоминание, из прошлого, которое теперь казалось далеким.

– Ты следовал за мной через кладбище?

«Значит, это был не сон, – понял Саймон. – Кто-то звал меня по имени».

Однако на круглом лице тролля не появилось обнадеживающих признаков.

– Нет, Саймон, – ответил он, тщательно взвешивая слова. – Я нашел твой след только на Старой Лесной дороге. А почему ты спросил?

– Не имеет значения. – Саймон встал, потянулся и окинул взглядом плоский влажный участок земли, который их окружал. Потом снова сел и потянулся к меху с водой. – Теперь я кое-что понимаю… но мне нужно о многом подумать. Получается, что мы должны продолжать путешествие в Наглимунд. А что думаешь ты?

Бинабик выглядел озабоченным.

– Я не уверен. Саймон. Если буккены так активны во Фростмарше, дорога в Наглимунд будет слишком опасной для двоих путников. Должен тебе признаться, я обеспокоен принятием решения. Мне жаль, что с нами нет доктора Моргенеса, который дал бы нам мудрый совет. Неужели ты в такой опасности, Саймон, что мы даже не можем рискнуть и отправить ему каким-то образом письмо? Я уверен, он не хочет, чтобы я повел тебя навстречу ужасным опасностям.

Саймон не сразу догадался, что Бинабик имеет в виду Моргенеса, когда говорит «он». И тут только сообразил: «Тролль не знает, что произошло».

– Бинабик, – начал он и почти сразу понял, что причинит троллю боль, – он мертв. Доктор Моргенес мертв.

Глаза тролля так широко раскрылись, что Саймон впервые увидел белки. А еще через мгновение лицо Бинабика превратилось в бесстрастную маску.

– Мертв? – наконец заговорил тролль, и его голос стал таким холодным, что Саймон ощутил странную беззащитность, словно в том была его вина – а ведь он пролил столько слез после гибели доктора!

– Да. – Саймон немного подумал и пошел на обдуманный риск. – Он умер, чтобы позволить бежать из замка принцу Джошуа и мне. Король Элиас убил доктора – точнее, это сделал его человек, Прайрат.

Бинабик посмотрел Саймону в глаза, а потом опустил взгляд.

– Мне было известно о пленении Джошуа. В письме об этом говорилось. А остальное… очень плохие новости. – Он встал, и ветер подхватил его прямые черные волосы. – Позволь мне пройтись, Саймон. Я должен обдумать то, что ты мне рассказал… я должен поразмышлять над тем, что услышал…

Бинабик отошел от груды камней с застывшим лицом. Кантака тут же вскочила, чтобы последовать за ним, тролль хотел ее остановить, но просто молча пожал плечами. Она бегала возле него кругами, а тролль шел медленно, опустив голову и спрятав руки в рукава куртки. Саймон подумал, что Бинабик выглядит слишком маленьким для бремени, которое легло ему на плечи.

♕

Саймон слегка надеялся, что, когда тролль вернется, он принесет толстого лесного голубя или что-то в таком же духе. Однако его постигло разочарование.

– Я сожалею, Саймон, – сказал тролль, – но от голубя было бы мало толку. Мы не сможем развести костер так, чтобы не было дыма, ведь вокруг только мокрый хворост, а сейчас нам не стоит никому сообщать о себе. Поешь сушеной рыбы.

Рыбы осталось совсем немного, к тому же она плохо утоляла голод и была невкусной, но Саймон с мрачным видом жевал свой кусочек: кто знает, когда удастся поесть в следующий раз во время этого отвратительного путешествия?

– Я думал, Саймон. Твои новости – и ты тут не виноват – весьма болезненны. Так скоро после смерти моего господина узнать о гибели доктора, доброго старого человека… – Бинабик замолчал, потом наклонился и принялся складывать вещи в сумку, отложив в сторону несколько предметов.

– Вот твои вещи – видишь, я сберег их для тебя. – Он протянул Саймону два знакомых цилиндрических предмета.

– Это… – сказал Саймон, принимая предметы, – … не стрела, но другой сверток… – Саймон отдал Бинабику рукопись. – Это написал доктор Моргенес.

– Ты серьезно? – спросил Бинабик, приподнимая край тряпицы, в которую он завернул манускрипт. – Ты надеешься, что он может нам помочь?

– Я так не думаю, – ответил Саймон, – это написанная доктором история жизни Престера Джона. Я немного почитал – там в основном про сражения и тому подобные вещи.

– О да. – Бинабик вернул рукопись Саймону, и тот засунул ее за пояс. – Очень жаль, если так. Сейчас нам бы пригодилось мнение доктора по другим вопросам. – Тролль наклонился и принялся засовывать оставшиеся вещи в сумку. – Моргенес и Укекук, мой наставник, оба являлись членами одной особенной группы. – Он достал что-то из сумки и протянул Саймону.

В сумрачном дневном свете Саймон разглядел амулет с изображением свитка и пера.

– У Моргенеса был такой же! – сказал Саймон, наклонившись, чтобы рассмотреть его получше.

– Верно, – кивнул Бинабик. – Этот принадлежал моему наставнику. Символ тех, кто входит в Орден Манускрипта. В нем никогда не состояло более семи членов, так рассказал мой наставник. Укекук и доктор Моргенес мертвы – значит, осталось не более пяти членов Ордена. – Он положил амулет в сумку.

– Орден Манускрипта? – удивился Саймон. – А что это такое?

– Группа ученых, которые обмениваются знаниями, так говорил мой наставник. Быть может, не только, но больше он мне ничего не объяснил. – Бинабик закончил собирать сумку и выпрямился. – Я сожалею, что мне снова приходится произносить эти слова, но нам пора идти.

– Снова? – Забытая боль вновь обрушилась на тело Саймона.

– Боюсь, так и есть. Как я уже говорил, мне пришлось многое обдумать. И я сделал определенные выводы… – Он сложил обе части посоха и свистнул Кантаке. – Сначала я должен довести тебя до Наглимунда. Тут ничего не изменилось, лишь моя решимость была слегка поколеблена. Проблема в том, что я не доверяю Фростмаршу. Ты видел буккенов – и, полагаю, больше не хочешь с ними встречаться. Но нам необходимо двигаться на север, значит, придется вернуться в Альдхорт.

– Но, Бинабик, неужели ты думаешь, что там мы будем в большей безопасности? – спросил Саймон. – Что помешает копателям последовать за нами в лес, где мы даже не сможем от них убежать?

– Ты задал хороший вопрос. Однажды я уже говорил о Древнем Сердце – о его возрасте и… я не могу вспомнить слова на твоем языке, Саймон, но «душа» и «дух», возможно, помогут тебе понять, что я имею в виду. Буккены могут перемещаться под старым лесом, но для них это непросто. Корни Альдхорта обладают силой, которую трудно преодолеть… таким существам. Кроме того, там находится человек, которому необходимо знать, что случилось с Укекуком и Моргенесом.

Саймон уже устал от повторения собственных вопросов, но не удержался от еще одного:

– О ком ты говоришь?

– Ее зовут Джелой. Она мудрая женщина, ее называют валада – слово из языка риммеров. К тому же я рассчитываю, что она поможет нам добраться до Наглимунда, раз уж нам придется пройти через восточную часть леса к Вилдхельму, а я этот маршрут не знаю.

Саймон надел плащ и застегнул потертую пряжку под подбородком.

– Но стоит ли нам выходить сегодня? – спросил он. – Уже довольно поздно.

– Саймон, – сказал Бинабик, когда к ним, вывалив наружу язык, подбежала Кантака, – пожалуйста, поверь мне. Хотя есть вещи, о которых я пока не могу тебе рассказать, мы должны стать настоящими спутниками. Мне необходимо твое доверие. Сейчас на кону стоит не только королевская власть Элиаса. Мы потеряли – я и ты – людей, имевших для нас огромное значение – старого доктора и старого тролля, они знали намного больше нас с тобой. И оба боялись. Брат Дохаис, полагаю, умер от страха. По земле бродит зло, и мы поступим глупо, если будем оставаться на открытой местности.

– Что ходит по земле, Бинабик? Какое зло? Дохаис назвал имя – я его слышал. Перед самой смертью он сказал…

– Тебе не стоит… – попытался прервать его Бинабик, но Саймон не обратил на его слова внимания.

Он устал от намеков и советов.

– …Король Бурь, – решительно закончил он.

Бинабик быстро огляделся по сторонам, словно ожидал, что произойдет нечто ужасное.

– Я знаю, – прошипел он. – Я также его слышал, но мне известно совсем немного. – За далеким горизонтом прогрохотал гром. – Король Бурь – это страшное имя с темного севера, имя из легенд, которым пугают и заклинают. Мой наставник произнес всего несколько слов, но их достаточно, чтобы вызвать у меня серьезную тревогу. – Он забросил за плечи сумку и зашагал по болотистой равнине в сторону припавшей к земле линии холмов. – Это имя, – продолжал он, и его голос прозвучал странно приглушенно посреди огромного пустого пространства, – уже само по себе способно заставить засохнуть урожай, принести лихорадку и ночные кошмары…

– …Дождь и плохую погоду?… – спросил Саймон, глядя на уродливое, нависавшее над ними небо.

– И много чего другого, – ответил Бинабик, коснувшись ладонью куртки, как раз над сердцем.

Глава 24

Псы Эркинланда

♕

Саймону снилось, что он идет по Сосновому саду в Хейхолте, который находился рядом со столовой. Над тихонько раскачивавшимися деревьями повисла арка каменного моста, соединявшего трапезную и часовню. И хотя он не ощущал холода – более того, совсем не чувствовал своего тела, когда его мягко переносило из одного места в другое, – вокруг кружились нежные снежинки. Изящные ветви деревьев с иголками начали расплываться под белыми одеялами, вокруг царила пронзительная тишина: ветер, снег, сам Саймон, все двигалось в мире, где не было ни звука, ни быстрого движения.

Ветер, которого он не чувствовал, усилился, и деревья в огороженном саду начали сгибаться перед проходившим Саймоном, раздвигаясь, точно океанские волны вокруг выступающей над поверхностью скалы. Вокруг кружил снег, Саймон шел в сторону просвета, к проходу между рядами деревьев, вытянувшихся перед ним, словно почтительные солдаты.

Но сад никогда не был таким длинным, ведь так?

Внезапно взгляд Саймона устремился вверх. В конце заснеженной тропы стояла огромная белая колонна, уходившая в сторону темных небес.

«Конечно же, – подумал он, погруженный в странную логику сна, – это Башня Зеленого Ангела».

Прежде он не мог подойти через сад к основанию башни, однако с тех пор, как он покинул Хейхолт, многое изменилось… да, многое изменилось.

«Но если это башня, – думал он, глядя вверх на ее громаду, – почему у нее ветви? Это не башня… во всяком случае, теперь… это дерево – огромное белое дерево…»

Саймон сел и принялся озираться по сторонам.

– Что за дерево? – спросил Бинабик, который сидел рядом и зашивал рубашку Саймона иголкой, сделанной из птичьей косточки. Закончив, он протянул рубашку юноше, а тот вытащил из-под одеяла покрытую веснушками руку, чтобы ее забрать. – Какое дерево и хорошо ли ты спал?

– Это был сон, и все, – сказал Саймон, натягивая рубашку через голову. – Мне снилось, что Башня Зеленого Ангела превратилась в дерево. – Он вопросительно посмотрел на Бинабика, но тролль лишь пожал плечами.

– Сон, – согласился Бинабик.

Саймон зевнул и потянулся. В расселине на склоне горы спать было не слишком удобно, но все же гораздо лучше, чем на открытой со всех сторон равнине. Он быстро понял логику тролля, как только они тронулись в путь.

Солнце взошло, пока он спал, совсем незаметное за одеялом из облаков, всего лишь серо-розовое пятнышко на небе. Глядя со склона, Саймон не смог отыскать место, где заканчивалось небо и начинались туманные долины. В это утро мир казался сумрачным и бесформенным.

– Пока ты спал, я видел ночью огни, – сказал тролль, чем вывел Саймона из задумчивости.

– Огни? Где?

Бинабик указал левой рукой на юг, в сторону равнины.

– Там. Не беспокойся, я думаю, до них довольно далеко. Весьма возможно, они не имеют к нам отношения.

– Надеюсь. – Саймон, прищурившись, вглядывался в серую пелену. – Как ты думаешь, это могут быть Изгримнур и его риммеры?

– Очень сомневаюсь.

Саймон повернулся, чтобы посмотреть на тролля.

