Тэд Уильямс

Трон из костей дракона. Том 2

Tad Williams

THE DRAGONBONE CHAIR. Book One of Memory, Sorrow and Thorn

Copyright © 1988 Tad Williams by arrangement with DAW Books, Inc.

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть вторая

Саймон Странник

Глава 26

Дом Джелой

♕

В дверном проеме стояла женщина, освещенная теплым, падавшим из дома светом, но она не двигалась и ничего не говорила, пока спутники шли по деревянному мосту, спускавшемуся от порога к берегу озера. Саймон следовал за Бинабиком, осторожно прижимая к себе Лелет, и в голове у него то и дело возникал вопрос: почему у этой женщины Джелой нет более надежного входа, хотя бы с веревочными перилами, – уставшие ноги едва удерживали его на узком мостике.

«Наверное, дело в том, что к ней редко приходят гости», – подумал он, глядя на быстро темнеющий лес.

Бинабик остановился перед последней ступенькой и поклонился, едва не столкнув Саймона в тихие воды озера.

– Валада Джелой, – проговорил тролль. – Бинбинес Минтахокис просит твоей помощи. Я привел путников.

Женщина в дверном проеме отступила, позволяя им войти.

– Избавь меня от наббанайских конструкций, Бинабик. – У нее был резкий, но музыкальный голос, со странным акцентом, но, вне всякого сомнения, женский. – Я знала, что это ты. Кантака здесь уже целый час. – Волчица, оставшаяся на противоположном конце мостика, у самого берега, навострила уши. – Конечно, я буду рада вас принять. Неужели ты думал, что я могу тебе отказать?

Бинабик вошел в дом. Саймон последовал за ним, отставая на шаг.

– Куда положить девочку? – спросил он, успев заметить высокий потолок и длинные трепещущие тени, которые отбрасывало множество свечей, и тут перед ним возникла Джелой.

Она была в грубом платье из серовато-коричневой материи, перехваченном поясом, ростом где-то между Саймоном и троллем, широкое загорелое лицо покрывали морщины, собравшиеся вокруг глаз и рта. Короткие темные волосы поседели так, что Джелой чем-то напоминала священника. Но внимание Саймона привлекли желтые глаза – круглые с тяжелыми веками и черными, как смоль, зрачками, глаза старого мудрого человека. Казалось, они принадлежали древней птице, парящей высоко в небе, в этой женщине чувствовалась такая сила, что Саймон замер на месте. У него возникло ощущение, что Джелой за одно короткое мгновение оценила его, взвесив, точно мешок. Когда ее взгляд, наконец, переместился на девочку у него на руках, Саймон почувствовал себя пустым, как мех, из которого выпили все вино.

– Ребенок ранен, – сказала Джелой, и это не было вопросом.

Саймон молча позволил ей забрать Лелет, а Бинабик шагнул вперед.

– На нее напали собаки, – сказал тролль. – Собаки с печатью Стормспайка.

Если Саймон рассчитывал увидеть на лице Джелой удивление или страх, его ждало разочарование. Она быстро подошла к лежавшему на полу набитому соломой матрасу и положила на него девочку.

– Найдите еду, если вы голодны, – сказала она. – А мне нужно поработать. За вами кто-то следил? – спросила она.

Бинабик принялся поспешно рассказывать ей о последних событиях, пока Джелой снимала одежду с неподвижного тела девочки, и в этот момент в дом вошел Малахия. Он присел на корточки возле матраса, наблюдая, как Джелой промывает раны Лелет, а когда наклонился слишком низко, мешая ей, валада мягко коснулась плеча мальчика покрытой веснушками рукой. Она не отпускала его некоторое время, Малахия поднял на нее взгляд и вздрогнул, затем снова на нее посмотрел, и Саймону показалось, что между ними что-то произошло. Но уже в следующее мгновение Малахия отвернулся и сел у стены.

Бинабик подбросил дров в костер, горевший в глубокой яме в полу, и дым – его было на удивление мало – стал подниматься к потолку; Саймон сообразил, что там должна быть труба, прятавшаяся в тени.

Сам дом, состоявший из одной большой комнаты, во многом напомнил Саймону зал для занятий у Моргенеса. На обмазанных глиной стенах висело множество странных предметов: аккуратные связки веток с листьями, мешки с сушеными цветами, ронявшими на пол лепестки, стебли, тростник, длинные скользкие корни, которые, казалось, только что выбрались из озера. Кроме того, мерцавший огонь играл на многочисленных черепах животных, отражаясь от их блестящих поверхностей, но не проникал в темноту провалов глаз.

Одну стену на высоте бедер делила на две части полка, застеленная корой; на ней также были собраны диковинные предметы: шкуры животных, крошечные пучки палочек и костей, красивые, сточенные водой камни всех форм и цветов, а также тщательно сложенные свитки, рукояти которых торчали наружу, точно лучина для растопки. Саймон не сразу понял, что это вовсе не полка, а стол, столько всего интересного там лежало; рядом со свитками он заметил стопку тонких пергаментов, перо и чернильницу, сделанную из черепа какого-то животного.

Кантака тихонько заскулила, ткнулась носом ему в бедро, и Саймон погладил ее по голове. На ушах и морде у нее еще не зажили многочисленные царапины, но мех был тщательно очищен от запекшейся крови. Саймон отвернулся от стола к широкой стене с двумя небольшими окнами, выходившими на озеро. Солнце уже зашло, и отблески свечей ложились на воду двумя неровными прямоугольниками; Саймон видел на их фоне свой собственный долговязый силуэт, подобный зрачку блестящего глаза.

– Я согрел немного супа, – сказал Бинабик у него за спиной и протянул ему деревянную миску. – Мне и самому не помешает поесть. – Тролль улыбнулся. – Как и тебе, и всем остальным. Надеюсь, мне больше не доведется пережить еще один такой день.

Саймон подул на горячий суп, потом немного отпил, он оказался терпким и немного горьковатым, как подогретый сидр с пряностями.

– Очень вкусно, – сказал он. – А что здесь?

– Пожалуй, будет лучше, если ты не будешь знать, – хитро ухмыльнулся Бинабик.

Джелой слегка приподняла брови и удостоила Бинабика пристального взгляда.

– Прекрати, тролль, иначе у юноши будет болеть живот, – недовольно фыркнула она. – Немного меда, одуванчик и камень-трава, ничего больше, юноша.

Казалось, Бинабику стало стыдно за свои слова.

– Мои извинения, валада.

– Мне нравится, – повторил Саймон, опасаясь, что каким-то образом обидел Джелой, пусть даже став объектом шуток Бинабика. – Благодарю вас за то, что вы нас приютили. Меня зовут Саймон.

– Угу, – пробормотала Джелой и продолжила обрабатывать раны Лелет.

Смущенный Саймон доел суп, стараясь делать это бесшумно, Бинабик забрал у него миску и снова ее наполнил; Саймон расправился с ней почти так же быстро.

Бинабик принялся расчесывать густую шерсть Кантаки короткими толстыми пальцами, выбрасывая колючки и сучки в огонь. Джелой молча перевязывала раны Лелет, Малахия наблюдал за ней сквозь свисавшие на лицо темные волосы. Саймон нашел относительно свободное место и сел, опираясь спиной о стену.

Легион сверчков и других ночных насекомых наполнил тишину ночи пением, Саймон погрузился в глубокий сон, и его сердце стало биться медленнее.

Когда он проснулся, ночь еще не закончилась. Он с глупым видом потряс головой, надеясь, что так поскорее придет в себя после слишком короткого сна, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить, где он находится.

Джелой и Бинабик о чем-то негромко беседовали, женщина сидела на высоком стуле, а тролль устроился на полу, скрестив ноги, как ученик. Саймон разглядел за их спинами на матрасе темные очертания и почти сразу узнал спавших Малахию и Лелет.

– Не имеет значения, умен ты или нет, Бинабик, – говорила женщина. – Тебе повезло, а это гораздо лучше.

Саймон решил, что ему следует дать им знать о своем пробуждении.

– Как девочка? – зевнув, спросил он.

Джелой бросила на него мрачный взгляд.

– Очень плохо. У нее серьезные ранения и сильная лихорадка. Северные псы… очень плохо, когда они тебя кусают. Мерзкие твари питаются гнилой плотью.

– Валада сделала все, что возможно, – сказал Бинабик.

Он что-то держал в руках: новый мешок, который шил, продолжая говорить. «Интересно, где тролль найдет дротики взамен старых? – подумал Саймон. – Может, он хочет спрятать туда меч… или нож! Когда люди отправляются на поиски приключений, у них всегда есть с собой меч, или острый ум, или магия».

– А ты рассказал ей… – Саймон колебался. – Ты рассказал про Моргенеса?

– Я уже знала. – Джелой смотрела на него, и огонь отразился в ее блестящих глазах. Она говорила решительно и обдуманно. – Ты был с ним, юноша. Я знаю твое имя, и я почувствовала метку Моргенеса, когда прикоснулась к тебе, забирая девочку. – И она показала ему широкую мозолистую ладонь.

– Вы знали мое имя?

– Я знаю многое, когда речь идет о вещах, связанных с доктором. – Джелой наклонилась и поворошила поленья длинной почерневшей палкой. – Мы потеряли замечательного человека, которого нам следовало сберечь.

Саймон колебался. В конце концов любопытство победило.

– Что вы хотите сказать? – Он переместился так, чтобы оказаться рядом с троллем. – Иными словами, что означает нам?

– Нам означает всех нас, – ответила Джелой. – «Мы» это те, кто не приветствует тьму.

– Я рассказал Джелой о том, что с нами случилось, друг Саймон, – негромко заговорил Бинабик. – Не секрет, что я сам не очень понимаю, что происходит.

Джелой состроила гримасу и поправила грубое платье.

– И мне нечего добавить… пока, – ответила она. – Однако я не сомневаюсь, что необычная погода, которую я наблюдала на своем уединенном озере, летевшие на север гуси, которым следовало отправиться туда две недели назад, все удивительные явления, что происходят в это странное время года. – Она сложила ладони, словно собиралась помолиться. – Они настоящие, и перемены, которые они предвещают, также настоящие. Они реальны.

Джелой тяжело опустила руки на колени и посмотрела на Бинабика и Саймона.

– Бинабик прав, – продолжала она после долгого молчания. Сидевший рядом тролль мрачно кивнул, но Саймон подумал, что он увидел удовлетворенный блеск в глазах тролля, словно тот получил замечательный комплимент. – За тем, что сейчас происходит, стоит много больше, чем соперничество короля и его брата. Войны королей уродуют землю, вырывают с корнями деревья и заливают поля кровью. – В костре треснуло полено и в облаке искр разлетелось на мелкие куски, и Саймон вздрогнул. – Но сражения между людьми не приносят темные тучи с севера, не приводят к появлению голодных медведей, которые покидают свои берлоги в Майамонте.

Джелой встала и потянулась, и широкие рукава ее одеяния стали похожи на крылья птицы.

– Завтра я попытаюсь найти для вас какие-то ответы. А теперь нам всем следует поспать, пока есть такая возможность, потому что я боюсь: лихорадка у девочки может ночью усилиться.

Она отошла к дальней стене и начала доставать с полки маленькие кувшины. Саймон разложил свой плащ на полу возле огня.

– Пожалуй, тебе лучше не спать так близко к огню, – сказал Бинабик. – От случайной искры может загореться одежда.

Саймон бросил на него осторожный взгляд, но тролль, казалось, не шутил. Тогда Саймон передвинул плащ на несколько футов в сторону, улегся, попытался сделать из капюшона подушку и накрылся полами. Бинабик лег рядом, стараясь поудобнее устроиться.

Песня сверчков стихла. Саймон смотрел в темноту, что клубилась среди потолочных балок, и вслушивался в тихий шорох ветра, без устали бродившего среди ветвей окружавшего домик леса и над озером.

Нигде не горели фонари, никто не зажигал огонь; только бледный свет луны просачивался в высокие окна, покрывая погруженную в хаос комнату чем-то похожим на иней. Саймон рассматривал необычные, неузнаваемые силуэты на поверхности стола и массивные, неподвижные очертания книг, сложенных в неровные стопки на полу, подобные могильным плитам на церковном дворе. Его взгляд притянула одна книга, которая лежала открытой и сияла белым, словно плоть очищенного от коры дерева. Посреди открытой страницы он увидел знакомое лицо – мужчину с горящими глазами, чью голову украшали ветвистые оленьи рога.

Саймон еще раз оглядел комнату, и его глаза вновь обратились к книге. Конечно, он находился в покоях Моргенеса. Конечно! О чем он только думал?

По мере того как к нему приходило понимание, силуэты начали принимать очертания фляжек доктора, реторт, выстроившихся в ряд, и тут с пола послышался необычный скребущий звук. Саймон посмотрел в его сторону. Из-за диагональных полос лунного света возникало ощущение, будто стена безумно кренится. Скрип возобновился.

– …Саймон?…

Голос прозвучал очень тихо, словно говоривший не хотел, чтобы его услышали, но Саймон сразу его узнал.

– Доктор?! – Он вскочил на ноги и моментально оказался у двери.

Почему старик не постучал? И почему вернулся так поздно? Быть может, он отправлялся в какое-то таинственное путешествие и по рассеянности запер за собой двери – да, конечно, так и есть! Как хорошо, что Саймон здесь и может его впустить.

Он нащупал в темноте засов.

– Что вы задумали, доктор Моргенес? – прошептал Саймон. – Я так долго вас ждал! – Ответа не последовало.

Пока Саймон возился с засовом, его вдруг охватила тревога. Он остановился, так и не открыв его, и поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть в щель между досками.

– Доктор?

В коридоре, освещенном голубым светом ламп, Саймон разглядел фигуру старика в плаще с капюшоном. Лицо оставалось в тени, но он сразу узнал старый потрепанный плащ, хрупкое тело, торчавшие из-под капюшона пряди седых волос, ставших голубоватыми в странном свете. Но почему он не отвечает? Быть может, он ранен?

– С вами все в порядке? – спросил Саймон, распахивая дверь внутрь. Маленькая согнутая фигурка не шевелилась. – Где вы были? Что вам удалось узнать?

Ему показалось, доктор что-то сказал, и Саймон наклонился вперед.

– Что?

Слова, которые до него долетели, были полны воздуха и казались болезненно резкими.

– …Фальшивый… посланец… – Больше Саймон ничего не понял – у доктора был хриплый голос и он говорил с трудом, – потом лицо поднялось и капюшон упал назад.

Голова, обрамленная седыми кустиками волос, была сожжена: шишка с пустыми провалами глаз, веретенообразная шея, подобная неровной обугленной палке.

Саймон отшатнулся, отчаянный крик так и остался в его груди, а из черного кожистого шара протянулась тонкая красная линия; через мгновение рот открылся, обнажив розовое мясо.

– …Фальшивый… посланец… – сказал он, каждое слово вырывалось изо рта с хрипом. – …остерегайся…

И тут только Саймон закричал, кровь стучала у него в его ушах, и он уже не сомневался, что сожженное существо говорило голосом доктора Моргенеса.

Отчаянно колотившееся сердце Саймона успокоилось далеко не сразу. Он сел, дыхание с хрипом вырывалось из его груди, Бинабик также сел рядом.

– Здесь тебе ничто не угрожает, – сказал тролль, приложив ладонь ко лбу Саймона. – Ты совсем холодный.

Джелой вернулась к нему от матраса, где спал Малахия, – ей пришлось снова накрыть его одеялом, которое он сбросил, когда закричал Саймон.

– У тебя уже были такие могущественные сны, как этот, когда ты жил в замке, юноша? – спросила Джелой, не спускавшая с него сурового взгляда, словно провоцируя на отрицание.

Саймон содрогнулся. Под ее ошеломляющим взглядом он испытывал только одно желание: говорить правду.

– Нет, до… последних нескольких месяцев перед… перед…

– Перед гибелью Моргенеса, – ровным голосом сказала Джелой, – Бинабик, если только знание не покинуло меня, я не верю, что его сон о Моргенесе в моем доме – случайность. Только не такой.

Бинабик провел рукой по растрепанным после сна волосам.

– Валада Джелой, если ты не знаешь, как могу что-то знать я? Дочь Гор! У меня такое чувство, что я слушаю шум темноты. Я не могу разглядеть окружающие нас опасности, но знаю, что они рядом. Саймону приснился сон с предупреждением о «фальшивых посланцах»… но это лишь одна из множества таинственных вещей. Почему норны? Черный риммер? Нечистые буккены?

Джелой повернулась к Саймону и мягко, но решительно уложила его на плащ.

– Попытайся снова заснуть, – сказала она. – Ничто, способное причинить тебе вред, не сможет войти в дом женщины-ведьмы. – Она повернулась к Бинабику. – Я думаю, что если сон, который он описывает, настолько связный, насколько нам кажется, он может оказаться полезным в наших поисках ответов.

Лежавший на спине Саймон видел валаду и тролля черными силуэтами на фоне сияния угольков, подобных светлячкам. Потом меньший силуэт к нему наклонился.

– Саймон, – прошептал Бинабик, – а тебе не снились другие сны, о которых ты мне не рассказывал?

Саймон медленно покачал головой. Больше ничего не было, только тени, и он устал от разговоров. Он все еще ощущал вкус страха, который испускало стоявшее на пороге сгоревшее существо, и сейчас он хотел лишь одного: погрузиться в засасывающий омут забвения, чтобы спать, спать…

Но сон не шел к нему с прежней легкостью. И, хотя Саймон держал глаза плотно закрытыми, перед ними мелькали картины пожара и катастрофы. Он без конца крутился, пытаясь найти положение, в котором его напряженные мышцы могли расслабиться, слышал тихий разговор тролля и ведьмы, но слова убегали прочь, точно крысы, скребущиеся за стеной.

Наконец и этот шум стих, и теперь лишь мрачное дыхание ветра звучало у него в ушах. Он открыл глаза. Джелой одиноко сидела возле огня, прикрыв веки и опустив плечи, точно птица, прячущаяся от дождя; Саймон не знал, дремлет она или наблюдает за тлеющими угольками.

Последней внятной мыслью, последним видением, медленно поднявшимся из глубин его существа, мерцающим, словно огонь под водой, стала высокая гора с каменной короной. Ведь это же был сон. Ему следовало вспомнить… следовало рассказать Бинабику.

Огонь вспыхнул в темноте на вершине горы, и он услышал поскрипывание деревянных колес, колес сна.

♕

Когда наступило утро, оно не принесло с собой солнца. Из окна домика Саймон видел темные кроны деревьев на дальнем берегу, но само озеро окутал густой белый плащ. Даже прямо под окнами воду не удавалось разглядеть, медленно клубившийся туман делал все предметы иллюзорными. А небо над окутанными тенями деревьями оставалось бездонным и серым.

Джелой вышла из дома вместе с Малахией, чтобы собрать целебный лишайник, оставив Бинабика ухаживать за Лелет. Тролль был доволен состоянием девочки, но когда Саймон посмотрел на ее бледное лицо и едва заметно поднимавшуюся маленькую грудь, он не понял, какие положительные изменения умудрился увидеть тролль.

Саймон разжег огонь при помощи сухих веток из груды, которую Джелой аккуратно сложила в углу, потом подошел к Бинабику, чтобы помочь ему сменить повязки Лелет.

Когда Бинабик убрал одеяло и снял повязки, Саймон поморщился, но не смог отвести взгляда. Все тело Лелет потемнело от синяков и уродливых следов зубов. Злобные псы сорвали кожу от левой подмышки до бедра, оставив неровную рану длиной в фут. Когда Бинабик закончил ее промывать и снова наложил повязку из широких полос полотна, на белой ткани расцвели кровавые лепестки красных роз.

– Неужели у нее есть шансы выжить? – спросил Саймон.

Бинабик пожал плечами, тщательно завязывая узлы.

– Джелой думает, что надежда есть, – ответил Бинабик. – Она суровая, простая женщина и ставит людей лишь немногим выше животных, и это высокая для нее оценка. Я не думаю, что она станет сражаться за безнадежное дело.

– А она и в самом деле ведьма, как сама говорит? – спросил Саймон.

Бинабик накрыл девочку одеялом, оставив снаружи только тонкое лицо. Ее рот был приоткрыт, и Саймон видел, что она лишилась двух передних зубов. Неожиданно он почувствовал острое сочувствие к напуганному ребенку, заблудившемуся в диком лесу с единственным братом, ребенку, которого поймали и мучили. Как мог Господь Усирис любить такой мир?

– Ведьма? – Бинабик встал. Снаружи Кантака уже бежала по мосту к входной двери: Джелой и Малахия должны были появиться вслед за ней. – Джелой мудрая женщина, обладающая редкой силой, так о ней определенно можно сказать. На твоем языке, насколько я понимаю, «ведьма» означает нехорошего человека, приспешницу дьявола, которая причиняет вред соседям. Валада никогда ничего подобного не делает. Ее соседи – птицы и лесные обитатели, и она ухаживает за ними, как за своим стадом. И все же она покинула Риммерсгард много лет назад – очень много лет назад – и перебралась сюда. Возможно, так случилось из-за того, что жившим рядом с ней людям стали приходить в голову разные глупости… не исключено, что это и привело ее к домику у озера.

Бинабик повернулся, чтобы приветствовать нетерпеливую Кантаку, почесал ее спину сквозь густой мех, и она замахала хвостом от удовольствия. Потом тролль взял котелок, вышел наружу и набрал в него воды. Вернувшись, он повесил его на цепочке с крюком над огнем.

– Ты сказал, что знал Малахию еще когда жил во дворце, верно? – спросил Бинабик.

Саймон наблюдал за Кантакой: волчица вернулась к озеру и сейчас стояла на мелководье, временами резко опуская морду в воду.

– Она пытается поймать рыбу? – со смехом спросил Саймон.

Бинабик терпеливо улыбнулся и кивнул.

– И можешь не сомневаться, она поймает. Малахия?

– О да, – ответил Саймон. – Я знал его в замке… немного. Однажды поймал, когда он за мной шпионил. Однако Малахия это отрицал. Он с тобой разговаривал, рассказал, что они с сестрой делали в Альдхорте, когда на них напали?

Кантака и в самом деле поймала рыбу, и блестящее серебристое тело отчаянно, но безуспешно билось на берегу, куда его выбросила Кантака; когда выскочила на берег, с нее потоками лилась вода.

– С тем же успехом я мог бы учить камень петь. – Бинабик нашел миску с сушеными листьями на одной из полок Джелой и бросил горсть в котелок с кипящей водой. Комнату сразу наполнил приятный мятный запах. – С тех пор как мы нашли его возле того дерева, он произнес пять или шесть слов. Однако он тебя помнит. Я несколько раз замечал, как он смотрел в твою сторону. Не думаю, что он опасен, – более того, я уверен, – но все же за ним следует приглядывать.

Не успел Саймон ответить, как он услышал короткий лай Кантаки, выглянул в окно и увидел, что волчица, оставив почти доеденную рыбу на берегу, побежала по тропе и сразу исчезла в тумане. Впрочем, довольно скоро Кантака вернулась, за ней следовали два едва различимых силуэта, постепенно превратившихся в Джелой и Малахию, странного мальчика с лисьим лицом. Они о чем-то оживленно беседовали.

– Кинкипа! – фыркнул Бинабик, помешивая в котелке отвар. – Теперь он разговаривает.

Почистив башмаки у порога, Джелой заглянула внутрь.

– Повсюду туман, – сказала она. – Сегодня лес выглядит сонным.

Она вошла и сбросила плащ. Малахия, у которого заметно раскраснелись щеки, последовал за ней, настороженно поглядывая по сторонам.

Джелой сразу направилась к столу и принялась разбирать содержимое двух больших мешков. Сегодня она оделась, как мужчина, в толстые шерстяные штаны, куртку и пару поношенных, но прочных башмаков. От нее исходила спокойная сила, как от боевого капитана, сделавшего все необходимые приготовления и дожидающегося начала сражения.

– Вода готова? – спросила она.

Бинабик наклонился над котелком и принюхался.

– Думаю, да, – ответил он.

– Хорошо. – Джелой развязала маленький мешочек, висевший у нее на поясе, и достала пригоршню темно-зеленого мха, все еще блестевшего от росы. Бесцеремонно бросив его в котелок, она принялась помешивать воду палкой, которую ей протянул Бинабик.

– Мы с Малахией поговорили, – сказала Джелой и прищурилась, глядя на поднимавшийся над котелком пар. – И многое обсудили.

Она повернулась в сторону Малахии, но он лишь опустил голову, и его розовые щеки покраснели еще больше, после чего он сел на матрас рядом с Лелет. Взяв ее за руку, Малахия погладил ладонью влажный лоб сестры.

Джелой пожала плечами.

– Поговорим, когда Малахия будет готов, а сейчас у нас хватает работы.

Джелой вытащила палкой немного мха из котелка, потрогала его пальцем, затем взяла чашку с небольшого деревянного стола, зачерпнула из котелка горячую жидкость и отнесла чашку, над которой поднимался пар, к матрасу, где лежала Лелет.

Пока Малахия и валада делали ей припарки, Саймон спустился к озеру. Снаружи днем домик Джелой выглядел так же странно, как ночью изнутри; соломенная крыша до определенной степени напоминала шляпу, а темное дерево стен почти полностью покрывали черные и синие руны. Саймон обошел дом и спустился к озеру, буквы появлялись и исчезали вместе с углом, под которым на них падало солнце. Саймону показалось, что прятавшиеся в глубокой тени под хижиной двойные сваи также покрыты необычными дощечками.

Кантака вернулась к остаткам выловленной рыбы и принялась аккуратно отделять мясо от тонких костей. Саймон сел рядом с ней на камень, потом немного отодвинулся в сторону в ответ на ее предупреждающее рычание. Он принялся швырять камушки в поглощавший их туман, прислушиваясь к плеску воды, пока к нему не спустился Бинабик.

– Ты проголодался? – спросил тролль, протягивая Саймону краюху темного с корочкой хлеба, щедро намазанного острым сыром.

Саймон быстро съел принесенное угощение, а потом они сидели рядом и наблюдали за птицами, бегавшими по песчаному берегу озера.

– Валада Джелой хочет присоединиться к нам, чтобы стать частью того, что мы будем делать днем, – наконец сказал Бинабик.

– А что мы будем делать? – спросил Саймон.

– Искать. Искать ответы, – ответил Бинабик.

– И как мы будем их искать? Куда-нибудь пойдем?

Бинабик серьезно посмотрел на Саймона.

– В некотором смысле да – но только не смотри на меня так сердито! Я объясню. – Он бросил камешек. – Порой, когда обычные возможности поиска становятся недоступными, приходится использовать другой путь. Но ступить на него могут только мудрые. Мой наставник Укекук называл это путешествием по Дороге Сновидений.

– Но оно его убило! – воскликнул Саймон.

– Нет! То есть… – Выражение лица тролля стало встревоженным, он искал нужные слова. – Да, он умер, когда находился на Дороге. Но человек может лишиться жизни где угодно. Из того, что мой наставник там погиб, вовсе не следует, что всякому, кто по ней пойдет, грозит смертельная опасность. Люди попадают под колеса телег на Главном Ряду, а сотни других ходят по нему, и с ними ничего не случается.

– Что такое Дорога Сновидений? – спросил Саймон.

– Сначала я должен признать, – по лицу Бинабика промелькнула улыбка, – что Дорога Сновидений более опасна, чем Главный Ряд. Мой наставник научил меня, что она подобна горной тропе – самой высокой из всех возможных. – Тролль поднял руку над головой. – И там, несмотря на все трудности, ты способен увидеть вещи, которые недоступны для тебя в обычной жизни, – то, чего не встретишь на обычных дорогах.

– А как же сны? – спросил Саймон.

– Меня научили, что сны являются одним из способов, помогающих попасть на эту дорогу, и он доступен любому. – Бинабик нахмурил лоб. – Но когда человека туда приводит обычный ночной сон, он не может по ней идти: ему остается лишь наблюдать из одной точки, а потом он должен вернуться. Вот почему – говорил мне Укекук – такой человек часто не знает, на что смотрит. Иногда, – Бинабик указал в сторону тумана, висевшего над деревьями и озером, – он видит лишь туман.

Однако мудрый способен идти по дороге, если он освоил искусство на нее попадать. Он смотрит и видит вещи такими, какие они есть, и становится свидетелем того, как они меняются. – Бинабик пожал плечами. – Объяснить трудно. Дорога Сновидений – это место, где можно ходить и понимать, где мы находимся под пробуждающимся солнцем. Джелой ветеран подобных путешествий. У меня также есть некоторый опыт, но я далеко не мастер.

Саймон некоторое время молча смотрел на озеро, размышляя над словами Бинабика. Противоположный берег по-прежнему окутывал туман, и Саймон лениво размышлял о том, как далеко он находится. Его наполненные усталостью воспоминания о вчерашнем сне подернула дымка, совсем как утренний воздух.

«Теперь, когда я об этом задумался, – вдруг понял Саймон, – как далеко я зашел? Я проделал огромный путь, более длинный, чем когда-либо мог представить. И нет ни малейших сомнений, что мне еще предстоит пройти много лиг. Стоит ли так рисковать, чтобы повысить наши шансы благополучно добраться до Наглимунда?» – думал он.

И почему ему выпало принимать такие решения? Какая ужасная несправедливость. Он с горечью спросил у себя: почему Бог так жестоко с ним обращается – если то, что говорил отец Дреосан, правда и Господь не спускает глаз с каждого.

Но ему было о чем подумать кроме своего гнева. Бинабик и остальные, как ему казалось, на него рассчитывали, а Саймон к такому не привык. Теперь же понял, что от него многого ждут.

– Я это сделаю, – наконец сказал Саймон. – Но ответь мне вот на какой вопрос: что произошло с твоим наставником на самом деле? Почему он умер?

Бинабик задумчиво кивнул.

– Мне говорили, что на Дороге Сновидений все может пойти двумя путями… и происходят очень опасные вещи. Во-первых, они обычно случаются с теми, кто выходит на дорогу, не обладая достаточной мудростью, и тогда они могут пропустить развилку, место, где сновидения и земная жизнь расходятся в разные стороны. – Он сложил ладони. – И тогда идущему не по силам найти обратный путь. Но Укекук, я полагаю, был слишком мудр, чтобы допустить такую ошибку.

Саймон почувствовал себя потерянным и чужим в этих воображаемых мирах и втянул в себя влажный воздух.

– Но что же тогда случилось с Ук… Укекуком?

– Другая опасность, как он меня учил, – сказал Бинабик, поднимаясь на ноги, – состоит в том, что кроме мудрых и хороших людей, путешествующих по Дороге Сновидений, есть и другие, опасные путники. Я полагаю, что он встретил одного из них.

И Бинабик вместе с Саймоном вернулись по мосту обратно в дом.

Джелой сняла крышку с большого котелка, засунула внутрь два пальца, потом вытащила их, и Саймон увидел, что они испачканы темно-зеленой пастой, еще более липкой и странной, чем припарки из мха.

– Наклонись вперед, – сказала она и втерла комок пасты ему в лоб, сразу над носом, затем проделала то же самое с собой и Бинабиком.

– Что это? – спросил Саймон.

Он испытывал странные ощущения на коже: одновременно жар и холод.

Джелой уселась возле слабеющего огня, жестом предложив юноше и троллю устраиваться рядом.

– Паслен, мокфил, кора ясеня, придающая массе нужную плотность… – Она посадила юношу и тролля и сама расположилась так, что они образовали вокруг очага треугольник, а котелок поставила рядом со своим коленом.

Саймон наблюдал, как валада бросает зеленые веточки в огонь, сам он испытывал невероятно странные ощущения в области лба. Белые завитки дыма устремились вверх, превращая пространство между ними в туманную колонну, сквозь которую сияли отраженным пламенем зеленовато-желтые глаза Джелой.

– А теперь вотрите это в руки, – сказала она, протягивая им еще по одному темно-зеленому комку, – и нанесите немного на губы – но только не в рот! Совсем чуть-чуть, вот так…

Когда все приготовления были завершены, Джелой попросила всех взяться за руки. Малахия, который не произнес ни слова после того, как Саймон и тролль вернулись, наблюдал за ними, продолжая сидеть на матрасе рядом со спящей Лелет. Странный мальчик выглядел напряженным, он стиснул челюсти, словно пытался не показать, что нервничает. Саймон расставил руки в стороны и сжал левой маленькую сухую ладонь тролля, а правой – сильную руку Джелой.

– Держитесь крепко, – сказала женщина-ведьма. – Если вы отпустите руку, ничего ужасного не случится, но будет лучше, если ваши пальцы не разожмутся.

Она опустила глаза и начала что-то тихо говорить, но Саймон не различал слов. Он смотрел на ее движущиеся губы, на опущенные веки больших глаз, и вновь его поразило, как сильно валада похожа на птицу, гордую, высоко парящую над землей. Он продолжал на нее смотреть сквозь колонну дыма, и постепенно зуд в ладонях, на лбу и губах начал его тревожить.

Внезапно вокруг Саймона сомкнулась темнота, словно плотная туча закрыла солнце. Очень скоро он уже ничего не видел, кроме дыма и красного сияния огня, все остальное исчезло за стенами мрака, окружившего его со всех сторон. У него начали закрываться глаза, но одновременно возникло ощущение, будто лицо прижато к снегу. Ему стало холодно, очень холодно, и он упал назад, опрокинулся в черноту, которая была повсюду.

Через некоторое время – Саймон не имел представления о том, сколько прошло, он ощущал лишь руки своих спутников, и это его успокаивало – темнота начала лучиться не имевшим направления светом, постепенно превратившимся в белое поле. Но цвет был неровным: в каких-то местах он сиял, точно солнце или отполированная сталь, в других становился почти серым. А еще через мгновение белое поле превратилось в огромную сверкающую гору льда, настолько невозможно высокую, что ее вершина скрывалась за клубившимися тучами, затянувшими темное небо. Расселины на подобных стеклу склонах изрыгали дым, который присоединялся к ореолу вокруг туч.

А потом каким-то образом Саймон оказался внутри огромной горы и стремительно, точно искра, летел сквозь туннели со стенами из зеркального льда, неизменно уходивших вниз. Бесчисленные тысячи диковинных силуэтов виднелись сквозь туман, тени и сияние льда – угловатые фигуры с бледными лицами шагали по коридорам в движущейся чаще мерцавших копий или ухаживали за странными синими и желтыми кострами, дым которых короновал клубившийся над ними воздух.

Искра, бывшая Саймоном, все еще ощущала две сильные руки, сжимавшие его ладони, точнее, он чувствовал, что не один, ведь у искры не могло быть рук, чтобы за что-то держаться. Наконец он оказался в огромном помещении, бескрайней пустоте внутри горы. Потолок находился так далеко над глазированными льдом плитами пола, что снег, падавший сверху, казался армиями крошечных белых бабочек, круживших в воздухе.

В центре огромной пещеры Саймон увидел окутанный бледно-голубым сиянием громадный колодец, и ему показалось, что именно он испускал жуткий, сжимавший сердце страх. Видимо, из его невозможных глубин поднимался горячий воздух, потому что над ним вздымалась колонна тумана, сиявшего расплывчатыми цветами, точно гигантская сосулька, пронизанная солнечным светом.

В тумане над колодцем висело необъяснимое нечто, определить форму и размеры которого не представлялось возможным, оно состояло из множества самых разных очертаний и форм, бесцветных, как стекло. По мере того как во вращавшейся колонне тумана то здесь, то там проступали самые разные силуэты, казалось, будто это творение изысканной и одновременно жуткой сложности, состоящее из углов и широких дуг. Каким-то не вполне определенным образом оно смутно напоминало музыкальный инструмент, но столь огромный, чуждый и пугающий, что Саймон-искра откуда-то знал: если он услышит его ужасную музыку, то умрет.

На черном прямоугольном камне лицом к колодцу кто-то сидел. Саймон уже мог отчетливо его разглядеть, словно внезапно оказался парящим прямо над жутким колодцем, где горело голубое пламя. Странное существо было в бело-серебристом одеянии фантастической красоты и изящества. Снежные волосы рассыпались по плечам, чтобы слиться и стать почти невидимыми на безупречно белом фоне.

Бледное существо подняло голову, и Саймон увидел лицо, являвшееся средоточием сияющего света. Через мгновение, когда оно отвернулось, Саймон понял, что это лишь красивое скульптурное изображение лишенного выражения женского лица… серебряная маска.

Ослепительное, экзотическое лицо снова повернулось к нему, и он почувствовал, как его отталкивают прочь, бесцеремонно лишают связи с происходящим – так слишком нахального котенка резким движением отрывают от подола платья.

Перед Саймоном возникло видение, которое каким-то необъяснимым образом являлось частью тумана и одновременно мрачной белой фигуры. Сначала небольшое пятно алебастровой белизны, которое медленно обретало угловатую форму, скрещенную с чернотой. Темные очертания превратились в линии, те стали символами, и, наконец, появилась открытая книга, но буквы на ее странице Саймон прочитать не мог, точнее, извивавшиеся руны, постепенно становившиеся более четкими.

Прошло мгновение, которое не измеришь временем, руны снова начали мерцать, разбежались в разные стороны и превратились в три длинных тонких силуэта черного цвета… три меча. Форма одного напоминала Дерево Усириса, у другого рукоять походила на прямоугольную крестовину потолка. У третьего была двойная гарда, и ее перекрещивавшиеся детали образовали вместе с рукоятью нечто вроде пятиугольной звезды. Где-то в глубинах собственного сознания Саймон узнал последний меч. Темная, как ночь, память подсказала ему, что глубоко в пещере он уже его видел.

Мечи начали меркнуть, один за другим, и, когда окончательно исчезли, на их месте осталась только серо-белая пустота.

Саймон почувствовал, что покидает гору, пещеру с колодцем и сам сон. Какая-то часть его существа, напуганная страшными запретными местами, которые посетил его дух, обрадовалась, но другая не хотела отпускать диковинный образ.

Где ответы?! Перед мысленным взором Саймона предстала вся его жизнь, подхваченная проклятым, безжалостным, равнодушным колесом, и в самых дальних уголках сознания он испытал отчаянный гнев. Да, он был напуган, попал в кошмар, который никак не заканчивался, но в данный момент гнев оказался сильнее всего остального.

Он сопротивлялся притяжению, сражался оружием, которого не понимал, чтобы остаться внутри сна, вырвать из него столь необходимые знания, вцепился в быстро уменьшавшееся белое пятно и яростно попытался изменить его форму, превратить в нечто такое, что позволило бы ему понять, почему умер Моргенес, почему погибли Дохаис и монахи из ордена святого Ходерунда, почему маленькая Лелет лежит в ожидании смерти в хижине, спрятавшейся в дремучем лесу. Он сражался и ненавидел. Если бы искра умела плакать, он бы рыдал.

Медленно, мучительно ледяная гора снова возникла из пустоты перед ним. Где правда? Он хотел получить ответы! Пока Саймон из сна сражался, гора росла, становилась более стройной, от нее стали отходить ветви, словно у ледяного дерева, и она устремилась к небесам. Потом ветви отвалились и осталась лишь гладкая белая башня, которую он знал. На ее вершине горело пламя. И тут раздался мощный рокочущий звук, словно зазвонил чудовищный колокол. Башня задрожала. Вновь прозвучал колокол. Саймон знал, что у него на глазах происходит нечто невероятно важное, жуткое и тайное. Он чувствовал, что ответ где-то совсем рядом.

Маленькая мушка! Ты пришел к нам, не так ли?

Наводившая ужас зияющая пустота потянулась к нему и проглотила, закрыв собой башню и звон колокола. Саймон почувствовал, как уходит дыхание жизни внутри его личности на Дороге Сновидений, а вокруг смыкается беспредельный холод. Он заблудился в совершенной пустоте, крошечная частица на дне моря в бесконечности черной глубины, отсеченная от земного существования и даже мысли. Все исчезло… все, за исключением жуткой давящей ненависти, что сжимала его… вызывала удушье.

А когда Саймон потерял надежду на спасение, он оказался на свободе и парил на головокружительной высоте над миром Светлого Арда, зажатый в сильных когтях большой серой совы, летевшей так, словно она была дочерью ветра. Ледяная гора исчезала внизу, постепенно теряясь в огромной белой, точно кость, долине. Сова несла его невероятно быстро, над озерами, льдами и горами, направляясь к темной линии горизонта. Постепенно она превратилась в лес, и Саймон почувствовал, что начинает выскальзывать из когтей птицы. Сова перехватила его крепче и стала стремительно снижаться к земле, которая устремилась к нему, и сова шире раскрыла свои могучие крылья. Теперь полет выровнялся, они кружили над засыпанными снегом полями, приближаясь к безопасному лесу.

А потом оказались под деревьями, и им больше ничего не грозило.

Саймон застонал и перекатился на бок. В голове у него стучало – так Рубен Медведь бил по наковальне во время турнира. Ему казалось, что язык у него во рту распух и стал в два раза больше; он глубоко вздохнул и почувствовал вкус металла в воздухе. Потом он присел, стараясь поменьше шевелить тяжелой головой.

Бинабик, круглое лицо которого было страшно бледным, лежал рядом; Кантака уткнулась носом троллю в бок и тихонько скулила. По другую сторону дымившегося костра темноволосый Малахия тряс Джелой, рот которой оставался открытым, а губы влажно блестели. Саймон снова застонал, голова пульсировала от боли и повисла между плечами, как подгнивший плод. Он подполз к Бинабику. Маленький тролль дышал; а когда Саймон над ним наклонился, начал кашлять, хватать ртом воздух, потом открыл глаза.

– Мы… – прохрипел он, – мы… все… здесь?

Саймон кивнул, посмотрев на Джелой, которая не двигалась, несмотря на все усилия Малахии.

– Один момент, – сказал Саймон, медленно поднимаясь на ноги.

Он осторожно вышел из двери домика, держа в руках пустой котелок, и с некоторым удивлением обнаружил, что, несмотря на висевший над озером туман, день еще не закончился; время на Дороге Сновидений текло заметно быстрее. Кроме того, он испытал неприятное чувство, что за стенами дома изменилось что-то еще, но никак не мог понять, в чем дело. Ему показалось, будто из него открывается немного другой вид, и решил, что, скорее всего, это результат пережитого им необычного опыта. Наполнив котелок озерной водой и смыв с рук зеленую клейкую пасту, он вернулся к дому.

Бинабик жадно напился, потом жестом показал, чтобы Саймон передал котелок Джелой. Малахия с надеждой и ревностью смотрел, как Саймон осторожно налил немного воды в приоткрытый рот валады, придерживая другой рукой подбородок. Она закашлялась, проглотила воду, и Саймон напоил ее еще раз.

Пока Саймон придерживал ее голову, он вдруг сообразил, что, когда они находились на Дороге Сновидений, Джелой, в определенном смысле, его спасла. Он посмотрел на валаду, дыхание которой стало ровнее, и вспомнил серую сову, подхватившую его, когда его сущность во сне теряла последние силы, и унесшую прочь.

Саймон почувствовал, что Джелой и тролль не ожидали такого поворота; более того, именно Саймон подверг их опасности. Но сейчас, для разнообразия, он не испытывал стыда. Он сделал то, что следовало. А прежде слишком часто убегал от ответственности.

– Как она? – спросил Бинабик.

– Я думаю, с ней все будет в порядке, – ответил Саймон, внимательно глядя на женщину-ведьму. – Она ведь меня спасла, верно?

Бинабик, волосы которого влажными прядями свисали на коричневый лоб, некоторое время смотрел на Саймона.

– Весьма возможно, что так и было, – наконец ответил он. – Она могущественный союзник, но на этот раз даже ее сил едва хватило.

– И что произошло? – спросил Саймон, опуская Джелой на протянутые руки Малахии. – Ты видел то же самое, что я? Гору и… женщину в маске и книгу, верно?

– Я не уверен, что мы все видели одно и то же, Саймон, – медленно проговорил Бинабик. – Но думаю, будет правильно подождать, когда Джелой сможет поделиться с нами своими мыслями. Быть может, позднее, после того как мы поедим. Я ужасно проголодался.

Саймон неуверенно улыбнулся троллю, повернулся и увидел, что за ним наблюдает Малахия. Мальчик уже начал отводить глаза, но нашел в себе силы и продолжил смотреть на Саймона, пока тот, не почувствовал смущение.

– Казалось, будто дом трясется, – неожиданно заговорил Малахия, сильно поразив Саймона.

Голос мальчика был напряженным, высоким и хриплым.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Саймон, которого удивило не только, что Малахия заговорил, но и смысл его слов.

– Весь дом, – продолжал Малахия. – Пока вы трое сидели и смотрели в огонь, стены начали… дрожать. Словно кто-то поднял дом, а потом поставил на место.

– Скорее всего, это из-за того, как мы двигались, пока были… я имею в виду… ну, я не знаю. – Недовольный собой Саймон смолк.

Правда состояла в том, что сейчас он просто ничего не знал. Ему казалось, что кто-то помешивает палкой у него в голове.

Малахия отвернулся, чтобы дать еще воды Джелой. Неожиданно капли дождя застучали по подоконнику; серое небо больше не могло удерживать свой груз, началась гроза.

Женщина-ведьма выглядела мрачной. Они отодвинули в сторону пустые миски от супа и теперь сидели на голом полу, глядя друг на друга. Малахия, хотя их разговор вызывал у него любопытство, остался рядом с постелью девочки.

– Я видела, как перемещаются злые существа, – сказала Джелой, и ее глаза вспыхнули. – Те, что потрясут основы мира, каким мы его знаем. – К ней вернулись силы и кое-что еще: она стала серьезной и торжественной, как король, выносящий приговор во время суда. – Сейчас я почти жалею, что мы решили выйти на Дорогу Сновидений, – но это тщетное желание той части меня, которая хочет, чтобы ее оставили в покое. Я вижу, что приближаются мрачные дни, и боюсь быть вовлеченной в ужасные события.

– Что вы хотите сказать? – спросил Саймон. – Что это означало? Вы также видели гору?

– Стормспайк, – голос Бинабика прозвучал неожиданно безразлично.

Джелой посмотрела на него, кивнула и повернулась к Саймону.

– Верно, – сказала она. – Стурмспейк мы видели, так его называют в Риммерсгарде, ведь для риммеров он легенда. Стормспайк. Гора норнов.

– Мы, кануки, – сказал Бинабик, – знаем, что Стормспайк настоящий. Тем не менее норны уже очень давно перестали вмешиваться в дела Светлого Арда. С незапамятных времен. Почему они решили изменить своим правилам? Это выглядело так, словно, словно…

– Словно они готовятся к войне, – закончила за него Джелой. – Ты прав, если сну можно верить. Ну, а насколько видение было истинным, определить может более тренированный взгляд, чем мой. Но вы сказали, что вас преследовали псы с клеймом Стормспайка, а это уже реальное свидетельство того, что мир пробуждается, во всяком случае, мне кажется, нам следует думать именно так.

– Готовятся к войне? – Саймон пребывал в полном недоумении. – Но против кого? И кто та женщина в серебряной маске?

Джелой выглядела очень усталой.

– В маске? Не женщина. Существо из легенд, так можно сказать, или из очень древних времен, как назвал бы ее Бинабик. – То была Утук’ку, королева норнов.

Саймон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Ветер снаружи пел стылую и одинокую песнь.

– Кто такие норны? – спросил Саймон. – Бинабик сказал, что они ситхи.

– Древняя мудрость гласит, что когда-то они являлись частью народа ситхи, – ответила Джелой. – Но они потерянное племя, или изменники. Они так и не пришли в Асу’а вместе с остальным своим народом, а исчезли на неисследованном севере, в ледяных землях за Риммерсгардом и его горами. Норны решили отказаться от участия в делах Светлого Арда, но сейчас складывается впечатление, что они передумали.

На мгновение Саймон уловил глубокое беспокойство, промелькнувшее на мрачном лице женщины-ведьмы.

«И норны помогали Элиасу меня преследовать? – подумал он, чувствуя, как его снова охватывает паника. – Почему я погружаюсь в этот кошмар?»

И тут, как будто страх открыл двери его разума, он кое-что вспомнил. Отвратительные образы начали выбираться из потайных мест его сердца, и он начал задыхаться.

– Эти… бледные люди. Норны. Я их видел прежде! – прошептал он.

– Что?! – Джелой и тролль вскричали одновременно, наклонившись вперед.

Саймон, напуганный их реакцией, отпрянул назад.

– Когда? – резко спросила Джелой.

– Это случилось… я думаю, что случилось, но, возможно, только приснилось… в ту ночь, когда я сбежал из Хейхолта. Я был во дворе, и мне показалось, что кто-то зовет меня по имени – женским голосом. Он так меня напугал, что я выскочил со двора и помчался в сторону Тистерборга.

Малахия нервно зашевелился на соломенном матрасе, но Саймон не обратил на него внимания.

– На вершине Тистерборга горел огонь, – продолжал Саймон, – среди Камней Гнева. Вы их знаете?

– Знаю, – спокойно ответила Джелой, но Саймон почувствовал некое значение в ее словах, смысла которого не уловил.

– Мне было холодно и страшно, поэтому я стал взбираться вверх. Я сожалею, но тогда я не сомневался, что вижу сон. Быть может, так и было.

– Не исключено, – кивнула Джелой. – Продолжай.

– Наверху находились люди. Солдаты, так я решил из-за доспехов. – Саймон почувствовал, как у него на ладонях выступил пот, и потер их друг о друга. – Среди них был король Элиас. Мне стало еще страшнее, поэтому я спрятался. А потом… потом послышался ужасный скрип, и на дальнем склоне горы появился черный фургон, он ехал вверх. Он возвращался, все возвращались… или мне показалось, что все… но они оставались лишь пустыми тенями. Бледнокожие люди… норны, да, да, норны его сопровождали, их было несколько, и все одеты в черное.

Наступила долгая пауза, Саймон пытался вспомнить что-то еще. Дождь барабанил по крыше дома.

– И? – наконец мягко спросила валада.

– Элизия, Матерь Божья! – сердито проговорил Саймон, и из его глаз покатились слезы. – Я не могу вспомнить! Они отдали ему какой-то предмет, который лежал в фургоне. Произошло еще что-то, но у меня такое впечатление, что воспоминания прячутся под одеялом у меня в голове. Я могу к ним прикоснуться, но не в силах про них рассказать! Они отдали ему что-то! Я думал, мне снился сон! – Он закрыл лицо руками, пытаясь вытолкнуть болезненные мысли из закружившейся головы.

Бинабик смущенно похлопал его по колену.

– Но мы получили ответ на другой вопрос. Я также спрашивал себя, почему норны готовятся к войне. Быть может, они намерены сражаться с Элиасом Верховным королем, чтобы отомстить за вековые обиды. Но складывается впечатление, что они ему помогают. Они заключили какую-то сделку. Возможно, Саймон видел, как это произошло. Но как сумел Элиас войти в контакт с норнами, склонными держаться от всех в стороне?

– Прайрат, – сказал Саймон, и как только он произнес это имя, ему стало очевидно, что так и есть. – Моргенес говорил, что Прайрат открыл ворота жутким существам и событиям. Прайрат также находился на той горе.

Валада Джелой кивнула.

– Звучит разумно, – сказала она. – Меня интересует ответ на один вопрос, но я уверена, что узнать его нам не по силам: что стало предметом торга? Что могли эти двое, Прайрат и король, предложить норнам, чтобы заручиться их помощью?

Они долго молчали.

– А что написано в книге? – неожиданно спросил Саймон. – На Дороге Сновидений. Вы также ее видели?

Бинабик ударил себя ладонью в грудь.

– Она там была, – сказал он. – Руны, которые я видел, из Риммерсгарда: «Дю Сварденвирд». На вашем языке это значит: «Заклинание мечей».

– Или «Предзнаменование мечей», – добавила Джелой. – Это знаменитая книга в кругах мудрых, но она давно утрачена. Я сама ее никогда не видела. Считается, что ее написал Ниссе, священник, который являлся советником Безумного короля Хьелдина.

– В честь которого названа башня Хьелдина? – уточнил Саймон.

– Да, – подтвердила Джелой. – Именно там умерли Хьелдин и Ниссе.

Саймон задумался.

– Я также видел три меча, – сказал он.

Бинабик посмотрел на Джелой.

– Я видел только силуэты, – медленно проговорил тролль. – Тогда я подумал, что они похожи на мечи.

У женщины-ведьмы уверенности также не было. Саймон описал силуэты, но ни Джелой, ни Бинабику их форма ничего не говорила.

– Итак, – после долго молчания сказал тролль, – что нам удалось узнать после путешествия по Дороге Сновидений? Норны оказывают помощь Элиасу? Это мы поняли. Странная книга играет в происходящем какую-то роль… возможно? Это нечто новое. Нам показали вид на Стормспайк и залы горной королевы. Мы узнали вещи, которые пока не понимаем, – однако я думаю, что одно не изменилось: мы должны идти в Наглимунд. Валада, твой дом будет нам убежищем на некоторое время, но если Джошуа жив, он должен узнать то, что известно нам.

Бинабика прервали с неожиданной стороны.

– Саймон, – сказал Малахия, – ты говорил, что во дворе тебя кто-то позвал. Ты слышал мой голос. Я тебя звал.

Саймон лишь пораженно посмотрел на мальчика.

Джелой улыбнулась:

– Наконец одна из наших тайн начала говорить! Продолжай, дитя. Расскажи им то, что необходимо.

Малахия отчаянно покраснел.

– Я… не Малахия. Меня зовут… Мария.

– Мария женское имя, – начал Саймон, но потом смолк, увидев, как широко улыбается Джелой. – Девочка? – запинаясь, продолжал он. Саймон посмотрел на лицо странного мальчика и вдруг все понял. – Девочка, – пробормотал он, чувствуя себя полным дураком.

Женщина-ведьма рассмеялась.

– Должна признать, что это было очевидно – во всяком случае для меня. Однако у нее имелось оправдание: она путешествовала с троллем и юношей, к тому же постоянно происходили сбивающие с толку опасные события, но я сказала ей, что обман больше не может продолжаться.

– В особенности если учесть, что нам предстоит долгий путь в Наглимунд. – Мария устало потерла глаза. – Я должна передать важное сообщение принцу Джошуа от его племянницы Мириамель. Пожалуйста, не спрашивайте, в чем оно состоит, потому что я не смогу вам ответить.

– А как же твоя сестра? – спросил Бинабик. – Она не перенесет такое долгое путешествие. – Он, прищурившись, посмотрел на удивительную Марию, словно пытаясь понять, как ей удалось его обмануть.

Теперь все выглядело таким очевидным.

– Она не моя сестра, – печально ответила Мария. – Лелет была служанкой принцессы. Мы с ней очень дружили. Она боялась оставаться в замке и отчаянно хотела уйти вместе со мной. – Она посмотрела на спавшую девочку. – Мне не следовало брать ее с собой. Я пыталась поднять Лелет на ветку дерева до того, как собаки на нас напали. Будь я немного сильнее…

– Сейчас не понятно, – заговорила Джелой, – сможет ли Лелет путешествовать. Она еще не успела далеко отойти от берегов смерти. Мне очень не хочется так говорить, но это правда. Вы должны оставить ее со мной.

Мария начала протестовать, но Джелой ничего не хотела слушать, а Саймон с беспокойством отметил, что в темных глазах Марии появилось облегчение. Он вдруг разозлился, когда подумал, что Мария готова бросить раненую девочку, чтобы передать сообщение – каким бы важным оно ни было.

– Итак, – наконец сказал Бинабик, – что же мы будем делать? Нам по-прежнему необходимо добраться до Наглимунда, пройти много лиг по лесу, потом преодолеть крутые склоны Вилдхельма. Не говоря уже о тех, кто будет нас преследовать.

Джелой постаралась тщательно формулировать свои мысли.

– Мне представляется очевидным, – сказала она, – что вам следует пройти через лес к Да’ай Чикиза. Это древнее поселение ситхи, конечно, давно покинутое. Там вы найдете Стайл, старую дорогу, ведущую через горы и проложенную еще в те времена, когда ситхи регулярно путешествовали отсюда и до Асу’а – Хейхолта. Сейчас по ней ходят только животные, но это самый легкий и безопасный путь. Утром я дам вам карту. Верно, Да’ай Чикиза… – В ее желтых глазах загорелся свет, и она кивнула, погрузившись в размышления. Затем Джелой заморгала, снова стала собой и заговорила очень быстро: – А теперь нам следует поспать. События дня утомили меня так, что я превратилась в ветку плакучей ивы.

Саймон так не думал. Он считал, что женщина-ведьма выглядит сильной, как дуб, – но даже дубам иногда приходится переживать бури.

Позднее, когда он лежал на своем плаще и теплое тело Кантаки прижималось к его ногам, Саймон постарался отбросить мысли об ужасной горе. Случившееся с ним было слишком огромно и непонятно. Он размышлял о том, что думает о нем Мария, о юноше, как назвала его Джелой, который не может отличить девушку от парня. Саймон решил, что так нечестно – разве у него было время думать о подобных вещах?

Почему Мария шпионила в Хейхолте? Возможно, по поручению принцессы? И если во дворе его звала она, то зачем? Откуда она могла знать его имя, почему им заинтересовалась? Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел ее в замке – во всяком случае, в образе девушки.

Когда он наконец начал засыпать, словно маленькая лодочка, которую столкнули в черный океан, ему показалось, что он следует за тускнеющим светом, ярким, но ускользающим от него лоскутком. А за окном дождь накрыл темное зеркало озера Джелой.

Глава 27

Башня Паутины

♕

Саймон пытался не обращать внимания на руку, которая сжимала его плечо, но не получилось. Открыв глаза, он обнаружил, что в комнате еще темно, и лишь расположение двух созвездий позволяло понять, где находятся окна.

– Дайте поспать, – простонал он. – Еще слишком рано!

– Вставай, юноша! – послышался хриплый шепот Джелой, успевшей надеть свое свободное платье. – Нам нельзя терять времени.

Моргая сухими, причинявшими боль, глазами, Саймон посмотрел мимо стоявшей на коленях женщины и увидел Бинабика, который собирал заплечный мешок.

– Что происходит? – спросил Саймон у тролля, но тот был слишком занят, чтобы разговаривать.

– Я выходила из дома, – сказала Джелой. – Озеро уже нашли – я полагаю, люди, которые тебя ищут.

Саймон сразу сел и потянулся за сапогами. Почти в полной темноте все вокруг казалось нереальным; тем не менее он чувствовал, как отчаянно бьется сердце у него в груди.

– Усирис! – тихонько выругался он. – Что нам делать? Они собираются на нас напасть?

– Я не знаю, – ответила Джелой, собираясь разбудить Малахию – нет, Марию, напомнил себе Саймон. – Я знаю про два лагеря: один на дальнем берегу озера, в том месте, где в него впадает речка, другой – недалеко от нас. Они либо знают, кому принадлежит дом, и пытаются принять решение, что делать дальше, – или им еще не известно о его существовании. Возможно, они появились здесь после того, как мы погасили свечи.

Неожиданно у Саймона возник вопрос.

– А откуда вы знаете, что лагерь находится на дальнем конце озера? – спросил Саймон и выглянул в окно. Озеро вновь затянул туман, и он нигде не видел лагерных костров. – Сейчас совсем темно, – закончил он и снова повернулся к Джелой.

Она явно была одета не для прогулок по лесу. И ноги у нее оставались босыми!

Но когда Саймон посмотрел на ее поспешно наброшенную одежду и влажное лицо и волосы, он вспомнил огромные крылья совы, летевшей перед ними в сторону озера. И все еще ощущал сильные когти, что унесли его от ненавистного существа на Дороге Сновидений, которое по капле выдавливало из него жизнь.

– Впрочем, едва ли это важно? – наконец закончил он. – Главное, мы знаем, что они здесь. – Несмотря на слабый лунный свет, он увидел, что женщина-ведьма усмехнулась.

– Ты совершенно прав, юноша Саймон, – тихо сказала она и пошла помогать складывать заплечные мешки для Саймона и Марии.

– Послушай, – сказала Джелой Саймону, когда он оделся и подошел к ней. – Не вызывает сомнений, что вы должны уйти до рассвета. – Она прищурилась и посмотрела на звезды. – А он уже совсем близко. Вопрос лишь в одном: как?

– Нам остается лишь надеяться, – проворчал Бинабик, – что мы сумеем проскользнуть мимо них и, стараясь двигаться бесшумно, оторвемся от преследователей в лесу. Мы совершенно точно не можем летать. – Он грустно усмехнулся.

Мария, надевавшая плащ, который ей дала Джелой, с недоумением посмотрела на улыбку тролля.

– Не можете, – серьезно ответила Джелой, – но я сомневаюсь, что вы сумеете проскользнуть мимо жутких псов. Вам не под силу летать, но вы способны уплыть. Под домом привязана лодка. Она невелика, но вы в ней поместитесь – в том числе Кантака, если она не будет резвиться. – Джелой с любовью погладила уши волчицы, которая лежала рядом с хозяином.

– И какая нам будет польза? – спросил Бинабик. – Или ты предлагаешь нам отплыть на середину озера, а утром предложить нашим врагам добраться до нас вплавь? – Он завязал мешки и подтолкнул один к Саймону, а другой к Марии.

– В озеро втекает река, – сказала Джелой. – Она узкая, и у нее не слишком быстрое течение, в отличие от той, что привела вас сюда. С четырьмя веслами вы без проблем выберетесь из озера и сможете подняться вверх по реке на некоторое расстояние. – Она нахмурилась, но скорее в задумчивости, а не тревоге. – К несчастью, вам придется миновать один из двух лагерей, и тут мы ничего сделать не можем. Вы должны постараться грести бесшумно, и не исключено, что это поможет вам сбежать. Такой тупоголовый болван, как барон Хаферт – уж поверьте мне, я не раз имела дело с ним и ему подобными! – никогда не подумает, что его добыча проскользнет так близко от него.

– Хаферт меня не беспокоит, – ответил Бинабик. – А вот тот, кто на самом деле возглавляет охоту – черный риммер, Инген Джеггер, – очень даже тревожит.

– Скорее всего, он даже никогда не спит, – добавил Саймон.

Ему совсем не нравились воспоминания об охотнике.

Джелой поморщилась.

– Вы не должны бояться, – сказала она. – Во всяком случае, не позволяйте страху вами овладеть. Возможно, что-то их отвлечет или произойдет что-нибудь для вас полезное… кто знает? – Она встала. – Пойдем, юноша, – сказала она Саймону, – ты достаточно большой. Помоги мне отвязать лодку и бесшумно подвести ее к мостку у дома.

– Ты ее видишь? – прошептала Джелой, указав на темные очертания, подрагивавшие на поверхности озера цвета слоновой кости, рядом с дальним углом приподнятого на сваях дома. – Саймон, уже стоявший по колено в воде, кивнул. – Постарайся не шуметь, – сказала она. «Могла бы и промолчать», – подумал Саймон.

Пробираясь под стоявшим на сваях днищем дома, Саймон подумал, что не ошибся, когда днем ему показалось, будто вокруг дома произошли какие-то изменения. Вот, например, дерево, корни которого наполовину скрыты водой: он видел его в первый день, когда они пришли, но тогда – он мог поклясться, что так и было! – оно находилось на другой стороне дома, рядом с дверью. Разве деревья умеют ходить?

Саймон нашел веревку, которой была привязана лодка, пальцами нащупав кольцо на нижней части дома. Ему пришлось немного наклониться, чтобы развязать узлы, и он поморщился, почувствовав странный запах. «Интересно, это от озера или днища дома?» – подумал он. Кроме аромата влажного дерева и плесени Саймон уловил необычный животный запах – теплый и мускусный, но он не назвал бы его неприятным.

Пока он вглядывался в темноту, тени понемногу становились менее густыми, и теперь он даже смог разглядеть узел! Его радость – ему почти сразу удалось его развязать – улетучилась, как только он сообразил, что приближается рассвет: отступавшая тьма была его другом. Вытащив веревку из кольца, Саймон зашагал обратно, подтягивая за собой лодку, и уже различал смутную фигуру Джелой, которая стояла на доске у двери дома, поспешил к ней… и вдруг споткнулся.

С плеском и приглушенным криком он упал на одно колено, но почти сразу поднялся. За что он зацепился? Ему показалось, что это было бревно. Саймон попытался через него перешагнуть, но ему удалось лишь поставить на него босую ногу, и он с трудом сдержал новый крик. Хотя препятствие лежало совершенно неподвижно, его поверхность напоминала чешую щуки, водившейся во рву Хейхолта, или на кокиндрила, чучело которого Моргенес держал на одной из полок. Когда круги на воде успокоились и он услышал тихий, но встревоженный голос Джелой, спрашивавшей, не поранился ли он, Саймон посмотрел вниз.

Хотя в темноте вода оставалась практически непроницаемой, Саймон не сомневался, что видит лежавшее близко к поверхности странное бревно и две сходившихся на нем чешуйчатых ветки. Казалось, будто они соединены с основанием одной из свай, на которых дом держался над водой.

Когда он осторожно наступил на препятствие, беззвучно скользя по воде в сторону тени, которая была Джелой, он вдруг подумал, что древесные корни – или ветви, или еще что-то – на самом деле похожи… на чудовищную ногу. Точнее, коготь птицы. Какая забавная мысль! Дом не только имел птичьи ноги, но и мог… ходить.

Саймон почти не шевелился и помалкивал, пока Джелой привязывала лодку к основанию доски, на которой стояла.

Наконец все вещи и беглецы заняли места в крошечной лодке: Бинабик устроился на заостренном носу, Мария посередине, Саймон сел на корме, а встревоженная Кантака легла между его коленями. Волчице явно было не по себе, она скулила и сопротивлялась, когда Бинабик приказал ей залезть в шаткое суденышко. Ему даже пришлось слегка стукнуть ее по лбу. Даже в предрассветной темноте Саймон видел на лице тролля беспокойство.

Луна стояла высоко на сине-черном куполе светлеющего западного неба. Джелой, раздав им весла, выпрямилась.

– Когда благополучно выберетесь из озера и немного подниметесь вверх по течению, вам придется немного пронести лодку через лес до реки Эльфвент. Она не такая тяжелая, и там совсем недалеко. Река течет в нужном вам направлении и поможет добраться до Да’ай Чикиза.

Бинабик оттолкнулся веслом от берега. Джелой стояла в воде по щиколотку, пока они медленно гребли к середине озера.

– И помните, – прошептала она, – не опускайте весла глубоко в воду, когда доберетесь до притока. Тишина! Вот ваша лучшая защита.

Саймон поднял ладонь.

– Прощайте, валада Джелой.

– Прощай, юный пилигрим. – Ее голос становился все тише, хотя расстояние между ними не превышало трех локтей. – Удачи вам всем. И не бойтесь! Я позабочусь о девочке.

Они беззвучно скользили по воде, пока женщина-ведьма не превратилась в далекую тень перед домом.

Нос маленькой лодки скользил по воде, точно бритва брадобрея сквозь шелк. По команде Бинабика они опустили головы, и тролль осторожно направил суденышко к центру озеру, над которым все еще стоял туман. Саймон прижался к густому меху Кантаки, чувствуя ее беспокойное дыхание и наблюдая, как рядом с лодкой на поверхности озера образуются небольшие круги; сначала он подумал, что рыбы решили позавтракать мухами-однодневками и комарами, но вскоре почувствовал каплю влаги у себя на затылке, а потом еще одну, и еще. Снова начался дождь.

Когда они приблизились к середине озера, рассекая заросли гиацинтов, словно гирлянды, которыми встречают возвращающегося с войны героя, небо стало светлеть. Рассвет еще не наступил, пройдут часы, прежде чем солнце пробьется сквозь тучи и займет свое место на небе, но казалось, будто кто-то сорвал темную пелену с небес, первый из множества слоев мрака. Линия деревьев, еще совсем недавно казавшаяся лишь темной полосой неизвестности на горизонте, превратилась в уже различимые кроны на фоне серого, точно сланец, неба.

Вода вокруг них была подобна черному стеклу, но они уже могли рассмотреть некоторые детали берега: вялые, бледные корни деревьев, похожие на кривые ноги нищих, тусклое серебристое сияние обнажившихся гранитных пород – они окружали тайное озеро, словно дворцовая галерея, ждущая появления музыкантов, медленно расставаясь с серыми ночными силуэтами, которые обретали яркие очертания дня.

Удивленная Кантака выгнула спину, когда Мария внезапно наклонилась вперед, чтобы заглянуть за планшир лодки. Она собралась что-то сказать, но в последний момент передумала и лишь показала пальцем чуть правее носа лодки.

Саймон прищурился, а в следующее мгновение увидел необычный силуэт на неровной и одновременно симметричной кромке леса, нечто прямоугольное и массивное, отличавшееся по цвету от темных ветвей вокруг, – полосатый синий шатер.

Вскоре они смогли разглядеть еще несколько шатров, три или четыре, стоявших за первым. Саймон нахмурился, потом презрительно ухмыльнулся: как похоже на барона Хаферта – если вспомнить, что о нем говорили в замке – взять с собой в дикий лес предметы роскоши.

Сразу за маленькими палатками берег озера отступал на несколько локтей назад, а потом возвращался, оставив посреди темное пространство, словно кто-то огромный откусил кусок береговой линии. Здесь ветви деревьев почти касались воды, и понять, тут ли в озеро впадает речка, пока было невозможно, но Саймон не сомневался, что они на правильном пути.

«Именно там, где сказала Джелой! – подумал он. – Какое у нее острое зрение – впрочем, едва ли следует этому удивляться, верно?»

Он указал в сторону темного пятна на границе озера, и Бинабик кивнул, он также его заметил.

По мере того как они приближались к лагерю, где все еще царила тишина, Бинабику пришлось грести немного сильнее, чтобы поскорее проскользнуть мимо берега. Саймон понял, что им уже помогает течение реки, и осторожно поднял весло, приготовившись опустить его в воду. Бинабик уловил его движение краем глаза, покачал головой и одними губами произнес: «еще рано»; Саймон так и застыл с поднятым вверх коротким веслом.

Когда они скользили мимо палаток, примерно в тридцати локтях от берега, Саймон заметил темную фигуру между стенками из лазурной ткани, и в горле у него перехватило. Часовой! Саймон разглядел под плащом тусклый блеск металла. Возможно, он сейчас смотрел в их сторону, но Саймон не мог утверждать это с уверенностью – с тем же успехом часовой мог вглядываться в лес, ведь его голову скрывал капюшон.

Через несколько мгновений солдата заметили остальные. Бинабик медленно поднял весло из воды, и все наклонились вперед, надеясь, что часовой их не увидит. Но даже если и посмотрит на озеро, может подумать, будто на волнах покачивается обычное бревно; однако Саймон не сомневался, что на такую удачу рассчитывать не стоит. Он не мог представить, что часовой их не обнаружит с такого близкого расстояния.

И хотя скорость маленькой лодочки упала, темная тень на берегу приближалась. Да, именно там река впадала в озеро: Саймон видел небольшую рябь вокруг круглого камня выше по течению. Кроме того, лодка почти прекратила движение вперед; более того, ее нос начал поворачивать в сторону под напором встречного течения. Очень скоро им придется опустить весла в воду, или лодка воткнется в берег рядом с голубыми палатками.

В этот момент часовой закончил изучать то, что привлекло его внимание в дальней части лагеря, и повернулся, чтобы посмотреть на озеро.

А в следующее мгновение, еще до того как страх захватил их всех, со стороны деревьев к часовому метнулась темная тень. Она промелькнула мимо ветвей, точно огромный серый лист, и обрушилась ему на шею. Только у этого листа были когти; как только часовой их почувствовал, он закричал от ужаса, бросил копье и попытался руками отбиться от атаковавшей его птицы. Серая тень взлетела вверх и повисла у него над головой так, что он не мог ее достать. Он снова закричал, схватившись за шею, и наклонился, чтобы подобрать копье.

– Пора! – прошипел Бинабик. – Гребите!

Тролль, Мария и Саймон опустили весла в воду и принялись грести изо всех сил. После нескольких первых усилий вода забурлила, но лодка лишь раскачивалась на месте, однако очень скоро сумела преодолеть встречное течение и скользнула под склоненные ветви.

Саймон оглянулся на часового, капюшон упал ему на плечи, и солдат подпрыгивал на месте, пытаясь схватить напавшую на него птицу. Некоторые его товарищи проснулись и принялись смеяться, глядя на несчастного, бросившего копье и швырявшего камни в ловкую и опасную птицу, однако сова легко от них уклонялась; как только лодка скрылась под низко нависшими над водой ветвями, она взмахнула широким белым хвостом и по спирали стала набирать высоту.

Когда они сражались со встречным течением – что неожиданно оказалось трудным делом, поверхность воды выглядела совершенно неподвижной, – Саймон радостно рассмеялся.

Довольно долго они гребли против течения. И хотя уже могли разговаривать, работа отнимала слишком много сил, и им приходилось беречь дыхание. Наконец, почти через час, они увидели небольшую запруду, окруженную стеной камыша, где остановились, чтобы отдохнуть.

Солнце уже успело взойти, но его жемчужное сияние с трудом пробивалось сквозь пелену облаков. Туман все еще стлался над лесом и рекой, и казалось, будто они попали в сон. Где-то выше по течению река обходила какое-то препятствие, тихое журчание воды сопровождал шум потока, вынужденного менять направление движения.

Тяжело дышавший Саймон наблюдал за Марией, которая, наклонившись к планширу, прижала щеку к руке. Теперь он уже не понимал, как столько времени принимал ее за мальчика, особенно сейчас, когда смотрел на черты ее лица, немного напоминавшие мордочку лисицы, слишком тонкие для мальчишки. От напряженной работы Мария сильно раскраснелась, Саймон взглянул на румяную щеку, потом его взгляд скользнул вдоль белой длинной шеи к ключице, на распахнутую на шее мужскую рубашку.

«Она гребет совсем не так хорошо… как Хепзиба, – размышлял он. – Ха! Хотел бы я посмотреть, как Хепзиба выдавала бы себя за мальчика! И все же она хорошенькая, пусть немного худая. И у нее такие черные волосы».

Мария, которая продолжала тяжело дышать, прикрыла глаза, а Саймон рассеянно погладил большую голову Кантаки.

– Хорошая работа, она знает свое дело, верно? – весело сказал Бинабик, и Саймон удивленно на него уставился.

– Что?

Бинабик нахмурился.

– Извини. Возможно, вы называете эту птицу «он» в Эркинланде? Или «оно»? Все равно, ты должен согласиться, что Джелой чрезвычайно искусна.

– Бинабик, – признался Саймон, лицо которого постепенно принимало нормальный цвет, – я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Маленький тролль тихонько постучал ладонью по планширу.

– Какую замечательную работу Джелой проделала с деревом и корой, – сказал тролль. – И лодка получилась такой легкой! У нас не должно возникнуть проблем – думаю, мы сможем без труда донести ее до Эльфвента.

– Лодка… – сказал Саймон, кивая, как деревенский дурачок. – Лодка. Да, она замечательная.

Мария выпрямилась.

– Теперь мы попытаемся перебраться на другую реку? – спросила она.

Когда она повернулась, чтобы посмотреть на тонкую полоску леса, которая виднелась между зарослями тростника, Саймон заметил темные круги у нее под глазами и измученный взгляд. В некотором смысле он все еще сердился на Марию за то, как она легко согласилась оставить Лелет с Джелой, однако был доволен, что Мария о ней беспокоилась и что она не просто девчонка, которая постоянно смеется и всех дразнит.

«Ну да, конечно, она не смеется. Пожалуй, я ни разу не видел, чтобы она хотя бы улыбалась, – подумал он. – Впрочем, нам пришлось пережить немало страшных событий, но я все равно не намерен выглядеть подавленным и постоянно хмуриться».

– Это очень разумная идея, – сказал Бинабик, отвечая на вопрос Марии. – Я думаю, шум, который мы слышим, создает куча камней посреди реки. Если так и есть, нам все равно дальше придется нести лодку. Быть может, Саймон сходит на разведку и посмотрит, что нас там ждет.

– Сколько тебе лет? – спросил Саймон у Марии.

Удивленный Бинабик повернулся и посмотрел на них. Мария с недовольным видом изогнула губы и долго смотрела на Саймона.

– Мне… – начала она и замолчала. – Мне будет шестнадцать в октандере.

– Значит, пятнадцать, – немного самодовольно ответил Саймон.

– А тебе? – сделала ответный выпад девушка.

Саймон ощетинился.

– Пятнадцать!

Бинабик кашлянул.

– Конечно, хорошо, когда моряки с одного судна знакомятся друг с другом, но… быть может, чуть позже. Саймон, не мог бы ты действительно посмотреть, не поджидают ли нас впереди какие-то препятствия?

Саймон уже хотел согласиться, но внезапно у него пропало всякое желание. Он что, мальчик на побегушках? Ребенок, которого взрослые отправляют искать то, что сами не могут найти? И кто принял решение спасти глупую девчонку с дерева?

– Уж если нам все равно нужно перейти на другую реку, зачем что-то проверять? – сказал Саймон. – Давай сразу потащим лодку.

Тролль некоторое время на него смотрел, потом кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я думаю, моей подруге Кантаке будет полезно размять ноги. К тому же, – он повернулся к Марии, – волки плохие моряки, ты же знаешь.

Некоторое время Мария смотрела на Бинабика так, словно он казался ей еще более странным, чем Саймон, потом мелодично рассмеялась.

– Ты совершенно прав! – сказала она, продолжая смеяться.

Лодка действительно оказалась легкой как перышко, но ее все равно было непросто нести через нависшие над землей ветки и заросли кустарника. Кроме того, Саймон держал ее довольно высоко, чтобы тролль и девушка могли ему помогать, – для этого лодку пришлось перевернуть, и острая часть носа упиралась ему в ключицу. Он не видел своих ног и часто спотыкался о подлесок. Дождь щедро поливал их сквозь кроны деревьев, к тому же руки у Саймона были заняты и он не мог стереть воду с глаз. Поэтому настроение у него окончательно испортилось.

– Бинабик, как далеко нам еще идти? – наконец спросил он. – Моя грудь скоро рассыплется на кусочки после ударов проклятой Усирисом лодки.

– Надеюсь, мы уже рядом, – ответил тролль, голос которого прозвучал как-то странно из-под лодки. – Джелой сказала, что Эльфвент довольно долго течет параллельно и их разделяет всего лишь четверть мили. Скоро мы до нее доберемся.

– Жду не дождусь, – мрачно ответил Саймон.

Шагавшая перед ним Мария фыркнула, и Саймон решил, что так она выражает презрение – скорее всего, направленное на него. Он нахмурился, чувствуя, что его мокрые рыжие волосы приклеились ко лбу. Наконец, они услышали новые звуки, частично перекрывавшие мягкий шорох капель дождя по листьям, и Саймон подумал о комнате, полной шепчущихся людей. Кантака помчалась вперед, продираясь сквозь подлесок.

– Ха! – проворчал Бинабик, опуская свой конец лодки. – Видишь? Мы ее нашли! Т’сиСайасей!

– А я думала, ее называют Эльфвент. – Мария потерла плечо, на котором лежала лодка. – Или тролли так говорят, когда находят реку?

Бинабик улыбнулся.

– Нет, – сказал он. – Это имя реки на языке ситхи. Они плавали по ней, когда Да’ай Чикиза был их городом. Тебе бы следовало это знать. Эльфвент означает «река ситхи» на древнем языке Эркинланда.

– Но тогда что значит… ну, то, что ты сказал сейчас? – спросила Мария.

– Т’си Сайасей? – Бинабик немного подумал. – Трудно сказать точно. Что-то вроде «у нее холодная кровь».

– У нее? – спросил Саймон, счищая палочкой грязь с сапог. – Ну, и что такое «ее» на этот раз?

– Лес, – ответил Бинабик. – А теперь идем. Ты сможешь смыть грязь водой.

Они отнесли лодку к берегу, протащили ее сквозь заросли рогоза, сломав несколько стеблей, и перед ними раскинулась река – широкое, открытое пространство воды, существенно больше, чем скромный приток, вверх по течению которого они поднялись.

Им пришлось опустить лодку в канаву, намытую течением реки, Саймон, как самый высокий, встал на мели на колени, чтобы подхватить лодку, – и его сапоги действительно стали чистыми. Он придерживал легкое суденышко, пока Мария и тролль помогали забраться внутрь Кантаке, которая все еще относилась к морским путешествиям без малейшего энтузиазма, а потом залезли в лодку сами. Последним на корме уселся Саймон.

– Твое место, Саймон, – мрачно сказал Бинабик, – требует огромной ответственности. Теперь нам не придется так сильно грести, течение понесет нас в нужном направлении, но ты должен рулить и предупреждать, когда впереди появятся камни, чтобы мы успевали отвести лодку в сторону.

– Я справлюсь, – быстро сказал Саймон.

Бинабик кивнул и отпустил длинную ветку, за которую держался; они сразу отплыли от берега, и их подхватило быстрое течение Эльфвента.

Поначалу Саймон обнаружил, что править лодкой совсем непросто. Часть камней, которые приходилось огибать, находились под поверхностью, и их положение он мог определить только по круглым пикам над водой. Первый из таких камней – Саймон не сумел его заметить – произвел ужасный скрипучий звук, сильно напугавший всех, но маленькая лодка отскочила в сторону, точно овца, испугавшаяся стрижки. Вскоре Саймон разобрался, и временами у него возникало ощущение, будто они скользят по поверхности воды, словно невесомый лист.

Когда они оказались в более широкой и спокойной части реки, оставив позади шум воды вокруг камней, Саймон почувствовал, как его охватывает восторг. Игривые руки реки толкали рулевое весло. Воспоминания о том, как он взбирался по высоким стенам Хейхолта, вернулись – когда он задыхался от собственного могущества, а перед глазами открывались бесконечные заплатки возделанных полей. И еще, как сидел на корточках в колокольне башни Зеленого Ангела, глядя вниз на нагромождение домов Эрчестера, изучая окружающий мир, а ветер радостно дул ему в лицо.

И сейчас, на корме маленькой лодки, он снова находился посреди мира и над ним и мчался, словно весенний ветер сквозь кроны деревьев. Саймон поднял весло перед собой… оно превратилось в меч.

– Усирис был моряком, – неожиданно пропел он, и слова потоком пришли к нему из детства.

Он слышал эту песню очень давно, когда был совсем ребенком.

Усирис был моряком, о да,

Он уплыл за океан давно!

И забрал с собой Слово Господа,

Он отплыл в Наббан-о!

Бинабик и Мария повернулись, чтобы на него посмотреть, и Саймон ухмыльнулся.

Тьягарис был солдатом в чести,

Он уплыл за океан давно.

Он забрал слово Справедливости

И отплыл в Наббан-о!

Король Джон был правителем, великим, о да!

Он уплыл за океан давно,

Он забрал с собой слово Эйдона

И отплыл в Наббан-о!..[1]

Саймон смолк.

– Почему ты замолчал? – спросил Бинабик.

Мария продолжала на него смотреть, и ее взгляд стал задумчивым.

– Больше я не помню, – признался Саймон, опуская весло в бурлящий след, который оставляла лодка. – Я даже не знаю, откуда взялись эти слова. Наверное, одна из горничных мне пела, когда я был совсем маленьким.

Бинабик улыбнулся.

– Хорошая песня для путешествия по реке, – заметил он. – Хотя некоторым деталям не хватает исторической точности. Ты уверен, что больше ничего не помнишь?

– Да, это все, – ответил Саймон.

Его не слишком встревожило, что он не сумел вспомнить остальное. Один час, проведенный на реке, полностью исправил его настроение. Саймон уже плавал на рыбачьей лодке в заливе, и ему это нравилось… но нынешнее путешествие не шло ни в какое сравнение, мимо проносился лес, а под ним подрагивала лодка, легкая и послушная рулю, как жеребенок.

– У меня нет песен для плавания по реке, – признался тролль, которого порадовало настроение Саймона. – В горах кануков все реки превратились в лед, и их используют только для катания. Но я мог бы спеть о могучем Чукку и его приключениях…

– Я знаю речную песню, – сказала Мария и провела тонкой белой рукой по густым черным волосам. – На улицах Мермунда поют множество матросских песен.

– Мермунд? – спросил Саймон. – Как девочка из замка могла побывать в Мермунде?

Мария скривила губы.

– А где, по-твоему, принцесса и весь ее двор жили до того, как она перебралась в Хейхолт, – в полях Наскаду? – фыркнула она. – Конечно, в Мермунде. Это самый красивый город в мире, там встречаются океан и великая река Гленивент. – Но ты ничего не знаешь, ты там не был. – На ее губах появилась озорная усмешка. – Мальчик из замка.

– Тогда спой! – взмахнув рукой, предложил Бинабик. – Река ждет. Как и лес!

– Надеюсь, я все помню, – сказала она, украдкой посмотрев на Саймона, который ответил ей надменным взглядом, – ее замечание не сумело испортить ему настроение. – Это песня плывущих по реке матросов, – продолжала она, откашлялась и запела – сначала осторожно, потом все увереннее – мелодичным гортанным голосом.

…Теперь те, кто плывут к Большому пруду,

Вам расскажут о тайне его,

И хвастаться море причин найдут:

Кровь, сражения, много всего…

Но спроси матроса любого,

Что по Гленивенту плывет,

И он скажет, что создал Бог океан,

Но главной была Река!

О, Океан, он большой вопрос,

А Река – для всего ответ!

С ее весельем, размеренным взмахом весел,

Прекраснее танца нет.

Так пусть Ад заберет лентяев всех,

Эта старая лодка их не вместит.

Если мы потеряем кого-то здесь,

Мы в Мермунде выпьем за них…

Теперь кто-то выходит в море один,

И его больше не видит никто.

Но каждую ночь мы вместе, речные псы,

Смотрим вместе на кружек дно.

Кто-то скажет, что мы слишком много пьем

И слишком частые гости драк.

Но, если Река давно в сердце твоем,

Можно ночь провести только так.

О, Океан, он большой вопрос,

А Река – для всего ответ!

С ее весельем, размеренным взмахом весел,

Прекраснее танца нет.

Так пусть Ад заберет лентяев всех,

Эта старая лодка их не вместит.

Если мы потеряем кого-то здесь,

Мы в Мермунде выпьем за них…

В Мермунде! В Мермунде!

Мы в Мермунде выпьем за них!

И, если не заметим мы их в воде,

То сэкономим пенни на похоронах[2].

К тому моменту, когда Мария добралась до припева во второй раз, Саймон и Бинабик уже запомнили слова настолько, что смогли к ней присоединиться. Кантака прижала уши, пока они кричали и вопили, а быстрое течение Эльфвент несло их вперед.

– «Океан, он большой вопрос, а Река – для всего ответ…»

Саймон пел на пределе возможности своих легких, когда нос лодки во что-то врезался и отскочил в сторону: они опять оказались среди камней. К тому моменту, когда им удалось преодолеть опасный участок, все сбили дыхание и не могли петь. Однако Саймон продолжал улыбаться, а серые тучи над лесным пологом снова окатили их новыми потоками дождя, он поднял голову и принялся ловить капли на язык.

– Дождь пошел, – сказал Бинабик, приподняв брови под прилипшими ко лбу волосами. – Я думаю, что мы все промокнем.

Недолгое молчание прервал пронзительный и искренний смех тролля.

Когда свет, просачивавшийся сквозь полог листвы, начал тускнеть, они подплыли к берегу и разбили лагерь. После того как Бинабик развел костер с помощью желтого порошка из мешочка, он достал один из пакетов со свежими овощами и фруктами, который дала им Джелой. Предоставленная себе Кантака скрылась в лесу, но вскоре вернулась с мокрой шкурой и следами крови на довольной морде. Саймон посмотрел на Марию, которая с задумчивым видом посасывала косточку от персика, чтобы посмотреть, какой будет ее реакция на жестокую сторону волчьей натуры, но если девушка что-то и заметила, виду она не подала.

«Должно быть, она работала на кухне у принцессы, – решил Саймон. – И все же если бы я засунул чучело ящерицы ей под плащ, тогда – могу спорить – она бы подскочила».

Мысль о том, что она могла работать на кухне у принцессы, заставила его задуматься о том, какие обязанности выполняла Мария на службе у принцессы – и теперь его заинтересовало, почему она за ним шпионила? Но когда он попытался задавать ей вопросы о принцессе, Мария лишь качала головой и отвечала, что не станет ничего рассказывать о своей госпоже или службе, пока не доставит послание в Наглимунд.

– Я надеюсь, ты не станешь обижаться на мой вопрос, – сказал Бинабик, когда убрал остатки ужина и достал свой разбирающийся посох, чтобы вытащить из него флейту, – но что ты будешь делать, если Джошуа нет в Наглимунде и ты не сможешь передать ему послание?

На лице Марии появилось беспокойство, однако она ничего не ответила. Саймону самому хотелось спросить у Бинабика относительно их планов, про Да’ай Чикиза и Стайл, но тролль уже начал задумчиво наигрывать на флейте. Ночь опустила черное одеяло на великий Альдхорт, и лишь их маленький костер оставался крошечным источником света. Саймон и Мария сидели и слушали музыку тролля под раскачивавшимися кронами деревьев, с которых на них падали капли дождя.