– Но ты же сказал, что они выберутся! Что они выживут…

Бинабик бросил на него рассерженный взгляд.

– Если ты проявишь терпение, то услышишь. Я уверен, что они спаслись, но они двигались на север, и я сомневаюсь, что Изгримнур повернул обратно. А эти огни далеко на юге, как если бы…

– …Как если бы кто-то идет из Эркинланда, – закончил Саймон.

– Да! – сказал Бинабик с некоторым раздражением. – Но они могут оказаться купцами или паломниками… – Он огляделся. – Интересно, куда делась Кантака?

Саймон состроил гримасу. Он видел, что Бинабик уклоняется от ответа.

– Ладно, – сказал Саймон. – Это может быть кто угодно… но именно ты вчера хотел поспешить. Мы будем ждать, чтобы лично убедиться, купцы это или… копатели? – Шутка получилась не самой удачной.

Последнее слово оставило во рту у Саймона неприятный привкус.

– Важно не быть глупцом, – с отвращением проворчал Бинабик. – Боганики – буккены – не разжигают огонь. Они ненавидят яркие вещи. И нет, мы не станем ждать, пока нас догонят те, кто разожгли костры. Мы возвращаемся в лес, как я тебе уже говорил. – Он показал вверх по склону. – По другую сторону холма мы сможем его увидеть.

У них за спиной затрещали кусты, и тролль с Саймоном удивленно подскочили. Но оказалось, что это Кантака, которая быстро бежала по склону, опустив нос к земле. Когда волчица добралась до лагеря, она принялась толкать руку Бинабика, пока он не почесал ей голову.

– У Кантаки игривое настроение? – Тролль улыбнулся, показав желтые зубы. – Сегодня тяжелые тучи низко нависают над землей, они скроют дым от костра, и я считаю, что мы можем устроить себе достойную трапезу, прежде чем снова отправимся в путь. Ты за?

Саймон постарался сохранить серьезное выражение.

– Я… полагаю, я мог бы что-нибудь съесть… если надо, – сказал он. – Если ты считаешь, что это действительно важно…

Бинабик посмотрел на него, пытаясь понять, действительно ли Саймон не одобряет завтрак, а юноша с трудом сдерживал смех.

«Почему я веду себя как олух? – подумал он. – Нам грозит ужасная опасность, и едва ли она минует нас в ближайшем будущем».

Наконец он уже больше не мог терпеть недоуменный взгляд Бинабика и расхохотался.

«Ну, – ответил Саймон себе, – человек не может тревожиться постоянно».

Саймон удовлетворенно вздохнул и позволил Кантаке слизнуть остатки мяса белки с его пальцев. Он восхищался изящностью, с которой волчица умудрялась это делать, учитывая ее мощные челюсти и сверкающие белые зубы.

Они развели небольшой костерок – тролль не верил в ненужный риск. Тонкая струйка дыма по спирали поднималась в небо, и ветер сразу относил ее в сторону.

Бинабик читал манускрипт Моргенеса, который развернул с разрешения Саймона.

– Я надеюсь, ты понимаешь, – сказал тролль, не поднимая головы, – что тебе не следует так поступать с другими волками, кроме моей подруги Кантаки.

– Конечно. понимаю, – ответил Саймон. – Меня поражает, насколько она ручная.

– Не ручная, – решительно возразил Бинабик. – Она связана со мной узами чести, и эта связь распространяется на моих друзей.

– Чести? – лениво спросил Саймон.

– Я уверен, тебе знакомо это слово, оно часто звучит в южных землях. Честь. Ты думаешь, такого не может быть между троллем и зверем? – Бинабик поднял голову, а потом снова принялся листать рукопись.

– Знаешь, в последнее время я особенно не думаю, – небрежно сказал Саймон, наклоняясь вперед, чтобы почесать заросший густой шерстью подбородок Кантаки. – Я лишь стараюсь не поднимать головы и добраться до Наглимунда.

– Это серьезное отступление от истины, – пробормотал Бинабик, но не стал ничего уточнять.

Некоторое время тишину на склоне холма нарушал лишь шелест пергамента. Утреннее солнце взбиралось вверх по небу.

– Вот, – наконец заговорил Бинабик, – послушай меня. О Дочь Гор, я уже скучаю по Моргенесу, прочитав некоторые его слова. Ты знаешь о Нирулаге, Саймон?

– Конечно, – ответил Саймон. – Там король Джон разбил войска Наббана. В замке есть ворота, украшенные резьбой, рассказывающей об этом сражении.

– Ты прав, – кивнул Бинабик. – Здесь Моргенес пишет о Битве при Нирулаге, где Джон впервые увидел знаменитого сэра Камариса. Могу я прочитать тебе этот фрагмент?

Саймон почувствовал укол ревности, но ему пришлось напомнить себе, что доктор писал манускрипт не для него или кого-то другого.

– «…Итак, решение Ардривиса – отважного, говорят одни, и самонадеянного, утверждают другие – встретить выскочку северного короля на плоской равнине Луговых тритингов, перед озером Мирм, оказалось катастрофическим. Ардривис отвел большую часть своих войск к Ванстримскому проходу, узкому перешейку между горными озерами Эдне и Клоду…»

Моргенес хочет сказать, – объяснил Бинабик, что Ардривис, император Наббана, не верил в способность Престера Джона выставить против него большую армию на таком значительном расстоянии от Эркинланда. Но островитяне Пердруина, всегда находившиеся в тени Наббана, заключили тайное соглашение с Джоном и снабжали его войска. Король Джон наголову разбил легионы Ардривиса рядом с Лугами тритингов, чего и представить не мог гордый Наббан. Ты понимаешь?

– Думаю, да. – Саймон не был уверен, но он слышал множество баллад о Сражении при Нирулаге, чтобы узнать большую часть имен. – Почитай еще.

– Я так и сделаю. Позволь мне только сначала найти ту часть, которая показалась мне особенно интересной… – Он просмотрел страницу. – Вот!

«…Таким образом, когда солнце зашло за гору Ванстрис, последнее солнце для восьми тысяч мертвых и умиравших воинов, молодой Камарис, чей отец Бенидривис-са-Винитта, взял императорский жезл из рук своего умирающего брата Ардривиса всего за час до этого, повел в атаку пятьсот всадников, остаток императорской гвардии, чтобы отомстить…»

– Бинабик, – прервал его Саймон.

– Да?

– Что и кто у кого взял? – нетерпеливо спросил Саймон.

Бинабик рассмеялся:

– Прости меня. В эту сеть попалось слишком много имен сразу, не так ли? Ардривис являлся последним императором Наббана, хотя его империя была не больше нынешнего герцогства Наббан. Пути Ардривиса и Престера Джона разошлись из-за того, что Ардривис понял намерение Престера Джона объединить Светлый Ард и не сомневался, что рано или поздно между ними возникнет конфликт. В любом случае я не стану утомлять тебя описанием сражений, но то была их последняя битва, как ты и сам знаешь. Император Ардривис погиб от стрелы, и его брат Бенидривис стал новым императором еще до конца дня, когда Наббан капитулировал.

Камарис был сыном Бенидривиса – тогда еще совсем молодым человеком, возможно, ему едва исполнилось пятнадцать, – поэтому в тот день он был последним принцем Наббана, как его иногда называют в песнях… теперь ты понимаешь?

– Немного лучше, – ответил Саймон. – Все эти «марисы» и «дривисы» сбили меня с толку.

Бинабик снова взял пергамент и продолжил чтение.

«Когда на поле сражения появился Камарис, уставшие армии Эркинланда пришли в смятение. Солдаты юного принца также устали, но сам Камарис превратился в настоящий вихрь, в смертельный смерч, и меч Шип, полученный им от умирающего дяди, был подобен темной молнии. Даже в этот момент армия Эркинланда могла обратиться в бегство, но сам Престер Джон выехал на поле боя с Сияющим Когтем, зажатым в кулаке в латной рукавице, и начал прорубать дорогу сквозь императорскую гвардию Наббана, пока не оказался лицом к лицу с доблестным Камарисом».

– Вот эту часть я особенно хочу, чтобы ты послушал, – сказал Бинабик, перейдя к следующей странице.

– Ладно, – не стал спорить Саймон. – Престер Джон разрубит его пополам?

– Смешно! – фыркнул тролль. – Как в таком случае они стали бы самыми близкими и знаменитыми друзьями, причем практически сразу? «Разрубит пополам!»

Бинабик продолжил чтение.

«В балладах говорится, что они бились весь день и часть ночи, но я сильно сомневаюсь, что это так. Конечно, их поединок был продолжительным, но не приходится сомневаться, что сначала наступили сумерки, а потом спустилась ночь, и уставшим зрителям только показалось, что два великих воина бились целый день…»

– Как разумно рассуждает твой Моргенес! – снова фыркнул Бинабик.

«Но какой бы ни была правда, они раз за разом обменивались ударами, принимая их на доспехи, а солнце клонилось к закату, и пировали вороны. Никому из воинов не удавалось получить преимущество, хотя гвардию Камариса давно перебили солдаты Джона. Тем не менее никто из эркинландеров не решался вмешаться.

Наконец лошадь Камариса случайно оступилась, сломала ногу и с громким ржанием рухнула на землю, придавив принца. Джон мог закончить поединок сразу, и едва ли кто-нибудь обвинил бы его, но вместо этого – так клянутся все, кто наблюдал за поединком – он помог выбраться рыцарю Наббана из-под рухнувшего скакуна, вернул ему меч, и после того как Джон убедился, что молодой рыцарь в порядке, они продолжили схватку».

– О Эйдон, – выдохнул Саймон, на которого благородство Джона произвело огромное впечатление.

Конечно, он уже слышал эту историю, но совсем другое дело – получить ей подтверждение в сухом уверенном рассказе доктора.

«Так они сражались до тех пор, пока Престер Джон – а он был на двадцать лет старше Камариса – не устал, споткнулся и упал у ног принца Наббана.

Камарис, которого поразили сила и честь противника, вместо того чтобы на месте его зарубить, приставил Шип к латному воротнику Джона и попросил его обещать оставить Наббан в покое. Джон, не рассчитывавший, что противник окажется столь же милосердным, оглядел поле Нирулаг, на котором увидел лишь своих солдат, немного подумал, а потом лягнул Камариса-са-Винитта между ног».

– Нет! – закричал пораженный Саймон; Кантака подняла сонную голову, услышав его восклицание.

А Бинабик лишь усмехнулся и продолжил чтение рукописи Моргенеса.

– «Теперь уже Джон стоял над поверженным противником, и вот что он ему сказал: „Тебе предстоит еще многому научиться, но ты отважный и благородный человек, и я окажу все возможное уважение твоему отцу и семье, а также позабочусь о твоем народе. И, надеюсь, в ответ ты выучишь первый урок, тот, что я преподал тебе сегодня – и вот в чем он состоит: честь – это замечательная вещь, но она лишь средство, а не результат. Человек, который голодает с честью, не поможет своей семье, король, с честью падающий на свой меч, не спасет королевство“.

Когда Камарис пришел в себя от удивления, он был так восхищен новым королем, что с тех пор стал его самым верным последователем…»

– Почему ты прочитал это мне? – спросил Саймон.

Он чувствовал себя оскорбленным из-за ликования, с которым Бинабик читал об отвратительных деяниях величайшего героя страны… и все же то были слова самого Моргенеса, и, если подумать, они превращали короля Джона в реального человека, а не мраморную статую, вроде святого Сутрина, собиравшую пыль на фасаде собора.

– Мне это показалось интересным, – лукаво улыбнулся Бинабик. – Нет, настоящая причина заключалась в другом, – быстро объяснил он, когда Саймон нахмурился, – правда, я хотел, чтобы ты сделал некоторые выводы, и подумал, что у Моргенеса получится лучше, чем у меня.

Ты не хотел оставлять риммеров, – продолжал Бинабик, – и я понимаю твои чувства – ведь это не самый благородный поступок. А с моей стороны было совсем недостойно оставить мои обязательства перед Икануком невыполненными, но иногда нам приходится поступать вопреки чести – или, как принято говорить, против очевидно благородного… ты меня понимаешь?

– Не до конца. – На хмуром лице Саймона появилась насмешливая, но добродушная улыбка.

– Ах, вот оно как. – Бинабик философски пожал плечами. – Ко мухухок на мик агва ноп, говорим мы на языке кануков; «Когда он падает тебе на голову, ты понимаешь, что это камень».

Саймон стоически принялся обдумывать последние слова Бинабика, а тот начал укладывать свои вещи в сумку.

Бинабик определенно был прав относительно одного: поднявшись на вершину холма, они увидели лишь бесконечные, неповторимые темные пространства Альдхорта – зеленый и черный океан, застывший в момент, когда его волны ударяют о подножие гор. Древнее Сердце походило на море, перед которым сама земля готова отступить.

Пораженный Саймон смог лишь судорожно втянуть в себя воздух. Деревья раскачивались и тянулись вдаль, пока не исчезали в тумане, словно лес уходил далеко за пределы земли.

– Из всех моментов, когда тебе следовало слушать меня очень внимательно, сейчас наступает самый главный, – сказал Бинабик, увидев застывшего Саймона. – Если мы потеряем здесь друг друга, то можем больше никогда не встретиться.

– Я уже бывал в лесу, Бинабик, – проворчал Саймон.

– Только у самого края, друг Саймон. А теперь нам предстоит в него углубиться.

– До самого конца?

– Ха! Нет, это займет месяцы – год, кто знает? Нам предстоит уйти далеко от границы, поэтому будем надеяться, что нас посчитают зваными гостями.

Саймон смотрел вниз и чувствовал, как у него покалывает кожу. Темные молчаливые деревья, затененные тропы, никогда не знавшие и не слышавшие звука шагов… ему вдруг разом вспомнились истории городских и живущих в замке людей.

«Я должен туда войти, – сказал себе Саймон. – В любом случае я не считаю, что лес – это зло. Альдхорт просто старый… очень старый. И с подозрением относится к незнакомцам, во всяком случае, он заставляет меня так чувствовать. Но в нем нет зла».

– Пойдем, – сказал Саймон чистым и сильным голосом, но, когда Бинабик начал спускаться по склону, сотворил знак Дерева у себя на груди, так, на всякий случай, чтобы подстраховаться.

Они спустились по склону и миновали целую лигу заросшей травой равнины, подходившей к опушке Альдхорта, когда Кантака внезапно остановилась, склонив косматую голову набок. Солнце уже успело высоко подняться в небе, миновал полдень, и утренняя роса почти высохла. Когда Саймон и тролль шли к волчице, застывшей точно серая статуя, оба посматривали по сторонам. Однако ничто не нарушало неподвижность, царившую вокруг.

Кантака заскулила, когда они подошли, и склонила голову набок, прислушиваясь. Бинабик осторожно опустил заплечную сумку на землю, постаравшись, чтобы не стукнули лежавшие внутри кости и камни, а потом тоже стал прислушиваться.

Тролль уже открыл рот, собираясь что-то сказать, не обращая внимания на свисавшие на глаза волосы, но еще до того Саймон также услышал тонкий слабый звук, который то усиливался, то стихал, словно где-то высоко в небе летел косяк гоготавших гусей. Но нет, шум доносился не сверху – скорее казалось, будто он катится вдоль длинного коридора между лесом и горами, вот только с севера или юга, Саймон определить не смог.

– Что?… – начал он спрашивать.

Кантака снова заскулила и тряхнула головой, словно ей нравился звук, который она слышала. Тролль поднял маленькую смуглую руку, продолжая прислушиваться, потом снова закинул за плечи сумку и поманил Саймона, чтобы тот следовал за ним к темной границе леса.

– Псы, так я думаю, – сказал Бинабик. Волчица описывала вокруг них круги, то приближаясь, то удаляясь. – Я думаю, они далеко, еще в горах, на юге… над Фростмаршем. Однако чем раньше мы войдем в лес, тем будет лучше…

– Может быть, – сказал Саймон, стараясь не отставать от маленького тролля, который почти перешел на бег, – но их лай не похож на собак, которых я слышал…

– У меня появилась такая же мысль, – проворчал Бинабик. – Вот почему нам нужно двигаться как можно быстрее.

Обдумывая слова Бинабика, Саймон почувствовал, как холодная рука сжимает его внутренности.

– Стой, – сказал юноша.

– Что ты делаешь? – прошипел Бинабик. – Конечно, они еще далеко, но…

– Позови Кантаку. – Саймон упрямо стоял на месте.

Бинабик оценивающе посмотрел на него, потом свистом позвал волчицу, которая уже к ним возвращалась.

– Я надеюсь, что ты в самом скором времени мне все объяснишь… – начал тролль, но Саймон указал на Кантаку.

– Садись на нее. Садись прямо сейчас. Если нам нужно спешить, я смогу бежать – но у тебя слишком короткие ноги.

– Саймон, – сказал Бинабик, и в его глазах сверкнул гнев. – Я бегал по горным хребтам Минтахока, когда был ребенком…

– Мы сейчас на пологом склоне. Пожалуйста, Бинабик, ты ведь сам сказал, что нам нужно спешить!

Несколько мгновений тролль на него смотрел, потом повернулся, щелкнул языком, обращаясь к Кантаке, которая тут же опустилась животом на редкую траву. Бинабик закинул ногу на ее широкую спину и подтянулся, взявшись за густой мех на загривке, который использовал в качестве луки седла. Он еще раз щелкнул, и волчица поднялась сначала на передние лапы, затем на задние, и Бинабик оказался на ней верхом.

– Амму, Кантака, – резко сказал он, и волчица помчалась вперед.

Саймон удлинил шаг и побежал рядом с ними. Теперь они не слышали никаких других звуков, кроме шума, который издавали сами, но воспоминания о далеком вое заставляли вставать дыбом волосы на затылке у Саймона, а темное лицо Альдхорта все больше походило на приветственную улыбку друга. Бинабик низко наклонился к шее Кантаки и довольно долго не смотрел Саймону в глаза.

Так они и бежали бок о бок по длинному склону. Наконец, когда плоское серое солнце уже клонилось к горам у них за спиной, они добрались до первых деревьев, группы стройных берез – бледных горничных, провожавших посетителей в дом своего старого темного господина.

И, хотя равнина перед лесом была ярко освещена косыми лучами солнечного света, они сразу оказались в окутанном сумраком пространстве под деревьями, кроны которых находились где-то далеко наверху. Мягкий лесной пол смягчил их шаги, и они почти бесшумно, словно призраки, бежали по редкому внешнему лесу. Колонны света пробивались сквозь ветки, пыль поднималась над землей и мерцала между тенями.

Саймон быстро уставал, пот грязными струйками стекал по его лицу и шее.

– Мы должны зайти еще глубже, – сказал Бинабик, высоко сидевший на спине Кантаки. – Очень скоро двигаться быстро станет невозможно, и будет намного темнее. Тогда мы сможем отдохнуть.

Саймон ничего не ответил, он продолжал бежать, и теперь дыхание обжигало ему легкие.

Когда юноша перешел с бега на неуклюжую рысь, Бинабик соскользнул со спины волчицы и побежал рядом с ним. Лучи заходившего солнца скользили между стволами деревьев, лесная земля заметно потемнела, хотя верхние ветки сияли, точно цветные стекла в часовне Хейхолта. Саймон споткнулся о наполовину ушедший в землю камень, но Бинабик подхватил его за локоть, и юноша удержался на ногах.

– А теперь посиди, – сказал тролль.

Саймон молча опустился на землю, чувствуя, как подается под его весом мягкая почва. Через мгновение Кантака вернулась. Обнюхав все вокруг, она принялась слизывать пот с затылка Саймона; ему стало щекотно, но он слишком устал, чтобы возражать.

Присевший на корточки Бинабик изучал место, где они остановились, посреди спускавшегося небольшого склона, внизу которого змеился грязный ручеек.

– Когда ты снова начнешь дышать, – сказал он, – я думаю, мы можем перебраться туда. – И он пальцем указал на место вверх по склону, где стоял огромный дуб, чьи переплетающиеся корни не давали расти другим деревьям, в результате на расстоянии в броске камня от его массивного искривленного ствола оставалось свободное пространство.

Саймон кивнул, он все еще не восстановил дыхание. Через некоторое время он с трудом поднялся на ноги, и они вместе с троллем добежали до дуба.

– Ты знаешь, где мы находимся? – спросил Саймон, со вздохом опустившись на землю и прислонившись спиной к одному из наполовину ушедших в землю корней.

– Нет, – бодро ответил Бинабик. – Но завтра, когда взойдет солнце и у меня появится возможность сделать некоторые вещи… я буду знать. А теперь помоги мне отыскать камни и палки, чтобы развести небольшой костер. Позднее, – Бинабик выпрямился и начал собирать сухостой в быстро спускавшихся сумерках, – тебя ждет приятный сюрприз.

Бинабик построил нечто вроде каменной коробки с тремя сторонами вокруг ямы для костра, чтобы закрыть его свет, и огонь весело потрескивал в своем укрытии, отбрасывая странные красные тени на лицо Бинабика, когда он рылся в своей сумке. А Саймон смотрел, как одинокие искры по спирали улетают вверх.

Они скромно пообедали сушеной рыбой, жесткими лепешками и водой. Саймон чувствовал, что обошелся со своим желудком совсем не так, как тому хотелось, но лежать в тепле, когда постепенно отступала боль в натруженных ногах, было намного лучше, чем бежать по лесу. Он не мог вспомнить, когда в последний раз бегал так долго без остановки.

– Ха! – фыркнул Бинабик, торжествующе поднимая освещенное мерцавшим пламенем лицо от сумки. – Сюрприз, который я тебе обещал, Саймон, и вот он у меня в руках!

– Приятный сюрприз, ты сказал. Сюрпризов другого рода мне хватит до конца жизни, – признался Саймон.

Бинабик улыбнулся, казалось, его круглое лицо растянулось к ушам.

– Ладно, но это тебе решать. Попробуй. – И он протянул Саймону маленький керамический кувшин.

– Что это? – Саймон поднес к огню тяжелый кувшинчик, без каких бы то ни было знаков на нем. – Это что-то, любимое троллями?

– Открой.

Саймон приложил палец к горлышку и обнаружил, что оно запечатано чем-то, похожим на воск. Он проделал отверстие, поднес кувшинчик к носу и осторожно понюхал. Затем засунул палец в отверстие, вытащил его и облизал.

– Варенье! – радостно вскричал Саймон.

– Сделанное из винограда, я уверен, – сказал Бинабик, довольный реакцией Саймона. – Я нашел его в аббатстве, но дальнейшие события заставили меня о нем забыть.

Саймон съел некоторое количество варенья и неохотно передал его Бинабику, которому оно также понравилось. Они довольно быстро съели все, предоставив Кантаке вылизать липкий кувшин.

Саймон завернулся в плащ и улегся возле теплых камней почти прогоревшего костра.

– Ты можешь спеть песню, Бинабик? – спросил он. – Или рассказать историю?

Тролль поднял голову.

– Я не думаю об истории, Саймон, сейчас нам нужно спать, ведь завтра мы должны рано встать. Но могу спеть короткую песню.

– Ладно, я согласен, – ответил Саймон.

– Но, если немного подумать, – заявил Бинабик, опуская капюшон так, что он прикрыл уши, – я бы предпочел послушать, как ты поешь песню. Ну конечно, если ты будешь петь не громко.

– Я? Песню? – Саймон задумался. Сквозь ветви деревьев ему показалось, что он видит слабое сияние звезды. Звезда… – Ну тогда, – сказал он, – раз уж ты спел для меня песню, про Седду и Одеяло из звезд… пожалуй, я могу спеть ту, которой меня научили горничные, когда я был ребенком. – Он немного подвинулся, устраиваясь поудобнее. – Надеюсь, я помню все слова. Это забавная песня.

Однажды в глубокой лощине Древнего Сердца,

тихо начал Саймон,

Джек Мундвод созвал своих людей,

Что жили в лесах далеких и близких,

И обещал корону и славу

Тому, кто достанет ему звезду с неба.

Первым выступил вперед Беорнот: «Я заберусь

На вершину высочайшего из деревьев! – крикнулон.

– И сорву звезду ради прекрасной золотойкороны,

Что скоро станет только моей».

Он взобрался на березу, на самую верхнюю ветку, и прыгнул

На старый высокий тис, а потом еще раз.

Но сколько Беорнот ни старался,

а он прыгал ипадал, и снова прыгал,

Но до звезды так и не сумел дотянуться.

На следующий день поднялся Осгаль и обещал

Пустить в небо стрелу.

Я собью звезду, она упадет мне в руки,

И корона станет моей навсегда…

Двадцать стрел он отправил в небо,

Но ни разу не попал

В звезду, что висела над ним, потешаясь.

А когда стрелы стали падать на землю, Осгаль

спрятался за Джеком.

Но тот лишь рассмеялся и оттолкнул его.