Вскоре после того, как взошло солнце, они уже вновь плыли по реке. Ритм текущей воды стал привычным, как детский стишок: длинные ленивые промежутки спокойной воды, когда им казалось, что их лодка скала, на которой они сидят, в то время как огромное море деревьев марширует мимо вдоль обоих берегов, сменялись быстрым течением, когда они попадали в стремнину, их легкое суденышко потряхивало, словно они превращались в попавшуюся на крючок рыбу. В середине утра дождь прекратился, сквозь нависающие ветки стало пробиваться солнце, и берег с рекой покрылись многочисленными пятнами света.

Улучшение погоды – необычно холодной для месяца майа, чего не мог не заметить Саймон, вспоминая ледяную гору из их общего сна, – заметно подняло им настроение. Когда они плыли в туннеле из склоненных над рекой деревьев, местами залитом великолепными потоками солнечного света, проникавшими сквозь промежутки между ветвями, превращая реку в полированное золотое зеркало, они занимали друг друга беседой. Саймон, сначала неохотно, рассказал им о людях, которых знал в замке, – Рейчел, псаре Тобасе, мазавшем нос черной ламповой сажей, чтобы войти в семью своих подопечных, Питере Золотая Чаша, великане Рубене и остальных.

Бинабик больше говорил о путешествиях своей юности по болотистым просторам Вранна и унылым экзотическим Пустошам к востоку от Минтахока. Даже Мария, несмотря на прежнюю немногословность и ряд тем, которые она всячески обходила, заставляла Саймона и тролля улыбаться, имитируя споры речных матросов и моряков, бороздивших океаны, а также делясь наблюдениями за некоторыми сомнительными аристократами, окружавшими принцессу Мириамель в Мермунде и Хейхолте.

Лишь однажды, во время второго дня их путешествия, разговор обратился к мрачным предметам, тревожившим спутников.

– Бинабик, – спросил Саймон, когда они делили дневную трапезу на залитой солнцем лесной поляне на берегу, – как ты думаешь, нам удалось оторваться от преследователей? Или нас могут разыскивать и другие?

Тролль щелчком отбросил косточку от яблока с подбородка.

– Наверняка я ничего сказать не могу, друг Саймон, – о чем уже говорил. Уверенность есть, что нам удалось проскользнуть мимо них и сразу они не отправились в погоню, но так как я не знаю, по какой причине они нас ищут, то и не могу представить, сумеют ли найти. Известно ли им, что мы направляемся в Наглимунд? Сделать такое предположение совсем нетрудно. Но в нашу пользу есть целых три вещи.

– Какие? – слегка нахмурившись, спросила Мария.

– Во-первых, в лесу гораздо труднее искать, чем прятаться. – Он поднял вверх короткий палец. – Во-вторых, мы используем необычный окольный путь в Наглимунд, который в последние сто лет был не слишком хорошо известен. – В ход пошел другой палец. – И последнее: чтобы знать наш маршрут, эти люди должны услышать его описание от Джелой. – Теперь он выпрямил третий палец. – А этого, я полагаю, случиться не может.

Саймон втайне также опасался такого поворота событий.

– Но не причинят ли они ей вреда? – спросил он. – У этих людей есть копья и мечи, Бинабик. Сова едва ли сможет долго их пугать, если они поймут, что она с нами заодно.

Бинабик мрачно кивнул и переплел короткие пальцы.

– Я беспокоюсь, Саймон, – сказал он. – Клянусь Дочерью Гор, очень беспокоюсь. – Но ты не знаешь Джелой. Думать о ней лишь как о мудрой деревенской женщине большая ошибка, о которой люди Хаферта могут пожалеть, если не будут относиться к ней с уважением. Валада Джелой долгое время путешествовала по Светлому Арду, много лет провела в лесах и очень долго жила с риммерами. Еще раньше она пришла с юга в Наббан, а о ее более ранних путешествиях вообще никто не знает. Она из тех, кто всегда в состоянии позаботиться о себе – гораздо в большей степени, чем я или, приходится признать, добрый доктор Моргенес. – Он вытащил из сумки последнее яблоко. – Но хватит тревожиться. Река ждет нас, и наши сердца должны быть легкими, чтобы мы могли путешествовать быстро.

Позднее, днем, когда лесные тени стали сливаться в одно большое пятно, распростертое над рекой, Саймон узнал еще об одной тайне Эльфвента.

Он рылся в своем мешке, рассчитывая найти тряпку, чтобы завязать руки и защитить мозоли, появившиеся после долгой гребли, и отыскал что-то, как ему показалось, подходившее для его целей. Оказалось, что он извлек Белую Стрелу, все еще завернутую в оторванный подол рубашки. Саймон с удивлением смотрел на лежавшую на руке стрелу, такую изящную и легкую, – казалось, ее мог унести малейший порыв ветра. Он осторожно ее развернул.

– Посмотри, – сказал он Марии, наклоняясь на Кантакой, чтобы показать то, что лежало у него на ладони. – Это Белая Стрела ситхи. Я спас жизнь одного из них, и он отдал мне стрелу. – Саймон немного подумал. – Точнее, он в меня выстрелил.

Она была поразительно красивой, в тускнеющем свете стрела, казалось, испускала собственное сияние, будто мерцающая грудь лебедя. Мария посмотрела на стрелу и осторожно коснулась ее пальцем.

– Красивая, – сказала девушка, но в ее голосе Саймон не услышал восхищения, на которое рассчитывал.

– Конечно, она красивая! Она священная. Белая Стрела означает долг. Спроси Бинабика, он тебе расскажет.

– Саймон прав, – заговорил тролль, сидевший, как всегда, на носу лодки. – Это случилось незадолго до нашей встречи.

Мария продолжала спокойно смотреть на стрелу, словно ее разум находился в другом месте.

– Чудесная вещь, – сказала она, но теперь в ее голосе стало лишь немногим больше уверенности. – Тебе повезло, Саймон.

Он и сам не понимал, почему слова Марии вызвали у него ярость. Неужели она не понимает, через какие испытания ему довелось пройти? Кладбища, попавший в ловушку ситхи, псы, неприязнь Верховного короля! Кто она такая, чтобы отвечать, как одна из горничных, рассеянно утешавших его, когда он ободрал колено?

– Конечно, – сказал он, держа стрелу перед собой так, чтобы на нее упал почти горизонтальный луч солнца и берег оставался движущимся гобеленом за ней, – ясное дело, меня сюда привела удача – атакованный со всех сторон, покусанный, голодный, преследуемый, с тем же успехом я мог ее и не получить. – Он сердито посмотрел на стрелу, скользнув взглядом по изящным узорам, которые могли быть историей его жизни с тех пор, как он покинул Хейхолт, сложной, но бессмысленной.

– На самом деле, я могу ее выбросить, – небрежно сказал он. Конечно, он никогда не станет так поступать, но Саймон испытывал странное удовлетворение, что мог сделать вид, будто у него именно такие намерения. – Я хотел сказать, какую пользу она может мне принести?…

Предупреждающий крик Бинабика запоздал: к тому моменту, когда Саймон понял, что произошло, было уже слишком поздно. Лодка ударилась о подводный камень, который находился прямо по ходу; суденышко накренилось, и нос с громким плеском зарылся в воду. Стрела вылетела из рук Саймона и, вращаясь, упала в водоворот, бурливший у камней. Когда корма лодки опустилась, Саймон обернулся, чтобы посмотреть на стрелу; через мгновение лодка наткнулась на другой подводный камень, и Саймон начал падать, а лодка переворачиваться…

Вода оказалась невыносимо холодной. На мгновение Саймону показалось, что он провалился в дыру мира и абсолютную ночь. А потом, отфыркиваясь, он оказался на поверхности, и бушующая вода принялась безумно швырять его в разные стороны. Саймон ударился о камень, его развернуло, и он снова оказался под водой, которая коварно попала в нос и рот. Ему с трудом удалось приподнять голову, а течение тащило его все дальше, ударяя о твердые предметы. Саймон почувствовал ветер на лице и попытался сделать вдох, но закашлялся; однако почувствовал, как благословенный Усирисом воздух попал в его горящие легкие.

В следующее мгновение камни закончились, и теперь он плыл свободно, стараясь держать голову над поверхностью воды. Саймон удивился, обнаружив лодку у себя за спиной, она как раз проскочила мимо последних камней. Бинабик и Мария гребли изо всех сил, их глаза были широко раскрыты от страха, но Саймон видел, что расстояние между ними увеличивается. Его сносило вниз по течению, он начал вертеть головой и с ужасом обнаружил, что оба берега находятся довольно далеко. Ему удалось сделать еще один большой глоток воздуха.

– Саймон! – закричал Бинабик. – Плыви к нам! Мы не можем грести достаточно быстро!

Саймон начал барахтаться, стараясь развернуться в противоположном направлении, но река тянула его тысячей невидимых пальцев. Он боролся, пытался сделать из ладоней весла, когда-то так учила его Рейчел – или Моргенес? – когда он купался на отмелях Кинслага, но все его попытки оказывались смехотворными перед могучим течением. Саймон быстро терял силы, он уже не чувствовал ног, лишь холодную пустоту на их месте, когда пытался ими шевелить. Вода заливала ему глаза, отчего деревья на берегу исказились, а потом он и вовсе ушел ниже поверхности.

Что-то ударило в воду возле его руки, и он из последних сил поднялся на поверхность. Оказалось, что это весло Марии. Она перебралась на нос, чтобы при помощи более длинных рук протянуть ему весло, которое теперь находилось всего в нескольких дюймах. Рядом с ней стояла лаявшая Кантака – ее поза полностью повторяла наклонившаяся вперед девушка; легкая лодочка опасно накренилась вперед.

Саймон послал приказ в то место, где прежде находились его ноги, заставляя их двигаться, и выбросил вперед руку. Он едва почувствовал весло, сжимая его онемевшими пальцами, но оно оказалось именно на том месте, где и должно было находиться.

Затем они сумели затащить его внутрь через борт – задача почти невыполнимая, ведь Саймон весил больше любого из них, за исключением волчицы, – и он еще долго кашлял и плевался водой, а потом лежал и дрожал, свернувшись в клубок на дне лодки, пока девушка и тролль искали подходящее место для высадки на берег.

Ему удалось собрать достаточно сил, чтобы выползти из лодки и устоять на дрожавших ногах, но в следующий миг он упал на колени, опираясь благодарными ладонями на мягкую лесную землю; в это время Бинабик вытащил кое-что из мокрой тряпки – куска рубашки Саймона.

– Смотри, что застряло в твоей одежде, – сказал Бинабик, и на его лице появилось странное выражение. В руке он держал Белую Стрелу. – Позволь нам развести для тебя костер, бедный Саймон. – Быть может, ты получил урок – жестокий, но очень полезный – так что в будущем не говори плохо о дарах ситхи, когда плывешь по их реке.

У Саймона не осталось сил даже на смущение, пока Бинабик помогал ему снять одежду и завернуться в плащ. Очень скоро он заснул возле благословенного огня. Его сны были мрачными, чему не следовало удивляться, полны существ, которые пытались его схватить, и Саймон чувствовал, что задыхается.

На следующее утро облака опустились особенно низко.

Саймон чувствовал себя больным. После того как он прожевал и проглотил пару кусочков сушеного мяса – хотя желудок отчаянно протестовал, – он осторожно забрался в лодку, позволив Марии сесть на корму, а сам устроился посередине, прижавшись спиной к теплому телу Кантаки. Почти весь долгий день на реке Саймон проспал. Мимо скользила зелень леса, отчего у него кружилась голова, которая вдруг стала слишком большой и горячей, как картофелина на углях. Бинабик и Мария по очереди проверяли его лихорадочное состояние. Он проснулся после тяжелого сна, когда его спутники ужинали, и обнаружил, что оба над ним склонились. Прохладная ладонь Марии лежала у него на лбу, и Саймона вдруг посетила мысль, которая его смутила: «Какие у меня странные отец и мать!»

Они остановились на ночь, когда между деревьями прокрались сумерки. Саймон, завернутый в плащ, как ребенок, сидел рядом с огнем и оторвал руки от груди лишь для того, чтобы выпить бульон, приготовленный троллем из сушеного мяса, репы и лука.

– Завтра мы должны встать с первыми шагами солнца, – сказал Бинабик, протягивая кусок репы волчице, которая понюхала его с доброжелательным равнодушием. – Пусть мы и рядом с Да’ай Чикиза, но не стоит там появляться посреди ночи, когда мы ничего не сможем разглядеть. В любом случае, оттуда нам предстоит долгий подъем на Стайл, и лучше его проделать, когда наступит теплый день.

Саймон затуманенным взором смотрел, как тролль вытаскивает манускрипт Моргенеса из сумки, усаживается на корточки возле мерцающего костра и начинает его читать. Глядя на Бинабика, Саймон подумал, что он похож на маленького монаха, который молится с Книгой Эйдона в руках. Ветер шелестел в кронах деревьев, сбрасывал вниз капли дождя, еще остававшиеся на листьях после дневного ливня. И все это сопровождало непрекращавшееся журчание воды и негромкое пение маленьких речных лягушек.

Саймон не сразу сообразил, что мягкое давление на плечо это не новый сигнал его больного, уставшего тела, с трудом повернул подбородок мимо воротника тяжелого шерстяного плаща, чтобы освободить руку и отпихнуть Кантаку, и тут только сообразил, что Мария положила голову ему на плечо, рот у нее слегка приоткрылся, и она мерно дышала в ритме сна.

Бинабик посмотрел в их сторону.

– Сегодня у всех был трудный день, – сказал он и улыбнулся. – Нам пришлось много грести. Если тебя это не тревожит, пусть поспит немного. – И он вернулся к чтению манускрипта.

Мария зашевелилась рядом с ним и что-то пробормотала. Саймон подтянул повыше плащ, который дала ему Джелой, и, когда грубая ткань коснулась щеки Марии, она снова что-то прошептала, подняла руку и неловко погладила Саймона по груди, а потом придвинулась поближе.

Шорох ее ровного дыхания так близко от его уха заглушал журчание реки и шелест ночного леса. Саймон вздрогнул, почувствовал, как закрываются глаза… но его сердце билось быстро, и именно шум беспокойной крови вывел его на тропу к теплой темноте.

В сером рассеянном свете дождливого рассвета, когда глаза у Саймона еще слипались, а тело оставалось странно онемевшим после слишком раннего подъема, они увидели первый мост.

Саймон снова занял место на корме. Несмотря на то что он плохо ориентировался после возращения на лодку и выхода в русло реки почти в полной темноте, он чувствовал себя намного лучше, чем вчера, и, хотя легкое головокружение еще осталось, общее состояние уже не вызывало тревоги. Когда они прошли без проблем излучину реки, появившуюся неожиданно из черных теней, он увидел необычный силуэт, нависший над водой, вытер глаза от туманной влаги, рассеянной в воздухе, и прищурился.

– Бинабик, – спросил он, наклонившись вперед, – это…

– Перед нами мост, да, – весело ответил тролль. – Должно быть, Врата Журавля.

Река привела их ближе, и они начали табанить веслами, чтобы сбросить скорость. Мост элегантной аркой тянулся от одного заросшего берега до деревьев на другой стороне. Высеченный из полупрозрачного бледно-зеленого камня, он казался изящным, словно застывшая морская пена. Когда-то его украшала замысловатая резьба, но теперь большая часть поверхности заросла мхом и плющом, а те места, что сохранились открытыми, заметно потускнели, но позволяли разглядеть завитки и дуги со смягченными ветром и дождем переходами. В самой верхней точке моста, у них над головами – они ее заметили, когда лодка скользнула под него, – распростерла крылья прозрачная кремово-зеленая каменная птица.

Они довольно быстро преодолели теневой участок под мостом и оказались на другой стороне. И у них сразу же возникло ощущение, что лес стал древним, словно они через распахнутую дверь вошли в прошлое.

– Много лет назад поглотило Древнее Сердце речные дороги, – тихо сказал Бинабик, когда они повернулись назад, чтобы еще раз посмотреть на быстро уменьшавшийся мост. – Возможно, и другие создания ситхи постепенно исчезнут.

– Но как могли люди переходить реку по такому мосту? – удивленно спросила Мария. – Он выглядит… хрупким.

– Да, более хрупким, чем прежде, – сказал Бинабик, бросив еще один печальный взгляд назад. – Но ситхи никогда не строят… не строили только ради красоты. Их творения всегда отличались прочностью. Разве самая высокая башня в Светлом Арде, построенная ситхи, не стоит до сих пор в вашем Хейхолте?

Мария задумчиво кивнула, а Саймон опустил пальцы в холодную воду.

Они проплыли еще под одиннадцатью мостами, или «вратами», как называл их Бинабик, ведь они в течение тысяч лет обозначали вход по реке в Да’ай Чикиза. Каждые врата названы в честь животного, рассказал им тролль, и связаны с фазой луны. Один за другим они миновали мост Лис, Петухов, Зайцев и Голубей, и каждый отличался от предыдущих формой, был построен из жемчужного лунного камня или яркого лазурита, и все являлись произведением все тех же безупречных рук, заслуживавших благоговения.

К тому моменту, когда солнце поднялось за тучами и наступила середина утра, они проплывали под мостом Соловьев. На дальней стороне пролета все еще сохранилась гордая резьба с блестящими кусочками золота, дальше река сворачивала на запад, снова направляясь к невидимым восточным склонам гор Вилдхельм. Здесь не было камней, прятавшихся под поверхностью, река текла быстро и ровно. Саймон уже собрался задать вопрос Марии, когда Бинабик поднял руку.

Когда они вместе с рекой свернули, им открылась потрясающая картина: целый лес восхитительно прекрасных башен, высившихся, точно головоломка из самоцветов, среди бесконечных крон деревьев. Город ситхи, окаймлявший реку с двух сторон, казалось, вырос из самой земли, рождая ощущение, что перед ними олицетворение сна леса, реализованного в тонком камне сотен оттенков зеленого и бледной синевы неба. Это были огромные заросли тонких, словно иглы, камней, легких аллей, подобных мостам из паутины, филигранных башен и минаретов, тянувшихся к самым высоким кронам, чтобы поймать своими ликами, навевавшими мысли о ледяных цветах, солнечные лучи. Перед ними открылось прошлое мира, такое невыразимо прекрасное, что у них перехватило дыхание и сжималось сердце. Ничего прекраснее Саймону еще не доводилось видеть.

Но когда они оказались в городе и река принялась прокладывать свой извилистый путь между стройными колоннами, стало очевидно, что лес поглощает Да’ай Чикиза. Крытые черепицей башни покрылись трещинами, их со всех сторон обвивал плющ и оплетали ветви деревьев. Во многих местах, где прежде находились стены и двери из дерева или других не самых прочных материалов, каменные контуры остались без прежней опоры, точно побелевшие скелеты невиданных морских существ. Повсюду растительность брала свое, цепляясь за изящные стены, стараясь задушить равнодушными листьями тонкие изысканные шпили.

«В некотором смысле, – подумал Саймон, – они стали прекраснее, как если бы лес, полный беспокойства и не получивший желаемого, сам вырастил город».

Тишину нарушил негромкий голос Бинабика, торжественный, под стать моменту, но его эхо быстро потерялось в окружающей зелени.

– «Дерево поющего ветра», так ситхи называли свой город: Да’ай Чикиза. Когда-то – вы можете такое представить? – его наполняла музыка и жизнь. Во всех окнах горели лампы, а по реке плыли лодки под яркими парусами. – Тролль склонил голову набок, чтобы посмотреть на последний каменный мост, узкий, точно перо птицы, украшенный изображением оленя с рогами. – Дерево поющего ветра, – отстраненно повторил он, как человек, погрузившийся в воспоминания.

Саймон молча направил их маленькое суденышко к берегу с каменными ступенями, которые спускались к причалу, находившемуся почти на одном уровне с поверхностью широкой реки. Они выбрались из лодки и привязали ее к корню, пробившемуся сквозь белый камень. Поднявшись по лестнице, они остановились, молча разглядывая заросшие виноградной лозой стены и покрытые мхом коридоры. Воздух разрушенного города наполнял его тихим резонансом звуков, точно настроенная, но порванная струна. Даже Кантака казалась озадаченной, она опустила хвост и старательно принюхивалась. Затем навострила уши и тихонько заскулила.

Шипение было почти неуловимым. Тень промелькнула мимо лица Саймона, с резким звуком ударила в один из истонченных временем переходов, и во все стороны полетели блестящие осколки зеленого камня. Саймон резко обернулся.

Менее чем в сотне локтей от них, на другом берегу широкой реки стоял мужчина в черных одеждах, в руках он держал огромный лук, размер которого совпадал с его ростом. Дюжина других, одетых в синие и черные накидки, понималась по тропе, чтобы встать рядом с ним. Один из них держал в руке факел.

Мужчина в черном поднес руку ко рту, открыв на мгновение бледную бороду.

– Вам некуда идти! – голос Ингена Джеггера был едва слышен из-за журчания реки. – Именем короля, сдавайтесь!

– Лодка! – крикнул Бинабик, но не успел он и шага сделать к ступеням, как одетый в черное Инген направил что-то тонкое и длинное в сторону своего спутника с факелом в руке; на конце тут же вспыхнул огонь. Через мгновение огненная стрела легла на тетиву. Когда спутники стояли на нижней ступеньке, она преодолела расстояние от одного берега до другого и ударила в борт их суденышка. Кора и дерево вспыхнули почти сразу, тролль успел вытащить из лодки лишь одну из сумок, но пламя заставило его отступить. Саймон и Мария бросились бежать вверх по лестнице, Бинабик последовал за ними. Наверху металась и отчаянно лаяла Кантака.

– Бегите! – крикнул Бинабик.

Между тем на другом берегу реки к Ингену подошли два лучника. Саймон пытался добраться до ближайшего укрытия – башни, – когда услышал жуткое гудение еще одной стрелы и увидел, как она ударила в черепицу в двадцати локтях впереди. Еще две угодили в стену башни, которая теперь казалась недостижимо далекой. И тут он услышал полный боли и ужаса крик Марии.

– Саймон!

Он обернулся и увидел, что Бинабик упал у ног девушки. Где-то рядом завыл волк.

Глава 28

Ледяные барабаны

♕

Утреннее солнце двадцать четвертого дня месяца майа сияло над Эрнисдарком, превращая золотой диск на самой высокой крыше Таига в круг ослепительного пламени. Небо было голубым, точно покрытая эмалью пластина, как будто Небесный Бриниох прогнал прочь тучи божественным посохом светло-коричневого цвета, заставив их с мрачным видом тесниться возле самых высоких вершин грозного Грианспога.

Внезапное возвращение весны должно было обрадовать сердце Мегвин. По всему Эрнистиру шли необычные для этого времени года дожди, жестокие заморозки мрачной пеленой легли на земли и души подданных ее отца, короля Ллута. Цветы погибали в земле, так и не успев распуститься. В садах яблоки падали с сучковатых веток на землю, маленькие и кислые. Овцы и коровы, отправленные пастись в мокрых полях, возвращались с испуганными, закатившимися глазами, побитые градом и окоченевшие от суровых ветров.

Черный дрозд, нахально медливший до самого последнего момента, взлетел с тропинки, по которой шла Мегвин, прямо на голую ветку вишневого дерева, и принялся протестующе чирикать. Не обращая на него внимания, Мегвин приподняла юбку длинного платья и поспешила к покоям короля.

Сначала она не отреагировала на голос, который ее звал, ей не хотелось отвлекаться от намеченного дела. Но потом она неохотно повернулась и увидела, что к ней бежит ее единокровный брат Гвитинн. Она остановилась и, скрестив руки на груди, стала его ждать.

Мегвин отметила, что белая туника Гвитинна находится в полном беспорядке, золотое ожерелье сползло назад, словно он был ребенком, а не молодым человеком в возрасте воина. Он добежал до Мегвин и остановился, задыхаясь; она презрительно фыркнула и начала приводить в порядок одежду брата. Принц ухмыльнулся, но терпеливо ждал, когда она поправит ожерелье, чтобы оно вернулось на свое место у него на груди. Длинные каштановые волосы выбились из-под красной ленты, которой он завязал их в конский хвост. Когда она потянулась, чтобы поправить его волосы, их лица оказались совсем рядом, хотя Гвитинн ни в коей мере не был низким мужчиной. Мегвин нахмурилась.

– Клянусь Стадом Багбы, Гвитинн, посмотри на себя! Ты должен исправиться. Придет время, и ты станешь королем!

– А какое отношение будущий королевский сан имеет к моей прическе? К тому же я выглядел очень даже неплохо, когда вышел, но мне пришлось мчаться как ветер, чтобы догнать тебя с твоими длинными ногами.

Мегвин покраснела и отвернулась. Ее рост был проблемой, которая, несмотря на все попытки, постоянно вызывала у нее раздражение.

– Ну, ты меня догнал, – проворчала она. – Ты собираешься идти во дворец?

– Конечно. – Лицо Гвитинна стало суровым, изменившись, точно ртуть, и он потянул себя за длинные усы. – Мне нужно кое-что сказать нашему отцу.

– Мне тоже. – Мегвин кивнула и пошла дальше.

Их шаги и рост так великолепно соответствовали друг другу, а красновато-рыжие волосы были практически одинакового оттенка, и посторонний человек вполне мог принять их за близнецов, хотя Мегвин родилась на пять лет раньше и от другой матери.

– Наша лучшая племенная свиноматка Эйгонвай умерла вчера вечером. Еще одна, Гвитинн! Что происходит? Неужели это чума, как в Эбенгеате?

– Если чума, – мрачно сказал ее брат, поглаживая оплетенную кожей рукоять меча, – тогда я знаю, кто ее к нам принес. – Он хлопнул по рукояти и сплюнул. – Я лишь молюсь, чтобы он заговорил не в очередь! Бриниох! Как бы я хотел скрестить с ним клинки.

Мегвин прищурилась.

– Не будь глупцом, – резко сказала она. – Гутвульф убил сотню мужчин. И пусть это прозвучит странно, но он гость в Таиге.

– Гость, оскорбляющий моего отца! – прорычал Гвитинн, вырвав локоть из мягких, но сильных рук Мегвин. – Гость, явившийся с угрозами от Верховного короля, тонущего в своем бездарном правлении, – короля, который важничает и всех оскорбляет, расшвыривает золотые монеты, словно камушки, а потом обращается к Эрнистиру и требует, чтобы мы ему помогли! – Голос Гвитинна становился все громче, и его сестра огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

Рядом никого не было, если не считать двух стоявших у дверей стражников, до которых оставалась сотня шагов.

– Где был король Элиас, когда мы потеряли дорогу в Наарвед и Элвритсхолл? Когда разбойники и один лишь Бог знает, кто еще спустились на Фростмарш? – продолжал Гвитинн, лицо которого снова раскраснелось.

Когда принц повернулся, чтобы посмотреть на сестру, ее не оказалось рядом. Мегвин остановилась в десяти шагах позади и скрестила на груди руки.

– Ты закончил, Гвитинн? – спросила Мегвин, он кивнул, но его губы оставались плотно сжатыми. – Очень хорошо. Разница между твоим отцом и тобой, брат, не только тридцать с лишним лет. За эти годы он научился понимать, когда следует говорить, а когда держать свои мысли при себе. Вот почему, благодаря отцу, ты когда-нибудь станешь королем Гвитинном, а не просто герцогом Эрнистира.

Гвитинн долго смотрел на сестру.

– Я знаю, – сказал он, – ты бы хотела, чтобы я был таким, как Эолейр, кланялся и унижался перед собаками из Эркинланда. Я знаю, ты считаешь Эолейра солнцем и луной, и тебе безразлично, что он думает о тебе, между прочим, королевской дочери, но я другой. Мы эрнистирийцы! Мы не станем ни перед кем пресмыкаться!

Мегвин бросила на него свирепый взгляд, оскорбленная намеками на ее чувства к графу Над-Муллаха, однако Гвитинн был совершенно прав: Эолейр смотрел на нее как на неуклюжую и незамужнюю королевскую дочь. Однако слезы, которых Мегвин так боялась, не пришли. Она посмотрела на красивое лицо брата и увидела разочарование и гордость и искреннюю любовь к земле и своему народу, и перед ней снова возник младший брат, тот самый, кого она когда-то носила на плечах и сама не раз дразнила и доводила до слез.

– Почему мы ссоримся, Гвитинн? – устало спросила она. – Откуда взялась тень, упавшая на наш дом?

Брат смущенно опустил взгляд на свои сапоги, а потом протянул ей руку.

– Друзья и союзники, – сказал он. – Давай пойдем к отцу и поговорим с ним до того, как заявится вонючий граф Утаниата, чтобы искренне попрощаться с нашим королем.

Окна большого тронного зала Таига были распахнуты, и пылинки, поднимавшиеся с пола, застеленного тростником, сверкали в лучах заглянувшего в зал солнца. Толстые деревянные доски из дуба, который рос в Сиркойле, были так тщательно подогнаны друг к другу, что сквозь них не проникал даже тонкий лучик света. Наверху балки потолка украшали тысячи резных фигур богов Эрнистира, героев и чудовищ, которые казались живыми в отраженном свете солнечных лучей, падавших на их гладко отполированные деревянные черты.

В дальнем конце зала солнце вливалось в окна с обеих сторон. Король Ллут-аб-Ллитинн сидел в огромном дубовом кресле под вырезанной из дерева головой оленя, которую венчали настоящие рога. Костяной ложкой король ел кашу с медом, а королева Инавен, его молодая жена, аккуратно вышивала подол одного из одеяний Ллута.

Когда часовые дважды ударили копьями о щиты, возвещая приход Гвитинна – о появлении графа Эолейра сообщили бы всего одним ударом, король удостаивался трех, Мегвин не заслуживала даже одного, – король поднял голову, улыбнулся, поставил тарелку на ручку кресла и вытер седые усы рукавом. Инавен заметила этот жест и бросила беспомощный взгляд на Мегвин, взывая к женской солидарности, что неизменно раздражало королевскую дочь. Мегвин так и не привыкла к матери Гвитинна, Фиатне, которая заняла место ее собственной (мать Мегвин Пенемвайя умерла, когда девочке исполнилось четыре года), но Фиатна хотя бы являлась ровесницей Ллута, а не девчонкой, как Инавен! И все же молодая золотоволосая женщина была доброй, пусть и немного несообразительной. И она не виновата, что стала третьей женой короля.

– Гвитинн! – Ллут наполовину приподнялся, стряхивая крошки с желтого одеяния, перехваченного поясом. – Кажется, нам повезло и мы можем насладиться солнцем? – Король махнул рукой в сторону окна, довольный, как ребенок, только что научившийся показывать фокус. – Нам оно сейчас совсем не помешает, верно? Быть может, улучшит настроение наших гостей из Эркинланда. – Он состроил быструю гримасу, черты его умного лица неуловимо изменились, а брови поползли вверх над толстым, крючковатым носом, сломанном в детстве. – Что скажешь?

– Нет, я так не думаю, отец, – ответил Гвитинн, приближаясь к королю, откинувшемуся на спинку огромного кресла. – И я надеюсь, что в качестве ответа, который ты им сегодня дашь, если мне позволительно высказать мое мнение, ты с позором выгонишь их вон. – Он взял стул и уселся у ног короля рядом с помостом, заставив арфиста поспешно отступить назад. – Один из солдат Гутвульфа вчера вечером устроил ссору со старым Краобаном. Мне с трудом удалось его уговорить не всаживать стрелу в спину ублюдка.

На мгновение на лице Ллута появилось беспокойство, но оно почти сразу исчезло за улыбающейся маской, которую Мегвин так хорошо знала.

«О, отец, – подумала она, даже тебе трудно управлять оркестром, когда эти существа носятся по всему Таигу».

Мегвин вышла вперед и уселась на край помоста, рядом со стулом Гвитинна.

– Ладно. – Король печально улыбнулся. – Не вызывает сомнений, что король Элиас мог бы выбирать посланников более тщательно. Но сегодня, в тот час, когда они покинут нас, мир снизойдет на Эрнисдарк. – Ллут щелкнул пальцами, к нему подбежал мальчик-слуга и забрал тарелку с кашей.

Инавен недовольно посмотрела ему вслед.

– Ну вот, – с укором сказала она, – ты опять не доел кашу? Что мне делать с твоим отцом? – спросила она, с ласковой улыбкой обращаясь к Мегвин, словно дочь короля была еще одним солдатом в ее бесконечной битве с Ллутом и его трапезами.

Мегвин до сих пор не могла решить, как ей вести себя с матерью, которая была на год моложе.

– Эйгонвай умерла, отец, – поспешно сказала Мегвин. – Наша лучшая свиноматка и десятая в этом месяце. А часть свиней заметно похудели.

Король нахмурился.

– Проклятая погода, – сказал он. – Если бы Элиас мог удержать весеннее солнце в небе, я бы заплатил ему любые налоги. – Он наклонился, собираясь погладить Мегвин по руке, но не сумел до нее дотянуться. – Нам ничего не остается, как класть побольше тростника в свинарники, чтобы хоть как-то бороться с холодом. А в остальном мы в божественных руках Бриниоха и Мирчи.

Раздался новый стук копья по щиту, и появился герольд, нервно сцепивший руки.

– Ваше величество, – сказал он, – граф Утаниата просит об аудиенции.

Ллут улыбнулся.

– Наши гости решили попрощаться перед тем, как оседлать коней. Конечно! Пожалуйста, немедленно пригласи графа Гутвульфа.

Однако их гость в сопровождении нескольких спутников в доспехах, но без мечей уже прошел мимо древнего слуги.

Гутвульф медленно опустился на одно колено в пяти шагах от помоста.

– Ваше величество… о, и принц. Какая удача. – В его голосе не прозвучало даже намека на насмешку, но в зеленых глазах горел неугасимый огонь. – И принцесса Мегвин. – Он улыбнулся. – Роза Эрнисдарка.

Мегвин постаралась сохранить хладнокровие.

– Сэр, существовала только одна Роза Эрнисдарка, – сказала Мегвин, – она была матерью вашего короля Элиаса, и меня удивляет, что вы об этом забыли.

Гутвульф с серьезным видом кивнул.

– Конечно, леди, я лишь хотел сделать вам комплимент, но должен внести поправку в ваши слова о том, что Элиас мой король. Разве он и не ваш король, ведь именно Элиас занимает Верховный престол?

Гвитинн принялся ерзать на своем стуле, повернулся к отцу, чтобы посмотреть на его реакцию, и его ножны заскребли по деревянной платформе.

– Конечно, конечно, – Ллут медленно взмахнул рукой, словно находился под водой на большой глубине. – Мы уже обсуждали все это, и я не вижу необходимости вдаваться в ненужные подробности. Я признаю долг моего дома перед королем Джоном. И мы всегда его выполняли, как в мирные времена, так и в годы войны.

– Да. – Граф Утаниата встал и отряхнул колени штанов. – Но как относительно долга вашего дома перед королем Элиасом? Он продемонстрировал невероятную снисходительность…

Инавен встала, и одеяние, которое она шила, соскользнуло на пол.

– Прошу меня извинить, – задыхаясь, сказала она, поднимая ткань, – я должна заняться делами, связанными с управлением домом.

Король махнул рукой, показывая, что она может уйти, и королева быстро, но аккуратно прошла мимо стоявших перед помостом людей и с изяществом оленя выскользнула в полуоткрытую дверь, ведущую в коридор.

Ллут тихо вздохнул; Мегвин взглянула на отца и неожиданно увидела на его лице морщины – сказывался возраст.

«Он устал, а Инавен напугана, – подумала Мегвин. – И какова моя реакция? Гнев? Я не уверена – вероятно, у меня больше не осталось сил».

Пока король смотрел на посланца Элиаса, в зале, казалось, потемнело. На мгновение Мегвин испугалась, что тучи снова закрыли солнце и зима возвращается, но потом поняла, что это лишь ее мрачные предчувствия, внезапное прозрение – она вдруг осознала, что на кону сейчас стоит душевный покой ее отца.

– Гутвульф, – начал король, и, казалось, будто его голос склоняется под огромной тяжестью, – не пытайтесь спровоцировать меня сегодня… и не думайте, что способны напугать. Король не показал ни малейшей терпимости к проблемам Эрнистира. Мы пережили тяжелую засуху, идут дожди, которые поначалу мы посчитали благословением, но они стали настоящим проклятием. Каким наказанием может угрожать мне Элиас, когда мои люди напуганы, а скот голодает? Я не в силах заплатить больше.

Несколько мгновений граф Утаниата стоял молча, потом на его лице, очень медленно, появилось суровое выражение, но Мегвин уловила еще и скрытое ликование.

– Никакого более строгого наказания? – спросил граф, наслаждаясь каждым словом, словно они были бальзамом для его языка. – И никакого дополнительного налога? – Он сплюнул сгусток лимонного сока на пол перед креслом короля.

Несколько воинов Ллута вскрикнули от ужаса, арфист, тихо игравший в углу, с грохотом уронил свой инструмент.

– Пес! – Гвитинн вскочил на ноги, перевернув стул.

Через мгновение его клинок вылетел из ножен и оказался у горла Гутвульфа. Граф лишь смотрел на сталь, слегка отвернув подбородок в сторону.

– Гвитинн! – рявкнул Ллут. – Убери клинок в ножны, проклятье, убери!

Губы Гутвульфа презрительно изогнулись.

– Пусть продолжает. Давай, щенок, убей меня, безоружного Руку Верховного короля! – У двери послышался шум, люди Гутвульфа, пришедшие в себя, сделали несколько шагов вперед. Рука графа взметнулась вверх. – Нет! Даже если щенок рассечет мне горло от уха до уха, никто не нанесет ответного удара! Вы вернетесь в Эркинланд. Королю Элиасу будет очень… интересно узнать, что здесь произошло. – Его люди в смущении застыли на месте, точно пугала в доспехах.

– Оставь его, Гвитинн, – сказал Ллут, и голос короля наполнил холодный гнев.

Принц, лицо которого покраснело, долго смотрел на эркинландера, потом опустил клинок. Гутвульф провел пальцем по крошечной царапине на шее и спокойно посмотрел на собственную кровь. Мегвин поняла, что все это время она сидела, затаив дыхание; и теперь, когда увидела алое пятнышко на пальце Гутвульфа, к ней вернулась способность дышать.

– Ты сам все расскажешь королю, Утаниат. – Лишь легкая дрожь слышалась в ровном голосе короля. – И, надеюсь, ты не забудешь упомянуть о смертельном оскорблении, нанесенном тобой Дому Эрна, оскорблении, которое привело бы тебя к немедленной смерти, не будь ты посланцем Элиаса и Рукой короля. Уходи.

Гутвульф повернулся и зашагал к своим людям, застывшим у входа в зал. У двери он остановился и повернулся к королю.

– Помни, что ты не смог заплатить дополнительный налог, – сказал он, – если однажды услышишь, как ревет пламя в балках Таига, а твои дети рыдают.

И тяжелой поступью он вышел из тронного зала.

Мегвин, у которой отчаянно дрожали руки, наклонилась, чтобы поднять куски разбившейся арфы, и намотала порвавшуюся струну на запястье. Потом она подняла голову и посмотрела на отца и брата; и то, что она увидела, заставило ее вновь обратиться к обломку дерева и струне, натянутой вокруг побелевшей кожи.

♕

Тиамак тихонько выругался на языке враннов и с безутешным видом посмотрел на пустую клетку из тростника. Третья ловушка, а краба так и не удалось поймать. Рыбья голова, которую он использовал в качестве приманки, естественно, бесследно исчезла. Он мрачно смотрел в темную воду, и у него внезапно возникло неприятное ощущение, что крабы все время оказываются на шаг впереди, – возможно, они даже ждут, когда он бросит в воду клетку с новой головой с выпученными глазами. Он представил целое племя крабов, которые с радостным восторгом выковыривают наживку из клетки при помощи палки или другого инструмента, дарованного им милосердным ракообразным божеством.

«Почитают ли его крабы, заботливого ангела с мягким панцирем, – размышлял он, – или смотрят на него с циничным равнодушием банды бездельников, оценивающих пьяницу, прежде чем избавить его от кошелька?»

Он был практически уверен, что имеет место последний вариант. Тиамак заново положил наживку и, тихонько вздохнув, бросил клетку в воду, постепенно разматывая веревку, к которой она была привязана.

Солнце только что соскользнуло за горизонт, украсив длинное небо над болотами оранжевыми и алыми полосами. Когда Тиамак направлял плоскодонку через протоки враннов – они отличались от земли лишь более низкой растительностью, – у него возникло горькое чувство, что неудачи сегодняшнего дня лишь начало долгого прилива несчастий. Утром он разбил свою лучшую чашу, он потратил два дня, переписывая родословную горшечника Роахога, чтобы за нее заплатить; днем сломал кончик пера и разлил сделанные из ягод чернила на свой манускрипт, испортив практически целую страницу. А теперь, если крабы решат устроить что-то вроде празднества в узком пространстве его последней ловушки, есть вечером ему будет нечего. Его уже тошнило от отвара из корней и рисового печенья.

Когда он тихо подошел к последней ловушке, сетчатому шару из водорослей, он вознес безмолвную молитву Тому Кто Всегда Ступает по Песку, чтобы маленькие путешественники по дну прямо оказались в приготовленной для них клетке. Из-за необычного образования, включавшего год, прожитый в Пердруине – неслыханное дело для вранна, – Тиамак больше не верил в Того Кто Ступает по Песку, но все еще относился к нему с любовью, как к дряхлому дедушке, который давно покинул его дом, но когда-то приносил в подарок орехи и резные игрушки. К тому же молитва никак не могла повредить, пусть ты и не веришь в того, кому молишься. Она помогала сосредоточиться и, в самом худшем случае, производила впечатление на других.

Ловушка поднималась медленно, и на мгновение сердце в худой смуглой груди Тиамака забилось быстрее, словно пыталось заглушить голодное урчание желудка. Но ощущение сопротивления быстро исчезло, скорее всего, ловушка зацепилась за какой-то корень, а потом освободилась, клетка внезапно выскочила наверх и закачалась на поверхности воды. Что-то шевелилось внутри, Тиамак вытащил клетку и поднял так, что она оказалась между ним и полыхавшим на небе закатом. На него смотрели два крошечных глаза на стебельках – крабик, который исчез бы на его ладони, если бы он сжал пальцы.

Тиамак фыркнул. Он легко мог представить, что произошло под водой: буйные старшие братья-крабы заставили самого маленького забраться в ловушку, малыш, оказавшийся в клетке, плакал, пока братья веселились и размахивали клешнями. Затем появилась гигантская тень Тиамака, клетка внезапно поползла вверх, братья-крабы смущенно смотрели друг на друга, пытаясь понять, как они объяснят отсутствие малыша матери.

«И все же, – подумал Тиамак, – учитывая пустой желудок, если это все, что ты добудешь сегодня… конечно, краб маленький, но он будет отлично смотреться в супе». Он снова, прищурившись, заглянул в клетку и вытряс пленника на ладонь. Зачем обманывать себя? Сегодня он напоролся на песчаную отмель, вот и все.

Маленький краб булькнул, когда он бросил его обратно в воду. Тиамак даже не стал снова ставить ловушку.

Когда он поднимался вверх по лестнице от поставленной на якорь лодки к маленькому домику, примостившемуся на смоковнице, Тиамак поклялся, что удовлетворится супом и печеньем. Обжорство – это препятствие, напомнил он себе, преграда между душой и царством правды. Сворачивая лестницу, чтобы убрать ее на крыльцо, он подумал о Той Что Породила Человечество, у нее не было даже приятной чаши с супом из корней, и она существовала только благодаря камням, земле и болотной воде, пока они не соединились у нее в животе, и тогда она произвела на свет глиняных мужчин, первых людей.

Подобные мысли превращали суп из корней в настоящую удачу, разве не так? К тому же ему в любом случае предстояло много работы: исправить или переписать испорченную страницу манускрипта – это раз. Среди соплеменников его считали странным, но где-то в мире найдутся люди, которые прочитают его исправленные «Совранские зелья целителей Вранна» и поймут, что в топях живут действительно просвещенные люди. Но – увы! – краб ему бы не помешал, как и кувшин пива-фем.

Пока Тиамак мыл руки в чаше с водой, которую приготовил перед уходом, – для этого ему пришлось присесть на корточки, потому что в доме не было места, чтобы сидеть между идеально выскобленной доской для письма и кувшином с водой, – ему показалось, что на крыше кто-то скребется. Тиамак вытер руки о набедренную повязку и внимательно прислушался. Звук появился снова, сухой хруст, словно кто-то с силой водил по соломе сломанным пером.

Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы, перебирая руками, вылезти из окна на покатую крышу. Схватившись за длинную изогнутую ветку смоковницы, он добрался до того места, где на коньке крыши стояла маленькая коробочка с крышкой из коры, детский домик, сидевший на спине своей матери. Тиамак заглянул в открытую часть коробки.

И он оказался там: серый воробей, быстро клевавший зернышки, разбросанные на полу маленького домика. Тиамак протянул руку, взял воробья, очень осторожно спустился вниз по крыше и забрался обратно в дом через окно.

Он посадил воробья в клетку для крабов, которая именно для таких случаев свисала с потолочной балки, и быстро развел огонь. Когда в очаге из камня вспыхнуло пламя, он вынул птицу из клетки, чувствуя, как щиплет глаза дым, поднимавшийся из очага в сторону дыры в потолке.

Воробей потерял пару перьев из хвоста, и одно крыло слегка торчало в сторону, словно у него возникли неприятности по пути из Эркинланда. Тиамак знал, что он прилетел из Эркинланда, потому что ему удалось вырастить только этого воробья. Другие птицы были болотными голубями, но Моргенес по какой-то причине настаивал на воробьях – странный он все-таки старик.

После того как Тиамак поставил на огонь котелок с водой, он сделал все, что мог, для серебристого крыла, насыпал воробью зерен и поставил перед ним небольшую чашечку из коры, наполненную водой. Ему хотелось подождать, пока птица поест, чтобы отложить удовольствие от чтения новостей на потом, но в такой плохой день это было слишком. Тиамак растолок в муку немного риса, добавил перец и воду, размешал, слепил из теста печенье и положил несколько штук на горячий камень, чтобы они испеклись.

Кусочек пергамента, обернутый вокруг лапки воробья, стал неровным по краям, а написанные на нем символы немного размазались, словно птица не раз промокала насквозь, но Тиамак привык к подобным вещам и вскоре прочитал послание. Дата, стоявшая на нем, его удивила: серому воробью потребовался целый месяц, чтобы долететь до Вранна. Но еще больше его поразил текст письма, совсем не на такие новости он рассчитывал.

У него возник холод в животе, который не мог сравниться даже с очень сильным голодом. Тиамак подошел к окну и посмотрел мимо переплетенных ветвей смоковницы на быстро расцветавшие звезды, потом взглянул на небо на севере, и на мгновение ему показалось, будто он ощущает кинжальные порывы холодного ветра, словно морозный клин ворвался в теплый воздух Вранна. Он довольно долго простоял у окна и пришел в себя, лишь уловив запах своего подгоревшего ужина.

♕

Граф Эолейр откинулся на спинку глубокого мягкого кресла и посмотрел на высокий потолок, расписанный картинами религиозного содержания, на которых старательно излагались истории исцеления Усирисом прачки, мученической смерти Сутрина на арене императора Крексиса и другие им подобные. Цвета слегка потускнели, и многие фрески скрывала пыль, словно их накрыли тонкими вуалями. И все же зрелище было впечатляющим – и это при том, что Эолейр находился в одной из самых скромных прихожих Санцеллан Эйдонитиса.

«Огромное количество песчаника, мрамора и золота, – подумал Эолейр, – и все это, чтобы запечатлеть того, кого никто никогда не видел».

На него обрушилась непрошеная волна тоски по родине, как уже не раз случалось за последнюю неделю. Он бы все отдал, чтобы снова оказаться в простом зале Над-Муллаха в окружении племянников и племянниц, а также скромных памятников своему народу и богам или в Таиге, в Эрнисдарке, которому всегда принадлежала тайная частичка его сердца, только бы не находиться среди пожиравших землю камней Наббана! Но ветер нес запах войны, и Эолейр не мог сидеть дома, когда король просил его о помощи. И все же он устал от путешествий. Он бы очень хотел снова увидеть траву Эрнистира под копытами своего коня.

– Граф Эолейр! Простите меня, пожалуйста, за то, что вам пришлось ждать. – Отец Диниван, молодой секретарь Ликтора, стоял у дальней двери, вытирая руки о черное одеяние. – Сегодня выдался очень напряженный день, а еще даже не наступил полдень. И все же. – Он рассмеялся. – Это неубедительные извинения. Пожалуйста, заходите в мои покои!

Эолейр последовал за ним, бесшумно ступая по старым, толстым коврам.

– Вот так, – с улыбкой сказал Диниван, протягивая руки к огню, – заметно лучше, верно? Это настоящее безобразие, но мы не в силах держать в тепле огромный дом нашего господина. Здесь слишком высокие потолки. А весна выдалась такой холодной!

Граф улыбнулся.

– По правде говоря, – ответил он, – я этого практически не заметил. В Эрнистире мы спим с открытыми окнами, делая исключение только для самых суровых зим. Мы – люди, живущие под открытым небом.

Диниван приподнял брови.

– А наббанайцы – южане-неженки, не так ли?

– Я ничего подобного не говорил! – Эолейр рассмеялся. – Но вы, южане, мастерски владеете словами.

Диниван сел на стул с жесткой спинкой.

– Однако его святейшество Ликтор – а он, как известно, родился в Эркинланде – владеет языком лучше любого из нас. Он мудрый и проницательный человек.

– Это я знаю, – сказал Эолейр. – Именно о нем я намеревался с вами поговорить, святой отец.

– Называйте меня Диниван, пожалуйста. Такова судьба секретаря великого человека – к нему тянутся из-за близости к нему, а не из-за его собственных качеств. – И он состроил гримасу фальшивой скромности.

Эолейр вновь подумал, что ему очень нравится этот священник.

– С судьбой не поспоришь, Диниван. А теперь, послушайте меня, пожалуйста. Я полагаю, вам известно, зачем меня сюда отправил мой господин?

– Я был бы глупцом, если бы этого не понимал, – ответил Диниван. – Наступили времена, когда все является поводом для сплетен, люди болтают языками, как возбужденные собаки – хвостами. Ваш господин хочет достигнуть соглашения с Леобардисом, чтобы у них появилась общая цель.

– В самом деле. – Эолейр отошел от огня и придвинул свой стул к стулу Динивана. – Мы находимся в шатком равновесии: мой Ллут, ваш Ликтор Ранессин, Элиас, Верховный король, герцог Леобардис…

– И принц Джошуа, если он жив, – сказал Диниван, и на его лице появилась тревога. – Да, сейчас равновесие очень шаткое. И вы знаете, что Ликтор категорически не хочет его нарушать.

Эолейр задумчиво кивнул.

– Я знаю, – сказал он.

– Так почему вы пришли ко мне? – доброжелательно спросил Диниван.

– Я и сам не до конца уверен, – ответил Эолейр. – Но одно могу вам сказать: складывается впечатление, что готовится некое противостояние, как часто бывает, однако я опасаюсь, что все гораздо серьезнее. Вы можете считать меня безумцем, но, по моим прогнозам, этот век заканчивается, и я боюсь того, что может принести новый.

Секретарь Ликтора посмотрел на графа Эолейра, и на мгновение его простое лицо стало заметно старше, словно в нем отразились скорбь, которую он долго носил в себе.

– Уверяю вас, я разделяю ваши опасения, граф Эолейр, – наконец сказал он. – Но я не могу выступать от лица Ликтора, за исключением того, что я уже о нем говорил: он мудрый и проницательный человек. – Диниван погладил знак Дерева у себя на груди. – Однако мне по силам немного облегчить вашу сердечную боль: герцог Леобардис еще не решил, кому он окажет поддержку. Хотя Верховный король то льстит ему, то угрожает, Леобардис продолжает сопротивляться.

– Ну, это хорошая новость, – сказал Эолейр и осторожно улыбнулся. – Когда я встречался с герцогом сегодня утром, он держался очень сдержанно, как если бы опасался, что кто-то увидит, как он слушает меня слишком внимательно.

– Ему следует учитывать определенное количество факторов, как и моему господину, – ответил Диниван. – Но вот что вам необходимо знать – и это важная тайна. Сегодня утром я проводил барона Девасалля на встречу с Ликтором Ранессином. Барон готовится отправить посольство, которое будет иметь огромное значение как для Леобардиса, так и для моего господина и во многом определит, какую сторону займет Наббан в конфликте. Больше я вам ничего не могу сказать, но надеюсь, что и это кое-что.

– Да, немало. Спасибо за доверие, Диниван.

Где-то в Санцеллан Эйдонитисе раздался низкий звон колокола.

– Колокол Клавина пробил полдень, – сказал отец Диниван. – Пойдемте поедим где-нибудь, выпьем кувшинчик пива и поговорим о более приятных вещах. – По его губам скользнула улыбка, и он снова помолодел. – А вам известно, что однажды я побывал в Эрнистире? У вас очень красивая страна, Эолейр.

– Однако нам явно не хватает каменных зданий, – ответил граф, коснувшись ладонью стены кабинета Динивана.

– И это одна из привлекательных черт Эрнистира, – рассмеялся священник и повел его к двери.

Борода старика была совсем седой и такой длинной, что при ходьбе ему приходилось заправлять ее за пояс – что он делал несколько последних дней, вплоть до сегодняшнего утра. Его волосы цветом не уступали бороде. И даже куртка с капюшоном и лосины были сшиты из шкуры белого волка, которую снимали очень тщательно; передние лапы скрещивались на груди, а лишенная нижней челюсти голова крепилась к железной шапке, надвинутой на лоб старика. Если бы не куски красного кристалла в пустых глазницах волка и свирепые голубые глаза старика под ними, он мог бы казаться еще одним белым пятном в засыпанном снегом лесу, что раскинулся между озером Дроршуллвен и горами.

Стоны ветра в кронах деревьев стали громче, и с ветвей высокой сосны посыпался снег на присевшего под ней старика. Он нетерпеливо, как животное, встряхнулся, над ним поднялся легкий туман, и слабый солнечный луч заиграл крошечными радугами. Ветер продолжал свою погребальную песнь, старик в белом потянулся вбок и взял какой-то предмет, казавшийся белым комом, – покрытый снегом камень или кусок дерева. Он поднял его, счистил сверху и с боков снег и сдвинул в сторону матерчатое покрывало, чтобы получить возможность заглянуть внутрь.

Он пошептал в щель и стал ждать, потом на мгновение нахмурил брови, словно его что-то раздражало или тревожило. Поставив диковинный предмет на землю, старик выпрямился и отстегнул пояс из отбеленной шкуры северного оленя, после чего снял куртку из волчьего меха. Безрукавка, которую он носил под ней, также была белой, а кожа жилистых рук казалась лишь немногим более темной, но у правого запястья над меховой рукавицей виднелась змеиная голова, нарисованная яркими чернилами – синими, черными и кроваво-красными. Тело змеи обвивало по спирали правую руку старика, исчезая под безрукавкой, чтобы появиться на левой и закончиться завитком хвоста на запястье. Великолепие красок будто бросало вызов скучному белому лесу, белой одежде и коже старика; с близкого расстояния возникало ощущение, что летучий змей, рассеченный в воздухе, бьется в смертельной агонии в двух локтях от замерзшей земли.

Старик не обращал внимания на гусиную кожу на руках, пока не закончил накрывать курткой сверток, аккуратно подоткнув вокруг него полы. Затем он вытащил из-за пазухи сумку, достал кожаный мешочек и выдавил немного желтой мази, которую быстро втер в открытую кожу, и змей заблестел, словно только что появился из влажных южных джунглей. Покончив с этим, старик снова присел на корточки и стал ждать. Он испытывал голод, но последние его припасы закончились еще вчера вечером. В любом случае это не имело значения, потому что те, кого он ждал, скоро придут и у них будет еда.

Опустив подбородок, Ярнауга наблюдал за теми, кто приближался с юга, кобальтовыми глазами, горевшими под ледяными бровями. Он был старым человеком, и суровая погода и время сделали его жестким и худым. В определенном смысле он с нетерпением ждал часа, когда его призовет Смерть и заберет в свои темные безмолвные чертоги. В тишине и одиночестве нет страха; они являлись фундаментом всей его долгой жизни. Он хотел лишь завершить порученное ему дело, передать факел, которым воспользуются другие, когда их окутает мрак, и тогда он сможет расстаться с жизнью и телом так же легко, как стряхивает снег с обнаженных плеч.

Размышляя о торжественных чертогах, которые ждали его за последним поворотом дороги, Ярнауга вспомнил о своем любимом Тунголдире, оставленном две недели назад. Когда он стоял на пороге в тот последний день, маленький городок, где Ярнауга провел большую часть своих девяти десятков лет, раскинулся перед ним, пустой, точно легендарный Хельхейм, куда он отправится, когда работа будет завершена.

Все другие обитатели Тунголдира сбежали несколько месяцев назад; только Ярнауга остался в деревушке Лунная Дверь, примостившейся среди высоких гор Мимилфеллс, но в тени далекого Стурмспейка – Стормспайка. Зима выдалась такой холодной, что даже риммеры из Тунголдира не видели ничего подобного, а ночная песнь ветра стала больше похожа на вой и рыдания, пока люди не начинали сходить с ума, утром их находили смеющимися, а рядом лежали мертвые тела членов их семей.

Лишь Ярнауга остался в своем маленьком домике, когда ледяной туман стал плотным, как шерсть, на горных перевалах и узких улицах города, покатые крыши Тунголдира походили на корабли призрачных воинов, плывущих на облаках. Никто, кроме Ярнауги, не мог видеть хохочущие огни Стормспайка, разгоравшиеся все ярче, и слышать звуки могучей безжалостной музыки, которая вплеталась в удары грома, порой покидала их и разносилась по горам и долинам самой северной провинции Риммерсгарда.

Но теперь даже он – его время, наконец, пришло, о чем он узнал по определенным знакам и посланиям – оставил Тунголдир ради крадущейся тьмы и холода. Ярнауга знал: что бы ни случилось, он больше никогда не увидит солнца и деревянных домов, не услышит пения горных ручьев, что текли мимо его входной двери к могучему Гратуваску. Больше не стоять ему на своем крыльце в ясные темные ночи весны, глядя на свет на небесах – мерцающее северное сияние, которое он наблюдал с самого детства, а не слабые болезненные вспышки, что теперь играли на темном склоне Стормспайка. Дорога впереди была простой и безрадостной.

Но еще не все казалось очевидным, даже сейчас. Ему по-прежнему требовалось разобраться с отвратительным сном о черной книге и трех мечах. Вот уже две недели он преследовал старика по ночам, но его смысл по-прежнему от него ускользал.

Размышления Ярнауги прервало движение с южной стороны, довольно далеко, там, где начинались деревья, росшие на западной границе Вилдхельма. Он прищурился, затем медленно кивнул и поднялся на ноги.

Пока он надевал куртку, ветер изменил направление, а еще через мгновение на севере возникло далекое бормотание грома. Потом оно повторилось, подобно глухому рычанию просыпающегося зверя. И сразу вслед за ним, но с противоположного направления звук копыт приближавшихся с юга всадников превратился в грохот, заполнивший белый лес холодным громом, словно кто-то начал бить в ледяные барабаны.

Глава 29

Охотники и жертвы

♕

Глухой рев реки оглушил Саймона, и на мгновение ему показалось, что движется лишь вода – а лучники на дальнем берегу, Мария, он сам, все замерли после того, как стрела задрожала в спине Бинабика. Затем другая стрела пролетела мимо побелевшего лица Марии, с треском ударила в разбитый карниз из сияющего камня, и все снова пришло в движение.

Смутно воспринимая стремительное движение лучников через реку, Саймон преодолел расстояние до девушки и тролля в три прыжка. Он наклонился, и какая-то отстраненная часть его сознания отметила, что мальчишеские штаны Марии порваны на колене, а стрела пробила его рубашку под рукавом. Сначала ему показалось, что она пролетела мимо, но в следующее мгновение почувствовал, как боль обожгла грудь.

Новые стрелы проносились мимо, ударяли в плитки перед ними и отскакивали от них, точно камни, брошенные в озеро. Саймон быстро наклонился, подхватил затихшего тролля на руки, чувствуя, как страшная жесткая стрела трепещет между пальцами. Потом повернулся так, чтобы его спина оказалась между троллем и лучниками – Бинабик был таким бледным! – и встал. Боль в груди снова обожгла, он пошатнулся, и Мария поддержала его под локоть.

– Клянусь кровью Локена! – выкрикнул одетый во все черное Инген, и его далекий голос прозвучал слабым шепотом в ушах Саймона. – Вы их убьете, идиоты! Я сказал, не дайте им уйти! Где барон Хаферт?!

К ним подбежала Кантака, Мария попыталась отогнать волчицу, когда они с Саймоном бежали по лестнице, ведущей в Да’ай Чикиза. Еще одна стрела ударила в ступеньку за их спинами, а потом все успокоилось.

– Хаферт здесь, риммер! – послышался голос на фоне криков одетых в доспехи воинов.

Поднявшись на последнюю ступеньку, Саймон обернулся, и сердце сжалось у него в груди.

Дюжина мужчин в доспехах пробежала мимо Ингена и его лучников, направляясь прямо к вратам Оленей, мосту, под которым Саймон и его спутники проплыли перед тем, как сошли на берег. Барон следовал за солдатами на своем рыжем коне, держа над головой длинное копье. Они не сумели бы убежать даже от пеших солдат – не говоря уже о том, что лошадь барона догонит их через три вздоха.

– Саймон! Беги! – Мария дернула его за руку, когда он споткнулся. – Мы должны спрятаться в городе!

Однако Саймон понимал, что этот план не сулил им никаких надежд. К тому моменту, когда они доберутся до первого укрытия, солдаты барона их догонят.

– Хаферт! – раздался у них за спиной крик Ингена Джеггера, голос которого едва не затерялся за рокотом реки. – Ты не можешь! Не будь глупцом, эркинландер, твоя лошадь!..

Остальное заглушил шум воды; если Хаферт и услышал Ингена, он никак не отреагировал на его слова. Через мгновение ноги солдат застучали по мосту, а вслед за ними послышался грохот копыт по камню.

Шум преследования стал громче, Саймон споткнулся о торчавшую из земли плиту и начал падать вперед.

«Копье в спину… – падая, подумал он. – Как это случилось?» А потом он рухнул на плечо, почувствовал сильную боль и сразу перекатился, чтобы защитить прижатое к груди тело.

Саймон лежал на спине и смотрел на пятнышки неба, проглядывавшие между густыми кронами деревьев. Немалый вес Бинабика давил ему на грудь. Мария тянула за рубашку, пытаясь поднять. Он хотел ей сказать, что теперь это уже не имеет значения и больше не нужно ни о чем беспокоиться, но после того, как приподнялся на локте, придерживая тролля другой рукой, увидел, что внизу начали происходить странные вещи.

Посреди длинной дуги моста барон Хаферт и его люди перестали двигаться; нет, не совсем так, они раскачивались на месте – солдаты жались к перилам, барон продолжал сидеть на лошади, Саймон не видел его лица, но поза Хаферта наводила на мысль о том, что он спит. Через мгновение, по причине, которую Саймон не сумел определить, лошадь встала на дыбы и помчалась вперед; солдаты последовали за ней и теперь бежали еще быстрее. А сразу вслед за этим у них за спинами возникло движение – Саймон услышал оглушительный треск, словно гигантская рука переломила ствол, чтобы сделать зубочистку. Средняя часть моста исчезла.

Перед потерявшими дар речи Саймоном и Марией стройная дуга Врат Оленей рухнула вниз, сначала середина, потом все остальное, камни с грохотом падали в ревущую воду. В течение нескольких биений сердца казалось, что Хаферт и его солдаты сумеют добежать до противоположного конца моста; затем обломки полетели вниз, руки, ноги, бледные лица, судорожно дергавшаяся лошадь среди кусков молочного халцедона исчезли в брызгах зеленой воды и белой пены. Через несколько мгновений голова лошади с отчаянно выгнутой шеей появилась несколькими локтями ниже по течению, но почти сразу скрылась в стремительном потоке.

Саймон медленно повернул голову и взглянул на противоположный берег. Два лучника опустились на колени, они не сводили глаз с реки; за ними стоял Инген в черном капюшоне и смотрел вслед своим спутникам. Казалось, его бледные глаза находятся всего в нескольких дюймах…

– Вставай! – закричала Мария, потянув Саймона за волосы.

Он с трудом оторвал взгляд от Ингена Джеггера, ему даже показалось, что он слышит, как рвется веревка, поднялся на ноги, продолжая крепко держать тролля; они повернулись и побежали прочь от реки, окруженные эхом и высокими тенями Да’ай Чикиза.

Через сотню шагов у Саймона начали отчаянно болеть руки и возникло ощущение, будто кто-то вонзает ему в бок нож и тут же вытаскивает; он изо всех сил старался не отставать от Марии, оба следовали за мчавшейся по развалинам города ситхи волчицей. С тем же успехом они могли бежать по пещере с деревьями и сосульками, по лесу с вертикальным мерцанием или темному, поросшему мхом рассыпающемуся коридору. Повсюду лежали разбитые плиты, невероятной красоты разрушавшиеся арки заросли паутиной. Саймону казалось, что его проглотил какой-то немыслимый великан-людоед с внутренностями из кварца, нефрита и перламутра. Журчание реки у них за спиной стало тише, и звук их хриплого дыхания сливался с топотом ног.

Наконец им показалось, что они добрались до окраины города: высокие деревья, болиголов, кедр и вздымавшиеся сосны теперь стояли близко друг к другу, а вымощенное плиткой покрытие под ногами сменилось тропинками, петлявшими у подножия лесных гигантов.

Саймон остановился, перед глазами у него стало темнеть, он стоял на месте и чувствовал, как раскачивается под ногами земля. Мария взяла его за руку, и они вместе сделали несколько неуверенных шагов к оплетенной плющом груде камней – Саймон, к которому стало постепенно возвращаться зрение, понял, что это колодец. Он осторожно опустил тело Бинабика на заплечный мешок, который несла Мария, потом наклонился над краем колодца, мучительно втягивая воздух в так нуждавшиеся в нем легкие. Бок продолжал болеть.

Мария присела на корточки рядом с троллем, отпихнула в сторону нос Кантаки, которым волчица прижималась к хозяину, – та непонимающе заскулила, потом улеглась на землю, положив голову на передние лапы. Саймон почувствовал, как по его щекам полились горячие слезы.

– Он жив, – сказала Мария.

Саймон посмотрел на нее, потом на бледное лицо Бинабика.

– Что? – переспросил он. – Что ты сказала?

– Он жив, – повторила она, не поднимая головы.

Девушка была права: грудь тролля едва заметно приподнималась и опускалась. Пенистые кровавые пузырьки на нижней губе пульсировали.

– Усирис Эйдон, – прошептал Саймон, вытирая пот со лба. – Нужно вытащить стрелу.

Мария бросила на него быстрый взгляд.

– Ты сошел с ума? Если мы так сделаем, жизнь быстро его покинет! У него не будет никаких шансов!

– Нет. – Саймон покачал головой. – Я помню, доктор говорил, но я не уверен, что сумею это сделать. Помоги снять с него куртку.

После нескольких осторожных попыток они поняли, что куртку снять невозможно, не вытащив сначала стрелу. Саймон выругался. Ему требовалось что-то острое, чтобы разрезать куртку. Он взял спасенную сумку и принялся в ней рыться. И несмотря на печаль и боль с радостью отметил, что Белая Стрела, завернутая в тряпку, все еще с ним. Он вытащил ее и принялся разворачивать.

– Что ты делаешь? – резко спросила Мария. – Разве с нас недостаточно стрел?

– Мне нужно что-то острое, – проворчал он. – Как жаль, что мы потеряли вещи Бинабика… у него был нож.

– Так вот что ты делаешь? – Мария засунула руку под рубашку и вытащила небольшой нож в кожаных ножнах. – Джелой сказала, что я должна постоянно держать его при себе, – объяснила она, вынимая нож из ножен и протягивая Саймону. – Но против лучников он нам не помог.

– А лучники не сумели помешать мосту упасть, слава Усирису. – Саймон принялся пилить ножом шкуру, из которой была сшита куртка.

– Ты думаешь, что больше ничего не произошло? – спросила Мария через некоторое время.

– Что ты имеешь в виду? – спросил задыхавшийся Саймон.

Работа оказалась тяжелой, ему приходилось резать куртку снизу, минуя стрелу, и постепенно их глазам открывался участок с запекшейся кровью. Саймон медленно продвигался к вороту.

– Ты думаешь, мост просто… упал. – Мария посмотрела на свет, который просачивался сквозь густую листву. – Может быть, ситхи разгневаны из-за того, что произошло с их городом.

– Тьфу. – Саймон стиснул зубы и разрезал последний участок шкуры. – Уцелевшие ситхи здесь больше не живут, а если они не умирают, как говорил доктор, здесь нет духов, способных заставить мост упасть. – Он расправил половинки разрезанной куртки тролля и поморщился. Всю спину Бинабика покрывала засохшая кровь. – Ты слышала, что риммер кричал Хаферту: он не хотел, чтобы тот въезжал на лошади на мост. Проклятье, а теперь дай мне подумать!

Мария взмахнула рукой, словно хотела его ударить; Саймон поднял голову, и их глаза встретились. Только сейчас он заметил, что девушка, как и он сам, плакала.

– Я дала тебе мой нож! – сказала она.

Смущенный Саймон покачал головой.

– Просто… дьявол Инген может найти другое место, чтобы перебраться через реку, – сказал он. – С ним по меньшей мере два лучника, и кто знает, что стало с псами… а… этот маленький человек мой друг. – Он повернулся к окровавленному троллю.

Некоторое время Мария молчала.

– Я знаю, – наконец ответила она.

Стрела вошла в спину под углом, на ладонь в сторону от центра. Осторожно повернув маленькое тело, Саймон сумел просунуть под него руку. Его пальцы быстро нашли острый железный наконечник, торчавший из-под руки Бинабика, рядом с ребрами.

– Адский огонь! Стрела прошла насквозь! – Саймон отчаянно пытался придумать решение. – Сейчас… сейчас…

– Нужно отломить острие, – предложила Мария, и ее голос прозвучал спокойно.

– Конечно! – возбужденно воскликнул Саймон, у которого слегка кружилась голова. – Конечно.

Ему пришлось изрядно помучиться, прежде чем он срезал наконечник стрелы, к этому моменту маленький нож успел затупиться. Когда Саймон закончил, Мария помогла ему положить Бинабика так, чтобы стрела сохраняла максимальную гибкость. Затем, вознеся безмолвную молитву Эйдону, Саймон ее вытащил, и из раны потекла свежая кровь. Посмотрев на ненавистный обломок, Саймон отшвырнул его в сторону. Кантака подняла массивную голову, проводила стрелу взглядом, тихонько заскулила и снова положила голову на лапы.

Они сделали Бинабику повязку из оставшихся от Белой Стрелы тряпок, использовав также полоски, отрезанные от его куртки, после чего Саймон поднял едва дышавшего тролля и пристроил у себя на коленях.

– Джелой сказала, что нам нужно подняться на Стайл, – сказал Саймон. – Я не знаю, где он находится, но полагаю, мы должны продолжать идти в горы.

Мария кивнула.

Солнце, появившееся в просветах между деревьями, рассказало им, что наступил полдень, когда они покинули старый колодец. Они быстро пересекли окраину разрушенного города, и уже через час обнаружили, что земля под их усталыми ногами начинает уходить вверх. Тролль снова стал нелегкой ношей, однако гордость заставляла Саймона молчать, но он обильно потел, а спина и руки болели почти так же сильно, как раненый бок. Мария предложила прорезать дыры для ног в мешке, чтобы Саймон мог нести Бинабика на спине. После недолгих размышлений он отказался от этой идеи. Во-первых, беспомощного, потерявшего сознание тролля будет трясти, во-вторых, им бы пришлось выбросить часть содержимого мешка, а оно, главным образом, было едой.

Когда подъем из пологого стал превращаться в крутой, Саймон махнул рукой Марии, чтобы она остановилась. Он опустил Бинабика на землю и некоторое время стоял, положив руки на бедра и тяжело дыша.

– Мы… должны… я должен… отдохнуть, – задыхаясь, пробормотал он.

Мария с сочувствием посмотрела на его раскрасневшееся лицо.

– Ты не сможешь поднять его в горы до самого конца, Саймон, – мягко сказала она. – Дальше склон будет более крутым. И руки тебе потребуются, чтобы карабкаться вверх.

– Он… мой друг, – упрямо сказал Саймон. – Я смогу… это сделать.

– Нет, не сможешь. – Мария покачала головой. – Если мы не используем заплечный мешок, чтобы его нести, мы должны… – Ее плечи опустились, и она села на камень. – Я не знаю, что мы должны, но мы должны, – закончила она.

Саймон присел с ней рядом. Кантака скрылась из вида, продолжая легко подниматься вверх по склону там, где юноше и девушке пришлось бы приложить немало усилий.

Внезапно Саймону в голову пришла новая идея.

– Кантака! – позвал он, вставая и высыпая содержимое мешка на заросшую травой землю. – Кантака! Иди сюда!

И он принялся лихорадочно работать, невысказанные мысли об Ингене Джеггере заставляли его спешить. Саймон и Мария завернули Бинабика с головы до пят в плащ Марии, потом положил тролля на живот поперек спины Кантаки, после чего привязали остатками одежды, остававшейся в сумке. Саймон вспомнил положение, в котором его везли в лагерь герцога Изгримнура, но он понимал, что, если между раненой грудью и жесткой спиной волчицы будет находиться мягкая одежда, Бинабик сможет дышать. Саймон знал, что такое решение не слишком удачно для раненого, возможно, умиравшего тролля, но что еще им оставалось делать? Мария была права: для подъема в гору ему потребуются руки.

После того как Кантака успокоилась, она стояла неподвижно, Саймон и Мария работали вместе, а волчица периодически поворачивала голову, чтобы понюхать лицо Бинабика. Когда они закончили и снова начали подниматься вверх по склону, Кантака стала тщательно выбирать путь, словно понимала важность ноши на своей спине и старалась двигаться ровно, без скачков.

Теперь они поднимались быстрее, перебираясь через камни и древние поваленные стволы с ободранной корой. Яркая сфера солнца, свет которого слегка смягчали облака, смотрело на них сквозь ветви, постепенно опускаясь к западу. Серо-белый хвост волчицы мелькал перед их залитыми потом глазами, словно клубы дыма, и Саймон размышлял о том, в каком месте их застанет темнота и чего от нее ждать.

Подъем становился все более крутым, руки Саймона и Марии покрылись царапинами из-за того, что им постоянно приходилось цепляться за кусты и ветви деревьев, пока они, наконец, не выбрались на ровный открытый участок. Кантака выглядела так, словно она не прочь продолжить исследовать уходившую вверх узкую заросшую тропу, но ей пришлось опуститься на мягкую землю, и она вывалила наружу язык. Саймон развязал импровизированную упряжь. Состояние Бинабика, казалось, не изменилось, и дыхание оставалось поверхностным. Саймон осторожно дал троллю напиться из меха с водой, потом передал его Марии. Когда девушка утолила жажду, он напоил Кантаку. А затем и сам сделал несколько глотков.

– Как ты думаешь, это Стайл? – спросила Мария, приглаживая влажные черные волосы.

Саймон лишь кивнул в ответ. Ох уж эти девушки, даже посреди леса беспокоятся о волосах! Мария сильно раскраснелась, и он заметил, что на носу у нее появились веснушки.

– Вообще, больше похоже на оленью тропу, – наконец сказал он, взглянув на тропинку, уходившую вверх по склону. – Кажется, Джелой говорила, что Стайл принадлежит ситхи. Но я думаю, мы сможем идти по ней еще некоторое время.

«Она не такая уж худая, – подумал он вдруг. – Правильнее сказать „изящная“».

Он вспомнил, как Мария тянулась вверх и ломала ветви у них над головой и как пела грубые матросские песни. Нет, пожалуй, «изящная» тут не совсем подходит.

– Тогда нам пора в путь, – прервала Мария его размышления. – Я проголодалась, но мне бы не хотелось оставаться под открытым небом после захода солнца.

Она встала и принялась собирать тряпки, которые служили упряжью, помогавшей удерживать Бинабика на спине Кантаки, которая воспользовалась последними моментами свободы, чтобы почесать за ухом.

– Ты мне нравишься, Мария, – выпалил Саймон, и ему сразу захотелось отвернуться, убежать что-то сделать, но вместо этого он отважно остался стоять на прежнем месте; через мгновение девушка с улыбкой на него посмотрела – и теперь уже она выглядела смущенной!

– Я рада, – только и ответила она и на несколько шагов отошла по оленьей тропе, предоставив Саймону, руки которого внезапно стали тяжелыми, заканчивать привязывать Бинабика к волчице.

Когда Саймон закончил затягивать последнюю петлю на мохнатом животе терпеливо стоявшей волчицы, он вдруг взглянул на бледное лицо тролля, застывшее в неподвижности, как после смерти, и ужасно на себя рассердился.

«Ты настоящий олух, Саймон! – мрачно подумал он. – Один из двух твоих ближайших друзей умирает, ты находишься в неизвестном месте, тебя преследуют вооруженные люди или нечто еще более страшное – а ты страдаешь из-за худой служанки! Идиот!»

Он ничего не сказал Марии, когда ее догнал, но она что-то угадала по выражению его лица, одарила задумчивым взглядом, и они продолжили молча подниматься вверх.

Солнце опустилось за зубчатые пики гор, когда оленья тропа стала шире, а через четверть мили превратилась в широкую ровную дорогу, по которой когда-то могли ездить повозки, хотя с тех пор она давно отдала свою независимость наступавшей со всех сторон природе. Рядом вились тропинки поменьше, едва различимые среди кустарника и деревьев. Наконец, Саймон и Мария добрались до места, где они слились с дорогой, еще через сотню локтей шагали по древним каменным плитам и очень скоро добрались до Стайла.

Широкая, мощенная камнем дорога пересекала тропу, по которой они шли, то круто поднимаясь вверх, то резко спускаясь вниз. Высокая трава пробиваясь между потрескавшимися серыми и белыми плитами; в некоторых местах большие деревья проросли сквозь поверхность дороги, отодвигая вверх и в сторону камни по мере того, как становились больше, так что теперь каждое окружали груды вырванных из земли плит.

– Она приведет нас в Наглимунд, – пробормотал Саймон, обращаясь к самому себе; первые слова, произнесенные им за долгое время.

Мария собралась ему ответить, но что-то на вершине горы привлекло ее внимание. Она продолжала пристально туда смотреть, но то, что вызвало вспышку света, исчезло.

– Саймон, мне кажется, я видела вон там какое-то яркое пятно. – И она указала на вершину горы, до которой оставалось не меньше лиги.

– Что именно ты видела? – спросил он, но она лишь пожала плечами. – Быть может, доспехи, если солнце отразилось от них в такое позднее время, – ответил он на свой вопрос, – или от стен Наглимунда, или… кто знает? – Саймон, прищурившись, посмотрел вверх. – Мы не можем сойти с дороги, – продолжал он. – Во всяком случае, если не подойдем поближе, пока еще светло. Я никогда не прощу себе, если не доставлю Бинабика в Наглимунд, в особенности если он… если…

– Я знаю, Саймон, но мне кажется, мы не успеем добраться до вершины до наступления ночи. – Мария пнула камень, и он укатился в высокую траву рядом с дорогой. Она поморщилась. – У меня на одной ноге больше мозолей, чем было на двух за всю мою жизнь. И Бинабику не станет лучше, если он всю ночь будет трястись на спине волчицы. – Она посмотрела Саймону в глаза. – Если он выживет. Ты сделал все, что было в человеческих силах, Саймон. Тут нет твоей вины.

– Я понимаю! – сердито ответил Саймон. – Пойдем дальше. Мы можем обсудить это на ходу.

Они снова зашагали вперед, но очень скоро Саймон понял, что Мария права. Он и сам обзавелся многочисленными царапинами и мозолями, и ему хотелось лечь на землю и заплакать – во всяком случае, тому, другому Саймону, который почти всю жизнь провел в лабиринтах Хейхолта и обязательно так бы и поступил – сел бы на камень и потребовал обед и отдых. Но он стал другим: он все еще испытывал боль, но появились вещи, которые были важнее. И все же ему не следовало загонять себя и Марию до смерти.

Наконец, даже Кантака стала слегка беречь одну из передних лап. Саймон уже собрался сдаться, когда Мария заметила еще одну вспышку на вершине горы. И это совершенно определенно не было отблеском солнца: по склонам разливался голубой сумеречный свет.

– Факелы! – простонал Саймон. – Усирис! Ну почему именно сейчас, когда мы почти у цели?!

– Вероятно, именно по этой причине, – ответила Мария. – Чудовище Инген, должно быть, отправился на вершину Стайла, чтобы нас там дождаться. Нам нужно сойти с дороги!

С тяжелым сердцем они сошли с мощеной дороги в овражек, шедший вдоль склона горы. Теперь они спешили изо всех сил и часто спотыкались в тускневшем свете, пока не нашли небольшую полянку, не шире роста Саймона, защищенную частоколом из молодого болиголова. Когда Саймон в последний раз перед тем, как нырнуть под защиту высокого кустарника, посмотрел вверх, ему показалось, что он видит блестящие глаза еще нескольких факелов, мерцавших вдалеке.

– Пусть эти ублюдки сгорят в аду! – едва слышно проворчал он, присаживаясь на корточки, чтобы отвязать неподвижное тело Бинабика и снять его со спины Кантаки. – Эйдон! Усирис Эйдон! Как бы я хотел иметь меч или лук!

– Может, нам не стоит снимать Бинабика со спины Кантаки? – шепотом спросила Мария. – Что, если нам снова придется убегать?

– Тогда я его понесу, – ответил Саймон. – К тому же, если придется убегать, мы можем сдаться прямо сейчас. Не думаю, что я смогу пробежать еще пятьдесят шагов, а ты?

Мария грустно покачала головой.

Они по очереди попили из меха с водой, и Саймон начал массировать запястья и лодыжки Бинабика, пытаясь восстановить кровообращение в холодных конечностях тролля. Теперь Бинабик дышал лучше, но у Саймона не было уверенности, что это будет продолжаться и дальше; тонкая струйка слюны, смешанной с кровью, вытекала из его рта при каждом выдохе. Затем Саймон приподнял веки Бинабика, он однажды видел, что так делал доктор Моргенес, когда горничная упала в обморок, и белки тролля показались ему совсем серыми.

Пока Мария искала в сумке что-нибудь съестное, Саймон собрался поднять одну из лап Кантаки, чтобы выяснить, почему она хромает. Волчица оскалила зубы и весьма впечатляюще зарычала. А когда он попытался продолжить изучение лапы, щелкнула зубами всего в дюйме от его пальцев. Саймон едва не забыл, что имеет дело с волком, и привык относиться к ней, как к собакам Тобаса. Он вдруг почувствовал благодарность – Кантака повела себя очень мирно. Он оставил ее в покое, и она принялась вылизывать оцарапанные подушечки лап.

Вскоре совсем стемнело, и в густеющем мраке на небе начали зажигаться яркие точки звезд. Саймон жевал черствый сухарь, который нашла для него Мария, и жалел, что у него нет яблока или чего-то сочного, когда послышался неприятный резкий звук, заглушивший песню вечерних сверчков. Саймон и Мария переглянулись, потом посмотрели на Кантаку, чтобы получить подтверждение своим страхам, впрочем, они в нем не нуждались. Волчица навострила уши, в глазах появилась настороженность.

Не было нужды называть существ, злобно лаявших вдалеке. Оба слишком хорошо помнили звуки, которые издавали мчавшиеся за жертвой псы.

– Что нам… – начала Мария, но Саймон покачал головой.

Он в отчаянии стукнул кулаком по стволу дерева, а потом равнодушно смотрел, как кровь потекла по костяшкам пальцев. Пройдет еще несколько минут, и они окажутся в полнейшей темноте.

– Мы ничего не можем сделать, – прошептал он. – Если мы побежим, то оставим им след, по которому они будут нас преследовать. – Ему хотелось еще раз ударить по стволу, чтобы что-нибудь сломать. Глупо, глупо, глупо, проклятое приключение… чем оно теперь завершится?

Пока он сидел, не в силах справиться с яростью, Мария придвинулась к нему, подняла его руку и положила себе на плечи.

– Мне холодно, – только и сказала она.

Саймон устало наклонил к ней голову, и его глаза наполнились слезами разочарования и страха, когда он стал прислушиваться к приближавшемуся со стороны склона шуму. До них уже доносились голоса мужчин, которые переговаривались, стараясь перекричать собак. Он бы многое отдал, чтобы иметь меч! И пусть он не умеет им пользоваться, но ему удалось бы причинить врагу хотя бы какой-то вред перед тем, как они его схватят.

Саймон мягко снял руку Марии со своего плеча и наклонился вперед. Насколько он помнил, кожаный мешочек Бинабика лежал на дне сумки. Он взял ее и принялся на ощупь искать мешочек – на поляне стало совсем темно.

– Что ты делаешь? – прошептала Мария.

Саймон нашел то, что искал, и сжал пальцы. Шум частично доносился с севера, примерно на том же уровне на склоне, где они находились. Ловушка почти захлопнулась.

– Подержи Кантаку.

Он встал и прошел вдоль кустарника, пока не нашел ветку подходящего размера, более тяжелый конец которой был толще его руки, принес ее обратно, открыл мешочек с порошком Бинабика и аккуратно высыпал его на ветку.

– Я делаю факел, – сказал он, доставая кремний Бинабика.

– Но разве огонь не приведет их к нам? – спросила девушка, и в ее голосе прозвучало отстраненное любопытство.

– Я не стану его зажигать до самого последнего момента, – ответил Саймон, – но так у меня хотя бы будет чем… от них отбиваться.

Лицо девушки оставалось в тени, но Саймон чувствовал, что она на него смотрит. Она прекрасно понимала, сколько от этого будет пользы, но Саймон надеялся – и надежда была очень сильной, – что Мария понимает, зачем он так поступает.

Злобный лай собак был уже совсем рядом. Саймон слышал, как они продираются сквозь кусты и громко кричат охотники. Затем треск ломавшихся веток стал громче, прямо над ними, на склоне, он быстро приближался, и Саймон вдруг подумал, что для собак это слишком громкий шум. Он ударил кремнем по камню. Порошок вспыхнул на мгновение, но не загорелся. Должно быть, это скачут всадники. Подлесок трещал так, словно сквозь него ломился фургон.

Ну, загорайся, проклятье, загорайся!

Что-то продралось сквозь кустарник прямо над их убежищем. Мария схватила Саймона за руку так сильно, что ему стало больно.

– Саймон! – закричала она, в этот момент порошок загорелся, и на конце ветки заалело пламя.

Саймон вскочил на ноги, ему пришла в голову лишь одна идея – и он вытянул руку с зажатым в ней факелом, на конце которого полыхал огонь. Кто-то выскочил из-за деревьев, и Кантака с воем вырвалась из объятий Марии.

«Кошмар!» – только и успел подумать Саймон, поднимая факел, свет метнулся вверх и озарил удивленное существо, застывшее перед ним.

Это был великан.

В следующие ужасающие мгновения разум Саймона пытался осмыслить увиденное – огромное существо раскачивалось над ним в свете факела. Сначала ему показалось, что это медведь, потому что тело покрывал густой светлый мех. Но нет, ноги были слишком длинными, а руки с темной кожей похожи на человеческие. Лохматая макушка находилась на три локтя выше Саймона, когда великан наклонился вперед – с почти человеческого лица на юношу смотрели прищурившиеся глаза.

Теперь лай слышался со всех сторон, словно их окружали призрачные демоны, которые оглушительно выли. Зверь выбросил вперед длинную когтистую руку и содрал кожу с плеча Саймона, заставив его отступить назад – юноша едва не уронил факел. Мечущееся пламя на миг озарило Марию и ее широко раскрытые от ужаса глаза – она прижимала к себе неподвижное тело Бинабика, стараясь оттащить его в сторону. Великан открыл рот и загрохотал – только так можно было описать звуки, вырвавшиеся из его глотки, – и снова попытался достать Саймона. Юноша отпрыгнул, зацепился за что-то и упал, но прежде чем великан успел сделать шаг в его сторону, злобное рычание зверя превратилось в стон боли, и великан рухнул на землю.

Кантака укусила его за мохнатое колено, потом серая тень отскочила назад, приготовившись снова атаковать ноги великана. Зверь зарычал и попытался достать волчицу, но промахнулся. Однако его второй удар достал Кантаку, и она отлетела далеко в кусты.

Великан снова повернулся к Саймону, и, когда тот беспомощно поднял перед собой факел, ему удалось разглядеть отразившийся в черных глазах мерцающий свет, а в следующее мгновение из кустарника выскочили собаки, которые оглушительно лаяли, – казалось, ветер заиграл на зубцах тысяч башен. Они шипели, окружив великана, точно разгневанный океан, – казалось, собаки повсюду, они прыгали, кусали огромное чудовище, а он ревел громоподобным голосом и размахивал руками, и сломанные тела разлетались в разные стороны; одна из собак сбила Саймона на землю, факел выскользнул из его рук, но место убитых тут же заняла пятерка новых.

Пока Саймон полз к факелу, в его сознании мелькала череда безумных лихорадочных видений, но внезапно все вокруг озарил свет. Огромная фигура зверя с ревом металась по поляне, потом появились люди, ржали лошади. Темная тень перепрыгнула через Саймона, снова выбив из его рук факел. Лошадь тут же остановилась, всадник приподнялся над своим скакуном, длинное копье то появлялось в мерцающем свете факела, то исчезало. А в следующее мгновение копье превратилось в огромный черный гвоздь, торчавший из груди великана, который взревел напоследок и рухнул, чтобы моментально оказаться под живым одеялом из собачьих тел.

Всадник спешился. Мужчины с факелами пробежали мимо него, чтобы оттащить собак; свет факелов озарил лицо всадника, и Саймон сумел подняться на одно колено.

– Джошуа! – сказал он и упал вперед.

Последнее, что он увидел, было худое лицо принца, освещенное желтым светом факелов, и широко раскрытые, удивленные глаза.

Время шло своим путем, Саймон ненадолго приходил в себя, потом снова проваливался в темноту. Он лежал поперек лошади перед молчавшим мужчиной, от которого пахло кожей и потом, мужчина придерживал Саймона, а его лошадь медленно поднималась на Стайл. Копыта стучали по камню, и Саймон понял, что смотрит на раскачивающийся хвост идущей впереди лошади. Повсюду потрескивали горящие факелы.

Он искал Марию, Бинабика, остальных… где они?

Они въехали в туннель, и стук сердца Саймона отразился от каменных стен. Нет, стук копыт. Туннелю, казалось, не было конца.

Потом перед ними появилась огромная деревянная дверь в камне. Она медленно отворилась, свет факелов вырвался наружу, точно вода, пробившая дамбу, и Саймон увидел множество людей, выстроившихся у входа.

Они начали спускаться по длинному склону под открытым небом, лошади шли, выстроившись одна за другой, мерцавшая змея факелов извивалась, уходя вниз по тропе так далеко, насколько Саймон мог видеть. Вокруг была голая земля с железными кольями.

А под ними, на стенах горело множество факелов, часовые смотрели на процессию, спускавшуюся с гор. Перед ними появились каменные стены, которые то уходили вниз, то снова тянулись ввысь, а они продолжали спускаться по тропе. Ночное небо оставалось темным, как внутренности закрытой бочки, но присоленные звездами. Голова Саймона покачивалась, и он почувствовал, что погружается в сон – или в темное небо, отличить было трудно.

«Наглимунд», – подумал он, когда свет факелов плеснул ему в лицо, а люди на стенах закричали и запели. Потом свет начал отступать, и темнота накрыла его, как лавина эбеновой пыли.

Часть третья

Саймон Снежная прядь

Глава 30

Тысяча гвоздей

♕

Кто-то ломал дверь топорами – рубил, кромсал, разбивал на щепки древесину.

– Доктор! – закричал Саймон, садясь, – это солдаты! Пришли солдаты!

Но он находился вовсе не в покоях Моргенеса. Он был закутан в пропитавшиеся потом простыни и сидел на маленькой кровати в небольшой аккуратной комнате. Удары железа по дереву не прекращались; через мгновение дверь в комнату распахнулась, и шум стал еще громче. Незнакомое лицо заглянуло внутрь, бледный длинный подбородок, редкий плюмаж волос, таких же рыжих, как у самого Саймона, – в ярком сиянии солнца. Единственный глаз был голубым. Другой скрывала черная повязка.

– О! – сказал незнакомец. – Ты пришел в себя. Хорошо.

Судя по акценту, незнакомец был эркинландером с небольшой примесью северных низких тонов. Он закрыл за собой дверь, и в комнате сразу стало тише, шум снаружи перестал быть таким громким. Мужчина был одет в длинную серую сутану священника, болтавшуюся на худом теле.

– Меня зовут отец Стрэнгъярд. – Он уселся на стул с высокой спинкой рядом с Саймоном; кроме кровати в комнате стоял низкий столик, заваленный пергаментами и разными мелочами, другой мебели не было. – Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, лучше?

– Да… да, наверное. – Саймон огляделся по сторонам. – Где я?

– В Наглимунде, но ты и сам знаешь. – Отец Стрэнгъярд улыбнулся. – А точнее, в моей комнате… и в моей постели. – Священник поднял руку. – Надеюсь, кровать показалась тебе удобной. Тут все устроено не самым лучшим образом, но, Усирис, как глупо с моей стороны! Ты ведь много раз ночевал в лесу, не так ли? – Священник снова неуверенно улыбнулся. – Тут наверняка удобнее, чем там?

Саймон опустил ноги на холодный пол, обрадовавшись тому, что он в штанах, но слегка смущенный тем, что они явно принадлежали не ему.

– Где мои друзья? – На него вдруг обрушилась темная мысль, подобная туче. – Бинабик мертв?

Стрэнгъярд поджал губы, словно Саймон позволил себе богохульство.

– Мертв? Слава Усирису, нет, но он чувствует себя не лучшим образом, ему нехорошо.

– Могу я его увидеть? – Саймон наклонился, пытаясь найти сапоги. – Где он? И где Мария?

– Мария? – На лице священника появилось недоумение, он наблюдал, как Саймон ползает по полу в поисках сапог. – Ну, с твоей другой спутницей все в порядке. И я не сомневаюсь, что со временем ты ее увидишь.

Сапоги нашлись под письменным столом. Пока Саймон их натягивал, отец Стрэнгъярд снял со спинки стула чистую белую блузу.

– Вот, – сказал он. – Ты так торопишься. Ты хочешь сначала увидеть своего друга или поесть?

Саймон уже успел зашнуровать блузу.

– Бинабик и Мария, потом еда, – проворчал он, сосредоточившись. – И еще Кантака.

– Пусть сейчас и наступили тяжелые времена, – укоризненно сказал отец, – мы, в Наглимунде, никогда не ели волков. Я думал, ты относишься к ней, как к другу.

Саймон поднял голову и понял, что одноглазый священник шутит.

– Да, – сказал заметно смутившийся Саймон, – она мой друг.

– Тогда пойдем, – сказал священник, вставая. – Меня попросили позаботиться о тебе, поэтому чем быстрее внутри тебя окажется еда, тем раньше я выполню поручение. – Он снова открыл дверь, и комната наполнилась солнечным светом и шумом.

Саймон заморгал, глядя на высокие стены крепости и пурпурно-коричневую громаду Вилдхельма, высившегося впереди, на фоне которого часовые в сером казались карликами. Несколько прямоугольных каменных зданий находилось в центре крепости, но здесь обошлись без эксцентрических красот Хейхолта – другой стиль, другая эра. Потемневший от дыма камень песчаника, маленькие окошки, дававшие мало света, и тяжелые двери выглядели так, словно они созданы для одной цели: не впускать чужаков внутрь.

Всего лишь в броске камня, посреди большого внутреннего двора, несколько мужчин, скинувших рубахи, кололи дрова, они уже успели заготовить целый штабель, выше их голов.

– Так вот откуда такой шум, – сказал Саймон, глядя на поднимавшиеся и падавшие вниз топоры. – Что они делают?

Отец Стрэнгъярд повернулся, чтобы проследить за взглядом Саймона.

– О, готовят погребальный костер, – ответил он. – Собираются сжечь гюне – гиганта.

– Гиганта? – К Саймону разом вернулись воспоминания: рычание, темная кожа лица, огромные руки, тянувшиеся к нему. – Неужели он жив?

– О, конечно, он мертв, – ответил отец Стрэнгъярд и зашагал к главным зданиям. Саймон поспешил за ним, бросив последний взгляд на растущую гору дров. – Понимаешь, Саймон, некоторые люди Джошуа хотели устроить спектакль, отсечь голову гиганта, повесить ее на ворота, ну, что-то в таком духе. Принц сразу запретил. Он сказал, что пусть гигант и злое существо, но он не животное. Ты ведь знаешь, они носят одежду? И еще палицы, точнее дубинки. Вот почему Джошуа сказал, что нельзя брать голову гиганта для развлечения. Сказал, что нужно его сжечь. – Стрэнгъярд подергал себя за ухо. – Ну, теперь они его сожгут.

– Сегодня вечером? – спросил Саймон, которому пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать от быстро шагавшего священника.

– Как только будет готов погребальный костер. Принц Джошуа не хочет устраивать ничего особенного, – сказал отец Стрэнгъярд. – Уверен, он предпочел бы похоронить гиганта в горах, но люди хотят быть уверены, что он мертв. – Священник быстро изобразил знак Дерева у себя на груди. – Это уже третий гюне, что пришел к нам с севера в этом месяце. Один из них убил брата епископа. Все это противоестественно.

Бинабик лежал в маленькой комнате часовни, которая располагалась в центре двора, главной части крепости. Он был очень бледным и показался Саймону совсем маленьким, словно часть его сущности исчезла, но улыбка осталась неунывающей.

– Друг Саймон, – сказал он, осторожно садясь на постели, и Саймон увидел, что его маленький смуглый торс забинтован до самой ключицы.

Саймону пришлось подавить желание подхватить тролля на руки и обнять, он понимал, что может возобновиться кровотечение из ран, которые только начали заживать. Поэтому он присел на кровать и сжал одну из теплых рук Бинабика.

– Я думал, что тебя уже не вернуть, – сказал Саймон, язык которого вдруг стал неуклюжим и тяжелым.

– Как и я, когда в меня попала стрела, – сказал тролль и грустно покачал головой. – Но оказалось, что она не задела никаких важных органов. За мной хорошо ухаживали, и если не считать того, что мне больно двигаться, в остальном я как новенький. – Бинабик повернулся к священнику: – Сегодня я гулял во дворе.

– Хорошо, очень хорошо. – Отец Стрэнгъярд рассеянно улыбнулся и поправил повязку на глазу. – Ну, мне пора идти. Уверен, вам есть что обсудить. – Он подошел к двери. – Саймон, пожалуйста, оставайся в моей комнате столько, сколько пожелаешь. В данный момент я живу с братом Эглафом. Он издает ужасные звуки, когда спит, но добрый брат согласился меня приютить.

Саймон поблагодарил отца Стрэнгъярда, и, пожелав напоследок Бинабику скорейшего выздоровления, священник ушел.

– Стрэнгъярд обладает очень острым умом, Саймон, – сказал Бинабик, когда шаги священника стихли в коридоре. – Он мастер архивов замка. У нас с ним уже состоялся интересный разговор.

– Он немного странный, тебе не кажется? И какой-то… рассеянный?

Бинабик рассмеялся, но тут же поморщился и закашлялся. Саймон с беспокойством наклонился к нему, но тролль от него отмахнулся.

– Один момент, ничего больше, – сказал он. Когда ему удалось восстановить дыхание, Бинабик продолжал: – Разум некоторых людей, Саймон, настолько полон мыслями, что они забывают говорить и действовать, как нормальные мужчины.

Саймон кивнул и окинул комнату взглядом, обнаружив, что она очень похожа на спальню Стрэнгъярда: скромная, маленькая, с побеленными стенами. Только здесь не было груд книг и пергаментов, а на письменном столе лежала лишь Книга Эйдона, из которой, словно тонкий язык, торчала алая лента, показывавшая, где остановился последний ее читатель.

– Ты знаешь, где сейчас Мария? – спросил Саймон.

– Не знаю. – Бинабик стал очень серьезным. «Интересно, почему?» – подумал Саймон. – Я полагаю, она передала послание Джошуа. Может быть, он отправил ее обратно к принцессе, где бы она сейчас ни находилась, чтобы она отнесла ответ.

– Нет! – Саймону совсем не понравилась эта идея. – Разве события могут происходить так быстро?

– Так быстро? – Бинабик улыбнулся. – Сегодня утро второго дня после нашего появления в Наглимунде.

Саймон был поражен.

– Но как такое может быть?! – воскликнул он. – Я только что проснулся!

Бинабик покачал головой и опустился на подушку.

– Вовсе нет, – ответил тролль. – Ты проспал большую часть вчерашнего дня, просыпался только чтобы выпить воды, потом снова засыпал. Я думаю, последняя часть нашего путешествия привела к тому, что ты сильно ослабел, не говоря уже о лихорадке, которая у тебя началась, когда мы плыли по реке.

– Усирис! – Саймон почувствовал себя так, словно собственное тело его предало. – И Марию отослали прочь?

Бинабик успокаивающе поднял руку.

– У меня нет уверенности. Я лишь высказал предположение, ничего больше. Вполне возможно, она где-то здесь – может быть, живет с какими-то женщинами или служанками. Она ведь служанка.

Саймон сердито смотрел на тролля. Бинабик мягко взял юношу за руку, которую тот выдернул, придя в невероятное волнение.

– Прояви терпение, друг Саймон, – сказал тролль. – Ты вел себя, как герой, пока мы добирались сюда. Кто знает, что произойдет в будущем?

– Ты прав… наверное… – Саймон сделал глубокий вдох.

– И ты спас мне жизнь, – проговорил Бинабик.

– А это так важно? – Саймон рассеянно похлопал Бинабика по руке и встал. – Ты также спасал мою – и не раз. Для чего еще нужны друзья?

Бинабик улыбнулся, но в его глазах застыла усталость.

– Друзья есть друзья, – согласился тролль. – Кстати, сейчас мне нужно поспать. В последующие дни нам предстоят важные дела. Ты проверишь, как присматривают за Кантакой? Стрэнгъярд собирался привести ее ко мне, но, боюсь, это обещание вылетело из его занятой головы, как… – он похлопал по подушке, – как перышко отсюда.

– Конечно, – кивнул Саймон. – А ты знаешь, куда ее поместили?

– Стрэнгъярд сказал… в конюшне, – зевая, ответил Бинабик.

Саймон вышел из комнаты, оказался в центральном дворе и остановился, чтобы посмотреть на проходивших мимо людей, придворных, слуг и священников, но никто из них не обращал на него никакого внимания, что стало для юноши двойным откровением.

Во-первых, он не имел ни малейшего представления о том, где находится конюшня. Во-вторых, ужасно хотел есть. Отец Стрэнгъярд сказал, что он кому-то обещал накормить Саймона, но священник куда-то исчез. Вот уж точно, рассеянный старик.

Внезапно Саймон увидел во дворе знакомое лицо, сделал несколько шагов и вспомнил имя.

– Санфугол! – позвал он, и арфист остановился, поглядывая по сторонам и пытаясь понять, кто произнес его имя.

Он увидел бежавшего к нему Саймона и прикрыл глаза, продолжая с недоумением смотреть на остановившегося перед ним юношу.

– Да? – сказал он. Он был в богатом камзоле цвета лаванды, длинные темные волосы изящными волнами спадали на плечи из-под украшенной пером шапочки в тон камзолу. Даже в чистой одежде Саймон почувствовал себя жалким рядом с вежливо улыбавшимся музыкантом. – У тебя ко мне послание?

– Я Саймон. Ты, наверное, не помнишь… мы говорили во время погребального пира в Хейхолте.

Санфугол, слегка нахмурившись, некоторое время на него смотрел, потом его лицо просветлело.

– Саймон! Да, конечно! Воспитанный юноша. Я сожалею, что не узнал тебя сразу. Ты заметно вырос.

– В самом деле? – удивился Саймон.

Арфист усмехнулся.

– Так и есть! И у тебя совершенно точно не было на лице пуха, когда мы виделись в прошлый раз. – Он протянул руку и коснулся подбородка Саймона. – Во всяком случае, я его не помню.

– Пуха? – удивленный Саймон поднял руку и потрогал щеку.

Да, там была щетина… но очень мягкая, вроде волосков на руках.

Санфугол рассмеялся.

– Как ты мог не заметить? Когда у меня появилась первая щетина, я каждый день подходил к зеркалу моей матери, чтобы посмотреть, как отросла бородка. – Он поднес руку к своему чисто выбритому подбородку. – Теперь я каждое утро с проклятьями бреюсь, чтобы мое лицо было гладким для леди.

Саймон почувствовал, как краснеет. Наверное, он кажется таким неотесанным!

– Я довольно долго находился далеко от зеркал, – признался Саймон.

– Хм-мм. – Санфугол оглядел его с головы до ног. – И ты стал заметно выше, если меня не обманывает память. И что привело тебя в Наглимунд? Впрочем, я могу и сам догадаться. Сюда многие сбежали из Хейхолта, в том числе и мой господин, принц Джошуа.

– Я знаю, – ответил Саймон, почувствовав, что должен что-то сказать, чтобы восстановить паритет с хорошо одетым молодым человеком. – Я помог ему сбежать.

Арфист приподнял бровь.

– Правда? – сказал он. – Ну, это похоже на интересную историю! Ты уже поел? Или хочешь выпить немного вина? Я понимаю, что еще рано, но, если честно, я еще не ложился в постель… чтобы поспать.

– Поесть было бы очень неплохо, – признался Саймон, – но сначала я бы хотел сделать кое-что еще. Ты можешь показать мне, где находятся конюшни?

Санфугол улыбнулся.

– Что теперь, юный герой? Ты помчишься в Эрчестер, чтобы привести нам в мешке голову Прайрата? – Саймон снова покраснел, но теперь уже с некоторым удовольствием. – Пойдем, – покачав головой, сказал арфист, – конюшни, потом еда.

Согбенный конюх с мрачным лицом перекидывал вилами сено и с подозрением посмотрел на Саймона, когда тот спросил, где найти Кантаку.

– Ну, и зачем тебе волк? – спросил конюх и покачал головой. – Он такой дикий. Его было неправильно сюда помещать. Зверюга едва не отхватил мне руку.

– Ну, в таком случае, – сказал Саймон, – тебе будет только в радость от нее избавиться. Отведи меня к ней.

– Он настоящий дьявол, – продолжал конюх.

Они последовали за хромавшим мужчиной вдоль темных конюшен и вышли через заднюю дверь в грязный двор, окутанный тенями, падавшими от стены.

– Сюда иногда приводят на убой коров, – сказал конюх, указывая на квадратную яму. – Уж не знаю, зачем принц притащил его сюда, приказав бедному старому Лукуману за ним присматривать. Ему бы следовало пронзить его копьем, как того гиганта.

Саймон бросил на согбенного конюха презрительный взгляд и подошел к яме. Привязанная к стоявшему у края шесту веревка уходила вниз. Она охватывала шею волчицы, которая лежала на грязном дне ямы.

Саймон был потрясен.

– Что ты с ней сделал?! – закричал он, поворачиваясь к конюху.

Санфугол, осторожно шагая по грязной земле, подошел ближе.

Подозрительность конюха перешла в раздражение.

– Я ничего не делал, – сердито пробормотал он. – Он настоящий дьявол – воет и воет, точно демон. И еще пытался меня укусить.

– Я бы поступил так же, – прорычал Саймон. – И, если честно, я и сейчас готов это сделать. Вытаскивай ее оттуда.

– Интересно, как? – с тревогой спросил конюх. – Хочешь, чтобы я просто потянул за веревку? Он слишком большой.

– Она, идиот. – Саймон уже не мог сдерживать ярость, глядя на несчастную волчицу, которая столько миль была его верной спутницей, а сейчас лежала в темной грязной дыре.

Он наклонился.

– Кантака, – позвал он. – Хей, Кантака!

Она дернула ушами, словно отгоняла надоедливую муху, но глаз не открыла. Саймон огляделся по сторонам и увидел то, что ему требовалось: колоду для рубки мяса, покрытое шрамами толстое полено, величиной с грудь человека. Саймон подтащил ее к краю ямы, не обращая внимания на конюха и арфиста, которые с удивлением на него уставились.

– А теперь смотри, – позвал он волчицу и сбросил колоду в яму, та с глухим стуком упала на влажную землю, всего лишь в локте от задних лап волчицы.

Кантака слегка приподняла голову, чтобы посмотреть, что произошло, и снова опустила ее на лапы.

Саймон смотрел на Кантаку с края ямы, пытаясь придумать, как выманить ее наружу, но она не обращала на него внимания.

– Ради Усириса, будь осторожен, – сказал Санфугол.

– Ему еще повезло, что зверь сейчас отдыхает, – заявил конюх, с мудрым видом покусывая большой палец. – Вы бы послушали его раньше, когда он выл.

Саймон осторожно соскользнул в яму и приземлился на влажную скользкую грязь на дне.

– Что ты делаешь?! – вскричал Санфугол. – Ты сошел с ума?

Саймон присел на корточки рядом с волчицей и осторожно протянул к ней руку. Она зарычала, но он лишь развел пальцы в стороны. Грязный нос принюхался, Кантака высунула длинный язык и лизнула тыльную сторону ладони Саймона. Он почесал ее за ушами, потом проверил, нет ли у нее порезов или сломанных костей. И ничего серьезного не нашел. Он повернулся, поставил колоду вертикально рядом со стеной ямы и снова подошел к волчице. Саймон обнял ее руками и заставил встать.

– Он безумен, не так ли? – прошептал изумленный конюх Санфуголу.

– Закрой рот, – прорычал Саймон, глядя на чистые башмаки и одежду, которые покрылись грязью. – Возьми веревку и тяни по моей команде. Санфугол, отруби ему голову, если он будет медлить.

– Эй, ты чего это? – осуждающе сказал конюх, но веревку взял.

Арфист встал рядом, чтобы ему помочь. Саймон уговорил Кантаку подойти к колоде и поставить на нее передние лапы. Потом Саймон уперся плечом в широкий, заросший густым мехом зад.

– Готовы? Тогда тяните! – крикнул он.

Веревка натянулась. Сначала Кантака сопротивлялась, не позволяя себя вытащить, и стала давить задом на Саймона, ноги которого начали погружаться в мягкую влажную землю. Но в тот момент, когда он испугался, что не устоит и Кантака упадет на него всем своим весом, волчица смягчилась и рванулась вперед. Саймон заскользил, но, к его радости, волчица не остановилась. Конюх и Санфугол завопили от удивления и испуга, когда голова с желтыми глазами оказалась выше края ямы.

Затем Саймон взобрался на колоду и вылез из ямы. Конюх с ужасом смотрел на волчицу, Кантака отвечала ему злобным взглядом. Санфугол также выглядел заметно напуганным и осторожно отползал от волчицы на собственном заду, забыв о том, что может испачкать свою красивую одежду.

Саймон рассмеялся и помог арфисту подняться на ноги.

– Пойдем со мной, – сказал Саймон. – Мы отведем Кантаку к ее другу и хозяину, тебе будет интересно с ним познакомиться, ну, а потом мы сможем поесть?

Санфугол задумчиво кивнул.

– Теперь, когда я увидел Саймона, Спутника Волков, мне легче поверить в некоторые другие вещи, – сказал он. – В любом случае пора отсюда уходить.

Кантака слегка подтолкнула носом распростертого на земле конюха, и тот испуганно взвизгнул. Саймон отвязал веревку от шеста, и они зашагали по конюшне, оставляя за собой четыре пары следов.

Бинабик и Кантака радовались встрече, а Саймон присматривал за ними, чтобы еще совсем слабый тролль не пострадал от избытка чувств волчицы. Между тем Санфугол отправился на кухню и вскоре вернулся с большой порцией баранины, сыра, хлеба, завернутых в чистую тряпицу, а еще он принес пиво. Саймон с удивлением заметил, что арфист все еще одет в испачканный камзол.

– На южном бастионе, куда мы пойдем, очень грязно, и я не стану пачкать еще одну смену одежды, – пояснил арфист.

Потом они направились к главным воротам крепости, по крутой лестнице поднялись на бастион, и Саймон спросил о сновавших по внутреннему двору людях, которых было невероятно много, а также о палатках и навесах, установленных почти на всех открытых пространствах.

– Многие пришли в поисках убежища, – ответил Санфугол. – Большинство из Фростмарша и долины реки Гринвейд. Некоторые из Утаниата – для них рука графа Гутвульфа оказалась слишком тяжелой, но в основном это люди, которых с собственных земель прогнала погода или разбойники. Или другие причины – например гюне. – Он указал на завершенный погребальный костер.

Команда, рубившая дрова, ушла, и штабель возвышался с важным видом, точно разоренная церковь.

На бастионе они устроились на грубо отесанных камнях, солнце уже стояло высоко в небе, и его лучи легко преодолевая редкие облака, Саймон даже пожалел, что у него нет шляпы.

– Либо ты, либо кто-то из твоих спутников привез хорошую погоду. – Санфугол распахнул камзол, чтобы стало не так жарко. – Никогда на моей памяти не было такой странной погоды в майа – снежные бури во Фростмарше, холодные дожди в Утаниате… град! Две недели назад у нас с неба падали ледяные камни размером с птичье яйцо. – Он начал развязать сверток с едой, пока Саймон любовался видом.

Отсюда, почти с верхней точки крепости, Наглимунд раскинулся перед ними, как одеяло.

Замок примостился во впадине с крутыми склонами гор Вилдхельма, как будто лежал на ладони. Ниже западных бастионов, напротив того места, где они устроились, находилась широкая внешняя стена замка; а еще дальше вниз, до самой внешней стены города уходили кривые улочки Наглимунда, за которой раскинулись почти бесконечные пространства скалистых лугов и невысоких холмов.

У дальней стороны, между восточными бастионами и фиолетовой стеной Вилдхельма от вершин дальних холмов шла длинная извивавшаяся тропа, а по обеим ее сторонам поблескивали тысячи темных точек, в которых отражалось солнце.

– Что это? – спросил Саймон, указывая на них.

Санфугол прищурился, продолжая жевать.

– Ты имеешь в виду гвозди? – уточнил арфист.

– Какие еще гвозди? Я про длинные острые шипы на склонах гор, – ответил Саймон.

Санфугол кивнул.

– Гвозди. Как ты думаешь, что означает «Наглимунд»? Вы, парни, живущие в Хейхолте, забыли эркинландский язык. «Гвоздь-форт», вот что это значит. Герцог Эйсвидес установил их, когда строил Наглимунд.

– Когда это было? И зачем они нужны? – Саймон неотрывно смотрел в их сторону, позволив ветру подхватить крошки и унести их за парапет.

– Еще до того как риммеры отправились на юг, больше я ничего не знаю, – признался Санфугол. – Но сталь он получил из Риммерсгарда. Их сделали двернинги, – добавил он с важным видом, но это слово ничего не говорило Саймону.

– Но все-таки зачем они? – спросил он. – Напоминает железный сад.

– Чтобы ситхи держались подальше, – пояснил Санфугол. – Эйсвидес ужасно их боялся, ведь земля принадлежала им. Здесь находился один из их величайших городов. Я забыл название, он там, по другую сторону гор.

– Да’ай Чикиза, – тихо сказал Саймон, глядя на заросли тусклого металла.

– Да, верно, – подтвердил арфист. – Говорят, ситхи не переносят железо. Они заболевают или даже умирают. Эйсвидес окружил свой замок такими «гвоздями» – прежде они защищали всю внешнюю часть крепости, но после того, как ситхи ушли, железо только мешало: фургонам было трудно проезжать на рынок. И после того как король Джон передал Наглимунд Джошуа, – как я подозреваю, чтобы они с братом держались подальше друг от друга, – мой господин убрал все, за исключением тех, что остались на склонах. Я думаю, они его забавляют. Принц Джошуа, мой господин, очень любит все старое.

Пока они распивали кувшин пива, Саймон поведал Санфуголу сокращенную версию своих приключений – с того самого момента, когда они познакомились, умолчав о самых необъяснимых вещах – арфист наверняка стал бы задавать вопросы. Рассказ Саймона произвел на Санфугола впечатление, но более всего его заинтересовало спасение Джошуа и жертва, принесенная Моргенесом.

– Какой же Элиас злодей, – наконец сказал Санфугол, и Саймона удивил искренний гнев, затуманивший лицо арфиста, точно туча. – Королю Джону следовало задушить этого монстра, когда он родился, или назначить командующим армией, сражающейся с тритингами, – что угодно, только не подпускать его к трону из костей дракона, и тогда он не стал бы чумой для всех нас.

– Но он получил трон, – сказал продолжавший жевать Саймон. – Как ты думаешь, Элиас собирается атаковать Наглимунд?

– Один лишь Бог и дьявол знают, – Санфугол горько улыбнулся, – а дьявол избегает риска. Возможно, ему еще не известно, что Джошуа здесь, хотя долго так продолжаться не будет. Крепость очень надежное убежище, и благодарить за это следует давно умершего Эйсвидеса. Тем не менее, какой бы неприступной она ни была, я не могу представить, что Элиас будет сидеть и ждать, пока Джошуа укрепляет свои позиции на севере.

– Я слышал, что принц Джошуа не хочет быть королем, – сказал Саймон.

– Так и есть, – ответил Санфугол. – Но Элиас не из тех, кто способен такое представить. Честолюбивые люди никогда не верят, что другие могут иметь иные желания. К тому же Прайрат нашептывает ему змеиные советы.

– Но разве Джошуа и король не враждовали долгие годы? Еще до того, как появился Прайрат? – спросил Саймон.

Санфугол кивнул.

– Между ними всегда хватало поводов для противостояния. Когда-то они друг друга любили и были близки, как немногие братья, – во всяком случае, так говорили мне старые слуги Джошуа. Но постепенно между ними произошло охлаждение, а потом умерла Иллиса.

– Иллиса? – переспросил Саймон.

– Жена Элиаса, родившаяся в Наббане. Джошуа вез ее к Элиасу, который все еще был принцем, во время войны, которую вел его отец с тритингами. Их отряд подстерегли тритинги. Джошуа потерял руку, пытаясь защитить Иллису, но тщетно – нападавших было слишком много.

Саймон выдохнул.

– Так вот как все началось! – сказал он.

– В тот день любовь между ними умерла… Так говорят многие, – проговорил Санфугол.

Поразмыслив над словами Санфугола, Саймон встал и потянулся; рана под ребрами протестующе заныла.

– Так что же теперь будет делать принц Джошуа? – спросил он.

Арфист почесал руку и посмотрел вниз, во двор.

– Я даже предположить не могу, – ответил он. – Принц Джошуа осторожен, он медленно принимает решения; в любом случае, меня не приглашают, когда требуется обсудить стратегию. – Санфугол улыбнулся. – Ходят разговоры, что скоро прибудут важные послы и примерно в течение недели Джошуа созовет официальный Раед.

– Что? – удивился Саймон.

– Раед, – повторил Санфугол. – Это название совета на эркинландском языке. Люди в здешних землях являются приверженцами традиций. В сельской местности, вдали от замка, большинство из них говорит на старом языке. И человеку из Хейхолта, вроде меня, потребуется местный переводчик.

Однако Саймон не позволил увести себя в сторону обсуждения недостатков деревенских жителей в этих землях.

– Ты говоришь совет… Раед? И это будет… военный совет? – спросил Саймон.

– В наши дни, – ответил музыкант, и его лицо снова стало серьезным, – любой совет в Наглимунде будет военным.

Они прошлись вдоль бастионов.

– Знаешь, что меня удивляет, – сказал Санфугол, – несмотря на услуги, которые ты оказал моему хозяину, он так и не призвал тебя на аудиенцию.

– Я только сегодня утром поднялся с постели, – сказал Саймон. – К тому же он может не знать, что это я… темная поляна, умирающий великан и все такое.

– Наверное, ты прав, – сказал арфист, придерживая шляпу, которую все время пытался унести ветер.

«И все же, – подумал Саймон, – если Мария передала послание принцессы, она вполне могла также упомянуть о своих спутниках. Я бы никогда не подумал, что она способна нас забыть».

Однако он сказал себе, что должен быть честным с самим собой: какая девушка, неожиданно спасенная в сыром лесу, полном самых разных опасностей, не предпочтет общество дворян замка тощему поваренку?

– Кстати, а ты не видел где-нибудь девушку по имени Мария, которая пришла вместе с нами? – спросил Саймон.

Санфугол покачал головой.

– Люди входят в эти ворота каждый день, – сказал он. – И не только те, что бегут из далеких ферм и деревень. Вчера вечером прибыл передовой отряд всадников принца Гвитинна из Эрнистира, их лошади были в пене. Принц со своей свитой должен быть здесь сегодня вечером. Лорд Этельферт из Тинсетта с двумя сотнями всадников находится в крепости уже неделю. Сразу вслед за ним барон Ордмаэр привел сотню всадников из Утерсалля. Сюда со всех сторон постоянно приезжают разные лорды со своими воинами. Охота началась, Саймон, но один лишь Эйдон знает, кто за кем охотится.

Они подошли к северо-восточной башне, и Санфугол отсалютовал молодому солдату, стоявшему на страже. За его плечом в сером плаще вздымалась громада Вилдхельма, и казалось, будто могучие горы так близко, что можно дотянуться до них рукой.

– И не важно, что он очень занят, – неожиданно сказал арфист, – ему следовало с тобой встретиться. Ты не против, если я замолвлю за тебя словечко? Я буду присутствовать на сегодняшнем обеде.

– Да, конечно, я бы хотел с ним увидеться, – ответил Саймон. – Я очень тревожился… за него. И мой господин многое отдал, чтобы Джошуа смог вернуться сюда, к себе домой.

Саймон с удивлением уловил горечь в собственном голосе. Он этого не хотел, но все же ему пришлось пройти через многочисленные испытания, чтобы добраться до Наглимунда, не говоря уже о том, что именно он нашел Джошуа, который висел в темнице, точно связанный фазан.

Санфугол заметил интонацию Саймона и с симпатией и веселым недоумением на него посмотрел.

– Да, я тебя понимаю, однако не советую в такой манере говорить с моим принцем, – сказал Санфугол. – Он гордый и непростой человек, Саймон, но я уверен, что он тебя не забыл. В последнее время все здесь заметно усложнилось, и на нашу долю выпало не меньше горестей, чем на твою.

Саймон приподнял подбородок и посмотрел в сторону гор на странное мерцание деревьев под порывистым ветром.

– Я знаю, – ответил он. – Если он сможет меня принять, я посчитаю это честью. Если нет… значит, так тому и быть.

Арфист лениво ухмыльнулся, искоса посмотрев на Саймона.

– Гордые и честные слова, – сказал он. – А теперь пойдем, позволь мне показать тебе гвозди Наглимунда.

В ярком солнечном свете зрелище и правда было поразительным. Поле сияющих шестов, начинавшееся в нескольких локтях от рва у восточной стены замка и уходившее на четверть лиги вверх по склону, до самого подножия гор. Они стояли симметричными рядами, словно здесь похоронили легион копейщиков, пометив их могилы вкопанным в темную землю оружием, чтобы показать, с каким рвением они оставались на своем посту. Дорога начиналась от входа в пещеру на восточном склоне горы, извивалась между рядами, словно отмечая путь змеи, и заканчивалась у массивных восточных ворот Наглимунда.

– И уж-не-знаю-как-его-звали сделал это, потому что боялся ситхи? – спросил Саймон, смущенный странным темно-серебристым урожаем, на который смотрел. – Почему было просто не поставить их вдоль верхней части стен?

– Его звали герцог Эйсвидес, – ответил Санфугол. – Он правил Наббаном, и здесь, впервые на землях ситхи, построили замок. Ну, а почему железом не защитили стены… полагаю, Эйсвидес опасался, что ситхи найдут способ перебраться через какую-нибудь стену или проникнут в замок под ней. А так ситхи пришлось бы пройти между препятствиями из железа. Ты видел лишь половину, Саймон, – такая же картина и с другой стороны! – И арфист сделал широкий жест рукой.

– И как поступили ситхи? – спросил Саймон. – Они попытались атаковать?

Санфугол нахмурился.

– Нет, насколько мне известно, – ответил он. – Тебе лучше задать эти вопросы старому отцу Стрэнгъярду. Он хранитель архива и историк замка.

Саймон улыбнулся.

– Я уже с ним встречался, – сказал он.

– Правда, забавный старик? – ответил Санфугол. – Однажды он рассказал, что, когда Эйсвидес построил этот замок, ситхи его назвали… назвали… проклятье! Мне бы следовало знать старые легенды, ведь я исполняю баллады. Так или иначе, но придуманное ими имя означает что-то вроде «Ловушка, поймавшая охотника»… как если бы Эйсвидес окружил себя стенами – и оказался в ловушке.

– Так и вышло? – заинтересовался Саймон. – Что было с ним дальше?

Санфугол покачал головой и едва не упустил шляпу.

– Будь я проклят, если знаю ответ на твой вопрос, – сказал арфист. – Наверное, он постарел и умер здесь. Не думаю, что ситхи обращали на него особое внимание.

Им потребовался час, чтобы завершить весь круг. Кувшин пива, который принес Санфугол, чтобы запивать трапезу, давно опустел, но арфист благоразумно принес еще мех с вином, избавив их от сухой пешей прогулки. Они весело смеялись, Санфугол учил Саймона непристойной песне об аристократе из Наббана, когда они подошли к главным воротам и извивавшейся лестнице, уходившей вниз. Во дворе они оказались в толпе слуг и солдат, те уже освободились на сегодняшний день от службы, если судить по беспорядку в одежде. Все кричали и толкались, и Саймона зажали между толстым мужчиной и бородатым стражником.

– Что происходит? – спросил Саймон у Санфугола, которого толпа оттеснила в сторону.

– Я не совсем понимаю, – ответил арфист. – Быть может, прибыл Гвитинн из Эрнисдарка.

Толстяк повернулся к Саймону.

– Неее, не так, – весело сказал он. От него пахло пивом и луком. – Дело в гиганте, которого убил принц. – Он указал в сторону погребального костра, все еще высившегося на краю двора.

– Но я его не вижу, – сказал Саймон.

– Его скоро привезут, – заявил толстяк. – Я пришел вместе со всеми, чтобы на него посмотреть. Сын моей сестры был среди тех, кто поймал дьявольского зверя! – с гордостью добавил он.

Над толпой пронеслась новая волна громких голосов: кто-то впереди что-то увидел, и известие мигом добралось до тех, кто находился сзади и не мог понять, что там происходит. Люди вытягивали шеи, родители с грязными лицами поднимали детей и сажали их на плечи.

Саймон посмотрел по сторонам и обнаружил, что Санфугол исчез, тогда он привстал на цыпочки и вдруг понял, что лишь у немногих в толпе такой же высокий рост, как у него. За костром виднелся блестящий шелк шатра или тента, под ним придворные в разноцветных одеждах сидели на стульях и беседовали, размахивая длинными рукавами, словно яркие птицы на ветке. Саймон вглядывался в их лица, пытаясь отыскать Марию, – быть может, она уже нашла благородную леди, которая взяла ее к себе: сейчас ей было слишком опасно возвращаться к принцессе в Хейхолт или еще куда-то. Однако он так и не отыскал ее лица, и прежде чем успел перенести внимание в другое место, под аркой у внутренней стены появилась группа воинов в доспехах.

Толпа зашумела, не в силах сдерживать возбуждение, ведь за первой полудюжиной солдат следовала высокая деревянная повозка, которую тянули несколько лошадей. Саймон почувствовал пустоту в животе, но постарался от нее избавиться: неужели ему всякий раз будет не по себе, когда он увидит приближающийся фургон?

Когда колеса перестали вращаться и солдаты собрались вокруг повозки, чтобы снять бледное тело, Саймон заметил блестящие черные волосы и белую кожу там, где стояли дворяне, за погребальным костром; но когда присмотрелся, надеясь, что это Мария, смеющиеся придворные сомкнулись, и больше он ничего не смог увидеть.

Чтобы поднять шест, на котором, подобно оленю из охотничьих угодий короля, висело тело гиганта, потребовалось восемь стражников. Тем не менее, прежде чем они сумели положить шест на плечи, им пришлось сначала спустить его с повозки на землю. Гиганта привязали за колени и локти; огромные руки болтались в воздухе, спина задевала землю. Толпа, от нетерпения подавшаяся вперед, отпрянула с криками страха и отвращения.

«Сейчас он стал больше похож на человека, – подумал Саймон, – чем в те мгновения, когда возвышался надо мной в лесу Стайл». Теперь, когда темное лицо застыло в смерти и злобная усмешка исчезла, осталось лишь удивленное выражение человека, узнавшего невероятные новости. Как и говорил Стрэнгъярд, гигант был в набедренной повязке из грубой ткани, пояс из каких-то красноватых камней волочился за ним по пыльному двору.

Стоявший рядом с Саймоном толстяк, который уговаривал солдат маршировать быстрее, обратил веселый взгляд в его сторону.

– Ты знаешь, что у него надето на шее? – прокричал толстяк. Зажатый с двух сторон Саймон лишь пожал плечами. – Черепа! – продолжал толстяк, довольный, как будто именно он подарил их гиганту. – Он носил их, как ожерелье, да. Наш принц устроил им эйдонитское погребение – хотя никто не знает, кому они принадлежали. – И он снова повернулся, чтобы ничего не пропустить.

Несколько солдат взобрались на самый верх погребального костра и помогали носильщикам затащить туда огромное тело гиганта. После того как они завершили эту нелегкую работу, тот оказался лежащим на спине, носильщики вытащили из-под его связанных ног и рук шест и все вместе стали спускаться на помост. Как только последний спрыгнул на землю, огромное тело слегка соскользнуло вниз, и его неожиданное движение заставило женщину в толпе закричать. Расплакались дети.

Офицер в сером плаще призвал всех к порядку; один из солдат наклонился вперед и засунул горящий факел в пучки соломы, которыми со всех сторон обложили погребальный костер. Пламя, странно бесцветное в лучах послеполуденного солнца, поползло по соломе, направляясь вверх в поисках более существенной пищи. Над телом гиганта начали подниматься тучи дыма, и потоки воздуха приподняли мех, похожий на сухую летнюю траву.

Там! Саймон снова увидел ее за погребальным костром, попытался пробиться вперед и тут же получил болезненный удар локтем под ребра от соседа, который не хотел потерять свое место. Разочарованному юноше пришлось остановиться и смотреть туда, где, как ему показалось, он видел Марию.

Но когда Саймон снова сумел взглянуть на то место, он понял, что это не Мария. Темноволосая женщина, закутанная в темно-зеленый изысканный плащ, была лет на двадцать старше. И невероятно красивой, с кожей цвета слоновой кости и большими, слегка раскосыми глазами.

Саймон разглядывал ее, а она наблюдала за горевшим гигантом, волосы которого сворачивались и чернели по мере того, как огонь пожирал сосновые поленья. Затем дым, словно занавес, скрыл от Саймона происходящее, и ему оставалось лишь спрашивать себя, кто эта женщина, в то время как жители Наглимунда кричали и размахивали кулаками, не сводя глаз с огромного костра, – а она смотрела в пылающий огонь печальными гневными глазами.

Глава 31

Советы принца

♕

Хотя он проголодался, пока разгуливал по стенам замка с Санфуголом, когда появился отец Стрэнгъярд, чтобы отвести его на кухню, с некоторым опозданием выполнив свое обещание, Саймон обнаружил, что у него пропал аппетит. Он все еще чувствовал вонь сгоревшего гиганта и почти ощущал липкий дым, когда шагал за историком и архивариусом замка.

Они прошли назад по затянутому дымкой двору, потом Саймон сидел перед тарелкой с хлебом и колбасой, которую со стуком поставила перед ним суровая кухарка, без особой охоты отщипывал по кусочку, а Стрэнгъярд изо всех сил старался поддержать беседу.

– Может быть, ты просто… устал, парень. Да, наверное, так и есть. Очень скоро у тебя снова появится аппетит. У молодых людей он всегда хороший.

– Я уверен, что вы правы, святой отец, – сказал Саймон.

Он чувствовал себя таким уставшим и знал, что иногда лучше согласиться, чем что-то объяснять. К тому же он и сам не понимал, почему чувствует себя таким вялым и измученным.

Когда они шли обратно по внутреннему двору, уже начали сгущаться сумерки.

– Кстати, – наконец, заговорил священник. – Я должен у тебя спросить… надеюсь, ты не посчитаешь меня слишком назойливым…

– Да?

– Ну, Бинбайн… Бинабик то есть, он мне сказал… сказал мне об одном манускрипте. О том, который написал доктор Моргенес из Эрчестера. Такой замечательный человек, какая трагическая потеря для всего сообщества ученых…

Стрэнгъярд с горечью потряс головой, казалось, он забыл, о чем хотел спросить, потому что следующие несколько шагов он прошел, погрузившись в мрачные раздумья, а Саймону совсем не хотелось нарушать молчание.

– Книга доктора Моргенеса? – не выдержал Саймон.

– О! О да… ну, вот что я хотел спросить – уверен, что это слишком серьезная просьба… Бинбайн сказал, что его удалось спасти, я о манускрипте, и ты принес его с собой в сумке.

Саймон спрятал улыбку. Священник явно не спешил!

– Я не знаю, где моя сумка, – ответил Саймон.

– О, она под моей кроватью – ну, точнее, под твоей. До тех пор, пока ты этого захочешь. Я видел, как человек принца ее туда положил. Уверяю тебя, я ее не трогал! – поспешил добавить Стрэнгъярд.

– Вы хотите прочитать манускрипт? – Саймона тронула серьезность священника. – Ну, конечно. Я слишком устал, чтобы сейчас за него браться. К тому же я уверен, что доктор был бы рад, если бы его изучил ученый муж, – а это, конечно, не я.

– Правда? – Стрэнгъярд выглядел ошеломленным и принялся нервно поправлять повязку на глазу. Казалось, он сейчас сорвет ее с лица и подбросит вверх с криками восторга. – Да, – выдохнул священник, взяв себя в руки, – это будет просто замечательно.

Саймон почувствовал себя неловко: архивариус уступил свою комнату совершенно чужому человеку, хотя мог продолжать в ней жить. Юношу смутило, что священник испытывает к нему такую благодарность.

«Но, – сообразил Саймон, – он благодарен не мне, просто он мечтает почитать книгу Моргенеса о короле Джоне. Этот человек любит книги, как Рейчел мыло и воду».

Они уже добрались до комнат, расположенных у южной стены, когда появился мужчина, окутанный туманом и быстро сгущавшимися сумерками. Они услышали негромкий звон, когда он встал у них на пути.

– Я ищу священника Стрэнгъярда, – сказал мужчина, и его голос прозвучал невнятно.

Он пошатнулся, и вновь послышалось позвякивание.

– Он перед вами, – сказал Стрэнгъярд, и его голос показался Саймону несколько более высоким, чем обычно, – хм-мм… то есть я это он. Что вы хотели?

– Я ищу одного юношу, – сказал мужчина, приближаясь к ним еще на пару шагов. – Это он?

Саймон напрягся, но не мог не отметить, что приближавшийся к ним мужчина невелик ростом. И в его походке было что-то странное…

– Да. – Саймон и Стрэнгъярд заговорили одновременно, потом священник смолк, рассеянно поправляя повязку, а Саймон продолжал: – Я тот самый юноша. Чего вы хотите?

– Принц желает с тобой поговорить, – ответил невысокий мужчина, подходя еще ближе и вглядываясь в Саймона.

И вновь послышался легкий звон.

– Тайгер! – радостно воскликнул Саймон. – Тайгер! Что ты здесь делаешь?! – Он положил руки на плечи старика.

– А кто тогда ты? – удивленно спросил шут. – Я тебя знаю?

– Понятия не имею. Я Саймон, ученик доктора Моргенеса! Из Хейхолта!

– Хм-мм, – с сомнением протянул шут. Вблизи от него заметно пахло вином. – Да, наверное… здесь так темно, парень, так темно. Тайгер стареет, как старый король Тестейн: «усталая голова в снегу, точно гора Минари». – Он нахмурился. – И я теперь не так хорошо, как раньше, помню лица. Так ты тот, кого я должен отвести к принцу Джошуа?

– Да, наверное. – Настроение у Саймона сразу улучшилось. – Должно быть, Санфугол с ним поговорил. – Он повернулся к отцу Стрэнгъярду. – Я должен с ним пойти. Я не трогал сумку – даже не знал, что она там лежит.

Архивариус пробормотал слова благодарности и умчался, чтобы насладиться призом. Саймон взял старого шута за локоть, и они зашагали по двору в обратную сторону.

– Вжик! – сказал Тайгер, вздрагивая, и колокольчики на его куртке снова зазвенели. – Солнце сегодня стоит высоко, но вечером поднимется холодной ветер. Плохая погода для старых костей – не пойму, зачем Джошуа меня послал. – Он споткнулся и оперся на руку Саймона. – На самом деле, не совсем так, – продолжал он. – Он любит давать мне поручения. Ему не слишком нравятся мои фокусы и шутки, но принц не любит, когда я болтаюсь без дела.

Довольно долго они шли молча.

– Как ты добрался до Наглимунда? – наконец, спросил Саймон.

– С последним караваном фургонов по дороге Вилдхельм, – ответил шут. – Теперь этот пес, Элиас, ее закрыл. Путешествие было тяжелым – к северу от Флетта пришлось сражаться с разбойниками. Все разваливается, мальчик. Все портится.

Стража у входа в резиденцию принца внимательно оглядела их в мерцающем свете факелов, потом один из них постучал в дверь, чтобы изнутри отодвинули засов. Саймон и шут зашагали по холодному, выложенному каменными плитами коридору, пока не оказались у следующей массивной двери и перед новой парой стражников.

– Ну, вот мы и пришли, мальчик, – сказал Тайгер. – Мне пора в постель, вчера я очень поздно лег. Приятно видеть знакомое лицо. Зайди как-нибудь ко мне, мы поболтаем, и ты расскажешь, что с тобой произошло, ладно?

Он повернулся, шаркая, поплелся по коридору, и вскоре его пестрый наряд исчез в темноте.

Саймон шагнул вперед между двумя стражами и постучал в дверь.

– Кто здесь? – спросил мальчишеский голос.

– Саймон из Хейхолта на встречу с принцем, – ответил он.

Дверь бесшумно распахнулась, и Саймон увидел серьезного мальчика лет десяти в костюме пажа. Когда тот отступил в сторону, Саймон вошел и оказался в приемной с занавешенными окнами.

– Входи, – послышался приглушенный голос.

После коротких поисков Саймон обнаружил скрытую занавесями дверь и шагнул в строгую комнату, обставленную лишь немногим лучше, чем спальня отца Стрэнгъярда. Принц Джошуа, в халате и ночном колпаке, сидел за столом, придерживая локтем развернутый свиток. Он даже не поднял головы, когда Саймон вошел, но махнул в сторону свободного стула.

– Пожалуйста, садись, – сказал Джошуа склонившемуся в глубоком поклоне Саймону. – Я сейчас закончу.

Когда Саймон сел на жесткий стул без обивки, он заметил движение в задней части комнаты. Там рука отвела в сторону занавес, открыв серебристый свет лампы. Появилось лицо с темными глазами, обрамленное густыми черными волосами, – женщина, которую он видел во дворе замка, когда наблюдал, как сжигали тело гиганта. Она внимательно смотрела на принца, потом перехватила взгляд Саймона и не сводила с него глаз, как загнанная в угол кошка. Затем занавес опустился на прежнее место.

Саймон встревожился – быть может, следовало что-то сказать Джошуа? Шпион? Убийца? Потом он сообразил, почему эта женщина находится в покоях принца, и почувствовал себя глупцом.

Джошуа посмотрел на покрасневшего Саймона, убрал локоть и позволил свитку свернуться.

– Прошу меня простить, – сказал принц, вставая, чтобы придвинуть свой стул поближе к Саймону. – Я был слишком невнимательным. Надеюсь, ты понимаешь, что я не хотел обидеть человека, который помог мне избежать плена.

– Нет… нет никакой нужды в извинениях, ваше высочество, – запинаясь, ответил Саймон.

Джошуа расставил пальцы левой руки, и на лице у него появилось огорчение. Саймон вспомнил, что ему рассказал Санфугол, и подумал, каково это остаться без руки.

– Пожалуйста, в этой комнате называй меня Джошуа, ну, или принц Джошуа, если хочешь. Когда я учился в Наббане вместе с братьями монахами, они звали меня «помощником» или «мальчиком». Не думаю, что с тех пор произошли серьезные изменения.

– Да, сэр, – ответил Саймон.

Взгляд Джошуа вернулся к письменному столу, и наступившее молчание позволило Саймону разглядеть принца более внимательно. Если честно, сейчас он был похож на принца ничуть не больше, чем в покоях Моргенеса, где еще не успел снять оковы. Джошуа выглядел измученным заботами, точно камень, источенный ветрами и дождями. В ночном наряде, с высоким бледным лбом, иссеченным морщинами, он больше напоминал коллегу архивариуса отца Стрэнгъярда, а не принца Эркинланда и сына Престера Джона.

Джошуа встал и вернулся к свитку.

– Труд старого Дендиниса. – Джошуа постучал свитком по скрытому кожей правому запястью. – Военный архитектор Эйсвидеса. Тебе известно, что Наглимунд никто не сумел взять штурмом? Когда Фингил из Риммерсгарда пришел с севера, он был вынужден использовать две тысячи человек, чтобы защитить свой фланг. – Он снова постучал по свитку. – Дендинис строил хорошо.

Наступило молчание.

– Это могучая крепость, принц Джошуа, – прервал затянувшееся неловкое молчание Саймон.

Принц бросил свиток обратно на письменный стол и поджал губы, как скупец, подсчитывающий налоги.

– Да… но даже могучая крепость может пасть из-за голода. Наши линии снабжения слишком длинны, и откуда нам ждать помощи? – Джошуа взглянул на Саймона так, словно ждал от него ответа, но юноша лишь молча на него смотрел, не зная, что сказать. – Возможно, Изгримнур привезет хорошие новости… – продолжал принц, – но нельзя исключать, что и нет. С юга доходят слухи, что мой брат собирает огромную армию.

Джошуа посмотрел в пол, потом внезапно поднял глаза, которые стали блестящими и пристальными.

– И вновь прости. В последнее время меня одолевают мрачные мысли, а слова противоречат здравому смыслу. Одно дело читать о великих сражениях, ты ведь понимаешь, и совсем другое – их планировать. Ты знаешь, какое количество разных вещей следует учесть? Управление местной армией, помощь крестьянам с их скотом и скарбом перебраться в замок, запасы еды, укрепление стен… И все это будет бесполезно, если никто не атакует Элиаса сзади. Если мы будем сражаться одни, то продержимся довольно долго… Но в конце концов Наглимунд падет.

Саймон был в замешательстве. Ему льстило, что Джошуа с ним так откровенен, но его пугали дурные предчувствия принца – Джошуа говорил с мальчишкой так, словно призвал его на военный совет.

– Ну, – наконец, заговорил Саймон, – все пойдет так, как пожелает Господь. – Он возненавидел себя за глупость еще прежде, чем закончил говорить.

В ответ Джошуа с горечью рассмеялся.

– О, я попался, как простой мальчишка, точно Усирис в знаменитый терновый куст, – заявил Джошуа. – Ты прав, Саймон, надежда остается, пока мы дышим, и за это я должен тебя поблагодарить.

– Только отчасти, принц Джошуа, – возразил Саймон.

«Неужели в моих словах прозвучала неблагодарность?» – подумал Саймон.

Лицо принца вновь стало суровым, а взгляд холодным.

– Я слышал про доктора, – сказал Джошуа. – Его гибель – жестокий удар для всех нас, но я не сомневаюсь, что для тебя он оказался самым серьезным. Нам будет не хватать его мудрости и доброты, но мудрости больше. Я надеюсь, другие смогут взять на себя часть его ноши. – Джошуа снова придвинул свой стул к Саймону и наклонился вперед. – Совсем скоро состоится совет. Гвитинн, сын Ллута из Эрнистира, прибудет сегодня вечером. Другие посланцы ждут уже несколько дней. Наши планы зависят от решений, которые будут приняты, как и судьбы множества людей. – Джошуа задумчиво покачал головой.

– А… герцог Изгримнур жив, принц? – спросил Саймон. – Я… я провел ночь с его людьми во время путешествия сюда, но… мне пришлось их покинуть.

– Он и его люди были здесь несколько дней назад по дороге в Элвритсхолл. Вот почему я не могу больше ждать – пройдут недели, прежде чем они туда доберутся. – Он снова отвернулся.

– Ты владеешь мечом, Саймон? – неожиданно спросил Джошуа. – Ты прошел обучение?

– Не совсем, сэр, – ответил Саймон.

– Тогда отправляйся к капитану стражи и попроси, чтобы он нашел кого-то, кто сможет с тобой поработать. Я думаю, нам потребуется каждый воин, в особенности такой молодой и сильный, как ты.

– Конечно, принц Джошуа, – ответил Саймон.

Принц встал и подошел к столу, повернувшись к нему спиной, словно аудиенция подошла к концу. Саймон застыл на стуле, ему хотелось задать еще один вопрос, но он не был уверен, имеет ли на него право. Наконец он встал и медленно отступил к занавешенной двери. Джошуа продолжал изучать свиток Дендиниса. В шаге от двери Саймон остановился, расправил плечи и задал вопрос, который его мучил.

– Принц Джошуа, сир, – начал он, и принц посмотрел на него через плечо.

– Да?

– Скажите… девушка по имени Мария… она доставила вам послание от вашей племянницы Мириамель… – Он сделал вдох. – Вы знаете, где она сейчас?

Джошуа приподнял бровь.

– Даже в самые мрачные дни мы не можем о них забыть, верно? – Принц покачал головой. – Боюсь, здесь я не могу тебе помочь, юноша. Спокойной ночи.

Саймон кивнул, сдвинул в сторону занавеску и вышел.

Он шел по коридору после тревожной аудиенции с принцем и размышлял о том, что их всех ждет. Ему казалось, что они одержали огромную победу, когда оказались в Наглимунде. В течение нескольких недель он ни о чем другом не мог думать. Когда он оказался так далеко от дома, у него была одна цель: добраться до безопасного места, каким ему представлялся Наглимунд, и ничто другое его не волновало. А теперь выяснилось, что место, представлявшееся ему совершенно надежным по сравнению с ужасами их путешествия, выглядит, как настоящая ловушка. Фактически, Джошуа так и сказал: если Наглимунд и нельзя взять штурмом, то им грозит голод.

Как только Саймон оказался в комнате Стрэнгъярда, он забрался в постель, но заснул лишь после того, как часовые дважды прокричали следующий час.

Еще не до конца проснувшийся Саймон подошел к двери, когда услышал настойчивый стук, распахнул створку и обнаружил серое утро, большого волка и тролля.

– Я удивлен, что застал тебя в постели! – хитро усмехнулся Бинабик. – Всего несколько дней прошло с тех пор, как ты вернулся в город из диких мест, а цивилизация уже запустила в тебя когти лени!

– Но я не валяюсь в постели. – Саймон нахмурился. – Я уже встал. А вот почему ты не лежишь в постели?

– В постели? – переспросил Бинабик, входя в комнату и закрывая дверь бедром. – Мне стало лучше – ну, почти. Нужно много сделать. – Он прищурился и оглядел комнату, а Саймон опустился на край кровати и принялся изучать свои босые ноги. – А ты знаешь, где сумка, которую мы сумели унести?

– У-ррр, – проворчал Саймон, а потом махнул рукой в сторону пола. – Она лежала под кроватью, но я думаю, ее взял отец Стрэнгъярд, чтобы почитать книгу Моргенеса.

– Наверное, она все еще там, – сказал Бинабик, осторожно опускаясь на четвереньки. – Священник из тех, кто легко забывает о людях, но вещи возвращает на место после того, как их использует. – Он забрался под кровать. – Ага! Нашел!

– Тебе не стоило туда лазать после твоего ранения, – сказал Саймон, которому стало стыдно, что он не предложил достать сумку. – Так ты долго не поправишься.

– Из тебя получилась бы превосходная мать-троллиха, – заявил Бинабик, не поднимая головы. – Ты и мое мясо будешь разжевывать для меня, Саймон? Кинкипа! Где кости?

Саймон опустился на колени, чтобы отыскать свои сапоги, но задача оказалась непростой из-за волчицы, которая расхаживала по маленькой комнатке.

– А почему бы Кантаке не подождать нас снаружи? – спросил он, когда она в очередной раз задела его боком.

– Оба твоих друга будет рады уйти, если они доставляют тебе неудобства, Саймон, – чопорно сказал тролль. – Айа! Вот где они спрятались!

Побежденный Саймон посмотрел на тролля. Бинабик, отважный, умный и добрый, к тому же он получил ранение рядом с Саймоном, – но он был таким маленьким. Саймон презрительно фыркнул и залез под кровать.

– Зачем тебе понадобились кости? – Он заглянул через плечо Бинабика. – Моя стрела все еще здесь?

– Стрела – да, – ответил его друг. – Кости? Наступило время принятия решений, и я поступил бы глупо, если бы отказался от мудрых советов.

– Вчера вечером меня призвал принц, – сказал Саймон.

– Я знаю. – Бинабик вытряхнул кости из мешочка и взвесил их на ладони. – Я беседовал с ним утром. Эрнистирийцы прибыли. Сегодня вечером будет совет.

– Он тебе сказал? – Саймон немного расстроился, что оказался не единственным доверенным лицом принца, но почувствовал облегчение: теперь у него было с кем разделить ответственность. – И ты намерен на нем присутствовать?

– В качестве единственного представителя моего народа, оказавшегося в стенах Наглимунда? Как ученик Укекука, Поющего троллей Минтахока? Конечно, я туда пойду. Как и ты.

– Я? – Саймон удивился. – Но почему я? Что, клянусь именем доброго бога, я буду делать на… военном совете? Я не солдат. Я даже еще не взрослый мужчина!

– Ну, ты определенно не спешишь им стать, – насмешливо заявил Бинабик. – Но даже ты не можешь вечно сопротивляться наступлению зрелости. К тому же твой возраст не имеет никакого отношения к происходящему. Ты видел и слышал вещи, которые могут оказаться важными, и принц Джошуа захочет, чтобы ты присутствовал.

– Захочет? – вновь удивился Саймон. – Он про меня спрашивал?

Тролль нетерпеливо сдул со лба волосы.

– Не прямо… но он попросил прийти меня, а я возьму тебя с собой. Джошуа не знает того, что видел ты.

– Клянусь кровью господней, Бинабик! – воскликнул Саймон.

– Пожалуйста, не используй эйдонитские ругательства в моем присутствии, – проворчал тролль. – То, что у тебя есть борода… ну, почти есть… не дает тебе права на проклятия. А теперь, пожалуйста, помолчи немного, я хочу бросить кости в тишине, и тогда у меня появятся новости.

Саймон уселся на кровать, встревоженный и огорченный. А если ему начнут задавать вопросы? Неужели придется говорить в присутствии баронов, герцогов и генералов? Ему, сбежавшему поваренку?

Бинабик тихонько что-то напевал себе под нос, встряхивая кости, как солдат в таверне перед броском. Кости застучали, тролль рассыпал их по плиткам пола, внимательно изучил положение, которое они приняли, и бросил их еще два раза. Потом, поджав губы, некоторое время изучал последний результат.

– Тучи на Перевале… – наконец, задумчиво проговорил он. – Бескрылая птица… Черная расселина. – Он вытер губы рукавом и стукнул ладонью себя в грудь. – Интересно, что я должен понять из такого результата?

– Это имеет какой-то смысл? – спросил Саймон. – Что означают произнесенные тобой слова?

– Это названия определенных сочетаний-схем. Мы трижды бросаем кости, и всякий раз получаем разные смыслы.

– Я не… я… ты можешь объяснить? – попросил Саймон, который едва не свалился вперед, когда Кантака проскочила мимо, чтобы положить голову на бедро Бинабика.

– Тогда послушай, – сказал тролль, – первое: Тучи на Перевале. Это означает, что с того места, где мы сейчас стоим, трудно видеть далеко, но впереди нас ждет нечто, отличающееся от того, что осталось позади.

– Ну, это и я мог бы сказать, – проворчал Саймон.

– Помалкивай, тролленок, – строго сказал Бинабик. – Неужели ты хочешь вечно оставаться глупым? А теперь второе – Бескрылая Птица. Второе – это преимущество, но сейчас оно означает нашу беспомощность, что само по себе может оказаться полезным, во всяком случае, так я сегодня читаю кости. И последнее, чего мы должны опасаться…

– Или бояться? – уточнил Саймон.

– Или бояться, – спокойно согласился Бинабик. – ЧернаяРасселина- нечто очень странное, такого результата я никогда прежде для себя не получал. Это может означать предательство.

Саймон втянул в себя воздух, вспоминая.

– Как «фальшивый посланец»?

– Верно, – кивнул тролль. – Но такой бросок имеет и другие смыслы, очень необычные. Мой наставник учил меня, что такая комбинация может предупреждать о появлении чего-то из других мест и с других сторон… Возможно, это как-то связано с тайнами, которые мы открыли… норны, твои сны… ты понимаешь?

– Немного. – Саймон встал и потянулся, потом принялся искать рубашку. – А что о других новостях?

Тролль, продолжавший задумчиво поглаживать Кантаку, далеко не сразу поднял голову.

– Да, – сказал он и засунул руку внутрь крутки. – У меня есть кое-что для тебя. – Он вытащил смятый пергамент и протянул Саймону.

Когда пергамент коснулся его пальцев, юноша почувствовал легкую дрожь.

Письмо было написано изящным мелким почерком – всего несколько слов на развернутом листе.

Для Саймона

Это благодарность за твою отвагу во время нашего путешествия. Пусть добрый бог всегда дарует тебе удачу, друг.

Письмо было подписано единственной буквой М.

– От нее, – медленно проговорил Саймон. Он и сам не знал, что почувствовал: разочарование или удовольствие. – Оно ведь от Марии, верно? И это все, что она прислала? Ты ее видел?

Бинабик кивнул. Он выглядел печальным.

– Да, но совсем недолго. Она также сказала, что мы с ней еще увидимся, но сначала нужно довести до конца другие дела.

– Какие дела? – удивился Саймон. – Она заставляет меня злиться… нет, я не то сказал. Она еще здесь, в Наглимунде?

– Она ведь передала для тебя письмо, разве нет? – Бинабик неуверенно поднялся на ноги, но Саймон был поглощен своими мыслями и не обратил на это внимания.

Она написала! Она о нем не забыла! Однако весточка от нее совсем короткая, и она не пришла, чтобы его повидать, поговорить, провести вместе время…

«Усирис, помоги мне, неужели это любовь?» – внезапно подумал он. То, что с ним происходило, не имело ничего общего с балладами, которые он слышал, – это скорее выводило из себя, чем поднимало дух. Он думал, что влюблен в Хепзибу, совершенно определенно много о ней думал, но тогда его интересовала ее внешность и походка. Конечно, он помнил, как Мария выглядела, но ничуть не меньше его занимали ее мысли.

«Что она думает! – Он был ужасно недоволен собой. – Я даже не знаю, откуда она, не говоря уже о ее мыслях! Я не знаю про нее самых простых вещей… и, если я ей нравлюсь, почему она даже не подумала написать об этом в письме».

И он понимал, что это чистая правда.

«Однако она сказала, что я был отважным, и назвала другом», – подумал Саймон.

Он поднял глаза от пергамента и увидел, что Бинабик за ним наблюдает. Лицо тролля стало печальным, но Саймон не понимал причины.

– Бинабик, – начал он, но потом так и не смог придумать вопроса, ответ на который помог бы ему разобраться в водовороте собственных мыслей. – Ну, – наконец, снова заговорил он, – ты знаешь, где найти капитана стражи? Мне нужен меч.

Воздух по-прежнему был влажным, и тяжелое, серое небо низко висело над землей, когда они шли через внешний двор замка. У городских ворот образовалась страшная толкучка, все пытались как можно скорее попасть внутрь, одни несли на продажу овощи, лен и прочие товары, другие толкали перед собой неустойчивые тележки со сложенными на них жалкими пожитками. Спутники Саймона, маленький тролль и огромная желтоглазая волчица, привлекали к себе внимание: кто-то показывал на них пальцами и задавал тревожные вопросы на сельском диалекте, многие шарахались в сторону и делали на груди знак Дерева. На всех лицах Саймон видел страх – страх перед необычным и незнакомым, перед плохими временами, пришедшими в Эркинланд. Саймона раздирали противоречивые желания: он хотел им помочь, но ему совсем не нравились их простые недовольные лица.

Бинабик расстался с ним возле караульного помещения, являвшегося частью приворотной башни, и направился в библиотеку замка, чтобы навестить отца Стрэнгъярда. А Саймон уже через несколько мгновений стоял перед капитаном стражи, усталым, встревоженным молодым человеком, который уже несколько дней не брился. Он сидел с непокрытой головой, а в его коническом шлеме лежали камни, с их помощью капитан пересчитывал солдат ополчения, входивших в замок через ворота. Его предупредили, что Саймон к нему подойдет, капитан сообщил ему, что принц его помнит, и сразу передал юношу в руки похожего на медведя стражника по имени Эйстан из Северного Эркинланда.

– Не отрастил еще бороду, да, парень? – прорычал Эйстан, поправляя курчавую каштановую бородку и изучающе разглядывая долговязого Саймона. – Значит, быть тебе лучником, вот такая история. Меч, ясное дело, мы тебе дадим, но он будет недостаточно большим, чтобы от тебя был какой-то толк. А вот лук – это правильно.

Они вместе прошли вдоль внешней стены к арсеналу, длинному узкому помещению, расположенному рядом с кузницей, откуда доносились звонкие удары молота. Когда хранитель повел их вдоль рядов побитых доспехов и ржавых мечей, Саймон с грустью отметил, что они едва ли послужат надежной защитой от сияющих легионов Элиаса, которые он, несомненно, выставит на поле боя.

– Осталось не слишком много, – заметил Эйстан. – Тут с самого начала не хватало половины. Надеюсь, ополчение принесет что-то, кроме вил и лемехов.

Хромавший хранитель, наконец, нашел меч в ножнах достаточной длины, чтобы он подошел Саймону. Клинок был покрыт засохшим маслом, и хранитель бросил на него недовольный взгляд.

– Отполируешь, и у тебя будет отличное оружие, – заявил он.

Дальнейшие поиски привели к тому, что хранитель нашел большой лук без тетивы, но хорошей формы и с кожаным колчаном.

– Тритинги его сработали, – сказал Эйстан, указывая на оленей и зайцев с круглыми глазами, выгравированных на темной коже. – Отличные колчаны у них выходят, у тритингов. – Саймон решил, что стражник чувствует себя виноватым из-за того, что ему достался далеко не самый лучший меч.

Позднее его новый наставник получил для Саймона тетиву и полдюжины стрел у квартирмейстера, а потом показал Саймону, как следует чистить и ухаживать за оружием.

– Ты должен точить меч, точить, пока он не станет острым, – сказал дородный стражник, проведя клинком по точильному камню. – А иначе станешь девчонкой еще раньше, чем превратишься в мужчину.

И вопреки всякой логике, под грязью и ржавчиной оказалась настоящая сталь.

Саймон рассчитывал, что сможет сразу начать учиться искусству владения мечом или хотя бы стрелять из лука, но вместо этого Эйстан принес пару деревянных шестов, замотанных в ткань, и повел Саймона из ворот замка на холм, возвышавшийся над городом. Очень скоро Саймон узнал, как мало общего имели настоящие спарринги с его играми с Джеремией, учеником свечного мастера.

– Тренировки с копьем полезнее, – сказал Эйстан, когда Саймон присел на землю, тяжело дыша после пропущенного удара в живот. – Но у нас нет запасных копий. – Вот почему лук станет твоим главным оружием, парень. И все же будет неплохо хотя бы немного владеть мечом для ближнего боя. Вот тогда ты сто раз поблагодаришь старого Эйстана.

– Но почему… не… лук?… – задыхаясь, спросил Саймон.

– Завтра, парень, завтра будут тебе лук и стрелы… или послезавтра. – Эйстан рассмеялся и протянул Саймону широкую ладонь. – Вставай. Веселье только началось.

Уставший, с кучей синяков, побитый, как зерно после молотилки, Саймон ел бобы с хлебом – обычный обед для стражников, – пока Эйстан продолжал устное обучение, большую часть которого Саймон не слышал из-за того, что в ушах у него постоянно звенело. Затем Эйстан его отпустил, предупредив, что завтра рано утром ему не следует опаздывать. Саймон с трудом добрел до комнаты Стрэнгъярда и заснул, даже не сняв сапог.

Дождь стучал в приоткрытое окно, где-то далеко гремел гром. Саймон проснулся и обнаружил, что его ждет Бинабик, как и накануне, будто и не было долгого утомительного вчерашнего дня. Иллюзия моментально исчезла, как только Саймон сел: все его мышцы будто одеревенели и отчаянно болели, и он чувствовал себя так, словно ему сто лет.

Бинабику пришлось изрядно потрудиться, чтобы уговорить Саймона встать с постели.

– Саймон, сейчас не то время, когда можно капризничать. Существуют определенные вещи, от которых зависит наша жизнь.

Саймон снова улегся на спину.

– Я тебе верю. Но если я встану, то сразу умру.

– Хватит.

Маленький тролль схватил Саймона за запястье, уперся каблуками в пол и стал медленно поднимать его в сидячее положение. Раздался громкий стон, потом нога Саймона, обутая в сапог, коснулась пола, и после долгой паузы за ней последовала вторая.

А еще через несколько минут Саймон, прихрамывая, выходил из комнаты бок о бок с Бинабиком, на свежий воздух, где его встретили поднявшийся ветер и холодный дождь.

– Неужели нам придется высидеть и весь ужин? – спросил Саймон.

У него так все болело, что единственный раз в жизни он не хотел есть.

– Я так не думаю, – ответил тролль. – В этом смысле Джошуа довольно странный; он не особенно любит есть и пить вместе с дворянами, предпочитая одиночество. Полагаю, все уже успели подкрепиться. Именно так я уговорил Кантаку остаться в комнате. – Бинабик улыбнулся и похлопал Саймона по плечу, и тот поморщился. – Сегодня вместо пира нам предстоит тревожиться и спорить. А это плохо для пищеварения троллей, людей и волков.

Буря громко ревела за стенами замка, но в большом зале Наглимунда было сухо и тепло благодаря трем огромным открытым очагам и светло из-за множества зажженных свечей. Косые балки потолка терялись в темноте наверху, стены украшали гобелены с религиозными сюжетами.

Два десятка столов поставили в центре в форме огромной подковы; высокий узкий деревянный стул Джошуа с изображением Лебедя Наглимунда стоял в высшей точке арки. Полсотни человек уже успели занять места вдоль внешней части подковы и сейчас оживленно беседовали между собой – высокие мужчины в меховых накидках, с яркими безделушками мелкого дворянства, но некоторые были в грубой солдатской одежде. Несколько человек оценивающе взглянули на вновь появившуюся парочку и вернулись к разговорам.

Бинабик толкнул Саймона локтем в бедро.

– Они, наверное, думают, что мы жонглеры, которых наняли для развлечения. – Тролль рассмеялся, но Саймону показалось, что ему совсем не смешно.

– Кто эти люди? – шепотом спросил Саймон, когда они уселись в одном из дальних концов подковы.

Паж поставил перед ними вино, добавил горячей воды и скрылся в тени у стены.

– Лорды Эркинланда, сохранившие верность Наглимунду и Джошуа – или еще не решившие, к кому примкнуть. Плотный мужчина в красном и белом – это Ордмаэр, барон Утерсалля. Он беседует с Гримстедом, Этельфертом и другими лордами. – Тролль взял бронзовый кубок и сделал большой глоток. – Хм-мм. Наш принц не демонстрирует расточительности в том, что касается вина, или хочет, чтобы все оценили хорошую местную воду.

На губах Бинабика вновь появилась озорная улыбка; Саймон отодвинулся подальше, ожидая нового удара маленького острого локтя, но Бинабик лишь продолжал смотреть по сторонам.

Саймон сделал большой глоток из своего кубка. Вино действительно было сильно разбавлено водой; интересно, кто стоит за этим, сенешаль или сам принц старается экономить. Тем не менее все же лучше, чем ничего, быть может, так он сумеет унять боль в ноющих руках и ногах. Когда Саймон допил вино, паж поспешил к нему, чтобы снова наполнить кубок.

В зал входили все новые и новые люди, одни что-то оживленно обсуждали, другие спокойно оглядывали тех, кто пришел раньше. Невероятно старый мужчина в роскошном одеянии священнослужителя появился под руку с крупным молодым священником и начал расставлять блестящие предметы рядом с головой стола; с его лица не сходило недовольное выражение. Молодой священник помог ему сесть на стул, потом наклонился и что-то прошептал на ухо. Старик ответил нечто не слишком вежливое; сопровождавший его священник воздел страдающий взор к потолку и вышел из комнаты.

– Это Ликтор? – шепотом спросил Саймон.

Бинабик покачал головой.

– Я очень сильно сомневаюсь, что глава всей вашей эйдонитской церкви прибудет сюда, в логово объявленного вне закона принца. Скорее всего, это Анодис, епископ Наглимунда.

Пока Бинабик отвечал на вопрос Саймона, вошла последняя группа мужчин, и тролль к ним повернулся. Некоторые из них, с длинными косами за спиной, были одеты в подпоясанные белые туники эрнистирийцев. Их очевидный лидер, крупный мускулистый молодой человек с длинными темными усами, разговаривал с превосходно одетым южанином, который выглядел лишь немногим старше него. Взглянув на тщательно завитые волосы и одежду, привлекавшую внимание изящными оттенками лилового и синего, Саймон подумал, что даже на Санфугола он произвел бы сильное впечатление. Некоторые старые солдаты, сидевшие за столом, открыто посмеивались над его щегольским нарядом.

– А эти? – спросил Саймон. – Те, что в белом, с золотыми ожерельями на шее, – эрнистирийцы, да?

– Верно, – ответил тролль. – Принц Гвитинн и его посольство. А второй, должно быть, барон Девасалль из Наббана. Он славится своим остроумием, хотя и уделяет слишком большое внимание одежде. Кстати, отважный боец, так мне рассказывали.

– Откуда ты все это знаешь, Бинабик? – спросил Саймон, повернувшись от вновь прибывших к другу. – Ты подслушиваешь у замочных скважин?

Тролль высокомерно расправил плечи.

– Знаешь, я не все время живу на вершинах гор, – с обидой ответил Бинабик. – Кроме того, я обнаружил здесь Стрэнгъярда и другие любопытные источники, пока ты грел свою кровать.

– Что?! – Голос Саймона прозвучал громче, чем ему хотелось, и он вдруг понял, что немного пьян.

Сидевший рядом с ним мужчина бросил на него любопытный взгляд; Саймон наклонился вперед, чтобы продолжить защищаться, тоном пониже.

– Я был… – начал он, но тут стулья стали отодвигаться, и все, кто находились в зале, встали.

Саймон поднял взгляд и увидел стройную фигуру принца Джошуа, одетого в привычные серые цвета, который вошел в зал с дальней стороны. Его лицо оставалось спокойным и серьезным. Лишь серебряный обруч на голове указывал на статус принца.

Джошуа кивнул собравшимся и сел, остальные быстро последовали его примеру. Когда пажи снова устремились вперед, чтобы разлить вино, оказалось, что старый епископ сидит по левую руку от Джошуа, Гвитинн из Эрнистира – справа.

Епископ сразу встал.

– А теперь, пожалуйста, – недовольно заговорил он, как человек, знающий, что оказывает услугу, которая не будет оценена, – склоните свои головы и попросите Усириса Эйдона благословить эту встречу и обсуждение, которое последует. – И он поднял красивое Дерево из кованого золота, украшенное голубыми самоцветами.

– Пусть тот, кто однажды принадлежал к нашему миру, но обладающий не совсем такой же плотью, услышит нас, – продолжал епископ.

Пусть тот, кто был человеком, но чей Отец им не являлся, а был дышащим Богом, подарит нам утешение.

Пусть он взглянет на наш стол и на тех, кто сидит за ним, и положит Свою руку на плечо того, кто заблудился и ищет.

Старик сделал вдох и окинул взглядом стол. Саймон, пытавшийся наблюдать за ним, уперев подбородок в грудь, подумал, что он выглядит так, словно хотел бы треснуть по башке каждого из собравшихся здесь инкрустированным самоцветами Деревом.

– Кроме того, – быстро закончил епископ свою речь, – прости собравшимся здесь людям проклятые, гордые глупости, которые они могут произнести. Они ведь Твои дети.

Старик закачался и с трудом уселся на свое место; за столом возобновились тихие разговоры.

– Тебе не кажется, Саймон, что епископу здесь не нравится? – прошептал Бинабик.

Теперь на ноги поднялся Джошуа.

– Благодарю вас, епископ Анодис, за ваши… искренние молитвы. И спасибо всем, кто сегодня сюда пришел. – Он смотрел на залитый светом зал, опираясь левой рукой о стол, правая пряталась в складках плаща. – Наступили тяжелые времена, – продолжал Джошуа, переводя взгляд с одного гостя на другого. Саймону показалось, что внимание зала переключилось на него – неужели принц что-то скажет о своем спасении? Саймон заморгал как раз в тот момент, когда глаза Джошуа быстро скользнули мимо него, и вернулся к центру зала. – Тяжелые и мрачные времена. Верховный король Хейхолта – и да, мой брат, конечно, но для нас главное то, что он король, – как нам кажется, повернулся спиной к проблемам Светлого Арда. Налоги поднялись так сильно, что стали жестоким наказанием, несмотря на то что в Эркинланде и Эрнистире была страшная засуха, а на севере прошли ужасные бури.

Хейхолт пытается получить от всех нас много больше, чем мы когда-либо отдавали во времена правления короля Джона. Кроме того, Элиас отвел войска, благодаря которым дороги были свободными и безопасными, что помогало управлять менее населенными землями Фростмарша и Вилдхельма.

– Совершенно верно! – выкрикнул барон Ордмаэр и стукнул кубком по столу. – Да благословит вас бог, но это правда, принц Джошуа! – Он повернулся и вскинул вверх кулак, привлекая внимание остальных.

Последовали крики одобрения, но среди присутствовавших явно были и те, кто придерживались другого мнения. В том числе епископ Анодис, они укоризненно качали головами, услышав так рано столь резкие слова.

– Таким образом, – громко сказал Джошуа, успокаивая собравшихся, – мы оказались перед проблемой – что мы должны сделать? Вот почему я пригласил всех вас сюда, и, насколько я понимаю, именно по этой причине вы приехали в Наглимунд: чтобы решить, как мы можем помочь Светлому Арду. Станем ли мы и дальше носить цепи, – он поднял левую руку и показал наручник, все еще охватывавший его кисть, – которые надел на наши шеи король.

Со всех сторон послышались одобрительные крики. Люди зашептались громче. Джошуа взмахнул рукой в оковах, чтобы призвать всех к молчанию, и тут в дверном проеме мелькнуло что-то красное, и в зал стремительно вошла женщина в длинном алом платье, подобном пламени факела. Именно ее видел Саймон в покоях Джошуа – величественную, с темными глазами. Она быстро, под взглядами мужчин, следивших за ней с нескрываемым интересом, прошла к стулу принца. Казалось, Джошуа стало немного не по себе, а когда она наклонилась и прошептала ему что-то на ухо, принц продолжал пристально смотреть на кубок с вином.

– Кто эта женщина? – прошипел Саймон, и, судя по свистящему шепоту, разлетевшемуся по залу, у многих возник такой же вопрос.

– Ее зовут Воршева, – ответил Бинабик. – Дочь вождя клана тритингов. Кроме того, что она… женщина принца, говорят, она необыкновенно красива.

– Так и есть. – Саймон еще некоторое время смотрел на нее, потом снова повернулся к троллю. – «Говорят»! Что ты имеешь в виду – «говорят»? Она ведь здесь, перед нами?

– Однако мне трудно об этом судить. – Бинабик улыбнулся. – Дело в том, что мне не нравится сама мысль о высокой женщине.

Леди Воршева закончила говорить, выслушала ответ Джошуа и через мгновение выскользнула из зала, оставив легкое алое сияние в темноте дверного проема.

Принц поднял голову, и за безмятежностью его лица Саймону показалось, что он… смущен?

– А теперь, – начал Джошуа, – мы собирались?… Да, барон Девасалль?

Щеголь из Наббана встал.

– Вы сказали, ваше высочество, что нам следует относиться к Элиасу лишь как к королю. Но это очевидным образом не соответствует действительности, – заявил он.

– Что вы имеете в виду? – спросил лорд Наглимунда под недовольный ропот своих вассалов.

– Прошу прощения, принц, но вот что я хотел сказать: если он просто король, тогда нам всем не следует здесь находиться, во всяком случае, герцог Леобардис не должен был меня сюда направлять. Вы единственный другой сын короля Джона. Зачем еще мы проделали бы такой долгий путь? Иными словами, тем, кто недоволен Хейхолтом, следует отправиться в Санцеллан Маистревис или в Таиг в Эрнисдарке. Но вы действительно его брат, ведь так? Брат короля?

На губах Джошуа появилась холодная улыбка.

– Да, барон, я его брат. И я понял, что вы имеете в виду, – ответил принц.

– Благодарю вас, ваше высочество. – Девасалль отвесил короткий поклон. – Но остается еще один вопрос. Чего хотите вы, принц Джошуа? Мести? Трона? Или договора с жадным королем, который оставит вас в покое здесь, в Наглимунде?

Со стороны эркинландеров послышался возмущенный ропот, некоторые стали подниматься на ноги, брови взлетели вверх, усы развевались. Но прежде, чем кто-то успел заговорить, молодой Гвитинн из Эрнистира наклонился через стол в сторону барона Девасалля, как лошадь, закусившая удила.

– Джентльмен из Наббана хочет услышать ответ? Ну так вот вам мой! Сражаться! Элиас оскорбил кровь моего отца и трон, он послал Руку короля в наш Таиг с угрозами и жестокими словами, он вел себя, как взрослый, обещающий наказание непослушным детям. Мы не намерены терпеть подобные оскорбления – мы готовы сражаться!

Несколько человек громко поддержали смелые слова эрнистирийца, но Саймон, оглядывая помутневшим взором зал – он уже допивал последние капли вина из второго кубка, – понял, что большинство гостей встревожены и начали тихонько переговариваться с соседями. Сидевший рядом с ним Бинабик нахмурился, зеркально отобразив выражение лица принца.

– Послушайте меня! – воскликнул Джошуа. – Наббан, в лице посла Леобардиса, задал жесткие, но справедливые вопросы, и я на них отвечу. – Он обратил холодный взгляд на Девасалля. – У меня нет ни малейшего желания быть королем, барон. Мой брат это знает, однако он пленил меня и держал в темнице, а также убил два десятка моих людей. – Он вновь поднял руку в кандалах. – И, да, я хочу мести – но если Элиас будет править достойно и честно, я от нее откажусь ради блага Светлого Арда и в первую очередь моего родного Эркинланда. Что же до перемирия… я не знаю, возможно ли оно. Элиас стал опасным и трудным в общении; кое-кто утверждает, что иногда он переходит границы безумия.

– Кто утверждает? – спросил Девасалль. – Лорды, которые ропщут под его действительно тяжелой рукой? Мы говорим о возможной войне, которая разорвет наши народы, как гнилое тряпье. Будет позором, если она начнется из-за слухов.

Джошуа отклонился назад, подозвал пажа, шепотом дал ему поручение, и мальчишка поспешно выбежал из зала.

В этот момент поднялся на ноги мускулистый бородатый мужчина с множеством серебряных цепочек.

– Если барон меня забыл, я напомню, – сказал он, явно испытывая смущение. – Этельферт, лорд Тинсетта, и я хочу сказать лишь одно: если мой принц говорит, что король утратил разум, его слова для меня вполне достаточно. – Он нахмурился и сел.

Джошуа встал, и его стройное, одетое в серое тело распрямилось, как брошенная веревка.

– Благодарю за добрые слова, лорд Этельферт. Но, – он оглядел собравшихся, которые сразу смолкли, – никому не нужно брать мои слова на веру или слова моих вассалов. – Я предлагаю вам выслушать того, кто сам был свидетелем поступков Элиаса и кому вам будет легко поверить. – Он махнул левой рукой в сторону ближайшей от него двери, в которую убежал паж. Мальчик вошел в зал, и в дверном проеме появились две женщины. Первой вошла леди Воршева, за ней, одетая в небесно-голубое платье, следовала девушка, оказавшаяся в ярком свете свечей.

– Милорды, – сказал Джошуа, – принцесса Мириамель – дочь Верховного короля.

Саймон, вытаращив глаза, смотрел на короткие пряди золотых волос, выбившихся из-под вуали и короны, – он не сводил глаз с такого знакомого лица, больше не обрамленного черными волосами, и чувствовал, как внутри у него все переворачивается. Как? Почему? Вот какой была ее тайна – ее подлая предательская тайна!

– Мария, – пробормотал он, когда она опустилась на стул, который уступил ей Гвитинн, сопроводив свой жест изящным поклоном, все снова расселись по своим местам, перебрасываясь удивленными фразами, и тут только Саймон вскочил на ноги.

– Ты, – сказал он Бинабику, схватив тролля за плечо, – ты… ты знал?! – Тролль хотел что-то ответить, потом состроил гримасу и пожал плечами.

Саймон взглянул через море голов на Марию… Мириамель… смотревшую на него печальными, широко раскрытыми глазами.

– Проклятье! – прошипел он, повернулся и поспешно выскочил из зала, а его глаза наполнились такими постыдными слезами.

Глава 32

Северные течения

♕

– Ну, парень, – сказал Тайгер, подталкивая к нему по столу новую бутыль, – ты совершенно прав, от них одни неприятности. И так будет всегда.

Саймон прищурился, глядя на старого шута, который вдруг показался ему вместилищем мудрости.

– Они пишут письма, – сказал Саймон и сделал большой глоток, – лживые письма.