Все парни Джека пытались добыть для него

звезду, они ссорились и дрались,

Но им был неведом успех,

И вот встала прекрасная Хруз и,

поправляя платье, презрительно взглянула намужчин.

– Джек Мундвод попросил совсем немного, —

сказала она, и ее глаза заблестели.

– Но если никто из вас не получит золотуюкорону,

Я постараюсь развязать узел Мундвода.

Она взяла сеть, которую велела мужчинам

Принести,

И забросила ее в озеро.

Вода заволновалась и почти испортила

Отражение яркой звезды.

Потом Хруз повернулась с улыбкой

И сказала Джеку:

– Ты видишь?

Она в моей сети, пойманная и мокрая.

И, если ты ее хочешь, можешь вытащить наберег.

Старый Джек рассмеялся и крикнул всем, кто стоял вокруг:

– Вот женщина, которую я должен взять в жены.

Ведь она взяла мою корону и достала звезду.

Значит, я могу отдать ей свою жизнь.

Да, она взяла корону, и она поймала звезду.

И Джек Мундвод взял ее в жены…

Перевод Аллы Хиврич

Саймон услышал, как тихо и легко рассмеялся в темноте Бинабик.

– Твоя песня – настоящее удовольствие, Саймон. Спасибо тебе.

Вскоре шипение углей стихло, и тишину нарушало лишь тихое дыхание ветра в бесконечных кронах деревьев.

Еще не открыв глаза, Саймон услышал странное, то усиливавшееся, то слабевшее жужжание, источник которого находился где-то рядом. Он поднял голову, сон все не отпускал его, и увидел Бинабика, сидевшего, скрестив ноги, у огня. Солнце взошло совсем недавно, и длинные щупальца бледного тумана все еще обнимали окружавшие их деревья.

Бинабик аккуратно выложил вокруг костра перья, и Саймон увидел, что они принадлежали множеству разных птиц, словно тролль добыл их в лесу. С закрытыми глазами тролль наклонился к маленькому огню и что-то тихонько напевал на родном языке – именно эти звуки разбудили Саймона.

– …Tutusik-Ahyuq-Chuyuq-Qachimak, Tutusik-Ahyuk-Chuyuq-Qaqimak… – снова и снова повторял тролль. Тонкая полоска дыма, поднимавшаяся от костра, начала извиваться, словно от сильного ветра, но крошечные перья на земле не шевелились. Не открывая глаз, Бинабик начал перемещать ладонь по кругу над огнем; лента дыма отклонилась, словно ее оттолкнули, и начала двигаться в одном направлении от угла ямы. Бинабик открыл глаза, посмотрел на дым и остановил круговые движения маленькой руки. Через мгновение дым уже поднимался к небу обычным образом.

Саймон все это время не дышал. Только теперь он шумно выдохнул.

– Теперь ты знаешь, где мы находимся? – спросил юноша.

Бинабик повернулся, и на его губах появилась довольная улыбка.

– Утренние приветствия, – ответил он. – Да, я думаю, что теперь я очень даже хорошо знаю. У нас не будет особых проблем, но придется долго идти – чтобы добраться до дома Джелой…

– До дома? – спросил Саймон. – Дом в Альдхорте? Какой он?

– О! – Бинабик выпрямил ноги и потер икры. – Ты никогда не видел таких домов… – Он смолк, завороженно глядя за плечо Саймона.

Юноша нервно обернулся, но там никого не было.

– Что? – спросил Саймон.

– Тихо… – Бинабик продолжал смотреть за спину Саймона. – Там. Слышишь?

И через мгновение он уловил далекий лай, который они слышали перед тем, как вошли в лес. Саймон почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

– Снова псы!.. – сказал он. – Но они все еще далеко.

– Пока ты еще не понимаешь. – Бинабик посмотрел в костер, а потом на утренний свет, который просачивался сквозь кроны деревьев. – Они обогнали нас ночью. Они бежали без остановки! А теперь, если только уши меня не обманывают, они повернули и мчатся к нам.

– Чьи псы? – Саймон почувствовал, как его ладони стали влажными от пота, и вытер их о плащ. – Они нас преследуют? Но ведь они не могут отыскать нас в лесу, не так ли?

Бинабик раскидал перья в стороны подошвой маленького сапога и принялся собирать сумку.

– Я не знаю, – ответил он. – У меня нет ответа ни на один из твоих вопросов. В лесу есть сила, способная смутить охотничьих псов – обычных. Однако я сомневаюсь, что найдется местный барон, который ради развлечения заставит своих гончих бежать всю ночь, и я никогда не слышал о собаках, способных на такое.

Бинабик позвал Кантаку. Саймон сел и быстро натянул сапоги. Все тело у него болело, а теперь выходило, что им снова придется бежать.

– Это Элиас, верно? – мрачно спросил он, морщась, когда мозоли на пятке коснулись сапога.

– Может быть. – Кантака подбежала к троллю, Бинабик закинул ногу ей на спину и уселся верхом. – Но что делает ученика доктора таким важным для него – и где король сумел найти псов, способных пробежать двадцать лиг от заката до рассвета? – Бинабик поставил сумку на плечи Кантаки перед собой и протянул Саймону свой посох. – Постарайся его не потерять. Как бы я хотел найти для тебя лошадь.

Они спустились в лощину и начали подниматься по другому склону.

– Они близко? – спросил Саймон. – И как далеко… дом?

– И до дома, и до собак далеко, – ответил Бинабик. – Ну я побегу рядом с тобой, как только Кантака устанет. Киккасут! – выругался он. – Как бы я хотел, чтобы у тебя была лошадь!

– Я тоже, – задыхаясь, ответил Саймон.

Они шли и бежали все утро на восток, все больше углубляясь в лес, спускались и поднимались из скалистых лощин, лай собак надолго смолкал, потом появлялся вновь – и казался более громким. Верный своему слову, Бинабик соскочил с Кантаки, когда волчица начала уставать, и дальше бежал рядом, его короткие ноги делали два шага на каждый шаг Саймона, тролль скалил зубы, щеки равномерно надувались и сдувались.

В середине утра они остановились, чтобы выпить воды и немного отдохнуть. Саймон оторвал полоски ткани от двух своих свертков, чтобы перевязать покрытые мозолями ноги, и передал свертки Бинабику, чтобы тот положил их к себе в сумку: Саймону они стали мешать во время бега. Когда они выплеснули из меха с водой последние капли мутной воды на щеки, пытаясь восстановить дыхание, снова послышались звуки погони. И на этот раз лай стал заметно ближе, так что они сразу перешли на бег.

Довольно скоро им пришлось бежать по длинному склону. По мере того как они поднимались все выше, земля становилась более каменистой, и даже деревья менялись. Спотыкаясь на склоне холма, Саймон почувствовал, как его охватывает ощущение безнадежности, проникавшей в тело, будто яд. Бинабик сказал, что они доберутся до дома Джелой после полудня, однако они уже проигрывали гонку, а солнце еще не добралось до зенита над пологом деревьев.

Шум погони теперь оставался неизменным их спутником, а возбужденный лай стал таким громким, что Саймон не мог понять, как псы умудрялись лаять и одновременно бежать вверх по склону. Что за собаки такие? Сердце Саймона билось быстро, точно крылья птицы. Очень скоро им с троллем придется встретиться с охотниками лицом к лицу. От этой мысли к его горлу подкатила тошнота.

Наконец он уже смог разглядеть пятна неба сквозь стоявшие на горизонте стволы: они почти добрались до вершины холма и, спотыкаясь, пробежали мимо последней линии деревьев. Кантака, опережавшая их, резко остановилась и зарычала, звук будто вырывался из самых глубин ее горла.

– Саймон! – закричал Бинабик и бросился на землю, одновременно сбив юношу с ног – в результате тот со стоном покатился вниз.

Когда через мгновение черный туннель зрения Саймона увеличился, он уже лежал, опираясь локтями о землю, и смотрел вниз, на скалистый склон глубокого каньона. Затем один из камней под его рукой выскочил из земли, покатился и вскоре исчез за зелеными кронами деревьев далеко внизу.

Лай превратился в медный вой боевых труб. Саймон и тролль отползли на несколько шагов от края каньона и встали.

– Смотри! – прошипел Саймон, не обращая внимания на кровоточащие ладони и подбородок. – Смотри, Бинабик! – Он указал вниз, на длинный склон, по которому они только что поднялись.

Быстро пересекая поляны, отставая от них уже заметно меньше, чем на половину лиги, вверх мчались низкие белые тени. Собаки.

Бинабик забрал посох у Саймона и одним движением разложил его на две части. Вытряхнув дротики, он протянул половинку с ножом Саймону.

– Быстро, – сказал тролль, – срежь ветку с дерева, сделай дубинку. Если нам придется продать свои жизни, пусть они заплатят высокую цену.

Хриплые голоса собак, бурлившие на склоне, сплетались в песню успешной погони и смерти.

Глава 25

Тайное озеро

♕

Саймон отчаянно рубил и резал, тянул ветку вниз и старался ее согнуть, налегая на нее всем весом, нож норовил вырваться из его влажных дрожавших пальцев. У него ушло много драгоценных секунд, чтобы отрезать подходящую – пусть она и станет не самой надежной защитой, – а псы с каждой секундой приближались. Ветка, которую ему наконец удалось отломать, была длиной с его руку, с наростами с той стороны, где она росла из дерева.

Тролль рылся в сумке одной рукой, другой удерживал за шею Кантаку.

– Держи ее! – позвал он Саймона. – Если она сейчас вырвется, то атакует их слишком рано. Они стащат ее вниз и быстро прикончат.

Саймон присел на корточки, обняв одной рукой широкую шею волчицы. Она дрожала от возбуждения, он чувствовал, как мощно бьется ее сердце у него под рукой, и его собственное в ответ забилось быстрее – происходящее было таким нереальным! Еще утром они с Бинабиком мирно сидели у костра…

Вой стаи стал громче, псы мчались вверх по склону, точно белые термиты, разбегающиеся из развалившегося гнезда. Кантака рванулась вперед, и Саймон упал на колени.

– Хиник айа! – закричал Бинабик, стукнул ее по носу пустой костяной трубкой, тут же бросил трубку на землю, вытащил веревку со дна сумки и начал делать петлю.

Саймон решил, что понял замысел тролля, заглянул через край каньона у них за спиной и в отчаянии покачал головой. До дна было слишком далеко, веревка Бинабика едва доставала до середины крутого склона. Затем Саймон кое-что увидел и почувствовал, как в нем снова зарождается надежда.

– Бинабик, смотри! – крикнул он.

Тролль, несмотря на невозможность спуска, накидывал и затягивал веревочную петлю на пень, в ярде от края каньона. Когда Бинабик закончил, он посмотрел в ту сторону, куда указывал Саймон.

Менее чем в сотне шагов от места, где они находились, прижималась к земле огромная старая тсуга, ее крона была направлена вниз, а ствол и корни уходили в стену на противоположном склоне каньона, за выступавшим карнизом.

– Мы можем выбраться на дальнюю сторону! – сказал Саймон.

Однако тролль покачал головой.

– Если мы сможем добраться туда с Кантакой, псы тоже сумеют, – возразил Бинабик. – К тому же карниз никуда не ведет. – Он указал рукой. Карниз, за который уцепилось дерево, представлял собой лишь широкую полосу на скальной стене. – Но это нам немного поможет. – Бинабик встал, дернул за веревку, чтобы проверить надежность петли на пне. – Постарайся спуститься вниз с Кантакой, если сможешь. Недалеко, не больше чем на десяток локтей. И держи ее до тех пор, пока я не скажу, ты понял?!

– Но… – начал Саймон и посмотрел назад, вниз по склону.

Белые псы, около дюжины, были уже совсем рядом. Саймон схватил Кантаку за загривок и потащил вниз к наклоненной тсуге.

Часть дерева лежала на краю каньона, и между искривленными корнями и краем скалы оставалось достаточно места. Волчице было очень нелегко удерживать равновесие. Она дрожала и с рычанием рвалась обратно, вой приближавшихся псов заглушал все другие звуки. Саймон не смог убедить Кантаку забраться на широкий ствол и в отчаянии повернулся к Бинабику.

– Амму! – хрипло крикнул тролль, и через мгновение, продолжая рычать, Кантака прыгнула на тсугу.

Саймон с трудом оседлал ствол, ему мешала дубинка за поясом. Он стал сползать вниз, придерживая Кантаку, пока не оказался за краем каньона. Именно в этот момент тролль закричал, и Кантака рванулась на его голос. Саймон двумя руками ухватился за ее шею, сжимая коленями грубую кору. Ему вдруг стало холодно, ужасно холодно! Саймон опустил лицо в ее мех, вдохнул сильный дикий запах и зашептал молитву:

– …Элизия, мать Искупителя, прояви милосердие, защити нас…

Бинабик стоял с мотком веревки в руке на самом краю каньона.