Он поставил чашу на стол и смотрел, как плещется вино, едва не переливаясь через край.

Тайгер оперся спиной о стену своей крошечной комнатки. Он был в полотняной нижней рубашке и не брился уже пару дней.

– Да, они пишут письма, – сказал он, мрачно кивая заросшим седой щетиной подбородком. – А иногда лгут о тебе в письмах другим леди.

Саймон нахмурился, размышляя о словах Тайгера. Вероятно, она так и сделала, рассказав высокородным дворянам о глупом поваренке, который плыл с ней в лодке по реке Эльфвент, и теперь эту веселую историю знает весь Наглимунд.

Саймон сделал еще один глоток, почувствовал, как его рот наполняется горечью, и поставил чашу на стол.

Тайгер с трудом поднялся на ноги.

– Вот, посмотри, – сказал старик, подходя к деревянному ящику и принимаясь там рыться. – Проклятье, я знаю, что оно должно быть где-то здесь.

– Я должен был сообразить! – продолжал ругать себя Саймон. – Она написала мне письмо. Как служанка могла… разве служанка могла писать лучше меня?!

– Вот проклятая богом струна от лютни! – Тайгер продолжал рыться в ящике.

– Но, Тайгер, она написала мне письмо – там говорилось: благослови меня Бог! Она назвала меня «другом».

– Что? Ну, это же хорошо, парень, хорошо. Именно такую девушку ты хочешь. А не какую-нибудь разодетую даму, которая будет смотреть на тебя сверху вниз, как та, другая. Ага, вот!

– Ха! – Саймон потерял нить разговора. Он был совершенно уверен, что говорил об одной девушке – ужасной предательнице, менявшей личины, о Марии… Мириамель… впрочем, это не имело особого значения, верно?

«Но она спала у меня на плече», – подумал он, смутно вспомнив теплое дыхание на своей щеке, и тут же почувствовал боль потери.

– Посмотри сюда, парень. – Тайгер, покачиваясь, стоял рядом, держа в руке что-то белое.

Саймон в недоумении посмотрел на шута.

– Что это? – спросил он.

– Шарф, – ответил Тайгер. – Для холодной погоды. Видишь? – Старик направил согнутый указательный палец на символы, вышитые на белом темно-синими нитками.

Форма рун напомнила Саймону что-то, и он даже сквозь туман вина ощутил прикосновение холода к своим внутренностям.

– Что это? – снова спросил он, но теперь его голос прозвучал более внятно.

– Руны риммеров, – ответил старый шут, рассеянно улыбаясь. – Круин, вот как они читаются – мое настоящее имя. Их вышила девушка на шарфе, который связала. Для меня. Когда я был с моим дорогим королем Джоном в Элвритсхолле. – Тайгер неожиданно заплакал, с трудом добрался до своего стула и тяжело на него опустился.

Однако очень скоро он перестал плакать, хотя слезы продолжали стоять в глазах, как лужи после грибного дождя. Саймон промолчал.

– Мне следовало на ней жениться, – наконец, заговорил Тайгер. – Но она отказалась покинуть свою родину – не поехала со мной в Хейхолт. Боялась чужих обычаев, боялась покидать семью. Она много лет назад умерла. Бедная девочка. – Он громко всхлипнул. – Но разве я мог оставить моего дорогого Джона?

– Что ты сказал? – спросил Саймон. – Он никак не мог вспомнить, где в последнее время видел руны риммеров, точнее, не особенно хотел напрягаться. Гораздо проще сидеть возле мерцающих свечей и слушать рассказы старика. – Когда он… когда ты был в Риммерсгарде?

– О, парень, с тех пор прошли годы и годы. – Тайгер вытер глаза без малейшего смущения и высморкался в огромный носовой платок. – Это было после битвы при Наарведе. Через год, как она закончилась, я встретил девушку, которая подарила мне этот шарф.

– А что за битва при Наарведе? – спросил Саймон, протягивая руку, чтобы налить себе еще вина.

Однако в последний момент он передумал. Интересно, что сейчас происходит в большом зале?

– Наарвед? – Тайгер удивленно уставился на собеседника. – Ты не знаешь про Наарвед? Там король Джон победил короля Йормгруна и стал Верховным королем севера.

– Ну, кое-что я слышал, – смущенно ответил Саймон, подумав, сколько всего еще нужно знать о мире! – Это знаменитая битва!

– О да! – глаза Тайгера заблестели. – Джон вел осаду Наарведа всю зиму. Йормгрун и его люди были уверены, что южанам эркинландерам не пережить суровых снегов Риммерсгарда. Они не сомневались, что Джон снимет осаду и отступит на юг. Но Джон сумел довести дело до конца! Он не только взял Наарвед, но во время последнего штурма сам перебрался через стену внутреннего двора цитадели и открывал ворота – отбивался от десяти солдат и сумел перерубить трос, удерживавший решетку на месте. А потом проломил щит Йормгруна и прикончил его прямо перед языческим алтарем!

– Правда? И ты там был? – Саймон слышал эту историю и раньше, но живой свидетель – совсем другое дело.

– Именно так. Я находился в лагере Джона, – сказал Тайгер. – Он всюду брал меня с собой, мой добрый король.

– А как Изгримнур стал герцогом? – спросил Саймон.

– О! – Рука Тайгера, сжимавшая белый шарф, отправилась на поиски кувшина с вином и успешно с этим справилась. – Понимаешь, сначала герцогом был его отец Исборн. Он стал первым язычником риммером, который избавился от суеверий и принял милость Усириса Эйдона. Джон сделал его дом главным в Риммерсгарде. И вот теперь сын Исборна Изгримнур носит титул герцога, и он едва ли не самый праведный эйдонит.

– А что с сыновьями короля Йорг-как-там-его? Стал ли кто-то из них эйдонитом? – спросил Саймон.

– О, – Тайгер небрежно помахал рукой, – я полагаю, все они погибли во время сражения.

– Хм-мм. – Саймон откинулся на спинку стула, мысленно оттолкнув от себя сложные проблемы религии и язычества, чтобы представить великое сражение. – А у короля Джона тогда уже был Сияющий Коготь?

– Да… да, конечно, – ответил Тайгер. – Клянусь Деревом, в битве Сияющий Коготь был невероятно красивым, ослепительно-ярким и таким стремительным, что клинок превращался в молнию, – казалось, будто короля Джона окружает священный серебряный свет. – Старый шут вздохнул.

– А кем была та девушка? – спросил Саймон.

– Какая девушка? – не понял Тайгер.

– Та, что связала для тебя шарф, – ответил Саймон.

– А! – Тайгер нахмурился. – Сигмар. – Он задумался еще на несколько мгновений. – Король Джон провел там почти год. Ты ведь понимаешь, что совсем непросто управлять покоренной страной, это очень трудная работа. Гораздо сложнее, чем воевать в проклятой войне, – так мне иногда казалось. Сигмар убирала покои короля – и я тоже там жил. У нее были волосы цвета золота – нет, пожалуй, светлее, почти белые. Я ее укротил, как дикого жеребца: доброе слово, немного еды для ее семьи. А она была хорошенькой!

– И ты хотел на ней жениться? – спросил Саймон.

– Думаю, да, – кивнул Тайгер. – Мы прожили там долгий год. Я хотел взять ее с собой, тут не могло быть никаких сомнений. Но она отказалась со мной уехать.

Оба некоторое время молчали. За толстыми стенами замка завывал штормовой ветер, словно собаки, забытые хозяином на холоде. Шипел и оседал воск свечей.

– Если бы ты мог вернуться, – наконец заговорил Саймон, – если бы ты снова мог попасть туда… – он пожал плечами, отбрасывая слишком сложную идею, – ты бы… ты бы снова ее отпустил?

Сначала старый шут ничего не ответил. И в тот момент, когда Саймон уже собрался потрясти Тайгера за плечо, старик зашевелился и откашлялся.

– Я не знаю, – задумчиво проговорил Тайгер. – Складывается впечатление, что Господь сделал, как посчитал нужным, но у нас ведь должен быть выбор, верно, парень? Очень плохо, когда его нет. Я не знаю… не думаю, что хотел бы так сильно изменить прошлое. Уж пусть лучше все остается как есть – и не важно, верное я тогда принял решение или нет.

– Но задним числом всегда кажется, что выбор был совсем простым, – сказал Саймон, поднимаясь на ноги. Тайгер неотрывно смотрел на мерцающее пламя свечи. – Ведь тебе приходится принимать решение по поводу вещей, о которых ты знаешь недостаточно. И лишь позднее видишь всю картину.

Он неожиданно почувствовал себя более уставшим, чем пьяным, и на него накатила волна слабости. Саймон поблагодарил за вино, пожелал старому шуту спокойной ночи и вышел на пустой двор, где уже начался косой дождик.

Саймон стоял и сбивал грязь с сапог, наблюдая, как Эйстан ковыляет по мокрому, исхлестанному ветрами склону. К стальному небу поднимался дым из городских труб. Снимая тряпки, в которые он завернул меч, Саймон смотрел, как белые перья солнечного света пробивают себе дорогу сквозь облака в северо-западной части горизонта, – это могло означать либо существование лучшей погоды там, где буря заканчивалась, или лишь холодную игру света, равнодушно относящегося к миру и его проблемам. Саймон посмотрел вверх, перебирая тряпье, но его настроение не изменилось. Он чувствовал себя одиноким и молча стоял среди раскачивавшейся травы – с тем же успехом на его месте мог быть камень, пень или дерево.

Утром к нему приходил Бинабик, его резкий стук в дверь с трудом пробился сквозь пропитанный винными парами сон Саймона. Он игнорировал его и негромкий голос тролля, пока они не стихли, после чего повернулся на другой бок и снова забылся сном. Сейчас он не хотел видеть маленького тролля и радовался тому, что их разделяла равнодушная дверь.

Эйстан без малейшего сочувствия рассмеялся, увидев зеленое лицо Саймона, когда тот пришел к казарме стражи, и обещал ему в ближайшее время показать, что такое настоящая выпивка, после чего принялся изгонять из юноши пары алкоголя. И хотя поначалу Саймону казалось, что жизнь понемногу его покидает, через час или около того он обнаружил, что кровь вновь начала свободно бежать по венам. Эйстан тренировал его даже более напряженно, чем в первый день, заставляя работать с замотанным в тряпки мечом и щитом, но юноша был благодарен ему за возможность отвлечься: для него стало настоящей роскошью погрузиться в безжалостный ритм ударов меча по щиту, выпады и защита, выпады и защита, шедшие один за другим.

А теперь, когда ветер холодил его влажное тело под промокшей рубашкой, он собрал свое снаряжение и зашагал обратно по склону к главным воротам.

Он неспешно тащился по грязному внутреннему двору, обходя взвод стражников в толстых шерстяных плащах, направлявшихся на смену часовых, и ему вдруг показалось, что весь цвет исчез из Наглимунда. Больные деревья, серые накидки стражников Джошуа, строгие одеяния священников и все предметы, которые попадались ему на глаза, были каменными; даже куда-то спешившие пажи превратились в статуи, которым временно подарили жизнь, но очень скоро они снова станут неподвижными.

Пока Саймон развлекался и даже получил удовольствие от этих странных мыслей, он заметил вспышку цвета в дальнем конце длинного двора, и его великолепие привлекало внимание, словно зов трубы посреди тихого вечера.

Шикарные шелка принадлежали трем молодым женщинам, которые выскочили из-под арки и со смехом побежали через двор. Одна была в красном и золотом, другая в желтом, поле со скирдами сена; а третья – в длинном, блестящем платье серо-голубых оттенков. Через мгновение Саймон узнал в третьей девушке Мириамель.

Он уже направился в сторону удалявшихся девушек и тут только понял, что делает; через мгновение он перешел на бег, но они исчезли в длинной галерее с колоннами, а их голоса долетели до него, как соблазнительный запах к сидящему на цепи мастифу. Тридцать длинных шагов, и он догнал девушек.

– Мириамель! – сказал он и резко остановился, потому что произнес ее имя слишком громко, отчего тут же смутился. – Принцесса? – неуверенно добавил он, когда она обернулась.

Она его узнала, но на ее лице тут же появилось другое чувство, очень похожее, к ужасу Саймона, на жалость.

– Саймон? – спросила она, однако в ее глазах он не заметил сомнений.

Они стояли – их разделяли три или четыре локтя, – но с тем же успехом могла быть пропасть. Мгновение они молчали, каждый ждал, когда заговорит другой и произнесет нечто соответствующее моменту. Наконец, Мириамель что-то коротко и тихо сказала своим спутницам, на чьи лица Саймон не обратил ни малейшего внимания, если не считать того, что они выражали неодобрение; они повернулись и отошли на некоторое расстояние.

– Я… я чувствую себя странно, когда не называю вас Мария… принцесса. – Саймон опустил глаза и посмотрел на грязь, которой были забрызганы его сапоги, на штаны с зелеными следами травы, но вместе стыда вдруг почувствовал странную яростную гордость. Быть может, он неотесанная деревенщина, однако он вел себя честно.

Принцесса быстро оглядела его и лишь в самом конце посмотрела в лицо.

– Я сожалею, Саймон, – сказала она. – Я была вынуждена тебе лгать. – Она беспомощно развела руки в стороны. – Мне очень жаль.

– Нет… нет нужды в сожалениях. Просто… просто… – он искал нужные слова, крепко сжимая в руках ножны, – просто все невероятно странно, так мне кажется.

Теперь уже Саймон окинул ее взглядом. Он решил, что красивое платье – он заметил на нем зеленые полоски, быть может, в упрямой верности отцу – давало что-то новое прежней Марии, которую он помнил, но и лишало чего-то важного. Саймон вынужден был признать, что выглядела она великолепно: изящные черты лица стали отточенными, точно грани самоцвета в роскошной оправе. Одновременно в ней не хватало чего-то веселого и земного от Марии, которая разделила с ним путешествие по реке и страшную ночь на склонах Стайла. Сейчас на ее задумчивом лице он не видел даже намека на те времена, и все же что-то мелькало в коротко подстриженных прядях, выглядывавших из-под шали на шее.

– Вы покрасили волосы в черный цвет? – наконец спросил он.

Она смущенно улыбнулась.

– Да. Я задолго до того, как сбежала из Хейхолта, решила, что сделаю. Я отрезала волосы – они были очень длинными, – добавила она с гордостью, – и попросила женщину из Эрчестера сделать мне парик. Лелет его мне принесла. Я спрятала под ним короткие волосы, которые выкрасила в черный цвет, чтобы иметь возможность наблюдать за мужчинами, окружавшими моего отца, и слышать то, что не могла бы услышать, оставаясь собой… понимать, что происходит вокруг, причем так, чтобы меня не узнали.

Саймон, несмотря на смущение, восхитился хитростью девушки.

– Но зачем вы за мной шпионили? – спросил он. – Я же никто.

Принцесса продолжала сплетать и расплетать пальцы.

– На самом деле я за тобой не шпионила, во всяком случае, сначала. Просто я подслушивала, как отец спорил в часовне с моим дядей. Ну, а в другие разы… я действительно за тобой следила. Я видела тебя в замке, одного, никто не говорил, что ты должен делать, куда идти, где находиться, кому улыбаться и с кем разговаривать… я тебе завидовала.

– Никто не говорил мне, что делать?! – Саймон не сумел сдержать улыбку. – Значит, ты никогда не встречала Рейчел Дракона, девушка! – Он спохватился: – Я хотел сказать, принцесса.

Улыбавшаяся Мириамель снова смутилась. А Саймон ощутил гнев, тлевший в нем весь вечер. Кто она такая, чтобы рядом с ним чувствовать себя неловко? Разве не он снял ее с дерева? Разве не она положила голову ему на плечо?

«Да, но ведь именно в этом и состоит проблема, не так ли?» – подумал он.

– Мне нужно идти, – сказал он, поудобнее перехватывая ножны, словно хотел обратить ее внимание на меч. – Я сегодня весь день занимался фехтованием. К тому же вас ждут ваши леди. – Он собрался уходить, но в последний момент преклонил перед ней колено.

Выражение лица принцессы стало еще более смущенным и печальным.

– Принцесса, – сказал он и ушел.

Саймон не оборачивался, чтобы проверить, смотрит ли она ему вслед, он высоко держал голову, а его спина оставалась очень прямой.

Бинабик, в новой одежде, белой куртке из оленьей кожи и ожерелье из птичьих черепов, повстречался Саймону, когда тот возвращался в свою комнату. Саймон спокойно его приветствовал и с удивлением обнаружил, что там, где еще несколько часов назад клокотал гнев, осталась лишь странная пустота.

Тролль подождал, когда он очистит от грязи сапоги, и вошел вслед за ним в комнату, где Саймон надел другую рубашку, которой его снабдил добрый Стрэнгъярд.

– Я уверен, что ты сейчас очень зол, Саймон, – начал Бинабик. – Я хочу, чтобы ты понял, я ничего не знал о принцессе до тех пор, пока Джошуа не рассказал мне позавчера.

Рубашка священника оказалась слишком длинной даже для долговязого Саймона, и ему пришлось заправить ее в штаны.

– Почему ты не мне рассказал? – спросил он, довольный спокойствием, которое его наполняло.

Саймон не видел причин переживать из-за вероломства тролля, ему и прежде доводилось оставаться в одиночестве.

– Я дал слово. – Бинабик выглядел очень несчастным. – Я его дал, еще не понимая, что обещал. Но ты не знал того, что стало мне известно, всего один день – разве это могло что-то изменить? Ей следовало самой нам все рассказать, так я считал.

В том, что говорил Бинабик, была логика, но Саймону не нравилось, что он критикует Мириамель, хотя сам винил ее за другие, более утонченные преступления.

– Теперь это уже не имеет значения, – только и ответил Саймон.

Бинабик смущенно улыбнулся.

– Я очень на это надеюсь, – сказал он. – Сейчас гораздо важнее Раед. Твою историю следует рассказать, и, я думаю, прямо сегодня вечером. Ты не слишком много пропустил, когда ушел. Барон Девасалль хотел получить гарантии от принца Джошуа на тот случай, если Наббан встанет на его сторону. Но сегодня…

– Я не хочу туда идти, – заявил Саймон, закатывая слишком длинные рукава рубашки. – Я собираюсь найти Тайгера или Санфугола. – Он начал возиться с манжетами. – Принцесса там будет?

Тролль с тревогой посмотрел на Саймона.

– Кто знает? Но ты нужен, Саймон. Герцог и его риммеры здесь. Они прибыли менее часа назад, их лошади были покрыты пеной, а сами риммеры выглядели уставшими, недовольными и грязными. Сегодня будут обсуждать важные вещи.

Саймон смотрел в пол. Намного проще отыскать арфиста и выпить с ним; тогда он сможет не думать ни о каких проблемах. Или найти стражников, с которыми сегодня познакомился, и они составят ему отличную компанию. Они вместе отправятся в город, и он сможет посмотреть Наглимунд – до сих пор ему это не удалось.

Так будет намного проще, чем сидеть в большом зале, в тяжелом зале, где на плечи давит необходимость принятия решений и грядущие опасности. Пусть другие обсуждают важные проблемы – он всего лишь поваренок и уже давно не понимает, что происходит вокруг. Ведь так будет лучше, верно? Разве нет?

– Я пойду, – наконец сказал он. – Но только, если буду сам решать, говорить мне или нет.

– Согласен! – сразу сказал Бинабик и улыбнулся, но у Саймона было не то настроение, чтобы ответить ему тем же.

Он надел свой плащ, который теперь был чистым, но на нем остались прорехи после долгого путешествия, и позволил Бинабику отвести себя в большой зал.

♕

– Вот доказательство! – выкрикнул герцог Изгримнур из Элвритсхолла. – Что еще вам нужно! Очень скоро он заберет все наши земли!

Изгримнур и его люди даже не стали тратить время на то, чтобы переодеться с дороги, и вода стекала с его мокрого плаща, собираясь в лужи на каменном полу.

– Подумать только, ведь я когда-то качал на коленях ужасного монстра! – Он побагровел и схватился за грудь, глядя на своих людей и требуя их поддержки.

Все, кроме Эйнскалдира, лицо которого застыло, вяло закивали головами.

– Герцог! – сказал Джошуа, поднимая руку. – Изгримнур, пожалуйста, сядьте. Вы кричите с того самого момента, как ввалились в дверь, и я до сих пор не понимаю, что…

– Что ваш брат, король, сделал? – Лицо Изгримнура стало пурпурным, казалось, еще немного и он схватит принца и положит поперек своего широкого колена. – Он украл мои земли! Он отдал их предателям, и они пленили моего сына! Что еще ему нужно сделать, чтобы доказать, что он демон?

Собравшиеся лорды и генералы, которые вскочили на ноги, когда в зал с криками влетел риммер, начали опускаться на жесткие деревянные стулья, сердито бормоча себе под нос, и несколько мечей с тихим шелестом исчезли в ножнах.

– Должен ли я просить, чтобы кто-то из ваших людей говорил за вас, добрый Изгримнур? – спросил Джошуа. – Или вы способны сами нам рассказать, что случилось?

Старый герцог бросил свирепый взгляд на принца и всех присутствующих, потом медленно провел рукой по лицу, словно стирал пот. Саймон вдруг почувствовал уверенность, что сейчас герцог заплачет: его красное лицо превратилось в смятую маску отчаяния, в глазах застыла тоска ошеломленного животного. Изгримнур сделал шаг назад и опустился на стул.

– Он отдал мои земли Скали Острому Носу, – наконец заговорил герцог, и теперь, когда ярость отступила, голос стал пустым. – У меня больше ничего нет, мне некуда идти.

Этельферт из Тинсетта встал, и на его широком лице появилось искреннее сочувствие.

– Расскажите нам, что произошло, герцог Изгримнур, – попросил он. – Здесь мы делимся нашими горестями, и нас связывают долгие годы дружбы. Мы станем друг для друга мечом и щитом.

Герцог бросил на него благодарный взгляд.

– Спасибо, лорд Этельферт, – сказал Изгримнур. – Вы хороший человек и достойный северянин. – Он повернулся к остальным. – Прошу меня простить. Мое поведение настоящий позор. К тому же нельзя так делиться новостями. Позвольте поведать вам то, что вы должны знать. – Изгримнур поднял стоявшую рядом бутыль с вином и осушил ее.

Несколько других лордов, посчитавших, что им предстоит выслушать длинную историю, попросили вновь наполнить их чаши.

– Я уверен, что о многом из того, что произошло, вы уже знаете, ведь Джошуа и большинству из вас уже известно: я сказал Элиасу, что больше не буду оставаться в Хейхолте, пока метели убивают моих людей и хоронят наши города, а моему сыну приходится править риммерами вместо меня. Король удерживал меня в Хейхолте несколько месяцев, но в конце концов согласился отпустить. Я взял своих людей и отправился на север.

Сначала мы попали в засаду у обители святого Ходерунда, но до этого разбойники убили монахов, живших в этом священном месте. – Изгримнур поднял руку и похлопал по медальону в виде Дерева, висевшему у него на груди. – Мы сразились с ними, и они сбежали – догнать их нам помешала жуткая буря.

– Я об этом не слышал, – сказал Девасалль из Наббана, задумчиво глядя на Изгримнура. – Но кто напал на вас в аббатстве?

– Я не знаю, – с отвращением ответил Изгримнур. – Нам не удалось взять ни одного пленного, хотя мы многих отправили по холодной дороге в Ад. Некоторые из них были похожи на риммеров. Тогда я не сомневался, что это наемники, – теперь так не думаю. Один из моих родственников погиб в схватке с ними.

Потом, – продолжал герцог, – когда мы разбили лагерь неподалеку от Кнока, нас атаковали грязные буккены, целый улей – и на открытой территории! Они напали на военный лагерь! Мы их прогнали, но сами понесли серьезные потери… Хани, Тринин, Утэ из Сейгарда…

– Буккены? – Девасалль приподнял бровь – то ли от удивления, то ли презрения. – Вы хотите сказать, что ваших людей атаковал маленький народец из легенд, герцог Изгримнур?

– Возможно, они легенда юга, – презрительно бросил Эйнскалдир, – легенда для изнеженного двора Наббана, на севере нам хорошо известно, что они реальны и держат свои топоры острыми.

Барон Девасалль ощетинился, но прежде чем он успел дать дерзкий совет, Саймон почувствовал рядом какое-то движение.

– Непонимания и невежества полно как на юге, так и на севере, – прозвучал спокойный голос Бинабика, который встал на свой стул, опираясь рукой о плечо Саймона. – Буккены, копатели, редко пересекали северные границы Эркинланда, и это не более чем везение для тех, кто живет южнее, но им следует смотреть правде в глаза.

Девасалль уставился на тролля разинув рот, да и не он один.

– А это один из буккенов, приехавший в Эркинланд в качестве посла? Теперь, когда я увидел все, что живет под солнцем, я могу умереть счастливым!

– Если я самое странное существо из всех, что вам предстоит увидеть до конца года… – начал Бинабик, но его перебил Эйнскалдир, вскочивший со своего места рядом с Изгримнуром.

– Это нечто хуже буккенов! – прорычал он. – Тролль – порождение ада! – Он попытался рвануться к Бинабику, но его удержал Изгримнур. – Что здесь делает похититель детей?

– Приношу гораздо больше пользы, чем ты, большой бородатый идиот! – резко ответил Бинабик, и тут поднялся ужасный крик.

Саймону пришлось схватить Бинабика за пояс, тролль так сильно наклонился вперед, что едва не рухнул на залитый вином стол. Наконец, все услышали голос Джошуа, который призвал собравшихся к порядку.

– Клянусь кровью Эйдона, я этого не потерплю! – рявкнул принц. – Вы мужчины или дети?! Изгримнур, Бинабик из Иканука находится здесь по моему приглашению. Если ваши люди не уважают правила моего жилища, им придется узнать гостеприимство моей темницы! Я хочу услышать извинения! – Принц наклонился вперед, как пикирующий ястреб, и Саймона, вцепившегося в куртку Бинабика, поразило его сходство с умершим Верховным королем.

Именно таким Джошуа должен быть всегда!

Изгримнур склонил голову.

– Я приношу извинения за своего вассала, Джошуа, – сказал герцог. – У него горячая голова, и он не привык соблюдать правила приличия. – Риммер бросил яростный взгляд на Эйнскалдира, который уселся на место, едва слышно что-то бормоча в бороду и опустив взгляд в пол. – Наш народ и тролли много лет враждуют, – объяснил герцог.

– Тролли из Иканука ни к кому не питают вражды, – надменно ответил Бинабик. – Зато риммеры настолько опасаются наших огромных размеров и силы, что атакуют всякий раз, когда нас видят, – даже в зале принца Джошуа.

– Достаточно. – Джошуа с отвращением махнул рукой. – Сейчас не время для возобновления старой вражды. Бинабик, у тебя еще будет возможность высказаться. Изгримнур, ты не закончил свою историю.

Девасалль откашлялся.

– Позвольте мне кое-что сказать, принц, – заговорил он и повернулся к Изгримнуру. – Теперь, после разговора с маленьким человеком из… Иканука?… Мне стало легче поверить в вашу историю про буккенов. Простите мне сомнения, герцог.

Выражение лица Изгримнура немного смягчилось.

– Ничего страшного, барон, – проворчал Изгримнур. – Я уже все забыл, как и вы, надеюсь, глупые речи Эйнскалдира.

Герцог немного помолчал, собираясь с разбегавшимися мыслями.

– Ну, как я уже говорил, это было невероятно странно, – продолжал Изгримнур. – Даже во Фростмарше и северных Пустошах буккены встречаются редко – за что мы благодарны Господу. Прежде они никогда не нападали на многочисленные вооруженные отряды. Буккены маленькие существа, – его взгляд быстро скользнул по Бинабику и остановился на Саймоне. Герцог нахмурился. – Маленькие… да, они маленькие, но полны ярости и очень опасны, когда атакуют крупными силами. – Изгримнур покачал головой, словно пытался избавиться от попыток вспомнить, где он уже видел Саймона.

Затем он обратил внимание на остальных гостей, собравшихся за длинным столом.

– После того как нам удалось избавиться от подземных обитателей, мы оказались на территории Наглимунда, быстро собрали необходимые припасы и двинулись дальше на север. Мне хотелось поскорее увидеть жену и сына. В наши дни верхняя часть дорог Вилдхельм и Фростмарш превратилась в очень плохие места. Те из вас, чьи земли располагаются к северу от Наглимунда, знают, о чем я говорю, и без моих рассказов. На шестой день пути мы с радостью увидели перед собой огни Вественнби.

На следующее утро нас встретили у ворот Сторфот, тан Вественнби – вы бы назвали его бароном, я полагаю, – и полусотня его солдат. Но вышел ли он вперед, чтобы приветствовать своего герцога? Охваченный смущением – а как еще мог выглядеть предательский пес, – он заявил, что Элиас назвал изменником меня, и он, Сторфот, отведет меня в Элвритсхолл, где уже содержится мой плененный сын Изорн… И еще, что Скали будет справедливым и милосердным. Справедливым! Скали из Кальдскрика, убивший собственного брата в пьяной драке! Будет милосерден ко мне в моем собственном доме!

Если бы мои люди меня не удержали… если бы… – Герцогу Изгримнуру пришлось замолчать, и он принялся дергать бороду в отчаянном гневе. – Ну, – возобновил он свой рассказ, – я был готов тут же выпустить Сторфоту кишки. Лучше умереть с мечом в брюхе, подумал я, чем склониться перед свиньей Скали. Но, как сказал Эйнскалдир, лучше вернуть свой дом и накормить Скали сталью.

Изгримнур обменялся грустными улыбками с графом, потом повернулся к собравшимся и хлопнул ладонью по пустым ножнам.

– Я обещаю, даже если мне придется проползти всю дорогу до моего Элвритсхолла, клянусь Дрор Хаммом… Усирисом Эйдоном, я хотел сказать – прошу прощения, епископ Анодис, – я буду там, чтобы вонзить на ярд мой добрый меч Квалнир ему в брюхо.

Гвитинн, принц Эрнистира, который хранил необычное молчание, ударил кулаком по столу. Его щеки раскраснелись, но не только от вина, подумал Саймон, хотя молодой воин с востока выпил немало.

– Хорошо! – сказал принц. – Но послушай меня, Изгримнур, послушай: не Скали твой главный враг – нет, это сам король!

По залу прокатился рокот, но он был одобрительным. То, что король отобрал земли у законного владельца и передал их его кровному врагу, показалось угрожающим почти всем.

– Эрнистириец прав! – выкрикнул толстый Ордмаэр, приподняв над стулом свое массивное тело. – Не вызывает сомнений, что Элиас держал тебя в Хейхолте, чтобы Скали сумел довести до конца свое предательство. И за всем этим стоит Элиас.

– Он использует свои послушные инструменты, Гутвульфа, Фенгболда и других, чтобы растоптать права большинства из присутствующих здесь! – Гвитинн закусил удила и бросился вперед. – Элиас хочет раздавить всех нас, чтобы уже никто не мог оказать сопротивления его ужасному правлению, его налоги разорят нас или мы окажемся под каблуками рыцарей Элиаса. Верховный король наш враг, и мы должны действовать!

Гвитинн повернулся к Джошуа, который наблюдал за собравшимися.

– Слово за вами, принц, вы должны повести нас за собой. У вашего брата наверняка есть планы на всех нас, как он ясно дал понять, когда обошелся так с вами и Изгримнуром! Разве он нам не главный враг?!

– Нет! Вовсе нет!

Испуганный голос прозвучал в большом зале Наглимунда, как хлопок кнута погонщика скота. Саймон и все присутствующие повернулись посмотреть на того, кто заговорил. И это был не принц, который стоял в таком же недоумении, как и остальные.

Мгновение казалось, будто старик материализовался прямо из воздуха, так внезапно он шагнул вперед из тени у стены. Он был высоким и почти невозможно худым; свет факелов оставлял глубокие тени во впадинах его щек, а также под нависшими бровями. Дополняли необычную картину плащ из волчьей шкуры и длинная белая борода, которую старик заткнул за пояс. С точки зрения Саймона, он выглядел, как дикий дух из зимнего леса.

– Кто ты такой, старик? – спросил Джошуа. Два стража шагнули вперед и встали по обе стороны кресла принца. – И как ты оказался на нашем совете?

– Шпион Элиаса! – прошипел кто-то из северных лордов, и другие его поддержали.

Изгримнур встал.

– Он здесь потому, что я привел его с собой, Джошуа, – громко объявил Изгримнур. – Он ждал нас на дороге в Вественнби – знал, куда мы направляемся, и раньше нас понял, что мы сюда вернемся. Он сказал, что, так или иначе, должен с вами говорить.

– И для всех было лучше, – снова заговорил старик, глядя на принца горящими голубыми глазами, – чтобы я появился здесь как можно раньше. – Я должен сообщить вам важные вещи – всем вам. – Он перевел тревожащий взгляд на сидевших за столом, и шепот сразу стих. – Вы можете меня выслушать или нет – ваш выбор… в подобных случаях выбор есть всегда.

– Детские загадки, старик, – насмешливо ответил Девасалль, – кем бы ты ни был, что может быть известно тебе о вещах, которые мы обсуждаем? В Наббане, – он улыбнулся Джошуа, – мы отослали старого глупца к братьям Вилдериван, которые заботятся о безумцах.

– Мы не говорим здесь о делах юга, барон, – сказал старик, и его улыбка была холодной, как ряд сосулек, – хотя и юг скоро почувствует пальцы озноба у себя на горле.

– Довольно! – вскричал Джошуа. – Говори сейчас, или я велю заковать тебя в цепи, как шпиона. Кто ты такой и что тебе нужно?

Старик чопорно кивнул.

– Прошу прощения. Я уже давно не выступал при дворе. Меня зовут Ярнауга из Тунголдира.

– Ярнауга! – Бинабик снова вскочил на стул, чтобы посмотреть на старика. – Поразительно! Ярнауга! Хо! Я Бинабик! Я долго был учеником Укекука!

Старик перевел свой блестящий стальной взгляд на тролля.

– Да. Мы поговорим, и очень скоро. Но сначала я должен завершить дело, которое имею к этим людям. – И Ярнауга расправил плечи, глядя на принца.

– Король Элиас враг, так сказал молодой эрнистириец, и остальные его поддержали, – продолжал Ярнауга. – Вы все подобны мышам, что шепотом говорят о страшном коте и мечтают когда-нибудь до него добраться. Никто из вас не понимает, что проблема не в коте, а в хозяине, который его привел, чтобы убивать мышей.

Джошуа наклонился вперед, демонстрируя, пусть и с неохотой, интерес к словам старика.

– Ты хочешь сказать, что Элиас – это пешка в чьих-то руках? В чьих? Дьявола Прайрата, я полагаю?

– Прайрат занимается черной магией, – презрительно ухмыльнулся старик, но он ребенок. Я говорю о том, для кого жизни королей лишь краткое мгновение… о том, кто хочет забрать больше, чем ваши земли.

Все одновременно заговорили между собой.

– Неужели безумный монах намерен прочесть нам лекцию о деяниях Дьявола? – воскликнул один из баронов. – Для нас не секрет, что этот супервраг использует для своих целей людей.

– Я не имею в виду вашего главного эйдонитского демона, – сказал Ярнауга и вновь повернулся к принцу. – Я говорю об истинном демоне – повелителе Светлого Арда, который столь же реален, как этот камень. – Он присел и хлопнул ладонью по каменному полу. – А также является частью вашей земли.

– Богохульство! – закричал кто-то. – Вышвырните его вон!

– Нет, пусть говорит!

– Говори, старик!

Ярнауга поднял руки.

– Я не безумный полузамерзший святоша, который явился, чтобы спасти подвергающиеся опасности души. – На его губах появилась бледная улыбка. – Я здесь, чтобы встретиться с одним из членов Ордена Манускрипта, того, кто всю жизнь находился рядом и посвятил ее наблюдениям за смертельно опасной горой Стормспайк. Мы из Ордена Манускрипта, как подтвердит вам тролль, долго бодрствовали, пока другие спали. Теперь я пришел исполнить обещание, данное много лет назад… и рассказать вам вещи, о которых вы никогда не захотели бы услышать.

Наполненная нервным ожиданием тишина наступила в зале, когда старик прошел через него и распахнул дверь, ведущую во двор. Вой ветра, который прежде казался лишь далекими стонами, теперь услышали все.

– Месяц ювен, – сказал Ярнауга. – Всего несколько недель до середины лета! Может ли король, даже Верховный, сотворить такое?! – Мимо него, словно дым, пронеслись струи дождя. – У нас появились одетые в мех гюне, гиганты, охотники из Вилдхельма, из холодной земли вылезают буккены, чтобы атаковать вооруженных солдат на Фростмарше, на севере кузницы Стормспайка работают всю ночь. Я сам видел на небе зарево и слышал, как опускаются ледяные молоты! Неужели вы думаете, что во всем этом виновен Элиас? Разве не видите, что приближается черная зима, вопреки порядку наступления времен года, вопреки вашей способности понять происходящее?

Изгримнур снова встал на ноги, его круглое лицо побледнело, он прищурился.

– Но что тогда, что? – спросил он. – Ты утверждаешь, да поможет мне одноглазый Удун, что мы сражаемся… с Белыми Лисами из старой легенды? – За его спиной посыпались испуганные вопросы и шепот.

Ярнауга посмотрел на герцога, и его морщинистое лицо смягчилось, на нем появились жалость и печаль.

– О герцог Изгримнур, все именно так, Белые Лисы – некоторые знают их как норнов – очень опасны уже сами по себе, и нам очень повезло бы, будь проблема только в них. Но вот что я вам скажу, Утук’ку, королева норнов, повелительница ужасной горы Стурмспейк, стоит за всем происходящим в не меньшей степени, чем Элиас.

– Постой, придержи-ка язык на мгновение. – Разгневанный Девасалль вскочил на ноги, его одежды развевались. – Принц Джошуа, простите меня, плохо уже то, что безумец вошел и прервал наш совет, он выступает перед нами, толком не объяснив, кто он такой, а я как посол герцога Леобардиса должен тратить свое время и выслушивать страшные северные сказки? Это невыносимо!

Все снова зашумели, и Саймон почувствовал диковинное холодное возбуждение. Подумать только, ведь они с Бинабиком находились в самом центре событий, превосходивших все, что мог насочинять конюх Шем! Но пока Саймон размышлял о том, какую замечательную историю сможет однажды рассказать у костра, он вспомнил морды псов норнов, бледные лица в темных горах из своих снов и вновь, далеко не в первый раз, пожелал оказаться на кухне Хейхолта, где ничего не изменилось, не менялось никогда…

Старый епископ Анодис, который наблюдал за вновь прибывшим пристальным, пронзительным взглядом, поднялся на ноги.

– Я должен сказать, и мне совсем не стыдно в этом признаться, что я не слишком серьезно относился к этому… Раеду. Вероятно, Элиас совершил ошибки, но его святейшество Ликтор Ранессин предложил нам прогрузиться в медитацию, попытаться найти способ вернуть мир между эйдонитами, в том числе с их языческими союзниками. – Он кивнул в сторону Гвитинна и его людей. – Но я слышу лишь разговоры о войне, о желании пролить кровь, чтобы отомстить за мелкие обиды.

– Мелкие обиды?! – взревел Изгримнур. – Вы называете кражу моего герцогства мелкой обидой, епископ? Я хочу, чтобы, вернувшись домой, вы узнали, что ваша церковь… превратилась в проклятую конюшню хирка или гнездо троллей, вот тогда я посмотрю, как вы назовете это «мелкой обидой».

– Гнездо троллей?! – переспросил Бинабик, вставая.

– Это лишь доказывает мою точку зрения, – резко заявил Анодис, поднимая над головой символ Дерева, словно клинок для защиты от разбойников. – Вот видите, вы кричите на священника, когда он пытается наставить вас на путь истинный. – Анодис расправил плечи. – А теперь. – Он махнул Деревом в сторону Ярнауги. – Сюда явился… бородатый отшельник, который рассказывает разные выдумки про ведьм и демонов, тем самым еще больше забивая клин между сыновьями Верховного короля! А кто получит в результате выгоду? Кому служит Ярнауга? – Епископ покраснел, затрясся и рухнул на свой стул, но тут же схватил кубок с вином, принесенный кто-то из его людей, и с жадностью осушил.

Саймон вцепился в руку друга, потянул и заставил его сесть.

– Я все еще хочу получить объяснение про «гнездо троллей», – тихонько прорычал Бинабик, но Саймон бросил на него такой взгляд, что тролль поджал губы и замолчал.

Принц Джошуа некоторое время молча смотрел на Ярнаугу, который отвечал ему спокойным взглядом кота.

– Я слышал про Орден Манускрипта, – наконец сказал Джошуа. – Но, насколько мне известно, его адепты никогда не пытались оказывать влияние на правителей государств.

– А я не слышал об этом так называемом ордене, – заявил Девасалль, – и считаю, что пришло время старику рассказать нам, кто его послал и какие опасности нам грозят – если не со стороны Верховного короля, как здесь думают многие.

– В данном случае я согласен с послом Наббана, – сказал Гвитинн из Эрнистира. – Пусть Ярнауга все расскажет, а мы решим, стоит ему верить или лучше выгнать прочь.

Сидевший на самом высоком стуле принц Джошуа кивнул. Старый риммер оглядел нетерпеливые лица, потом поднял руки в странном жесте, прикоснувшись четырьмя пальцами к большим пальцам, словно держал перед собой тонкую нить.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо. Мы сделали первые шаги по дороге, единственной, которая сможет вывести нас из черной тени горы. – Он развел руки в стороны, растянул невидимую нить во всю длину, а потом развернул ладони.

– У Ордена довольно короткая история, – начал он, – но она является частью другой, более значительной. – Ярнауга снова подошел к двери, которую паж закрыл, чтобы не выпускать тепло из зала с высокими балками, и прикоснулся к деревянной раме. – Мы закроем дверь, но снег и град не исчезнут. Так же точно назовите меня безумцем, однако это не заставит уйти того, кто вам угрожает. Он ждал пять столетий, чтобы вернуть то, что, как он уверен, ему принадлежит, и его рука холоднее и сильнее, чем вы в состоянии понять. Он есть та большая легенда, где история Ордена подобна старому наконечнику стрелы, застрявшему в коре дерева, которое успело так сильно вырасти, что поглотило саму стрелу.

Пришла зима – зима, что свергла лето с его законного места, и она принадлежит ему. Это символ его власти, и он уже тянется к нам, чтобы начать менять вещи в соответствии со своей волей.

Ярнауга обвел всех сверкающим взглядом, и несколько мгновений молчание длилось и длилось, а за дверью продолжал завывать ветер.

– Кто? – наконец спросил Джошуа. – Назови его имя, старик?

– Я думал, вам это уже известно, принц, – ответил Ярнауга. – Вы человек, который познал очень многое. Ваш враг… наш враг… умер пятьсот лет назад, и место, где завершилась его жизнь, находится под фундаментом замка, где началась ваша. Инелуки… Король Бурь.

Глава 33

Из пепла Асу’а

♕

– Истории внутри историй, – продолжал Ярнауга, сбрасывая плащ из шкуры волка, и в мерцающем свете стали видны две змеи, обвившиеся вокруг его длинных рук, что вызвало новые перешептывания. – Я не смогу рассказать вам историю Ордена Манускрипта, если вы сначала не узнаете про падение Асу’а. Конец короля Эльстана Фискерна, создавшего Орден как стену против тьмы, нельзя отделить от конца Инелуки, чья тьма сейчас движется к нам. Таким образом, их истории переплетены, так одна нить ложится на другую. И если вы потяните за одну, у вас она и останется – единственная. И нет на свете человека, способного прочитать гобелен по одной нити.

Ярнауга говорил, и одновременно его тонкие пальцы двигались вдоль бороды, поглаживая и расправляя завитки, словно это был гобелен, способный придать убедительности его истории.

– Задолго до того, как люди пришли в Светлый Ард, – продолжал Ярнауга, – ситхи уже здесь жили. Нет такого мужчины или женщины, которые знают, когда они сюда пришли с востока, со стороны встающего солнца, и тут осели.

В Эркинланде, на том месте, где сейчас стоит Хейхолт, они создали свое величайшее творение, замок Асу’а. Глубоко под землей, в самом сердце Светлого Арда, они заложили фундамент, а потом возвели стены из слоновой кости, жемчуга и опалов, уходившие вверх, выше крон деревьев, и гордые башни, ослепительные на фоне неба. Точно мачты кораблей, башни, с которых открывался вид на весь Светлый Ард, и с которых зоркие ситхи наблюдали за океаном, набегавшим на западный берег.

В течение бесчисленных лет он жили в Светлом Арде, возводили свои хрупкие изящные города на склонах гор и в глубине лесов, изысканные города-холмы, подобные ледяным цветам, и лесные поселения, похожие на привязанные к земле лодки с множеством парусов. Но Асу’а был величайшим их творением, и долгоживущие короли ситхи правили из него.

Когда появились первые люди, они пришли как простые пастухи и рыбаки по давно исчезнувшим мостам в северных Пустошах, убегая, быть может, от могущественных преследователей на западе, или просто в поисках новых пастбищ. Ситхи обращали на них не больше внимания, чем на оленей или других диких животных, даже после того, как стали быстро появляться новые поколения, люди начали строить каменные города, овладели бронзой и оружием. До тех пор, пока они не посягали на владения ситхи и оставались на землях, занять которые им разрешали короли эльфов, между народами царил мир.

Даже империя Наббана на юге, славная своими достижениями в искусствах и военном деле, превосходившая всех людей Светлого Арда, не вызывала беспокойства у ситхи и их короля Ийю-Анигато.

Здесь Ярнауга поискал глазами что-нибудь выпить, паж наполнил его кубок, а слушатели обменялись недоуменными взглядами и тихим шепотом.

– Доктор Моргенес рассказывал мне об этом, – прошептал Саймон Бинабику.

Тролль улыбнулся и кивнул, но его явно занимали собственные мысли.

– Я уверен, что нет нужды, – возобновил свою речь Ярнауга, заговорив громче, чтобы привлечь внимание шептавшихся слушателей, – рассказывать об изменениях, которые появились вместе с первыми риммерами, откроется достаточно старых ран даже и без воспоминаний о том, что произошло, когда они нашли путь сюда с запада, преодолев водные преграды.

Но необходимо говорить о марше короля Фингила с севера и падении Асу’а. Пять долгих столетий скрывают историю осколками времени и невежества, но когда Эльстан, Король-рыбак создал наш орден более двухсот лет назад, он рассчитывал, что его члены будут собирать знания. И сейчас я расскажу вам о вещах, которых вы прежде никогда не слышали.

Во время сражения при Кноке, на равнине Ак-Самрат и в Утанвоше Фингил и его армии одержали победу и затянули петлю вокруг Асу’а. Ситхи потеряли последних союзников людей в Саммерфилде и Ак-Самрате, и, лишившись поддержки эрнистирийцев, никто из ситхи не мог противостоять северному железу.

– И в этом виновато предательство! – вскричал покрасневший принц Гвитинн, которого отчаянно трясло. – Только предательство могло увести Синнаха с поля брани – порочность тритингов, ударивших эрнистирийцев в спину в надежде получить крошки с проклятого стола Фингила!

– Гвитинн! – рявкнул Джошуа. – Ты слышал Ярнаугу: это старые раны. Здесь нет ни одного тритинга. Неужели ты готов выступить против герцога Изгримнура только из-за того, что он риммер?

– Пусть попробует, – прорычал Эйнскалдир.

Сконфуженный Гвитинн потряс головой.

– Вы правы, принц Джошуа, – сказал он. – Ярнауга, приношу тебе свои извинения. – Старик кивнул, а сын Ллута повернулся к Изгримнуру. – Конечно, добрый герцог, мы самые крепкие союзники.

– Никаких обид, молодой сэр. – Изгримнур улыбнулся, но сидевший рядом Эйнскалдир перехватил взгляд Гвитинна, и они некоторое время не спускали друг с друга глаз.

– Так все и было, – продолжал Ярнауга, – словно его и не прерывали, – а потому в Асу’а, несмотря на то что его стены охраняла старая и могущественная магия и он являлся домом и сердцем народа ситхи, возникло ощущение, что конец близится, выскочки смертные сровняют с землей дом более древней расы и ситхи навсегда покинут Светлый Ард.

Король Ийю-Анигато, одевшись в погребальный белый цвет, вместе с королевой Амерасу провел долгие дни в осаде Фингила – дни, которые превратились в месяцы, а потом годы, потому что даже холодная сталь не могла быстро уничтожить работу ситхи – они слушали печальную музыку и поэзию ситхи о более счастливых днях в Светлом Арде. Снаружи, из лагерей ведущих осаду северян, Асу’а все еще казался средоточием огромной силы, защищенным могущественной магией… но внутри сияющего тела стремительно гибло сердце.

Однако один ситхи не захотел мириться с таким исходом, он не собирался проводить последние дни, тоскуя об утраченном мире и поруганной невинности. То был сын Ийю-Анигато, которого звали… Инелуки.

Не говоря ни слова, епископ Анодис начал собирать свои вещи – и делал это очень шумно. Затем он махнул рукой помощнику, который помог ему подняться на ноги.

– Прошу прощения, Ярнауга, – сказал Джошуа. – Епископ Анодис, почему вы покидаете наше собрание? Как вы слышали, против нас выступил страшный враг. Мы ждем помощи от вашей мудрости и силы Матери Церкви.

Анодис бросил на него сердитый взгляд.

– Я должен сидеть на совете, обсуждать войну, которую никогда не одобрял, и слушать этого… дикаря, произносящего вслух имена языческих демонов? И смотреть на всех вас – внимающих ему так, словно он читает Книгу Эйдона.

– Те, о ком я говорю, родились задолго до появления вашей священной книги, епископ, – кротко сказал Ярнауга, но в наклоне его головы чувствовался мощный боевой настрой.

– Глупые фантазии, – проворчал Анодис. – Вы считаете меня вредным стариком, но я вам скажу, что подобные детские сказки приведут вас к катастрофе. А еще печальнее то, что ваше поведение станет причиной гибели всей нашей земли.

Он сотворил перед собой знак Дерева, точно выставил щит, и побрел к выходу, опираясь на руку своего молодого помощника.

– Фантазии или нет, демоны или ситхи, – сказал Джошуа, вставая со стула, чтобы видеть всех собравшихся, – вы находитесь в моем замке, я попросил этого человека рассказать нам, что ему известно, и больше не потерплю тех, кто посмеет его прервать. – Он еще раз обвел взглядом притихший зал и, удовлетворенный тем, что увидел, сел.

– Теперь вы должны быть особенно внимательны, – продолжал Ярнауга, – ведь я намерен рассказать самое главное. Я говорю о сыне Ийю-Анигато, Инелуки, чье имя означает «Вот яркая речь» на языке ситхи, был младшим из двух сыновей короля. Вместе со старшим братом Хакатри он сражался с Хидохеби, Черным Червем, матерью Игьярдук, Ледяного дракона севера и Красного червя Шуракаи, которого убил Престер Джон.

– Прошу прощения, Ярнауга. – С места встал один из спутников Гвитинна. – Ваш рассказ звучит для нас странно, но не так уж незнакомо. В Эрнистире известны истории о Черном драконе, матери всех червей, но в них ее называют Дрочкатейр.

Ярнауга кивнул, как наставник ученику.

– Да, так ее называли первые люди запада за много лет до того, как Эрн построил Таиг в Эрнисдарке. Обрывки прежней правды сохраняются в историях, которые родители рассказывают детям на ночь и которыми обмениваются у костра солдаты и охотники. Но ситхи звали ее Хидохеби, и она была более могущественной, чем любой из ее детей. Когда ее убили, что само по себе стало длинной и знаменитой историей, брат Инелуки Хакатри получил страшное ранение, его обжег жуткий огонь Червя. Но во всем Светлом Арде не существовало лекарства от его ран или бесконечной боли, однако и умереть он не мог. Наконец, король приказал положить его в лодку вместе с самым верным слугой и отправил их в океан, в сторону Запада; там, как надеялись ситхи, существовала земля за садящимся солнцем, место, где нет места боли и где Хакатри снова станет здоровым.

Так Инелуки, несмотря на великий подвиг уничтожения Хидохеби, стал наследником своего отца и вышел из тени после падения Хакатри. Возможно, он во всем винил себя и долгие годы провел в поисках знания, запрещенного как для ситхи, так и для людей. Сначала он рассчитывал, что поможет брату исцелиться и вернет его с неизведанного Запада… но, как всегда бывает с подобными надеждами, именно процесс поисков стал главной движущей силой и целью, и Инелуки, чья красота когда-то была безмолвной музыкой дворца Асу’а, становился все более и более странным в глазах своего народа, ведь он искал решение в самых темных местах.

А когда северяне выступили против ситхи, грабили и убивали, чтобы, наконец, окружить Асу’а кольцом ядовитого железа, именно Инелуки твердо решил победить ловушку.

В глубоких пещерах под Асу’а, освещенных при помощи хитрой системы зеркал, находились сады ведьминых деревьев, там ситхи за ними ухаживали, а их удивительную древесину использовали так же, как северяне железо и южане бронзу. За ведьмиными деревьями, корни которых, как утверждали, доходили до самого центра земли, следили садовники, и их должность считалась столь же высокой, как и деятельность священников. Каждый день они произносили древние заклинания и совершали неизменные ритуалы, помогавшие ведьминым деревьям расти и благоденствовать, в то время как король и его двор все больше погружались в отчаяние.

Однако Инелуки не забыл о садах, как не забыл те темные книги, что ему довелось прочитать, когда он блуждал по темным тропам в поисках мудрости. В его покоях, куда уже не могли входить другие ситхи, он начал работу, которая, как он надеялся, должна была спасти Асу’а и его народ.

Каким-то образом, вызвав у себя ужасную боль, он раздобыл черное железо, которым начал кормить ведьмины деревья, как монах поит виноградную лозу. Многие деревья, не менее чувствительные, чем сами ситхи, заболели и умерли, но одно уцелело.

Инелуки окружил его заклинаниями, слова которых были, возможно, более древними, чем сами ситхи, и амулетами, чье происхождение уходило еще дальше, чем корни ведьминых деревьев. Дерево снова стало сильным, и теперь ядовитое железо текло сквозь него, словно кровь. Смотрители священного сада, видевшие, какому жесточайшему обращению подвергаются их деревья, сбежали и рассказали про Инелуки королю Ийю-Анигато, тот встревожился, но из-за того, что ждал скорого конца всему, не стал останавливать сына. Кому теперь было нужно ведьмино дерево, когда повсюду люди с горящими глазами и смертельным железом в руках?

Изменения, которые происходили с деревом, пока оно росло, вызвало у Инелуки болезнь, как и у всего сада, но его воля оказалась сильнее. Он сумел выжить, и, наконец, настало время сбора урожая. Инелуки взял ведьмино дерево, полностью пронизанное губительным железом, и отправился в кузницы Асу’а.

Изнуренный, больной до безумия, однако полный мрачной решимости, он смотрел, как кузнецы Асу’а, завидев его, бросились бежать, но ему было все равно. Он сам сделал температуру намного выше, чем когда-либо, и уже один произнес Слова Созидания, продолжая наносить все новые и новые удары Молотом Что Придает Форму – прежде его брал в руки лишь Верховный Кузнец.

Один, в красных глубинах кузни он создал меч, ужасающий серый клинок, чья суть источала отчаяние. Инелуки пришлось привлечь на помощь такую отвратительную магию, что даже воздух Асу’а трещал от жара, а стены покачивались, точно кто-то наносил по ним удары гигантскими кулаками.

Инелуки взял выкованный меч и принес его в большой тронный зал отца, желая показать своему народу оружие, которое их спасет. Однако его облик был настолько ужасен, а меч, испускавший почти нестерпимый страх, внушал такой ужас, что ситхи сбежали из тронного зала, оставив Инелуки и его отца Ийю-Анигато одних.

После слов Ярнауги стало совсем тихо, казалось, даже огонь в камине перестал потрескивать, точно и он затаил дыхание. Саймон почувствовал, как встают дыбом волосы у него на шее и руках и закружилась голова.

«Меч! Серый меч! Я вижу его так ясно! Что это означает?» Он изо всех сил почесал голову двумя руками, словно надеялся, что боль позволит получить ответ.

– Когда король Ийю-Анигато, наконец, понял, что создал его сын, вероятно, почувствовал, как сердце у него в груди превращается в лед, ведь клинок Инелуки был непросто оружием, но богохульством против земли, которой пришлось дать урожай из ведьминого дерева и железа. То была дыра в гобелене мироздания, и теперь свозь нее утекала жизнь.

«Такой вещи быть не должно, – сказал он сыну. – Лучше нам навсегда исчезнуть в бездне забвения, лучше пусть смертные глодают наши кости – даже лучше, чтобы нас вообще не было, чем создание такого оружия, не говоря уже о том, чтобы его использовать».

Но Инелуки обезумел от могущества клинка и был полностью охвачен создавшими его заклинаниями.

«Я принес тебе единственное оружие, способное нас спасти, – сказал он отцу. – Иначе эти существа, эти насекомые, покроют лицо земли, уничтожая все на своем пути, стирая красоту, смысла которой они не в силах увидеть или понять. И ради того, чтобы предотвратить катастрофу, нужно быть готовым на все!»

«Нет! – возразил Ийю-Анигато. – Нет. Иногда цена бывает слишком высокой. Посмотри на себя! Уже сейчас меч отнимает у тебя разум и сердце. Я твой король, а также отец и приказываю уничтожить это оружие, пока оно полностью тебя не поглотило».

Но когда Инелуки услышал требование отца уничтожить оружие, созданное им едва ли не ценой собственной жизни ради того, чтобы спасти свой народ от полнейшего мрака, последние чувства покинули Инелуки, он поднял меч и ударил отца, убил короля ситхи.

Никогда прежде не случалось такого, и, увидев лежавшего перед ним Ийю-Анигато, Инелуки заплакал, не только о своем отце, но также и о себе и своем народе. Наконец он поднял серый меч и посмотрел на него.

«Из скорби ты пришел, – сказал Инелуки, – и скорбь принес. Пусть имя тебе будет Скорбь».

Он назвал свой клинок Джингизу, так на языке ситхи звучит слово «скорбь».

Скорбь – меч по имени Скорбь… Эхом пронеслось в голове Саймона, слово металось у него в голове, пока ему не стало казаться, что оно поглотит все, что говорит Ярнауга, бурю за стенами, все вообще. Почему оно казалось ему таким ужасно знакомым? Скорбь… Джингизу… Скорбь…

– Но история на этом не заканчивается, – сказал северянин, и его голос снова стал набирать мощь, подчиняя себе и вызывая трепет у слушателей. – Инелуки, чья ярость лишь укрепилась после того, что он совершил, забрал корону отца из белого ведьминового дерева и объявил себя королем. Его семья была так ошеломлена, что у них не хватило сил противиться. Кое-кто втайне даже приветствовал такой поворот событий, всего их оказалось пятеро, они, как Инелуки, возмущались при мысли о пассивной капитуляции смертным.

Инелуки, со Скорбью в руках, стал неукротимой силой. Вместе со своими пятью слугами – напуганные и суеверные смертные стали называть их Красной Рукой из-за числа и плащей цвета пламени – Инелуки дал сражение у стен Асу’а, впервые за почти полных три года осады. И только огромное преимущество в численности тысяч вооруженных железом воинов Фингила помешало ночному ужасу, в который превратился Инелуки, прорвать осаду. Так или иначе, но, если бы другие ситхи сражались рядом с Инелуки и Красной Рукой, короли ситхи до сих пор гуляли бы по бастионам Хейхолта.

Однако у народа Инелуки не осталось воли к сражениям. Они испытывали страх перед новым королем, убившим Ийю-Анигато, и воспользовались бойней, которую устроили Инелуки и Красная Рука, чтобы сбежать из Асу’а под предводительством королевы Амерасу и Шима’онари, сына брата Инелуки Хакатри, того, что получил страшное ранение в схватке с драконом. Они нашли спасение в темных просторах леса Альдхорт, где спрятались от жаждавших их крови смертных и своего собственного короля.

Так Инелуки остался вместе со своими пятью воинами в превратившемся в скелет замке Асу’а. Но даже его могущественная магия не помогла против многочисленной армии Фингила. Северные шаманы произнесли заклинания, и остатки защитной магии рассеялись с древних стен. При помощи смолы, соломы и факелов риммеры подожгли изящные строения. А когда над Асу’а взвились языки пламени и клубы дыма, северяне выманили из замка последних ситхи – тех, кто был слишком слаб или робок для бегства или кто до конца сохранил верность своему древнему дому.

В пламени пожаров риммеры совершали ужасные деяния, но у ситхи не осталось сил на сопротивление. Их миру пришел конец. Жестокие убийства, безжалостные пытки и унижения жертв, не оказывавших сопротивления, уничтожение под громкий хохот тысяч уникальных произведений, не подлежавших восстановлению… Кровавая армия Фингила оставила страшный след в истории – след, который уже никогда нельзя будет стереть. Вне всякого сомнения, те ситхи, что бежали в лес, слышали крики своих несчастных соплеменников, содрогались и рыдали, взывая о мести.

И в этот последний, фатальный час Инелуки вместе с Красной Рукой поднялся на вершину самой высокой башни Асу’а. Он решил, как стало очевидно довольно быстро, что, если ситхи не могут больше здесь жить, замок никогда не станет домом для людей.

В тот день он произнес слова более страшные, чем любые сказанные им прежде, их наполняло больше ненависти, чем при создании Скорби. И когда его голос грохотал над пылающими пожарами, риммеры с криками падали во дворе замка, их лица чернели, кровь лилась из глаз и ушей. Песнь Инелуки поднялась на невыносимую высоту и тут же превратилась в чудовищный крик агонии. От ослепительной вспышки пламени небо стало белым, а в следующее мгновение наступила тьма столь полная, что даже Фингил, находившийся в миле от замка в своем шатре, подумал, что ослеп.

Однако в некотором смысле Инелуки потерпел поражение. Асу’а остался стоять, он продолжал гореть, хотя большая часть армии Фингила лежала на земле у основания башни и умирала. А в самой башне, странным образом не пострадавшей от дыма или пламени, ветер рассеивал шесть кучек серого пепла, разбрасывая его по полу.

Скорбь… У Саймона кружилась голова, он едва дышал. Свет факелов отчаянно мерцал. Склон горы. Я слышу скрип колес фургона… они привезли Скорбь. Я помню, он был подобен Дьяволу в коробке… сердце огромной скорби.

– Так Инелуки умер, – продолжал Ярнауга. – Один из лейтенантов Фингила, издавший через несколько минут последний вздох, поклялся, что он видел, как из башни вылетело нечто огромное, алое, точно угли в костре, оно извивалось, словно дым, и потянулось к небу, как огромная красная рука…

– Неееет! – закричал Саймон, вскакивая на ноги. Его схватила одна рука, чтобы остановить, потом другие, но он стряхнул их, словно клочья паутины. – Они привезли серый меч, ужасный меч! И я его увидел! Я видел Инелуки! Он был… он был…

Вокруг него раскачивалась комната вместе с удивленными лицами – Изгримнур, Бинабик, старик Ярнауга возвышались над ним, точно рыбы, выпрыгивающие из пруда. Он хотел рассказать им о склоне горы и белых демонах, но перед глазами у него опустился черный занавес, а в ушах раздался оглушительный рев…

Саймон бежал по темным коридорам, и его единственными спутниками были слова в темноте.

Олух! Иди к нам! Здесь для тебя приготовлено место!

Мальчик! Смертный ребенок! Что он видит, что видит?

Заморозьте ему глаза и отнесите в тень. Накройте цепким, жалящим холодом.

Над ним нависли чудовищные очертания, тень головы с оленьими рогами, массивная, точно холм, украшенная короной из бледных камней, ее глаза пылали красным огнем. Рука также была красной, и, когда она его схватила, пальцы обожгли, словно огненные печати. Вокруг мерцали белые лица, подобные пламени свеч в темноте.

Колесо поворачивается, смертный, поворачивается, поворачивается… Кто ты, чтобы пытаться его остановить?

Он муха, маленькая муха…

Алые пальцы сжались, огненные глаза сияли тьмой и безграничным смехом. Саймон кричал и кричал, но ответом ему был лишь безжалостный смех.

Он пришел в себя, избавившись от страшного хора голосов и сжимавших его рук, и обнаружил зеркальное отображение сна – лица, склонившиеся над ним, бледные в свете факелов, точно волшебный круг грибов. А за расплывчатыми лицами стены, казалось, покрывали точки яркого света, терявшиеся в темноте наверху.

– Кажется, он очнулся, – сказал голос, и внезапно мерцавшие точки превратились в висевшие на стене горшки, он лежал на полу в кладовой.

– Мне не нравится, как он выглядит, – нервно проговорил чей-то глубокий голос.

– Я не сомневаюсь, что с ним все будет в порядке, если вы хотите вернуться обратно, – ответил первый голос, и Саймон обнаружил, что вглядывается в лицо, которое обрело четкость и перестало быть размытым пятном. Мария – нет, Мириамель – стояла рядом с ним на коленях, и он увидел, что подол ее платья помялся на грязном каменном полу.

– Нет, нет, – сказал другой: герцог Изгримнур, нервно дергавший себя за бороду.

– Что… случилось?

Он упал и ударился головой?

Саймон поднял руку и осторожно ощупал голову, но он чувствовал слабость во всем теле и не обнаружил шишки.

– Ты опрокинулся, парень, – проворчал Изгримнур. – И ты кричал… о вещах, которые видел. Я принес тебя сюда и едва не надорвался.

– А потом остался стоять, глядя, как ты лежишь на полу, – сурово сказала Мириамель. – Хорошо, что я оказалась рядом. – Она посмотрела на риммера. – Вы сражались в битвах, верно? Неужели вы так же поступаете с ранеными – просто на них смотрите?

– Но там совсем другое дело, – начал оправдываться Изгримнур. – Нужно их перевязать, если у них идет кровь. И унести прочь на щитах, если они мертвы.

– Умно, – строго сказала Мириамель, но Саймон заметил, что по ее губам пробежала мимолетная улыбка. – А если у них не идет кровь и они не мертвы, вы просто через них перешагиваете? Не имеет значения. – Изгримнур закрыл рот и потянул себя за бороду.

Принцесса продолжала вытирать лоб Саймона влажным носовым платком. Он не мог представить, какая от этого может быть польза, но сейчас был совсем не против полежать еще немного, пока за ним ухаживала Мириамель. Саймон знал, что очень скоро ему придется объясниться.

– Я… я тебя узнал, парень, – наконец заговорил Изгримнур. – Ты был в монастыре Святого Ходерунда, верно? И тролль… я думал, что видел…

Дверь в кладовку открылась шире.

– О, Саймон! Я надеюсь, тебе стало лучше.

– Бинабик, – сказал Саймон, пытаясь сесть. Мириамель мягко, но решительно нажала ему на грудь и заставила снова лечь. – Я действительно видел, правда! И как раз об этом не мог вспомнить! Склон холма, огонь, и… и…

– Я знаю, друг Саймон, начал понимать многие вещи после того, как ты вскочил, однако не все. Еще многое остается загадкой в этой истории.

– Должно быть, они решили, что я спятил, – простонал Саймон, отталкивая руку принцессы, но получая удовольствие от прикосновения к ней.

О чем она думает? Она смотрела на него, как взрослая девушка на причиняющего беспокойство младшего брата. Да будут прокляты все девушки и женщины!

– Нет, Саймон, – сказал Бинабик, усаживаясь рядом на корточки и внимательно его оглядывая. – Я поведал им многое, и история о наших совместных приключениях далеко не последняя в этом списке. Ярнауга подтвердил большую часть из того, на что намекал мой наставник. Он также получил одно из последних посланий Моргенеса. Нет, никто не посчитал тебя безумцем, хотя я думаю, что еще не все верят в серьезность грозящей нам опасности. В особенности барон Девасалль, так мне кажется.

– Хм-мм, – сказал Изгримнур и поскреб сапогом по полу. – Если с парнем все в порядке, полагаю, нам лучше вернуться. Как ты считаешь, Саймон? Да, ну… нам с тобой нужно поговорить. – Герцог протиснул свое массивное тело в узкую дверь кладовой и зашагал по коридору.

– И мне пора, – проговорила Мириамель, вставая и отряхивая большую часть пыли с подола платья. – Есть вещи, по которым не следует принимать решения до того, как я все услышу, что бы ни думал мой дядя.

Саймон хотел поблагодарить ее, но не придумал, что сказать, лежа на спине – и не чувствуя себя еще более смешным, чем сейчас. К тому моменту, когда он решил забыть о гордости, принцесса удалилась в шорохе шелков.

– И если ты окончательно пришел в себя, Саймон, – сказал Бинабик, протягивая ему маленькую ладонь, – есть вещи, которые мы должны услышать на совете; думаю, Наглимунд никогда не видел Раед таким.

– Прежде всего, юноша, – сказал Ярнауга, – я верю в твой рассказ, но ты должен понимать, что на холме был не Инелуки. – Огонь в очаге догорел, превратившись в тлеющие угольки, но никто не покинул зал. – Будь это Король Бурь в том обличье, которое он носит сейчас, ты превратился бы в бессмысленную оболочку, распростертую рядом с Камнями Гнева. Нет, кроме бледных норнов, Элиаса и его вассалов ты видел одного из членов Красной Руки. Тем не менее то, что ты сохранил после такого ночного видения разум и сердце – настоящее чудо.

– Но… но… – Саймон начал вспоминать, что сказал старик перед тем, как стена забывчивости рухнула и на Саймона потоком обрушились воспоминания о той жуткой ночи – Ночи Побивания Камнями, как назвал ее доктор, и снова почувствовал недоумение и смущение. – Но я думал, вы говорили, что Инелуки и его… Красная Рука… мертвы?

– Да, мертвы, их земные тела полностью сгорели в последние мгновения пожара, – ответил Ярнауга. – Но нечто уцелело: появился кто-то или что-то, способное воссоздать меч Скорбь. Каким-то образом – и нет нужды в твоем свидетельстве, ведь именно для этого создан Орден Манускрипта – Инелуки и Красная Рука остались: быть может, как сны живых или их мысли, тени, существование которых поддерживает лишь ненависть, а также ужасные руны, созданные Инелуки во время последних заклинаний. Каким-то образом тьма, что царила в разуме Инелуки в самом конце, не умерла.

Король Эльстан Фискерн пришел в Хейхолт, замок, стоявший на костях Асу’а, через три столетия. Эльстан был мудрым человеком, искавшим знания, и он обнаружил в руинах под Хейхолтом свидетельства, позволившие ему понять, что Инелуки не уничтожен окончательно. Эльстан создал Орден, членом которого являюсь и я, – к сожалению, наше число быстро уменьшается, мы потеряли Моргенеса и Укекука, – чтобы древнее знание не исчезло.

И не только о темном повелителе ситхи, но и другие вещи, потому что на севере Светлого Арда наступили тяжелые времена. За прошедшие годы нам удалось узнать, точнее, догадаться, что каким-то образом Инелуки, его призрак, или тень, или воля, снова появились среди тех немногих, что могли его принять.

– Норны! – сказал Бинабик, словно окружавший его туман вдруг рассеялся.

– Норны, – подтвердил Ярнауга. – Я сомневаюсь, что поначалу даже Белые Лисы понимали, во что он превратился, но скоро его влияние на Стормспейке стало настолько сильным, что никто не осмеливался ему возражать. Красная Рука к нему вернулась, хотя и не в той форме, в какой они были на земле.

– А мы думали, что Локен, которого почитали черные риммеры, был нашим огненным богом языческих времен, – удивленно проговорил Изгримнур. – Если бы я знал, как далеко они ушли от тропы света… – Он провел пальцами по Дереву, висевшему у него на груди. – Усирис! – едва слышно прошептал герцог.

Принц Джошуа, который уже довольно давно молча слушал, наклонился вперед.

– Но почему этот демон из прошлого, наш истинный враг, не явил себя? – спросил он. – Почему использует моего брата Элиаса в качестве марионетки?

– Теперь мы подходим к той области, где даже долгие годы моих изысканий в Тунголдире не могут нам помочь. – Ярнауга пожал плечами. – Я наблюдаю, я слушаю и снова наблюдаю, ведь именно такова моя задача – но что задумал Король Бурь, знать не могу.

Этельферт из Тинсетта встал и откашлялся. Джошуа кивком разрешил ему говорить.

– Если все это правда… а в моей голове такое укладывается с трудом, я должен сказать… возможно… я могу, наконец, догадаться. – Этельферт огляделся по сторонам, словно опасался, что на него обрушится шквал возражений из-за его самонадеянности. – Риммер, – продолжал он, кивнув в сторону старого Ярнауги, – говорит, что именно наш Эльстан Фискерн первым догадался, что Король Бурь вернулся. Это произошло через триста лет после того, как Фингил взял Хейхолт, или как там раньше его называли. С тех пор прошло еще две сотни лет. Мне кажется… демон, так его следует называть, слишком долго копил силу.

И теперь, – продолжал Этельферт, – мы, люди, что обороняли свои земли от жадных соседей, – тут он бросил хитрый взгляд в сторону Ордмаэра, но толстый барон, который уже давно сильно побледнел, не обратил внимания на его намек, – знаем, что лучший способ оставаться в безопасности и выиграть время, чтобы стать сильнее, – вынудить соседей сражаться друг с другом. Мне представляется, сейчас как раз это и происходит. Демон риммеров делает Элиасу подарок, а потом заставляет его сражаться с баронами, герцогами и всеми прочими. – Этельферт огляделся, поправил тунику и сел.

– Это вовсе не «демон риммеров», – прорычал Эйнскалдир. – Мы благочестивые эйдониты.

Джошуа не стал обращать внимания на слова северянина.

– В том, что вы говорите, лорд Этельферт, есть здравый смысл, но я думаю, что те, кто хорошо знают Элиаса, понимают, что у него есть и собственные планы.

– Ему не потребовались демоны ситхи, чтобы украсть мои земли, – с горечью сказал Изгримнур.

– Тем не менее, – продолжал Джошуа, – я полагаю, что Ярнауга, Бинабик из Иканука… и молодой Саймон, который был учеником доктора Моргенеса… полностью достойны доверия. Я бы хотел сказать, что их истории кажутся мне неправдоподобными, сейчас я и сам не совсем понимаю, чему верю, но и отбрасывать их не стану. – Он снова повернулся к Ярнауге, ворошившему угли в ближайшем очаге железной кочергой. – Если твои страшные предупреждения правдивы, то скажи мне одну вещь: чего хочет Инелуки?

Старик посмотрел в огонь, потом энергично ткнул в камин кочергой.

– Как я уже говорил, принц Джошуа, моя задача заключалась в том, чтобы быть глазами Ордена, Моргенес и наставник молодого Бинабика знали больше меня о том, какие мысли могли наполнять разум властелина Стормспайка. – Он поднял руку, чтобы предотвратить новые вопросы. – Если бы мне предложили угадать, я бы сказал: подумайте о ненависти, которая помогла Инелуки уцелеть в пустоте и привела обратно из огня собственной гибели…

– Значит, Инелуки хочет мести? – спросил Джошуа, и его голос глухо прозвучал в темном зале, где тяжело дышали люди.

Ярнауга лишь продолжал смотреть на тлеющие угли.

– Нам нужно многое обдумать, – сказал господин Наглимунда, – и решения будут совсем непростыми. – Принц встал, высокий и бледный, его тонкое лицо превратилось в маску, скрывавшую мысли. – Мы вернемся сюда завтра на закате. – Принц вышел из зала в сопровождении стражников в сером.

Люди в зале стали поворачиваться друг к другу, собираясь в небольшие молчаливые группы. Саймон увидел, что Мириамель, у которой так и не появился шанс заговорить, выходит вместе с Эйнскалдиром и хромавшим герцогом Изгримнуром.

– Пойдем, Саймон, – сказал Бинабик и потянул его за рукав. – Думаю, мне нужно дать Кантаке побегать, пока дождь стал слабее. Нужно уметь пользоваться такими вещами. Я еще не утратил способности получать удовольствие от прогулки, когда ветер бьет в лицо… к тому же мне нужно многое обдумать.

– Бинабик, – сказал Саймон, на плечи которого тяжело легли события дня. – Ты помнишь сон, который у меня… у всех нас… был в доме Джелой? Стормспайк… и книга?

– Да, – мрачно ответил тролль. – Это одна из тех вещей, что меня беспокоят. Слова, которые ты видел, они мне запомнились. И я опасаюсь, что в них заключена ужасно важная загадка.

– Дю… Дю… Свер… – попытался произнести Саймон, сражаясь с путаницей воспоминаний.

– ДюСварденвирд, так это звучало, – со вздохом сказал Бинабик. – Фатум Мечей.

♕

Жаркий воздух безжалостно бил в безволосое, незащищенное лицо Прайрата, но он не позволял окружающим увидеть, что это доставляет ему неудобство. Когда Прайрат в развевающихся одеждах шагал по литейному цеху, он с удовлетворением отмечал, что рабочие в тяжелой одежде и масках на лицах смотрят на него и вздрагивают, когда он проходит мимо. Возбужденный пульсирующим светом горна, он рассмеялся, представив на мгновение архидемона, вышагивающего по плиткам Ада, и мелких дьяволов, в страхе разбегающихся во все стороны.

Однако почти сразу настроение у него изменилось, и он нахмурился. Что-то произошло с жалким мальчишкой волшебника – Прайрат ощущал это так же четко, как если бы кто-то ударил его чем-то острым. Между ними после Ночи Побивания Камнями возникла тонкая связь, и ее присутствие грызло Прайрата, мешало сосредоточиться. Сегодняшнее дело было слишком важным, слишком опасным, чтобы он мог позволить себе хоть немного отвлечься. Теперь мальчишка снова думает о той ночи, наверное, рассказывает, что ему известно, Ллуту, или Джошуа, или еще кому-нибудь. Нужно срочно что-то сделать с мерзким, лезущим не в свое дело юнцом. Что-нибудь серьезное.

Прайрат остановился перед огромным тиглем, расправил плечи и сложил руки на груди. Так он простоял довольно долго, чувствуя, как постепенно нарастает гнев. Наконец один из литейщиков поспешно подошел к нему и неуклюже преклонил колено.

– Как мы можем вам служить, господин Прайрат? – спросил мужчина, голос которого заглушала влажная тряпица, скрывавшая нижнюю часть лица.

Священник так долго молча смотрел в лицо мужчины, что смущение превратилось в настоящий страх.

– Где ваш надсмотрщик? – прошипел Прайрат.

– Он там, святой отец. – Мужчина показал на темные проходы в стене пещеры. – Один из маховиков на лебедке вышел из строя… ваше высокопреосвященство.

Что было неуместно, ведь официально он все еще оставался простым священником, но то, как это прозвучало, не вызвало у Прайрата раздражения.

– Ну?… – спросил Прайрат. Мужчина не ответил, и тогда священник сильно лягнул его по защищенной кожей голени. – Тогда приведи его!

С низким поклоном мужчина захромал прочь, двигаясь в своих тяжелых одеждах, как ребенок, только научившийся ходить. Прайрат знал, что у него на лбу появились струйки пота, а легкие изнывали от невыносимо горячего воздуха, тем не менее его губы искривились в странной улыбке. Ему доводилось переносить вещи и похуже; Господь… или Кто-там-еще… знал, что он прошел через более тяжелые испытания.

Наконец, пришел надсмотрщик, огромный и осторожный. Его рост, когда он, наконец, остановился и теперь возвышался над Прайратом, уже можно было считать оскорблением.

– Полагаю, тебе понятно, из-за чего я пришел? – спросил священник, черные глаза которого заблестели, а рот искривился от неудовольствия.

– Из-за машин, – ответил надсмотрщик тихо, но по-детски раздраженно.

– Да, речь идет об осадных машинах! – резко сказал Прайрат. – И сними проклятую маску, Инч, чтобы я тебя видел, когда с тобой разговариваю.

Надсмотрщик поднял волосатую лапищу и снял кусок ткани. Его изуродованное лицо со следами ожогов вокруг пустой правой глазницы еще больше усилило у Прайрата ощущение, будто он оказался в одном из залов преисподней.

– Машины еще не готовы, – упрямо сказал Инч. – Мы потеряли трех человек, когда в прошлый дрордень обрушилась одна из больших машин. Работы продвигаются слишком медленно.

– Я знаю, что они недостроены, – заявил Прайрат. – Набери еще людей. Эйдон знает, в Хейхолте полно бездельников. Мы заставим работать дворян, пусть у них появятся мозоли на нежных руках. Король хочет, чтобы машины были готовы. Сейчас. Он отправляется воевать через десять дней. Десять дней, будь ты проклят!

Одна бровь Инча поднялась медленно, точно разводной мост.

– Наглимунд, – пробормотал Инч. – Он пойдет в Наглимунд, не так ли? – В единственном глазу Инча запылал голодный огонь.

– Не тебе, покрытой шрамами обезьяне, об этом беспокоиться, – презрительно бросил Прайрат. – Ты должен просто сделать машины! Ты ведь знаешь, почему ты получил столь высокую должность, – впрочем, мы легко можем тебя ее лишить…

Прайрат чувствовал, что Инч смотрит ему вслед, когда повернулся и пошел прочь, и ощущал каменное присутствие великана в дымном мерцающем свете. Быть может, не следовало оставлять этого зверя в живых, и не пора ли исправить ошибку.

Священник подошел к одной из широких лестничных площадок наверху, от которой вправо и влево отходили коридоры, когда из темноты перед ним внезапно возникла фигура.

– Прайрат?

Священник, у которого были железные нервы и он даже не вскрикнул бы, если бы получил удар топором по голове, тем не менее почувствовал, как сердце у него забилось быстрее.

– Ваше величество, – ровным голосом ответил он.

Элиас, непреднамеренная насмешка на литейщиков внизу, был в черном плаще с капюшоном, закрывавшим лицо. В последнее время он неизменно одевался именно так, во всяком случае, когда покидал свои покои, – и всегда носил на боку меч в ножнах. Приобретение этого клинка подарило королю такое могущество, каким обладали лишь немногие смертные, но ему пришлось заплатить за него немалую цену. Красному священнику хватило мудрости, чтобы понимать, что заключение подобных сделок дело очень тонкое.

– Я… не могу спать, Прайрат, – сказал Элиас.

– Ну, это вполне объяснимо, мой король, – ответил священник. – На ваши плечи легла огромная тяжесть.

– Но ты помогаешь мне… во многом. Ты уже видел осадные машины? – спросил король.

Прайрат кивнул, но потом сообразил, что Элиас мог не разглядеть в темноте его жеста.

– Да, сир, – сказал священник. – Я бы с удовольствием поджарил Инча, он настоящая свинья, а не надсмотрщик, в одной из его печей. Но мы построим машины, сир, не сомневайтесь.

Король довольно долго молчал, поглаживая рукоять меча.

– Наглимунд должен быть раздавлен, – наконец сказал Элиас. – Джошуа выступил против меня.

– Он больше не ваш брат, сир, теперь он враг, – заявил Прайрат.

– Нет, нет… – медленно проговорил Элиас, впавший в глубокую задумчивость. – Он мой брат. Вот почему я не должен позволить ему идти против меня. Мне это представляется очевидным. Разве не так, Прайрат?

– Конечно, ваше величество.

Король поплотнее запахнул плащ, словно спасаясь от холодного ветра, но идущий снизу воздух от работавших горнов был горячим.

– Ты уже нашел мою дочь, Прайрат? – неожиданно спросил Элиас, поднимая голову.

Священник смутно разглядел, как вспыхнули глаза короля, – лицо оставалось в тени пещеры капюшона.

– Я уже вам говорил, сир, если она не отправилась в Наббан к семье матери – а наши шпионы так не думают, – тогда она в Наглимунде с Джошуа.

– Мириамель. – Король выдохнул имя дочери, и оно поплыло вниз по каменной лестнице. – Я должен ее вернуть! Должен! – Король вытянул руку перед собой, и его пальцы сжались в кулак. – Она единственный кусок здоровой плоти, который я спасу из сломанной оболочки дома моего брата. Остальных я растопчу в пыль.

– Теперь у вас есть сила, мой король, – сказал Прайрат. – И могущественные друзья.

– Да. – Верховный король медленно кивнул. – Да, это правда. А что слышно от охотника Ингена Джеггера? Он не нашел мою дочь, и он не вернулся. Где он сейчас?

– Он преследует мальчишку, ученика волшебника, ваше величество, – ответил Прайрат. – Для него это стало… личным делом. – Священник взмахнул рукой, словно стараясь избавиться от неприятных мыслей о черном риммере.

– Слишком много усилий потрачено на то, чтобы отыскать мальчишку, который, как ты говоришь, знает много наших тайн. – Король нахмурился, и его голос стал резким. – Я бы хотел, чтобы не меньше сил было отдано на поиски моей плоти и крови. Я недоволен. – На миг его глаза в тени капюшона гневно вспыхнули.

Он повернулся, собираясь уйти, но в последний момент остановился.

– Прайрат? – голос короля снова изменился.

– Да, сир?

– Как ты думаешь, я стану спать лучше… когда Наглимунд будет уничтожен и я верну дочь?

– Я уверен, сир, – ответил Прайрат.

– Хорошо. В таком случае я получу еще больше удовольствия.

Элиас скрылся в темном коридоре. Прайрат не шевелился, но прислушивался к звуку удалявшихся шагов короля до тех пор, пока они не слились с ударами молотов Эркинланда, чей монотонный грохот доносился из глубин пещеры.

Глава 34

Забытые мечи

♕

Воршева сердилась, кисть дрожала у нее в руке, и на подбородке появилась красная линия.

– Видишь, что я наделала! – сказала она, и раздражение усилило ее акцент, характерный для тритингов. – Ты поступаешь жестоко, когда меня торопишь. – Она вытерла рот платком и начала все заново.

– Клянусь Эйдоном, женщина, есть более важные вещи, чем проблема раскраски губ. – Джошуа встал и принялся расхаживать по спальне.

– Не нужно так со мной говорить, сэр! И не ходи у меня за спиной… – она взмахнула рукой, пытаясь найти подходящие слова, – туда и обратно, туда и обратно. Если ты должен вышвырнуть меня за дверь, как обычную женщину, следующую за солдатами, дай мне хотя бы привести себя в порядок.

Принц поднял кочергу и подошел к камину.

– Тебя никто не собирается выгонять за дверь, миледи, – заявил он.

– Если я твоя леди, – нахмурилась Воршева, – то почему я не могу остаться? Ты меня стыдишься.

– Потому что мы будем говорить о вещах, которые тебя не касаются, – ответил Джошуа. – Возможно, ты не заметила, но мы готовимся к войне, и я сожалею, если причиняю тебе неудобства, – проворчал он, встал и поставил кочергу на место. – Пообщайся с другими леди. И радуйся, что тебе не нужно делить со мной бремя забот.

Воршева резко повернулась к нему лицом.

– Другие леди меня ненавидят! – сказала она, прищурив глаза, и прядь черных волос упала на щеку. – Я слышу, как они шепчутся о шлюхе Джошуа из луговых земель. И я ненавижу их – северные коровы! В землях моего отца их бы выпороли за такое… такое… – она пожала плечами, не в силах совладать со все еще чужим языком, – такое неуважение! – Ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы справиться с дрожью.

– Почему вы так холодны ко мне, сэр? – наконец, снова заговорила она. – И зачем привезли сюда, в эту северную страну?

Принц поднял голову, и на мгновение его суровое лицо смягчилось.

– Иногда я и сам себя об этом спрашиваю. – Он медленно покачал головой. – Прошу тебя, если тебе не нравится общество придворных дам, позови арфиста, пусть споет для тебя. Пожалуйста. Я не желаю вступать сегодня в споры.

– И ни в какой другой день. Кажется, ты совсем меня не хочешь – зато разные старые вещи, да, да, они тебе интересны! Ты и твои древние книги!

Терпение Джошуа подошло к концу.

– Да, сегодня мы будем говорить о событиях, которые произошли давно, но они важны для нашей нынешней борьбы. Проклятие, женщина, я принц этой страны и не могу уклоняться от своих обязательств!

– У тебя это получается даже лучше, чем ты думаешь, принц Джошуа, – холодно ответила она, накидывая на плечи плащ.

У двери Воршева обернулась.

– Я ненавижу то, что ты думаешь только о прошлом – старые книги, старые сражения, старая история… – она скривила губы, – старая любовь. – Она вышла и захлопнула за собой дверь.

♕

– Спасибо вам, принц, за то, что пригласили нас в свои покои, – сказал Бинабик, на круглом лице которого застыла тревога. – Я бы не стал вас просить, если бы не считал мое дело важным.

– Конечно, Бинабик, – ответил принц. – Я и сам предпочитаю говорить в более спокойной обстановке.

Тролль и старый Ярнауга отодвинули жесткие стулья, чтобы сесть рядом с Джошуа за стол. Отец Стрэнгъярд, который их сопровождал, тихо расхаживал по комнате, разглядывая гобелены. Несмотря на долгие годы, проведенные в Наглимунде, он впервые попал в личные покои принца.

– Я все еще не пришел в себя после того, что услышал вчера, – сказал Джошуа и указал на листы пергамента, которые Бинабик перед ним разложил. – А теперь вы говорите, что мне следует узнать еще кое-что? – По губам принца скользнула короткая грустная улыбка. – Должно быть, бог наказывает меня, реализуя мой кошмар – управление замком во время осады, – а потом усложняет все еще больше.

Ярнауга наклонился вперед.

– Надеюсь, вы помните, принц Джошуа, мы говорим не о кошмаре, а о мрачной реальности. Мы не можем позволить себе думать о ней, как о фантазиях.

– Мы с отцом Стрэнгъярдом несколько дней изучали архивы замка, – сказал Бинабик. – С тех самых пор, как я здесь появился, мы пытаемся понять, что такое Фатум Мечей.

– Иными словами, речь о сне, про который ты рассказал? – спросил Джошуа, лениво перекладывая листы, лежавшие перед ним на столе. – Того, что приснился тебе и юноше ночью в доме женщины-ведьмы?

– И не только о нем, – сказал Ярнауга, и его глаза стали похожи на осколки голубого льда. – О ночах до того, как я покинул Тунголдир, – тогда мне также приснился сон о великой книге. «Дю Сварденвирд» – так было написано на ней огненными буквами.

– Конечно, я слышал о книге священника Ниссеса, – кивнув, ответил принц, – когда учился вместе с братьями ордена Усириса. Она была знаменитой, но уже давно не существует. Надеюсь, вы не собираетесь сказать, что нашли ее в нашей библиотеке?

– Нет, но не из-за того, что недостаточно старательно искали, – ответил Бинабик. – И если книга все еще существует, из всех мест, кроме разве Санцеллан Эйдонитиса, ее следовало искать здесь. Стрэнгъярд сумел собрать поразительную библиотеку.

– Вы очень добры, – сказал старый архивариус, продолжавший смотреть на стену с гобеленами, чтобы никто не заметил недостойного румянца удовольствия, который появился на его щеках, он не хотел лишиться репутации хладнокровного историка.

– На самом деле, несмотря на все наши со Стрэнгъярдом усилия, именно Ярнауга частично решил проблему, – продолжал Бинабик.

Старик наклонился вперед и постучал костлявым пальцем по пергаменту.

– Это оказалось большой удачей, которая пойдет на пользу всем нам. Моргенес однажды прислал мне вопрос о Ниссесе – который, как и я, был риммером, – чтобы я помог заполнить пробелы в его описании жизни вашего отца, короля Джона. Боюсь, я не слишком ему помог, но рассказал все, что знал. Однако я не забыл про его вопрос.

– И, – возбужденно заговорил Бинабик, – нам опять повезло: единственное, что Саймону удалось сохранить перед пожаром в покоях Моргенеса, был… этот манускрипт! – Он схватил пачку листов пергамента короткой смуглой рукой и помахал ею над головой. – «Жизнь и правление короля Джона Пресбитера», Моргенеса Эрсестриса. В некотором смысле доктор все еще с нами!

– Мы очень многим ему обязаны, – торжественно произнес Ярнауга. – Он предвидел приближение темных дней и сделал многочисленные приготовления – хотя о некоторых мы до сих пор ничего не знаем.

– Но сейчас важнее всего, – вмешался тролль, – является другое: его жизнеописание Престера Джона. Вот, взгляните! – Он вложил листы в руку Джошуа.

Принц начал их просматривать, потом поднял голову и слабо улыбнулся.

– Чтение архаичных и запутанных записей Ниссеса возвращает мою память к студенческим дням, когда я проводил время в архивах Санцеллан Эйдонитиса. – Принц грустно покачал головой. – Конечно, они завораживают, и я молюсь, чтобы когда-нибудь у меня появилась возможность изучить полную работу Моргенеса, однако я все еще не понимаю. – Он поднял страницу, которую читал. – Здесь описание того, как был выкован клинок Скорбь, но я не вижу в нем никакой новой информации по сравнению с той, что нам сообщил Ярнауга. Зачем нам этот манускрипт?

Бинабик, с разрешения Джошуа, забрал манускрипт.

– Нам следует быть внимательнее, принц Джошуа, – сказал он. – Моргенес цитирует Ниссеса – и тот факт, что он действительно изучал, по крайней мере, часть «Дю Сварденвирда», лишь подтверждает находчивость Моргенеса – он повторяет слова Ниссеса, когда тот говорит о двух другихВеликих мечах. Еще двух, кроме Скорби. Вот, позвольте мне прочитать отрывок.

Бинабик откашлялся и начал:

– Первый из Великих мечей в своей исходной форме появился с Небес тысячу лет назад.

Усирис Эйдон, которого Мать Церковь называла Сыном и Воплощением Бога, висел уже девять дней и девять ночей на Древе Казни, на площади перед храмом Ювениса в Наббане. Ювенис являлся языческим богом правосудия, и император Наббана был полон решимости вешать ужасных преступников, которых его суд приговорил к смерти, на ветвях дерева Ювениса. Поэтому и висел Озерный Усирис, виновный в кощунстве и мятеже, поскольку он объявил, что Бог Един. Головой вниз, как подвешивают тушу быка.

И вот пришла Девятая ночь, великий Грохот и полоса огня, и несущая смерть Молния с небес обрушилась на землю и уничтожила храм, превратив в тысячу обломков. Когда зловоние и пламя развеялись, оказалось, что тело Усириса Эйдона исчезло, и прогремел оглушительный крик: Господь вернул Его на Небеса и наказал врагов, хотя кое-кто говорил, что терпеливые последователи Усириса сняли Его тело и сбежали во время наступившей суматохи. Этих неверующих быстро заставили замолчать, и Слово о чудесах стало быстро распространяться по всем кварталам города. Так началось падение языческих богов Наббана.

В дымящихся развалинах храма остался лежать огромный Камень, над которым поднимался пар. Эйдониты объявили, что это языческий алтарь, расплавленный мстительным огнем Единого Бога.

Я, Ниссес, считаю, что это была пылающая Небесная Звезда, упавшая на землю, как уже случилось во время События.

От расплавленного камня взяли огромный кусок, императорские кузнецы посчитали его подходящим и выковали из него великий Клинок. В память о бичующих ветвях, что сдирали кожу со Спины Усириса, звездный меч – как и следовало ожидать – получил имя ШИП, и в нем была заключена великая магия…

– Таким образом, – продолжал Бинабик, – меч Шип стали передавать от одного правителя Наббана другому, пока, наконец, он не попал к…

– К сэру Камарису, любимому другу моего отца, – закончил Джошуа. – Существует множество историй про Шип, но я до сих пор не знал, откуда взялся сам меч… если стоит верить Ниссису. В этом отрывке есть что-то от ереси.

– Те его утверждения, которые удалось проверить, ваше высочество, оказались истинными, – заметил Ярнауга, поглаживая бороду.

– И тем не менее, – сказал Джошуа, – что все это значит? Когда Камарис утонул, его меч пропал.

– Позвольте поделиться с вами еще одним фрагментом сочинений Ниссеса, – ответил Бинабик. – В нем говорится о третьем куске нашей головоломки.

Второй из Великих мечей появился из-за моря, он приплыл через соленый океан с запада Светлого Арда.

В течение нескольких лет морские пираты регулярно являлись из далекой холодной страны, которую называли Ийсгард, но после грабежей возвращались обратно.

А потом в их стране произошла какая-то трагедия или катастрофа, жителям Ийсгарда пришлось оставить свои земли и вместе с семьями на лодках перебраться в Светлый Ард, чтобы осесть в Риммерсгарде, на севере, на моей земле, далеко от места их рождения.

Когда они сошли на берег, король Элврит поблагодарил Удуна и других языческих богов и приказал, чтобы железный киль его корабля перековали в меч для защиты его народа в новых землях.

В результате киль передали двернингам, скрытной и умелой расе, они отделили Чистые и Важные металлы способами, которые хранили в тайне, и выковали длинный сверкающий меч.

Но потом, когда они стали обсуждать плату, король Элврит и мастер двернингов поссорились, король убил кузнеца и забрал меч, не заплатив за него, что в дальнейшем привело к многочисленным бедам.

В честь их прибытия в новую страну Элврит назвал меч Миннеяр, что означало «Год Памяти».

Тролль закончил чтение и подошел к столу, чтобы выпить воды из кувшина.

– Итак, Бинабик из Иканука, два могущественных меча, – сказал Джошуа. – Быть может, ужасный год размягчил мой мозг, но я не понимаю, какое значение это для нас имеет.

– Три меча, – поправил Ярнауга, – считая Джингизу Инелуки – клинок, который мы называем Скорбь. Три великих меча.

– Вы должны прочитать последнюю часть книги Ниссеса, которую цитирует Моргенес, принц Джошуа, – неожиданно заговорил Стрэнгъярд, только сейчас присоединившись к разговору. Он взял пергамент, который Бинабик оставил на столе. – Вот, послушайте, пожалуйста. Последняя часть из стихотворения безумца.

Когда вырастет иней на лепестках гвоздик,

прочитал вслух Джошуа, —

И в Колодце почернеет вода,

А тени пойдут вдоль дорог любых…

Три меча вернутся тогда.

Когда выползут буккены из-под земли,

Гюне спустятся с гор сюда.

Страх поселится в мирных снах твоих…

Три меча вернутся тогда.

Чтобы ход Судьбы успеть изменить,

Туману времени стать чистым, как вода.

Если начать рано, можно все упустить…

Три меча вернутся тогда[3].

– Я думаю… я понимаю, – сказал принц с растущим интересом. – Кажется, это пророчество относится к нашим дням – как если бы Ниссес каким-то образом знал, что Инелуки вернется.

– Да, – сказал Ярнауга, причесывая бороду пальцами и глядя через плечо Джошуа, – и получается, если все пойдет правильно, Три меча должны встретиться снова.

– Мы считаем, принц, – вмешался Бинабик, – что если Короля Бурь можно победить, то только в том случае, если мы найдем три меча.

– Три меча, о которых говорит Ниссес? – спросил Джошуа.

– Да, получается так, – кивнул Бинабик.

– Но если то, что видел Саймон, правда, Скорбь уже в руках моего брата. – Принц нахмурился, и на его бледном лбу появились морщины. – Жаль, что нельзя просто войти в Хейхолт и забрать у него меч, тогда нам не пришлось бы прятаться здесь, в Наглимунде.

– О Скорби нам следует тревожиться в последнюю очередь, принц, – сказал Ярнауга. – Сейчас нам необходимо найти два оставшихся. Я получил свое имя за тренированный взгляд и зоркость глаз, но даже я не могу видеть будущее. Возможно, мы сумеем отыскать способ забрать Скорбь у Элиаса или он совершит какую-то ошибку. Нет, для нас сейчас важнее Шип и Миннеяр.

Джошуа откинулся на спинку стула, скрестил ноги и прижал пальцы к закрытым глазам.

– Это напоминает детские истории! – воскликнул он. – Как простым людям выжить в такие времена? Холодная зима в месяц ювен… восставший Король Бурь, который, на самом деле, мертвый принц ситхи… а теперь еще и отчаянные поиски давно утраченных мечей – безумие! Безрассудство! – Он открыл глаза и выпрямился. – Что мы можем сделать? Я верю во все, что здесь сказано… значит, и я безумен.

Принц встал и начал расхаживать по комнате. Остальные наблюдали за ним, довольные, что, несмотря на слабость надежд, им удалось убедить Джошуа увидеть правду.

– Отец Стрэнгъярд, – наконец, заговорил Джошуа, – вы не разыщете герцога Изгримнура? Я отослал пажей, чтобы мы могли говорить без посторонних ушей.

– Конечно, – сказал архивариус и так поспешно вышел, что его просторные одежды взметнулись вокруг худого тела.

– Не имеет значения, что произойдет, – продолжал Джошуа, – но мне сегодня придется дать многочисленные объяснения на Раеде. И я бы хотел иметь рядом с собой Изгримнура. Бароны знают его как практичного человека, а ко мне все еще относятся с подозрением из-за долгих лет, проведенных в Наббане и моих странных интересов. – Принц устало улыбнулся. – Если безумные вещи, рассказанные вами, окажутся правдой, значит, наша задача еще сложнее, чем когда-либо. Если за моей спиной будет стоять герцог Элвритсхолла, полагаю, бароны последуют его примеру – хотя и не думаю, что разделю с ними последнюю часть полученной информации, пусть она и предлагает хоть какую-то надежду. Я не верю в способность некоторых лордов сохранить столь поразительные вещи в секрете.

Принц вздохнул.

– Иметь одного лишь Элиаса в качестве врага было плохо. – Он встал, глядя на пылающий камин. Его глаза заблестели, словно наполнились светоотражающей жидкостью. – Мой бедный брат.

Бинабик поднял голову, удивленный тоном принца.

– Мой бедный брат, – повторил Джошуа. – Теперь и он оказался в кошмаре – Король Бурь! Белые Лисы! Я думаю, он не понимает, что делает.

– Кому-то должно быть известно, что они делают, принц, – заявил тролль. – Хозяин Стормспайка и его подручные не станут, как мне кажется, переходить от дома к дому, точно уличные торговцы, продающие всякие мелочи.

– О, я не сомневаюсь, что Прайрат каким-то образом до них добрался, – сказал Джошуа. – Мне с прежних времен в семинарии Братства Усириса известно о его порочной жажде древних запретных знаний. – Он с горечью покачал головой. – Но Элиас, пусть он и смел, как медведь, никогда не доверял тайнам старых книг и лишь посмеивался над учением. И очень боялся разговоров о духах и демонах. Все эти качества усилились после смерти его жены. Интересно, что он думает об ужасе, который выпустил на свободу ради такой сделки. Возможно, теперь он о ней жалеет – какие жуткие у него союзники! Бедный, глупый Элиас…

Снова пошел дождь, и, когда Стрэнгъярд вернулся с герцогом, оба промокли после вынужденной прогулки через длинный двор замка. Изгримнур остановился в дверном проеме покоев Джошуа, переступая с ноги на ногу, точно нервная лошадь.

– Я только что навещал жену, – объяснил герцог. – Она и еще несколько женщин успели уехать до приезда Скали к тану Тоннруду, ее дяде. Она привезла с собой полдюжины моих людей и два десятка женщин и детей. И обморозила пальцы, моя бедная Гутрун.

– Я сожалею, что мне пришлось оторвать тебя от нее, в особенности если она пострадала, – извинился принц, поднимаясь, чтобы пожать герцогу руку.

– Ну, тут от меня пользы немного, – ответил Изгримнур. – С ней ее девочки, они помогут. – Он нахмурился, но в его голосе слышалась гордость. – Гутрун сильная женщина. И родила мне сильных сыновей.

– И мы придем на помощь твоему старшему, Изорну, можешь не беспокоиться. – Джошуа подвел Изгримнура к столу и протянул ему манускрипт Моргенеса. – Однако я опасаюсь, что нас ждет не одна битва.

Когда герцог прочитал «Фатум мечей» и задал несколько вопросов, он снова просмотрел страницы.

– Тут есть стихотворение, верно? – наконец, сказал он. – Вы думаете, оно является ключом ко всему?

– Если вы имеете в виду ключ, который запирает дверь, – сказал Ярнауга, – то да, мы на это рассчитываем. Мы должны найти мечи из пророчества Ниссеса, мечи, что остановят Короля Бурь.

– Но ваш мальчик утверждает, что у Элиаса уже есть меч ситхи, – я сам видел у него незнакомый клинок, когда он сказал, что я могу уехать в Элвритсхолл. Большой необычный меч.

– Нам это известно, герцог, – заметил Бинабик. – Мы должны найти два других.

Изгримнур с подозрением нахмурился, повернувшись к троллю.

– И что ты хочешь от меня, маленький человечек? – спросил герцог.

– Только твоей помощи, в какой бы форме ты ни захотел ее предоставить, – ответил Джошуа, протягивая руку, чтобы похлопать Изгримнура по плечу. – Кстати, Бинабик из Иканука здесь по той же причине.

– Вы что-нибудь слышали о судьбе Миннеяра, меча Элврита? – спросил Ярнауга. – Должен признаться, что мне бы следовало это знать, ведь цель нашего Ордена состоит в том, чтобы собирать подобную мудрость, но Миннеяр давно исчез из известных нам историй.

– Я знаю о нем от своей бабушки, она была прекрасной рассказчицей, – сказал Изгримнур, который прикусил усы, вспоминая. – Он по линии Элврита достался Фингилу Кроваворукому, а от Фингила его сыну Хьелдину. После того как Хьелдин вывалился из башни – и мертвый Ниссес остался лежать внутри, – меч вместе с короной риммеров и владычеством в Хейхолте захватил лейтенант Хьелдина Икфердиг.

– Икфердиг умер в Хейхолте, – смущенно заговорил Стрэнгъярд, протянув руки к огню в камине. – Сожженный король, так его называют в моих книгах.

– Он умер в пламени огненного дракона Шуракаи, – сказал Ярнауга. – Его поджарили, как кролика в тронном зале.

– Итак… – задумчиво сказал Бинабик, пока робкий Стрэнгъярд дрожал после слов Ярнауги, – Миннеяр либо остался внутри стен Хейхолта… либо огненное дыхание Красного дракона его уничтожило.

Джошуа встал и подошел к камину, где остался стоять, глядя в мерцающее пламя. Стрэнгъярд отошел в сторону, чтобы не мешать принцу.

– Два ставящих в тупик варианта, – сказал Джошуа, состроил гримасу и повернулся к отцу Стрэнгъярду. – Ты не принес мне сегодня хороших вестей, мудрый архивариус. – Отец Стрэнгъярд заметно помрачнел. – Сначала ты сказал, что единственная наша надежда в том, чтобы найти три легендарных клинка, а теперь утверждаешь, что два из них находятся у моего брата – если они вообще существуют. – Принц в смятении вздохнул. – А как же третий? Неужели Прайрат режет им мясо?

– Шип, – сказал Бинабик, усаживаясь на краю стола. – Меч великого рыцаря по имени Камарис.

– Выкованный из звездного камня, уничтожившего храм Ювениса в старом Наббане, – сказал Ярнауга. – Конечно, он отправился в море вместе с великим Камарисом, когда волна утащила его за борт в заливе Фираннос.

– Вот видите! – прорычал Джошуа. – Два у моего брата, а третий в крепких объятиях океана. Мы прокляты еще до того, как начали.

– Не вызывало сомнений, что манускрипт Моргенеса погибнет вместе с ним в пожаре, – сказал Ярнауга, и его голос стал суровым. – Кто бы мог подумать, что он окажется у нас, преодолев опасности и отчаяние, чтобы мы смогли прочитать пророчество Ниссеса? Однако манускрипт уцелел. И попал к нам. Надежда есть всегда.

– Прошу меня простить, принц, но остается только одно, – сказал Бинабик, с мудрым видом сидя на краю стола. – Нам следует вернуться в архивы и начать новые поиски, пока мы не отыщем ответ на загадку Шипа и других клинков. И отыскать его мы должны быстро.

– Да, очень быстро, – согласился Ярнауга, – нам нельзя терять драгоценного времени.

– Всеми средствами, – сказал Джошуа, пододвигая свой стул к камину и усаживаясь на него. – Мы должны спешить, но мне страшно – кажется, что времени уже не осталось.

♕

– Проклятье, проклятье и еще раз проклятье, – выругался Саймон, швыряя еще один камень с бастиона в пасть ветра. Казалось, Наглимунд стоит в огромной пустоте, заполненной серой пеной, а гора вздымается из стены метавшегося на ветру дождя. – Проклятье, – добавил он, наклоняясь, чтобы найти еще один камень на влажной стене.

Санфугол повернул к нему голову, его капюшон давно промок и превратился в сырую шапку.

– Саймон, – сердито сказал он, – ты не можешь получить все сразу. Сначала ты проклинаешь их за то, что они потащили тебя за собой, точно мешок коробейника, потом богохульствуешь и швыряешь камни потому, что тебя не пригласили на дневной совет.

– Да все я понимаю, – сказал Саймон, посылая следующий метательный снаряд вниз. – Я и сам не уверен, чего хочу. Я вообще ничего не знаю.

Арфист нахмурился.

– А я бы хотел знать, зачем мы сюда пришли? Неужели не нашлось места получше, где ты мог чувствовать себя несчастным и брошенным? Здесь холодно и мокро, как в заднице землекопа. – Он некоторое время стучал зубами, надеясь вызвать в собеседнике жалость. – Почему мы здесь?

– Потому что ветер и дождь прочищают мозги, – заявил Тайгер, возвращавшийся к двум приятелям вдоль бастиона. – Нет лучшего средства после ночной выпивки. – Маленький шут подмигнул Саймону, который догадался, что Тайгер давно сбежал бы вниз, если бы не наслаждался видом Санфугола, который дрожал, кутаясь в красивый серый плащ из бархата.

– Ну, – прорычал арфист, несчастный, точно промокший кот, – ты пьешь, как молодой, Тайгер, или как человек, впавший в детство, – и меня уже не удивляет, что ты бегаешь по стенам для развлечения, в точности как мальчишка-вор.

– О, Санфугол, – сказал Тайгер, и на его морщинистом лице появилась улыбка, пока он наблюдал, как очередной снаряд Саймона упал в пруд, который из-за долгого дождя появился на месте внутреннего двора замка, – и ты туда же… Эй! – Тайгер махнул рукой. – Кажется, это герцог Изгримнур? Я слышал, что он вернулся. Эй, герцог! – крикнул шут и помахал массивному мужчине внизу. – Изгримнур прищурился сквозь дождь. – Герцог Изгримнур! Это Тайгер!

– Да неужели? – закричал в ответ герцог. – Будь я проклят, это действительно ты, старый сын шлюхи!

– Идите сюда, поднимайтесь к нам! – позвал Тайгер. – Расскажите последние новости!

– Не стоит удивляться, – насмешливо заявил Санфугол, когда герцог побрел по залитому водой двору к винтовой лестнице, ведущей наверх, – что единственным человеком, кроме старого безумца, готовым сюда подняться по доброй воле, будет риммер. Наверное, для него здесь слишком тепло, ведь сейчас не идет дождь со снегом или град.

Изгримнур устало улыбнулся и кивнул Саймону с арфистом, потом повернулся, пожал морщинистую руку шута и по-дружески похлопал его по спине. Он был настолько выше и массивнее Тайгера, что походил на мать-медведицу, ласкающую медвежонка.

Герцог и шут обменивались новостями, Саймон швырял камни и слушал, а Санфугол стоял рядом, всем своим видом являя терпеливое и безнадежное страдание. Как и следовало ожидать, разговор с риммером перешел от обсуждения общих знакомых и приятных вещей к более мрачным темам. Изгримнур говорил о серьезной угрозе войны и тенях, собиравшихся на севере, и Саймон почувствовал, как холод, который пронизывающий ветер странным образом рассеял, возвращается.

Когда герцог приглушенным голосом начал рассказывать о Правителе Севера, а потом отказался продолжать, заявив, что о некоторых вещах не стоит говорить открыто, холод стал еще глубже проникать внутрь Саймона. Он смотрел в туманную даль, на темный кулак бури, что завис за дождями на северном горизонте, и почувствовал, как снова соскальзывает в путешествие по дороге сна.

…Обнаженные отроги скалистых гор в ореоле сине-фиолетового и желтого пламени. Королева в серебряной маске на ледяном троне и скандирующие голоса в скалах… Черные мысли давили на него, расплющивая, точно обод широкого колеса. Он точно знал, будет совсем просто пойти в темноту, в тепло, что таилось за холодом бури…

Все так близко… так близко…

– Саймон! – произнес голос у его уха.

Рука схватила за локоть. Он опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что край бастиона находится всего в нескольких дюймах от его ноги, а внизу, во внутреннем дворе замка, плещется вода.

– Что ты делаешь? – спросил Санфугол, тряхнув его руку. – Если ты упадешь со стены, у тебя будут не только сломаны кости.

– Я был… – сказал Саймон, чувствуя, как темная пелена туманит мысли, – я…

– Шип? – громко сказал Тайгер, отвечая на какую-то реплику Изгримнура. Саймон повернулся и увидел, что маленький шут дергает край плаща риммера, как упрямый ребенок. – Ты сказал Шип? Ну, в таком случае, почему ты сразу не пришел ко мне? Почему не обратился к старому Тайгеру? Я знаю все, что только можно, об этом клинке!

Старик повернулся к Саймону и арфисту.

– Кто пробыл с Джоном дольше меня? – продолжал Тайгер. – Кто? Конечно, я. Шутил и кувыркался, и играл для него целых шестьдесят лет. И для великого Камариса. Я видел, как он появился при дворе. – Шут снова повернулся к герцогу, и в его глазах загорелся свет, которого Саймон не видел прежде. – Я тот, кто вам нужен, – с гордостью продолжал Тайгер. – Быстро! Отведи меня к принцу Джошуа!

Кривоногий старый шут почти танцевал, такими легкими стали его шаги, когда ошеломленный риммер шел с ним к лестнице.

– Благодарение Господу и его ангелам, – пробормотал Санфугол, глядя им вслед. – Я предлагаю последовать за ними и поскорее залить что-нибудь в глотки – мокрое внутри, чтобы компенсировать мокрое снаружи.

Он повел Саймона, который продолжал трясти головой, вниз с мокрого бастиона, подальше от северного ветра, в тепло.

♕

– Мы понимаем, какое место ты занимал в этих событиях, добрый Тайгер, – нетерпеливо сказал Джошуа.

Принц – возможно, он пытался избавиться от всепроникающего холода – плотно закутал шею шерстяным шарфом. Кончик его тонкого носа покраснел.

– Я лишь хочу обозначить свое положение, если можно так выразиться, ваше высочество, – самодовольно заявил Тайгер. – И если бы я мог получить чашу с вином, чтобы моя речь лилась более плавно, я бы сразу перешел к главному блюду.

– Изгримнур, – простонал Джошуа, – будь добр, найди нашему почтенному шуту что-нибудь выпить, иначе мы будем сидеть здесь и ждать продолжения до скончания времен.

Герцог Элвритсхолла подошел к кедровому шкафчику, стоявшему рядом с письменным столом Джошуа, и достал кувшин с красным вином из Пердруина.

– Вот, – сказал он, протягивая чашу с вином Тайгеру, который сделал большой глоток и улыбнулся.

«Он вовсе не вина хочет, – подумал риммер, – ему нужно внимание. Наступили мрачные времена даже для молодых и сильных, не говоря уже о старом шуте, господин которого умер два года назад».

Изгримнур смотрел на морщинистое лицо шута, и на миг ему показалось, что он видит детское выражение, спрятанное за тонкой вуалью.

«Пусть Бог дарует мне быструю и благородную смерть, – молился Изгримнур, – пусть я никогда не стану старым болваном из тех, что сидят у походных костров и говорят молодым, что мир уже никогда не будет таким хорошим, каким был когда-то. И все же, – думал он, возвращаясь к своему стулу и прислушиваясь к волчьему вою ветра снаружи, – на сей раз это может оказаться правдой. Может быть, мы действительно видели лучшие времена. Может быть, теперь нам ничего не остается, как вести безнадежное сражение с наступающей тьмой».

– Дело в том, – начал свой рассказ Тайгер, – что меч Камариса по имени Шип не отправился вместе с ним в океан. Рыцарь отдал его на хранение своему оруженосцу Колмунду из Родстэнби.

– Отдал меч? – удивился Джошуа. – Но это не соответствует рассказам, которые я когда-либо слышал о Камарисе-са-Винитта.

– Да, но вы не знали его в последний год… впрочем, вы и не могли, ведь тогда вы едва появились на свет. – Тайгер сделал еще один глоток и задумчиво посмотрел в потолок. – Сэр Камарис стал странным и свирепым после смерти вашей матери королевы Эбеки. Он был ее главным защитником, вы же знаете, и обожал землю, по которой она ступала, словно она сама Элизия, мать нашего Господа. Я всегда думал, что он считал себя виновным в ее смерти, как если бы мог вылечить силой своих рук или чистотой сердца… несчастный идиот.

Увидев нетерпение Джошуа, Изгримнур наклонился вперед.

– И он отдал звездный меч Шип своему оруженосцу?

– Да, да, – раздраженно ответил старик, которому совсем не понравилось, что его торопят. – Когда Камарис исчез в море возле острова Арча, Колмунд оставил меч себе, отправился домой, потребовал, чтобы ему вернули семейные земли Родстэнби во Фростмарше, и стал бароном довольно большой провинции. Шип прославился по всему миру, и когда враги Колмунда видели клинок – ведь его нельзя было спутать ни с каким другим мечом, сияющий и черный, с серебряной рукоятью, красивое и страшное оружие, – никто не осмеливался выступить против Колмунда, и ему редко приходилось вытаскивать клинок из ножен.

– Значит, меч до сих пор в Родстэнби? – спросил возбужденный Бинабик у Тайгера. – Это совсем близко, всего в двух днях пути!

– Нет, нет и нет, – проворчал Тайгер, показывая Изгримнуру, что его чашу следует снова наполнить. – И, если ты немного подождешь, тролль, я расскажу все.

Не успел Бинабик, принц или кто-то другой ответить, как Ярнауга отошел от камина, возле которого сидел на корточках, и наклонился к маленькому шуту.

– Тайгер, – сказал он, и его голос был жестким и холодным, точно лед на соломе крыши, – мы не можем ждать. Тьма надвигается с севера, холод и смертельно опасная тень. Мы должны получить меч, ты понимаешь? – Он приблизил свое лицо к лицу Тайгера, и брови старого шута поползли вверх. – Мы должны найти Шип, потому что очень скоро Король Бурь постучит в нашу дверь. Ты понял?

Тайгер ошарашенно посмотрел на Ярнаугу, который вернулся на прежнее место и снова присел на корточки у камина.

«Что же, – подумал Изгримнур, – если мы хотим, чтобы новости быстро разлетелись по всему Наглимунду, теперь этот вопрос можно считать решенным. Впрочем, складывается впечатление, что слова Ярнауги не произвели на Тайгера ни малейшего впечатления».

Старый шут далеко не сразу сумел отвести завороженный взгляд от северянина с блестящими глазами. Когда Тайгер повернулся, он уже не выглядел человеком, который наслаждается своим положением.

– Колмунд, – начал он, – сэр Колмунд слышал рассказы путешественников о легендарных сокровищах дракона Игьярдука, которые тот спрятал на вершины горы Урмшейм. Считалось, что таких богатств не найти во всем мире.

– Только житель равнин способен искать горного дракона ради золота! – с отвращением заявил Бинабик. – Наш народ давно поселился возле Урмшейма, и мы живем долго из-за того, что не пытаемся захватить его сокровища.

– Понимаете, – продолжал Тайгер, – много столетий дракон был легендой. Никто его не видел, никто о нем не слышал… за исключением обезумевших от снега скитальцев. А у Колмунда имелся меч Шип, волшебный клинок, который, как он думал, мог привести его к волшебным сокровищам дракона!

– Что за идиотизм! – сказал Джошуа. – Разве у него не было всего, о чем можно мечтать? Могущественное баронство? Меч великого героя? Зачем отправляться на поиски видений безумцев?

– Будь я проклят, Джошуа! – выругался Изгримнур. – Почему вообще люди совершают такие поступки? Почему они повесили Усириса на Дереве головой вниз? Почему Элиас посадил в темницу собственного брата и заключил сделку с демонами, хотя уже был Верховным королем Светлого Арда?

– Да, существуют вещи, которые мужчины и женщины мечтают заполучить, вещи, для них недоступные, – сказал Ярнауга, продолжавший сидеть возле камина. – И порой их желания остаются за гранью нашего понимания.

Бинабик легко спрыгнул на пол.

– Слишком много разговоров о предметах, смысла которых нам никогда не понять, – заявил он. – Мы так и не получили ответа на вопрос: где меч? Где Шип?

– Я уверен, что он затерялся где-то на севере, – сказал Тайгер. – Я не слышал, чтобы сэр Колмунд вернулся из своего путешествия. В одной из легенд говорится, что он стал королем гюне и до сих пор живет в крепости, построенной изо льда.

– Складывается впечатление, что его история стала слишком запутанной и переплелась с историей Инелуки, – задумчиво сказал Ярнауга.

– Он добрался до монастыря Святого Скенди в Вественнби, – неожиданно заговорил отец Стрэнгъярд, остававшийся в дальней части комнаты. Он успел незаметно выйти и вернуться, и на его впалых щеках появился слабый румянец удовольствия. – Слова Тайгера заставили меня кое-что вспомнить. У меня есть несколько книг, написанных монахами из ордена Скенди, которые удалось спасти от пожаров во время войны во Фростмарше. Вот главная книга за 1131 год от Основания. Смотрите, здесь описывается снаряжение отряда Колмунда. – Он с гордостью передал книгу Джошуа, и тот поднес ее к свету, падавшему от камина.

– Сушеное мясо и фрукты, – прочитал Джошуа, ему пришлось прищуриться, чтобы разобрать выцветшие слова. – Шерстяные плащи, две лошади… – Он поднял голову. – Здесь говорится, что в отряде была «дюжина и еще один человек» – тринадцать. – Он передал книгу Бинабику, который подошел к Ярнауге, и они вместе принялись изучать ее у огня камина.

– А потом им не повезло, – сказал Тайгер, вновь наполняя свою чашу вином. – В тех историях, которые я слышал, Колмунд вышел из Родстэнби с двумя дюжинами своих лучших людей.

Изгримнур не сводил с тролля глаз.

«Несомненно, он умен, – подумал Изгримнур, – хотя я не склонен доверять ему и его народу. И чем он завоевал расположение юноши? Я не уверен, что мне это нравится, хотя думаю, что рассказанные ими истории по большей части правда».

– Но какой во всем этом прок для нас? – вслух сказал он. – Если меч потерян, нам нужно позаботиться о том, чтобы усилить оборону Наглимунда.

– Герцог Изгримнур, – заговорил Бинабик, – возможно, вы не понимаете, но у нас нет выбора. Если Король Бурь действительно наш великий враг – а я думаю, сейчас уже все с этим согласны, – у нас остается единственная надежда: отыскать три меча. Два из них нам недоступны. Остается Шип, и мы обязаны его найти… если такое вообще возможно.

– Только не нужно давать мне указаний, маленький человечек, – прорычал Изгримнур, и Джошуа устало махнул рукой, чтобы прервать их зарождавшийся спор.

– Сейчас вам нужно помолчать, – сказал принц. – Пожалуйста, дайте мне подумать. Мой мозг кипит от множества безумных идей, которые перемешались друг с другом. Мне необходимо несколько мгновений тишины.

Стрэнгъярд, Ярнауга и Бинабик изучали монастырскую книгу и манускрипт Моргенеса, шепотом переговариваясь между собой; Тайгер осушил свою чашу с вином, Изгримнур рядом с ним пил из своего кубка маленькими глотками. Джошуа сидел и смотрел в огонь. Лицо принца стало похоже на пергамент, натянутый на кости; герцог Элвритсхолла с трудом осмеливался на него смотреть.

«Даже его отец не выглядел хуже в свои последние дни, – мрачно размышлял Изгримнур. – Хватит ли у него сил, чтобы руководить обороной замка во время осады, которая становится неизбежной? Он всегда был больше склонен к раздумьям, чем к действиям… хотя, если быть честным, Джошуа совсем неплохо владеет мечом и щитом».

Уже ни о чем больше не думая, герцог встал, подошел к принцу и положил могучую руку ему на плечо.

Джошуа поднял голову.

– Ты можешь предоставить в мое распоряжение одного хорошего человека, старый друг? – спросил принц. – У тебя есть тот, кто хорошо знает северо-запад страны?

Изгримнур выглядел задумчивым.

– У меня есть два или три таких человека, – ответил герцог. – Однако Фрекке слишком стар для подобного путешествия. Эйнскалдир не покинет меня, если только я не вытолкаю его из ворот Наглимунда острием копья. Кроме того, думаю, что его свирепость пригодится здесь, когда сражение станет особенно яростным и кровавым. Он настоящий барсук и становится особенно злобным, если его загоняют в угол. – Герцог задумался. – Из оставшихся я могу дать вам Слудига. Он молод и здоров и к тому же умен. Да, пожалуй, Слудиг будет самым подходящим для вас человеком.

– Хорошо, – Джошуа задумчиво кивнул. – У меня есть три или четыре человека, которых я могу отправить, но маленький отряд лучше, чем большой.

– Зачем именно? – Изгримнур оглядел комнату, все предметы в которой были вещественными и настоящими, – быть может, они пытаются преследовать фантомы, словно холодная зимняя погода мешала им ясно мыслить.

– Они отправятся на поиски меча Камариса, дядя Медвежья Шкура, – ответил принц, и по его губам скользнул призрак улыбки. – Вне всякого сомнения, это безумие, но у нас нет ничего лучше старых легенд и нескольких потускневших слов в старых книгах, однако даже такой незначительный шанс мы не можем упустить. В летнем месяце ювен наступила зима с бурями. И наши сомнения ничего не изменят. – Он оглядел собравшихся, задумчиво поджав губы.

– Бинабик из Иканука, – наконец заговорил Джошуа, и тролль поспешно к нему подошел. – Готов ли ты повести отряд на поиски Шипа? Ты знаешь северные горы лучше всех – за исключением, быть может, Ярнауги, – и я надеюсь, что он к вам присоединится.

– Для меня это будет честью, принц Джошуа, – сказал Бинабик, опускаясь на одно колено.

Даже Изгримнур не выдержал и улыбнулся.

– Как и для меня, принц Джошуа, – сказал Ярнауга, поднимаясь на ноги, – но, боюсь, этому не бывать. Здесь, в Наглимунде, от моего присутствия будет больше проку. У меня старые ноги, но глаза сохранили зоркость. Я помогу Стрэнгъярду в архивах, возможно, там найдутся ответы на многие загадки, что прячутся в истории о Короле Бурь и местонахождении меча Фингила Миннеяра. Кроме того, я могу оказаться полезным и в других случаях.

– Ваше высочество, – заговорил Бинабик, – если еще осталось незанятое место, могу я попросить у вас разрешения взять с собой молодого Саймона? В своем последнем письме Моргенес просил меня передать юношу под присмотр моего наставника Укекука. Но после его смерти я сам стал наставником и хочу выполнить эту работу за него.

Джошуа с сомнением посмотрел на тролля.

– И ты собираешься за ним присматривать, взяв с собой в безумное путешествие по неисследованному Северу?

Бинабик приподнял бровь.

– Не исследованному большими людьми, возможно. Но это задний двор для кануков. Неужели Саймона лучше оставить в замке, который скоро подвергнется осаде Верховного короля?

Принц поднес длинную худую руку к лицу, словно испытал боль.

– Наверное, ты прав, – сказал Джошуа. – Если слабые нити надежды будут разорваны, для тех, кто примет сторону лорда Наглимунда, не останется безопасных мест. – Он опустил руку и сжал плечо Бинабика. – Очень хорошо, маленький мужчина, – маленький, но отважный. Возвращайся к своим книгам, а утром я пришлю трех достойных эркинландеров и Слудига от Изгримнура.

– Благодарю, принц Джошуа, – кивнул Бинабик. – Но я думаю, мы выступим только завтра вечером. Тогда наш маленький отряд не привлечет внимания врага.

– Так тому и быть, – сказал Джошуа, вставая и поднимая руку, словно для благословения. – Кто знает, станет ли ваше путешествие глупой выходкой отчаявшихся людей или спасением для всех нас? Вам бы следовало уйти под звук труб и аплодисменты. Но необходимость важнее чести, а сейчас главное – хитрость. Но знай, что наши мысли будут с вами.

После коротких колебаний Изгримнур наклонился вперед и сжал маленькую ладонь Бинабика.

– Как же все дьявольски странно, – признался герцог, – но пусть вас защитит Бог. Если Слудиг будет с тобой спорить, постарайся проявить снисходительность. Он горячий человек, но преданный, и у него доброе сердце.

– Спасибо, герцог, – серьезно ответил тролль. – Пусть ваш бог благословит нас. Мы отправляемся в незнакомые места.

– Как и все смертные, – заметил Джошуа. – Рано или поздно.

♕

– Что! Ты сказал принцу и всем остальным, что я отправлюсь… куда? – Саймон в гневе сжал кулаки. – Какое право ты имел так со мной поступить?!

– Друг Саймон, – спокойно ответил Бинабик. – Тебе никто ничего не приказывает. Я лишь попросил разрешения у Джошуа, чтобы ты стал членом нашего поискового отряда, и он его дал. Выбор за тобой.

– Проклятье, клянусь Деревом! – прорычал Саймон. – Что еще мне остается делать? Если я скажу «нет», все решат, что я трус.

– Саймон, – терпеливо продолжал тролль. – Во-первых, не используй на мне недавно выученные солдатские ругательства. Мы, кануки, вежливый народ. Во-вторых, нет смысла тревожиться из-за мнения других людей. В любом случае, сейчас оставаться в Наглимунде не для трусов.

Саймон выдохнул огромную морозную тучу воздуха и, обхватив себя руками, посмотрел в темное небо, на тусклое сияние солнца, скрытого облаками.

«Почему люди всегда принимают за меня решения, ничего не спросив? – подумал он. – Словно я ребенок».

Несколько мгновений он стоял молча, и его лицо стало красным не только от холода, пока Бинабик не протянул к нему маленькую, но мягкую руку.

– Друг мой, я сожалею, что предлагаю тебе не почести – тебя ждет множество ужасных опасностей, конечно, но тут есть и честь. Я уже объяснил важность нашего путешествия, от его успеха будет зависеть судьба Наглимунда и всего Севера. И конечно, мы можем погибнуть без славы и песен среди белых северных Пустошей. – Он похлопал по тыльной стороне ладони Саймона, потом засунул руку в карман подбитой мехом куртки. – Вот, – добавил он и положил что-то на ладонь юноши.

Саймон отвлекся и разжал пальцы, чтобы посмотреть. Это было кольцо, обычный тонкий кружок из золотого металла. Вдоль ободка шел простой рисунок: длинный овал с треугольником в одном из его концов.

– Знак рыбы Ордена Манускрипта, – сказал Бинабик. – Моргенес привязал кольцо к лапке воробья вместе с запиской, о которой я говорил ранее. В конце записки говорилось, что кольцо для тебя.

Саймон попытался его разглядеть в тусклом свете солнца.

– Я никогда не видел, чтобы Моргенес его надевал, – с некоторым удивлением ответил Саймон, не обнаружив ни малейших воспоминаний о кольце. – Неужели у всех членов ордена есть такое? Кроме того, разве я достоин его носить? Я едва умею читать. Да и пишу не самым лучшим образом.

Бинабик улыбнулся.

– У моего наставника не было такого кольца, во всяком случае, я его никогда не видел. Что до остальных, Моргенес хотел, чтобы ты владел кольцом, и у меня нет сомнений, что этого достаточно.

– Бинабик! – воскликнул Саймон, прищурившись глядя на кольцо. – Тут на внутренней стороне надпись. – Он протянул кольцо троллю. – Но я не могу ее прочитать.

Тролль прищурился.

– Это на языке ситхи, – сказал Бинабик, поворачивая кольцо, чтобы увидеть всю внутреннюю поверхность, – но ее трудно прочитать, слишком маленькие буквы, да и шрифт мне незнаком. – Он изучал кольцо еще некоторое время. – «Дракон», вот что означает символ, – наконец прочитал Бинабик. – А этот, насколько я знаю, «смерть»… Смерть и дракон?… Смерть дракона? – Он посмотрел на Саймона, улыбнулся и пожал плечами. – Я понятия не имею, что это такое. Мои познания недостаточно глубоки. Наверное, дело в тщеславии твоего доктора, такова моя догадка – или семейный девиз. Может быть, Ярнауга сможет лучше нам объяснить.

Кольцо легко скользнуло на безымянный палец правой руки Саймона, словно его сделали именно для него. А ведь у Моргенеса были такие тонкие пальцы! Как он мог носить это кольцо?

– Как ты думаешь, оно волшебное? – неожиданно спросил он, прищурившись, словно рассчитывал разглядеть заклинания, кружившие около золотого ободка, точно крошечные пчелы.

– Если и так, – ответил с насмешливой серьезностью Бинабик, – Моргенес не прислал волшебной книги, в которой объяснялось бы, как его использовать. – Тролль покачал головой. – Не думаю, что такое возможно. Просто подарок на память от человека, который о тебе заботился.

– Но почему ты отдаешь его мне именно сейчас? – спросил Саймон, чувствуя, что у него вот-вот потекут слезы, – он изо всех сил этому противился.

– Потому что завтра вечером я уйду на север, – ответил Бинабик. – И, если ты останешься здесь, мы можем больше никогда не встретиться.

– Бинабик! – Саймон вновь почувствовал подступающие слезы.

Он чувствовал себя как ребенок, которого толкают друг на друга издевающиеся над ним взрослые.

– Но это правда, ничего больше. – Круглое лицо стало совершенно серьезным. Бинабик поднял руку, предвосхищая протесты Саймона. – Настал момент для принятия решений, мой добрый друг. Я ухожу в снежную и ледяную страну, чтобы выполнить поручение, которое может оказаться огромной глупостью, но некоторым глупцам, которые пойдут со мной, придется отдать за него жизнь. А те, кто останутся, примут на себя гнев армии короля. Боюсь, это трудный выбор. – Бинабик мрачно кивнул. – Но, Саймон, какое бы решение ты ни принял: отправиться на север или остаться здесь, чтобы сражаться за Наглимунд и принцессу, мы все равно будем добрыми друзьями, верно?

Тролль поднялся на цыпочки и похлопал Саймона по плечу, потом повернулся и пошел через двор в сторону архивов.

Саймон застал ее одну, она бросала камушки в замковый колодец. На ней был толстый плащ с капюшоном, защищавший ее от холода.

– Привет, принцесса, – сказал он.

Она подняла взгляд и печально улыбнулась. По какой-то причине сегодня она казалась значительно старше, почти взрослой женщиной.

– Привет и тебе, Саймон. – Дыхание образовало облачко над головой Мириамель.

Он собрался преклонить колено, но она больше не смотрела в его сторону, и еще один камешек со стуком отправился в колодец. Саймон собрался сесть, что показалось ему вполне естественным, но единственным местом оставался только край колодца – а в таком случае он оказался бы слишком близко или, наоборот, сидел бы к ней спиной. Он решил остаться стоять.

– И как ваши дела? – наконец спросил Саймон.

Она вздохнула.

– Мой дядя обращается со мной так, точно я сделана из скорлупы яйца и паутины, как если бы я сломалась, если что-нибудь подниму или если кто-то со мной столкнется.

– Я уверен… он лишь беспокоится о вашей безопасности после того, как вы проделали столь рискованное путешествие, чтобы сюда добраться, – сказал Саймон.

– Рискованное путешествие, которое мы проделали вместе, но никто не ходит за тобой и не следит, чтобы ты не поцарапал колено. Они даже учат тебя обращаться с мечом!

– Мири… принцесса! – Саймон был по-настоящему потрясен. – Вы ведь не хотите сражаться на мечах?!

Она посмотрела на него, и их глаза встретились. На мгновение ее взгляд вспыхнул, как полуденное солнце, полный непонятных желаний, но она почти сразу устало опустила глаза.

– Нет, – ответила она. – Пожалуй, нет. Но я бы хотела заняться чем-нибудь.

Он с удивлением почувствовал настоящую боль в ее голосе и в этот момент вспомнил, как она бежала вверх по склону Стайла, не жалуясь, не отставая, надежный спутник, о котором можно только мечтать.

– А что… вы хотели бы делать? – спросил Саймон.

Она снова подняла голову, довольная серьезностью его голоса.

– Ну, – начала Мириамель, – не секрет, что Джошуа не может убедить Девасалля, чтобы его господин герцог Леобардис поддержал принца в войне с моим отцом. Джошуа мог бы отправить меня в Наббан!

– Отправить вас… в Наббан?

– Конечно, идиот. – Мириамель нахмурилась. – По материнской линии я принадлежу к дому Ингадарис, одной из самых благородных семей Наббана. Моя тетя жена Леобардиса! Кто лучше меня может уговорить герцога?! – Она хлопнула в ладоши, чтобы подчеркнуть свою мысль.

– Ну… – Саймон не знал, что сказать. – Быть может, Джошуа думает, что это будет… будет… я не уверен… – Он еще немного подумал. – Наверное, дочери Верховного короля не следует создавать против него союзы?

– Но кто лучше меня знает Верховного короля? – Теперь Мириамель рассердилась.

– А вы… – Он колебался, но любопытство взяло вверх. – Как вы относитесь к отцу?

– Ненавижу ли я его? – с горечью спросила она. – Я ненавижу того отца, каким он стал. Ненавижу то, что заставили его делать люди, которые его окружают. Если он вдруг обнаружит добро в своем сердце и увидит, что поступал неправильно… я снова смогу его полюбить.

Целая серия камней последовала в колодец, пока смущенный Саймон стоял рядом.

– Я сожалею, Саймон, – наконец сказала она. – Теперь я стала отвратительно разговаривать с людьми. Моя старая няня была бы возмущена, если бы узнала, сколько всего я забыла, пока бегала по лесу. Как ты, чем сейчас занимаешься?

– Джошуа отправляет Бинабика с миссией, и он предложил мне его сопровождать, – ответил Саймон, который сначала не собирался об этом упоминать. – На север, – со значением добавил он.

Вместо того чтобы выказать страх или тревогу, которых Саймон ожидал, лицо принцессы озарилось внутренним светом; и, хотя Мириамель улыбалась, Саймон почувствовал, что она его не видит.

– О, Саймон, – сказала она, – это так смело. Как хорошо. А ты можешь… когда вы уходите?

– Завтра вечером, – сказал он, смутно почувствовав вследствие какого-то таинственного процесса, что предложил сопровождать превратилось в согласился сопровождать. – Но я еще не принял решение, – тихо продолжал он. – Возможно, я принесу больше пользы в Наглимунде – с копьем на стене. – Последние слова Саймон добавил, чтобы Мириамель не подумала, будто он останется, чтобы снова работать на кухне или еще что-нибудь в таком же роде.

– Но, Саймон, – сказала Мириамель, неожиданно взяв рукой в перчатке его холодную ладонь. – Если мой дядя нуждается в тебе, ты должен! У нас совсем не осталось надежды, насколько я слышала.

Она подняла руку, быстро сняла прозрачный небесно-голубой шарфик и протянула Саймону.

– Возьми его и помни обо мне, – сказала она.

Саймон почувствовал, как кровь прилила к его щекам, и попытался не дать своим губам расползтись в глупейшую улыбку олуха.

– Благодарю вас… принцесса, – наконец, сумел ответить он.

– Если ты будешь его носить, – сказала Мириамель, вставая, – это будет почти как если бы я находилась рядом с тобой. – Она сделала забавный танцевальный шаг и рассмеялась.

Саймон безуспешно пытался понять, что произошло мгновение назад, но все случилось так быстро.

– Да, так и будет, – сказал он. – Как если бы вы были с нами.

То, как Саймон произнес эти слова, изменило ее настроение: Мириамель стала серьезной, даже печальной. Потом снова улыбнулась, но улыбка была медленной и грустной, сделала быстрый шаг вперед, напугав Саймона так, что он едва не поднял руку, чтобы ее остановить. А в следующее мгновение принцесса коснулась его щеки прохладными губами.

– Я знаю, что ты будешь отважным, Саймон. Возвращайся живой и невредимый. Я буду молиться за тебя.

И она ушла, бегом пересекла двор, точно маленькая девочка, и исчезла в тускло освещенной арке. Саймон стоял, сжимая в руке шарф, и думал о ней и ее улыбке, когда она поцеловала его в щеку, и почувствовал, как внутри у него запылал огонь. В некотором смысле ему показалось – он и сам не понимал, как такое могло быть, – что на фоне безграничного серого холода на севере загорелся факел. Всего лишь яркая точка в жуткой буре… но даже одинокий огонь может помочь путешественнику благополучно вернуться домой. Саймон скатал тонкий шарф в шарик и засунул под рубашку.

♕

– Я рада, что ты пришел так быстро, – сказала леди Воршева.

Казалось, сияние желтого платья отражалось в ее темных глазах.

– Миледи делает мне честь, – ответил монах, отведя взгляд в сторону.

Воршева хрипло рассмеялась.

– Ты единственный, кто посчитал достойным нанести мне визит, – сказала она. – Но не имеет значения. Ты понимаешь, что должен сделать?

– Я в этом уверен. И пусть выполнение задачи весьма затруднительно, понять, что требуется сделать, легко. – Он поклонился.

– Хорошо. Тогда не следует ждать, ведь любое промедление уменьшает шансы на успех. И дает новые возможности для сплетен. – Она резко повернулась и отошла в глубину покоев, зашуршав шелком платья.

– И… миледи? – Мужчина подул на пальцы. В покоях принца было холодно, камин никто не разжигал. – Остается решить вопрос о… плате.

– А я думала, для тебя это большая честь? – ответила Воршева из дальней части комнаты.

– Хорошо сказано, миледи, но я бедный человек. А то, о чем вы просите, потребует ресурсов. – Он снова подул на пальцы и спрятал их под одеждой.

Она вернулась с кошельком из яркой ткани.

– Это мне известно, – сказала она. – Вот. Здесь золото, как я и обещала: половина сейчас, остальное – когда я получу доказательство, что ты выполнил задание. – Она протянула ему кошелек, но потом тут же отвела руку назад. – От тебя воняет вином! Неужели я могу довериться такому человеку?

– Это вино для причастия, миледи, – ответил он. – Иногда на моем трудном пути я не могу пить ничего другого. Вы должны меня понять.

Он неуверенно улыбнулся, сделал знак Дерева над золотом и быстро спрятал кошелек в карман своего одеяния. – Мы делаем все, что в наших силах, чтобы служить воле Господа.

Воршева медленно кивнула.

– Это я могу понять, – сказала она. – Не подведи меня. Ты служишь великой цели, не только мне.

– Я понимаю, леди. – Он поклонился, повернулся и вышел.

Воршева стояла и смотрела на листы пергамента, разбросанные на письменном столе принца, потом глубоко вздохнула – дело сделано.

♕

К вечеру того дня, когда принцесса говорила с Саймоном у колодца, он отправился в покои принца Джошуа, чтобы попрощаться. В каком-то тумане, словно он только что проснулся, Саймон стоял и слушал, как принц произносил напутственные слова Бинабику. Саймон и тролль провели весь вечер, готовя снаряжение для путешествия, получили новый подбитый мехом плащ и шлем для Саймона, а также легкую кольчугу, которую следовало носить под верхней одеждой. Тонкие кольца, объяснил Эйстан, не спасут от прямого удара меча или направленной в сердце стрелы, но защитят от менее серьезных ударов.

Сначала тяжесть кольчуги произвела на Саймона успокаивающее впечатление, но Эйстан предупредил, что к концу дня его отношение к легкому доспеху изменится к худшему.

– Солдатам приходится носить на себе много тяжестей, мальчик, – сказал ему огромный солдат, – но иногда самое трудное – остаться в живых.

Сам Эйстан стал одним из троих эркинландеров, которые выступили вперед, когда капитан вызвал добровольцев. Как и два его товарища, Этельбирн, покрытый шрамами ветеран с густыми усами, почти такой же крупный, как Эйстан, и Гриммрик, стройный, похожий на ястреба солдат с плохими зубами и внимательными глазами; они так долго готовились к осаде, что с радостью согласились отправиться даже в опасное и таинственное путешествие.

Когда Эйстан узнал, что Саймон тоже в отряде, он еще сильнее захотел участвовать в экспедиции.

– Посылать парня – настоящее безумие, – проворчал он. – В особенности если учесть, что он еще не научился как следует владеть мечом и стрелять из лука. А так я смогу продолжить обучение.

Здесь же был человек Изгримнура Слудиг, молодой риммер, как и эркинландеры, одетый в меха и в коническом шлеме на голове. Но вместо длинного меча, как у остальных, обладатель светлой бороды Слудиг вооружился двумя ручными топориками с зазубренными лезвиями, которые носил за поясом. Он весело улыбнулся Саймону, предвосхищая его вопрос.

– Иногда один застревает в черепе или грудной клетке, – сказал риммер, который уверенно говорил на вестерлинге, почти без акцента, как и герцог. – И тогда очень удобно пустить в дело второй, когда уже не можешь воспользоваться первым.

Саймон кивнул и попытался улыбнуться в ответ.

– Рад новой встрече, – добавил Слудиг и протянул ему мозолистую ладонь.

– Новой? – удивился Саймон.

– Мы с тобой уже встречались, в аббатстве Ходерунд. – Слудиг рассмеялся. – Но тогда ты путешествовал задницей вверх на седле Эйнскалдира. Надеюсь, ты умеешь ездить на лошади и другим способом.

Саймон покраснел, пожал северянину руку и отвернулся.

– Мы сумели узнать совсем немного, чтобы помочь вам в будущем путешествии, – с огорчением признался Ярнауга, обращаясь к Бинабику. – Скендианские монахи оставили весьма скудные сведения о путешествии Колмунда, мы отыскали лишь записи о снаряжении. Вероятно, они считали его безумцем.

– Скорее всего, они были правы, – заметил тролль.

Он полировал нож с костяной рукоятью, который сделал сам, чтобы заменить утраченную часть посоха.

– Но кое-что мы нашли, – вмешался Стрэнгъярд. Волосы священника торчали в разные стороны, а повязка на глазу сдвинулась, как будто он всю ночь просидел за книгами… что соответствовало действительности. – Библиотекарь аббатства написал: «Барон не знал, сколько времени продлится его путешествие к Дереву риммеров»…

– Это не очень понятно, – вмешался Ярнауга, – на самом деле, скорее всего, монах что-то неправильно понял или узнал через третьи руки… но там упоминается имя. Возможно, вы поймете его смысл, когда доберетесь до горы Урмшейм.

– Возможно, – задумчиво сказал Джошуа, – это город, расположенный на пути туда, или деревушка, которая находится у подножия горы.

– Возможно, – с сомнением ответил Бинабик, – но из того, что я слышал о тех местах, там нет ничего между развалинами монастыря Скенди и горы – ничего, только лед, деревья и скалы, конечно. Их очень много.

Когда прозвучали последние слова прощания, Саймон услышал голос Санфугола, который в соседней комнате пел для леди Воршевы.

– …Стоит ли мне отправиться бродить

В зимнем холоде?

Или лучше вернуться домой?

Как ты скажешь, так тому и быть.

Саймон взял колчан и в третий или четвертый раз проверил, на месте ли Белая Стрела. Он был в замешательстве, словно оказался в медленном и прилипчивом сне, и тут только до него дошло, что он вновь отправляется в путешествие и не до конца понимает, зачем и почему. Он провел в Наглимунде совсем немного времени, его пребывание здесь подошло к концу, и он понимал, что вернется очень не скоро. Когда Саймон коснулся голубого шарфа, завязанного на шее, он подумал, что может никогда больше не увидеть людей из Наглимунда… Санфугола, старого Тайгера, Мириамель. Ему показалось, что сердце у него в груди на мгновение споткнулось, его биение стало неуверенным, точно шаги пьяницы, он стал искать какую-то точку опоры и почувствовал, как сильная рука сжала его локоть.

– Ну вот, парень, – сказал Эйстан. – Плохо уже то, что ты не научился владеть мечом, а теперь тебя посадят на лошадь.

– На лошадь? – спросил Саймон. – Мне нравится.

– Вот уж нет, – ухмыльнулся Эйстан. – Во всяком случае, не на месяц или два.

Джошуа сказал несколько слов каждому, потом все обменялись теплыми рукопожатиями, и очень скоро они вышли в темный, холодный двор, где их ждали Кантака и семь оседланных, исходивших паром лошадей, пять для всадников и еще пара для снаряжения. Если луна и была на небе, она пряталась, точно спящая кошка, за одеялом туч.

– Хорошо, что так темно, – сказал Бинабик, усаживаясь в новое седло на серой спине Кантаки.

Мужчины увидели скакуна тролля в первый раз и принялись обмениваться удивленными взглядами, а Бинабик щелкнул языком, и волчица побежала вперед. Группа солдат подняла тщательно смазанную решетку ворот, и они оказались под открытым небом. Вокруг расстилались поля с железными гвоздями, когда они направились к горам, которые, казалось, находились совсем недалеко.

– Прощайте все, – тихо сказал Саймон.

Они выехали на спускавшуюся тропу.

Высоко на Стайле, на вершине горы, выходившей на Наглимунд, за ними наблюдала черная тень.

Даже зоркие глаза Ингена Джеггера позволяли ему увидеть лишь смутные очертания тех, кто покинул замок через восточные ворота. Однако этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у него интерес.

Он стоял, потирая руки и размышляя, стоит ли призвать кого-то из своих людей, чтобы он спустился и они вместе постарались получше все рассмотреть. Но вместо этого поднес ко рту кулак и издал крик белой совы. Через несколько секунд из зарослей кустарника появилась огромная тень и остановилась рядом с ним. Это был пес, даже крупнее того, которого убил прирученный волк тролля; его белая шкура сияла в лунном свете, но внимание сразу привлекали глаза, сверкавшие на длинной, ухмылявшейся морде. Пес зарычал низко и грозно и принялся озираться по сторонам, раздувая ноздри.

– Да, Нику’а, да, – тихо прошипел Инген. – Снова пришло время охоты.

А еще через мгновение Стайл опустел. Едва слышно шелестели листья, но ветер стих.

Глава 35

Ворон и котелок

♕

Мегвин поморщилась, когда снова раздалось громкое лязганье, скорбный звук, который так много значил, – но ничего хорошего в нем не было. Одна из девушек, маленькая светлокожая красотка, – Мегвин сразу поняла, что она ленивица, – отпустила брус, который они все толкали, чтобы закрыть уши. Тяжелый кусок дерева предназначался для того, чтобы поддерживать едва не упавшие закрытые ворота, но Мегвин и две другие девушки продолжали его удерживать.

– Клянусь стадами Багбы, Сифга, – прорычала она, обращаясь к той, что выпустила брус, – ты спятила?! Если бы он упал, то мог бы кого-нибудь раздавить или сломать ногу!

– Мне очень жаль, миледи, – сказала девушка, у которой раскраснелись щеки, – просто этот громкий звук… он меня пугает! – Она шагнула, чтобы занять свое место, и они снова принялись толкать массивный дубовый брус, чтобы загон оставался закрытым.

Внутри ограды беспокойно фыркал домашний скот, встревоженный, как и молодые женщины, громкими звуками.

Со скрежетом и грохотом брус встал на свое место, и они повернулись, тяжело дыша, после чего прислонились спинами к воротам.

– Милосердные боги, – простонала Мегвин, – моя спина не выдерживает!

– Так неправильно, – сказала Сифга, печально разглядывая кровавые царапины на ладонях. – Это мужская работа!

Металлический звон прекратился, и на мгновение возникло ощущение, будто сама тишина поет. Дочь Ллута глубоко вдохнула морозный воздух.

– Нет, малышка Сифга, – проговорила она, – то, что мужчины сейчас делают, и есть мужская работа, а все остальное стало женской – если только ты не хочешь взять в руки меч или копье.

– Сифга? – со смехом сказала одна из девушек. – Она даже паука не может убить.

– Я зову для этого Тайлета, – заявила Сифга, гордившаяся своей брезгливостью, – и он всегда приходит на помощь.

Мегвин сделала кислую гримасу.

– Ну, нам пора привыкать самим разбираться с пауками, – сказала она. – В ближайшее время вокруг будет мало мужчин, а тем, кто останется, хватит своей работы.

– Для вас все иначе, принцесса, – возразила Сифга. – Вы большая и сильная.

Мегвин бросила на нее суровый взгляд, но ничего не ответила.

– Вы же не думаете, что сражения будут продолжаться все лето? – спросила другая девушка, словно речь шла об очередной особенно неприятной, но обычной работе.

Мегвин повернулась, чтобы посмотреть на всех сразу, на влажные от пота лица и в глаза, искавшие более интересную тему для разговора. На мгновение ей захотелось закричать, напугать их, объяснить, что это не турнир, не игра, что все смертельно серьезно.

«Но зачем тыкать их лицом в грязь сейчас? – подумала она, смягчаясь. – Очень скоро они и без меня получат полную меру самых разных неприятностей».

– Я не знаю, как долго это будет продолжаться, Гвелан, – сказала она и покачала головой. – Надеюсь, что нет. Очень надеюсь.

Когда Мегвин шла от загонов в сторону Большого зала, двое мужчин начали колотить в большой бронзовый котел, висевший на дубовой раме перед входными дверями Таига. Вблизи грохот ударов окованных железом дубинок по котлу был таким оглушительным, что ей пришлось прикрыть уши руками. Мегвин в очередной раз удивилась: как ее отец и его советники способны думать, не говоря уже о том, чтобы планировать стратегию, от которой будет зависеть их жизнь или смерть, когда рядом с залом стоит такой шум. Тем не менее, если бы Котелок Ринна не гремел, ушли бы дни, чтобы предупредить один за другим соседние города, в особенности те, что расположены на склонах Грианспога.

Теперь обитатели деревень и поместий, до которых долетит сигнал, сразу пошлют гонцов, чтобы предупредить тех, кто живет дальше. Лорд Таига приказывал колотить в котелок, сообщая об опасности, задолго до того, как Эрн Охотник и его могучее копье Оиндат превратили их страну в могучее королевство. Даже дети, никогда не слышавшие этого звука, сразу его узнавали, ведь о Котелке Ринна рассказывали столько историй.

Сегодня высокие окна Таига были закрыты ставнями, чтобы защитить от холодного ветра и тумана. Мегвин нашла отца и его советников у камина, где они обсуждали какие-то важные проблемы.

– Дочь моя, – сказал Ллут, вставая.

Ему пришлось сделать заметные усилия, чтобы улыбнуться Мегвин.

– Я собрала женщин, и мы отвели оставшуюся часть домашнего скота в загон, – доложила Мегвин. – Я не думаю, что нам следовало помещать столько голов в одном месте, им там слишком тесно, и коровы пребывают в мрачном настроении.

Ллут пренебрежительно махнул рукой.

– Лучше потерять несколько голов сейчас, чем потом, когда нам придется в спешке отгонять их в горы, – ответил он.

В дальнем конце зала распахнулась дверь, часовые стукнули мечами по щитам, и возникло ощущение, будто по залу пронеслось эхо звона Котелка.

– Но спасибо тебе, Мегвин, – сказал король, поворачиваясь, чтобы приветствовать вновь прибывшего.

– Эолейр! – воскликнул он, когда граф, все еще одетый в запыленный после путешествия плащ, к нему подошел. – Ты быстро вернулся от целителей. Хорошо. Как твои люди? – Граф Над-Муллаха опустился на одно колено, но сразу же встал после нетерпеливого жеста Ллута.

– Пятеро в порядке; двое получили ранения и выглядят не лучшим образом. За оставшихся четверых Скали ответит лично. – Тут только он увидел дочь Ллута и широко улыбнулся, но его лоб оставался нахмуренным. – Миледи Мегвин, – сказал Эолейр и снова поклонился, чтобы поцеловать ее руку с длинными пальцами, которые, как она со смущением заметила, были грязными после работы в загоне.

– Я слышала, что вы вернулись, граф, – сказала она. – Мне бы хотелось, чтобы это произошло при более счастливых обстоятельствах.

– Я сожалею из-за гибели твоих отважных людей, Эолейр, – сказал король, возвращаясь к своему месту за столом, где сидели старый Краобан и другие его доверенные люди. – Однако нам следует благодарить Бриниоха и Мурхага Однорукого, что вы столкнулись с отрядом разведчиков. В противном случае Скали и его ублюдки северяне могли застать нас врасплох. Я уверен, после схватки с твоими людьми он будет осторожнее – возможно, вовсе передумает на нас нападать.

– Я бы хотел, чтобы это оказалось правдой, мой король, – сказал Эолейр, печально покачав головой. Сердце Мегвин смягчилось, когда она увидела, как упорно он борется с усталостью, но она тут же безмолвно выругала себя за детские эмоции. – Боюсь, все гораздо хуже. Если Скали осмелился на предательские нападения так далеко от дома, значит, он знает, что чаша весов начала склоняться в его сторону.

– Но почему? – запротестовал Ллут. – Мы жили в мире с риммерами в течение многих лет!

– Я полагаю, сир, дело не в этом. – Эолейр держался уважительно, но не боялся возражать своему королю. – Если бы старый Изгримнур продолжал управлять Элвритсхоллом, у вас были бы все основания удивляться, но Скали – человек Элиаса. До меня из Наббана дошли слухи, что Элиас со дня на день поведет армию против Джошуа. Он знает про наш отказ на ультиматум Гутвульфа и боится, что эрнистирийцы могут нанести ему удар в спину, когда он выступит против Наглимунда.

– Но Гвитинн все еще там! – испуганно сказала Мегвин.

– И, что того хуже, около полусотни лучших наших людей, – прорычал старый Краобан, сидевший рядом с камином.

Эолейр повернулся и бросил немного снисходительный и сочувствующий взгляд на Мегвин.

– Ваш брат наверняка находится в большей безопасности за толстыми стенами Наглимунда, чем если бы он оставался в Эрнисдарке. Кроме того, если принц Гвитинн узнает о наших проблемах, он вместе со своим отрядом в пятьдесят человек окажется за спиной у Скали, что станет нашим преимуществом.

Король Ллут потер глаза, словно рассчитывал избавиться от смятения и тревог последнего дня.

– Я не знаю, Эолейр, ничего не знаю, – сказал король. – У меня плохое предчувствие. И нам не нужен прорицатель, чтобы понимать: нас ждет тяжелый год, что стало ясно с самого его начала.

– Но я с тобой, отец, – сказала Мегвин, которая подошла к Ллуту и опустилась рядом с ним на колени. – И останусь с тобой. – Король погладил ее по руке.

Эолейр улыбнулся и кивнул девушке после ее слов, обращенных к отцу, но сейчас он думал о двух своих умиравших солдатах, а также о крупных силах риммеров, которые через Фростмарш направлялись к Иннискричу, – мощная волна острого разумного железа.

– Те, кто здесь останутся, не будут нас благодарить, – тихо сказал граф.

А снаружи над холмами разносился пронзительный голос Котелка: Опасность… Опасность… Опасность…

♕

Барон Девасалль и его небольшой отряд из Наббана умудрился превратить покои в расположенном на сквозняке восточном крыле Наглимунда в уютный уголок своего южного дома. И, хотя капризная погода не позволяла оставлять широко открытыми окна и двери, как в теплом Наббане, они украсили каменные стены ярко-зелеными и небесно-голубыми гобеленами, а все свободные пространства заполнили свечами и мерцавшими масляными лампами, и закрытые от непогоды комнаты расцвели в ярком свете.

«Здесь даже в полдень светлее, чем под открытым небом, – подумал Изгримнур. – Но все, как и сказал старый Ярнауга: у них нет ни единого шанса заставить исчезнуть остальные проблемы, как они изгнали из своих покоев зимнюю темноту».

Ноздри герцога подрагивали, как у напуганной лошади. Девасалль повсюду расставил горшки с благовониями, зажженные фитили плавали в масле, точно белые черви, наполняя покои запахами островных пряностей.

«Интересно, его раздражает запах общего страха или он не любит, как пахнет честное железо?» – мысленно пробормотал Изгримнур, с отвращением фыркнул и передвинул свой стул к двери коридора.

Девасалль удивился, когда увидел у дверей своих покоев внезапно появившихся герцога и принца Джошуа, но сразу пригласил их войти, сбросив в сторону разноцветные одежды, лежавшие на жестких стульях, чтобы его гости могли сесть.

– Сожалею, что нам пришлось побеспокоить вас, барон, – сказал Джошуа, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени, – но я хотел поговорить с вами наедине до того, как мы сегодня закроем Раед.

– Конечно, мой принц, конечно, – ободряюще кивнул Девасалль.

Изгримнур с презрением посмотрел на сияющие волосы и блестящие безделушки, которые барон носил на шее и запястьях, не понимая, как они могли сочетаться с репутацией превосходного фехтовальщика.

«Такое впечатление, что он зацепится рукоятью меча за одно из ожерелий и на нем повесится», – подумал герцог.

Джошуа быстро рассказал о событиях последних двух дней, которые стали настоящей причиной закрытия Раеда. Девасалль, который, как и все собравшиеся лорды, сомневался, но принял слова принца о плохом самочувствии, приподнял бровь, однако промолчал.

– Я не мог говорить открыто тогда и не могу сейчас, – продолжал Джошуа. – Во время неизбежной суматохи и мобилизации нашей армии, когда кто-то постоянно появляется, а кто-то уходит, тому, кто нас не поддерживает, или шпионам Элиаса будет совсем не сложно доложить Верховному королю о наших тревогах и планах.

– Но наши страхи и без того всем известны, – заметил Девасалль, – и мы еще не сформулировали наши планы – пока.

– К тому времени, когда я буду готов говорить с лордами, мне придется закрыть ворота – но, видите ли, барон, вы знаете не все.

И принц начал рассказывать Девасаллю о трех мечах, пророческой поэме из книги безумного священника и о том, как совпали сны нескольких человек.

– Но, если вы намеревались в самое ближайшее время рассказать об этом вашим вассалам, почему решили говорить со мной сейчас? – спросил Девасалль.

Сидевший у двери Изгримнур фыркнул, у него возник такой же вопрос.

– Потому что мне прямо сейчас необходим ваш лорд Леобардис! – ответил Джошуа. – Мне нужен Наббан! – Он встал и начал кружить по комнате, глядя на стены, словно решил изучить гобелены, но его взгляд был устремлен очень далеко, мимо великолепных тканей и каменных стен.

– Мне с самого начала требовалась клятва верности вашего герцога, но сейчас нужна еще больше, – продолжал принц. – Элиас отдал Риммерсгард во власть Скали и его клана Ворона из Кальдскрика. Таким образом, он приставил кинжал к спине короля Ллута; теперь эрнистирийцы смогут прислать мне намного меньше солдат, поскольку они вынуждены охранять собственные земли. Гвитинн, который неделю назад рвался выступить против Элиаса, собирается вернуться домой, чтобы помочь отцу защищать Эрнисдарк и его внешние границы.

Джошуа повернулся, чтобы посмотреть Девасаллю в глаза. Лицо принца превратилось в маску холодной гордости, но рука дрогнула, что не укрылось от внимания Изгримнура и Девасалля.

– Если герцог Леобардис не хочет быть лакеем Элиаса, он должен стать моим союзником сейчас, – добавил принц.

– Но почему вы говорите это мне? – спросил Девасалль, который выглядел искренне удивленным. – Многое я знал и раньше, а все остальное – мечи, книги и сны – ничего не меняют.

– Проклятье, барон, вы ошибаетесь! – резко возразил Джошуа, который уже почти кричал. – Без Леобардиса и с учетом того, что Эрнистир находится под угрозой с севера, мой брат с легкостью нас раздавит, я уже не говорю о том, что он связался с демонами и никто не знает, какие преимущества от них получил?! Мы предприняли слабую попытку противостоять вражеским силам, но даже если, вопреки всем вероятностям, нам будет сопутствовать успех, никому не известно, что это даст, когда он захватит почти все земельные владения. И тогда ваш герцог, как и все остальные, сможет отвечать королю Элиасу только одно: «Да, господин!»

Барон снова покачал головой, и его ожерелья тихонько зазвенели.

– Я в смущении, милорд, – ответил Девасалль. – Быть может, вы не знаете, что еще позавчера вечером я отправил своего самого быстро курьера с сообщением в Санцеллан Маистревис, в котором написал Леобардису, что вы, по моим представлениям, намерены сражаться, и ему следует выдвинуть войска для вашей поддержки.

– Что? – Изгримнур вскочил на ноги, и его удивление было столь же заметным, как у принца.

Оба наклонилась к Девасаллю, и на их лицах появилось выражение, как у людей, на которых напали ночью.

– Но почему вы мне ничего не сказали? – резко спросил Джошуа.

– Но, мой принц, я вам сказал, – фыркнул Девасалль, – во всяком случае, когда мне сообщили, что вас не следует беспокоить, я оставил вам послание, скрепленное моей печатью. Вы должны были его прочитать.

– Благословенные Усирис и мать его! – Джошуа хлопнул себя ладонью левой руки по бедру. – Тут я могу винить только самого себя, ведь ваше послание и сейчас лежит рядом с моей постелью. Деорнот принес его мне, но я ждал более спокойного момента. А потом, наверное, просто забыл. Впрочем, ничего страшного не случилось, и ваши новости превосходны.

– Так вы утверждаете, что Леобардис будет сражаться? – с подозрением спросил Изгримнур. – Но как вы можете быть уверены? Вы ведь и сами пребывали в сомнениях?

– Герцог Изгримнур, – голос Девасалля стал ледяным, – вы должны понимать, что я лишь исполнял свой долг. По правде говоря, герцог Леобардис уже давно симпатизирует принцу Джошуа. К тому же он опасается, что Элиас поведет себя слишком агрессивно. Наша армия уже несколько недель приведена в боевую готовность.

– Но тогда зачем он прислал вас? – спросил Джошуа. – Что рассчитывал узнать – ведь я все рассказал ему в своих посланиях?

– Герцог не искал новых сведений, – ответил Девасалль, – хотя здесь оказалось гораздо больше интересного, чем мы оба ожидали. Нет, он отправил меня сюда, чтобы произвести впечатление на некоторых людей в Наббане.

– У герцога есть противники среди его вассалов? – поинтересовался Джошуа, глаза которого заблестели.

– Конечно, – кивнул Девасалль, – но тут нет ничего удивительного… и вовсе не это послужило поводом для моей миссии. Дело в том, что существует источник скрытого сопротивления, который находится рядом с герцогом. – И, хотя в небольшом помещении находились только они трое, Девасалль на всякий случай огляделся по сторонам. – Его жена и сын противятся союзу с вами, – наконец закончил свою мысль Девасалль.

– Вы имеете в виду старшего сына, Бенигариса? – уточнил Джошуа.

– Да, в противном случае на моем месте был бы он или кто-то из младших сыновей. – Барон пожал плечами. – Бенигарису многое нравится в правлении Элиаса, как и герцогине Нессаланте… – Посол Наббана снова пожал плечами.

– И она также встала на сторону Верховного короля. – Джошуа горько улыбнулся. – Нессаланта умная женщина. Как жаль, что теперь ей придется поддержать решение мужа в выборе союзников. Возможно, ее интуиция окажется верной.

– Джошуа! – Изгримнур был шокирован.

– Я пошутил, старый друг, – ответил принц, но его выдало выражение лица. – Значит, герцог приведет свое войско, мой добрый Девасалль?

– Как только у него появится возможность, принц Джошуа. И с ним будут лучшие рыцари Наббана.

– И большой отряд копейщиков и лучников, я надеюсь. Да благословит всех нас Эйдон, барон.

Они с Изгримнуром попрощались и вышли в темный коридор, оставив за спиной яркие цвета покоев барона, словно сон, оборвавшийся перед пробуждением.

– По крайней мере, один человек из тех, кого я знаю, будет доволен, услышав эту новость, Изгримнур, – заметил принц.

Герцог вопросительно приподнял бровь.

– Моя племянница очень огорчилась, когда узнала, что герцог Леобардис не придет к нам на помощь. Ведь Нессаланта ее тетя. Мириамель порадует эта новость.

– Давайте ей расскажем, – предложил Изгримнур и, взяв Джошуа за локоть, повел в сторону двора. – Вероятно, она проводит время с придворными леди. Я устал от созерцания усатых солдат. Пусть я уже старик, но время от времени с удовольствием полюбуюсь на молодых леди.

– Так тому и быть, – с улыбкой согласился Джошуа, которого порадовало, что он снова видит прежнего Изгримнура. – А потом мы нанесем визит твоей жене и ты сможешь рассказать ей о своей неослабевающей любви к ней.

– Принц Джошуа, – заговорил Изгримнур, тщательно подбирая слова, – ты никогда не станешь слишком старым, чтобы я смог надрать тебе уши, и сейчас самое время узнать, так ли это.

– Не сегодня, – ухмыльнулся Джошуа. – Мне они потребуются, чтобы оценить то, что расскажет тебе сегодня Гутрун.

♕

Ветер, шелестевший над водой, нес запах кипарисов. Тиамак вытер пот со лба и беззвучно возблагодарил Того Что Всегда Ступает по Песку за нежданный бриз. Когда он возвращался, проверив ловушки, Тиамак почувствовал, что Вранн окутал заряженный близкой грозой воздух: горячий и гневный, он пришел и не уйдет совсем, точно болотный крокодил, кружащий около давшей течь лодки.

И вновь Тиамак вытер насухо лоб и потянулся к чаше с чаем из желтокорня, который грелся на огненном камне. Пока потягивал напиток, не без боли в потрескавшихся губах, Тиамак размышлял о том, что делать дальше.

Его встревожило странное послание Моргенеса. В течение нескольких дней зловещие слова грохотали у него в голове, точно камушки в сухой тыкве, когда он направлял шестом свою лодку по мелким речушкам Вранна или по пути на рынок в Кванитупуле, торговой деревушке, пристроившейся вдоль речушки, вытекавшей из озера Эдне, куда он отправлялся во время каждой новой луны, чтобы, воспользовавшись своим необычным образованием у рыночных прилавков, помогать маленьким купцам враннам заключать сделки с торговцами из Наббана и Пердруина, которые часто посещали прибрежные поселения.

Трудное путешествие в Кванитупул было необходимо хотя бы для того, чтобы заработать несколько монет, а иногда и мешок риса. Рис служил дополнением к крабам, которые оказывались слишком глупыми или самоуверенными, чтобы не попасться в его ловушки. Однако таких предупредительных крабов оказывалось слишком мало, поэтому Тиамак, как правило, питался рыбой и кореньями.

Когда он сидел на корточках в своей построенной на сваях хижине, в сотый раз перечитывая тревожное послание Моргенеса, он подумал о шумных гористых улочках Ансис Пелиппе, столицы Пердруина, где когда-то познакомился со старым доктором.

В такой же степени, как шум и спектакли в огромном торговом порту, в сто, нет, во много сотен раз больше Кванитупула – факт, в который никогда не поверят его собратья вранны, провинциальные, ползающие по песку деревенщины, – Тиамак помнил миллионы постоянно менявшихся запахов: плывущий со стороны причалов влажный аромат соли, приправленный душком рыбацких лодок; костров на улицах, где бородатые мужчины жарили баранину; мускусный запах стучавших копытами лошадей с гордыми всадниками, купцами и солдатами, заставлявшими прохожих разбегаться во все стороны; и, конечно, одуряющий дух шафрана, галинсоги и корицы, наполнявшие Округ Специй, будто мимолетные экзотические соблазны.

Воспоминания вызвали у Тиамака такой голод, что он едва не расплакался, но заставил себя успокоиться. Ему предстояло довести до конца работу, и он не мог отвлекаться на зов плоти. Моргенес в нем нуждался, и Тиамаку следовало подготовиться.

На самом деле, много лет назад в Пердруине именно еда привлекла к нему внимание Моргенеса. Доктор, который отправился на поиски аптекарских снадобий в лавках Ансис Пелиппе, столкнулся и едва не сбил с ног юношу вранна, так неотрывно молодой Тиамак смотрел на марципаны на лотке пекаря. Доктора позабавил и заинтриговал мальчик с болот, оказавшийся так далеко от дома, а его извинения поразили Моргенеса старательно выученными идиомами Наббана. Когда Моргенес узнал, что мальчик пришел в столицу Пердруина, чтобы учиться у братьев усирианцев, и стал первым в своем поселении, кто осмелился покинуть болотистый Вранн, он купил ему большую порцию марципана и чашку молока. С того момента Моргенес стал богом для ошеломленного Тиамака.

Грязный кусок пергамента, лежавший перед ним, копия исходного сообщения, которое развалилось на части от бесконечного перечитывания, тоже стала малопонятной. Тиамак смотрел на нее столько раз, что это уже не имело значения. Он даже перевел послание в исходный шифр и заново расшифровал, чтобы убедиться, что не пропустил никаких мелких, но важных деталей.

«Вне всякого сомнения, наступило время Звезды Завоевателя… – так написал доктор, предупреждая, что, скорее всего, на длительное время это будет его последним письмом к Тиамаку, но потребуется его помощь. Моргенес сообщал: – …если определенные ужасные вещи, на которые – так говорят – намекает печально известная и потерянная книга, написанная священником Ниссесом…».

Когда Тиамак в первый раз отправился в Кванитупул после получения послания, принесенного воробьем, он спросил у Миддастри, купца из Пердруина, с которым иногда пил пиво, что за ужасные события произошли в Эрчестере, эркинландском городе, где жил Моргенес. Миддастри ответил, что он слышал о конфликте Верховного короля Элиаса и короля Эрнистира Ллута, но все говорят про ссору между Элиасом и его братом принцем Джошуа, а больше купец ничего не знал. Тиамак, который после получения письма от Моргенеса ожидал более серьезных и скорых опасностей, почувствовал себя лучше. И все же послание доктора продолжало его мучить.

«Печально известная потерянная книга…» Как Моргенес сумел узнать его тайну? Тиамак никому о ней не рассказывал; он хотел сделать сюрприз доктору, планируя навестить его следующей весной, когда собирался впервые двинуться на север от Пердруина. А теперь получалось, что Моргенес что-то знает о его призе – но почему он ничего не написал? Почему только намекал, говорил загадками и подсказывал, точно краб, осторожно вытаскивающий рыбью голову из одной из ловушек Тиамака?

Вранн поставил чашку с чаем и начал перемещаться по комнате с низким потолком, почти все время оставаясь на корточках. Горячий кислый ветер усилился, дом на высоких сваях начал слегка раскачиваться, и солома на крыше по-змеиному зашипела. Тиамак порылся в деревянной шкатулке в поисках сокровища, завернутого в листья и тщательно спрятанного под стопкой пергаментов, – он сам переписал «Совранские зелья целителей Вранна» и втайне считал это своей «великой работой». Когда он, наконец, нашел то, что искал, Тиамак достал пергамент и развернул, едва ли не в первый раз за последние две недели.

Когда он положил его рядом со своей расшифровкой сообщения Моргенеса, его поразил контраст между ними. Предложения в послании доктора были тщательно выведены чернилами из черного корня на дешевом пергаменте, ставшем таким тонким, что, если поднести к нему горящую свечу на расстояние ширины ладони, он мог мгновенно вспыхнуть. А в другом труде, главной ценности Тиамака, написанном на куске плотно натянутой кожи или шкуры, красновато-коричневые слова, словно безумные, разбегались по странице, как будто автор работал, сидя верхом, или во время землетрясения.

Этот последний пергамент был жемчужиной коллекции Тиамака – по правде говоря, если он правильно определил его происхождение, мог стать самым ценным предметом любой коллекции. Тиамак нашел его в огромной груде старых пергаментов у торговца в Кванитупуле, которые тот продавал для тренировки в письме. Торговец не знал, кому принадлежала коробка с бумагами, он приобрел ее вслепую где-то в Наббане. Опасаясь, что удача ему изменит, Тиамак не стал больше задавать вопросов, а сразу купил коробку вместе с другими старыми пергаментами, заплатив за них одну блестящую монетку – наббанайскую кини.

Он снова посмотрел на пергамент – хотя читал его больше раз, чем послание Моргенеса, если такое вообще было возможно, – и в первую очередь верхнюю его часть, которая пострадала значительно меньше и заканчивалась буквами «…АРДЕНВИРД».

Неужели к нему попала знаменитая пропавшая книга Ниссеса «Дю Сварденвирд»? И как мог Моргенес об этом узнать? Тиамак еще никому не рассказывал о своей счастливой находке.

Под заголовком шли северные руны, в некоторых местах размазанные, в других часть знаков рассыпалась в ржавую пыль, но в целом они оставались вполне разборчивыми и были написаны на архаическом наббанайском языке, который использовали пять столетий назад.

«…Приведи из Скалистого сада Нуанни

Того, кто ослеплен, но видит все.

Найди Клинок, что подарит Розу

У подножия великого Дерева риммеров.

Найди Призыв, громкий Голос которого

Назовет имя того, кто его произнес

На Корабле в самом Мелком море,

Когда Клинок, Призыв и Человек

Встанут у Принца правой Руки,

И тогда Узник снова обретет Свободу…»

Под странным стихотворением стояла подпись крупными неровными рунами: «НИССЕС».

И, хотя Тиамак очень долго смотрел на страницу, вдохновение оставалось все еще вне его досягаемости. Наконец, вздохнув, он завернул древний свиток в листья и убрал в деревянный ящик.

Так чего же хотел от него Моргенес? Чтобы он отправился в Хейхолт и отдал пергамент ему? Или его следует отнести кому-то из других мудрых – женщине-ведьме Джелой, толстому Укекуку в Иканук или человеку, живущему в Наббане? Возможно, разумнее всего дождаться нового послания Моргенеса вместо того, чтобы действовать поспешно, без полного понимания того, что происходит. В конечном счете, учитывая новости, которыми с ним поделился Миддастри, до того момента, когда реализуются опасения Моргенеса, еще много времени, и вполне можно отложить решение до следующего письма доктора.

«Время и терпение, – посоветовал себе Тиамак, – время и терпение».

За окнами под суровыми порывами ветра застонали ветви кипариса.

♕

Дверь комнаты распахнулась. Санфугол и леди Воршева вскочили на ноги, чувствуя себя виноватыми, словно их поймали за непристойным занятием, хотя они находились в разных концах покоев. Пока оба широко раскрытыми глазами смотрели на вошедшего, лютня менестреля, прислоненная к стулу, поехала и упала ему на ноги. Он поспешно подхватил ее и прижал к груди, словно пострадавшего ребенка.