– Хиник, Кантака! – позвал он, и в этот момент псы выскочили из-за деревьев, им оставалось преодолеть лишь последний участок склона.

Саймон не мог их толком разглядеть, он изо всех сил удерживал рвавшуюся из его рук волчицу – он видел лишь длинные белые спины и острые уши. Звери галопом мчались к троллю, шум стоял такой, словно кто-то волочил металлические цепи по выложенному плиткой полу.

«Что делает Бинабик? – подумал Саймон, которым овладела паника, мешавшая дышать. – Почему он не бежит, почему не использует свои дротики – почему ничего не делает?»

Казалось, возвращается его самый худший кошмар, Моргенес стоит между Саймоном и смертельной рукой Элиаса. Нет, он не может сидеть и смотреть, как на его глазах убивают Бинабика. Когда Саймон начал двигаться вперед, собаки прыгнули в сторону тролля.

Саймон лишь на миг успел увидеть длинные, вытянутые морды, пустые жемчужные глаза и вспышки красных языков в красных пастях… а затем Бинабик прыгнул назад. В каньон.

– Нет! – в ужасе закричал Саймон.

Пять или шесть существ, которые находились ближе всего, уже не сумели остановиться, с отчаянным визгом покатились вниз, и лапы смешались с хвостами. Саймон беспомощно наблюдал, как комок скуливших собак отскакивает от крутой стены каньона, летит вниз к далеким деревьям, затем услышал хруст ломающихся веток и почувствовал, как в его груди рождается отчаянный крик…

– Нет, Саймон! Отпусти ее!

Разинув рот, Саймон смотрел на ноги Бинабика, прижатые к стене каньона, тролль висел на веревке, обернутой вокруг его пояса, двумя дюжинами футов ниже того места, откуда он спрыгнул.

– Отпусти ее! – снова крикнул тролль, и Саймон наконец убрал руки от шеи Кантаки. Оставшиеся собаки бегали вдоль края каньона над головой Бинабика, нюхали землю, смотрели вниз и отчаянно лаяли на маленького тролля, который висел совсем близко.

Когда Кантака осторожно пробиралась обратно по широкому стволу тсуги, один из белых псов обратил крошечные глазки, похожие на затуманенные зеркала, в сторону дерева и Саймона, издал резкое скрежещущее рычание и поспешил вперед; остальные бросились за ним.

Прежде чем лающая стая добралась до тсуги, серая волчица одним великолепным прыжком оказалась на краю обрыва. Первый пес сразу ее атаковал, за ним два других. В воздух взмыла боевая песнь волка, низкий вой на фоне лая и визга собак.

Саймон, на мгновение застывший в нерешительности, медленно пополз вверх. Ствол был таким широким, что у него заболели расставленные в стороны ноги, он уже раздумывал о том, чтобы встать на колени и перестать сжимать дерево руками, чтобы двигаться быстрее, пожертвовав безопасностью, и в первый раз бросил взгляд вниз. Кроны деревьев сливались в неровный зеленый ковер, расстояние было ошеломляющим, намного больше, чем стены Башни Зеленого Ангела. У него закружилась голова, он отвернулся и решил не отрывать коленей от ствола. Когда он снова поднял взгляд, белая тень прыгнула с края каньона на широкий ствол тсуги.

Пес рычал и продвигался вперед, цепляясь когтями за кору. У Саймона было лишь мгновение, чтобы вытащить ветку с наростом, прежде чем зверь преодолел дюжину футов и прыгнул, пытаясь достать до его горла. На мгновение ветка застряла за поясом, но Саймон засунул ее тонким концом вниз, что спасло ему жизнь.

В тот момент, когда дубинка оказалась в его руке, пес уже на него набросился. Сверкнули желтые клыки, когда он попытался схватить Саймона за лицо. Однако тот успел поднять ветку достаточно высоко и нанес скользящий удар, в результате зубы зверя сомкнулись в дюйме от его уха, обрызгав Саймона слюной. Лапы пса уперлись ему в грудь, лицо окутал жуткий запах падали; Саймон понял, что ему не удастся долго удерживаться на стволе, попытался поднять дубинку, но она застряла между вытянутыми передними лапами пса.

Саймон отклонился назад, но длинная оскаленная морда снова потянулась к его лицу, и он попытался высвободить палку. Пес не отступал, а потом одна из белых лап соскочила с плеча Саймона, и зверь потерял равновесие. С громким воем он опрокинулся на бок, когти отчаянно скребли кору дерева, и тут дубинка вырвалась из руки Саймона и вместе с псом полетела вниз, на дно каньона.

Саймон повалился вперед, на ствол тсуги, вцепившись в дерево руками и пытаясь избавиться от зловонного дыхания пса в своих ноздрях. Через мгновение он услышал глухое рычание, поднял голову и увидел другого пса, стоявшего на стволе, чуть ниже корней, его молочно-белые глаза поблескивали, как у слепого нищего, зверь оскалился, вывалив наружу красный язык в злобной усмешке, под коротким мехом перекатывались мышцы. Саймон беспомощно поднял пустые руки, а жуткое чудовище начало медленно двигаться к нему вдоль ствола.

Пес повернул голову, чтобы укусить себя за бок, и вновь обратил жуткий пустой взгляд на Саймона, потом сделал еще один шаг, покачнулся, соскользнул со ствола тсуги и рухнул вниз.

– Черный дротик оказался самым надежным, – услышал Саймон голос Бинабика.

Тролль стоял несколькими ярдами ниже спутанных корней дерева. Через мгновение рядом с ним появилась хромавшая Кантака, морда которой была измазана темно-красной кровью. Саймон смотрел на них, и до него начало постепенно доходить, что они уцелели.

– А теперь осторожно и медленно, – сказал тролль. – Я брошу веревку. Будет очень обидно тебя потерять после всего, что мы сумели пережить…

Веревка взметнулась в воздух и упала на тсугу рядом с тем местом, где сидел Саймон, он с благодарностью за нее схватился, но у него отчаянно дрожали руки.

Бинабик с трудом перевернул пса ногой, того, которого убил дротиком: шарик из хлопка торчал из гладкого белого меха на шее, точно маленький гриб.

– Посмотри, – сказал тролль.

Саймон наклонился немного ближе. Такого охотничьего пса ему еще видеть не доводилось; узкая морда и квадратная челюсть напомнили ему акулу – рыбаки ловили таких в озере Кинслаг. Застывшие опаловые глаза казались окнами в какую-то внутреннюю болезнь.

– А теперь взгляни сюда, – указал Бинабик.

На груди пса был выжжен тонкий черный треугольник, тавро, вроде тех, что тритинги ставят на боках своих скакунов при помощи нагретых на огне стрел.

– Это знак Стормспайка, – тихо сказал Бинабик. – Знак норнов.

– И что?…

– Странный народ. Их страна находится даже севернее Иканука и Риммерсгарда. Там есть огромная гора – очень высокая, покрытая снегом и льдом, риммеры называют ее Стормспайк. Норны не путешествуют по равнинам Светлого Арда. Некоторые считают, что они ситхи, но я не знаю, правда ли это.

– Но как такое может быть? – спросил Саймон. – Посмотри на ошейник. – Он наклонился, просунул палец под белую кожу, чтобы поднять его над твердеющей плотью мертвого зверя.

Бинабик застенчиво улыбнулся.

– Какой позор! Я не обратил внимания на ошейник, белое на белом – и это я, с детства привыкший охотиться на снегу!

– Но взгляни, – продолжал Саймон, – видишь пряжку?

Пряжка на ошейнике действительно представляла интерес: кусок кованого серебра в форме свернувшегося дракона.

– Это дракон своры Элиаса, – уверенно сказал Саймон. – Я знаю точно, мне часто доводилось навещать псаря Тобаса.

Бинабик присел на корточки, продолжая изучать труп жуткой собаки.

– Я тебе верю. Что же до знака Стормспайка, то достаточно на него взглянуть, чтобы понять, что псы выращены не в Хейхолте. – Он встал и отступил на шаг; Кантака подошла обнюхать тело и с рычанием отпрыгнула в сторону.

– Загадка, решение которой придется отложить, – сказал тролль. – Нам очень повезло, что мы уцелели, сохранив все конечности. Пора снова идти дальше. У меня нет ни малейшего желания встречаться с хозяином псов.

– Теперь мы рядом с Джелой? – спросил Саймон.

– Мы немного отклонились в сторону, но это не сложно исправить. Если мы выйдем прямо сейчас, то сможем добраться до нее до наступления темноты.

Саймон посмотрел на длинную морду, злобную челюсть, мощное тело и белые глаза.

– Очень на это надеюсь, – сказал он.

Они не нашли пути, чтобы пересечь каньон, и с неохотой вернулись обратно по длинному склону, после чего стали искать другой, более пологий спуск. Саймон был почти по-детски счастлив, что им не придется идти вниз по крутому склону: колени у него все еще дрожали, словно он перенес сильную лихорадку. Ему совсем не хотелось снова смотреть в пасть каньона и представлять долгое, долгое падение. Одно дело лазать по стенам и башням Хейхолта, с их прямыми углами и трещинами между камнями, и совсем другое – ствол дерева, свисающий вниз, в пустоту, словно хрупкая веточка.

Через час у подножия длинного склона они свернули направо и направились в сторону северо-запада. Но не прошли они и пяти фарлонгов, когда полуденный воздух наполнил пронзительный вой. Оба сразу остановились, Кантака навострила уши и зарычала. Звук повторился.

– Так кричит ребенок, – сказал Саймон, поворачивая голову, чтобы определить направление, откуда доносился крик.

– Лес часто устраивает такие фокусы… – начал Бинабик.

Снова послышался пронзительный крик, и почти сразу они услышали злобный лай, который был им слишком хорошо известен.

– Клянусь глазами Кинкипы, – выругался Бинабик. – Неужели они будут преследовать нас до самого Наглимунда? – Снова раздался лай, и тролль прислушался. – Похоже, лает всего один пес. Это уже удача.

– Мне кажется, он доносится оттуда. – Саймон указал в сторону, где на некотором расстоянии от них деревья росли плотнее. – Давай пойдем и посмотрим.

– Саймон! – Голос Бинабика стал резким от удивления. – Что ты такое говоришь? Мы бежим, пытаясь спасти собственные жизни!

– Ты сказал, что лает только один пес, – ответил Саймон. – С нами Кантака. На кого-то напали. Как мы можем убежать?

– Саймон, мы не знаем – может быть, плач – это обман… или животное.

– А если нет? – не сдавался Саймон. – Что, если этот зверь поймал ребенка лесника… или… кого-то еще?

– Ребенка лесника? Так далеко от границы леса? – Бинабик некоторое время раздраженно смотрел на Саймона, но тот не отвел глаз и ответил ему дерзким взглядом. – Ха! – мрачно сказал Бинабик. – Что ж, пусть будет, как ты хочешь.

Саймон повернулся и побежал в сторону густо растущих деревьев.

– «Микмок ханно со гиджик», – мы говорим на икануке. «Если тебе охота носить в кармане голодную куницу, это твое дело!»

Юноша не оглянулся. Бинабик стукнул посохом по земле и поспешил за ним.

Он догнал Саймона через сотню шагов, а еще через двадцать тролль разобрал на части посох и достал из сумки дротики. Он прошептал команду, чтобы вернуть Кантаку, и на бегу ловко скатал грубую шерсть вокруг одного из дротиков с темным наконечником.

– А ты сам не можешь отравиться, если споткнешься и упадешь? – спросил Саймон.

Бинабик бросил на него недовольный и тревожный взгляд, стараясь не отставать.

Когда они наконец прибежали на место, картина, представшая их глазам, была обманчиво невинной: пес присел на задние лапы перед развесистым ясенем и смотрел вверх на темную фигурку, сидевшую на ветке. Это вполне могла быть собака из Хейхолта и загнанная на дерево кошка, вот только собака и ее возможная добыча были заметно крупнее.

Саймон и Бинабик находились менее чем в сотне шагов, когда собака повернулась к ним, оскалила зубы и зарычала, издав злобный, мерзкий звук. Затем она бросила взгляд на дерево, вскочила и помчалась к ним. Бинабик остановился и поднес к губам трубку, Кантака пронеслась мимо него. Когда пес сократил дистанцию, тролль сделал вдох и дунул. Собака никак не отреагировала, и Саймон не понял, попал ли Бинабик в цель, зверь продолжал с рычанием бежать в их сторону, и Кантака бросилась ему навстречу. Этот пес был больше остальных и казался даже немного крупнее Кантаки.