– Проклятье, Воршева, что ты наделала?! – вскричал Джошуа.

Встревоженный герцог Изгримнур стоял в дверном проеме у него за спиной.

– Успокойся, Джошуа, – сказал он, потянув принца за серую куртку.

– Только после того, как я узнаю правду у этой… женщины, – прорычал Джошуа. – А до тех пор не вмешивайся, старый друг.

Румянец вернулся на щеки Воршевы.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Ты влетаешь в двери, точно бык, а потом начинаешь выкрикивать вопросы. Чего ты хочешь?

– Не делай из меня глупца, – мрачно сказал Джошуа. – Я только что разговаривал с капитаном стражи ворот; уверен, он отчаянно жалеет, что я его нашел, в такой ярости я находился. Он сказал, что Мириамель вышла из ворот вчера до полудня с моего разрешения, а значит, без всякого разрешения, но у нее был фальшивый документ с моей печатью!

– И почему ты на меня кричишь? – высокомерно спросила Воршева.

Санфугол, сжимая в руках пострадавший инструмент, начал потихоньку двигаться к двери.

– Тебе прекрасно известно почему, – прорычал Джошуа, и его лицо стало постепенно бледнеть. – Никуда не уходи, арфист, я еще с тобой не закончил. Ты пользуешься слишком большим доверием моей леди.

– Я к вашим услугам, принц Джошуа, – запинаясь, ответил Санфугол, – я старался составить ей компанию. Но про принцессу Мириамель, клянусь, я ничего не знаю!

Джошуа сделал несколько шагов внутрь покоев и захлопнул тяжелую дверь, даже не обернувшись назад. Изгримнур, не утративший легкости движений, успел отскочить в сторону.

– Дорогая Воршева, не обращайся со мной так, словно я один из мальчишек из фургонов, с которыми ты выросла. Я только и слышал от тебя, что бедная принцесса печальна, бедная принцесса скучает по семье. И вот Мириамель ушла вместе с каким-то злодеем, а его сообщник использовал мою печать, чтобы ее выпустили из замка! Я не глупец!

Некоторое время темноволосая женщина не опускала взгляда, потом у нее задрожали губы, по щеками потекли слезы гнева, и она, шурша длинными юбками, села.

– Очень хорошо, принц Джошуа, – сказала она, – отруби мне голову, если хочешь. Я помогла бедной девушке вернуться к ее родным в Наббан. Не будь ты таким бессердечным, ты сам бы отправил ее туда с вооруженным эскортом. А теперь ее сопровождает только бедный монах. – Она достала платок из-за корсажа платья и прижала его к глазам. – И все же так она будет счастливее, чем здесь, где чувствовала себя, как птица в клетке.

– Клянусь слезами Элизии! – выругался Джошуа, вскидывая руку в воздух. – До чего же ты глупая женщина! Мириамель хочет только одного – сыграть роль посла; она рассчитывает покрыть себя славой, сумев привлечь своих родственников из Наббана на мою сторону.

– Быть может, не совсем правильно назвать это славой, Джошуа, – осторожно сказал Изгримнур. – Я думаю, принцесса искренне хочет помочь.

– И что в этом плохого?! – дерзко спросила Воршева. – Тебе ведь необходима помощь Наббана, разве не так? Или ты слишком горд?

– Да поможет мне бог, Наббан уже и без того с нами! Неужели ты не понимаешь? Час назад я встречался с бароном Девасаллем. Теперь дочь Верховного короля покинула крепость, ей предстоит долгое и опасное путешествие, повсюду рыщут армии ее отца, а шпионы наводнили наши земли, как личинки мясных мух.

Джошуа в отчаянии махнул рукой и опустился на стул, вытянув перед собой длинные ноги.

– Для меня это уже слишком, Изгримнур, – устало сказал принц. – И ты удивляешься, что я не объявляю себя претендентом на трон Элиаса? Я не могу даже молодую девушку удержать в замке.

Изгримнур грустно улыбнулся.

– У ее отца это также не получилось, насколько я помню.

– И все равно. – Принц поднял руку и потер лоб. – Усирис, как у меня болит голова!

– Но, Джошуа, – продолжал герцог, бросив взгляд на остальных и призывая их к молчанию, – еще не все потеряно. Нам нужно послать отряд из надежных людей, чтобы они отыскали Мириамель и монаха, этого… Седрика, или как там его…

– Кадрах, – невыразительным голосом произнес Джошуа.

– Ну да, Кадрах, – проворчал герцог. – Конечно, молодая девушка и нищенствующий монах не могли уйти далеко пешком. Нам нужно отправить за ними отряд всадников.

– Если только леди Воршева не припрятала для них еще и лошадей, – мрачно сказал Джошуа и повернулся к Воршеве. – Очевидно, ты так и сделала?

Воршева не нашла в себе сил посмотреть ему в глаза.

– Милосердный Эйдон! – выругался Джошуа. – Ну, это уже слишком! Мне следует отправить тебя в мешке обратно к твоему варвару отцу, ты настоящая дикая кошка!

– Принц Джошуа? – осмелился заговорить Санфугол. Не дождавшись никакой реакции, он откашлялся. – Мой принц?

– Что? – раздраженно спросил Джошуа. – Да, ты можешь идти. Я поговорю с тобой позднее. Иди.

– Но, сир… то есть монаха зовут Кадрах?

– Да, так сказал капитан стражи у ворот. Он немного поговорил с ним. Ты его знаешь или тебе что-то про него известно? – спросил Джошуа.

– Ну… нет, принц Джошуа, но я слышал, что юноша Саймон его встречал, – ответил арфист. – Он много рассказывал мне о своих приключениях, и имя Кадрах мне хорошо знакомо. И да, сэр, если это он, то принцессе может грозить опасность.

– Почему? – Джошуа наклонился вперед.

– Тот Кадрах, о котором мне рассказывал Саймон, был мерзавцем и вором, сэр. И он представлялся монахом, тут нет никаких сомнений.

– Этого не может быть! – воскликнула Воршева. Краска с век потекла по ее щекам. – Я встречалась с ним, и он цитировал книгу Эйдона. Он хороший, добрый человек. Брат Кадрах.

– Даже демон может цитировать Книгу, – сказал Изгримнур, скорбно качая головой.

Принц вскочил на ноги и устремился к двери.

– Мы должны немедленно отправить за ними погоню, – вскричал он и повернулся, чтобы взять Воршеву за руку. – Пойдем, леди, – резко сказал он. – Тебе уже не удастся исправить то, что ты натворила, но по силам хотя бы рассказать, что тебе известно, где ты спрятала лошадей и все остальное. – Он заставил ее подняться на ноги.

– Но я не могу выйти наружу! – Воршева была искренне возмущена. – Взгляни, я же плакала! Мое лицо выглядит ужасно.

– За ту боль, которую ты причинила мне, а также, возможно, моей глупой племяннице, это еще малое наказание. Пошли!

Он заставил ее выйти из покоев, Изгримнур следовал за ними. Они продолжали спорить, и их громкие голоса эхом отражались от каменных стен коридора.

Санфугол остался, с тоской глядя на свою лютню. Вдоль всей ее спинки из ясеня шла трещина, а одна из струн бессильно свисала вниз.

– Сегодня будет мало музыки, и едва ли она получится приятной, – пробормотал он.

♕

До рассвета оставался час, когда Ллут подошел к ее постели. Она не могла заснуть всю ночь, все в ней сжималось от тревоги о нем, но, когда он склонился над ней и коснулся руки, она притворилась, что спит, пытаясь сделать для него единственное, что ей еще оставалось: скрыть свой страх.

– Мегвин, – тихо позвал он.

Продолжая лежать с плотно закрытыми глазами, она поборола в себе желание потянуться к отцу и крепко его обнять. Он пришел к ней в полных доспехах и шлеме, и она понимала, что ему будет трудно выпрямиться, если она заставит его наклониться. Она знала, что ему пришлось надеть доспехи, – его выдала тяжелая походка и запах масла для полировки. Мысль о том, что он не сможет скрыть свою слабость и возраст именно этой ночью, была для нее невыносима.

– Это ты, отец? – наконец, сказала она.

– Да.

– Ты уже уходишь? – спросила Мегвин.

– Я должен, – ответил он. – Солнце скоро встанет, а мы надеемся к середине утра добраться до границы Комбвуда.

Мегвин села. Огонь в камине догорел, и даже с широко открытыми глазами она едва могла что-то рассмотреть. До нее смутно, сквозь стены, доносились рыдания мачехи Инавен. Мегвин наполнил гнев – ей не следовало так открыто демонстрировать свое горе.

– Да пребудет с тобой Щит Бриниоха, отец, – сказала она и протянула руку, чтобы отыскать в темноте его усталое лицо. – Как бы я хотела быть твоим сыном, чтобы сражаться рядом с тобой.

Она почувствовала, как дрогнули его губы под ее пальцами.

– О, Мегвин, ты всегда была такой смелой, – сказал Ллут. – Но разве у тебя мало обязанностей здесь? Тебе будет нелегко быть хозяйкой Таига в мое отсутствие.

– Ты забываешь о жене, – напомнила Мегвин.

Ллут снова улыбнулся в темноте.

– Вовсе нет, – ответил он. – Ты сильная, Мегвин, намного сильнее, чем она. Ты должна одолжить ей немного своего мужества.

– Обычно она получает все, что захочет, – возразила Мегвин.

Голос короля оставался мягким, но он сжал запястье дочери.

– Не нужно, дочь моя. Вместе с Гвитинном вы те три человека, которых я люблю больше всего на свете. Помоги ей.

Мегвин ненавидела слезы. Она высвободила руку и сильно потерла глаза.

– Так и будет, – сказала она. – Я прошу у тебя прощения.

– Тебе оно не требуется, – ответил он и снова сжал ее ладонь. – Прощай, дочь, и до встречи. Над нашими полями парят жестокие вороны, и нам необходимо их прогнать.

Мегвин вскочила на ноги и обняла отца. Еще через несколько мгновений дверь открылась и закрылась снова, и она услышала звук его медленно удалявшихся шагов, который сопровождала печальная музыка звеневших шпор.

Прежде чем заплакать, она накрылась с головой одеялом, чтобы никто ее не услышал.

Глава 36

Свежие раны и старые шрамы

♕

Лошади сильно опасались большой серой волчицы, поэтому Бинабик ехал на ней, заметно опережая Саймона и остальных, придерживая одной рукой лампу, свет которой был приглушен, но указывал в темноте путь остальным. Маленький караван двигался вдоль подножия гор, и мерцавшее сияние дрожало впереди, точно блуждающие огни на кладбище.

Луна пряталась в своем гнезде из облаков, и отряд двигался медленно и осторожно. Плавный ритм шагов лошади и тепло от ее широкой спины старались усыпить Саймона, но всякий раз тонкие пальцы веток заставляли проснуться. Они почти не разговаривали. Время от времени всадники шептали ободряющие слова своим скакунам или Бинабик тихо предупреждал их о препятствиях на пути; но, если исключить эти звуки и приглушенный цокот копыт, они могли быть серой вереницей потерянных душ.

Когда лунный свет незадолго до рассвета наконец начал просачиваться сквозь прореху в сером потолке, они остановились, чтобы разбить лагерь. Пар от их дыхания мерцал в лунном свете, и возникало ощущение, будто их окутывают серебристо-голубые облака, когда они привязывали своих скакунов и двух вьючных лошадей. Разжигать костер не стали. Этельбирну выпала первая стража; остальные, завернувшись в тяжелые плащи, улеглись на влажной земле, чтобы немного поспать.

Саймон проснулся и увидел утреннее небо, похожее на жидкую кашу, а его нос и уши волшебным образом за ночь превратились в лед. Он присел на корточки возле небольшого костра и принялся жевать хлеб с твердым сыром, которые они разделили с Бинабиком, Слудиг устроился рядом с ними. Щеки молодого риммера покраснели – их отполировал свежий ветер.

– У нас дома такая погода бывает в начале весны, – с улыбкой сказал он, нацепил кусок хлеба на длинное лезвие ножа и поднес его к огню. – Она быстро сделает из тебя мужчину, вот увидишь.

– Я надеюсь, существуют другие способы стать мужчиной, – а не только замерзнуть до смерти, – проворчал Саймон, потирая руки.

– Ты можешь убить медведя копьем, – заметил Слудиг. – Мы часто так поступаем.

Саймон так и не понял, пошутил риммер или говорил серьезно.

Бинабик, отпустивший Кантаку охотиться, подошел к ним и сел, скрестив ноги.

– Ну, готовы к долгой поездке верхом? – спросил тролль.

Саймон ничего не ответил, так как его рот был набит хлебом, но, когда и Слудиг промолчал, Саймон поднял голову. Риммер смотрел в огонь, его губы застыли. Тишина получилась неловкой.

Саймон проглотил хлеб.

– Думаю, да, Бинабик, – быстро сказал он. – Нам предстоит большой переход?

Бинабик блаженно улыбнулся, словно молчание риммера показалось ему совершенно обычным делом.

– Мы будем ехать так долго, как захотим, – ответил тролль. – Сегодня лучше побольше, пока небо остается чистым. Боюсь, скоро нас догонят дождь и снег.

– А мы знаем, куда направляемся? – поинтересовался Саймон.

– Частично, друг Саймон. – Бинабик взял палочку, лежавшую у края костра, и принялся рисовать на влажной земле. – Вот здесь расположен Наглимунд, – продолжал он, изобразив неровный круг. Затем провел довольно длинную ломаную линию, которая начиналась от правой части круга. – А это Вилдхельм. Я ставлю крестик на то место, где мы сейчас находимся. – Он сделал пометку рядом с кругом.

Затем быстро нарисовал большой овал рядом с дальним концом гор и несколько кружков поменьше, разбросанных вокруг границ овала, которые изображали дальние холмы.

– Вот так, – сказал он, наклонившись над расчерченным участком земли. – Довольно скоро мы доберемся до озера, – продолжал тролль, указывая на удлиненный эллипс, – которое носит имя Дроршулл.

Слудиг, словно против воли, повернулся, чтобы посмотреть, потом снова уставился в огонь.

– Дроршуллвен – озеро Молот Дрора. – Он нахмурился, снова наклонился и поставил пальцем точку у западной границы озера. – Это Вественнби – земля тана, принадлежащая предателю Сторфоту. Я бы очень хотел пройти там ночью. – Он стер крошки с лезвия кинжала и повернул его так, чтобы поймать слабый отблеск пламени костра.

– Однако мы туда не пойдем, – сурово сказал Бинабик, – так что твою месть придется отложить. Мы обогнем озеро с другой стороны, мимо Халлнира к Хейтстаду, где совсем рядом расположено аббатство Святого Скенди, потом, скорее всего, на север по равнине, в сторону гор. И мы не станем останавливаться, чтобы перерезать кому-нибудь горло. – Он указал палочкой за озеро, в сторону ряда кругов.

– Вся проблема в том, что вы, тролли, не понимаете, что такое честь, – с горечью сказал Слудиг, глядя на Бинабика из-под густых светлых бровей.

– Слудиг, – умоляюще проговорил Саймон, но Бинабик не стал обращать внимания на выпады риммера.

– Нам нужно решить поставленную перед нами задачу, – спокойно ответил тролль. – Так хочет Изгримнур, твой герцог, его желание не имеет ничего общего с ночными вылазками и охотой на Сторфота. И причина вовсе не в отсутствии чести у троллей.

Риммер пристально посмотрел на Бинабика, а потом покачал головой.

– Ты прав. – И, к удивлению Саймона, в его голосе не было обиды. – Я в гневе выбрал не самые удачные слова.

Он встал и отошел туда, где Гриммрик и Эйстан навьючивали лошадей; на ходу он разминал мускулистые плечи, словно хотел расслабить мышцы. Саймон и тролль посмотрели ему вслед.

– Он извинился, – сказал Саймон.

– Не все риммеры такие холодные, как Эйнскалдир, – ответил его друг. – Но и не все тролли такие, как Бинабик.

День действительно получился очень долгим, их путь лежал вдоль подножия гор в тени деревьев. Когда они, наконец, остановились на ночь и чтобы поужинать, Саймон уже точно знал, что Эйстан не зря его предупреждал: хотя его лошадь шагала совсем неспешно и они двигались по сравнительно ровной тропе, ноги и пах болели у него так, словно его весь день кто-то пытал при помощи особенно изощренного устройства. Эйстан, даже не пытаясь скрыть улыбки, доброжелательно объяснил, что утром он будет чувствовать себя еще хуже, и в качестве утешения предложил мех с вином. Когда Саймон, наконец, улегся между неровными, заросшими мхом корнями дуба, почти лишившегося листвы, ему стало немного лучше, хотя вино, как ему показалось, заставило услышать, как ветер поет довольно странные песни.

Когда на следующее утро Саймон проснулся, оказалось, что Эйстан сказал правду – только в десять раз хуже. Ко всему прочему выпал снег, покрывший холмы Вилдхельма и самих путешественников плотным белым одеялом. Саймон дрожал под слабым светом ювена, продолжая слышать голоса на ветру. Из их слов он понял одно: они презрительно смеялись над календарями и путешественниками, которые думали, будто могут безнаказанно разгуливать по новому королевству зимы.

♕

Принцесса Мириамель с ужасом смотрела на открывшуюся перед ней картину. То, что с самого утра выглядело как яркие цветы и черный дым на горизонте, теперь, когда они с Кадрахом стояли на склоне холма, выходившего на Иннискрич, оказалось гобеленом смерти, сотканным из плоти, металла и искромсанной земли.

– Милосердная Элизия, – ахнула Мириамель, останавливая отпрянувшую назад лошадь. – Что здесь произошло? Неужели это дело рук моего отца?

Маленький круглый мужчина прищурился, и его губы бесшумно зашевелились, вероятно, он молился.

– Большинство убитых эрнистирийцы, миледи, – наконец, заговорил он, – и я полагаю, что остальные, судя по их внешнему виду, риммеры. – Он нахмурился, не отводя взгляда от жуткой сцены, над которой вспорхнула стая ворон, они сделали круг и, как мухи, вновь опустились на мертвые тела. – Складывается впечатление, что уцелевшие участники схватки отправились на запад.

Мириамель почувствовала, что ее глаза наполняются слезами страха, и подняла кулак, чтобы их стереть.

– Может быть, те, кто спасся, направились обратно в Эрнисдарк, в Таиг. Но почему это случилось? Неужели все сошли с ума?

– Все давно сошли с ума, миледи, – сказал Кадрах со странной скорбной улыбкой. – Но наступившие времена заставили безумие проявиться.

Они скакали довольно быстро первые полтора дня, заставляя лошадей леди Воршевы отдавать все силы, пока не добрались до реки Гринвейд, там они переправились на другой берег у развилки, примерно в двадцати пяти лигах к юго-западу от Наглимунда, а затем придержали лошадей, давая им отдохнуть на случай, если снова придется мчаться вперед.

Мириамель уверенно держалась в седле, в мужской манере, что вполне соответствовало выбранной ею одежде: бриджи и куртка, которая помогла ей скрыть личность, когда она сбежала из Хейхолта. Коротко подстриженные волосы были вновь окрашены в черный цвет, хотя их почти полностью скрывал капюшон, не только защищавший от холода, но и не позволявший ее узнать. Брат Кадрах ехал рядом с ней в своем грязном сером одеянии и едва ли мог привлечь к себе внимание. В любом случае, на речной дороге из-за плохой погоды было мало путешественников, не говоря уже о не самых лучших временах. Принцесса уже начала всерьез надеяться, что ее побег закончится благополучно.

С середины дня они ехали вдоль плотины через вздувшуюся реку, а вдалеке звучали трубы, и их пронзительные медные голоса заглушали стоны мокрого ветра. Сначала они пугали Мириамель, вызывая призраки мстительного отряда, который ее дядя отправил за ними в погоню, но скоро стало очевидно, что они с Кадрахом приближаются к источнику шума, а не наоборот. Утром они увидели первые признаки сражения: одинокие клубы черного дыма, которые медленно поднимались в успокоившееся небо.

– Неужели мы ничего не можем сделать? – спросила Мириамель, спешиваясь и останавливаясь рядом с тяжело дышавшей лошадью.

Если не считать птиц, сцена перед ними оставалась совершенно неподвижной, словно все здесь было высечено из серых с красным камней.

– И что вы предлагаете, миледи? – спросил Кадрах, который остался в седле.

Он сделал глоток из меха с вином.

– Я не знаю, – пожала плечами Мириамель. – Но ты же священник! Разве тебе не следует произнести мансу за их души?

– За чьи души, принцесса? За моих соплеменников-язычников или за добрых эйдонитов из Риммерсгарда, что пришли сюда, чтобы их убить? – его горькие слова повисли в воздухе, как дым.

Мириамель повернулась, чтобы посмотреть на маленького монаха, глаза которого сейчас совсем не походили на глаза ее веселого спутника двух последних дней. Когда он рассказывал истории или пел эрнистирийские и застольные песни, Кадрах был полон радости. А теперь выглядел как человек, наслаждавшийся сомнительной победой, ставшей исполнением мрачного пророчества.

– Эрнистирийцы не язычники! – заявила она, рассерженная его странным настроением. – Да и сам ты эйдонитский монах!

– Может, мне следует спешиться и спросить у них, кто здесь язычник, а кто – нет? – Он махнул пухлой рукой в сторону жуткого зрелища. – Нет, миледи, здесь осталась работа только для стервятников. – Кадрах коснулся лошади коленями и отъехал на некоторое расстояние.

Мириамель стояла и смотрела, прижимая щеку к боку лошади.

– Я не верю, что религиозный человек может стоять и спокойно смотреть на такую сцену, – сказала она ему вслед, – даже красный монстр Прайрат!

Кадрах сгорбился при упоминании советника короля, словно ему нанесли удар сзади, потом отъехал еще на несколько шагов, остановился и продолжал молча сидеть в седле.

– Нам пора, леди, – наконец заговорил он через плечо. – Мы должны покинуть холм, здесь нас видно издалека. Не все стервятники имеют перья, некоторые ходят на двух ногах.

Принцесса, глаза которой высохли, молча пожала плечами, забралась в седло и последовала за монахом вниз по заросшему лесом склону, мимо залитого кровью Иннискрича.

♕

Когда Саймон спал на склоне над плоским белым пространством озера Дроршулл, ему снова приснилось колесо.

И вновь он оказался на огромном ободе, его тащило, точно тряпичную куклу, поднимало в воздух. Холодный ветер трепал одежду, осколки льда царапали лицо, когда он погружался в ледяной мрак.

В высшей точке медленного вращения, под ударами пронизывающего ветра, окровавленный Саймон увидел свет в темноте, ослепительную вертикальную полосу, уходившую из непроницаемой тьмы наверху к столь же темным безднам внизу. То было белое дерево, широкий ствол и тонкие ветви которого сияли так, словно их обсыпали звезды. Он попытался оторваться от колеса и прыгнуть к манящей белизне, но что-то надежно его удерживало. Однако после отчаянного усилия Саймон оторвался и прыгнул.

Он несся вниз сквозь вселенную сияющих листьев, словно летел среди звездных лампад; он закричал, призывая на помощь благословенного Усириса, умоляя бога о помощи, но к нему не протянулись руки, чтобы помешать его падению через холодный небесный свод…

Халлнир у медленно замерзавшего восточного побережья озера оказался пустым городом, где не было даже призраков. Наполовину похороненный под дрейфующим снегом, с домами, лишившимися крыш под натиском ветра и града, он лежал под темным равнодушным небом, точно скелет умершего от голода лося.

– Неужели Скали и его Вороны сумели так быстро лишить жизни весь север? – спросил Слудиг, чьи глаза были широко раскрыты.

– Складывается впечатление, что все бежали от поздних морозов, – предположил Гриммрик, спрятав в плаще худой подбородок. – Здесь слишком холодно, слишком далеко от действующих дорог.

– Вероятно, в Эйстаде будет так же, – сказал Бинабик, направляя Кантаку обратно вверх по склону. – Хорошо еще, что нам не нужно искать припасы.

Здесь, на дальнем берегу озера, горы отступали, и могучая рука северного Альдхорта вытянулась, чтобы прикрыть плащом последние холмы. Здесь все было не так, как в южной части леса, где побывал Саймон, и не только из-за того, что снег покрывал землю, скрадывая звук их шагов. Деревья тут выросли прямыми и высокими, темно-зеленые сосны и ели стояли, точно колонны под белыми мантиями, образуя широкие тенистые коридоры. Всадники двигались, как сквозь бледные катакомбы, а снег сыпался сверху, будто пепел столетий.

♕

– Там кто-то есть, брат Кадрах! – прошептала Мириамель и показала рукой. – Там! Неужели ты не видишь сияния – металл!

Кадрах опустил мех с вином и посмотрел в указанном направлении. Уголки его рта стали красными. Он нахмурил лоб и прищурился, как если бы пытался удовлетворить каприз принцессы, но через мгновение нахмурился еще сильнее.

– Клянусь добрым Господом, вы правы, принцесса, – тихо сказал он, натягивая поводья. – Там совершенно определенно что-то есть.

Кадрах передал поводья Мириамель и соскользнул на густую зеленую траву, жестом показав, что ей следует соблюдать тишину, и стал осторожно пробираться вперед, используя широкий ствол дерева, чтобы спрятать за ним свою тучную фигуру. Он приблизился на расстояние в сотню шагов к мерцавшему предмету и наклонил голову, чтобы его разглядеть, как ребенок, играющий в прятки. Через мгновение он обернулся и поманил Мириамель. Она поехала вперед, ведя лошадь Кадраха на поводу.

У подножия огромного дуба, прислонившись спиной к стволу, сидел мужчина. Его доспехи еще блестели в нескольких местах, несмотря на полученные многочисленные удары. Рядом с ним в траве лежала рукоять разбитого меча и сломанное древко копья с флажком с изображением Белого оленя Эрнистира.

– Элизия, Матерь Божья! – сказала Мириамель, поспешив вперед. – Он еще жив?

Кадрах быстро привязал лошадей к одному из торчавших корней дуба и подошел к ней.

– Едва ли это возможно, – ответил он.

– Но он жив! – возразила принцесса. – Послушай… он дышит!

Монах опустился на колени рядом с мужчиной, чье дыхание действительно вырывалось из приоткрытого шлема. Кадрах поднял забрало и увидел усатое лицо, почти полностью залитое высохшей кровью.

– Псы Господни, – вздохнул Кадрах, – это Артпреас, граф Куимне.

– Ты его знаешь? – спросила Мириамель, роясь в седельной сумке в поисках меха с водой.

Она нашла его и смочила кусок ткани.

– Да, я его знаю, – сказал Кадрах, показывая на две птицы, вышитые на рассеченной накидке рыцаря. – Он владелец Куимне, расположенного рядом с Над-Муллахом. Его герб – два луговых жаворонка.

Мириамель осторожно протерла залитое кровью лицо Артпреаса, пока монах исследовал окровавленные прорехи в доспехах. Веки рыцаря затрепетали.

– Он приходит в себя! – воскликнула принцесса. – Кадрах, я думаю, он будет жить!

– Не слишком долго, – тихо ответил монах. – У него рана в животе шириной с мою ладонь. Давайте дадим ему возможность произнести последние слова и спокойно умереть.

Граф застонал, тоненькая струйка крови сбежала из уголка его рта, и Мириамель осторожно стерла ее с подбородка. Глаза рыцаря открылись.

– Эгандейн слуит, ма конналбен… – пробормотал рыцарь на эрнистирийском языке, слабо закашлялся, и в уголках его рта появились кровавые пузыри. – Это хороший… парень. А они… забрали Оленя?

– Что он говорит? – прошептала Мириамель.

Кадрах указал на разорванное знамя, лежавшее на земле возле руки рыцаря.

– Вы его спасли, граф Артпреас, – сказала она, наклоняясь к нему. – Он в безопасности. Что случилось?

– Воины-вороны Скали… они повсюду. – Рыцарь надолго закашлялся, и его глаза широко раскрылись. – О, мои храбрые парни… они мертвы, все мертвы… их зарубили, как… – Из груди Артпреаса вырвалось короткое сухое рыдание.

Его глаза смотрели в небо и продолжали медленно двигаться, словно отслеживали перемещение облаков.

– А где король? – наконец спросил граф. – Где наш старый храбрый король? Гойрах северяне окружили его со всех сторон, да заставит Бриниох их гнить. Бриниох на ферт аб… стросинх…

– Король? – прошептала Мириамель. – Должно быть, он имеет в виду Ллута.

Взгляд графа неожиданно остановился на Кадрахе, и, казалось, в глазах рыцаря вспыхнула искра.

– Падрейк? – сказал он, поднимая окровавленную, дрожащую руку, чтобы положить ее на запястье монаха. Кадрах вздрогнул и даже попытался отодвинуться, но не мог отвести глаз от взгляда рыцаря. – Это ты, Падрейк, фейр? Ты… вернулся?

Затем рыцарь вздрогнул, и у него начался длительный приступ кашля, а изо рта хлынула алая кровь. Еще через мгновение у него закатились глаза.

– Он мертв, – сказал Кадрах, и его голос стал жестким. – Да спасет его Усирис, а Господь успокоит душу. – Он сотворил знак Дерева над застывшей грудью Артпреаса и встал.

– Он назвал тебя Падрейком, – сказала Мириамель, рассеянно глядя на окровавленный кусок ткани, который держала в руке.

– Он принял меня за кого-то другого, – ответил монах. – Умирающий рыцарь искал старого друга. Пойдем. У нас нет лопат, чтобы вырыть могилу. Но мы можем отыскать камни и спрятать под ними его тело. Он… мне говорили, что он был хорошим человеком.

Когда Кадрах стал отходить в сторону, Мириамель сняла латную рукавицу с руки Артпреаса и завернула в нее разорванное зеленое знамя.

– Пожалуйста, пойдемте со мной, миледи, надеюсь, вы мне поможете, – позвал ее Кадрах. – Мы не можем надолго здесь задерживаться.

– Я сейчас, – ответила Мириамель, опуская сверток в седельную сумку. – Мы вполне можем позволить себе потратить еще несколько минут.

♕

Саймон и его спутники медленно обогнули озеро по длинному берегу, вдоль полуострова с высокими деревьями, под нестихавшим снегопадом. Слева раскинулось замерзшее зеркало Дроршулл; справа возвышались белые плечи верхнего Вилдхельма. Песнь ветра была настолько громкой, что заглушала все разговоры, и им приходилось кричать. Саймон ехал, глядя на широкую темную спину Эйстана впереди, и ему казалось, что все они стали одинокими островами в холодном море; они видели друг друга, но их разделяли непреодолимые пространства. Он обнаружил, что его мысли обратились внутрь, подчиняясь монотонному шагу лошади.

Странное дело, но перед его мысленным взором только что оставленный ими Наглимунд превратился в нечто иллюзорное, далекое воспоминание из детства. Даже лица Мириамель и Джошуа ему было трудно представить, словно он пытался вызвать в памяти незнакомцев, важность которых стала ему понятна лишь после того, как они давно исчезли. А пустоту заполнили воспоминания о Хейхолте… о долгих летних вечерах во дворе замка, скошенной траве и стрекоте насекомых и ветреных днях, которые он проводил, взбираясь на стены, а пьянящий аромат розовых кустов прикасался к его лицу, точно теплые руки. Думая о слегка влажном запахе стен вокруг его узкой кровати, стоявшей в углу покоев для слуг, Саймон чувствовал себя королем в изгнании, словно коварный узурпатор занял его дворец, – и в некотором смысле так и было.

Остальные также погрузились в собственные мысли, и если не считать насвистывания Гриммрика – тихой мелодии, которая лишь изредка поднималась над воем ветра, однако казалась постоянной, – в остальном путешествие вдоль берега озера проходило в молчании.

Несколько раз, когда Саймону удавалось разглядеть Кантаку сквозь непрекращавшийся снегопад, он видел, как волчица останавливалась и наклоняла голову, словно к чему-то прислушивалась. Когда они, наконец, разбили лагерь на ночь и большая часть озера осталась позади, к юго-западу от них, он задал Бинабику вопрос:

– Она что-то слышит, Бинабик? Впереди что-то есть?

Тролль покачал головой, снял рукавицы и протянул руки к маленькому костру.

– Может быть, Кантака скорее улавливает запах того, что находится впереди, даже в такую погоду, – ветер дует нам навстречу, – ответил Бинабик. – А слышать она может лишь звуки, которые доносятся сбоку или сзади.

Саймон немного подумал над ответом тролля. Нет, после пустого Халлнира их никто не преследовал, даже птиц не было.

– Кто-то идет за нами? – спросил Саймон.

– Я сомневаюсь, – пожал плечами Бинабик. – Кто? И зачем?

Тем не менее Слудиг, который шел последним, также заметил сомнения волчицы. Хотя риммер все еще не до конца доверял Бинабику, не говоря уже о Кантаке, и до сих пор спал в самом дальнем конце лагеря, он не ставил под сомнение тонкое чутье серой волчицы. Пока другие ужинали жестким хлебом и сушеной олениной, Слудиг достал точильный камень, чтобы привести в порядок свои топоры.

– Здесь, между Диммерскогом – лесом на севере от нас – и Дроршуллвеном, – нахмурившись, заговорил Слудиг, – всегда были дикие места, даже когда Изгримнур или его отец правили Элвритсхоллом, а зима вела себя пристойно. В те дни никто не знал, какие существа бродят в белых Пустошах или еще дальше, в Тролльфеллсе.

Слудиг мерными движениями продолжал точить топор.

– Ну, во-первых, тролли знали, – насмешливо ответил Бинабик, – но могу вас заверить, нам не стоит бояться, что тролли спустятся с гор, чтобы убивать и грабить.

Слудиг мрачно усмехнулся, продолжая точить топор.

– Риммер говорит разумные вещи, – заметил Эйстан, недовольно глядя на Бинабика. – И я опасаюсь вовсе не троллей.

– Мы близко подошли к твоей стране, Бинабик? – спросил Саймон. – К Икануку?

– Мы окажемся к ней еще ближе, когда доберемся до гор, но место моего рождения, на самом деле, находится к востоку от цели нашего путешествия, – ответил тролль.

– Ты так думаешь? – спросил Саймон.

– Не забывай, что мы точно не знаем, куда именно направляемся, – заметил Бинабик. – Дерево Стихоплета или Дерево Рифм? Мне известно, что гора, которая называется Урмшейм, куда, предположительно, направился Колмунд, находится где-то на севере, между Риммерсгардом и Икануком, но это большая гора. – Тролль пожал плечами. – Стоит ли на ней то дерево? Или перед ней? Или совсем в другом месте? Сейчас у меня нет ответа на этот вопрос.

Саймон и остальные хмуро смотрели в огонь. Одно дело – взять на себя опасную миссию для своего короля, и совсем другое – вести слепые поиски в белых Пустошах.

Пламя шипело, набрасываясь на сырое дерево. Кантака встала с места, на котором лежала, и настороженно подняла голову. Затем решительно подошла к краю выбранной ими поляны в сосновой роще, на склоне невысокого холма. После долгой тревожной паузы она вернулась и снова улеглась на снег. Никто не произнес ни слова, но напряжение исчезло, и сердца снова бились немного спокойнее.

Когда все закончили есть, в костер подбросили еще несколько поленьев, они весело затрещали, и над ними начал подниматься пар от тающего снега. Пока Бинабик и Эйстан о чем-то тихо говорили, Саймон воспользовался точильным камнем Слудига, чтобы привести в порядок свой меч, и тут зазвучала тихая мелодия. Саймон повернулся к Гриммрику, который принялся насвистывать. Жилистый эркинландер улыбнулся, когда поднял голову и перехватил взгляд Саймона.

– Я тут кое-что вспомнил, – сказал Гриммрик. – Это старая зимняя песня.

– Ну так спой, – предложил Этельбирн. – Не будет никакого вреда от тихой песни.

– Да, давай, – поддержал его Саймон.

Гриммрик посмотрел на Эйстана и тролля, словно опасаясь возражений с их стороны, но они увлеклись разговором.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Будем считать, что вреда не будет. – Он откашлялся и опустил глаза, словно его смутило неожиданное внимание. – Эту песню пел мой старый отец, когда мы в декандере отправлялись рубить дрова. – Он еще раз кашлянул. – Зимняя песня, – добавил он и запел хриплым, но мелодичным голосом.

Зимняя крыша окована льдом,

Снег наклонил потолок.

Кто-то стучит в замороженный дом,

Кто бы снаружи быть мог?

Спой трам-там-там, кто это там?

Жарко сгорают в камине дрова,

Тени огня на стене.

Арда прелестная шепчет едва,

Голос от двери вовне:

Спой трам-там-там, кто это там?

Тьма возвращает ей быстрый ответ:

Дверь отопри поскорей,

Дай разделить мне с тобою обед.

Зябкие руки согрей!

Спой трам-там-там, кто это там?

Девушка Арда открыть не спешит —

Время ли мерзнуть в пути?

Кто же ты, сэр, и каков ты на вид

В час, когда вьюга свистит?

Спой трам-там-там, кто это там?

– Праведник я, – ей ответствовал глас, —

Вьюга мне – кровля и снедь.

Арда, пронзенная болью, тотчас

Дверь собралась отпереть.

Спой трам-там-там, кто это там?

Что ж, заходи ко мне, добрый отец,

Кости погрей у огня.

Слово Господне – бальзам для сердец,

Гость не обидит меня!

Спой трам-там-там, кто это там?

Дверь отворилась – и кто ж на крыльце?

С виду отнюдь не монах.

Посох и плащ, глаза нет на лице —

Старец в дырявых штанах!

Я обманул тебя, снежный тот шторм,

Сменит мне ласковый бриз,

Знай же, хозяйка, что иней – мой дом,

Девушка ж – лакомый приз[4].

– Священный Усирис, ты спятил? – Слудиг вскочил на ноги, напугав всех. Глаза риммера были широко раскрыты от ужаса, он сотворил знак Дерева, словно пытаясь защититься от атакующего зверя. – Ты спятил? – повторил он, глядя на потерявшего дар речи Гриммрика.

Эркинландер посмотрел на остальных и беспомощно пожал плечами.

– Что не так с риммером, тролль? – спросил он.

Бинабик прищурился, глядя на Слудига, который все еще стоял.

– А что такого произошло, Слудиг? – спросил Бинабик. – Никто из нас не понимает.

Северянин посмотрел на озадаченные лица.

– Вы совсем лишились разума? – спросил он. – Вы что, не знаете, какую песню он спел?

– Старого Одноглазого? – сказал Гриммрик, недоуменно приподняв бровь. – Но это всего лишь песня, северянин. Я узнал ее от моего отца.

– Ты пел про Удуна Одноглазого – Удун Риммер, черный старый бог моего народа, – сказал Слудиг. – Мы почитаем его в Риммерсгарде, когда погружаемся в свое языческое невежество. Не взывайте к Удуну Одноглазому, когда находитесь в этой стране, или он придет – на ваше горе.

– Удун Риммер… – удивленно проговорил Бинабик.

– Но, если вы в него больше не верите, – спросил Саймон, – почему ты боишься о нем говорить?

Слудиг посмотрел на него, и в его глазах по-прежнему плескалась тревога.

– Я не говорил, что не верю в него… да простит меня Эйдон… я лишь сказал, что мы, риммеры, перестали ему поклоняться. – После небольшой паузы он опустился на землю. – Я уверен, что вы считаете меня глупцом. Пусть будет так, чем если бы мы вызвали на себя гнев старых ревнивых богов. Сейчас мы в его стране.

– Но это всего лишь песня, – попытался оправдаться Гриммрик. – Я не призывал его к нам. Всего лишь проклятая песня.

– Бинабик, так вот почему мы говорим День Удуна? – начал Саймон, но тут же смолк, заметив, что тролль его не слушает.

На лице маленького человека появилась широкая довольная улыбка, словно он только что сделал большой глоток особенно вкусного вина.

– Да, конечно! – сказал Бинабик и повернулся к суровому побледневшему Слудигу. – Ты об этом подумал, мой друг.

– Ты о чем? – раздраженно спросил светлобородый северянин. – Я тебя не понимаю.

– О том, что мы ищем, – ответил тролль. – Место, куда направлялся Колмунд: Дерево Рифмера. Вот только мы думали о «рифмах», как в поэзии, но сейчас это прозвучало Удун Риммер – или Удун Раймер. Райм означает «иней». Мы ищем Дерево Раймера.

Некоторое время Слудиг молчал, а потом медленно кивнул.

– Благословенная Элизия, тролль, – Дерево Удуна. Почему я сам об этом не подумал? Дерево Удуна!

– Ты знаешь место, о котором говорит Бинабик? – спросил Саймон, который постепенно начал понимать.

– Конечно, это наша древняя легенда – дерево, полностью состоящее изо льда, – сказал Слудиг. – В старых легендах говорится, что Удун заставил его расти, чтобы забраться на небо и стать королем всех богов.

– Но какая польза нам от легенды? – услышал Саймон вопрос Эйстана и в этот самый момент почувствовал, как вокруг него собирается странный тяжелый холод, подобный одеялу из инея.

Ледяное белое дерево… он снова его увидел: белый ствол, теряющийся в темноте, непроницаемая белая башня, огромная, уходящая ввысь бледная полоса на фоне тьмы… он стоял прямо на тропе его жизни, и он каким-то образом понимал, что его нельзя обойти… Нельзя миновать белый узкий палец – он манил, предупреждал и ждал.

Белое дерево.

– Легенда также расскажет, где оно находится, – произнес голос, эхом разнесшийся по длинному коридору. – Даже если такого дерева не существует, мы знаем, что сэр Колмунд должен был отправиться туда, куда указывает легенда – на северный склон Урмшейма.

– Слудиг прав, – сказал кто-то… Бинабик. – Нам следует пойти туда, где побывал Колмунд с Шипом, все остальное значения не имеет. – Голос тролля казался Саймону невероятно далеким.

– Я думаю… мне нужно поспать, – заплетающимся языком сказал Саймон, встал и побрел от костра, но никто не обратил на него внимания, они оживленно обсуждали предстоящее путешествие в горы.

Он завернулся в свой толстый плащ и почувствовал, что снежный мир начинает вращаться вокруг него. Саймон закрыл глаза, и, хотя продолжал ощущать каждую смену курса, его сознание стало беспомощно соскальзывать в глубокий сон.

Весь следующий день отряд продолжал свой путь между берегом озера и подножием гор, рассчитывая к вечеру добраться до Хейстада, расположенного на северо-восточной оконечности озера. Если его жители не сбежали от суровой зимы и не направились на запад, они решили, что Слудиг один спустится вниз, чтобы пополнить припасы. А если поселение окажется брошенным, они смогут найти укрытие в пустом доме, отдохнуть и просушить вещи перед долгим путешествием через Пустоши. С такими надеждами они шли, довольно быстро продвигаясь вперед вдоль берега озера.

Эйстад, деревня, состоявшая из двух дюжин длинных домов, стоял на мысу, ширина которого лишь немногим превышала ширину селения; когда они смотрели на него со склона, казалось, будто он вырос из замерзшего озера.

Хорошее настроение не покидало их до тех пор, пока они не добрались до середины дороги, которая вела в долину. Там они сразу поняли, что хотя дома и остались стоять, они превратились в сгоревшие скелеты.

– Будь прокляты мои глаза, – сердито пробормотал Слудиг, – деревню не просто бросили, жителей заставили уйти, тролль.

– Если им повезло и они успели сбежать, – пробормотал Эйстан.

– Пожалуй, я соглашусь с тобой, Слудиг, – сказал Бинабик. – И все же нам нужно выяснить, как давно сожгли деревню.

Пока они спускались в горную долину, Саймон смотрел на обгоревшие руины Хейстада и не мог не вспомнить прокаленный скелет аббатства Святого Ходерунда.

«Священник из Хейхолта любил повторять, что огонь очищает, – подумал Саймон. – Если это правда, почему, когда он горит, он так всех пугает? Ну, клянусь Эйдоном, никто не хочет, чтобы его очистили настолько тщательно».

– О нет, – сказал Эйстан, и Саймон едва не налетел на него, когда стражник резко натянул поводья. – О милосердный Господь.

Саймон выглянул из-за его спины и увидел цепочку темных фигур, появившихся из-за деревьев, которые росли рядом с поселением. Всадники медленно двинулись по заснеженной дороге, но до них оставалось не более сотни локтей. Саймон начал их считать, когда они выезжали из леса… семь, восемь, девять. Все были вооружены, у командира – черный железный шлем в форме собачьей головы, а когда он повернулся, чтобы отдать приказ, Саймон разглядел оскаленный профиль. Девять всадников продолжали двигаться вперед.

– Этот, с собачьей головой, – Слудиг вытащил топоры из-за пояса и указал в сторону приближавшегося отряда, – именно он командовал разбойниками, которые устроили засаду на нас в Ходерунде. Он задолжал мне за жизнь молодого Хоува и монахов аббатства!

– Мы не сможем их прикончить, – спокойно возразил Эйстан. – Они порубят нас на куски – девять против шести, и двое из нас тролль и мальчишка.

Бинабик ничего не ответил, лишь спокойно разломил пополам посох, висевший у седла Кантаки.

– Нам нужно бежать, – сказал тролль, приготовив посох к схватке.

Слудиг уже пришпорил свою лошадь, но Эйстан и Этельбирн сумели схватить его с двух сторон за локти. Риммер, не успевший надеть шлем, попытался высвободиться, и в его голубых глазах появилось отсутствующее выражение.

– Проклятье, Слудиг, – сказал Эйстан. – Прекрати. Среди деревьев у нас хотя бы появятся шансы!

Главарь приближавшихся разбойников что-то прокричал, и остальные перевели своих лошадей на рысь. Белый туман стал подниматься от копыт лошадей, словно они мчались по морской пене.

– Развернем его! – прокричал Эйстан Этельбирну, схватив поводья лошади Слудига и одновременно поворачивая свою лошадь.

Этельбирн хлопнул ножнами по боку коня риммера, и они поскакали прочь от разбойников, которые перешли на галоп, размахивая топорами и мечами. Саймон дрожал так, что боялся выпасть из седла.

– Бинабик, куда? – прокричал юноша дрогнувшим голосом.

– К деревьям, – крикнул в ответ Бинабик, и Кантака помчалась в указанном направлении. – Если мы свернем на дорогу, нас ждет верная смерть. Скачи, Саймон, и держись поближе ко мне!

Теперь уже все лошади скакали прочь от широкой тропы, оставив позади почерневшие руины Хейстада. Саймон сумел вытащить из-за плеча лук, потом наклонился к шее своего скакуна и пришпорил его. Их маленький отряд мчался по снегу в сторону густого леса.

Саймон видел впереди маленькую спину Бинабика и подпрыгивавший серый зад Кантаки, с двух сторон их окружали деревья. Сзади доносились крики, Саймон обернулся и увидел, что четверо их спутников скачут вслед за ним, а темная масса преследователей веером расходится по лесу. Он услышал треск, похожий на звук рвущегося пергамента, и успел заметить стрелу, дрожавшую в проносившемся мимо стволе дерева.

Приглушенный топот копыт окружал Саймона со всех сторон, а он изо всех сил пытался удержаться в седле. Он снова услышал свист пролетавшей мимо стрелы – преследователи сумели обойти их сбоку и теперь вели почти непрерывную стрельбу. Саймон услышал собственный крик, когда еще несколько стрел промчались мимо. Вцепившись в луку седла той рукой, которой держал лук, другой Саймон вытащил из колчана стрелу. Оказалось, что это Белая Стрела – и он понял, что не знает, как поступить.

В долю секунды, которая показалась ему невероятно длинной, он повернулся и вытащил другую стрелу. Насмешливый голос у него в голове рассмеялся – ну кто станет выбирать в такой момент? Он едва не уронил стрелу и лук, когда его лошадь огибала усыпанное снегом дерево, неожиданно возникшее на тропе. Еще через мгновение он услышал крик боли и пронзительное, наводившее ужас ржание лошади. Саймон оглянулся через плечо и увидел, что за ним скачут только трое его товарищей, а дальше – упавший на землю всадник быстро удалялся – мешанина из рук и лошадиных ног, летящий во все стороны снег: преследователи окружили кого-то из его спутников.

«Кто?» – только и успел подумать он.

– Вверх по склону, вверх! – хрипло крикнул Бинабик где-то справа от Саймона.

Он увидел хвост Кантаки – волчица неслась к группе могучих деревьев, густой роще сосен, стоявших, словно равнодушные часовые, в кипевшем вокруг хаосе. Саймон резко потянул правый повод, хотя у него не было уверенности, что лошадь его послушается, однако через мгновение они уже скакали за волчицей. Остальные трое всадников мчались вслед за ним, стараясь поскорее добраться до укрытия за прямыми стволами.

Слудиг все еще оставался без шлема, худой воин – конечно, Гриммрик, и третий, массивный, в шлеме, уже скакал мимо вверх по склону; Саймон так и не успел понять, кто это был, когда услышал хриплый крик восторга. Разбойники их нагнали.

Саймон уже накладывал стрелу на тетиву и поднял лук, но громко вопившие разбойники проносились между деревьями так быстро, что выпущенная им стрела просвистела над головой ближайшего всадника и исчезла. Он выстрелил во второй раз, и ему показалось, что он попал в ногу одного из всадников в доспехах. Кто-то закричал от боли. Слудиг, издав ответный рев и надевая на скаку шлем, направил своего белого коня вперед. Двое преследователей отделились от общей группы и помчались к риммеру.

Саймон успел заметить, как Слудиг увернулся от удара меча, с размаху всадил врагу под ребра лезвие топора, и яркая кровь брызнула из-под доспехов. Однако, пока Слудиг с ним разбирался, второй едва его не достал, риммер успел принять удар меча на второй топор, но вражеский клинок задел шлем. Саймон видел, как покачнулся Слудиг и едва не упал, пока его противник разворачивал коня.

Они не успели сойтись снова, когда Саймон услышал пронзительный скрежет, повернул голову и увидел, что к нему мчится всадник, и тут Кантака, оставшаяся без всадника, прыгнула вперед и вцепилась зубами разбойнику в ногу, не защищенную доспехами. Саймон вытащил меч из ножен, но всадник, безуспешно пытавшийся отбиться от волчицы, не совладал с лошадью, которая врезалась в скакуна Саймона. Клинок ушел в сторону, а потом и он сам оказался в воздухе, лишившись веса и стремян. Через мгновение Саймон задохнулся, как будто кто-то сжал его в гигантском кулаке, упал лицом вниз рядом со своей лошадью, и им овладела паника. Сквозь маску холодного снега Саймон увидел, что Кантака выскользнула из-под двух лошадей и убежала в сторону. Разбойник, кричавший от боли, оказался не таким ловким.

Сплевывая ледяную крошку, Саймон с трудом поднялся на ноги и схватил валявшиеся рядом лук и стрелы. Он слышал, что шум схватки удаляется вверх по склону, и повернулся, чтобы последовать за ними на ногах.

Кто-то рассмеялся.

Менее чем в двадцати шагах от него, верхом на застывшей в неподвижности серой лошади, сидел мужчина в черных доспехах и шлеме с оскаленной мордой собаки. На черной куртке Саймон разглядел символ: белая пирамида.

– А вот и ты, мальчик, – сказал воин в шлеме с мордой собаки, и его голос эхом отразился внутри его шлема. – Я тебя искал.

Саймон повернулся и, спотыкаясь, проваливаясь в глубокие сугробы, побежал вверх по склону. Мужчина в черном весело рассмеялся и последовал за ним.

Поднявшись после очередного падения, Саймон почувствовал на губах вкус крови, которая текла из разбитого носа и губы. И тогда он остановился, схватил стрелу, уронил колчан, натянул тетиву и приготовился стрелять. Мужчина в черном, всего в нескольких локтях от Саймона, склонил голову набок, будто имитируя собаку, которую напоминал.

– А теперь убей меня, мальчик, если сможешь, – насмешливо сказал он. – Стреляй! – И он пришпорил лошадь, направляя ее туда, где стоял дрожавший Саймон.

Но в следующее мгновение послышалось шипение и звук резкого удара, разрывающего плоть. Внезапно серая лошадь встала на дыбы, закинув назад голову и гриву, в ее груди дрожала стрела. Всадник в собачьем шлеме вылетел из седла и рухнул на снег; он лежал неподвижно, словно лишился костей, а его бившаяся в судорогах лошадь упала на колени и тяжело рухнула прямо на него. Саймон стоял и завороженно на них смотрел, потом с еще большим удивлением взглянул на зажатый в вытянутой руке лук. Его стрела осталась на тетиве.

– Э-Эйстан?… – сказал он, поворачиваясь, чтобы осмотреть склон.

И увидел три фигуры в просветах между деревьями.

Ни один из них не был Эйстаном. Не было среди них и людей. Блестящие кошачьи глаза, жестко сжатые губы.

Ситхи, сделавший выстрел, наложил на тетиву следующую стрелу и прицелился Саймону в глаз.

– Т’си им Т’си, судхода’я, – сказал он, и на его губах появилась холодная, точно мрамор, улыбка. – «Кровь… как вы говорите… за кровь».

Глава 37

Охота Джирики

♕

Саймон беспомощно смотрел на черный наконечник стрелы и три тонких изящных лица и чувствовал, как у него отчаянно стучат зубы.

– Скей’! Скей’! – раздался голос. – Остановитесь!

Двое ситхи повернулись, чтобы посмотреть выше по склону и направо, но руки третьего, продолжавшего сжимать лук, не дрогнули.

– Скей’, рас-зида’я! – крикнула маленькая фигурка, потом прыгнула вперед, заскользила по снегу вниз и остановилась в облаке взметнувшегося вверх снега в нескольких шагах от Саймона.

Бинабик медленно поднялся на колени, весь покрытый снегом, как пекарь мукой.

– Ч-что? – Саймон заставил свои онемевшие губы произносить слова, но тролль знаком показал Саймону, чтобы он молчал.

– Шшш. Медленно положи на землю лук, который держишь, медленно! – Когда юноша выполнил его указание, Бинабик снова быстро заговорил на незнакомом языке, умоляюще размахивая руками в сторону ситхи, которые смотрели на него немигающими глазами.

– Что… где остальные?… – прошептал Саймон, но Бинабик, снова заставивший жестом его замолчать, решительно тряхнул головой.

– Сейчас у нас нет времени… мы сражаемся за твою жизнь. – Тролль поднял руки вверх, и Саймон, бросивший лук на землю, повторил его жест, развернув ладони наружу. – Надеюсь, ты не потерял Белую Стрелу?

– Я… не знаю, – ответил Саймон.

– Дочь Гор, остается надеяться на лучшее. Медленно брось колчан. Вот так. – И он снова заговорил, как сообразил Саймон, на языке ситхи, а затем пнул ногой колчан так, что стрелы разлетелись по снегу, черные древки… все, кроме одного. Только ее трехгранный наконечник, жемчужно-голубой, словно капля неба, блестел на фоне окружавшей их белизны.

– О, слава Высоким Горам, – выдохнул Бинабик. – Staja Ame! – обратился он к ситхи, которые наблюдали за происходящим, точно кошки, чья крылатая жертва решила повернуться к ним и запеть, вместо того чтобы убегать. – Белая Стрела! Вы не можете о ней не знать! Im sheyis tsi-keo’su d’a Yana o Lingit!

– Это… большая редкость, – сказал ситхи с луком и слегка опустил его. Несмотря на необычный акцент, он превосходно владел вестерлингом. Он заморгал. – Чтобы тролль учил нас Правилам Песни… – На его губах снова на миг появилась холодная улыбка. – Можешь оставить при себе свои увещевания… и примитивный перевод. Подними стрелу и принеси ее мне. – Ситхи прошептал несколько слов своим спутникам, а Бинабик наклонился над рассыпанными стрелами.

Они снова посмотрели на Саймона и тролля, затем с поразительной быстротой помчались вверх по склону – казалось, снег у них под ногами оставался непотревоженным, настолько легкими и стремительными были их шаги. Оставшийся ситхи продолжал держать лук с направленной в сторону Саймона стрелой, пока Бинабик шел к нему.

– Отдай стрелу, – приказал ситхи. – Перьями вперед, тролль. А теперь вернись к своему спутнику.

Он опустил лук, чтобы рассмотреть изящный белый предмет, позволив стреле на тетиве скользнуть вперед, чтобы держать их одной рукой. Только теперь Саймон понял, как часто и хрипло дышит, и уронил дрожавшие руки, а Бинабик остановился с ним рядом.

– Стрелу подарили юноше за услугу, которую он оказал, – дерзко сказал Бинабик.

Ситхи посмотрел на него и приподнял изящную бровь.

На первый взгляд Саймону показалось, что он похож на другого ситхи, которого он уже видел, – такие же высокие скулы и диковинные птичьи движения. Одет он был в брюки и куртку из мерцающей белой ткани, украшенную на плечах, рукавах и запястьях изящными темно-зелеными чешуйками. Волосы – почти черные, но со странным зеленоватым оттенком – заплетены в две необычных косы, убранных за уши. Сапоги, пояс и колчан из мягкой кожи цвета молока. Саймон вдруг понял, что видит ситхи только из-за того, что за спиной у него серое небо; если бы прекрасное существо стояло на снегу, он стал бы невидимым, как ветер.

– Иси-иси’айе! – с чувством пробормотал ситхи, потом повернул стрелу к скрытому облаками солнцу.

Опустив ее, он с удивлением посмотрел на Саймона, а потом прищурился.

– Где ты ее нашел, судхода’я? – резко спросил ситхи. – Как подобная вещь могла появиться у такого, как ты?

– Стрелу мне подарили! – заявил Саймон, на щеках которого снова появился румянец, а в голосе сила. Он не сомневался в том, что с ним случилось. – Я спас одного из вашего народа. Он выстрелил в дерево, а потом убежал.

Ситхи снова окинул его внимательным взглядом, казалось, хотел сказать что-то еще, но вместо этого обратил свое внимание на горный склон. Зазвучала длинная и сложная птичья трель – во всяком случае, Саймон подумал именно так, пока не увидел едва заметные движения белых губ ситхи, который застыл на месте, дожидаясь ответа.

– А теперь идите передо мной, – сказал ситхи, поворачиваясь к ним и указывая Саймону и Бинабику путь луком.

Они стали с трудом подниматься вверх по заснеженному склону, а пленивший их ситхи неспешно шагал за ними и вертел в тонких пальцах Белую Стрелу.

Через несколько сотен биений сердца они перевалили через вершину холма и стали спускаться. Там Саймон увидел четверых ситхи, присевших на корточки в окруженной деревьями и заснеженной лощине, двоих Саймон узнал по синеватому отблеску заплетенных в косы волос – у двух других они были дымного серого цвета, – и у всех четверых ни одной морщины на золотистых лицах. На дне лощины, под угрожающей четверкой луков ситхи, Саймон обнаружил Эйстана, Гриммрика и Слудига. Все получили ранения, и у каждого на лице застыло безнадежно дерзкое выражение загнанного в ловушку животного.

– Клянусь костями святого Эльстана! – с горечью выругался Эйстан, увидев тролля и Саймона. – О Господи, парень, мы надеялись, что ты сумел сбежать. – Он покачал головой. – И все же лучше, чем умереть, я думаю так.

– Видишь, тролль, – мрачно заговорил Слудиг. – Посмотри, кого мы призвали на наши головы? Демонов! Нам не следовало смеяться… над темным богом.

Ситхи, который держал в руках Стрелу – командир отряда, как показалось Саймону, – произнес несколько слов на своем языке и жестом предложил спутникам Саймона покинуть лощину.

– Это не демоны, – сказал Бинабик, когда они с Саймоном помогали остальным взобраться наверх, что оказалось не таким простым делом из-за глубокого снега. – Они ситхи и не причинят нам вреда. Так или иначе, но это Белая Стрела, и она для них имеет огромное значение.

Командир ситхи бросил на тролля мрачный взгляд, но промолчал. Гриммрик выбрался наверх и, тяжело дыша, остановился рядом с ними.

– Ситх… ситхи? – задыхаясь, в недоумении переспросил он. После сражения с разбойниками у него на лбу осталась глубокая царапина и запекшаяся кровь. – Ну, похоже, мы оказались среди самых древних легенд. Народ ситхи! Да защитит нас Усирис! – Он сотворил знак Дерева и с усталым видом стал помогать забраться наверх Слудигу.

– Что произошло? – спросил Саймон. – Как вы… что там произошло?…

– Разбойники, которые нас преследовали, мертвы, – сказал Слудиг, прислонившись спиной к стволу дерева. Его кольчуга была рассечена в нескольких местах, а шлем, зажатый в руке, выглядел, как старый побитый котелок. – Мы разобрались с парой-тройкой врагов. А остальные, – он указал слабой рукой в сторону ситхи, – получили по несколько стрел.

– Они бы стреляли и в нас, если бы тролль не заговорил с ними на их языке, – добавил Эйстан и улыбнулся Бинабику. – Мы не подумали о тебе плохо, когда ты побежал, мы молились за тебя.

– Я отправился на поиски Саймона. Я за него отвечаю, – просто ответил Бинабик.

– Но… – Саймон огляделся по сторонам, не теряя надежды вопреки всему, но еще одного пленника не увидел. – Но тогда… упал Этельбирн. Еще до того, как мы добрались до первого холма.

Эйстан медленно кивнул.

– Верно.

– Да будут прокляты их души! – выругался Гриммрик. – Это были риммеры, ублюдочные убийцы!

– Люди Скали, – жестко уточнил Слудиг, в глазах которого появился лед. Ситхи стали жестами показывать, что им следует встать. – У двоих я заметил знак Воронов Кальдскрика, – продолжал он, поднимаясь на ноги. – О, как я мечтаю встретить его так, чтобы нас разделяли только топоры.

– Боюсь, ты будешь далеко не первым среди желающих, – заметил Бинабик.

– Подождите! – сказал Саймон, чувствуя ужасную пустоту внутри: так было неправильно. Он повернулся к командиру отряда ситхи. – Вы осмотрели мою стрелу. Вы знаете, что я сказал правду. Вы не можете никуда нас вести или что-то с нами сделать, пока мы не узнаем, что случилось с нашим спутником.

Ситхи оценивающе посмотрел на Саймона.

– Я не знаю, правдива ли твоя история, мальчик-мужчина, но очень скоро мы это выясним. Быть может, даже скорее, чем тебе бы хотелось. Что же до вашего спутника… – Он с некоторым сомнением оглядел отряд Саймона. – Хорошо. Мы позволим вам поискать товарища. – Он заговорил с другими ситхи, и они все вместе стали спускаться вниз по склону.

Они молча прошли мимо двух убитых стрелами врагов, глаза и рты которых так и остались широко раскрытыми. Снег уже успел засыпать застывшие тела, скрыв алую кровь.

Они нашли Этельбирна в сотне локтей от шедшей вдоль озера дороги. Из его шеи торчала сломанная ясеневая стрела, а поза говорила о том, что на него упала лошадь, бившаяся в предсмертных судорогах.

– Его смерть была быстрой, – сказал Эйстан, в глазах которого стояли слезы. – Слава Эйдону, он мучился недолго.

Они, как смогли, выкопали могилу, сражаясь с жесткой землей топорами и мечами, ситхи стояли рядом, равнодушные, как гуси. Эркинландеры завернули Этельбирна в его толстый меховой плащ и опустили в неглубокую могилу. Когда они засыпали тело землей, Саймон воткнул меч погибшего в землю, чтобы отметить местоположение могилы.

– Возьми его шлем, – сказал Слудигу Эйстан, и Гриммрик кивнул.

– Он бы не хотел, чтобы его шлем валялся без дела, – согласился эркинландер.

Слудиг повесил свой побитый шлем на рукоять меча Этельбирна и взял тот, что прежде принадлежал его товарищу.

– Мы отомстим за тебя, друг, – сказал Слудиг. – Кровь за кровь.

Наступила тишина. Снег медленно падал на землю, когда они стояли и смотрели на свежую могилу, понимая, что скоро все вокруг снова станет белым.

– Пойдем, – наконец заговорил командир ситхи. – Мы достаточно долго ждали. Кое-кто захочет увидеть эту стрелу.

Саймон отошел от могилы последним.

«Я так и не успел тебя узнать, Этельбирн, – подумал он. – Но мне нравился твой громкий смех. Я это запомню».

Они стали снова подниматься в холодные горы.

♕

Паук висел неподвижно, точно тусклый коричневый самоцвет на замысловатом ожерелье. Он закончил плести паутину, последние нити изящно заняли свои места, и она повисла от одной части потолка до другой, слегка подрагивая в восходящем воздухе, словно на ней играли невидимые пальцы.

На мгновение Изгримнур отвлекся от разговора, хотя он был очень важным. Его взгляд переместился от встревоженных лиц людей, жавшихся к камину большого зала, к маленькому строителю, решившему немного отдохнуть.

«В этом есть определенный смысл, – подумал Изгримнур. – Ты что-то строишь для себя, а потом там остаешься. Так все должно быть. И нет нужды бегать взад и вперед, расставаясь с семьей и домом на целый год или даже больше!»

Он подумал о своей наблюдательной краснощекой Гутрун. Она не произнесла ни единого слова упрека, но Изгримнур знал, что рассердил ее тем, что так долго отсутствовал в Элвритсхолле и оставил их старшего сына, гордость ее сердца, править огромным герцогством… возложив на него задачу, с которой он не справился. Впрочем, не только Изорн, но и любой человек из Риммерсгарда не сумел бы остановить Скали и его сторонников, которого поддерживал Верховный король. Тем не менее молодой Изорн был хозяином в доме, когда уехал Изгримнур, и теперь все запомнят, что он позволил клану Кальдскрик, традиционному врагу Элвритсхолла, войти в их родной дом в качестве хозяина.

«И я с нетерпением ждал возвращения домой, – печально подумал старый герцог. – Было бы замечательно снова заботиться о моих коровах и лошадях, разрешать редкие ссоры соседей и наблюдать, как мои дети растят своих детей. Но вместо этого моя страна погрузилась в хаос, все протекает, как дырявая соломенная крыша. Спаси меня Бог, я достаточно сражался в молодости… несмотря на все мои разговоры».

В конце концов, сражения – это для молодых людей, которые идут по жизни легко и беззаботно. И чтобы потом старикам было о чем поговорить, вспомнить молодость, сидя в тепле у камина, когда за стенами стонет зима.

«Проклятый старый пес вроде меня уже почти готов лечь у камина и заснуть».

Изгримнур потянул себя за бороду, наблюдая, как паук устремился к темной потолочной балке, где уселась ничего не подозревавшая муха.

«Мы думали, что Джон сумел выковать мир, который продлится тысячелетие. Однако он не продержался и двух лет после его смерти. Ты строишь и строишь, укладываешь одну соломинку за другой, но налетает ветер и одним махом все разрушает».

– …я едва не загнал двух лошадей, чтобы доставить эти новости так быстро, как только мог, милорд, – закончил свой рассказ молодой человек, когда Изгримнур снова обратил свое внимание на разговор.

– Ты все сделал замечательно, Деорнот, – сказал Джошуа. – Пожалуйста, встань.

С лицом, все еще влажным после сумасшедшей скачки, светловолосый солдат поднялся на ноги, продолжая прижимать к груди одеяло, которое ему набросил на плечи принц. Деорнот выглядел, как в тот день, когда в костюме монаха во время празднования Дня святого Таната принес известие о смерти отца принца, короля Джона.

Джошуа положил руку ему на плечо.

– Я рад, что ты вернулся, – продолжал он. – Я беспокоился из-за угрожавших тебе опасностей и проклинал себя за то, что отправил с таким трудным поручением. – Он повернулся к остальным: – Что же, вы слышали рассказ Деорнота. Элиас, наконец, вывел армию в поле. Он направляется в Наглимунд с… Деорнот? Ты сказал?…

– С ним примерно тысяча с лишним рыцарей и почти десять тысяч пехотинцев, – мрачно ответил солдат. – Именно такие цифры, с учетом остальных сообщений, кажутся наиболее надежными.

– Я уверен, что так и есть, – Джошуа взмахнул рукой. – Примерно через две недели, никак не больше, они окажутся у наших стен.

– Да, думаю, так и будет, сир, – кивнул Деорнот.

– А как же мой повелитель? – спросил Девасалль.

– Ну, барон, – начал солдат, и ему пришлось стиснуть зубы, чтоб унять дрожь, – Над-Муллах охватила ужасная паника, что вполне естественно, если учесть, какие события происходят на западе… – Он замолчал и посмотрел на принца Гвитинна, который сидел немного в стороне, с тоской глядя в потолок.

– Продолжай, – спокойно сказал Джошуа, – мы выслушаем всех.

Деорнот отвел взгляд от эрнистирийца.

– Как я уже говорил, надежную информацию получить невероятно трудно. Однако, согласно нескольким речникам с побережья Эбенгеата, герцог Леобардис отплыл из Наббана и сейчас находится в открытом море – вероятно, он намерен высадиться возле Краннира.

– Сколько у него солдат? – прогрохотал Изгримнур.

Деорнот пожал плечами.

– Люди говорят разное, – ответил он. – Возможно, триста всадников и около двух тысяч пехотинцев.

– Это очень похоже на истину, принц Джошуа, – сказал Девасалль, задумчиво поджав губы. – Вне всякого сомнения, многие вассалы не присоединились к армии герцога, они боятся рассердить Верховного короля, а Пердруин, как всегда, сохранит нейтралитет. Граф Стриве знает, что ему выгоднее помогать обеим сторонам, чтобы сохранить свои корабли для перевозки товаров.

– Значит, мы можем рассчитывать на серьезную помощь Леобардиса, хотя я бы хотел, чтобы она оказалось еще более солидной, – сказал Джошуа, оглядывая собравшихся.

– Даже если войско Наббана опередит Элиаса и первым подойдет к Наглимунду, – сказал барон Ордмаэр, и на его пухлом лице отчетливо появился страх, – у Элиаса более многочисленное войско.

– Но у нас есть стены, сэр, – ответил Джошуа, и его узкое лицо стало суровым. – Мы находимся в прекрасно укрепленной крепости. – Он снова повернулся к Деорноту, и выражение его лица смягчилось. – А теперь мы готовы выслушать последнюю часть новостей, мой верный друг, после чего тебе необходимо поспать. Я опасаюсь за твое здоровье, а ты в ближайшие дни будешь нужен мне сильным.

Деорнот с трудом улыбнулся.

– Да, сир, – ответил он. – Боюсь, что оставшиеся вести также не слишком хороши. Эрнистир отступил с поля сражения в Иннискрич. – Он хотел посмотреть в ту сторону, где сидел Гвитинн, но вместо этого опустил взгляд. – Говорят, король Ллут ранен, а его армия отошла к горам Грианспог, вероятно, чтобы заставить уйти Скали и его людей.

Джошуа бросил мрачный взгляд на принца Эрнистира.

– Ну, все не так плохо, как ты опасался, Гвитинн. Твой отец жив и продолжает сражаться.

Молодой человек повернулся к Джошуа, и принц увидел, что у него покраснели глаза.

– Да, они продолжают сражаться, пока я сижу за каменными стенами, пью эль и ем хлеб с сыром, как толстый горожанин. Возможно, мой отец умирает! Как я могу здесь оставаться?

– И ты считаешь, что способен победить Скали с полусотней твоих людей, парень? – дружелюбно спросил Изгримнур. – Или жаждешь быстрой и славной смерти, чтобы не искать наилучшего политического решения?

– Я не настолько глуп, – холодно ответил Гвитинн. – И, клянусь Стадом Багбы, Изгримнур, кто ты такой, чтобы говорить мне подобные вещи? А как насчет «фута стали», который ты приберегаешь для потрохов Скали?

– Это другое дело, – смущенно ответил Изгримнур. – Я не собираюсь брать штурмом Элвритсхолл, имея всего лишь дюжину рыцарей.

– А я хотел обойти Воронов Скали и присоединиться со своим отрядом к нашим людям в горах, – заверил его Гвитинн.

Не в силах выдержать требовательный взгляд блестящих глаз принца Гвитинна, Изгримнур снова посмотрел в сторону потолочной балки, где коричневый паук усердно наматывал липкую шелковую нить.

– Гвитинн, – успокаивающе сказал Джошуа, – я лишь прошу тебя подождать, чтобы мы еще раз все обсудили. Один или два дня ничего не изменят.

Молодой эрнистириец встал, и его стул заскрипел по каменным плиткам пола.

– Ждать! Ничего другого ты делать не можешь, Джошуа! Ждать разрешения конфликта, ждать Леобардиса и его армию, ждать… ждать, пока Элиас взберется по стенам и сожжет Наглимунд! Я устал ждать! – Он поднял дрожавшую руку, чтобы остановить возражения Джошуа. – Не забывай, Джошуа, я также принц. Я пришел к тебе в память о дружбе наших отцов. А теперь мой отец ранен и его атакуют северные дьяволы. Если он умрет, так и не дождавшись помощи, и я стану королем, ты и тогда станешь отдавать мне приказы? И тогда будешь рассчитывать, что сможешь меня удержать? Бриниох! Я не могу понять такого малодушия!

У двери он обернулся.

– Я скажу своим людям, чтобы они подготовились к отъезду завтра на закате. Если у тебя появится причина, по которой мне следует остаться, причина, ускользнувшая от моего внимания, ты знаешь, где меня найти!

Когда принц захлопнул за собой дверь, Джошуа встал.

– Я полагаю, что здесь многие… – он замолчал и устало покачал головой, – хотели бы подкрепиться – и не в последнюю очередь ты, Деорнот. Но я прошу тебя остаться еще на короткое время, чтобы задать несколько личных вопросов. – Джошуа махнул Девасаллю и остальным и некоторое время смотрел, как они уходят, негромко переговариваясь между собой.

– Изгримнур, – позвал принц. Герцог остановился в дверном проеме и вопросительно посмотрел на Джошуа. – И ты, пожалуйста, не уходи.

Когда Изгримнур вновь опустился на стул, Джошуа выжидающе посмотрел на Деорнота.

– У тебя есть другие новости, лично для меня? – спросил принц.

Солдат нахмурился.

– Будь у меня хорошие новости, мой принц, я бы сразу ими поделился до того, как пришли остальные. Но я не смог найти следов ни вашей племянницы, ни монаха, который ее сопровождает, только крестьянин, живущий возле развилки Гринвейда, видел похожую на них пару, – несколько дней назад они переправились через реку и двинулись на юг.

– Ну, это единственное, что нам было известно об их намерениях, – так сказала леди Воршева. Но они уже успели углубиться в Иннискрич, и один лишь Благословенный Усирис знает, что может случиться или куда они направятся дальше. Нам повезло лишь в одном: я уверен, что мой брат Элиас поведет свою армию к предгорьям, поскольку во время сезона дождей дорога Вилдхельм – единственное безопасное место для тяжелых фургонов. – Джошуа посмотрел на пламя в камине. – Ну, что же, – наконец заговорил он, – благодарю тебя, Деорнот. Если бы все мои вассалы были такими, как ты, я мог бы посмеяться над любыми угрозами Верховного короля.

– У нас отличные люди, сир, – ответил верный юный рыцарь.

– А теперь иди, – принц потрепал Деорнота по колену. – Сначала поешь, потом отправляйся спать. До завтра можешь отдыхать.

– Да, сир. – Молодой эркинландер сбросил с плеч одеяло и встал – его спина была прямой, как воротный шест, когда он выходил из зала.

После его ухода оставшиеся вдвоем Джошуа и Изгримнур некоторое время молчали.

– Мириамель ушла один лишь Господь знает куда, Леобардис пытается опередить Элиаса и первым добраться до наших ворот. – Принц покачал головой и потер виски левой рукой. – Ллут ранен, эрнистирийцы отступают, а инструмент Элиаса Скали контролирует всю территорию от Вестивегга до Грианспога. Ко всему прочему по земле снова расхаживают демоны из легенд. – Он мрачно улыбнулся герцогу. – Сеть вокруг нас стягивается, дядя.

Изгримнур провел пальцами по бороде.

– Сеть раскачивается на ветру, Джошуа. На сильном ветру.

Он не стал объяснять свои слова, и тишина снова прокралась в большой зал.

♕

Мужчина в собачьей маске едва слышно выругался и еще раз сплюнул кровью на снег. Любой другой, более слабый, воин был бы уже мертв – он лежал на снегу со сломанными ногами и ребрами, но эта мысль принесла ему совсем небольшое утешение. Долгие годы ритуальных тренировок и тяжелого труда, которые спасли ему жизнь, когда упавшая лошадь перекатилась через него, ему не помогут, если он в самое ближайшее время не доберется до убежища, где будет тепло и сухо. Еще час или два под открытым небом, и работа, начатая его умирающим скакуном, будет доведена до конца.

Проклятые ситхи, их участие оказалось совершенно неожиданным – они привели своих пленников совсем близко к тому месту, где он прятался под снежным сугробом. Он собрал остатки сил и мужества, заставив себя сохранять полную неподвижность, пока ситхи осматривали все вокруг. Должно быть, они решили, что он куда-то отполз и умер – на что он, естественно, и рассчитывал, – и через несколько мгновений ушли. А он теперь дрожал под снежным одеялом, собираясь с силами для следующего шага. У него оставалась единственная надежда: вернуться в Эйстад, где должны ждать двое его людей. Он в сотый раз проклял себя за то, что поверил болванам Скали – пьяные мародеры, способные лишь насиловать женщин, не заслужили даже права чистить его сапоги. Как жаль, что ему пришлось отправить своих людей на выполнение другой миссии.

Он потряс головой, рассчитывая избавиться от метавшихся перед глазами искр, пылавших на фоне темневшего неба, и облизнул потрескавшиеся губы. Уханье снежной совы нелепо вылетело из-под оскаленной собачьей маски. Он подождал и попытался совершить невозможное – встать или хотя бы ползти. Бесполезно: с его ногами случилось что-то очень плохое. Не обращая внимания на слепящую боль в ребрах, он на одних руках добрался до деревьев, остановился и некоторое время лежал, тяжело дыша.

Через мгновение он почувствовал порыв горячего ветра и поднял голову. Черная пасть его маски повторилась, как в диковинном зеркале, а в нескольких дюймах от него ухмылялась белая морда.

– Нику’а, – выдохнул он на языке, совсем не похожем на его родной черный риммерспакк. – Иди сюда, да проклянет тебя Удун! Иди!

Огромный пес сделал к нему шаг и теперь нависал над своим раненым хозяином.

– Теперь… только держаться, – сказал он, хватаясь сильными руками за белый кожаный ошейник. – Тащи!

Через мгновение он застонал, когда собака действительно потащила его, но он не разжимал пальцев, хотя глаза у него вылезали из орбит под шлемом с застывшей собачьей мордой. Оглушающая, неистовая боль едва не лишила его сознания, когда собака волокла его по снегу, однако он не ослаблял хватки, пока не оказался под деревьями. И только после этого отпустил пальцы, отпустил все, соскользнул в темноту, где не было мучительного страдания.

Когда он пришел в себя, серое небо стало заметно темнее, а ветер намел на него снег, ставший похожим на одеяло. Огромный пес Нику’а по-прежнему ждал, спокойно и терпеливо, не обращая внимания на холод, несмотря на короткий мех. Лежавший на земле мужчина не удивился: он прекрасно знал, как растили и воспитывали этих животных. Глядя на красную пасть и изогнутые зубы Нику’а, на крошечные белые глаза, подобные каплям молочного яда, он вновь порадовался, что следовал за собаками, а не наоборот.

Он снял шлем – не без усилий, из-за падения тот потерял форму – и засунул его в снег рядом с собой. Потом ножом разрезал свой черный плащ на длинные полосы и с огромным трудом принялся спиливать молоденькие деревья. Ужасающая работа для поврежденных ребер, но он не останавливался, не обращая внимания на боль. У него были сразу две веских причины остаться в живых: долг, состоявший в том, чтобы рассказать своим хозяевам о неожиданном нападении ситхи, и собственное сильное желание отомстить оборванцам, которые сумели уйти от него слишком много раз.

Сине-белый глаз луны с любопытством выглянул из-за крон деревьев, когда он закончил пилить тонкие стволы. Отрезанными от плаща полосами ткани он привязал более короткие из них к каждой ноге в качестве лубков; затем неловко сел, как ребенок, играющий в крестики-нолики на земле, и прикрепил к двум самым длинным стволам короткие крестовины. Крепко вцепившись в них, снова ухватился за ошейник Нику’а, заставив белого пса поднять его на ноги, пока ему не удалось перенести вес на два импровизированных костыля.

Он сделал несколько шагов на негнущихся ногах. Да, так можно двигаться, решил он, морщась от сильной боли, – впрочем, у него не оставалось выбора.

Он посмотрел на оскаленную пасть шлема, оставленного в снегу, представил, какие усилия придется потратить, чтобы его поднять, а также о его теперь бесполезном весе. Тем не менее со стоном наклонился и взял шлем. Он получил его в глубинах священных пещер Стурмспейка, от Нее, когда Она назвала его Своим священным охотником – простого смертного!

Он с тем же успехом мог оставить шлем на снегу, как собственное бьющееся сердце. Он вспомнил тот невозможный, пьянящий момент и мерцающие голубые огни в Зале Живой Арфы, когда он опустился на колени перед троном и безмятежным сиянием Ее серебряной маски.

Вино воспоминаний на несколько мгновений ослабило мучительную боль, Нику’а бесшумно ступал вслед за ним, а Инген Джеггер, обдумывая месть, медленно спускался по длинному склону заросшего деревьями холма.

♕

У Саймона и его спутников, число которых сократилось на одного человека, не осталось ни сил, ни желания для разговоров, к тому же ситхи сразу дали им понять, что лучше помалкивать. Отряд медленно и бесшумно шел вдоль подножия засыпанных снегом гор, а серый день постепенно клонился к вечеру.

Каким-то непостижимым образом ситхи знали, куда идут, хотя для Саймона все сосны вокруг казались одинаковыми и одно место ничем не отличалось от другого. На застывшем лице командира ситхи двигались только янтарные глаза, но у Саймона ни разу не возникло ощущения, что он что-то ищет; скорее казалось, что он читает утонченный язык местности, так отец Стрэнгъярд оглядывал свои полки.

Лишь однажды, в самом начале пути, командир ситхи выказал какую-то реакцию – когда Кантака спустилась с холма и пошла рядом с Бинабиком, принюхиваясь к его руке и нервно помахивая хвостом. Ситхи приподнял бровь, потом посмотрел на своих спутников, чьи узкие глаза превратились в щелочки. Саймон не заметил, чтобы он сделал какой-то знак, но волчице позволили идти рядом с остальными.

Дневной свет сильно потускнел, когда странный отряд, наконец, свернул на север, и очень скоро они уже медленно обходили основание крутого склона, заснеженные грани которого были усыпаны неровными камнями. Саймон почувствовал, что усталость и онемение наконец отступили, вдруг понял, как сильно у него замерзли ноги, и безмолвно возблагодарил командира ситхи, знаком предложившего им остановиться.

– Здесь, – сказал он, указывая в сторону большого обнажения пород, вздымавшегося у них над головами. – На дне.

Он снова показал, на сей раз в сторону широкой, глубиной до половины бедра, трещины на поверхности камня. И до того как хотя бы кто-то из отряда успел произнести хотя бы слово, два стража ситхи ловко, наклонив головы, проскользнули мимо них в трещину. А еще через мгновение исчезли из вида.

– Теперь ты, – сказал командир ситхи Саймону. – Иди за ними.

Послышалось сердитое бормотание со стороны Эйстана и двух других солдат, но Саймон, несмотря на необычность ситуации, чувствовал странную уверенность. Опустившись на колени, он заглянул в трещину и увидел узкий блестящий туннель со стенами из льда, который круто уходил вверх и в сторону, словно проход прорубили в толще скалы. Саймон решил, что ситхи, первыми вошедшие в туннель, успели скрыться за поворотом. Он нигде их не видел – и никто не смог бы спрятаться в гладком, точно стекло, проходе, где едва ли удалось бы поднять руки.

Он вынырнул обратно на холодный воздух.

– А как я смогу по нему забраться? – спросил Саймон. – Он идет почти вертикально вверх и покрыт льдом. Я попросту соскользну вниз.

– Подними голову, – ответил ситхи, – и ты поймешь.

Саймон снова засунул голову в трещину, потом прополз немного глубже так, что его плечи и верхняя часть тела оказались внутри, и теперь смог повернуться на спине и посмотреть вверх. Лед на потолке туннеля, если называть то, что находится на расстоянии в половину вытянутой руки потолком, был рассечен серией горизонтальных полос, уходивших далеко вперед. Каждая такая полоса имела глубину в несколько дюймов, а ее ширина позволяла на ней стоять, опустив руки вдоль тела. После недолгих раздумий Саймон сообразил, что сумеет подняться при помощи рук и ног, упираясь спиной в пол туннеля.

Он отнесся к такой перспективе с некоторым сомнением, ведь он не знал, насколько длинным окажется туннель или кого еще он там встретит, поэтому уже собрался снова выбраться наружу. Однако передумал. Ситхи двигались с быстротой белок, и он вдруг испытал острое желание показать им, что, пусть он и не такой ловкий, но способен повторить пройденный ими путь без дополнительных уговоров.

Подъем оказался трудным, но вполне доступным. Туннель достаточно часто делал повороты, и Саймон мог останавливаться и отдыхать, упираясь ногами в углы. Когда он находил опоры для рук, медленно подтягивался и останавливался, чтобы отдышаться, снова и снова напрягая мышцы, преимущества такого входа, если это действительно вход, становились ему все более очевидными: забраться наверх было довольно сложно и практически нереально для любого животного, кроме двуногого; однако, чтобы выбраться наружу, можно просто соскользнуть вниз, как змея.

Саймон как раз собирался остановиться, чтобы немного отдохнуть, когда услышал где-то совсем рядом быстрый разговор на языке ситхи. А еще через мгновение сильные руки подхватили его за застежки кольчуги и втащили наверх. Он вскрикнул от удивления и повалился на теплый каменный пол с мутными лужами растаявшего снега. Двое ситхи, которые его подхватили, сидели на корточках, но их лица оставались в тени. Единственный источник света в комнате – на самом деле Саймон оказался вовсе не в комнате, а скорее в пещере, тщательно приведенной в порядок, нигде не было даже намека на мусор – исходил от расселины величиной с дверь, на противоположной стене. Из нее внутрь проливалось желтое сияние, расчертившее пол на яркие полосы. Саймон встал на колени и тут же почувствовал, как ему на плечо легла тонкая рука, останавливая. Стоявший рядом темноволосый ситхи махнул рукой в сторону выхода из туннеля.

– Ждать, – сказал он, и его речь была не такой свободной, как у командира. – Мы должны ждать.

Следующим появился Эйстан, который непрерывно ворчал и ругался. Двум ситхи пришлось потрудиться, прежде чем они сумели вытащить плотного солдата, как пробку из бутылки с вином. Сразу за ним забрался Бинабик – ловкий тролль легко следовал за эркинландером, вскоре после него прибыли Слудиг и Гриммрик. Последними были трое ситхи, двигавшиеся легко и изящно.

Как только они выбрались из туннеля, отряд сразу зашагал вперед через каменный проем и короткий проход, где они, наконец, смогли выпрямиться. Мерцающее сияние ламп из молочно-золотого хрусталя или стеклянных, стоявших в нишах на стенах, скрывало сияние двери в дальнем конце, пока они не оказались около нее. Один из ситхи подошел к двери в стене, которую, в отличие от остальных, скрывал кусок черной ткани, и кого-то позвал. Через мгновение появились двое их соплеменников, каждый держал в руке темный меч, выкованный, как показалось Саймону, из какого-то металла. Они стояли, готовые к бою, не выказывая ни удивления, ни любопытства, когда заговорил командир.

– Мы свяжем вам руки.

Другие ситхи тут же достали из-под одежды мотки блестящей черной веревки.

Слудиг мгновенно сделал шаг назад и толкнул одного из стражей, который зашипел, но не стал ввязываться в драку.

– Нет, – заявил риммер, и в его голосе прозвучало опасное напряжение. – Я им не позволю. Никто не связывает мне руки без моего согласия.

– Как и мне, – заявил Эйстан.

– Не глупите, – сказал Саймон и шагнул вперед, протягивая руки со скрещенными запястьями. – Скорее всего, нам удастся сохранить свои шкуры, но только если вы сейчас не устроите драку.

– Саймон правильно говорит, – вмешался Бинабик. – Я также позволю меня связать. Вы поступите неразумно, если окажете сопротивление. У Саймона настоящая Белая Стрела. Именно по этой причине они нас не убили и привели сюда.

– Но как мы можем… – начал Слудиг.

– Кроме того, – перебил его Бинабик, – что ты станешь делать? Даже если тебе удастся справиться с теми ситхи, что находятся здесь, как быть с остальными? А если ты соскользнешь обратно, то врежешься в Кантаку, которая ждет внизу. И тебе будет очень непросто объяснить ей, что ты не враг.

Слудиг посмотрел на тролля сверху вниз, прикидывая, что будет, если напуганная Кантака примет его за врага. Наконец риммер слабо улыбнулся.

– Ты снова победил, тролль. – Слудиг протянул руки.

Черный шнур оказался прохладным и чешуйчатым, как змеиная кожа, но гибким, точно смазанная маслом кожа. Саймон обнаружил, что всего лишь пара петель зафиксировала его руки так, словно они зажаты в кулаке огра. Когда ситхи закончили, их снова повели вперед, через занавешенную дверь, и они оказались в лучах ослепительного света.

Саймону показалось, когда он попытался позднее вспомнить те события, что они вышли из туч и попали на яркую сияющую землю – ближайшую соседку солнца. После тусклого снега и серого туннеля разница оказалась такой же невероятной, как между дикими каруселями Девятого Дня ярмарки, следовавшего за восемью серыми днями, которые ему предшествовали.

Такие же светильники, как в коридоре, стояли повсюду, отбрасывая, в соответствии с замыслом их создателя, лучи желтого, бледно-голубого или розового цветов, которые окрашивали каменный грот в сотни различных оттенков, смешиваясь друг с другом. В центре, на полу, рядом с покрытым рябью бассейном, весело пылал огонь, и дым исчезал в трещине в потолке.

– Элизия, Мать Святого Эйдона, – с благоговением пробормотал Слудиг.

– Никогда бы не подумал, что кроличья нора приведет нас сюда. – Гриммрик покачал головой. – Какое поразительное место.

Здесь собралось около дюжины ситхи, все мужчины, как показалось Саймону, который успел бросить на них лишь мимолетный взгляд. Некоторые молча сидели вокруг пары, устроившейся на каменном возвышении. Один держал длинный инструмент, похожий на флейту, другой пел, но музыка показалась Саймону такой странной, что ему потребовалось несколько мгновений, прежде чем он сумел отделить голос от звучания инструмента и нескончаемой мелодии водопада.

Тем не менее изысканная, волнующая песня, которую они исполняли все вместе, вызвала боль в его сердце, и волосы на затылке зашевелились. И хотя мелодия была незнакомой, в ней имелось нечто, вызвавшее у Саймона желание лечь и больше не двигаться, пока звучит нежная музыка.

Те, кто находились дальше от музыкантов, тихо беседовали или просто лежали на спине и смотрели вверх, словно видели сквозь массивный камень горы далекое небо. Большинство повернули головы, чтобы посмотреть на пленников, но так, как делают люди, слушающие хорошую историю, бросают равнодушный взгляд на проходящую мимо кошку.

Саймону и его спутникам, которые оказались не готовы к такому зрелищу, оставалось лишь стоять, вытаращив глаза. Командир стражи пересек комнату и остановился у дальней стены, где за столом, похожим на высокий плоский гриб из блестящего белого камня, напротив друг друга сидели двое ситхи. Оба внимательно смотрели на стол, освещенный еще одним диковинным светильником, стоявшим в нише в скале. Страж остановился возле них и стал ждать, когда на него обратят внимание.

Ситхи, сидевший спиной к пришедшим, был в красивой, цвета зеленой листвы, куртке с высоким воротом, а также брюках и сапогах такого же оттенка. Его длинные, заплетенные в косы волосы были рыжими и еще более огненными, чем у Саймона, а руки, когда он передвигал что-то на столе, поблескивали от многочисленных колец. Напротив, внимательно за ним наблюдая, сидел ситхи в белом свободном одеянии, его предплечья украшали браслеты, а волосы имели цвет бледного вереска или поразительного оттенка голубого. Перо ворона, черное и блестящее, свисало на щеку возле одного уха.

На глазах у Саймона ситхи в белом одеянии улыбнулся, сверкнув белыми зубами, что-то сказал своему соплеменнику, потом протянул руку, чтобы подтолкнуть вперед какой-то предмет. Взгляд Саймона стал еще более пристальным, и он удивленно заморгал.

Саймон был совершенно уверен, что это тот самый ситхи, которого он освободил из ловушки лесника.

– Это он! – возбужденно зашептал Саймон Бинабику. – Владелец Стрелы!

Пока Саймон говорил, страж шагнул к столу, и тот, кого Саймон узнал, поднял голову. Страж быстро что-то сказал, но ситхи в белом одеянии лишь бросил быстрый взгляд на пленников и небрежно махнул рукой, снова обратив внимание либо на какую-то карту, либо игровую доску. Его рыжеволосый партнер так и не повернул головы в их сторону, и через мгновение пленивший их ситхи вернулся.

– Вы должны подождать, когда лорд Джирики закончит. – Ситхи посмотрел холодным взглядом на Саймона. – Теперь, когда мы убедились, что стрела принадлежит тебе, мы можем развязать тебе руки – остальным нет.

Саймона, находившегося на расстоянии броска камня от того, кто дал клятву долга, но продолжал их игнорировать, наполнило огромное искушение подойти к ситхи в белом, – Джерееке, – если его так звали. Бинабик, почувствовавший его напряжение, предупреждающе толкнул в бок.

– Если остальные должны оставаться связанными, тогда и я тоже, – наконец заявил Саймон и впервые увидел совершенно неожиданную реакцию на лице ситхи: смущение.

– Это действительно Белая стрела, – сказал командир стражи. – Ты не должен быть связан, пока не будет доказано, что ты завладел стрелой обманом, но я не могу освободить твоих спутников.

– Тогда я тоже останусь связанным, – твердо повторил Саймон.

В ответ ситхи молча посмотрел на него, медленно прикрыл глаза, как рептилия, потом открыл их и недовольно улыбнулся.

– Что ж, так тому и быть, – сказал командир стражи. – Мне не нравится связывать обладателя Staj’a Ame, но я не мог поступить иначе. Пусть принятое решение останется бременем на моем сердце, правильным оно было или ложным. – А затем, странным образом, он кивнул почти с уважением, пристально глядя светящимися глазами на Саймона. – Моя мать дала мне имя Ан’наи, – сказал он.

Слова ситхи застали Саймона врасплох, и он отреагировал только после того, как Бинабик наступил ему на ногу.

– О! – сказал он. – Моя мать дала мне имя Саймон… точнее Сеоман. – Увидев, что ситхи удовлетворенно кивнул, он поспешно добавил: – А это мои спутники – Бинабик из Иканука, Эйстан и Гриммрик из Эркинланда и Слудиг из Риммерсгарда.

«Быть может, – подумал Саймон, – раз уж ситхи придают большое значение именам, такое, пусть и вынужденное, знакомство, возможно, поможет защитить моих товарищей».

Ан’наи снова кивнул и отошел, встав возле одного из каменных столов. Другие стражи, оказав неожиданно деликатно помощь раненым спутникам Саймона, помогли им сесть у стены пещеры.

Саймон и остальные довольно долго тихо переговаривались, смущенные странной музыкой даже больше, чем своим неясным положением.

– И все же, – наконец сказал Слудиг после горьких жалоб относительно того, как с ними обошлись, – мы живы. Лишь немногим из тех, кто столкнулся с демонами, так посчастливилось.

– Ты – это нечто, парень Саймон! – рассмеялся Эйстан. – Самый крутой! Ты умудрился заставить ситхи тебе кланяться. Теперь мы можем рассчитывать на кошель с золотом, когда нас отпустят.

– Да уж, кланяться! – Саймон невесело усмехнулся. – Разве я свободен? С меня сняли веревки? Мне предложили ужин?

– Верно. – Эйстан печально покачал головой. – Сейчас было бы совсем неплохо перекусить. И выпить кувшин эля.

– Я думаю, что мы ничего не получим, пока нас не примет Джирики, – сказал Бинабик, – но, если Саймон действительно его спас, у нас будет превосходная трапеза.

– Ты думаешь, он важная фигура? – спросил Саймон. – Ан’наи назвал его «лорд Джирики».

– Ну, если он тот самый Джирики… – начал Бинабик, но его прервал вернувшийся Ан’наи.

Его сопровождал Джирики, державший в руке Белую стрелу.

– Пожалуйста, – сказал Джирики, подозвав двух стражей ситхи, – развяжите всех. – Потом повернулся и что-то быстро добавил на своем текучем языке.

Однако в музыкальных словах Саймон уловил неодобрение. Ан’наи принял укоризну Джирики с застывшим лицом, лишь опустил глаза.

Саймон, внимательно смотревший на Джирики, теперь уже окончательно уверился в том, что перед ним тот самый ситхи – за исключением царапин и синяков, которые у него были после нападения лесника.

Джирики махнул рукой, и Ан’наи отошел в сторону. Из-за уверенных движений и уважения, которое ему оказывали остальные ситхи, Саймон поначалу решил, что он гораздо старше остальных. Но теперь, несмотря на золотистое лицо, скрывавшее возраст, Саймон вдруг понял, что лорд Джирики все еще молод, во всяком случае, по стандартам ситхи.

Пока освобожденные от веревок пленники растирали запястья, Джирики поднял стрелу.

– Простите за ожидание, – сказал он. – Ан’наи совершил ошибку из-за того, что знает, как серьезно я отношусь к игре в шент. – Его взгляд переместился к спутникам Саймона, потом снова вернулся к стреле. – Мне и в голову не приходило, что мы снова встретимся, Сеоман, – сказал он, подняв птичий подбородок, и улыбнулся, но глаза оставались серьезными. – Однако долг есть долг… а Staj’a Ame это больше, чем просто долг. Ты изменился за то время, что прошло после нашей встречи. Тогда ты больше напоминал лесного зверя, чем человека. Ты казался потерянным во многих смыслах. – Его пристальный взгляд обжигал.

– Но и вы изменились, – заметил Саймон.

Тень боли промелькнула по угловатому лицу Джирики.

– Три дня и три ночи я провисел в западне смертного, – сказал он. – Очень скоро я бы умер, даже если бы лесник не пришел – от стыда. – Затем выражение его лица изменилось, словно он накрыл свою боль крышкой. – Идемте, – добавил он. – Вы наверняка проголодались. К несчастью, мы не сможем угостить вас так, как мне бы хотелось. Мы принесли совсем немного, – он обвел рукой пещеру, подыскивая подходящее слово, – в наш охотничий домик.

Несмотря на то что он говорил на вестерлинге гораздо лучше, чем Саймон мог представить после их первой встречи, Джирики периодически делал паузы, и становилось понятно, насколько чужим является для него язык людей.

– Вы пришли сюда для… охоты? – спросил Саймон, когда их повели в костру. – Но на кого вы охотитесь? В холмах сейчас никого нет.

– Ну, дичь, которая нас интересует, стала еще более многочисленной, – ответил Джирики, подходя к нескольким предметам, накрытым мерцающей тканью и стоявшим вдоль стены пещеры.

Одетый в зеленое рыжий партнер Джирики встал от игрового стола, за которым освободившееся место Джирики занял Ан’наи, и заговорил с вопросительными и, возможно, недовольными интонациями.

– Я лишь показываю гостям плоды нашей охоты, дядя Кендрайа’аро, – весело сказал Джирики, но Саймон вновь не понял, что скрывалось за улыбкой ситхи.

Джирики изящно присел на корточки перед рядом закрытых тканью предметов, похожих на приземлившихся на берегу морских птиц. С триумфальным видом он сорвал покрывало и показал полдюжины больших голов со светлыми волосами, чьи застывшие черты выражали ненависть.

– Камни Чукку! – выругался Бинабик, остальные только ахнули.

Саймону потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, кому принадлежали огромные головы.

– Гиганты! – наконец, сказал он. – Гюне!

– Да, – подтвердил принц Джирики, повернулся к Саймону, и в его голосе появился гнев. – А вы, разгуливающие по моим владениям смертные… на что вы охотитесь в горах моего отца?

Глава 38

Песни Старейшин

♕

Деорнот проснулся в поту, в холодной темноте. Снаружи шипел и завывал ветер, когтил разбитые окна, точно одинокий летающий мертвец. Сердце Деорнота замерло, когда он увидел склонившийся над ним темный силуэт на фоне тлевших в очаге углей.

– Капитан! – Это был один из его людей, и в тихом шепоте Деорнот услышал панику. – К воротам приближается вооруженный отряд!

– Дерево Бога! – выругался Деорнот, поспешно натягивая сапоги, затем он надел кольчугу, схватил меч в ножнах и поспешил за солдатом.

Еще четверо солдат собрались на платформе над воротами, расположенными за бастионом. Ветер валил с ног, и Деорнот быстро присел на корточки.

– Вон там, капитан! – сказал солдат, который его разбудил. – Они приближаются по дороге, что ведет из города. – Он наклонился вперед рядом с Деорнотом и показал рукой.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, серебрил соломенные крыши домов Наглимунда. На дороге действительно было заметно движение, небольшой отряд всадников, около дюжины.

Солдаты над воротами наблюдали за их медленным приближением. Один из них тихо застонал. Деорнот также испытывал нетерпение. Куда лучше, когда звучат пронзительные звуки горна и над полем сражения носятся крики.

«Именно такое ожидание и вызывает страх, – подумал Деорнот. – Когда снова прольется кровь, жители Наглимунда испытают гордость».

– Должно быть, есть и другие, но они прячутся! – выдохнул другой солдат. – Что нам делать? – Несмотря на вой ветра, его голос казался слишком громким.

Как приближавшиеся всадники могли его не услышать?

– Пока никого нет, – твердо ответил Деорнот. – Подождем.

Им казалось, что ожидание продолжалось несколько дней. Когда отряд приблизился, луна высветила блестящие наконечники копий и шлемы. Безмолвные всадники остановились возле ворот, будто к чему-то прислушивались.

Один из солдат встал, взял лук и прицелился в грудь командира всадников. Деорнот метнулся к нему, увидев на лице напряжение и отчаяние в глазах, и тут снизу раздался громкий стук в ворота. Деорнот успел схватить лук и рвануть его вверх; стрела улетела в темное небо над городом.

– Именем доброго Бога, откройте ворота! – крикнул всадник, и древко копья вновь ударило в дерево. «Это голос риммера, в котором слышится безумие», – подумал Деорнот.

– Вы что, все спите?! Позвольте нам войти! Я Изорн, сын Изгримнура, мне удалось вырваться из рук наших врагов.

♕

– Смотрите! Вы видите просвет в тучах? Вам не кажется, что это хороший знак, Веллигис? – Герцог Леобардис широко махнул рукой в кольчуге в сторону отрытого окна каюты, едва не задев голову своего вспотевшего оруженосца.

Тот уклонился, проглотил готовое сорваться с губ проклятие и отвел в сторону поножи герцога, а потом повернулся и хлопнул по голове пажа, который не успел вовремя отскочить в сторону. Паж, изо всех сил пытавшийся стать незаметным в тесной каюте, возобновил безнадежные попытки спрятаться.

– Может быть, в некотором смысле, мы тонкий конец клина, который положит конец безумию.

Леобардис под звяканье кольчуги подошел к окну, оруженосец бросился за ним, пытаясь удержать на месте наполовину надетые поножи. На беременном грозой небе действительно появились длинные пульсировавшие полосы синего, словно темные массивные утесы Краннира, нависавшие над заливом, где флагманский корабль Леобардиса «Самоцвет Эметтина» раскачивался на якоре, разорвали низкие тучи.

Веллигис, крупный пухлый мужчина в золотых одеяниях эскритора, тяжело шагнул к окну и остановился рядом с герцогом.

– Разве можно остановить пожар, поливая огонь маслом, милорд? Но именно так, уж простите мою прямоту, вы намерены поступить, – заявил Веллигис.

Удары главного барабана эхом пронеслись над водой, и Леобардис отбросил с лица прядь влажных седых волос.

– Я знаю, каково отношение Ликтора к происходящему, – сказал он, – и мне известно, что он отправил вас, возлюбленный эскритор, отговорить меня от этого. Любовь его святейшества к миру… вызывает восхищение, но его не достигнуть только разговорами.

Веллигис открыл маленькую бронзовую шкатулку и вытряхнул из нее сахарный леденец, который аккуратно положил на язык.

– Вы находитесь в опасной близости к святотатству, герцог Леобардис. Разве молитва это просто «разговоры»? Разве заступничество его святейшества Ликтора Ранессина менее действенно, чем сила армии? Если так, то ваша вера в слово Усириса и его первого помощника Сутрина просто насмешка. – Эскритор тяжело вздохнул и принялся сосать леденец.

Щеки герцога покраснели, он отодвинул оруженосца в сторону, с трудом наклонился и застегнул последнюю пряжку сам, потом жестом показал, что пришел черед роскошной синей накидки с золотым символом Зимородка Бенидривинов на груди.

– Да благословит меня Господь, Веллигис, – резко сказал Леобардис, – у меня нет никакого желания спорить с вами сегодня. Верховный король Элиас зашел слишком далеко, и я должен сделать то, что необходимо.

– Но вы не можете отправиться в сражение, – возразил эскритор, и впервые в его голосе прозвучало искреннее чувство. – За вами стоят сотни, нет, тысячи людей – или душ, – и вы отвечаете за их благополучие. Семена катастрофы уже подхватил ветер, и Мать Церковь должна позаботиться о том, чтобы они не упали на плодородную почву.

Леобардис печально покачал головой, когда маленький паж смущенно поднял золотой шлем с конским хвостом, выкрашенным в синий цвет.

– В наши дни кругом сплошная плодородная почва, Веллигис, а катастрофа ширится – если вы простите мне кражу ваших поэтических слов. Нам необходимо попытаться срезать почку, пока она не расцвела. Пойдемте. – Он похлопал по пухлой руке эскритора. – Пришло время спуститься в шлюпку. Идите за мной.

– Конечно, мой добрый герцог. – Веллигис слегка повернулся боком, чтобы пройти сквозь узкий дверной проем. – Надеюсь, вы меня простите, если я не буду сейчас сопровождать вас на берег. Последнее время я плохо держусь на ногах. Боюсь, я старею.

– Может быть, но ваша риторика не потеряла задора, – ответил Леобардис, когда они медленно шли по палубе.

С ними поравнялась маленькая женщина в черном – остановилась и коротко кивнула, сложив руки на груди. Эскритор нахмурился, но герцог Леобардис с улыбкой кивнул в ответ.

– Нин-Рейсу много времени провела на борту «Самоцвета Эметтина», – сказал герцог, – она замечательная смотрящая за морем. – Я разрешаю ей не выполнять формальности – ниски странный народ, Веллигис, о чем вы бы знали, если бы много плавали по морям. Идемте, моя лодка вон там.

Порыв ветра со стороны гавани превратил плащ Леобардиса в парус, и синяя ткань затрепетала на фоне изменчивого неба.

Леобардис увидел у причала младшего сына Вареллана, слишком маленького для своих сияющих доспехов. Его тонкое лицо с тревогой выглядывало из пустоты шлема, когда он осматривал собравшуюся на берегу армию Наббана, словно отец мог посчитать его виновным в любых нарушениях порядка в рядах метавшихся и ругавшихся солдат. Несколько человек пробежали мимо него, словно он был обычным барабанщиком, весело ругая пару лошадей, которых напугала суматоха, и они спрыгнули с причала на мелководье, утащив за собой отвечавшего за них конюха. Вареллан отскочил от брызг и воцарившегося хаоса и наморщил лоб, и его морщины не разгладились даже после того, как мальчик увидел, что герцог спрыгнул на берег с лодки и прошел по воде к каменистому берегу южного Эрнистира.

– Милорд, – сказал он и смолк, его переполняли сомнения; Леобардис понял, что мальчик не знает, как поступить, оставаться в седле или спешиться и преклонить колено.

Герцог заставил себя не хмуриться. Он винил Нессаланту за застенчивость их младшего сына, потому что она не могла оторваться от него, как пьяница от кувшина, мать так и не смирилась с тем, что ее младший ребенок вырос. Конечно, тут была и его вина. Ему не следовало насмехаться над желанием мальчика стать священником. Тем не менее это произошло несколько лет назад, и теперь уже ничего не изменить; его сын будет солдатом, даже если это его убьет.

– Ну что ж, Вареллан, – сказал он и огляделся по сторонам. – Все в порядке, сын.

Хотя хаос на берегу однозначно говорил о том, что его отец либо безумен, либо слишком добр, юноша благодарно улыбнулся.

– Мы сможем закончить разгрузку в течение двух часов, я полагаю, – сказал Вареллан. – Мы выступим сегодня?

– После недели в море? Люди убьют нас обоих и найдут себе другую герцогскую семью. Впрочем, полагаю, сначала им придется предать казни Бенигариса, если они захотят покончить с нашей линией. Кстати, почему твоего брата здесь нет?

Леобардис говорил небрежно, но понял, что его раздражает отсутствие старшего сына. После недель горьких споров, когда они обсуждали, следует ли Наббану сохранять нейтралитет, и возмущенную реакцию на решение герцога поддержать Джошуа, Бенигарис изменил позицию и заявил, что хочет присоединиться к отцу и его армии. Герцог не сомневался, что Бенигарис не мог отказаться от шанса повести легионы Зимородка в сражение, даже если для этого ему пришлось бы отказаться от возможности некоторое время посидеть на троне Санцеллан Маистревис.

Леобардис понял, что витает в облаках.

– Нет, нет, Вареллан, мы должны позволить людям провести ночь в Краннире, впрочем, у нас не будет возможности веселиться, ведь война Ллута на севере складывается неудачно. Так где, ты сказал, сейчас Бенигарис?

Вареллан покраснел.

– Я ничего не сказал, милорд, сожалею. Он уехал в город вместе со своим другом графом Аспитисом Превесом.

Леобардис не стал обращать внимания на смущение сына.

– Клянусь Деревом, мне казалось, я могу рассчитывать, что мой сын и наследник будет меня встречать. Ну, ладно, посмотрим, как обстоят дела с другими командующими. – Леобардис щелкнул пальцами, и оруженосец подвел его лошадь под веселое позвякивание колокольчиков упряжи.

Они нашли Майлин-са-Ингадариса под знаменем бело-красного Альбатроса, символа его дома. Старик, бывший сильным, но вежливым врагом в течение многих лет, приветствовал герцога. Леобардис и Вареллан наблюдали за тем, как Майлин следит за разгрузкой двух своих галеонов, а потом присоединились к старому графу в его полосатом шатре, чтобы выпить кубок сладкого ингадаринского вина.

Когда они закончили обсуждать порядок движения и оружие, не обращая внимания на не слишком удачные попытки Вареллана к ним присоединиться, Леобардис поблагодарил графа Майлина за гостеприимство и вышел из шатра, его младший сын последовал за ним. Взяв поводья лошадей из рук оруженосцев, они продолжали идти через лагерь, совершая короткие визиты в шатры других дворян.

Они уже собрались сесть на лошадей и отправиться обратно, когда герцог заметил знакомого всадника на мощном чалом жеребце, неспешно ехавшего с кем-то по дороге из города.

Серебристые доспехи Бенигариса, которые он ценил больше всего остального, украшали бесчисленные гравировки и дорогие инкрустации из иленита, не отражавшего свет, так что они казались почти серыми. Нагрудник компенсировал крупные размеры Бенигариса, и он выглядел, как отважный и доблестный рыцарь. Молодой Аспитис был также в доспехах великолепной работы: перламутровый Орлик, инкрустированный в нагрудник, говорил о его семейной принадлежности. Он был без плаща и, как Бенигарис, в своих доспехах походил на блестящего краба.

Бенигарис что-то сказал своему спутнику, Аспитис Превес рассмеялся и ускакал, а Бенигарис направился по дороге к отцу и младшему брату.

– Это ведь граф Аспитис, не так ли? – спросил Леобардис, стараясь скрыть горечь. – Неужели дом Преван стал нашим врагом и не может даже приветствовать своего герцога?

Бенигарис наклонился в седле и похлопал своего жеребца по шее. Его темные брови не позволяли Леобардису увидеть, поднял ли он взгляд.

– Я сказал Аспитису, что нам нужно поговорить наедине, отец. Он бы с вами поздоровался, но я его отослал. Он уехал из уважения к вам. – Бенигарис посмотрел на Вареллана, который заметно вспотел в доспехах, и коротко кивнул мальчику.

Ответ сына сбил герцога с толку, и он решил сменить тему.

– Что заставило тебя поехать в город, сын?

– Новости, сир. Я решил, что Аспитис, который уже там бывал, поможет мне узнать последние новости.

– Ты отсутствовал довольно долго. – Леобардис не нашел в себе сил продолжать сердиться. – И что тебе удалось узнать, Бенигарис?

– Ничего нового по сравнению с тем, что рассказывают люди с кораблей, приплывших из Эбенгеата. Ллут ранен и отступил в горы. Скали контролирует Эрнисдарк, но ему не хватает сил, чтобы двигаться дальше, пока сопротивление эрнистирийцев в Грианспоге не будет подавлено. Так что побережье еще не освобождено, и все территории, находящиеся по эту сторону Ак-Самрата, – Над-Муллах, Куимне и все речные земли до Иннискрича.

Леобардис почесал голову и прищурившись посмотрел на луч солнца, отражавшийся в океане.

– Может быть, мы гораздо больше поможем принцу Джошуа, помешав Скали здесь. Если мы направим две тысячи солдат против Скали Острого Носа, армия Ллута будет освобождена – ну, то, что от нее осталось, – а тыл Элиаса окажется без защиты, если он попытается осадить Наглимунд.

Леобардис взвесил свой план, и он ему понравился. Герцогу показалось, что нечто похожее мог сделать его брат Камарис: быстрый и сильный удар, подобный щелканью бича. Камарис всегда так вел военные действия – его атаки были открытыми, он шел в бой без колебаний, обрушиваясь на врага, точно сверкающий молот.

Бенигарис покачал головой, и на его лице появилась искренняя тревога.

– О нет, сир! Нет! Ведь, если мы так сделаем, Скали отступит в Сиркойл или уйдет в горы Грианспог. И тогда мы будем связаны, как растянутая на просушку шкура, дожидаясь, когда риммеры появятся снова. Между тем Элиас ослабит Наглимунд и получит возможность выступить против нас. Войско Верховного короля и Вороны раздавят нашу армию, как орех. – И Бенигарис выразительно покачал головой, словно эта идея его пугала.

Леобардис отвернулся от слепящего солнца.

– Пожалуй, в твоих словах есть смысл, Бенигарис… однако я не забыл, что еще совсем недавно ты отстаивал другую точку зрения, – напомнил герцог.

– До того как вы посчитали необходимым вывести армию в поле, милорд. – Бенигарис снял шлем, немного подержал его в руках и повесил на луку седла. – Теперь, когда решение принято, я стал львом Наскаду.

Леобардис тяжело вздохнул. Острый привкус войны пронизывал воздух, наполняя его беспокойством и сожалением. И все же разделение Светлого Арда после стольких лет мира при короле Джоне – под эгидой Верховного короля, – казалось, вернуло ему упрямого сына. И за это Леобардис испытывал благодарность, каким бы незначительным данное событие ни выглядело на фоне более серьезных новостей. Герцог Наббана вознес безмолвную молитву своему сбивавшему с толку, но неизменно благотворному Богу.

– Слава Усирису Эйдону за то, что он вернул тебя к нам! – вскричал Изгримнур, который почувствовал, что слезы вновь наворачиваются ему на глаза.

Он наклонился над кроватью и сильно потрепал Изорна по плечу, за что удостоился сердитого взгляда Гутрун, не отходившей от своего взрослого сына с того самого момента, как он накануне вернулся.

Изорн, хорошо знакомый с суровым нравом матери, слабо улыбнулся Изгримнуру. У него были голубые глаза и резкие черты лица герцога, но с тех пор, как отец видел сына в последний раз, сияние молодости его покинуло: он выглядел усталым и мрачным. Казалось, Изорн что-то утратил, хотя и остался таким же широкоплечим и сильным.

«Просто ему пришлось пережить трудное время, – решил герцог. – Он сильный парень. Достаточно взглянуть, как он справляется с материнской суетой. Из него получится настоящий мужчина… Нет, он уже достойный мужчина. Когда он станет герцогом после меня… после того, как мы отправим верещащего Скали в преисподнюю…»

– Изорн! – Новый голос прогнал посторонние мысли. – Это настоящее чудо, что ты снова с нами. – Принц Джошуа наклонился вперед и сжал ладонь Изорна левой рукой.

Гутрун одобрительно кивнула. Она не стала вставать, чтобы сделать реверанс, в данном случае материнские обязанности были важнее. Джошуа, казалось, не обратил на это никакого внимания.

– Дьявол, это настоящее чудо, – хрипло сказал Изгримнур и нахмурился, чтобы не ставить себя в глупое положение. – Он вырвался благодаря уму и мужеству, и Господь тому свидетель.

– Изгримнур… – предупреждающе сказала Гутрун, а Джошуа рассмеялся.

– Конечно. Позволь мне сказать, Изорн, твое мужество и ум вызывают восхищение, – проговорил Джошуа.

Отдыхавший в постели Изорн постарался расправить плечи и поудобнее передвинул забинтованную ногу, лежавшую поверх покрывала, точно святая реликвия.

– Вы слишком добры, ваше высочество, – ответил Изорн. – Если бы некоторые люди Скали Кальдскрика не выказали слабости, все мы превратились бы в замершие во льду трупы.

– Изорн! – недовольно сказала его мать. – Не говори таких вещей. Твои слова могут обидеть нашего милосердного Господа.

– Но это правда, мама. Вороны Скали дали нам ножи и помогли сбежать. – Он повернулся к Джошуа. – Темные времена наступили в Элвритсхолле, принц Джошуа! Вы должны мне поверить! Скали не одинок. Город полон черных риммеров из земель, расположенных вокруг Стормспейка. Именно их Острый Нос поставил нас охранять. Проклятые богом чудовища мучили наших людей – просто, без причины! Нам было нечего от них скрывать! Они делали это для развлечения и удовольствия, если такое вообще можно представить. Ночью мы ложились спать под крики наших товарищей, думая о том, кто будет следующим.

Он тихо застонал и высвободил руку из ладони Гутрун, чтобы потереть виски, словно рассчитывал избавиться от воспоминаний.

– Даже люди Скали сочли их поведение отвратительным, – продолжал Изорн. – Мне кажется, они начали задумываться над тем, во что их вовлек Скали.

– Мы тебе верим, – мягко сказал Джошуа и посмотрел на Изгримнура взглядом, полным тревоги.

– Но были и другие – они появлялись по ночам, одетые во все черное, – уже не мог остановиться Изорн. – Даже наши охранники не видели их лиц! – И, хотя голос Изорна оставался тихим, глаза широко раскрылись – он вспоминал. – Они даже двигались не как люди, и пусть Эйдон будет мне свидетелем! Они пришли из ледяных Пустошей, мы чувствовали от них холод, который их окутывал, когда они проходили мимо нашей темницы! Находиться рядом с ними было намного страшнее раскаленного железа черных риммеров. – Изорн покачал головой и снова опустился на подушки. – Извините, отец… принц Джошуа. Я очень устал.

– Он сильный мужчина, Изгримнур, – сказал принц, когда они шли по коридору с лужами.

Крыша протекала, как это часто бывало в Наглимунде после тяжелой зимы, а также весны и осени.

– Как я жалею, что оставил его одного с этим сыном шлюхи Скали! Будь я проклят! – Поскользнувшись на мокром камне, Изгримнур выругал свою старость и неловкость.

– Он сделал все, что было в человеческих силах, дядя, – ответил Джошуа. – Ты должен им гордиться.

– Я и горжусь.

Они молча шли еще некоторое время.

– Должен признаться, что теперь, когда Изорн вернулся, мне будет легче задать тебе вопрос… – наконец, заговорил принц.

Изгримнур дернул себя за бороду.

– И в чем проблема? – спросил Изгримнур.

– Одолжение. И я бы не стал просить, если бы… – Джошуа колебался. – Нет. Давай зайдем в мои покои. Такие вещи нужно обсуждать без свидетелей. – Он продел правую руку с культей под локоть герцога – молчаливый упрек за возможный будущий отказ.

Изгримнур снова дернул себя за бороду – на этот раз так сильно, что почувствовал боль. У него появилось чувство, что ему совсем не понравится то, что он сейчас услышит.

– Клянусь Деревом, возьмем с собой кувшин вина, Джошуа, – проворчал герцог. – Мне оно необходимо.

– Ради любви Усириса! Клянусь кровавым молотом Дрора! Костями Святого Эльстана и Святого Скенди! Ты сошел с ума?! Зачем мне покидать Наглимунд? – Изгримнур дрожал от удивления и гнева.

– Я не стал бы тебя просить, если бы существовали другие варианты, – терпеливо ответил принц, но даже ярость не помешала Изгримнуру почувствовать страдание, которые испытывал Джошуа. – Я две ночи лежал без сна, пытаясь найти иной путь. И не смог. Кто-то должен отыскать принцессу Мириамель.

Изгримнур сделал большой глоток вина, почувствовал, что какая-то часть потекла по бороде, но ему было все равно.

– Почему? – наконец спросил он и со стуком поставил на стол кубок. – И почему я? Проклятье, почему я?

Вся поза принца выражала напряженное терпение.

– Ее необходимо найти, потому что она имеет огромное значение… не говоря уже о том, что Мириамель моя единственная племянница. Что будет, если я умру, Изгримнур? Что, если мы выдержим осаду Элиаса, прорвем блокаду города, но я поймаю стрелу или упаду со стены замка? Кто сплотит людей – не просто баронов и полководцев, но простых людей, которые пришли сюда в поисках защиты? С Элиасом будет трудно сражаться, даже когда я встану во главе армии Наглимунда, хотя меня считают странным и не слишком надежным; но что произойдет, если я умру?

Изгримнур посмотрел в пол.

– Ну, есть Ллут. И Леобардис.

Джошуа решительно тряхнул головой.

– Король Ллут ранен, может быть, умирает. Леобардис – герцог Наббана, еще недавно воевавшего с Эркинландом. Санцеллан уже сам по себе напоминание о тех временах, когда Наббан правил всеми. Даже ты, дядя, достойный и уважаемый человек, не сможешь возглавить силы, которые выступают против Элиаса. Он сын Престера Джона! Сам Джон готовил его для трона из костей дракона. Несмотря на все порочные деяния, заменить его сможет лишь член семьи… и ты это прекрасно понимаешь!

Долгое молчание Изгримнура было ему ответом.

– Но почему именно я? – наконец повторил герцог.

– Потому что только с тобой Мириамель вернется. Кого еще я могу послать? Деорнота? Он отважный и верный, как охотничий ястреб, но ему пришлось бы привезти принцессу в Наглимунд в мешке. Если не считать меня, ты единственный, с кем она может пойти добровольно, но, если тебя разоблачат и твоя миссия станет известна, это будет катастрофой. Очень скоро Элиас узнает, что она сбежала, и тогда он сожжет весь юг, чтобы ее найти.

Джошуа подошел к письменному столу и порылся в стопке пергаментов.

– Подумай хорошенько, Изгримнур, – попросил принц. – Забудь на некоторое время, что речь идет о тебе. Кто еще совершал такие далекие путешествия, у кого столько друзей в самых странных местах? Кто, ты уж меня прости, кроме тебя, знает все злачные места в Ансис Пелиппе и Наглимунде?

Изгримнур, вопреки собственному желанию, горько усмехнулся.

– Но это все равно не имеет смысла, Джошуа. Как я смогу оставить своих людей, когда против нас выступил Элиас? И как сохраню твое поручение в тайне, если меня все настолько хорошо знают?

– Ну, относительно первого, возвращение Изорна стало для меня знаком Божьим. Эйнскалдир, тут ты со мной согласишься, не способен командовать людьми. В отличие от Изорна. В любом случае, дядя, он заслужил право делать добрые дела. Падение Элвритсхолла задело его гордость.

– Именно сильно задетая гордость превращает мальчика в мужчину, – прорычал герцог. – Продолжай.

– Относительно твоего второго довода, ты действительно хорошо известен, но в последние двадцать лет редко бывал к югу от Эркинланда. Однако мы постараемся изменить твою внешность.

– Изменить внешность? – Изгримнур рассеянно перебирал косички своей бороды, когда Джошуа подошел к двери, распахнул ее и кого-то позвал.

Герцог вдруг ощутил тяжесть на сердце. Он опасался сражений, не столько из-за себя, сколько из-за своего народа, жены… а теперь и сын здесь, еще одно бремя, которое легло ему на плечи. Но уйти, отправиться пусть и в такое же опасное путешествие, как те испытания, которые предстоят его близким… нет, это попахивало неоправданной трусостью, даже предательством.

«Но я дал клятву отцу Джошуа, моему дорогому старому Джону, разве я могу не исполнить желание его сына? – подумал Изгримнур. – К тому же его доводы выглядят исключительно убедительными».

– Заходите, – сказал принц, отступая в сторону, чтобы пропустить кого-то внутрь.

Это был отец Стрэнгъярд, с повязкой, закрывавшей глаз, и смущенной улыбкой. В руках он держал большой сверток с темной одеждой.

– Надеюсь, вам подойдет, – сказал он. – К сожалению, такое случается редко; уж не знаю почему, просто намек, еще одно бремя нашего владыки. – Он смолк, но тут же заговорил снова: – Эглаф поступил очень благородно, когда согласился ее вам одолжить. Он примерно ваших размеров, только не такой высокий.

– Эглаф? – удивленно спросил Изгримнур. – Кто такой Эглаф? Джошуа, что за чушь?

– Брат Эглаф, конечно, – пояснил Стрэнгъярд.

– Твоя маскировка, Изгримнур, – уточнил Джошуа. Архивариус замка тряхнул свертком, и стало понятно, что это шерстяное одеяние священника. – Ты благочестивый человек, дядя, – продолжал принц. – И я уверен, что сможешь достойно носить сутану. – Герцог мог бы поклясться, что Джошуа с трудом сдерживает улыбку.

– Что? Одежды священника? – Изгримнур начал понимать замысел принца, и он ему совсем не понравился.

– Лучшего способа не придумать: в Наббане так сильны позиции Матери Церкви, что священников едва ли не больше, чем обычных жителей, – с улыбкой сказал Джошуа.

Изгримнур пришел в ярость.

– Джошуа, я и раньше опасался за твой разум, но теперь вижу, что ты окончательно спятил! Это самый безумный план из всех, что мне доводилось слышать! К тому же эйдонитские священники не носят бороды! – презрительно фыркнул он.

Принц бросил предупреждающий взгляд на отца Стрэнгъярда – тот, положив одежду на стул, быстро попятился к двери, подошел к столу и поднял покрывало, открыв… таз с горячей водой и блестящую, недавно наточенную бритву.

От рева Изгримнура задрожала посуда на кухне замка.

♕

– Говори, смертный. Вы пришли в наши горы как шпионы? – После слов принца Джирики наступило холодное молчание.

Краем глаза Саймон увидел, как Эйстан принялся шарить у себя за спиной, пытаясь найти хотя бы какое-то оружие; Слудиг и Гриммрик бросали свирепые взгляды на окружавших их ситхи, уверенные, что они могут напасть в любой момент.

– Нет, принц Джирики, – поспешно ответил Бинабик. – Вы и сами должны понимать, что мы не рассчитывали встретить здесь ваших людей. Мы из Наглимунда, нас послал принц Джошуа с важнейшим поручением. Мы ищем… – тут тролль заколебался, словно боялся сказать слишком много. Затем пожал печами и продолжал: – Мы направляемся в Драконовы горы на поиски меча Камариса-са-Винитта по имени Шип. – Джирики прищурился, а стоявший у него за спиной ситхи по имени Кендрайа’аро, которого принц назвал дядей, резко выдохнул.

– И что вы намерены с ним делать? – резко спросил принц.

Бинабик не стал отвечать, он с несчастным видом смотрел в пол. Время шло, воздух в пещере стал густым от напряжения.

– Он нам необходим, чтобы защититься от Инелуки Короля Бурь! – выпалил Саймон.

Ни один мускул не дрогнул на лицах ситхи. Все молчали.

– Говорите больше, – наконец потребовал Джирики.

– У нас нет выбора, – ответил Бинабик. – Это часть истории, столь же длинной, как ваша Уа’киза Туметай ней-Р’и’анис – Песнь о падении Тумет’айя. Мы попытаемся рассказать вам, что сможем.

Тролль поспешно сообщил ситхи главные факты. Как показалось Саймону, он сознательно упустил многие вещи; один или два раза Бинабик перехватил его взгляд и, казалось, просил юношу молчать.

Бинабик рассказал ситхи о приготовлениях Наглимунда и преступлениях Верховного короля, повторил слова Ярнауги, а еще про книгу Ниссеса, прочитал стихотворение, которое привело их к Урмшейму.

Когда тролль закончил рассказ, взгляд Джирики стал мягче, но с лица его дяди не сходило скептическое выражение, а тишина стала такой полной, что звенящее эхо водопада начало набирать силу, постепенно наполняя пещеру шумом. Какое странное место безумия и сновидений, в какой дикой истории они все оказались! Саймон почувствовал, как отчаянно бьется его сердце – и не только от страха.

– В это трудно поверить, сын моей сестры, – наконец прервал молчание Кендрайа’аро и развел в странном жесте руки.

– Так и есть, дядя. Но я думаю, сейчас не время об этом говорить, – ответил Джирики.

– Но другой, которого упомянул юноша… – начал Кендрайа’аро, и в его желтых глазах появилась тревога, а в голосе послышался нарастающий гнев. – Черный, что находится под Наккигой…

– Не сейчас. – В голосе принца ситхи появилось напряжение, и он повернулся к пяти людям. – Я должен принести вам извинения. Не следует обсуждать подобные вещи, пока все не поели. Вы наши гости. – Саймон почувствовал волну облегчения, колени у него слегка подогнулись, и он пошатнулся.

Джирики это заметил и махнул рукой в сторону камина.

– Садитесь. Вы должны нас извинить за подозрения. Поймите, хотя у меня перед тобой долг крови, Сеоман – ты мой хикка ста’йа, – ваш народ редко делал добро нам.

– Здесь я должен возразить вам, принц Джирики, – ответил Бинабик, усаживаясь на плоский камень рядом с огнем. – Из всех ситхи ваша семья знает, что мы, кануки, никогда не причиняли вам вреда.

Джирики посмотрел сверху вниз на маленького мужчину, и черты его напряженного лица заметно расслабились.

– Ты поймал меня на неучтивости, Бинбиникгабеник, – признал Джирики. – После людей Запада, которых мы знали лучше всего, когда-то мы любили кануков.

Бинабик поднял голову, и на его круглом лице появилось удивление.

– Откуда вам известно мое полное имя? Я его не упоминал, и его не знают мои спутники, – сказал тролль.

Джирики рассмеялся, звук был шипучим, но, странным образом, веселым, без малейшей фальши. И в этот момент Саймон почувствовал к ситхи внезапную симпатию.

– О, тролли, – сказал принц, – тому, кто путешествует так много, не следовало удивляться, что его имя нам известно. Как ты думаешь, кто из кануков, кроме тебя и твоего наставника, когда-либо видел южные горы?

– Вы знали моего наставника? Теперь он мертв. – Бинабик снял перчатки и принялся разминать пальцы.

Саймон и остальные принялись искать места у огня.

– Он знал нас, – сказал Джирики. – Разве не он научил тебя нашему языку? Ты ведь упоминал, Ан’наи, что тролль говорил с тобой на нашем языке?

– Да, мой принц, – подтвердил Ан’наи. – И почти всегда правильно.

Бинабик покраснел, довольный и смущенный одновременно.

– Укекук немного меня учил, но он никогда не рассказывал, где сам овладел вашим языком. И я решил, что Укекука обучал его наставник, – признался Бинабик.

– Ну, рассаживайтесь поудобнее, – сказал Джирики, жестом предлагая Эйстану, Слудигу и Гриммрику присесть у огня, последовав примеру Саймона и Бинабика.

Они осторожно подошли, точно собаки, опасающиеся наказания, и сели поближе к огню. Несколько ситхи принесли подносы из полированного дерева с изящной резьбой, на которых стояло самое разное угощение: масло и темно-коричневый хлеб, круг резкого соленого сыра, маленькие красные и желтые фрукты, Саймон таких не видел прежде. Кроме того, они добавили несколько чаш вполне узнаваемых ягод и даже груду медовых сот. Когда Саймон потянулся и взял сразу два куска сотов, Джирики мелодично рассмеялся, напомнив ему тихий щебет сойки с далекого дерева.

– Повсюду зима, – сказал Джирики, – но пчелы не знают об этом в защищенном постоянстве Джао э-тинукай’и. Бери, сколько захочешь.

Тюремщики превратились в хозяев, они потчевали гостей незнакомым, но крепким вином, наполняя деревянные кубки из каменных кувшинов. «Возможно, перед едой следовало вознести какую-то молитву», – подумал Саймон, но ситхи уже начали трапезу. Эйстан, Слудиг и Гриммрик с тоской озирались по сторонам, им очень хотелось начать есть, но их переполняли страх и недоверие. Они внимательно наблюдали за Бинабиком, который откусил кусок хлеба, намазанный маслом. Еще через несколько мгновений, убедившись, что он не только жив, но и продолжает энергично жевать, решили, что могут атаковать угощение, что и сделали с энтузиазмом освобожденных пленников.

Вытирая с подбородка мед, Саймон замер, наблюдая за ситхи. Они ели медленно, иногда несколько долгих мгновений смотрели на зажатую в пальцах ягоду и лишь потом отправляли ее в рот. Разговоров практически не было, но, когда кто-то из них что-то произносил на своем текучем языке или пропевал несколько фраз, остальные слушали. Чаще всего никто не отвечал, но если у кого-то находился ответ, его также слушали все. Они часто тихо смеялись, но никто не кричал и не спорил, и Саймон ни разу не видел, чтобы кого-то перебили.

Ан’наи сел так, чтобы оказаться рядом с Саймоном и Бинабиком. Один из ситхи с серьезным видом сделал заявление, которое вызвало смех у остальных. Саймон попросил Ан’наи, чтобы тот объяснил смысл шутки.

Ситхи в белой куртке выглядел слегка смущенным.

– Кендрайа’аро сказал, ваши друзья едят так, словно опасаются, что еда может от них сбежать. – Он указал в сторону Эйстана, который двумя руками запихивал еду в рот.

Саймон не совсем понял, что имел в виду Ан’наи – они же наверняка встречали голодных людей? – однако улыбнулся.

Когда трапеза подошла к концу, а неистощимая винная река раз за разом наполняла деревянные кубки, риммер и два эркинландера начали получать удовольствие от происходящего. В какой-то момент Слудиг встал с плескавшимся в кубке вином и произнес искренний тост за новых друзей. Джирики улыбнулся и кивнул, Кендрайа’аро напрягся, а когда Слудиг запел старинную застольную песню Севера, дядя принца незаметно отошел в угол просторной пещеры и начал смотреть в пульсировавшую воду ярко освещенного пруда.

Остальные ситхи смеялись, когда Слудиг пел припев своим пронзительным голосом и раскачивался в пьяном ритме, изредка принимаясь перешептываться. Слудиг, Эйстан и Гриммрик казались счастливыми, и даже Бинабик улыбался, доедая грушу, но Саймон слышал завораживающую музыку ситхи и испытал стыд за своего спутника, словно Слудиг был ярмарочным медведем, танцующим за объедки на Главной улице города.

Понаблюдав за происходящим, Саймон встал и вытер руки о рубашку. Бинабик последовал за ним и попросил разрешения спуститься вниз, чтобы навестить Кантаку. Трое их спутников уже оглушительно хохотали, обмениваясь – тут Саймон не сомневался – пьяными солдатскими шутками. Он подошел к стене, чтобы взглянуть на диковинные светильники. Неожиданно они напомнили ему сияющий кристалл, который дал ему Моргенес – возможно, его тоже сделали ситхи? – и почувствовал холод и боль в сердце. Взяв в руки один из светильников, Саймон увидел слабую тень костей руки, словно его плоть была лишь мутной водой. Но сколько Саймон ни смотрел, он не мог понять, каким образом пламя оказалось в прозрачном кристалле.

Он почувствовал чей-то взгляд и оглянулся. Джирики смотрел на него, и огонь отражался в его кошачьих глазах. Удивленный Саймон вздрогнул; принц кивнул.

Эйстану вино настолько ударило в его лохматую голову, что он вызвал одного из ситхи – того, что Ан’наи назвал Ки’ушапо, – помериться силой рук. Ки’ушапо с желтой косой, одетому в черное и серое, пришлось выслушать пьяные советы Гриммрика. Худощавый эркинландер считал, что его помощь необходима: ситхи был на голову ниже Эйстана и весил чуть ли не в два раза меньше. Когда ситхи со смущенным лицом наклонился над гладким камнем, чтобы сжать широкую ладонь Эйстана, Джирики встал и изящной походкой направился мимо них, к Саймону.

«Как же трудно, – подумал Саймон, – привыкнуть к мысли, что это уверенное, умное существо попалось в ловушку лесника». Тем не менее, когда Джирики наклонял голову определенным образом или сгибал длинные пальцы, Саймон видел силу дикого зверя, что пугало его и завораживало. И всякий раз, когда пламя отражалось в янтарных глазах с золотыми блестками, они сияли, точно древние самоцветы на темной земле леса.

– Пойдем, Сеоман, – сказал ситхи, – я кое-что тебе покажу.

Он взял юношу под руку и повел к пруду, где, опустив пальцы в воду, сидел Кендрайа’аро. Когда они проходили мимо огня, Саймон обратил внимание на то, что состязание в силе рук в самом разгаре. Противники отчаянно боролись, никто пока не получил преимущества, но на лице Эйстана застыла гримаса напряжения. Стройный ситхи, наоборот, сохранял полную невозмутимость, хотя его рука слегка подрагивала. Саймон решил, что у Эйстана совсем немного шансов на победу. Слудиг, разинув рот, смотрел, как маленький ставит в трудное положение большого.

Джирики произнес несколько слов на мелодичном языке, обращаясь к дяде, но Кендрайа’аро не ответил: его лишенное возраста лицо застыло, точно запертая дверь. Саймон последовал за принцем вдоль стены пещеры, а через мгновение на глазах у пораженного Саймона Джирики исчез.

Однако он всего лишь перешел в другой туннель, который сворачивал за водоводом маленького водопада. Саймон пошел за ним, туннель начал уходить вверх, появились грубые каменные ступени, освещенные рядом светильников.

– Пожалуйста, следуй за мной, – сказал Джирики, который начал подниматься.

Саймону показалось, что они забрались довольно высоко, спиральная лестница была длинной. Наконец они миновали последний светильник, некоторое время продолжали осторожное движение вперед в полумраке, и Саймон увидел, что над ними сияют звезды. А еще через несколько мгновений коридор стал шире, и они оказались в небольшой пещере, один из концов которой открывался в ночное небо.

Саймон последовал за Джирики к краю пещеры – каменной стене, доходившей ему до пояса. Скала здесь круто уходила вниз: десять локтей до вершин вечнозеленых деревьев и еще пятьдесят до покрытой снегом земли. Ночь выдалась ясной, звезды ярко сияли на темном небе, их окружал лес, полный невероятных тайн.

Они немного постояли молча, глядя в небо.

– Я обязан тебе жизнью, мальчик, – наконец, заговорил Джирики. – Не беспокойся, я не забуду.

Саймон ничего не ответил, опасаясь разрушить магию момента, позволившего ему в лесной ночи быть шпионом в темном саду Бога. Послышался крик совы.

Они еще некоторое время помолчали, потом ситхи легко коснулся руки Саймона и кивнул в сторону безмолвного океана деревьев.

– Там, к северу, под Посохом Лу’йаса… – Он указал на линию, которую образовали три звезды в нижней части бархатного неба. – Ты видишь очертания гор?

Саймон посмотрел в указанном направлении и подумал, что видит слабое сияние над тусклой линией горизонта, едва заметный намек на огромные белые очертания, так же далеко, как лунный свет, что озарял деревья и заснеженную землю под ними.

– Думаю, да, – тихо ответил он.

– Вот куда вам следует идти, – продолжал Джирики. – Пик, который люди называют Урмшейм, находится в той стороне, хотя потребуется более ясная ночь, чтобы как следует его разглядеть. – Он вздохнул. – Твой друг Бинабик говорил сегодня о потерянном Тумет’айе. Когда-то его можно было увидеть отсюда, вон там, на востоке, – Джирики указал в темноту, – прямо отсюда, но лишь во времена моего прадедушки. При дневном свете СениАнзи’ин… Башня блуждающего рассвета… лучи восходящего солнца отражались от крыши из хрусталя и золота. Говорят, это было подобно прекрасному факелу, горящему над утренним горизонтом…

Он смолк и только теперь посмотрел на Саймона, но лицо ситхи оставалось в тени.

– Тумет’ай давно похоронен, – сказал Джирики и пожал плечами. – Ничто не длится вечно, даже ситхи… и само время.

– Сколько… сколько вам лет? – спросил Саймон.

Джирики улыбнулся, и его зубы блеснули в лунном свете.

– Я старше, чем ты, Сеоман. А теперь спустимся вниз. Ты сегодня много увидел и пережил, несомненно, тебе необходим сон.

Когда они вернулись в освещенную огнем пещеру, оказалось, что трое солдат завернулись в плащи и сладострастно храпят. Бинабик сидел и слушал нескольких ситхи, которые пели медленную скорбную песню, что гудела, точно улей, и лилась, как река, – казалось, она наполняла пещеру густым запахом редкого умирающего цветка.

Саймон завернулся в свой плащ, посмотрел в мерцающее пламя и заснул под диковинную музыку народа Джирики.

Глава 39

Рука Верховного короля

♕

Саймон проснулся и обнаружил, что освещение в пещере изменилось. Огонь продолжал гореть, узкое желтое пламя мерцало над белым пеплом, но светильники погасили. Дневной свет просачивался сквозь щели в потолке, невидимые прошлой ночью, превращая каменную пещеру в зал с колоннами, наполненный светом и тенями.

Трое солдат дружно храпели, завернувшись в свои плащи и распростершись на полу, точно жертвы сражения. Больше в пещере никого не было – если не считать Бинабика, который сидел, скрестив ноги, перед огнем, рассеянно наигрывая на своей флейте, части посоха.

Саймон с трудом сел.

– А где ситхи? – спросил он.

Бинабик не повернулся, но сыграл еще несколько нот.

– Приветствую тебя, мой добрый друг, – наконец ответил он. – Ты хорошо спал?

– Да, наверное, – проворчал Саймон, поворачиваясь, чтобы посмотреть на пылинки, мерцавшие под куполом пещеры. – Куда ушли ситхи?

– На охоту, если угодно, – ответил тролль. – Давай, пора вставать. Мне нужна твоя помощь.

Саймон застонал, но все же заставил себя сесть.

– Охотиться на гигантов? – спросил он после небольшой паузы, набив рот фруктами.

Храп Эйстана стал таким громким, что Бинабик с отвращением отложил в сторону флейту.

– Охотиться на все, что может угрожать их границам, я полагаю. – Тролль уставился на что-то на каменном полу пещеры. – Киккасут! Это просто не имеет смысла. И совсем мне не нравится.

– Что не имеет смысла? – Саймон лениво оглядел каменную пещеру. – Это ведь дом ситхи?

Бинабик нахмурился и поднял взгляд.

– Пожалуй, хорошо, что к тебе вернулась способность задавать сразу несколько вопросов. Нет, не дом ситхи, как таковой. Как сказал Джирики, это охотничий домик, место, где они могут отдохнуть, когда отправляются на длительную охоту. А что до второго твоего вопроса, кости не имеют смысла – точнее, они имеют слишком много смыслов.

Перед коленями Бинабик лежала горка гадальных костей, и Саймон на них посмотрел.

– И что это значит? – спросил он.

– Я тебе расскажу. Но, полагаю, сейчас самый подходящий момент, чтобы ты смыл грязь, кровь и ягодный сок с лица. – Тролль сверкнул желтыми зубами в грустной усмешке и указал на пруд в углу. – Он вполне подходит для умывания.

Он подождал, когда Саймон опустит голову в обжигающе холодную воду.

– Ой! – с дрожью в голосе вскричал юноша. – Холодно!

– Как видишь, – продолжал Бинабик, не обращая внимания на жалобы Саймона, – сегодня утром я бросал кости. И вот что они говорят: Тенистый путь, Развернутый дротик и Черная расщелина. И результат у меня вызывает сильное смущение и тревогу.

– Почему? – Саймон еще раз плеснул водой в лицо, а потом растер его рукавом куртки, которая была не слишком чистой.

– Потому что я бросал кости перед тем, как покинуть Наглимунд, – сердито ответил Бинабик. – И получил такое же сочетание. В точности!

– И почему это обязательно плохо? – Тут внимание Саймона привлек необычный предмет, лежавший на берегу пруда.

Он осторожно его взял и обнаружил, что держит в руке круглое увеличительное стекло в роскошной деревянной оправе. Вдоль его края шли незнакомые символы.

– Все плохо, когда вещи совсем не меняются, – ответил Бинабик, – но с костями это нечто большее. Кости для меня есть проводники к мудрости, понимаешь?

– Ммм, – пробормотал Саймон, глядя в зеркало и протирая его краем рубашки.

– Что будет, если ты откроешь свою Книгу Эйдона и обнаружишь на всех страницах одно стихотворение, которое повторяется по всей книге, снова и снова?

– Ты имеешь в виду Книгу, которую я уже видел? – спросил Саймон. – Ведь раньше так не было? Ну, значит, это какая-то магия.

– В таком случае, – смягчился Бинабик, – ты должен понимать мою проблему. Кости могут показать сотни вариантов. И если они выпадают одинаково шесть раз подряд, в голову мне приходит лишь одно: все плохо. А чем больше я изучал слово «магия», тем меньше оно мне нравилось, но какая-то сила захватывает кости – так сильный ветер направляет флаги в одну сторону… Саймон? Ты меня слушаешь?

Неотрывно глядя в зеркало, Саймон с удивлением обнаружил, что оттуда на него кто-то смотрит. У незнакомца было удлиненное, худое лицо, синева под глазами, подбородок, щеки и верхнюю губу украшал рыже-золотой пушок. Саймон с удивлением сообразил, что это – конечно же! – он сам, заметно похудевший после путешествий и с первой взрослой щетиной.

И что это за лицо? – вдруг заинтересовало Саймона. Все еще не мужчины, усталого и сурового, но он надеялся, что избавился хотя бы от части Олуха, которого все в нем видели. Тем не менее он почувствовал некоторое разочарование, глядя на юношу с торчавшими во все стороны волосами и узким подбородком, смотревшего на него из зеркала.

«Интересно, таким ли видит меня Мириамель? – подумал он. – Кем-то вроде сына фермера, крестьянина, идущего за плугом?»

И как только он подумал о принцессе, ему показалось, что он увидел в зеркале ее черты, заменившие его лицо. На головокружительный миг в зеркале все смешалось, словно две туманных души в одном теле; а еще через мгновение он смотрел на Мириамель – точнее, на Малахию, потому что ее волосы снова стали короткими и черными и она была одета, как мальчик. За плечами у нее повисло бесцветное небо с грозовыми тучами. И еще он разглядел за ней другую фигуру – круглолицего мужчину в сером капюшоне. Саймон не сомневался, что встречал его прежде, – вот только не мог вспомнить, где и когда.

– Саймон! – голос Бинабика обрушился на него, точно холодная колодезная вода, и неуловимое имя окончательно ускользнуло.

Удивленный Саймон некоторые время поворачивал зеркало в разные стороны, – а когда снова заглянул в него, там было лишь его лицо.

– Ты не заболел? – с тревогой спросил тролль, которого удивило странное выражение лица повернувшегося к нему Саймона.

– Нет… я так не думаю…

– Тогда, если ты уже умылся, подойди и помоги мне, – попросил Бинабик. – К предсказаниям мы обратимся позднее, когда твое внимание не будет таким рассеянным. – Бинабик встал и бросил кости в кожаный мешочек.

Бинабик спускался первым по ледяному желобу, предупредив Саймона, чтобы двигался, расставив носки ног в стороны и подняв руки к голове. Секунды стремительного скольжения по туннелю были подобны сну про падение с большой высоты, и, когда Саймон ступил на мягкий снег перед входом в туннель, его ослепил яркий холодный свет дня, и ему захотелось немного посидеть и насладиться быстрыми биениями своего сердца.

А через мгновение его опрокинул удар в бок и на него навалилась гора меха и мышц.

– Кантака! – услышал он крик рассмеявшегося Бинабика. – Если ты так обращаешься с друзьями, то я рад, что не являюсь твоим врагом!

Саймон, задыхаясь, отпихнул волчицу, но атаки шершавого языка на его лицо тут же возобновились. Наконец с помощью Бинабика он освободился. Кантака вскочила и, возбужденно повизгивая, стала кружить возле юноши и тролля, а потом умчалась в заснеженный лес.

– А теперь, – сказал Бинабик, стряхивая снег с черных волос, – нам нужно отыскать место, где ситхи оставили наших лошадей.

– Недалеко, человек-канук.

Саймон подскочил на месте, повернулся и увидел строй ситхи, безмолвно выходивших из-за деревьев во главе с одетым в зеленое дядей Джирики.

– А зачем вы их ищете? – спросил Кендрайа’аро.

Бинабик улыбнулся.

– Только не для того, чтобы сбежать, добрый Кендрайа’аро. Ваше гостеприимство таково, что нам не хочется столь быстро от него отказываться. Нет, я лишь хотел убедиться, что у нас остались некоторые вещи, которые я с трудом сумел заполучить в Наглимунде, – они нам потребуются в предстоящем путешествии.

Кендрайа’аро бесстрастно посмотрел на тролля и молча подал сигнал двум другим ситхи.

– Сиянди и Ки’ушапо, покажите им.

Золотоволосая пара прошла несколько шагов вдоль склона, в сторону от входа в туннель, и остановилась, дожидаясь Саймона и тролля. Саймон оглянулся и увидел, что Кендрайа’аро продолжает за ними наблюдать и в его блестящих прищуренных глазах застыло непонятное выражение.

Они нашли лошадей на расстоянии в несколько фурлонгов, в маленькой пещере, скрытой за парой упавших и засыпанных снегом сосен. В пещере было уютно и сухо, все шесть лошадей с удовольствием жевали сладко пахнувшее сено.

– Откуда все это взялось? – удивленно спросил Саймон.

– Мы часто берем с собой лошадей, – тщательно подбирая слова, ответил на вестерлинге Ки’ушапо. – Почему вас удивляет, что у нас есть для них конюшня?

Пока Бинабик рылся в седельных сумках, Саймон принялся осматривать пещеру, отметил, что свет проникает внутрь через расщелину высоко в стене, а также обратил внимание на каменный желоб, наполненный чистой водой. У дальней стены была сложена груда шлемов, топоров и мечей, и Саймон узнал свой, который получил в оружейной Наглимунда.

– Здесь наше оружие, Бинабик! – сказал Саймон. – Как оно сюда попало?

Ки’ушапо заговорил медленно, словно обращался к ребенку.

– Мы отнесли оружие сюда после того, как забрали его у тебя и твоих спутников. Здесь сухо, и его никто не возьмет.

Саймон с подозрением посмотрел на ситхи.

– Я думал, вы не можете прикасаться к железу – что оно для вас яд! – Он замолчал, опасаясь, что оказался на запретной территории, но Ки’ушапо лишь переглянулся со своим молчаливым спутником.

– Значит, вы слышали легенды о Днях Черного железа, – сказал он. – Да, прежде так было, но мы пережили те времена и многому научились. Теперь мы знаем, какую воду и из каких источников нужно пить, чтобы на некоторое время, не причиняя себе вреда, брать в руки железо смертных. Как вы думаете, почему мы позволили вам сохранить кольчуги? Но, конечно, железо нам не нравится, мы его не используем… и стараемся к нему не прикасаться, если в этом нет необходимости. – Он посмотрел на Бинабика, который продолжал рыться в седельных сумках. – Мы вас оставим, чтобы вы продолжили поиски, – добавил ситхи. – Вы увидите, что все осталось на своих местах, – во всяком случае, то, что у вас имелось, когда вы попали к нам.

Бинабик поднял голову.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал он. – Я тревожусь из-за вещей, которые мы могли потерять во время вчерашней схватки.

– Конечно, – ответил Ки’ушапо.

Он и молчаливый Сиянди вышли из пещеры.

– Вот! – наконец сказал Бинабик, держа в руке мешочек, который позвякивал, как кошелек, полный золотых империалов. – Теперь можно не волноваться. – Он убрал мешочек обратно в седельную сумку.

– А это что? – спросил Саймон, которому надоело задавать бесконечные вопросы.

Бинабик хитро усмехнулся.

– Еще несколько фокусов кануков, которые очень скоро окажутся полезными. Пойдем, нам пора возвращаться. Когда остальные проснутся с похмельем после вчерашней выпивки, они могут испугаться и совершить глупые поступки.

Во время недолгого обратного путешествия их отыскала Кантака, ее пасть и нос были в крови какого-то несчастного животного. Она пробежала немного вперед, потом остановилась, принюхалась, и ее шерсть встала дыбом. Волчица опустила голову, снова принюхалась и поспешила вперед.

Джирики и Ан’наи стояли рядом с Кендрайа’аро. Принц сменил белое одеяние на сине-коричневую куртку, в руке он держал высокий лук без натянутой тетивы, а за спиной у него висел колчан, полный стрел с коричневым оперением.

Кантака бегала вокруг ситхи, рыча и принюхиваясь, но ее хвост метался в воздухе, словно она приветствовала старых знакомых. Она помчалась в сторону спокойных ситхи, потом с низким урчанием метнулась обратно, встряхивая головой, словно ломая шею кролику. Когда Бинабик и Саймон присоединились к веселью, она задержалась рядом с ними, коснулась черным носом руки тролля и вновь начала возле них кружить.

– Все твои вещи в порядке? – спросил Джирики.

Бинабик кивнул.

– Да, совершенно точно, – сказал он. – Спасибо, что позаботились о наших лошадях.

Джирики небрежно махнул тонкой рукой.

– И что вы намерены делать теперь? – спросил ситхи.

– Думаю, нам пора снова отправляться в путь, – ответил тролль и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на серо-голубое небо.

– Но только не сегодня, – сказал Джирики. – Отдохните день, разделите с нами еще одну трапезу. Нам нужно о многом поговорить, а завтра с рассветом уйдете.

– Вы… и ваш дядя… очень добры к нам, принц Джирики. И оказали честь. – Бинабик поклонился.

– Мы больше не добрая раса, Бинбиникгабеник, какой были когда-то, но учтивы. Пойдем.

После превосходной трапезы, состоявшей из хлеба, сладкого молока и замечательного, необычного и острого супа, сваренного из орехов и снежных цветов, они провели долгий день в тихих разговорах и песнях, время от времени погружаясь в короткий сон.

Однако Саймон спал не слишком глубоко, ему снилась Мириамель, стоявшая на поверхности океана, словно на полу из неровного зеленого мрамора, она манила его к себе. Саймон увидел яростные, черные тучи на горизонте и крикнул, рассчитывая предупредить Мириамель. Но принцесса его не услышала из-за ветра, набиравшего силу, только улыбнулась и снова поманила. Он знал, что не справится с волнами, но нырнул, чтобы доплыть до нее, и почувствовал, как холодная вода тащит его вниз, затягивая все глубже и глубже…

Когда Саймон, наконец, избавился от этого сна, день уже клонился к вечеру. Колонны света потускнели и наклонились вниз, словно были пьяны. Ситхи зажигали светильники в нишах, но даже глядя на них Саймон не мог понять, что служило источником света: после того как светильники ставили на места, они просто начинали испускать мягкий рассеянный свет.

Саймон присоединился к своим спутникам, сидевшим вокруг каменного стола у огня. Они были одни: ситхи, пусть и гостеприимные, тем не менее предпочитали собственную компанию и расположились в разных частях пещеры.

– Парень, – сказал Эйстан, – мы уже начали опасаться, что ты проспишь весь день.

– Я бы тоже не просыпался, если бы съел столько хлеба, сколько он, – заявил Слудиг, который чистил ногти деревянной щепкой.

– Мы договорились, что выступим завтра рано утром, – сказал Бинабик. Гриммрик и Эйстан кивнули. – Нет никакой уверенности, что мягкая погода продержится долго, а нам предстоит долгий путь.

– Мягкая погода? – сказал Саймон, хмуро посмотрев на свои затекшие ноги. – Но снегопад не прекращается.

Бинабик рассмеялся.

– Хо, друг Саймон, поговори с обитателем снегов, если хочешь узнать, что такое холодная погода. Здесь все напоминает весну кануков, когда мы резвимся нагишом в снегах Минтахока. Ну, а когда мы доберемся до гор, должен с сожалением признать, ты узнаешь, что такое настоящий холод.

«Однако он выглядит так, словно его это совершенно не огорчает», – подумал Саймон.

– Ну, и когда мы выходим? – спросил он.

– Как только на востоке появится первый свет, – сказал Слудиг. – И чем раньше, – добавил он, со значением глядя на необычных хозяев, – тем лучше.

Бинабик посмотрел на него и повернулся к Саймону.

– Значит, сегодня вечером нам нужно привести в порядок наши вещи.

Неожиданно, словно из воздуха, появился Джирики и присел рядом с ними у огня.

– Как раз об этом я и хотел с вами поговорить, – сказал принц.

– Надеюсь, наш уход не является проблемой? – спросил Бинабик, и веселое выражение его лица не смогло скрыть некоторой тревоги.

Эйстан и Гриммрик были явно обеспокоены, а Слудиг и вовсе выглядел недовольным.

– Думаю, нет, – ответил ситхи. – Но есть некоторые вещи, которые я бы хотел отправить с вами. – Он засунул руку с длинными пальцами внутрь своего одеяния и быстрым, изящным движением достал Белую Стрелу Саймона.

– Она твоя, Сеоман, – сказал Джирики.

– Что? Но стрела… она же ваша, принц Джирики.

Ситхи приподнял голову, словно прислушивался к дальнему зову, потом вновь опустил взгляд.

– Нет, Сеоман, она не принадлежит мне до тех пор, пока я ее не заслужу – жизнь за жизнь. – Он взял стрелу двумя руками, как струну, и лившийся сверху косой свет озарил сложный узор на древке.

– Я знаю, что ты не можешь прочитать эту надпись, – медленно заговорил Джирики, – но я открою тебе, что это Слова Создания, выведенные на стреле самим Виндаомейо Лучником в далеком-далеком прошлом, еще до того, как Первые люди разделились на три племени. Стрела в такой же мере часть моей семьи, как если бы ее сделали из моих костей и сухожилий, и в той же степени является частью меня. Мне нелегко с ней расставаться – лишь немногие смертные держали в руках Sta’ja Ame, – и я совершенно точно не могу забрать ее обратно, пока не расплачусь по долгу, который она означает. – С этими словами он протянул стрелу Саймону, пальцы которого дрогнули, когда коснулись гладкого древка.

– Я… не понимаю… – пробормотал он, почувствовав, что у него появились новые обязательства, и пожал плечами, не в силах продолжать.

– Итак, – сказал Джирики, поворачиваясь к Бинабику и остальным. – Моя судьба, как говорите вы, смертные, оказалась странным образом связана с этим юношей. И вас не должно удивить то, что еще я отправлю с вами в ваше необычное и, скорее всего, бесплодное путешествие.

– Что вы имеете в виду, принц? – спросил через некоторое время Бинабик.

Джирики улыбнулся довольной кошачьей улыбкой.

– Себя, – ответил он. – Я пойду с вами.

♕

Молодой копейщик ждал несколько долгих секунд, не решаясь прервать размышления принца. Джошуа смотрел вдаль, костяшки его пальцев побелели, так сильно он сжимал парапет западной стены Наглимунда.

Наконец принц заметил постороннее присутствие, повернулся, и его лицо оказалось таким противоестественно бледным, что солдат даже сделал шаг назад.

– В-ваше высочество?… – спросил он, чувствуя, что ему трудно смотреть принцу в глаза.

«Взгляд принца, – подумал солдат, напоминает глаза раненой лисицы перед тем, как ее растерзали собаки».

– Пришли мне Деорнота, – сказал принц и заставил себя улыбнуться, что напугало молодого солдата еще сильнее. – И Ярнаугу – риммера. Ты его знаешь?

– Думаю, да, в-ваше высочество. Он с одноглазым отцом Стрэнгъярдом в библиотеке, – доложил солдат.

– Вот и хорошо, – сказал Джошуа, повернув лицо к небу, на чернильную массу туч, словно это открытая книга пророчеств.

Копейщик колебался, не понимая, может ли он уйти, потом повернулся.

– Послушай, – сказал принц, остановив солдата на первом шаге.

– Ваше высочество?

– Как тебя зовут? – С тем же успехом принц Джошуа мог обращаться к небу.

– Остраэль, ваше высочество… Остраэль, сын Фирсфрама… из Ранчестера.

Принц бросил на него быстрый взгляд и вновь стал смотреть на темный горизонт, казалось, начертанный неумолимой рукой.

– Когда ты в последний раз был в Ранчестере, мой добрый солдат?

– Во время праздника Элизии, принц Джошуа, но я посылаю им половину своего заработка. – Принц поправил высокий воротник и кивнул, словно услышал нечто мудрое. – Очень хорошо… Остраэль, сын Фирсфрама. Иди и позови ко мне Деорнота и Ярнаугу. Иди.

Задолго до этого дня молодому копейщику говорили, что принц наполовину безумен. Сейчас, когда Остраэль стучал тяжелыми сапогами по ступенькам башни, он думал о лице Джошуа и с содроганием вспоминал блестящие восторженные глаза мучеников с картинок из его семейной Книги Эйдона – и не только поющих мучеников, но еще и усталую скорбь самого Усириса, когда того в цепях вели к Дереву Казни.

– А разведчики уверены, ваше высочество? – осторожно спросил Деорнот.

Он никого не хотел обидеть, но сегодня чувствовал в принце неистовство, которого не понимал.

– Клянусь Деревом Бога, Деорнот, конечно, они уверены! Ты же знаешь обоих – они надежные люди. Верховный король находится в Гринвейд Форде, всего в десяти лигах от нас. К завтрашнему утру он доберется до наших стен. Со значительными силами.

– Значит, Леобардис двигается слишком медленно. – Деорнот прищурился, глядя не на юг, откуда неотвратимо приближались армии Элиаса, а на запад – там, где за утренним туманом легионы Зимородка шли через Иннискрич и юг Фростмарша.

– Нам остается надеяться только на чудо, – сказал принц. – Отправляйся, Деорнот. Скажи сэру Эдграму, чтобы приготовился. Я хочу, чтобы все копья были наточены, луки натянуты, а в сторожевых башнях не осталось даже капли вина… или в находящихся там солдатах. Ты понял?

– Конечно, ваше высочество, – кивнул Деорнот.

Он почувствовал, что у него учащается дыхание, а внутри появилась легкая тошнота предчувствия сражения. Милосердный Бог увидит, как они покажут Верховному королю, что такое честь Наглимунда – Деорнот в этом не сомневался!

Кто-то негромко откашлялся, Ярнауга легко поднимался по лестнице, словно был вдвое моложе. Он был одет в темное свободное одеяние, позаимствованное у Стрэнгъярда, а конец длинной бороды заткнул за пояс.

– Я пришел по вашему зову, принц Джошуа, – сказал он с чопорной вежливостью.

– Благодарю тебя, Ярнауга, – сказал Джошуа. – Иди, Деорнот, мы поговорим с тобой за ужином.

– Да, ваше высочество. – Деорнот поклонился, держа в руках шлем, и начал спускаться, перешагивая сразу через две ступеньки.

Джошуа подождал немного, пока Деорнот скроется из вида, и только после этого заговорил:

– Послушай меня, старик, послушай внимательно, – наконец сказал он, указав рукой на многочисленные дома Наглимунда, луга и пахотные земли за ними, зеленые и желтые из-за яркого неба. – Крысы начинают грызть наши стены. Мы не сможем долго наслаждаться этим чудесным видом, возможно, уже никогда.

– В замке только и разговоров, что о приближении Элиаса, Джошуа, – сказал Ярнауга.

– Чего и следовало ожидать. – Принц, как если бы полностью насладился созерцанием ландшафта, повернулся спиной к парапету и пристально посмотрел на старика с блестящими глазами, который, в свою очередь, не сводил с него пристального взгляда. – Ты видел, как ушел Изгримнур?

– Видел, – кивнул Ярнауга. – Он очень недоволен, что ему пришлось уйти незаметно и еще до рассвета.

– Ну, а что еще мы могли сделать? После того как мы придумали историю о миссии в Пердруин, никто не узнает его в сутане священника – к тому же он теперь без бороды, как мальчишка, каким был в Элвритсхолле. – Принц улыбнулся, не разжимая зубов. – Господь знает, Ярнауга, хотя я и посмеялся над его маскировкой, для меня это удар ножа в живот – ведь мне пришлось оторвать доброго человека от его семьи, чтобы он исправил мою ошибку.

– Вы здесь господин, Джошуа; иногда быть господином значит иметь меньше свободы, чем последний раб.

Принц засунул правую руку под плащ.

– Он взял Квалнир? – спросил Джошуа.

Ярнауга усмехнулся.

– Он спрятал меч в ножнах под верхним одеянием. И да хранит твой бог тех, кто попытается ограбить этого толстого старого монаха.

На мгновение усталая улыбка принца стала шире.

– Даже сам Господь не поможет им, если учесть, в каком настроении сейчас Изгримнур. – Однако очень скоро улыбка принца исчезла. – А теперь, Ярнауга, прогуляемся со мной по стене. Мне нужны твои зоркие глаза и мудрые слова.

– Да, я вижу дальше, чем большинство людей, Джошуа, этому научили меня отец и мать. Вот почему на риммерспакке я получил прозвище Железные Глаза: я умею распознавать обман – так черное железо рассекает заклинания. Но боюсь, что не могу обещать вам мудрых слов, достойных этого позднего часа.

Принц лишь небрежно махнул рукой.

– Ты уже сумел нам помочь увидеть то, что осталось бы за пределами нашего внимания. Расскажи мне об Ордене Манускрипта. Тебя отправили в Тунголдир, чтобы шпионить за Стормспайком?

Старик зашагал рядом с Джошуа, и его черные рукава трепетали, точно флаги.

– Нет, принц, Орден так не поступает, – ответил Ярнауга. – Мой отец также был Хранителем манускрипта. – Ярнауга вытащил золотую цепочку из-под своего одеяния и показал Джошуа амулет с изображением пера и свитка, висевший на ней. – Он растил меня так, чтобы я занял его место, и я сделаю все, чтобы он был доволен. Орден никого не принуждает, он просит лишь об одном, чтобы каждый делал все, что в его силах.

Джошуа шел молча, погрузившись в размышления.

– Жаль, что так нельзя управлять страной, – наконец заговорил принц. – Жаль, что люди не делают то, что должны. – Он обратил задумчивый взгляд серых глаз на старого риммера. – Но далеко не всегда бывает так просто – ведь часто трудно отличить верное от неверного. В вашем Ордене наверняка должен быть высший священник или принц? Им был Моргенес?

Губы Ярнауги изогнулись.

– Да, настали времена, когда нам бы не помешал лидер, сильная рука. И наша скорбная неготовность к нынешним событиям на это указывает. – Ярнауга покачал головой. – Мы бы отдали лидерство в руки доктора Моргенеса в тот самый момент, когда он попросил бы, – он был человеком невероятной мудрости, Джошуа; я надеюсь, вы успели оценить его, пока имели возможность с ним общаться. Впрочем, он бы никогда не попросил. Доктор Моргенес хотел только одного: заниматься исследованиями, читать и задавать вопросы. И все же мы благодарим те силы, которые позволили ему так долго оставаться с нами. А его предвидение на данный момент остается нашим единственным щитом.

Джошуа остановился и оперся одним локтем на парапет.

– Значит, у вашего Ордена никогда не было лидера?

– Да, со времен короля Эльстана Фискерна – вашего святого Эльстана, – который создал Орден… – Ярнауга немного помолчал, вспоминая. – Однажды мы едва не заполучили лидера – уже при мне. Молодой эрнистириец, еще оно открытие Моргенеса. Его мастерство лишь немногим уступало умениям доктора, однако ему не хватало осмотрительности, поэтому он решился изучать те вещи, от которых Моргенес держался подальше. У него имелись амбиции, он спорил с нами, утверждая, что мы должны стать огромной силой – ради добра. Кто знает, он мог быть тем самым лидером, о котором вы говорили, Джошуа: человеком большой мудрости и могущества…

Когда Джошуа увидел, что старик не намерен продолжать, он посмотрел на Ярнаугу, глаза которого были устремлены к западному горизонту.

– Что с ним произошло? – спросил Джошуа. – Он мертв?

– Нет, – медленно заговорил Ярнауга, все еще не отрывая взгляда от холмистой равнины, – нет, я так не думаю. Он… изменился. Что-то его напугало, или причинило вред, или… кто-то. Он давно покинул наш Орден.

– Значит, у вас случались неудачи, – сказал Джошуа и снова зашагал вперед.

Однако старик остался стоять.

– О, конечно, – сказал он, поднимая руку, чтобы защитить глаза от солнца, и стал смотреть вдаль. – Прайрат когда-то также принадлежал к нашему Ордену.

Принц ничего не успел ответить, их разговор прервали.

– Джошуа! – крикнул кто-то снизу, со двора замка.

Морщины вокруг его рта стали глубже.

– Леди Воршева, – сказал он, поворачиваясь, чтобы посмотреть вниз, туда, где стояла возмущенная Воршева в ярко-красном платье, а ветер трепал ее распущенные волосы, словно черный дым. За спиной у нее прятался Тайгер. – Что тебе от меня нужно? – резко спросил принц. – Ты должна оставаться в цитадели. Более того, я приказал тебе ее не покидать.

– Я там была, – раздраженно крикнула она и, приподняв подол платья, решительно направилась к лестнице, продолжая говорить на ходу: – И очень скоро туда вернусь, не волнуйся. Но сначала я должна еще раз увидеть солнце – или ты предпочел бы держать меня в темной клетке?

Несмотря на гнев, Джошуа с трудом удавалось сохранять на лице суровое выражение.

– Видит небо, в цитадели есть окна, леди. – Он бросил мрачный взгляд на Тайгера. – Неужели ты не в состоянии хотя бы удержать ее подальше от стен, Тайгер? Очень скоро начнется осада.

Маленький шут пожал плечами и захромал по лестнице вслед за Воршевой.

– Покажи мне армию твоего ужасного брата, – сказала она, слегка задыхаясь и подходя к принцу.

– Будь его армия здесь, тебя бы тут не было, – раздраженно сказал Джошуа. – И что ты хочешь увидеть? А теперь, пожалуйста, спустись вниз.

– Джошуа? – Ярнауга продолжал, прищурившись, смотреть на затянутый тучами запад. – Мне кажется, я вижу что-то.

– Что?! – воскликнул принц, в одно мгновение оказался рядом со старым риммером и застыл в неудобном положении у парапета, пытаясь разглядеть то, что открылось Ярнауге. – Это Элиас? Так быстро? Я ничего не вижу! – Он разочарованно стукнул ладонью по камню.

– Я сомневаюсь, что Верховный король будет подходить с западного направления, – сказал Ярнауга. – И не удивляйтесь, что вы пока не можете их разглядеть. Как я уже говорил, меня обучали видеть то, что недоступно другим. Тем не менее они там есть: много лошадей и воинов, пока они слишком далеко, чтобы оценить их численность, однако они приближаются. Вон там. – Он махнул рукой.

– Слава Усирису! – возбужденно сказал Джошуа. – Должно быть, ты прав! Это может быть только Леобардис! – Принц выпрямился, теперь он был полон жизни, несмотря на то, что его лицо потемнело от тревоги. – Если армия Наббана подойдет слишком близко и окажется зажатой между силами Элиаса и стенами Наглимунда, она станет для нас бесполезна. Нам придется их впустить, и это приведет к тому, что нам придется кормить лишние рты. – Он сразу направился к лестнице. – А если они остановятся слишком далеко, мы не сумеем их защитить в случае атаки Элиаса. Мы должны послать к ним всадников! – Он побежал вниз по лестнице, громко призывая Деорнота и Эдграма, лорда-констебля Наглимунда.

– О, Тайгер, – сказала Воршева, щеки которой раскраснелись от ветра и стремительно развивавшихся событий, – значит, мы спасены! Все теперь будет лучше.

– Я только рад, миледи, – ответил шут. – Мне уже приходилось переживать подобные события вместе с моим прежним господином Джоном, вы же знаете… и меня не слишком беспокоят новые испытания.

Внизу, во дворе замка, солдаты кричали и ругались. Джошуа стоял на нижних ступеньках лестницы с легким мечом в руке и отдавал приказы. Повсюду слышался звон металла о металл, стук копий о щиты, солдаты доставали шлемы и мечи из углов, где они были сложены, и этот грохот звучал, как заклинание.

♕

Граф Аспитис Превес обменялся несколькими короткими словами с Бенигарисом, потом послал своего скакуна вслед за герцогом, и теперь они мчались рядом по высокой, влажной от росы траве. Рассветное солнце оставалось сияющей кляксой над серым горизонтом.

– Молодой Аспитис! – радостно вскричал Леобардис. – Какие новости? – Если он хотел, чтобы его отношения с сыном стали лучше, ему следовало показывать доброе отношение к друзьям Бенигариса – даже Аспитису, которого считал далеко не лучшим представителем Дома Преван.

– Разведчики уже присоединились к нам, милорд герцог. – Граф, красивый стройный юноша, был бледен. – Мы менее чем в пяти лигах от стен Наглимунда, милорд.

– Хорошо! – кивнул Леобардис. – Если нам повезет, мы еще до полудня там будем!

– Но Элиас нас опережает. – Аспитис посмотрел на сына герцога, который покачал головой и тихонько выругался.

– Он уже начал осаду? – удивленно спросил Леобардис. – Но как? Он научил свою армию летать?

– Нет, милорд, еще нет, – поспешил объяснить Аспитис. – Это большой отряд под флагом Кабана и Копий – граф Гутвульф из Утаниата. Они опережают нас на половину лиги и не подпустят к воротам.

Герцог с облегчением покачал головой.

– Сколько людей у Гутвульфа?

– Вероятно, сто всадников, милорд, но едва ли Верховный король сильно от него отстал, – ответил Аспитис.

– Нам это не важно, – сказал Леобардис, направляя свою лошадь к одной из множества небольших речушек, протекавших по лугам к востоку от Гринвейда. – Пусть Рука Верховного короля и его отряд там томятся. Мы будем полезнее для Джошуа на небольшом расстоянии, откуда сможем совершать нападения на осаждающие войска и защищать линии снабжения. – Его лошадь с плеском вошла в речку.

Бенигарис и граф последовали за Леобардисом.

– Но отец, – сказал Бенигарис, догоняя его, – подумай, как все складывается! Наши разведчики говорят, что Гутвульф опередил королевскую армию всего с сотней рыцарей. – Аспитис Превес утвердительно кивнул, а Бенигарис свел брови, подчеркивая серьезность своих слов. – Мы превосходим их в три раза и, если направим быстрых всадников вперед, сможем присоединиться к силам Джошуа, и Гутвульф, подойдя к стенам Наглимунда, окажется между молотом и наковальней. – Он усмехнулся и хлопнул отца по закованному в доспехи плечу. – Только представь, как это понравится королю Элиасу – ему придется вести себя осторожнее, разве не так?

В течение долгой минуты Леобардис ехал молча. Потом оглянулся на развевающиеся знамена своих легионов, растянувшихся по лугам на несколько фурлонгов. Солнцу на короткое время удалось найти просвет в облаках, и колыхавшаяся под порывами ветра трава сразу обрела цвет. Он вспомнил об озерных землях к востоку от своего дворца.

– Позовите трубача, – сказал он, Аспитис повернулся и прокричал приказ.

– Хей! Я поведу всадников вперед, к Наглимунду, отец, – сказал Бенигарис, улыбаясь почти с облегчением.

Герцог видел, как сильно сын мечтает о славе, но это будет и слава Наббана.

– Выбери самых быстрых, сын, – крикнул он вслед Бенигарису, когда тот поскакал между всадниками. – Тогда мы будем двигаться стремительнее, чем кто-либо сможет представить. – Затем он прокричал, привлекая к себе внимание всех, кто находился на поле: – Легионы атакуют! За Наббан и Мать Церковь! И пусть враг нас страшится!

Вскоре вернулся Бенигарис и сообщил, что курьеры отправлены. Герцог Леобардис дождался, когда выстроятся трубачи, снова отдал приказ трубить, и огромная армия помчалась вперед. Грохот копыт был подобен бою барабанов, всадники неслись по лугам мимо Иннискрич. Солнца вставало на грязном утреннем небе, знамена сияли синим и золотым. Зимородок летел к Наглимунду.

♕

Джошуа на ходу надевал гладкий блестящий шлем, направляясь во главе сорока конных рыцарей к воротам. Арфист Санфугол бежал рядом, прижимая что-то к груди; принц натянул поводья, и его лошадь перешла на шаг.

– Что? – нетерпеливо спросил принц, вглядываясь в туманный горизонт.

Арфист слегка задыхался.

– Это… знамя вашего отца, принц Джошуа, – сказал Санфугол, передавая его принцу. – Я принес с собой из Хейхолта. У вас лишь серое знамя с Лебедем Наглимунда. Но вам не помешает знамя короля Джона.

Принц посмотрел на красно-белое знамя, наполовину развернутое на коленях. На него строго смотрели глаза огнедышащего дракона, словно чужак угрожал священному Дереву, вокруг которого он обвился. Деорнот и Изорн вместе с несколькими другими рыцарями выжидательно улыбнулись.