Животные не стали кружить, а сразу налетели друг на друга, щелкая челюстями, через мгновение они с рычанием покатились по земле, превратившись в серо-белый меховой шар. Саймон услышал, как выругался Бинабик, в спешке уронивший дротики, которые рассыпались по траве и листьям у них под ногами.

Рычание стало более громким и высоким. Длинная белая голова пса поднималась и опускалась: один, два, три раза, словно атакующая змея. После последнего раза ее бледная морда окрасилась кровью.

Саймон и Бинабик поспешили к ним, и внезапно тролль издал странный сдавленный крик.

– Кантака! – воскликнул он и бросился вперед.

Саймон увидел, как вспыхнуло лезвие ножа с костяной рукояткой, а еще через мгновение – юноша не мог поверить своим глазам – тролль прыгнул прямо в клубок рычавших животных, резко опустил нож, еще раз поднял его и нанес новый удар. Саймон, опасаясь за жизнь своих спутников, подхватил полую трубку с земли, бросился к ним и оказался рядом как раз в тот момент, когда тролль схватил волчицу за густой мех на спине и оттащил назад. Животные прекратили схватку, оба были в крови. Кантака стояла, слегка поджав переднюю лапу. Белый пес лежал неподвижно.

Бинабик присел, обнял волчицу за шею и прижался лбом к ее лбу. Саймон, которого это неожиданно тронуло, оставил их и направился к дереву.

И здесь его ждал первый сюрприз: на ветке белого ясеня сидел юноша с широко раскрытыми глазами и держал на коленях маленького молчавшего ребенка. Когда Саймон посмотрел на юношу более внимательно, у него широко раскрылись глаза от изумления.

– Ты? – Он удивленно уставился на грязное залитое кровью лицо. – Ты! Мал… Малахия!

Мальчик ничего не ответил, лишь затравленно смотрел вниз, нежно покачивая ребенка на коленях. На мгновение в лесной рощице наступила тишина, словно солнце над деревьями остановило время. А потом зов рога разорвал тишину.

– Быстро! – сказал Саймон Малахии. – Слезай! Ты должен спуститься! – К ним подошел Бинабик вместе с хромавшей Кантакой.

– Охотничий рог, тут нет сомнений, – только и сказал тролль.

Казалось, Малахия только теперь пришел в себя и пополз вдоль длинной ветки к стволу, осторожно придерживая ребенка. Добравшись до него, Малахия после коротких колебаний протянул свою неподвижную ношу Саймону. Оказалось, что это маленькая темноволосая девочка лет десяти. Она не двигалась, глаза на слишком бледном лице оставались закрытыми; когда Саймон взял ее на руки, он почувствовал на груди ее грубого платья что-то липкое. Через мгновение Малахия повис на ветке, потом отпустил ее и покатился по земле, но почти сразу вскочил на ноги.

– Что теперь? – спросил Саймон, пытаясь удержать девочку у груди.

Со стороны каньона, оставшегося у них за спиной, снова раздался зов рога, и они услышали лай собак.

– Мы не сможем сражаться с людьми и собаками, – сказал тролль, маленькое лицо которого побледнело от усталости. – И нам не убежать от лошадей. Мы должны спрятаться.

– Как? – спросил Саймон. – Собаки нас учуют.

Бинабик наклонился вперед, взял раненую лапу Кантаки маленькой рукой и принялся ее сгибать. Сначала волчица сопротивлялась, но потом села, позволив троллю закончить манипуляции.

– Лапа повреждена, но не сломана, – сказал Бинабик Саймону, потом повернулся, чтобы поговорить с Кантакой. Малахия перевел взгляд с девочки на руках Саймона на волчицу. – Чок, Кантака, мой отважный друг, – сказал тролль, – амму чок Джелой!

Волчица глухо зарычала, но побежала на северо-запад, удаляясь от приближавшегося шума у них за спиной. Она берегла окровавленную лапу, но довольно быстро скрылась из вида между деревьями.

– Я надеюсь, – объяснил Бинабик, – что здесь будет смешение слишком большого количества запахов, – он указал в сторону дерева и мертвого пса, – и это их отвлечет, а потом они могут последовать за Кантакой. Я не думаю, что они сумеют ее догнать, пусть даже и с больной лапой, – она слишком умна.

Саймон огляделся по сторонам.

– Почему нам не пойти вон туда? – спросил он, указывая в сторону расселины на склоне, образованной огромным прямоугольным камнем с прожилками, разбившимся и сползшим вниз, словно кто-то ударил по нему большущим клином.

– Но тогда мы не будем знать, куда они направились, – возразил Бинабик. – Для нас будет большой удачей, если они сразу спустятся вниз по склону. Но если сделают это в другом месте, то проедут рядом с расселиной. Это слишком большой риск.

Саймон обнаружил, что ему трудно думать. Шум, поднятый приближавшимися псами, был устрашающим. Прав ли Бинабик? Будут ли их преследовать до самого Наглимунда? К тому же они больше не могут бежать, у них совсем не осталось сил.

– Туда! – неожиданно предложил он.

Еще один скалистый выступ высотой в три человеческих роста торчал посреди леса из земли на некотором расстоянии от них. У его основания тесно росли деревья, окружавшие скалу, как маленькие дети, помогающие хромающему дедушке дойти до обеденного стола.

– Если мы сумеем туда взобраться, – продолжал Саймон, – то будем даже выше тех, кто сидит на лошадях!

– Да, – кивнул Бинабик. – Верно, ты прав. Давайте туда заберемся.

Он направился к скале, Малахия молча последовал за троллем. Саймон поудобнее перехватил девочку и поспешил за ними.

Бинабик взобрался до середины, уцепился за ветку одного из наклонившихся вниз деревьев и повернулся назад.

– Передай мне малышку, – сказал он.

Саймон тут же так и сделал, отдал девочку Бинабику, а потом подхватил за локоть Малахию, который искал место, чтобы поставить ногу, однако тот стряхнул руку Саймона и начал сам осторожно взбираться вверх.

Саймон был последним. Когда он оказался на первом карнизе, он взял неподвижную девочку, осторожно положил ее на плечо, вместе с ней поднялся на закругленную вершину скалы и улегся рядом с остальными среди листьев и сучков, с земли их было невозможно заметить из-за плотного полога ветвей. Сердце Саймона отчаянно стучало из-за усталости и страха. Ему казалось, что он убегает и прячется уже целую вечность.

Пока они ерзали, пытаясь найти удобное положение для пяти тел, вой собак стал особенно жутким; а еще через несколько мгновений лес под ними заполнили метавшиеся белые звери.

Саймон оставил девочку, которая прижималась к Малахии, а сам осторожно перебрался вперед, чтобы присоединиться к Бинабику на краю скалы и наблюдать за происходящим вместе с троллем через просветы в листве. Собаки были повсюду, они принюхивались, лаяли; почти два десятка бегали взад и вперед между деревьями, телом своего собрата и основанием скалы. Один из псов, казалось, посмотрел прямо на Саймона и Бинабика, пустые глаза сверкали, красная пасть яростно ухмылялась. Но еще через мгновение пес присоединился к покрытой пеной стае.

Рядом прозвучал рог. Через минуту появились лошади, пробиравшиеся между деревьями, плотно росшими на склоне. Теперь у псов появилось еще одно место, вокруг которого они принялись бегать. Они кружили около серых ног ведущей лошади, шагавшей между ними так спокойно, словно это мошки. Далее следовали лошади, которые заметно нервничали; следующая рванулась в сторону, и всаднику пришлось использовать шпоры и поводья, чтобы ее остановить внизу, у скалы.

Всадник был молодым и чисто выбритым, с сильным подбородком и вьющимися волосами под цвет его гнедой лошади. Саймон сразу обратил внимание на сине-черную накидку, надетую поверх серебристых доспехов, с узором из трех желтых цветов, расположенных по диагонали от плеча к поясу. На лице застыло недовольное выражение.

– Еще один мертв, – прорычал он. – Какой вывод, Джеггер? – затем в его голосе послышались насмешливые нотки. – О, прошу меня простить, я хотел сказать, мастер Инген.

Саймона поразило то, как четко прозвучали его слова, казалось, будто он обращался к спрятавшимся слушателям. Юноша затаил дыхание.

Мужчина в доспехах смотрел на что-то, скрытое от наблюдателей, находившихся на скале, и его профиль вдруг показался Саймона знакомым. Он не сомневался, что где-то уже видел этого человека, скорее всего, в Хейхолте. И, судя по акценту, он явно был эркинландером.

– Не имеет значения, как вы будете меня называть, – ответил другой голос, низкий, ровный и спокойный. – Не вы сделали Ингена Джеггера мастером этой охоты. Вы здесь… из уважения, Хаферт. Потому что мы на ваших землях.

Саймон сообразил, что первый мужчина – это барон Хаферт, который часто появлялся при дворе Элиаса и был закадычным другом графа Фенгболда. Его собеседник подъехал на своей серой лошади так, что Саймон и Бинабик смогли его увидеть в просвет в листве. Возбужденные белые псы кружили возле ног его лошади.

Мужчина по имени Инген был одет в черное, накидка, штаны и рубашка – все гнетущего матового оттенка. Сначала Саймону показалось, что у него белая борода, но через мгновение он понял, что его коротко подстриженные бакенбарды очень светлого оттенка желтого – и почти такие же бесцветные глаза, смутные бледные пятна на темном лице. Возможно, они были голубыми.

Саймон посмотрел на холодное лицо, черную шапочку, сильное мускулистое тело и ощутил совсем не такой страх, что преследовал его в течение всего страшного дня. Кто этот человек? Он выглядел как риммер, и его звали как риммера, но у него была странная медленная речь с необычным акцентом – прежде Саймон не слышал ничего похожего.

– Мои земли заканчиваются на границе леса, – сказал Хаферт и повернул своего упиравшегося скакуна в противоположную сторону. Полдюжины всадников в легких доспехах выехали на поляну и остановились в ожидании. – А там, где кончаются мои владения, – продолжал Хаферт, – приходит конец и терпению. Это фарс. Мертвые псы валяются повсюду, как мякина…

– И два пленника сбежали, – мрачно закончил Инген.

– Пленники! – фыркнул Хаферт. – Мальчишка и девчонка! Неужели ты думаешь, что они предатели, которых Элиас отчаянно хочет найти? Неужели думаешь, что эта парочка способна на такое? – И он качнул головой в сторону тела огромного пса.

– Собаки преследовали кого-то. – Инген Джеггер смотрел на мертвого мастиффа. – Взгляните. Взгляните на раны. Это сделал не медведь и не волк. Он все еще в бегах, и мы должны его поймать. А теперь из-за вашей глупости те, на кого мы охотимся, также сбежали.

– Как ты смеешь?! – выкрикнул барон Хаферт. – Как ты смеешь?! Одно мое слово – и твое тело будет полно стрел, и ты превратишься в ежа.

Инген медленно отвел взгляд от лежавшего на земле пса.

– Но вы этого не сделаете, – тихо сказал он.

Лошадь Хаферта резко отпрянула назад, и, когда барон ее успокоил, мужчины долго смотрели друг другу в глаза.

– Ну… ладно, – сказал Хаферт, его тон изменился, и он перевел взгляд от человека в черном на лес. – Что теперь?

– Собаки взяли след, – сказал Инген. – Мы будем делать то, что должны. Следуйте за мной. – Он поднял рог, повернулся в седле и затрубил. Собаки, крутившиеся на краю поляны, зарычали и бросились в направлении, в котором скрылась Кантака; Инген Джеггер пришпорил свою высокую серую лошадь и молча поскакал за ними. Барон Хаферт выругался, махнул своим людям, и они последовали за стаей. Не успело сердце Саймона сделать и сотни ударов, как лес перед скалой опустел и стало тихо, но Бинабик заставил их оставаться на месте еще некоторое время, и только после этого разрешил спуститься вниз.

Оказавшись на земле, Бинабик быстро осмотрел девочку, осторожно приоткрыв веко коротким пальцем, потом наклонился над ней, чтобы послушать, как она дышит.

– Она в очень плохом состоянии. Как ее зовут, Малахия?

– Лелет, – ответил мальчик, глядя на бледное лицо. – Моя сестра.

– У нас есть только одна надежда ее спасти: быстро доставить в дом Джелой, – сказал Бинабик. – И надеяться, что Кантака увела охотников в сторону и нам удастся добраться туда живыми.

– Что ты здесь делаешь, Малахия?! – резко спросил Саймон. – И как тебе удалось сбежать от Хаферта?

Мальчик ничего не ответил, а когда Саймон повторил свой вопрос, Малахия отвернулся.

– Вопросы оставим на будущее, – сказал Бинабик. – Сейчас нам необходима быстрота. Ты сможешь нести девочку, Саймон?

Они направились сквозь густой лес на северо-запад, где лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь листву. Саймон спросил у тролля про человека по имени Инген и его странную манеру разговора.

– Черный риммер, я думаю, – ответил Бинабик. – Их не часто встретишь, обычно они селятся в самых северных деревнях, которые иногда покидают для торговли. Они не говорят на языке риммеров. Ходят слухи, что они живут на границе с землями, принадлежащими норнам.

– Опять норны, – проворчал Саймон, уклоняясь от ветки, выскочившей из-под небрежной руки Малахии. Саймон снова повернулся к троллю. – Что происходит?! Почему эти люди так интересуются нами?

– Мы живем в опасные времена, друг Саймон, – сказал Бинабик. – Действительно очень опасные.

Прошло несколько часов, тени постепенно становились все длиннее, кусочки неба, проглядывавшие сквозь кроны деревьев, из голубых становились нежно-розовыми. Все трое продолжали идти. Земля в основном оставалась ровной, лишь изредка они спускались в небольшие ложбины, похожие на мелкие чашки нищих. На ветвях у них над головами белки вели бесконечный спор с сойками; сверчки стрекотали в траве у ног. Один раз Саймон увидел большую серую сову, стремительно пролетевшую над переплетающимися ветками. Позднее еще одну, настолько похожую на первую, что они могли быть близнецами.

Бинабик внимательно изучал небо, когда они оказывались на полянах, повел их на восток, и вскоре они добрались до небольшой лесной речушки, журчавшей мимо тысяч маленьких волнорезов – упавших ветвей. Некоторое время они шагали по густой траве, которой поросли берега, а когда на пути у них встало дерево, обошли его по камням, отмечавшим русло реки.

Постепенно река стала шире, слилась с очередным притоком, и Бинабик поднял руку, останавливая своих спутников. Они только что обогнули излучину реки, а чуть дальше увидели водопад, где вода с шумом падала на серию каменных глыб.

Они стояли у края огромной чаши, склон с множеством деревьев вел к широкому темному озеру. Солнце уже скрылось, громко стрекотали насекомые, и в сгущавшихся сумерках вода казалась пурпурной и глубокой. Корни деревьев, извиваясь, словно змеи, уходили в озеро. Воздух над ним замер, и шепот тихих тайн слышали лишь деревья.

На другом берегу – в темноте ее было уже трудно разглядеть – стояла на сваях крытая соломой хижина, и в первый момент Саймону показалось, что она парит над озером. Слабый свет виднелся в двух маленьких окошках.

– Дом Джелой, – сказал Бинабик, и они начали спускаться к чаше, окруженной деревьями.

С деревьев поднялась серая тень – шелест крыльев был почти неслышным – и дважды описала круг над озером, а потом скрылась в темноте за домиком. На мгновение Саймону показалось, что сова вошла в дом, но его глаза закрывались от усталости, и он уже почти ничего не видел. Тени сгустились, и ночная песнь сверчков стала громче. Вдоль кромки воды к ним устремилась серая тень.

– Кантака! – рассмеялся Бинабик и побежал навстречу волчице.

Конец первого тома

Глоссарий

Люди

Эркинландеры

Барнабас – сторож в часовне Хейхолта

Беорнот – член мифической банды Джека Мундвода

Брейагар – граф Вестфолда, лорд-констебль Хейхолта во времена правления Элиаса

Вальдорсен – барон Кальдсая

Годвиг – барон Селлодшира

Годстан – солдат в «Драконе и рыбаке»

Гриммрик – солдат, спутник Саймона в путешествии из Наглимунда

Гримстед – эркинландский аристократ, поддерживает Джошуа

Гутвульф – граф Утаниата, Рука Верховного короля

Деорнот – сэр, рыцарь Джошуа, иногда его называют «Правая рука принца»

Деорхелм – солдат в «Драконе и рыбаке»

Джек Мундвод – мифический лесной разбойник

Джейкоб – свечной мастер в замке

Джейл – горничная в замке

Джеремия – сын свечного мастера

Джон – король Джон Пресбитер, Верховный король

Джошуа – принц, младший сын Джона, лорд Наглимунда, прозванный «Однорукий»

Джудит – повариха и старшая на кухне

Дреосан, отец – капеллан Хейхолта

Илференд – рыбак, отец короля Саймона, муж Сюзанны

Инч – помощник доктора, позже мастер-литейщик

Исаак – паж

Калеб – ученик Конюха Шема

Колмунд – оруженосец Камариса, позже барон Родстэнби

Лакуман – конюх в Наглимунде

Лангриан – монах из Ходерунда

Лелет – личная горничная Мириамель

Лофсану – жених Хепзибы

Малахия – мальчик во дворце

Мария – служанка Мириамель

Мириамель – принцесса, единственный ребенок Элиаса

Моргенес – Хранитель манускрипта, лекарь во дворце короля Джона, друг Саймона

Ноа – оруженосец короля Джона

Озгаль – член мифической банды Мундвода

Ордмаэр – барон Утерсалля

Остраэль – пикейщик, сын Фирсфрама из Ранчестера

Питер Золотая Чаша – сенешаль Хейхолта

Рейчел – старшая горничная

Риба – кухонная служанка в замке

Рубен Медведь – кузнец в замке

Саймон, Сеоман – кухонный мальчик в замке

Санфугол – менестрель Джошуа

Сарра – горничная в замке

Сенесефа – монах из Ходерунда

Софрона – отвечает за белье в замке

Сюзанна, горничная – мать Саймона

Тайгер – шут (настоящее имя Круин)

Тобас – следит за охотничьими собаками на псарне замка

Фенгболд – граф Фальшира

Фривару – хозяин постоялого двора «Дракон и рыбак» во Флетте

Хаферт – барон Вудсалля

Хелфсин, отец – канцлер Хейхолта

Хепзиба – горничная в замке

Хинфакс – сын хозяина постоялого двора

Хруза – жена Джека Мундвода в песне

Шем – конюх в замке

Эдграм, сэр – лорд-констебль Наглимунда

Эйстан – стражник из Наглимунда, спутник Саймона

Элиас, принц – старший сын Престера Джона, позже Верховный король

Элиспет – повитуха в Хейхолте

Эльстан Фискерн – первый эркинландский правитель Хейхолта

Этельбирн – спутник Саймона в путешествии из Наглимунда

Этельферт – лорд Тинсетта

Эрнистирийцы

Артпреас – граф Куимне

Багба – бог домашнего скота

Бриниох Небесный – бог неба

Гвелан – молодая леди из Таига

Гвитинн – принц, сын Ллута, сводный брат Мегвин

Гилсгиат – капитан корабля, который называется «Развалина»

Гормбата – легендарный вождь

Дохаис – монах из Ходерунда

Инавен – третья жена Ллута

Кадрах эк-Краннир – монах неизвестного ордена

Краобан – старый рыцарь, советник короля Ллута

Красный Атрайхинн – персонаж из истории Кадраха

Крианнос – бог

Ллут-аб-Ллитинн – король Эрнистира

Мегвин – дочь Ллута, сводная сестра Гвитинна

Мирча – богиня дождя, жена Бриниоха

Мурхаг Однорукий – бог

Пенемвайя – первая жена Ллута

Ринн – бог

Синнах – принц, возглавлял сражение при Кноке

Сифга – юная леди из Таига

Тайлет – юный эрнистирийский рыцарь

Тестейн – единственный эрнистириец – правитель Хейхолта, прозванный «Святой Король»

Фиатна – мать Гвитинна, вторая жена Ллута

Эоин-эк-Клайас – легендарный поэт

Эолейр – граф Над-Муллаха, посол короля Ллута

Эрн – легендарный основатель Эрнистира

Эфиат – настоящее имя королевы Эбеки из Эркинланда, прозванной «Роза Эрнисдарка»

Риммеры

Биндесекк – шпион Изгримнура

Гутрун – герцогиня Элвритсхолла

Дрор – древний Бог войны

Изгримнур – герцог Элвритсхолла

Изорн – сын Изгримнура и Гутрун

Икфердиг, король – помощник Хьелдина, прозванный «Сожженный Король»

Инген Джеггер – черный риммер, хозяин гончих из Нома

Исборн – первый герцог Риммерсгарда во время правления Джона

Итинег – менестрель, персонаж истории Кадраха

Йормгрун – король Риммерсгарда, убит Джоном в Наарведе

Локен – древний Бог огня

Мемур – древний Бог мудрости

Ниссе (Ниссес) – священник – помощник Хьелдина, автор «Дю Сварденвирд»

Слудиг – молодой солдат, спутник короля Саймона

Сторфот – тан Вественнби

Тоннруд – тан Скогги, дядя герцогини Гутрун

Тринин – солдат, убитый буккеном

Удун – древний Бог неба

Утэ из Сейгарда – солдат, убитый буккеном

Фингил, король – первый правитель Хейхолта, «Кровавый король»

Фрейя – древняя богиня урожая

Фрекке – старый солдат

Хани – молодой солдат, убитый буккеном

Хенфиск – священник из Ходерунда

Ходерунд, святой – священник, участник сражения при Кноке

Хоув – молодой солдат, родственник Изгримнура

Хьелдин, король – сын Фингила, «Безумный Король»

Эйнскалдир – командир из Риммерсгарда

Элврит – первый король риммеров Светлого Арда

Ярнауга – Хранитель манускрипта из Тунголдира

Наббанайцы

Бенигарис – сын герцога Леобардиса и Нессаланты

Бенидривис – первый герцог под управлением короля Джона Пресбитера; отец Леобардиса и Камариса

Вареллан – младший сын герцога Леобардиса

Веллигис – эскритор

Вильдеривис – святой

Девасалль, барон – жених леди Антиппы

Дендинис – архитектор из Наглимунда

Джеллес – солдат на рынке

Диниван – секретарь Ликтора Ранессина

Домитис – епископ собора Святого Сутрина в Эрчестере

Иллиса – покойная мать Мириамель, жена Элиаса, сестра Нессаланты

Ингадарины – аристократическая семья, герб Альбатрос

Камарис-са-Винитта – брат Леобардиса, друг Престера Джона

Квинсинес – аббат Святого Ходерунда

Клавес – бывший император

Клавин – наббанайский аристократический дом, герб Пеликан

Крексис Козел – бывший император

Леобардис – герцог Наббана, отец Бенигариса, Вареллана и Антиппы

Майлин-са-Ингадарис, граф, – глава Дома Ингадарин, брат Нессаланты

Нессаланта – герцогиня Наббана, мать Бенигариса, тетя Мириамель

Нин-Рейсу – ниски на борту «Сокровища Эметтина»

Нуанни (Нуаннис) – древний Бог моря, Наббан

Пелиппа – благородная женщина из «Книги Эйдона», святая, прозванная «Пелиппа с острова»

Плесиннен Мирменис (Плесиннен из Мирма) – философ

Преван – аристократическая семья, герб Морской ястреб

Прайрат, отец – священник, алхимик, волшебник, советник Элиаса

Ранессин – Ликтор, (урожденный Освин из Стэншира, эркинландер), Глава Церкви

Риаппа, святой – прозванный «Риап» в Эркинланде

Сулис – аристократ-отступник, бывший правитель Хейхолта, «Король Цапля»

Тьягарис – первый император

Турис – солдат на рынке

Усирис Эйдон – в эйдонитской религии Сын Бога

Флуирен, сэр – знаменитый рыцарь опозоренного дома Сулиан

Эйсвидес (возможно, наббанайское произношение эркинландского имени) – первый лорд Наглимунда

Элизия – мать Усириса

Эметтин – легендарный рыцарь

Ювенис – Верховный Бог древнего Наббана

Энфортис – император во время падения Асу’а

Ситхи

Амерасу – эрл-королева, мать Инелуки и Хакатри

Ан’наи – спутник Джирики во время охоты

Виндаомейо Лучник – древний мастер по изготовлению стрел в Тумет’ай

Джирики (и-Са’онсерей) – принц, сын Шима’онари

Ийю-Анигато – эрл-король, отец Инелуки

Инелуки – принц, в настоящий момент Король Бурь

Исики, Киккасут – ситхи (Бог птица)

Кендрайа’аро – дядя Джирики

Ки’ушапо – спутник Джирики во время охоты

Мезумиира, ситхи – Богиня Луны

Ненаис’а – женщина ситхи, героиня песни Ан’наи, жила в Энки э-Шаосэй

Сиянди – спутник Джирики во время охоты

Утук’ку – королева норнов, правительница Наккиги

Финаджу – женщина-ситхи, персонаж истории Кадраха

Хакатри – старший брат Инелуки, тяжело ранен Хидохеби

Шима’онари – король ситхи, отец Джирики, сын Хакатри

Другие

Бинабик (Канук) (Бинбиникгабеник) – ученик Укекука, друг Саймона

Воршева (Тритингс) – подруга Джошуа, дочь вождя тритингов

Киккасут (Канук) – Король птиц

Кинкипа Снегов (Канук) – богиня холода и снега

Лингит (Канук) – легендарный сын Седды, отец кануков и людей

Миддастри (Пердруин) – купец, друг Тиамака

Потерянный Пикипег – легендарный герой троллей

Роахог (Вранн) – горшечник

Седда (Канук) – богиня Луны

Стриве (Пердруин) – граф Ансис Пелиппе

Таллистро, сэр (Пердруин) – знаменитый рыцарь; член Большого стола короля Престера Джона

Та, Что Породила Человечество (Вранн) – богиня

Тиамак (Вранн) – ученый, переписывается с Моргенесом

Тот, Кто Всегда Ступает По Песку (Вранн) – бог

Тохук (Канук) – Повелитель неба

Укекук (Канук) – Поющий племени Минтахок, наставник Бинабика

Чукку (Канук) – легендарный герой троллей

Яана (Канук) – легендарная дочь Седды, мать ситхи

Места

Альдхорт – огромный лес, занимающий большую территорию Светлого Арда

Ансис Пеллипе – столица и самый крупный город Пердруина

Асу’а, Смотрящий-на-Восток – имя, данное ситхи Хейхолту

Барейлеан – река на границе Эрнистира и Эркинланда, которую в Эркинланде называют Гринвейд

Варинстен – остров недалеко от побережья Эркинланда, место, где родился король Джон

Вудсалль – баронетство, расположенное между Хейхолтом и юго-западной частью Альдхорта

Да’ай Чикиза – брошенный город ситхи на восточной стороне гряды Вилдхельм в Альдхорте, названный «Дерево поющего ветра»

Джао э-тинукай’и (ситхи: Лодка в океане деревьев) – единственное существующее поселение ситхи, находится в Альдхорте

Джина-Т’сеней (ситхи) – город песни Ан’наи, сейчас на дне океана

Килакитсог (канук: Лес Теней) – так тролли называют Диммерског

Краннир – обнесенный стенами город на побережье Эрнистира

Маленький Нос – гора в Икануке, где погибли родители Бинабика

Муар-Брах (эрнистири) – длинная, в форме пальца гряда в горах Грианспог

Наккига (ситхи: Маска Слез) – Стормспайк, Стурмспейк (риммерспакк)

Ранчестер – северный эркинландский город во Фростмарше

Санцеллан Маистревис – бывший дворец императора, сейчас герцогский дворец в Наббане

Санцеллан Эйдонитис – дворец, в котором живет Ликтор, сердце Церкви эйдонитов

Селлодшир – эркинландское баронетство к западу от Гленивента

Сени Анзи’ин (ситхи: Башня блуждающего рассвета) – огромная башня в городе Тумет’ай

Сени Кьюджист (ситхи) – цитируется в песне Ан’наи

Скогги – центральное владение в Риммерсгарде, расположено к востоку от Элрвитсхолла

Стормспайк – горный дом норнов, также называется «Наккига», риммеры называют ее Стурмспейк

Тан’джа – огромная лестница, в прошлом находилась в центре Асу’а

Т’си Сайасей (ситхи: У нее холодная кровь) – река, которая течет через Да’ай Чикиза; в Эркинланде ее называют Эльфвент

Тумет’ай (ситхи) – северный город, похороненный подо льдом к востоку от Иканука

Уджин э-д’а Сикхьюнэй (ситхи: Капкан для охотника) – так ситхи называют Наглимунд

Урмшейм – драконова гора к северу от Белой Пустоши

Халлнир – деревня в восточном Риммерсгарде на северной границе озера Дроршуллвен

Хьюэншир – город на севере Эркинланда, расположен к востоку от Наглимунда

Эбенгеат, торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан

«Эйргид Рамх» (эрнистири) – таверна в Эбенгеате, место, где появляется призрак Старого Гилсгиата

Энки э-Шао’сэй (Летний город) – на востоке Альдхорта, давно разрушен

Эреб Иригу (ситхи: Западные ворота) – Кнок, на риммерспаке Дю-Кноккегард

Существа

Атарин – лошадь Камариса

Золотой Каэрукама’о – дракон, отец Хидохеби

Игьярдук – Ледяной червь Урмшейма

Кантака – волчица, спутница Бинабика

Кройх-ма-Феарег – легендарный эрнистирийский великан

Нику’а – ведущая гончая Ингена

Одноглазый – баран Укекука

Огромный Червь – как утверждают мифы ситхи, исконный дракон, от которого произошли все остальные

Рим – лошадь

Хидохеби, Черный Червь – мать Шуракаи и Игьярдука, убита Инелуки. В Эрнистире ее зовут Дрочкатейр

Шуракаи – Огненный дракон, убитый под Хейхолтом, из его костей сделан Трон из костей дракона

Эйгонвай – свиноматка Мегвин

Предметы

Дерево – Дерево казни, на котором вниз головой повесили Усириса, в настоящий момент священный символ эйдонитской религии

Иленит – дорогой, сверкающий металл

Индрейю – меч Джирики, сделанный из ведьминого дерева

Кабан и Копья – эмблема Гутвульфа из Утаниата

Квалнир – меч Изгримнура

Квиквид – специя

Котелок Ринна – эрнистирийский призыв к сражению

Мантингес – специя

Миннеяр – меч короля Фингила, унаследованный по линии Элврита

Мокфойл – цветущая трава

Найдел (Шип) – меч Джошуа

Огненный дракон и Дерево – эмблема короля Джона

Оиндат – черное копье Эрна

Посох Лу’йаса – линия из трех звезд в северо-восточном квадранте неба, начало ювена

Сеть Мезумииру – созвездие: у кануков – Одеяло Седды

Сияющий Коготь – меч Престера Джона, содержащий гвоздь из Дерева и кость пальца святого Эльстана Фискерна

Сийан – наббанайский фруктовый кустарник, встречается очень редко

Скорбь – меч из железа и ведьминого дерева, выкованный Инелуки, подарок Элиасу (ситхи: Джингизу)

«Сотфенгсель» – корабль Элврита, похороненный около Скипхавена

Столб и Дерево – символ Матери Церкви

Цитрил – кислый, пахучий корень для жевания

Шент – сложная игра ситхи

Шип – звездный меч Камариса

Гадальные кости Бинабика

Бескрылая птица

Круг камней

Облака в ущелье

Развернутый дротик

Рыба-Копье

Танцующая гора

Тенистый путь

Упирающийся баран

Факел у входа в пещеру

Черная расщелина

Праздники

Фейервер, 2 – Праздник свечей

Маррис, 25 – Праздник Элизии

Авриль, 1 – День обманов

Авриль, 30 – Ночь Побивания Камнями

Майа,1 – День Бельтейна

Ювен, 23 – Канун летнего солнцестояния

Тьягар, 15 – День святого Сутрина

Анитул, 1 – Праздник середины мансы

Септандер, 29 – День святого Граниса

Октандер, 3 – Канун бороны

Новандер, 1 – День души

Декандер, 21 – День святого Таната

Декандер, 24 – Праздник святого Эйдона

Месяцы

Джоневер, фейервер, маррис, авриль, майа, ювен, тьягар, анитул, септандер, октандер, новандер, декандер

Дни недели

Солдень, лундень, тьядень, удундень, дрордень, фрейдень, сатриндень

Слова и фразы

Наббан

Вазир Сомбрис, феата конкордин – Отец теней, прими эту сделку

Дуос валстей – Божья воля

Кансим фелис – Песня радости

Куэлос – смерть

Малвейз ней сенит дренисенд – Не буди спящую собаку

Манса сеа куэлоссан – Месса по умершему

Овейз мей – Услышь меня

Са Асдридан Кондикиллес – Звезда завоеватель

Сенит – собака, гончая

Тамбана Леобардис эйс – Леобардис пал

Тимиор куэлос экзальтат мей – Страх смерти поднимает меня

Хью фодж – Что происходит?

Эйдонис файелис экстуланин мей – Верный Эйдон, спаси меня

Эрнистир

Бриниох на ферт аб стросинх – Бриниох отвернулся

Гойрах – безумный или дикий

Ситхи – «мирные»

Фейр – брат или товарищ

Эгандейн слуит, ма конналбен – Мы хорошо сражались, моя дорогая

Риммерсгард

Вавер эс до укюнде – Кто этот ребенок?

Ваэр – Осторожно

Им тодстен-грюккер – расхититель могил

Канук

Айа – назад (Хиник айа – возвращайся)

Ак Сиккам мо-хинак да Иджарджук! – Мы отправляемся в Урмшейм

Амму – сейчас

Бинбиникгабеник эа сикка – Я – Бинабик

Боганик – буккен

Боджуджик мо кункук (идиома) – «Если тебя не едят медведи, значит, это дом»

Ко мухухок на мик агва ноп – Когда он падает тебе на голову, ты понимаешь, что это камень

Крухок – риммер

Микмок ханно со гиджик (идиома) – «Если тебе охота носить в кармане голодную куницу, это твое дело»

Нинит – Иди сюда

Нихук – В атаку

Соса (повелительное) – Иди сюда

Чаш – верно или правильно

Хиник – иди или уходи

Яах агоник мидж-айах ну тутусик, хенимаатак – Эй, братцы, остановитесь и поговорите со мной

Чок – беги

Ситхи

Ай Саму’ситех’а – Позови Саму’ситех’а

Асу’а – Смотрящий на восток

Зида’я, Дети Рассвета, ситхи

Им шейис т’си кео’су д’а Яна о Лонгит – За общую кровь наших Предков (Яна и Лингит)

Ине – Это есть

Иси-иси’айе – Это (действительно) так

Рас – уважительное обращение, «господин» или «благородный господин»

Руакха – умирающий

Скей’ – Остановись

Стайа Эйме – Белая стрела

Судхода’я – смертные

С’хью – лорд

Т’си ан пра Инелуки! – Клянусь кровью Инелуки!

Т’си им Т’си – Кровь за кровь

Т’си э-иси’ха ас’ириги! – На восточных воротах кровь!

Уа’киза Туметай ней-Р’и’ анис – Песнь о падении Тумет’айя

Хей ма’акаджао-за – Разрушьте его (замок)

Хикка – Носильщик

Хикеда’я – Дети облаков, норны

Примечания

1

Мера длины; расстояние от вытянутого среднего пальца до верхней точки плеча.

Content

Тэд Уильямс
Трон из костей дракона. Том 1

Посвящение

Благодарности

Предупреждение автора

Вступление

Часть первая Саймон Олух

Глава 1 Кузнечик и король

Глава 2 История о двух лягушках

Глава 3 Птицы в часовне

Глава 4 Клетка сверчка

Глава 5 Окно башни

Глава 6 Пирамида в скалах

Глава 7 Звезда завоевателя

Глава 8 Воздух горький и сладкий

Глава 9 Дым на ветру

Глава 10 Король Болеголов

Глава 11 Нежданный гость

Глава 12 Шесть серебристых воробьев

Глава 13 Между мирами

Глава 14 Огонь в холмах

Часть вторая Саймон Странник

Глава 15 Встреча на постоялом дворе

Глава 16 Белая стрела

Глава 17 Бинабик

Глава 18 Звездная сеть

Глава 19 Кровь святого Ходерунда

Глава 20 Тень колеса

Глава 21 Слабое утешение

Глава 22 Ветер с севера

Глава 23 Обратно в сердце

Глава 24 Псы Эркинланда

Глава 25 Тайное озеро

Глоссарий

Люди

Эркинландеры

Эрнистирийцы

Риммеры

Наббанайцы

Ситхи

Другие

Места

Существа

Предметы

Гадальные кости Бинабика

Праздники

Месяцы

Дни недели

Слова и фразы

Наббан

Эрнистир

Риммерсгард

Канук

Ситхи

Примечания