– Нет, – сказал Джошуа, возвращая знамя, и холодно взглянул на Санфугола. – Я не король.

Он повернулся, обернул поводья вокруг культи правой руки и поднял левую ладонь.

– Вперед! – крикнул он. – Мы должны встретить друзей и союзников!

И со своим отрядом поскакал по наклонным улицам города. Несколько цветков, сброшенных доброжелательно настроенными горожанами со стен замка, упали на грязную дорогу за промчавшимися мимо всадниками.

♕

– Что ты видишь, риммер? – нетерпеливо спросил хмурившийся Тайгер. – Почему бормочешь себе под нос?

Небольшой отряд Джошуа превратился в цветное пятно, которое быстро уменьшалось.

– Конный отряд скачет вдоль подножия гор на юге, – ответил Ярнауга. – Отсюда он не похож на большую армию, но до него еще довольно далеко. – Он прикрыл глаза на мгновение, словно пытаясь что-то вспомнить, потом снова их открыл и стал вглядываться в даль.

Тайгер задумчиво сотворил знак Дерева; глаза старого риммера, такие яркие, яростно сияли, точно светильники из сапфира!

– Голова кабана на скрещенных копьях, – прошептал Ярнауга, – чей это герб?

– Гутвульфа, – в недоумении ответил Тайгер. «Возможно, риммер видит фантомы», – глядя на пустой горизонт, подумал старый шут. – Графа Утаниата – Руки короля.

Чуть дальше от них, на стене, стояла леди Воршева и грустно смотрела вслед удалявшимся всадникам принца.

– Значит, он прискакал с юга, опережая армию Элиаса. Такое впечатление, что Леобардис его видел: войско Наглимунда свернуло в сторону южных гор, словно они собираются атаковать отряд Гутвульфа.

– Сколько… сколько людей у Гутвульфа? – спросил Тайгер, который почувствовал, что запутывается еще больше. – Как ты можешь разглядеть это отсюда? Я вообще ничего не вижу, а мое зрение единственное, что…

– Сотня рыцарей, быть может, меньше, – перебил его Ярнауга. – Вот что меня тревожит: почему их так мало?

♕

– Милосердный Бог! Что задумал герцог? – выругался Джошуа, приподнимаясь на стременах, чтобы лучше видеть происходящее. – Он свернул на восток, перешел на галоп и во весь опор скачет к южным горам! Он окончательно утратил разум?

– Милорд, взгляните! – крикнул Деорнот. – Посмотрите на склоны горы Буллбек!

– Клянусь любовью Эйдона, это королевская армия! Что делает Леобардис? Неужели он намерен без поддержки атаковать Элиаса? – Джошуа хлопнул лошадь по шее и пришпорил ее.

– Это похоже на небольшой отряд, принц Джошуа, – сказал Деорнот. – Возможно, разведка.

– Но почему он не послал вперед своих быстрых всадников? – печально спросил принц. – Очевидно, они хотят оттеснить противника к стенам Наглимунда, чтобы враг оказался в ловушке. Почему Леобардис не отправил всадников ко мне?! – Джошуа вздохнул и повернулся к Изорну, который сдвинул отцовский медвежий шлем, чтобы видеть горизонт. – У нас появился шанс проверить нашу отвагу, друг.

Казалось, неизбежность предстоящей схватки окутала Джошуа мантией безмятежности. Его глаза оставались спокойными, по губам бродила странная полуулыбка. Изорн усмехнулся. Бросив взгляд на Деорнота, который снимал щит, закрепленный на луке седла, снова повернулся к принцу.

– Пусть они ее испытают, милорд, – сказал сын герцога.

– Вперед! – выкрикнул принц. – Мародеры Утаниата перед нами! Вперед! – Отдав приказ, он пришпорил своего пегого скакуна, тот сразу перешел на галоп, и комья земли полетели из-под копыт во все стороны.

– За Наглимунд! – крикнул Деорнот, высоко поднимая меч. – За Наглимунд и нашего принца!

♕

– Гутвульф стоит неколебимо! – сказал Ярнауга. – Он удерживает свои позиции на склоне холма, а воины Наббана их атакуют. Джошуа свернул к ним навстречу.

– Они уже сражаются? – испуганно спросила Воршева. – Что с принцем?

– Он еще до них не добрался – вот! – Ярнауга направился вдоль стены к юго-западной башне. – Рыцари Гутвульфа атаковали всадников Наббана! Все смешалось! – Он прищурился и потер веки костяшками пальцев.

– Что?! Что?! – Тайгер засунул палец в рот, и, продолжая смотреть на юг, принялся его жевать. – Только не молчи, риммер!

– Трудно понять, что происходит, с такого расстояния, – сказал Ярнауга, что было лишним, ведь оба его спутника, как и все остальные на стене, ничего не могли разглядеть, если не считать неясного движения в тени покрытой туманом горы Буллбек. – Принц присоединился к сражению, всадники Леобардиса и Гутвульфа рассеялись по склонам. Сейчас… сейчас… – Он смолк, сосредоточив внимание на схватке.

– О! – с отвращением сказал Тайгер, ударив себя по тощему бедру. – Клянусь святым Муирфатом и Архангелом, хуже и представить невозможно. С тем же успехом я мог прочитать об этом в… книге! Проклятье, риммер, не молчи.

♕

У Деорнота возникло ощущение, что все происходит как во сне – тусклый блеск оружия, крики и приглушенный стук клинков о щиты. Когда отряд принца включился в сражение, он увидел, что лица рыцарей Наббана, как и эркинландеров, медленно поднимаются, многими овладело удивление при их появлении. В течение остановившегося мгновения Деорнот почувствовал себя пятнышком блестящей пены на гребне застывшей волны. Но через долю секунды, с оглушительным ревом и треском, вокруг них закипела битва, и рыцари Джошуа ударили во фланг солдат Гутвульфа.

Внезапно перед ним возникло холодное лицо в шлеме над закатившимися глазами и красной пастью боевого скакуна. Деорнот почувствовал удар в плечо, едва не выбивший его из седла; копье рыцаря угодило в щит и ушло в сторону. На мгновение перед ним возник темный плащ врага, и Деорнот нанес удар мечом, сжав его двумя руками. Клинок прошел мимо щита, попал рыцарю в грудь, и тот вылетел из седла на грязную окровавленную траву.

На миг Деорнот остался один и огляделся по сторонам, пытаясь отыскать знамя Джошуа, чувствуя, как у него отчаянно пульсирует плечо. Принц и сын Изгримнура Изорн сражались спина к спине с несколькими рыцарями Гутвульфа. Джошуа сделал стремительный выпад, и Найдел пронзил забрало одного из всадников с черными крестами на кольчуге. Руки рыцаря метнулись к закованному в железо лицу, а потом он исчез из вида – лишившаяся управления лошадь встала на дыбы.

Деорнот увидел Леобардиса, герцога Наббана, сидевшего под знаменем Зимородка на своем скакуне на дальнем юго-западном крае сражения. Два рыцаря оставались рядом с ним, и Деорнот догадался, что более крупный из них, в блестящих доспехах, его сын, Бенигарис. Будь он проклят! Герцог Леобардис уже старик, но что делает Бенигарис вдали от схватки? Это же война!

Перед ним появилась тень, и Деорнот пришпорил лошадь, уходя влево, чтобы избежать удара боевым топором. Всадник проскочил мимо, не пытаясь вернуться, но вслед за ним появился другой. На некоторое время все мысли исчезли из головы Деорнота, остался лишь танец клинков, поединок с рыцарем Гутвульфа продолжался; грохот превратился в глухой гул, похожий на рокот водопада. Наконец Деорнот нашел брешь в защите противника и нанес мечом по шлему удар, который повредил шарнир забрала. Рыцарь начал валиться на бок, но одна нога застряла в стремени, и обезумевшая лошадь потащила его за собой, как забитую свинью.

Граф Гутвульф, в черном плаще и черном шлеме, находился всего в броске камня впереди и раздавал удары направо и налево своим огромным палашом. Он с легкостью отразил атаки двух наббанайских всадников, словно они были мальчишками. Деорнот наклонился к шее своего скакуна и поскакал в сторону Гутвульфа – какая слава обменяться ударами с чудовищем из Утаниата! – когда рядом рухнула чья-то лошадь и развернула его собственного скакуна.

Он немного помедлил, словно во сне, – оказалось, что он спустился вниз по склону в сторону внешней границы сражения, и увидел перед собой бело-голубые цвета Леобардиса; герцог, седые волосы которого выбились из-под шлема, привстал на стременах и громко отдавал приказы своим людям, потом опустил забрало, скрыв блестящие глаза, готовясь пришпорить лошадь и устремиться в сражение.

Внезапно сон превратился в кошмар. Тот, кого Деорнот принял за Бенигариса, двигаясь так медленно, что у Деорнота возникло ощущение, будто он может протянуть руку и остановить его, вытащил длинный клинок и аккуратно, обдуманно вонзил его в затылок герцога, под шлем. Казалось, в разгар битвы никто, кроме Деорнота, не заметил этого ужасного деяния. Леобардис выгнул спину, когда убийца извлек из тела меч, обагренный его кровью, поднял дрожащие руки в ратных рукавицах к горлу, словно пытался что-то сказать, сражаясь с навалившейся на него печалью. Еще через мгновение герцог начал падать вперед на шею своего белоснежного скакуна, заливая гриву кровью, а потом вывалился из седла на землю.

Бенигарис мгновение смотрел вниз, словно изучал выпавшего из гнезда птенца, затем поднес к губам горн. На мгновение – вокруг все еще царил хаос сражения – Деорноту показалось, что он видит черную прорезь на шлеме Бенигариса, словно сын герцога перехватил его взгляд, хотя их разделяли сражавшиеся рыцари.

И тут резко зазвучал горн, и головы повернулись в его сторону.

– Тамбана Леобардис эйс! – взревел Бенигарис, и его голос был полон ярости и скорби. – Герцог пал! Мой отец убит! Отступаем!

Он снова затрубил в горн, и, пока Деорнот в ужасе, не веря собственным глазам, смотрел на этот невероятный кошмар, он услышал ответный зов горна откуда-то с верхней части холма. Строй вооруженных всадников вылетел из-за деревьев, где они скрывались.

♕

– Огни Севера! – простонал Ярнауга, что вызвало новую волну раздражения у Тайгера.

– Говори! Как идет сражение?!

– Боюсь, оно проиграно, – ответил риммер, и его голос был подобен звуку пустого эха. – Кто-то убит.

– О! – ахнула Воршева, в глазах которой застыли слезы. – Джошуа! Это ведь не Джошуа?!

– Не могу сказать, – ответил Ярнауга. – Но думаю, Леобардис. Однако на склоне холма появился новый отряд, который выскочил из-за деревьев и спускается вниз. В красных плащах, на их знамени… орел?

– Фальшир, – прошептал Тайгер, который сорвал колпак с колокольчиками и швырнул его на камень. – Матерь Божья, граф Фенгболд! О, Усирис Эйдон, спаси нашего принца! Ублюдки, шлюхины дети!

– Они обрушились на Джошуа, как молот, – сказал Ярнауга. – Рыцари Наббана в смятении, так мне кажется. Они… они…

♕

– Отступаем! – закричал Бенигарис, и Аспитис Превес тут же подхватил знамя из рук ошеломленного оруженосца Леобардиса, затоптав юношу копытами своего коня.

– Их слишком много! – закричал Аспитис. – Отступаем! Герцог мертв!

Деорнот развернул свою лошадь и помчался сквозь схватку к Джошуа.

– Ловушка! – закричал он. Рыцари Фенгболда мчались в атаку вниз по склону, их копья ослепительно сверкали. – Это ловушка, Джошуа!

Он пробился мимо двух рыцарей Гутвульфа, которые попытались помешать ему, принял тяжелые удары на щит и шлем, второго врага ему удалось поразить в горло, но он едва не потерял меч. Деорнот увидел струю крови, брызнувшую мимо забрала, и не понял, его это кровь или чужая.

Принц уже призывал своих рыцарей к отступлению, горн Изорна трубил, перекрывая грохот сражения.

– Бенигарис убил герцога! – крикнул Деорнот. Джошуа пораженно посмотрел на залитого кровью Деорнота. – Бенигарис ударил его в спину! Мы в ловушке!

Принц колебался всего одно мгновение, затем поднял забрало, чтобы оглядеться. Фенгболд и его Орлы атаковали фланг рыцарей Наглимунда, пытаясь отсечь им путь к отступлению.

Через мгновение принц поднял правую руку со щитом, на которую намотал поводья.

– Твой горн, Изорн! – закричал Джошуа. – Мы должны прорубить себе путь! Назад! Назад в Наглимунд! Нас предали!

Под громкое пение горна и яростный крик принца его рыцари направили коней прямо на растянувшуюся красную линию отряда Фенгболда. Деорнот также поскакал вперед и увидел, как сверкающий клинок Джошуа змеей проскочил сквозь защиту первого Орла и пробил доспехи. А еще через мгновение Деорнот оказался среди красных плащей. Он взмахнул мечом и выругался, его щеки под забралом были мокрыми от слез.

Люди Фенгболда, ошеломленные яростью противника, стали медленно расходиться в стороны, и рыцари Наглимунда именно в этот момент сумели прорвать их цепь. Теперь все легионы Наббана стремительно мчались к Иннискричу. Гутвульф не стал их преследовать, а приказал своим людям присоединиться к погоне за отступавшими рыцарями Джошуа.

Деорнот обнял шею своего скакуна. Он слышал его тяжелое дыхание, лошадь давно мчалась галопом через луга и поля. Звук погони, по мере того как они приближались к стенам Наглимунда, стал постепенно отставать.

Ворота были открыты, словно черный разинутый рот. Деорнот смотрел на них, и боль у него в голове пульсировала, как барабанный бой. Он вдруг ужасно захотел, чтобы его проглотили, – начать вечно скользить в глубокое, лишенное света забвение, из которого нет выхода.

Глава 40

Зеленый шатер

♕

– Нет, принц Джошуа. Мы не можем позволить вам совершить такой глупый поступок. – Изорн тяжело опустился на свое место, стараясь не делать лишних движений раненой ногой.

– Не можете? – Принц оторвал взгляд от пола и перевел его на риммера. – Разве вы мои опекуны? А я ребенок-регент или идиот, которому следует объяснять, что ему следует делать?

– Мой принц, – сказал Деорнот, положив руку на здоровое колено Изорна, чтобы заставить его молчать, – вы здесь господин, тут нет никаких сомнений. Разве мы не следуем за вами? Разве не принесли клятву верности? – Собравшиеся в зале закивали головами. – Но вы слишком многого от нас хотите, и вам следует это знать. После столь ужасного предательства как мы можем доверять королю?

– Я знаю его, как никто из вас, – сказал Джошуа, которого, казалось, сжигал внутренний огонь. Он вскочил и подошел к своему столу. – Конечно, он хочет видеть меня мертвым, но не так. Не бесчестно. Если он обещает мне безопасность и если мы сумеем избежать очевидных глупостей, я вернусь живым и здоровым. Он все еще хочет действовать как Верховный король, а Верховный король не станет убивать безоружного брата во время переговоров.

– Но тогда зачем он бросил вас в темницу, как вы сами рассказывали? – нахмурившись, спросил Этельферт из Тинсетта. – Вы полагаете, это поведение, достойное благородного короля?

– Нет, – ответил Джошуа, – но я не думаю, что это идея Элиаса. Здесь я вижу руку Прайрата – во всяком случае, до того как меня схватили. Элиас стал чудовищем, да поможет мне Бог, ведь когда-то он был моим братом, и не только по крови, но у него до сих пор сохраняется странное чувство чести, так я думаю.

– Которое он продемонстрировал Леобардису? – ядовито спросил Деорнот.

– Честь волка, убивающего слабого и убегающего от сильного, – добавил Изорн.

– Я так не думаю. – Терпение Джошуа явно подходило к концу.

– Как по мне, так Бенигарис убил отца, охваченный злобой, – не сдавался Изорн. – Я полагаю, Элиас…

– Принц Джошуа, прошу прощения… – вмешался Ярнауга, который, приподняв брови, оглядел комнату. – Вам не кажется, что вы ищете оправдания для брата? Ваши люди высказывают разумную тревогу. Только из-за того, что Элиас хочет переговоров, еще не следует, что вам нужно в них участвовать. Никто не поставит под сомнение вашу честь, если вы откажетесь.

– Да спасет меня Эйдон, риммер, мне плевать, что и кто подумает о моей чести! – резко ответил принц. – Я знаю брата, причем так, как никому из вас не дано понять, – и не говори, что он изменился, Ярнауга. – Принц бросил на старика свирепый взгляд, не давая ему возразить. – Так или иначе, но я пойду на переговоры, и в дальнейших спорах нет нужды. А сейчас я хочу, чтобы вы все меня оставили. Мне нужно обдумать другие вопросы.

И, отвернувшись от стола, он жестом предложил им уйти.

– Неужели он сошел с ума, Деорнот? – спросил Изорн, на широком лице которого застыло мрачное предчувствие. – Как он может отправиться прямо в залитые кровью руки короля?

– Упрямство, Изорн, – и кто я такой, чтобы ставить его решения под сомнение? Быть может, он знает, о чем говорит. – Деорнот покачал головой. – Проклятая штука все еще здесь?

– Шатер? Да, – кивнул Изорн. – На расстоянии полета стрелы от стен – лагерь Элиаса находится гораздо дальше.

Деорнот шел медленно, давая возможность молодому риммеру не перетруждать раненую ногу.

– Да спасет нас Господь, Изорн, я никогда не видел его таким, а я ему служу с тех пор, как научился поднимать меч. Кажется, он хочет доказать, что Гвитинн ошибся, когда назвал его нерешительным. – Деорнот вздохнул. – Увы, если Джошуа нельзя остановить, мы должны сделать все, чтобы его защитить. Королевский герольд сказал, что его могут сопровождать только два воина, не больше?

– И с королем их будет также только двое, – ответил Изорн.

Деорнот задумчиво кивнул.

– Если бы моя рука, – он указал на белую льняную повязку, – через два дня начала нормально двигаться, никакие силы на земле не помешали бы мне стать одним из воинов в сопровождении Джошуа.

– А я был бы вторым, – отозвался Изорн.

– Я думаю, будет лучше, если ты останешься за стенами замка с двумя десятками всадников. Давай поговорим с лордом-констеблем Эдграмом. Если это ловушка, если мы увидим, что из лагеря Элиаса в сторону шатра вылетел хотя бы воробей, ты сможешь оказаться там через несколько биений сердца.

Изорн кивнул.

– Да, наверное, – согласился он. – Быть может, нам стоит поговорить с мудрым Ярнаугой и попросить у него амулет, который будет охранять Джошуа.

– То, что ему действительно необходимо, так это заклинание, способное защитить его от опрометчивых решений. – Деорнот перешагнул через большую лужу. – Впрочем, никакой амулет не спасет от удара кинжалом в спину.

♕

Губы Ллута находились в постоянном безмолвном движении, словно он предлагал бесконечную серию объяснений. Еще вчера его бормотание стало беззвучным; Мегвин проклинала себя за то, что не записала последних слов отца, но она была уверена, что к нему еще вернется голос, как случалось много раз после ранения. Но теперь Мегвин чувствовала, что он больше не заговорит.

Глаза короля оставались закрытыми, но бледное, как воск, лицо постоянно менялось от страха к скорби. Она прикоснулась к его горящему лбу, чувствуя, как слабо сокращаются мускулы в незаконченном ритме речи, и ей вновь показалось, что она должна заплакать, словно пролитые внутри слезы, рано или поздно, вырвутся наружу, пусть и сквозь кожу. Но она не плакала с той ночи, когда ее отец ввел армию в Иннискрич, и даже после того, как его доставили на носилках, обезумевшего от боли, с влажной от крови повязкой на животе. И если она не заплакала тогда, то не станет и сейчас. Слезы для детей и идиотов.

Мегвин почувствовала, как ее плеча коснулась рука.

– Мегвин. Принцесса. – Это был Эолейр, его умное лицо сложилось от скорби столь же аккуратно, как летняя одежда, убранная на зиму. – Я должен поговорить с вами снаружи.

– Уходите, граф, – сказала она, вновь переводя взгляд на грубую постель из бревен и соломы. – Мой отец умирает.

– Я разделяю вашу скорбь, леди. – Его прикосновение было тяжелым, как у животного, вслепую тычущегося носом. – Поверьте мне, это правда. Но, видит Бог, живые должны жить, а ваши люди нуждаются в вас прямо сейчас. – И, как будто он почувствовал, что его слова звучат холодно и гордо, Эолейр сжал ее руку и сразу отпустил. – Пожалуйста, Ллут-аб-Ллитинн наверняка думал бы так же.

Мегвин прикусила язык, сдержав резкие возражения. Эолейр, конечно же, прав. Она встала, чувствуя боль в коленях после стояния на холодном каменном полу, и последовала за графом мимо молчавшей мачехи Инавен, которая сидела в ногах постели, глядя на мерцавшие факелы на стене.

«Вы только взгляните на нас, – с удивлением подумала Мегвин. – У Эрнистира ушли тысячи и тысячи лет, чтобы выбраться из пещер на солнечный свет. – Она наклонила голову, чтобы пройти под низким потолком пещеры, и прищурила глаза от едкого дыма факелов. – И все же потребовалось меньше месяца, чтобы загнать нас обратно. Мы превращаемся в животных. Боги повернулись к нам спиной».

Она снова подняла голову, выйдя на солнечный свет вслед за Эолейром. Вокруг суетились люди, занимаясь проблемами разбитого под открытым небом лагеря; за игравшими на грязной земле детьми внимательно наблюдали придворные женщины – многие из них были одеты в свои лучшие, но теперь рваные платья, – они стояли на коленях и разделывали белок и зайцев для похлебки или мололи зерно на плоских камнях. Деревья, росшие на каменистом склоне вокруг лагеря, клонились под порывистым ветром.

Мужчин в лагере почти не осталось; тем, кто не погиб в сражении у Иннискрича, перевязывали раны внутри лабиринта пещер, остальные охотились или охраняли нижнюю часть склона от армии Скали, стремившейся окончательно подавить сопротивление Эрнистира.

«У нас остались лишь воспоминания, – подумала Мегвин, глядя на свою грязную рваную юбку, – и норы в Грианспоге. К нам относятся, как к лисицам. Когда появится хозяин Элиас, чтобы получить жертву от своего пса Скали, нам всем придет конец».

– Чего вы хотите, граф Эолейр? – спросила Мегвин.

– Важно не то, чего хочу я, Мегвин, – ответил он, качая головой. – Речь о Скали. Часовые сообщают, что он все утро бродит у подножия Муар-Брах и зовет вашего отца.

– Пусть свинья верещит. – Мегвин нахмурилась. – Почему бы одному из наших лучников не всадить стрелу в его грязную шкуру?

– Он не подходит на расстояние выстрела, принцесса, – ответил Эолейр. – И с ним полсотни солдат. Нет, я думаю, нам следует спуститься и послушать его – естественно, из укрытия, так, чтобы он нас не видел.

– Конечно, – презрительно сказала Мегвин. – И зачем нам знать, что скажет Острый Нос? Я не сомневаюсь, что он потребует капитуляции.

– Может быть. – Граф Эолейр задумался и опустил взгляд, и Мегвин вдруг пожалела его за то, что ему приходится терпеть ее дурное расположение духа. – Но я думаю, что за этим кроется нечто другое, леди. Наши люди говорят, что он провел там более часа.

– Ладно, – сказала Мегвин, которой хотелось отойти от темной постели Ллута – и она ненавидела себя за это желание. – Я надену туфли и присоединюсь к вам.

Они потратили почти час, чтобы спуститься вниз по заросшему лесом склону. Земля оставалась влажной, а воздух холодным.

Дыхание Мегвин поднималось вверх маленькими облачками, когда она пробиралась по промоинам вслед за Эолейром. Серый холод прогнал птиц из Сиркойла или заставил замолчать. Они спускались в тишине, если не считать шороха веток на ветру.

Наблюдая, как граф Над-Муллаха ловко пробирается через подлесок, совсем как ребенок со стройной спиной и блестящими волосами, собранными в хвост – все движения быстрые и уверенные, – Мегвин вновь почувствовала, как ее наполняет глухая, безнадежная любовь к нему. С ее стороны было в высшей степени глупо испытывать подобные чувства – застенчивая дочь умирающего человека, – и Мегвин вдруг разозлилась. Когда Эолейр повернулся, чтобы помочь ей пройти мимо выступа скалы, она нахмурилась, как если бы он ее оскорбил, а не предложил поддержку.

Часовые, прятавшиеся в роще над длинной грядой, носившей название Муар-Брах, с удивлением смотрели, как приближаются Эолейр и Мегвин, но сразу опустили луки и поманили их к себе. Выглянув вниз через папоротник на каменный палец, в честь которого получила название гряда, примерно в трех фурлонгах от них, Мегвин увидела суетившихся, похожих на муравьев солдат.

– Он только что замолчал, – прошептал один из часовых – молодой парень с широко открытыми от волнения глазами. – Он сейчас начнет снова, принцесса, вот увидите.

И как если бы кто-то решил подтвердить слова часового, от толпы людей в плащах и шлемах, окружавших запряженный лошадьми фургон, отделился мужчина, который поднял руки вверх и остановился, глядя немного севернее того места, где пряталась группа наблюдателей.

– …последний раз… – долетел его голос, приглушенный расстоянием. – Я предлагаю вам… заложники… возвращены за…

Мегвин напряглась, пытаясь разобрать слова. Информация?

– …о мальчике волшебника и… принцессе.

Эолейр бросил взгляд на Мегвин, которая застыла в неподвижности. Чего они хотят?

– Если вы не расскажете… где… принцесса… мы… заложников.

Мегвин не сомневалась, судя по тому, как он стоял, широко расставив ноги, и насмешливому тону, который не могло смягчить расстояние, что это выкрикивал сам Скали. Он махнул рукой, из фургона вытащили отчаянно сопротивлявшуюся девушку в рваном голубом платье и подвели к тому месту, где стоял Скали. Мегвин смотрела, чувствуя, как у нее сжимается сердце. Она не сомневалась, что это Сифге… маленькая Сифге, хорошенькая и глупая.

– …если вы нам не расскажете… вы знаете… принцесса Мириамель, вещи… будет плохо для этих… – Скали указал в сторону пронзительно плакавшей и продолжавшей отбиваться девчонки – на самом деле она могла и не быть Сифгой, попыталась убедить себя Мегвин, – но тут несчастную швырнули обратно в фургон, к другим бледным пленникам, лежавшим в ряд на полу, как пальцы руки.

«Значит, они ищут принцессу Мириамель, – удивленно подумала Мегвин, – дочь Верховного короля! Неужели она сбежала? Или ее похитили?»

– Мы можем что-нибудь сделать? – шепотом спросила она у Эолейра. – И кто такой «мальчишка волшебника»?

Граф, не скрывая раздражения, мрачно покачал головой.

– А что мы можем сделать, принцесса? Более всего на свете Скали хочет, чтобы мы спустились вниз. У него в десять раз больше людей, чем у нас!

Долгие минуты проходили в молчании, Мегвин смотрела на происходящее, и ярость дергала за ниточки ее эмоций, как ребенок. Она думала, что еще сказать Эолейру и тем людям – как объяснить, что, если никто из мужчин не захочет с ней пойти, она одна спустится к Таигу и освободит пленников Скали… или, что более вероятно, отважно погибнет, пытаясь это сделать. И тут самый массивный мужчина внизу, сняв шлем и открыв желтое пятно волос и бороды, снова подошел к основанию Муар-Брах.

– Очень хорошо! – проревел Скали. – …и проклятье Локена… полные упрямства! Мы… их заберем с… – Маленький мужчина указал на фургон. – Но… оставим подарок! – От седла лошади отвязали какой-то темный сверток и бросили к ногам Скали Острого Носа. – На всякий случай… ждете помощи!.. Не слишком надейтесь… против Кальдскрика!

Через мгновение он вскочил седло, тут же прозвучал горн, и Скали с другими риммерами поскакал из долины в сторону Эрнисдарка, а фургон покатил за ними.

Они подождали час, потом спустились вниз, осторожные, как олени, переходящие поляну. Оказавшись на дне Муар-Брах, сразу побежали к черному свертку, оставленному Скали.

Когда они развернули сверток, мужчины закричали от ужаса и заплакали от бессильной скорби… но Мегвин не проронила ни слезинки, даже после того, как увидела, что Скали и его мясники сделали с ее братом Гвитинном перед тем, как он умер. Когда Эолейр обнял ее за плечи, чтобы увести от залитого кровью одеяла, Мегвин сердито оттолкнула его, повернулась и ударила ладонью по щеке. Он даже не пытался защищаться, лишь смотрел на нее. В его глазах стояли слезы, но Мегвин знала, что появились они не от пощечины, – и на мгновение возненавидела его еще сильнее.

Ее собственные глаза оставались сухими.

♕

Воздух наполнился хлопьями снега, видимость ухудшилась, одежда стала тяжелее, начали мерзнуть пальцы и уши, но Джирики и три его спутника ситхи, казалось, не обращали на это внимания. Саймон и остальные медленно ехали на лошадях, а ситхи легко шагали впереди, часто останавливаясь, чтобы всадники могли их догнать, терпеливые, точно сытые кошки, а их лучистые глаза оставались неизменно безмятежными. Ситхи шли весь день от рассвета до заката, но даже вечером их походка была легкой и уверенной.

Саймон, смущаясь, подошел к Ан’наи, пока остальные собирали хворост для вечернего костра.

– Могу я задать тебе несколько вопросов? – спросил он.

Ситхи поднял на него невозмутимый взгляд.

– Спрашивай, – ответил он.

– Почему дядя Джирики недоволен тем, что принц решил пойти с нами? И почему он взял с собой вас?

Ан’наи поднес тонкую руку ко рту, словно хотел спрятать улыбку, хотя его губы даже не дрогнули. Через мгновение он опустил руку, а выражение его лица осталось прежним.

– Не мне говорить о том, что происходит между принцем и с’хью Кендрайа’аро. – Он мрачно кивнул. – Ну, а на второй вопрос лучше ответит сам принц… верно, Джирики?

Саймон удивленно повернулся и обнаружил, что принц стоит у него за спиной, и его тонкие губы изогнулись в улыбке.

– Зачем я взял их с собой? – спросил Джирики и обвел рукой Ан’наи и двух других ситхи, вернувшихся после разведки вокруг периметра разбитого ими лагеря. – Ки’ушапо и Сиянди – для того, чтобы кто-то присматривал за лошадьми.

– Присматривал за лошадьми? – удивился Саймон.

Джирики приподнял бровь, а потом щелкнул пальцами.

– Тролль, – позвал он через плечо, – если этот юноша твой ученик, ты плохой учитель! Да, Сеоман, за лошадьми – или ты думаешь, что они будут взбираться в горы вместе с тобой?

Саймон в замешательстве опустил голову.

– Но… взбираться? Лошади? Я не подумал о… я хотел сказать, что мы можем их просто оставить. Отпустить?

Это было несправедливо – с самого начала он чувствовал себя в этом путешествии обузой – ну, конечно, за исключением Белой Стрелы, – а теперь ситхи утверждает, что он должен отвечать за лошадей!

– Отпустить? – в резком голосе ситхи появился гнев, но лицо оставалось невозмутимым. – Ты хотел сказать, бросить на верную гибель? После того как их заставили подняться на такую высоту, куда они никогда бы зашли сами, оставить в снежных Пустошах умирать?

Саймон хотел возразить, что он не отвечает за лошадей, но решил, что в его словах не будет смысла.

– Нет, – ответил он. – Нет, нам не следует оставлять их умирать.

– К тому же, – вмешался Слудиг, проходивший мимо с большой охапкой хвороста, – как мы преодолеем снежные Пустоши на обратном пути?

– Совершенно верно, – сказал Джирики, улыбка которого стала шире, он явно был доволен. – Поэтому я взял с собой Ки’ушапо и Сиянди. Они будут ухаживать за лошадьми и все подготовят для моего… для нашего возвращения. – Он свел кончики указательных пальцев вместе, словно хотел показать завершение чего-то. – Ну, а с Ан’наи сложнее. Он пошел с нами почти по той же причине, что и я. – Джирики посмотрел на другого ситхи.

– Честь, – сказал Ан’наи, опустив глаза на переплетенные пальцы. – Я связал Хикка Ста’йа – Носителя Стрелы. Не выказал должного уважения… священному гостю. Я пошел с вами, чтобы искупить свою вину.

– Незначительный долг, – тихо сказал Джирики, – если сравнить его с размерами моего, но Ан’наи сделает то, что должен.

«Интересно, – подумал Саймон, – Ан’наи сам принял такое решение или его каким-то образом вынудили с нами пойти?» Он не очень понимал, что движет ситхи, как они мыслят, чего хотят. Проклятье, они совсем другие, такие неспешные и одновременно хитроумные!

– Идите сюда, – позвал Бинабик. Крошечный язычок пламени трепетал перед ним, и он принялся махать руками, чтобы помочь ему разгореться. – Сейчас мы как следует разожжем огонь, и я уверен, что все заинтересованы в еде и вине, чтобы согреть наши внутренности.

За следующие несколько дней они покинули северный Альдхорт, спустились с последних склонов гор Вилдхельм и вышли на плоские заснеженные Пустоши.

Путников не отпускал холод, преследовавший их каждую ночь и каждый безотрадный белый день – горький, горький холод. Снег постоянно летел Саймону в лицо, жалил глаза, обжигал потрескавшиеся губы. Покрасневшая кожа болела, словно он слишком много времени провел на солнце, и он с трудом удерживал поводья дрожавшими руками. Казалось, его вышвырнули за дверь на холод и наказание продолжается слишком долго. Тем не менее он ничего не мог изменить, лишь каждый день возносил безмолвные молитвы к Усирису, чтобы ему хватило сил дожить до того момента, когда они разобьют лагерь.

«Ну, что же, – печально подумал он, чувствуя, как горят уши даже под капюшоном, – хотя бы Бинабик получает удовольствие».

Тролль и в самом деле оказался в своей стихии – он ехал первым, подбадривал своих спутников, время от времени хохотал от удовольствия, когда они с Кантакой перепрыгивали через огромные сугробы. Долгими вечерами у огня, пока остальные смертные дрожали и смазывали маслом промокшие перчатки и сапоги, Бинабик рассказывал о различных видах снега и признаках, предвещающих лавины, чтобы они подготовились к горам, что неколебимо высились на горизонте, суровые судьи, точно боги в коронах из белого снега.

Каждый день огромная гряда впереди становилась все больше, оставаясь столь же далекой, какое бы расстояние они ни проехали. После недели, проведенной среди невыразительных снежных Пустошей, Саймон начал мечтать даже о пользовавшемся дурной репутацией лесе Диммерског и о самих исполосованных ветрами горах – все, что угодно, только бы не бесконечная белая равнина с пробиравшим до костей холодом.

На шестой день они миновали руины аббатства Святого Скенди, почти полностью занесенные снегом: лишь шпиль часовни высился над белым покрывалом – венчавшее сгнившую крышу железное Дерево, которое кольцами обвивало какое-то существо, похожее на змею. Он вздымался над заиндевелым снежным морем, словно мачта затонувшего корабля на фоне ослепительной белизны.

– Какие бы тайны ни хранило аббатство, что бы ни знало о Колмунде и мече по имени Шип, оно их нам не откроет, – сказал Бинабик, когда они проезжали мимо засыпанных снегом развалин.

Слудиг изобразил знак Дерева у себя на лбу и на сердце, в его глазах застыла тревога, но ситхи медленно обогнули руины по дуге, глядя на них так, словно никогда не видели ничего столь же интересного.

Когда вечером того же дня путешественники собрались вокруг костра, Слудиг потребовал, чтобы Джирики рассказал, почему ситхи так внимательно разглядывали аббатство.

– Потому что нам было приятно, – ответил принц.

– И что это значит? – раздраженно и одновременно в недоумении спросил Слудиг, глядя на Эйстана и Гриммрика, словно они могли знать, что имел в виду ситхи.

– Возможно, об этом лучше не говорить, – сказал Ан’наи, делая успокаивающий жест широко разведенными пальцами. – Мы вместе сидим у одного костра.

Джирики некоторое время серьезно смотрел в огонь, потом на его лице появилась странная озорная улыбка. И Саймон в очередной раз почувствовал восхищение, иногда ему бывало трудно думать, что Джирики намного старше его, таким юным он казался и так беспечно себя вел. Но Саймон не забыл пещеру в лесу. Молодость и огромный возраст беспорядочно смешались – именно таким был Джирики.

– Мы смотрим на вещи, которые нам интересны, – сказал Джирики, – смертные поступают так же. Вот только причины отличаются, и вам будет трудно понять наши. – Его широкая улыбка казалась доброжелательной, но Саймон уловил диссонанс, словно что-то оказалось не на своем месте.

– Вопрос в том, северянин, – продолжал Джирики, – почему наш интерес так тебя оскорбил?

На мгновение вокруг костра воцарилась тишина, Слудиг не сводил с принца напряженного взгляда. Пламя потрескивало и вспыхивало на влажном дереве, завывал ветер, заставляя лошадей тревожно ржать.

Слудиг опустил глаза.

– Конечно, вы можете смотреть на все, что пожелаете, – сказал он, печально улыбнувшись; на его светлой бороде таяли снежинки. – Просто мне это напомнило о Сейгарде, что в Скипхавене. Получилось, что вы смеялись над тем, что мне дорого.

– Скипхавен? – прогрохотал Эйстан, завернувшийся в меха. – Никогда о нем не слышал. Разве это церковь?

– Лодки… – вспомнил Гриммрик, и на его лице появилась гримаса. – Там лодки.

Слудиг, лицо которого оставалось серьезным, кивнул.

– Это место можно назвать раем для кораблей. Там лежат галеры Риммерсгарда.

– Но риммеры не плавают на кораблях! – удивился Эйстан. – Во всем Светлом Арде нет народа, который больше вас любил бы сушу!

– Прежде мы плавали. – Лицо Слудига засияло в отраженном свете. – До того как пересекли море, когда жили в Ийсгарде, на потерянном Западе, наши отцы сожгли людей и похоронили корабли. Во всяком случае, так гласят наши легенды.

– Сожгли людей?… – удивленно переспросил Саймон.

– Мертвых, – объяснил Слудиг. – Наши отцы построили корабли смерти из свежесрубленных ясеней и подожгли их на воде, отправив души к небесам вместе с дымом. Но большие галеры, те, что доставили нас в новый мир по океанам и рекам, корабли, которые были нашей жизнью, как стадо для пастуха, их мы похоронили в земле, когда они стали слишком старыми и не могли больше выходить в море, чтобы их души ушли в деревья, а те выросли высокими и ровными и стали новыми кораблями.

– Ты говорил, что это было на другой стороне океана – очень давно, – заметил Гриммрик. – Но Сейгард здесь, не так ли? В Светлом Арде.

Ситхи, сидевшие вокруг костра молча и неподвижно, внимательно смотрели на говорившего Слудига.

– Так и есть, – сказал он. – Именно там киль лодки Элврита впервые коснулся земли, и в тот момент он сказал: «Мы пересекли черный океан и нашли новый дом».

Слудиг оглядел всех, кто сидел вокруг костра.

– Там они похоронили галеры, – продолжал он. – «Мы больше никогда не пересечем море в обратную сторону – море, где рыщут драконы» – так сказал Элврит. Вдоль всей долины Сейгард у подножия гор лежат останки последних кораблей. На мысу, у воды, в самой большой впадине они похоронили «Сотфенгсель», корабль Элврита. Осталась лишь торчать его высокая мачта, точно дерево без ветвей, – такой образ появился в моем сознании, когда я смотрел на аббатство.

Он потряс головой, его глаза горели от нахлынувших воспоминаний.

– На мачте «Сотфенгселя» растет омела, продолжал Слудиг. – И каждый год в день смерти Элврита юные девушки Сейгарда собирают белые ягоды и относят в церковь…

Слудиг смолк. Влажный хворост шипел в костре.

– Но ты не рассказал, – после паузы заговорил Джирики, – что люди Риммерсгарда пришли на эту землю для того, чтобы выгнать с нее других.

Саймон резко втянул в себя воздух. Он чувствовал, что за безмятежным лицом принца таились подобные вопросы.

Слудиг ответил с неожиданной мягкостью, возможно, все еще думал о праведных девушках Сейгарда.

– Я не в силах изменить то, что сделали мои предки, – ответил он.

– В твоих словах есть правда, – сказал Джирики, – но мы зида’я – ситхи – не станем повторять ошибок, совершенных нашими предками. – Он обратил горящий взор на Бинабика, который встретил его спокойно и серьезно. – Нам нужно прояснить некоторые вещи, Бинбиникгабеник. Я говорил правду, когда рассказал, почему решил вас сопровождать: у меня есть некоторый интерес к месту, куда вы направляетесь, а также существует хрупкая и необычная связь между юношей и мной. Но я ни в малейшей степени не разделяю ваши страхи и не поддерживаю вашу борьбу. По мне, так вы и ваш Верховный король можете стереть друг друга в порошок.

– Со всем уважением, принц Джирики, – ответил Бинабик, – вы не рассматриваете проблему целиком. Если бы нас волновала только борьба между смертными королями и принцами, мы бы все сейчас защищали Наглимунд. Вам известно, что у нас пятерых другие цели.

– Тогда знайте, – чопорно сказал Джирики, – несмотря на то, что прошло много лет с тех пор, как мы отделились от хикеда’я – тех, кого вы называете норнами, – их число сравнимо с числом снежинок, и у нас все еще общая кровь. Разве мы можем встать на сторону выскочек людей против собственных соплеменников? Зачем мы, когда-то шагавшие бок о бок под солнцем и вместе обитавшие на востоке, станем выступать друг против друга? О каких альянсах со смертными может идти речь, когда вы уничтожаете нас с таким же рвением, как и все на своем пути… даже самих себя?

Никто, кроме Бинабика не мог встретить его холодный взгляд. Джирики поднял длинный палец.

– А тот, кого вы шепотом называете Королем Бурь… Инелуки… – Джирики горько улыбнулся, а люди содрогнулись. – О, одно только его имя вызывает страх. Когда-то он был лучшим из нас – красивый и мудрый настолько, что он оставался недоступным для смертных, его разум сиял, точно яркое пламя! И, если он превратился в темное ужасное существо, чья в том вина? Если сейчас, мстительный и лишенный тела, он замышляет стряхнуть человечество с лица своей земли, как пыль со страницы, – почему нам не следует радоваться? Вовсе не Инелуки отправил нас в ссылку, и нам, как оленям, пришлось прятаться среди темных деревьев Альдхорта, постоянно опасаясь, что нас найдут. Мы шагали в лучах солнечного света по Светлому Арду до того, как появились люди, и под звездами прекрасными гордо высились творения наших рук. Что нам за все столетия принесли люди, кроме страданий?!

Никто не сумел ему ответить, но в тишине, наступившей после слов Джирики, возник едва слышный жалобный звук. Он парил в темноте, полный незнакомых слов, мелодия, наполненная призрачной красотой.

Закончив петь, Ан’наи посмотрел на принца и своих спутников ситхи, потом на людей, глядевших на него сквозь танцующее пламя.

– Это наша песня, которую прежде пели смертные, – тихо проговорил он. – Людям Запада в далеком прошлом она понравилась, и они перевели ее на наш язык. Я… попытаюсь спеть ее на вашем.

Он задумался и посмотрел на небо. Ветер стих, даже снег перестал кружить в воздухе, а над ними горели звезды, далекие и холодные.

Мох растет на камнях Сени Квиджиса, —

наконец запел Ан’наи.

Неподвижные тени повисли, слушая,

Деревья обнимают яркие башни Да’ай Чикиза,

Темные тени шепчутся на листьях,

Высокая трава волнуется над Энки э-Шао’сэй,

Тени растут над травой, становясь все длиннее,

Могила Ненаис’а носит мантию из цветов,

Ручей в тени молчит, там никто не горюет.

Куда они ушли?

И лес без них затих.

Куда они ушли?

И песня не слышна.

Почему они больше не придут,

Танцуя в сумерках?

Их светильники – посланники звезд

В конце дня…

Голос Ан’наи стал высоким, лаская скорбные слова, и Саймон ощутил печаль, какой ему еще не приходилось испытывать – тоску по дому, которого он никогда не знал, чувство утраты того, чем никогда не владел. Все молчали, пока пел Ан’наи. Никто не мог его прервать.

Море катит свои волны над темными улицами Джина-Т’сеней,

Спят тени в глубоких гротах,

Синий лед заморозил Тумет’ай, заточив его прекрасные беседки,

Тени пятнают сотканный Временем узор.

Куда они ушли?

И лес без них затих.

Куда они ушли?

И песня не слышна.

Почему они больше не придут?

Их светильники – посланники звезд

В конце дня…

Мох покрывает камень твой, о древний Сен-Оджис,

Застыли тени, дерева вкушают сны,

Где ж пламя башен, благородный Дай-Чакиз?

Повсюду листья, даже в яркий день, темны…

Травой пророс дремучий Энки-Шаосэй.

Камзол цветов венчает Ненаисов склеп,

И тени, тени, всюду тени, все длинней,

Затих живой ручей, и не взрастает хлеб…

Куда они ушли?

И лес без них затих.

Куда они ушли?

И песня не слышна.

Почему они больше не придут?

Их светильники – посланники звезд

В конце дня…

Меж темных улиц Джина-Т’сеней всплески волн,

Здесь тени дремлют, заселив глубокий грот,

И мрак пятнает навсегда Харонов челн,

Беседки Тумет’ай сковал синюшный лед!

Куда они ушли?

И лес без них затих.

Куда ушли они?

И песня не слышна.

Не оживит их танец

Сумеречный шелк.

Лучи посланий их

Текут, когда луна…

Песня закончилась. Костер был единственным ярким пятном в пустоши теней.

♕

Зеленый шатер одиноко стоял на пустой сырой равнине перед стенами Наглимунда, покачиваясь и дрожа на ветру, словно он, среди множества других вещей, пусть и невидимых на огромных открытых пространствах, остался единственным, кто дышал и жил.

Стиснув зубы, чтобы избавиться от суеверной дрожи, хотя влажный, пронизывающий ветер был достаточной на то причиной, Деорнот взглянул на Джошуа, ехавшего немного впереди.

«Посмотрите на него, – думал он. – Казалось, он уже видит брата – как будто его глаза способны пронзить зеленый шелк и черный крест дракона и проникнуть прямо в сердце Элиаса».

Оглянувшись назад на последнего члена маленького отряда, Деорнот почувствовал, как его сердце сжимается все сильнее. Молодой солдат по имени Остраэль – Джошуа настоял на его участии – выглядел так, будто еще немного – и он потеряет от страха сознание. Грубые, простые черты лица, покрасневшего от долгого пребывания на солнце, потускнели за месяцы весны без ясной погоды, и их исказил нескрываемый ужас.

«Да спасет нас Эйдон, – подумал Деорнот, – вряд ли от него будет хоть какая-то польза. Почему Джошуа его выбрал?»

Когда они медленно приближались к шатру, входной клапан приподнялся, и Деорнот напрягся, приготовившись выхватить лук. Он даже успел выругать себя за глупость – нельзя было разрешать принцу такой безумный поступок, но солдат в зеленом плаще лишь бросил на них любопытный взгляд и шагнул внутрь, сдвинув в сторону клапан.

Деорнот почтительно поклонился Джошуа, пришпорил лошадь и первым въехал в зеленый шатер. Он был достаточно большим, не менее дюжины шагов в каждую сторону, поддерживавшие его веревки гудели, принимая на себя напор ветра, но на примятой траве их не ждала засада.

– Все в порядке, Остраэль, – сказал вернувшийся Деорнот, – ты встанешь вот здесь, рядом с ним, – он указал на другого солдата, – чтобы одно твое плечо все время оставалось в поле зрения, ты понял?

Приняв болезненную улыбку молодого солдата за положительный ответ, Деорнот повернулся к королевскому охраннику. Бородатое лицо показалось ему знакомым, и он подумал, что они наверняка не раз виделись в Хейхолте. – Если ты также останешься стоять у входа, это будет наилучшим вариантом для всех.

Солдат презрительно изогнул губу, но встал перед шатром.

Джошуа уже спешился и подошел ко входу, но Деорнот быстро шагнул вперед, положив одну руку на рукоять меча.

– Нет никакой необходимости в таких предосторожностях, Деорнот, – послышался тихий, но пронзительный голос, – ведь тебя зовут именно так? В конце концов, мы все здесь порядочные люди.

Деорнот моргнул, и Джошуа вошел вслед за ним в шатер, где оказалось невероятно холодно и темно. Стены испускали слабое сияние, внутрь проникало совсем мало зеленого света, и казалось, будто все в нем парят внутри огромного, но не слишком старательно ограненного изумруда.

Перед Деорнотом маячило бледное лицо и черные глаза, подобные булавочным головкам в пустоте. Алое одеяние Прайрата казалось ржаво-коричневым в зеленом сумраке, напоминая засохшую кровь.

– И Джошуа! – продолжал Прайрат с какой-то жуткой небрежностью в голосе. – Мы снова встретились. Кто бы мог подумать, сколько произошло разных событий после нашего последнего разговора?…

– Закрой рот, священник, или кто ты там на самом деле, – резко ответил принц, и в его голосе появилась такая холодная сила, что даже Прайрат удивленно, как напуганная ящерица, заморгал. – Где мой брат?

– Я здесь, Джошуа, – ответил низкий, хриплый шепот, точно эхо ветра.

Элиас сидел в углу на стуле с высокой спинкой – рядом стояли столик и пустой стул. Никакой другой мебели в шатре не было. Джошуа подошел ближе. Деорнот поплотнее запахнул плащ и последовал за ним, в большей степени из-за нежелания оставаться рядом с Прайратом, чем чтобы увидеть короля.

Принц сел на стул напротив брата. Казалось, будто Элиас застыл на своем месте, но его глаза на ястребином лице сияли точно самоцветы, железная корона Хейхолта частично скрывала бледный лоб и черные волосы. Между ногами Верховного короля стоял меч в ножнах из черной кожи, сильные руки лежали на эфесе, над необычной двойной рукоятью. Взгляд Деорнота скользнул по мечу, но он почувствовал, что не хочет его видеть: оружие вызывало у него сильную тошноту – словно он смотрел вниз с огромной высоты.

Деорнот снова перевел взгляд на короля, но лучше ему не стало: воздух в шатре был таким пронизывающе холодным, что перед глазами Деорнота висел туман его собственного дыхания. Элиас был в куртке без рукавов, белые предплечья оставались обнаженными до браслетов, под кожей пульсировали сухожилия, словно жили собственной жизнью.

– Итак, брат, – сказал король, оскалив зубы в улыбке, – ты неплохо выглядишь.

– А ты – нет, – коротко ответил Джошуа, но Деорнот видел, что в глазах принца появилась тревога. Любой человек, попавший сюда, почувствовал бы, что здесь что-то не так. – Ты предложил переговоры, Элиас. Чего ты хочешь?

Король прищурился, маскируя глаза в зеленых тенях, и ответил после долгой паузы:

– Моя дочь. Я хочу мою дочь. И еще одного, тоже… мальчишку – но он не так важен. Нет, прежде всего Мириамель. Если ты отдашь ее мне, обещаю, я гарантирую безопасность детям и женщинам Наглимунда. В противном случае все, кто прячутся за стенами и препятствуют мне… умрут.

Он произнес последнее слово настолько спокойно и без злобы, что Деорнота поразил голодный взгляд, появившийся на лице короля.

– У меня ее нет, Элиас, – медленно проговорил Джошуа.

– И где она? – спросил король.

– Я не знаю, – ответил Джошуа.

– Лжец! – Голос короля переполнял яростный гнев, и Деорнот едва не обнажил меч, ожидая, что Элиас вскочит со стула.

Однако король оставался почти неподвижным, он лишь жестом показал Прайрату, чтобы тот наполнил его кубок какой-то темной жидкостью из кувшина.

– Не считай меня плохим хозяином за то, что не предлагаю выпить тебе, – сказал Элиас после того, как сделал большой глоток; потом он мрачно улыбнулся. – Боюсь, ты не сможешь оценить этот напиток. – Он протянул кубок Прайрату, который осторожно его взял и поставил на стол. – А теперь, – продолжал Элиас, и его голос зазвучал почти разумно, – почему бы нам не пропустить второстепенные сцены? Я хочу свою дочь, и я ее получу. – Его тон стал гротескно жалобным. – Разве отец не имеет права на дочь, которую он любил и растил?

Джошуа сделал глубокий вдох.

– Все права, о которых ты говоришь, между тобой и Мириамель, – сказал он. – У меня нет твоей дочери, но я бы не отдал ее тебе, если бы она не захотела. – И он поспешно продолжал, пока король его не опередил: – Пожалуйста, прекрати, Элиас; когда-то, среди прочего, ты был моим братом. Наш отец любил нас обоих, тебя больше, но еще сильнее он любил нашу землю. Неужели ты не понимаешь, что делаешь? Речь не только о противоречиях между нами – Эйдон знает, что Светлый Ард и без того видел слишком много войн. Здесь происходит кое-что еще. Прайрату прекрасно известно, о чем я говорю. У меня нет ни малейших сомнений, что именно он направил тебя по этому пути!

Деорнот увидел, что Прайрат повернулся и удивленно выдохнул, услышав слова Джошуа.

– Пожалуйста, Элиас, – продолжал Джошуа, и его суровое лицо наполнила печаль, – смени курс, на который ты встал, отошли проклятый меч обратно нечестивцам, что отравляют тебя и Светлый Ард… и я передам свою жизнь в твои руки. Я открою для тебя ворота Наглимунда, как девушка отворяет окно любовнику! Выброси меч, Элиас. Выброси как можно дальше! «Скорбь» совсем не случайно его имя.

Элиас смотрел на Джошуа так, словно слова брата его ошеломили. Прайрат, бормоча что-то под нос, бросился вперед, но Деорнот его перехватил. Священник извивался как змея, его прикосновения были ужасными, но Деорнот его не отпускал.

– Не двигайся! – прошипел он Прайрату на ухо. – Даже если ты обрушишь на меня заклинание, перед смертью я все равно тебя прикончу! – Он ткнул в бок священника кинжал, тот пробил алые одежды и коснулся плоти. – Сейчас ты останешься в стороне – как и я. Это между братьями.

Прайрат успокоился. Джошуа наклонился вперед, не сводя глаз с Верховного короля. Элиас поднял взгляд; казалось, он не совсем понимал, кто перед ним сидит.

– Она красивая, моя Мириамель, – прошептал король. – В ней я иногда вижу ее мать Илиссу – бедная мертвая девочка! – Лицо короля на миг застыло, мгновение назад оно было перекошено злобой, а сейчас на нем появилось недоумение. – Как Джошуа мог такое допустить? Как он мог? Такая юная, моя Илисса…

Белая кисть метнулась вперед, Джошуа слишком поздно выставил левую руку, и длинные холодные пальцы сжали затянутую кожей культю его правой руки. Глаза Элиаса вспыхнули, лицо исказила ярость.

– Иди, спрячься в свою дыру, предатель! – прорычал король, когда Джошуа вырвал правую руку. – Лжец! Лжец! Я повергну тебя в прах!

От Верховного короля исходила такая ненависть, что Деорнот отшатнулся, позволив Прайрату высвободиться.

– Я уничтожу тебя так бесследно, – взревел Элиас, извиваясь на своем стуле, – что Всемогущий Господь будет искать тысячу лет, но не найдет даже твоей души!

Молодого солдата Остраэля настолько напугали лица Деорнота и принца, что весь обратный путь в Наглимунд он безмолвно рыдал под порывами безжалостного ветра.

Глава 41

Холодный огонь и камень неприязни

♕

Сон медленно отступал, растворяясь, как туман, ужасный сон, в котором его окружало удушающее зеленое море, где не было ни верха, ни низа, только лишенный источника свет со всех сторон и масса разрезавших тени акул, каждая с безжизненными черными глазами Прайрата.

Когда море отступило, Деорнот вынырнул на поверхность, переходя от сна в пассивную полудрему. Стены барака стражи освещал холодный лунный свет, ровное дыхание солдат было подобно ветру в сухих листьях.

И хотя сердце продолжало трепетать у него в груди, он почувствовал, как сон снова зовет его измученную душу, утешая мягкими, точно перья, пальцами и что-то невнятно нашептывая. Он начал снова засыпать, но теперь прилив стал более мягким, и его отнесло в светлое место, где царили утренняя свежесть и нежное полуденное солнце: владения его отца во Хьюэншире, где он вырос, работая на полях рядом с сестрами и старшим братом. Какая-то часть Деорнота не покидала барака – он знал, что рассвет еще не наступил, шел девятый день ювена, – но другая часть провалилась в прошлое. И он вновь ощущал мускусный запах вспаханной земли, терпеливое потрескивание плуга и мерный скрип колес телеги, когда бык тянул по дороге фургон в сторону рынка.

Потрескивание стало громче, и острый запах земли начал слабеть. Плуг приближался, казалось, сзади его догоняет телега. Неужели возница заснул? И кто-то позволил быку свободно топтать поля? Он почувствовал детский ужас.

«Мой отец ужасно рассердится – неужели это моя вина? Неужели именно я должен был за ним следить?»

Деорнот знал, как посмотрит его отец, морщинистое лицо исказит ярость, он не станет слушать оправдания – юному Деорноту всегда казалось, что такое лицо бывает у Бога, когда он отправляет грешника в ад.

«Мать Элизия, отец наверняка меня выпорет…»

Он резко сел на своей кровати, его грудь тяжело вздымалась, сердце билось так же отчаянно, как после сна с акулами, но он начал постепенно успокаиваться, когда окинул взглядом барак.

«Сколько лет ты уже мертв, отец? – подумал он, вытирая запястьем холодный пот со лба. – Почему ты до сих пор меня преследуешь? Разве мало прошло лет и прочитано молитв?…»

Деорнот внезапно почувствовал, что холодный палец страха коснулся его спины. Он ведь проснулся, разве не так? Тогда почему вместе со сном не исчез безжалостный скрип?

В тот же миг он вскочил на ноги, и призрак умершего отца исчез, точно погасшее пламя свечи.

– Вставайте, к оружию! Осада началась!

Натягивая кольчугу, он прошел вдоль рядов кроватей, расталкивая спавших солдат и выкрикивая приказы для тех, кто проснулся. И почти сразу со стороны ворот послышались тревожные крики и прозвучал хриплый зов горна.

Шлем косо сидел у него на голове, щит стучал в бок, когда он бежал к двери, на ходу застегивая пояс с мечом. Когда Деорнот заглянул в другие бараки, он увидел, что солдаты уже проснулись и поспешно вооружаются.

– Эй, жители Наглимунда! – позвал он, подняв вверх кулак, а другой рукой застегивая пояс. – Пришло время испытаний! Господь любит нас, но пришло время испытаний!

Он улыбнулся, услышав ответные хриплые крики, и стал пониматься наверх, поправляя шлем.

Верхняя часть большой сторожки ворот, на западной укрепленной стене, выглядела странно бесформенной в тусклом свете полумесяца: ее построили всего несколько дней назад, чтобы деревянные стены и крыша уберегли защитников города от стрел. Здесь уже появились полуодетые солдаты, которые метались под бледными лучами луны, которые просачивались внутрь.

Вдоль стены мерцали факелы, лучники и копейщики занимали позиции. Вновь прозвучал сигнал горна – точно петух, которому надоело ждать рассвета, призывавший солдат во двор замка.

Пронзительный скрип колес стал громче, Деорнот посмотрел на голую равнину перед городской стеной, пытаясь отыскать источник шума, понимая, откуда он может исходить, но все еще не готовый его увидеть.

– Клянусь Проклятым Деревом! – выругался он и услышал, как другие солдаты повторяют его проклятья.

К городу в предутренних сумерках медленно, словно то и дело спотыкающиеся гиганты, приближались шесть огромных осадных машин, их башни находились на уровне верхнего края мощных стен Наглимунда. Завешанные со всех сторон темными шкурами, они неуклюже ползли вперед, точно медведи с квадратными головами и высотой с дерево; кряхтение и крики спрятанных за шкурами людей, которые их толкали, скрип колес величиной с дом, все это казалось голосами чудовищ, невиданных с древнейших времен.

Деорнот ощутил почти приятную волну страха. Король, наконец, пришел, и его армия стоит у ворот Наглимунда. Клянусь Милосердным Богом, однажды менестрели будут слагать об этом песни, что бы ни произошло дальше!

– Берегите стрелы, болваны! – крикнул он, когда несколько защитников пустили в темноту стрелы, которые не долетели до далекой цели. – Ждите, ждите, ждите. Скоро они будут ближе, чем вам бы хотелось!

Армия Элиаса в ответ на появление огней на стенах Наглимунда начала бить в темноте в барабаны, и очень скоро грохот превратился в двухчастный ритм, подобный гигантским шагам. Защитники дули в горны на каждой башне – слабый, совсем тихий звук на фоне барабанов, тем не менее он говорил о том, что город жив и готов к сопротивлению.

Деорнот почувствовал, как кто-то прикоснулся к его плечу, обернулся и увидел двух воинов в доспехах: Изорна в шлеме в форме медвежьей головы и мрачного Эйнскалдира в гладком шлеме с металлическим клювом над носом. Глаза темнобородого риммера горели точно факелы, когда он положил тяжелую руку на плечо сына Изгримнура, своего господина, повернув его так, чтобы у него самого появилась возможность подняться на парапет. Глядя в темноту, Эйнскалдир зарычал, будто разъяренная собака.

– Там, – хрипло заговорил он, махнув рукой в сторону основания осадных башен, – у больших медвежьих ног. Каменные чурбаны и таран. – Он указал на другие огромные машины, двигавшиеся вслед за башнями, несколько катапульт с длинными мощными рычагами, откинутыми назад, подобно головам испуганных змей. Другие выглядели, как закрытые шкурами ящики, их механизмы оставались невидимыми за доспехами, предназначенными для защиты от стрел и камней, которые полетят с крепостной стены, когда они будут совершать те действия, ради которых созданы.

– А где принц? – спросил Деорнот, не в силах оторвать глаз от приближавшихся машин.

– Он идет, – ответил Изорн, приподнимаясь на цыпочки, чтобы посмотреть через плечо Эйнскалдира. – С того момента, как он вернулся с переговоров, принц проводил все время с Ярнаугой и архивариусом. Надеюсь, они приготовили устройство, которое придаст нам силы или отнимет их у короля. Действительно, Деорнот, ты только на них посмотри. – Он указал на темные очертания армии короля, многочисленной, как муравьи, за медленно катившимися осадными башнями. – Проклятье, их слишком много.

– Клянусь ранами Эйдона, – прорычал Эйнскалдир и обратил покрасневшие глаза на Изорна, – пусть они подойдут поближе. Мы съедим их и выплюнем кости.

– Да, – сказал Деорнот, надеясь, что на его лице появилась улыбка, как он и рассчитывал. – С Богом, принцем и Эйнскалдиром – чего нам бояться?

Королевская армия спустилась на равнину, следуя за осадными машинами, и разошлась по покрытым туманом лугам, точно мухи по зеленой яблочной кожуре. Повсюду на влажной земле начали расти палатки, похожие на угловатые грибы.

Постепенно светало, королевская армия занимала места для осады. Скрытое тучами солнце лишь частично прогнало ночную темноту, наполнив мир тусклым серым светом.

Огромные осадные башни, стоявшие на месте почти час, точно задремавшие часовые, внезапно снова двинулись вперед. Солдаты сновали вокруг громадных колес, тянули за толстые веревки, и массивные машины медленно ползли вверх по склону. Наконец они оказались в пределах досягаемости, лучники начали стрелять со стен, крича от радости, когда стрелы с шипением улетали вниз, словно вместе с ними распускались стягивавшие их сердца веревки.

Постепенно выстрелы стали прицельными; многие из людей короля с криком падали, пронзенные стрелами, убитые или раненные, и почти сразу попадали под гигантские колеса. Но на месте каждого выведенного из строя солдата мгновенно появлялся другой и брался за выпущенную веревку. И осадные башни продолжали невозмутимо приближаться к замку.

Вскоре и королевские лучники смогли вести ответный огонь. Теперь стрелы, словно обезумевшие пчелы, летели не только вниз, но и вверх. Машины грохотали и скрипели, постепенно приближаясь к городской стене, солнце на короткое время пробилось сквозь пелену туч и озарило парапет с каплями крови во многих местах, как после небольшого дождя.

– Деорнот! – Белое, испачканное грязью, круглое лицо солдата сияло в шлеме, точно полная луна. – Тебя срочно зовет Гримстед! Они принесли лестницы к стене возле Башни Дендиниса.

– Дерево Господа! – Деорнот сердито стиснул зубы и повернулся к Изорну.

Риммер, взявший лук у раненого солдата, помогал очистить ближайшие несколько элей между осадной башней и стеной, всаживая стрелы во всякого вражеского солдата, имевшего глупость выйти из-под защиты стены и взять в руки свисавшие концы веревок, которые трепал ветер.

– Изорн! – закричал Деорнот. – Пока мы не даем башне приблизиться, враги подтаскивают лестницы к юго-западной стене!

– Тогда иди! – сын Изорна даже не повернул головы в его сторону, прицеливаясь в следующего вражеского солдата. – Я приду, как только смогу.

– А где Эйнскалдир? – краем глаза Деорнот видел, что гонец нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

– Одни лишь Боги знают! – последовал ответ Изорна.

Тихонько ругаясь, Деорнот опустил голову и неуклюже побежал вслед за посланцем лорда Гримстеда. По пути он забрал с собой полдюжины солдат – усталых мужчин, которые прислонились к стене, пытаясь хотя бы немного отдохнуть. Когда Деорнот их призывал, они печально качали головами, но надевали шлемы и следовали за ним, ему доверяли, и многие называли правой рукой принца.

«Однако Джошуа не повезло с его правой рукой, – мрачно подумал Деорнот, когда, согнувшись, бежал вперед, потея, несмотря на холодный серый воздух. – Надеюсь, эту он сохранит дольше. Кстати, где принц? Сейчас люди должны его видеть…»

Обогнув массивную стену Башни Дендиниса, Деорнот испытал потрясение, когда увидел, что люди сэра Гримстеда отступают, а солдаты в красно-синих цветах барона Годвига из Селлодшира занимают участок парапета.

– За Джошуа! – выкрикнул Деорнот и бросился вперед.

Солдаты у него за спиной эхом подхватили призыв, врезались с разбега в осаждавших и сумели оттеснить их назад. Один враг с криком упал со стены, размахивая руками, словно холодной ветер мог его подхватить. Люди Гримстеда воодушевились и перешли в наступление. Во время схватки с солдатами противника Деорнот забрал пику из рук мертвеца, получил тяжелый удар в бок тупым концом копья, но сумел оттолкнуть со стены первую из двух высоких лестниц. Через мгновение к нему присоединились два прибежавших с ним солдата, и они вместе отпихнули вторую лестницу; она стала медленно уходить назад, успевшие подняться на нее вражеские солдаты принялись изрыгать отчаянные проклятия, а их зияющие рты превратились в черные пустые дыры. Несколько мгновений лестница стояла вертикально между небом и землей, перпендикулярно к обоим; затем начала падать назад, и солдаты посыпались с нее, как яблоки с ветки, которую энергично трясут.

Вскоре на стене осталась лишь пара истекавших кровью солдат в красно-синей форме. Защитники сумели сбросить последние три лестницы, а Гримстед приказал подкатить громадный валун, чего не успели сделать до начала атаки. Теперь они столкнули его вниз, и камень рухнул на лестницы, превратив их в щепки и прикончив одного из вражеских солдат, сидевшего там, где упал камень.

Один из защитников стены, молодой бородатый солдат, с которым Деорнот как-то раз играл в кости, упал замертво, когда ему сломали шею краем щита. Четверо воинов сэра Гримстеда тоже погибли и теперь лежали, как сорванные ветром пугала, рядом с семью солдатами из Селлодшира, которые также не пережили схватку.

Деорнот чувствовал последствия удара в живот, полученного во время схватки, и стоял, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, когда к нему, хромая, подошел лишившийся пары зубов и с рваной раной на ноге Гримстед.

– Семь трупов здесь, и еще полдюжины рухнули со стены, – сказал рыцарь, с удовлетворением глядя на валявшиеся под стеной тела. – Ты потерял гораздо больше людей, чем мы, король Элиас.

Деорнот чувствовал тошноту, а ушибленное плечо пульсировало от боли, словно в него забили гвоздь.

– Но у короля… намного больше солдат, – ответил Деорнот. – Он может… позволить себе такие потери, они для него, как кожура от яблок.

Он понял, что сейчас его стошнит, и направился к краю стены.

– Яблочная кожура… – повторил он и наклонился над парапетом; он испытывал слишком сильную боль, чтобы чувствовать стыд.

♕

– Прочитайте еще раз, пожалуйста, – тихо сказал Ярнауга, глядя на свои переплетенные пальцы.

Отец Стрэнгъярд поднял взгляд, открыв уставший рот, чтобы задать вопрос. Но в этот момент мощный удар снаружи вызвал панику на лице одноглазого священника, и он быстро изобразил символ Дерева на груди.

– Камни, – сказал он, и его голос стал пронзительным. – Они бросают через стену камни! Не следует ли нам… может быть?…

– Люди, сражающиеся наверху, также подвергаются опасности, – сурово сказал старый риммер. – Мы здесь, потому что именно тут принесем больше пользы. Наши друзья ищут меч на белом Севере, им всем грозит смерть. Другой меч находится в руках врага, осаждающего наши стены. У нас осталась слабая надежда узнать, что случилось с клинком по имени Миннеяр, который принадлежал королю Фингилу, – только у нас есть такой шанс. – Выражение его лица смягчилось, когда он посмотрел на встревоженного Стрэнгъярда. – Те немногие камни, что способны долететь до внутренней части цитадели, должны сначала преодолеть высокую стену перед этой комнатой. Нам едва ли грозит опасность. А теперь, пожалуйста, еще раз прочитайте отрывок. В нем есть нечто неуловимое, но оно мне кажется важным.

Высокий священник некоторое время смотрел на страницу, в комнате наступила тишина, и лишь волны криков и призывов, смягченных расстоянием, долетали до них через окно, подобно туману. Губы Стрэнгъярда дрогнули.

– Читайте, – повторил Ярнауга.

Священник откашлялся.

– «…И тогда Джон направился в туннели под Хейхолтом – окутанные паром переходы и покрытые испариной коридоры, оживленные дыханием Шуракаи. Вооруженный лишь щитом и копьем, чувствуя, как дымится кожа его сапог, он приближался к логову огненного дракона и, вне всякого сомнения, испытывал такой страх, какой ему больше не доведется пережить за всю дальнейшую долгую жизнь…»

Стрэнгъярд прервал чтение.

– Какая в этом польза, Ярнауга? – спросил он. Что-то ударило в землю где-то рядом, словно упал гигантский молот. Стрэнгъярд стоически его проигнорировал. – Вы хотите… чтобы я продолжал? И прочитал описание схватки короля Джона с драконом?

– Нет, – Ярнауга махнул шишковатой рукой. – Перейдите к концу отрывка.

Священник аккуратно перевернул несколько страниц.

– «…Так он снова вышел на свет, несмотря на то, что не надеялся его увидеть. Те немногие, что остались у входа в пещеру, что само по себе было актом великой храбрости – кто мог знать, что произойдет у двери, ведущей в туннель разгневанного дракона? – кричали и ругались от радостного удивления, когда Джон Варинстен появился из логова дракона, и испытали потрясение, разглядев массивный изогнутый коготь, который он нес на окровавленном плече.

Они с криками выскочили перед ним на дорогу и повели его лошадь в Эрчестер, где жители подходили к окнам и выбегали на улицы. Поговаривали, что те, кто громче всех предсказывали Джону чудовищную смерть и ужасные последствия для себя из-за действий молодого рыцаря, изо всех сил прославляли его величайший подвиг. По мере того как распространялась весть о победе, ряды ликовавших горожан увеличивались – люди бросали цветы на дорогу перед Джоном, который ехал, подняв перед собой Сияющий Коготь, словно факел, по городу, принадлежавшему теперь ему…»

Вздохнув, Стрэнгъярд бережно сложил страницы манускрипта в коробку из кедра, которую нашел специально для него.

– Чудесная и пугающая история, я бы так сказал, Ярнауга, и Моргенес… да, он замечательно все излагает – но какая в том польза для нас? – со всем уважением, как вы понимаете.

Ярнауга нахмурился, глядя на шишковатые костяшки собственных пальцев.

– Я не знаю, но тут что-то есть. Доктор Моргенес, хотел он того или нет, заложил в свое описание какое-то важное сообщение. Небо, тучи и камни! Я почти могу это потрогать! И чувствую себя слепым!

В окно проникла новая волна шума: громкие, тревожные крики, потом позвякивание массивных доспехов, мимо пробежал отряд стражи.

– Я не думаю, что у нас осталось много времени для размышлений, Ярнауга, – наконец сказал Стрэнгъярд.

– Как и я, – ответил старый риммер, который принялся тереть глаза.

♕

Весь день армия короля Элиаса, точно прилив, атаковала каменные стены Наглимунда. Слабый солнечный свет отражался от полированного металла, когда волна за волной солдат в полных доспехах неслась к лестницам лишь для того, чтобы защитники города отбросили их прочь. Тут и там силы короля находили небольшие бреши в рядах суровых мужчин и враждебного камня, но всякий раз их заставляли отступить. Толстый Ордмаэр, барон Уттерсалля, защищал такую брешь несколько минут, схватившись врукопашную с солдатами в доспехах, без конца поднимавшимися по лестницам, прикончил четверых и удерживал остальных, пока не пришла помощь, но во время схватки получил смертельную рану.

Сам принц Джошуа привел отряд стражников, уничтожил лестницу и очистил от врагов весь участок стены. Меч принца Найдел, словно луч солнечного света, проникающего сквозь листву, наносил стремительные удары, разил одного врага за другим, пока они бессильно и неуклюже размахивали палашами и кинжалами.

Принц заплакал, когда нашли тело Ордмаэра. У них всегда были напряженные отношения, но Ордмаэр принял героическую смерть, и его гибель в разгар сражения заставила Джошуа подумать о тех, кто сегодня расстался с жизнью – копейщиках, лучниках и пехотинцах с обеих сторон, умиравших и залитых собственной кровью под холодными, затянутыми тучами небесами. Принц приказал отнести большое тяжелое тело барона в часовню замка, и стражники, безмолвно ругаясь, подчинились.

Когда покрасневшее солнце начало клониться к западному горизонту, появилось ощущение, что армия короля Элиаса устала: их попытки подвести осадные башни вплотную к стенам Наглимунда стали не слишком уверенными, штурмующие бросали лестницы при первых же попытках сопротивления осажденных. Эркинландерам было трудно убивать эркинландеров даже по приказу Верховного короля. И еще труднее, когда братья эркинландеры сражались, точно барсуки, защищающие свою нору.

Когда солнце зашло, со стороны палаток над полями поплыл скорбный зов горна, и солдаты Элиаса стали отступать, унося с собой раненых и множество мертвецов, оставив накрытые шкурами осадные башни и другие машины дожидаться сигнала к утренней атаке Наглимунда. А когда горн прозвучал снова, начали громко бить барабаны, словно напоминая защитникам города, что королевская армия, как зеленый океан, способна посылать все новые и новые волны атакующих. Казалось, барабаны говорили, что рано или поздно даже самый упрямый камень рассыплется в пыль.

Осадные машины, стоявшие, точно одинокие обелиски, перед стенами, являлись еще одним очевидными напоминанием Элиаса, что он намерен вернуться. Влажные шкуры не давали огненным стрелам их поджечь, но лорд-констебль Эдграм размышлял об этом весь день и после советов Ярнауги и Стрэнгъярда, наконец, придумал план.

Когда последние солдаты королевской армии спустились по склону в лагерь, Эдграм велел своим людям бесшумно зарядить две небольших пращи наполненными маслом мехами от вина. Очень скоро после нескольких удачных выстрелов масло разлилось по шкурам, и теперь оставалось лишь послать залитые горящей смолой стрелы в синий сумрак; прошло совсем немного времени, и четыре огромные башни превратились в пылающие факелы.

Люди короля не могли потушить огонь. Защитники на стенах хлопали в ладоши, радовались и кричали, а оранжевое пламя танцевало перед стенами.

Когда король Элиас, закутанный в большой черный плащ, точно человек теней, выехал из лагеря, защитники Наглимунда предавались радости. Когда Элиас обнажил свой странный серый меч и закричал, точно безумный, призывая дождь, чтобы тот потушил охваченные пламенем осадные башни, в их смехе зазвучала тревога. И только после того, как прошло некоторое время, а король продолжал метаться вдоль стен и его черный вороний плащ трепетал на холодном ветру, они начали понимать по ужасному гневу в голосе Элиаса: он рассчитывал, что пойдет дождь, и пришел в ярость, когда этого не случилось. Смех сменился испуганной тишиной. Защитники Наглимунда, один за другим, заканчивали праздновать и спускались со стен, чтобы перевязать раны. Ведь осада только началась. И они не могли рассчитывать на передышку по эту сторону небес.

♕

– У меня снова появились странные сны, Бинабик.

Саймон подъехал на лошади к Кантаке и остановился в нескольких ярдах от остального отряда. В их шестой день путешествия по белым Пустошам небо оставалось чистым, но было ужасно холодно.

– Какие сны? – спросил тролль.

Саймон поправил маску, которую сделал для него тролль, – кусок шкуры с прорезью, чтобы ослабить яростный блеск снега.

– О Башне Зеленого Ангела… и о какой-то маске. Прошлой ночью мне приснилось, что из нее сочится кровь.

Бинабик прищурился под собственной маской, потом указал на тусклую серую ленту, идущую вдоль горизонта у подножия гор.

– Я уверен, что это Диммерског, или Килакитсог, как называет его мой народ: Тень-лес. Мы доберемся до него через один или два дня.

Глядя на унылую полоску, Саймон почувствовал, что у него в груди растет раздражение.

– Мне плевать на проклятый лес, – резко ответил он, – и уже до смерти надоели снег и лед, лед и снег! Мы все замерзнем и умрем в этих диких местах! И что ты скажешь о снах, которые мне снятся?!

Тролль покачивался на спине Кантаки, которой пришлось перескочить через несколько небольших сугробов. Сквозь песню ветра до них донесся голос Эйстана, который что-то кому-то говорил.

– Я уже полон печали, – сдержанно сказал Бинабик, словно пытался привести в соответствие ритм своей речи с ритмом движения. – Две ночи я лежал без сна в Наглимунде, тревожась о вреде, который я тебе причиняю, предложив отправиться с нами. Я не знаю, что означают твои сны, и единственный способ это понять – пройти Дорогой Снов.

– Как мы делали в доме Джелой? – уточнил Саймон.

– Но я не верю в свои возможности, и мне никто не поможет, только не здесь и не сейчас. Вполне возможно, твои сны укажут нам путь, но я все равно считаю неразумным выходить на Дорогу Снов. Мы идем все вместе, такова наша судьба. Могу лишь сказать, что я стараюсь делать то, что кажется мне самым правильным.

Саймон немного подумал и тихонько фыркнул.

«Мы все здесь. Бинабик прав: мы вместе, и уже слишком поздно поворачивать назад».

– А если Ине… – Он сотворил знак Дерева, и его пальцы дрожали не только от мороза. – …Король Бурь… Дьявол? – наконец, спросил он.

Бинабик нахмурился.

– Дьявол? Враг вашего Бога? Почему ты задаешь такой вопрос? Ты слышал Ярнаугу и знаешь, кто такой Инелуки.

– Да, наверное. – Саймон содрогнулся. – Просто… я видел его в моих снах. Так или иначе, я думаю, это он. Красные глаза – больше ничего, все остальное совсем черное… как прогоревшие поленья, где еще тлеют угольки. – Саймону стало плохо от одних только воспоминаний.

Тролль пожал плечами, засунув руки в густой мех на шее волчицы.

– Он не наш Дьявол, друг Саймон, – сказал тролль. – Однако он зло, во всяком случае, для нас он хочет только самого плохого. И уже одно это – зло.

– И… дракон? – с сомнением спросил Саймон.

Бинабик резко повернул к нему голову, и его взгляд стал каким-то странным.

– Дракон? – переспросил Бинабик.

– Тот, что живет на горе, – ответил Саймон. – Его имя я не могу произнести.

Бинабик оглушительно расхохотался, выпустив целое облачко пара.

– Его зовут Игьярдук! Клянусь Дочерью Гор, у тебя слишком много тревог, мой юный друг! Дьявол! Драконы! – Он поймал на палец перчатки одну из своих слез и показал Саймону. – Смотри! – рассмеялся он. – Как будто кому-то нужен новый лед!

– Но там был дракон! – сердито заявил Саймон. – Все так говорят!

– Очень давно, Саймон. Это плохое место, но причина еще и в его удаленности, так мне кажется. Легенды кануков рассказывают о громадном ледяном черве, когда-то там жившем, и мой народ старался туда не соваться, но сейчас я думаю, что в тех краях поселились снежные леопарды и подобные им существа. Конечно, они также весьма опасны. К тому же гюне, как мы хорошо знаем, стали уходить гораздо дальше от своих прежних мест обитания.

– В таком случае мне нечего бояться? Всю ночь у меня в голове мешались разные ужасы, – признался Саймон.

– Я не говорил, что тебе нечего бояться, Саймон, – ответил Бинабик. – Нам следует постоянно помнить, что у нас есть враги, и весьма могущественные.

Они провели в Пустошах еще одну холодную ночь; еще один лагерный костер посреди безжизненных заснеженных полей. Более всего на свете Саймон хотел забраться в свою кровать в Наглимунде, накрыться одеялами, и пусть за стенами ревет самая кровавая битва в истории Светлого Арда. Он точно знал, что, если сейчас кто-нибудь предложит ему сухое теплое место для ночлега, он станет лгать, или убивать, или всуе поминать имя Усириса, чтобы его заполучить. Завернувшись в седельное одеяло и пытаясь унять стук зубов, Саймон был уверен, что чувствует, как ресницы примерзают к векам.

Волки скулили и выли в бесконечной темноте за пределами круга слабого света костра, вели между собой скорбные замысловатые разговоры. Двумя ночами раньше, когда спутники впервые их услышали, Кантака весь вечер нервно ходила вокруг костра, но с тех пор привыкла к ночным голосам своих соплеменников и лишь изредка отвечала тревожным поскуливанием.

– Почему она им не отвечает? – с тревогой спросил Эйстан. Житель северных равнин Эркинланда любил волков ничуть не больше, чем Слудиг, хотя к скакуну Бинабика теперь относился почти трепетно. – Почему не скажет им, чтобы убирались к дьяволу?

– Как и у людей, далеко не все стаи волков сохраняют мир между собой, – ответил Бинабик, что никого не успокоило.

Сегодня огромная волчица стойко игнорировала вой – делала вид, что спит, но выдавала себя тем, что выставляла уши в сторону самых громких голосов своих соплеменников. «Волчьи песни, – подумал Саймон, кутаясь в одеяло, – это самый печальный звук из всех, что мне доводилось слышать».

«Что я тут делаю? – спрашивал он себя. – Почему здесь каждый из нас? Мы ищем среди жуткого снега какой-то меч, про который вот уже много лет никто не вспоминал. Между тем принцесса и все остальные остались в замке и ждут нападения короля! Глупо! Бинабик вырос в горах, среди снега, Гриммрик, Эйстан и Слудиг солдаты. И один лишь Эйдон знает, чего хотят ситхи. Так почему я здесь? Это так глупо!»

Вой прекратился. Длинный указательный палец коснулся Саймона, заставив его подпрыгнуть на месте.

– Ты слушаешь волков, Сеоман? – спросил Джирики.

– Трудно их не слушать, – ответил Саймон.

– Волки поют такие яростные песни. – Ситхи покачал головой. – Они похожи на вашего смертного короля. Поют о том, где были, что видели, что нюхали. Рассказывают друг другу, где бегают лоси и кто с кем спарился, но чаще всего просто плачут: «Я! Я здесь!» – Джирики улыбнулся, глядя на угасающее пламя, слегка прикрыв глаза.

– Вы хотите сказать, что мы… смертные, говорим то же самое?

– Словами и без них, – отозвался принц. – Попытайся посмотреть на мир нашими глазами: для зида’я смертные часто кажутся детьми. Долгоживущие ситхи не спят, они бодрствуют на протяжении долгой ночи истории. А вы, люди, подобно детям, хотите оставаться у огня рядом со старейшинами, слушать песни и истории и смотреть на танцы. – Он махнул рукой вокруг, словно темнота была населена невидимыми, что-то праздновавшими людьми.

– Но это невозможно, Саймон, – доброжелательно продолжал Джирики. – Вы не можете. Вашему народу суждено умирать, в то время как нашему позволено гулять и петь под звездами всю ночь. Быть может, есть некое богатство в ваших ночных снах, которых зида’я не понимают.

Казалось, звезды, висевшие на черном хрустальном небе, ускользают прочь, погружаясь в необъятную ночь. Саймон подумал о ситхи и жизни, что не кончается, и не сумел понять, как такое может быть. Промерзший до костей – возможно, до самой души, – он наклонился ближе к огню и снял промокшие рукавицы, чтобы согреть руки.

– Но ситхи могут умереть, разве не так? – осторожно спросил он, ругая себя за неуверенную речь.

Джирики наклонился к нему, прищурился, и на пугающее мгновение Саймону показалось, что он ударит его за опрометчивую смелость. Однако Джирики лишь взял дрожавшую руку Саймона и слегка ее повернул.

– Твое кольцо, – сказал принц, глядя на узор в форме рыбы. – Прежде я его не видел. Кто тебе его дал?

– Мой… мой наставник, да, наверное, он, – запинаясь, ответил Саймон. – Доктор Моргенес из Хейхолта. Он послал его за мной, Бинабику. – Прохладная рука принца ситхи вызывала у Саймона тревогу, но он не решался высвободиться.

– Значит, ты один из тех смертных, кому известна Тайна? – спросил Джирики, внимательно глядя на Саймона.

Глубина его золотых глаз, сиявших в отблесках костра, пугала.

– Т-т-тайна? Н-н-нет! Нет! Я не знаю никакой тайны!

Некоторое время Джирики удерживал взгляд Саймона так же цепко, как если бы сжимал двумя руками его голову.

– Но тогда почему он дал тебе кольцо? – спросил Джирики, главным образом обращаясь к себе, затем покачал головой и выпустил руку Саймона. – И я сам подарил тебе Белую Стрелу! Воистину, предки выбрали для нас странную дорогу! – Он повернул голову и снова стал смотреть в мерцавшее пламя, отказавшись отвечать на дальнейшие вопросы Саймона.

«Тайны, – недовольно подумал Саймон, – опять тайны! Они есть у Бинабика, были у Моргенеса, а ситхи ими полны! Ну почему для этого наказания выбрали именно меня? Почему все постоянно навязывают мне свои секреты?!»

Некоторое время он беззвучно плакал, обнимая колени и дрожа, мечтая о невозможном.

Они добрались до восточной границы Диммерскога к середине следующего дня. Хотя лес кутался в толстое одеяло белого снега, тем не менее казалось, будто они попали в дом теней, как назвал его Бинабик. Отряд не стал заходить под кроны; возможно, они даже не выбрали бы эту тропу, такой угрожающей казалась атмосфера в нем. Деревья, несмотря на размеры, а некоторые были огромными, казались карликовыми и изогнутыми, словно сгибались под бременем ветвей и снега. Открытые пространства между искривленными стволами походили на прорытые обезумевшим и пьяным кротом странно наклонные тоннели, ведущие в опасные, полные тайн глубины.

Они двигались почти в полной тишине, лишь снег негромко хрустел под копытами лошади Саймона, и он представлял, как, пройдя по открытым тропам, наконец окажется в залах Диммерскога с древесными колоннами и белыми крышами – кто б мог такое представить? Быть может, в темное, злобное сердце леса, место, где все деревья дышат вместе и обмениваются бесконечными слухами, пока их ветви трутся друг о друга, или слушают сердитый шепот ветра сквозь сучки и замерзшие листья.

В тот вечер они разбили лагерь на открытом месте, хотя Диммерског был совсем рядом, точно спящее животное. Никто не хотел провести ночь под кронами деревьев, особенно Слудиг, выросший на историях, в которых жуткие существа бродили по бледным коридорам леса. Казалось, ситхи все равно, но Джирики провел вечер, смазывая свой меч из ведьминого дерева. И вновь отряд жался к костру, а пронизывающий восточный ветер беспрерывно швырял в них вихревые потоки снега, метался в кронах деревьев, и ветки громко стучали друг о друга.

Два дня медленного продвижения вперед позволили им обогнуть лес и преодолеть последний открытый участок перед подножием гор. Со всех сторон их окружали унылые картины, солнечный свет отражался от снега, и очень скоро голова у Саймона разболелась от необходимости постоянно щуриться, однако стало немного теплее. Снегопад продолжался, но ветер больше не проникал под плащи, как на горных склонах.

– Смотрите! – воскликнул Слудиг, указывая на пологий склон впереди.

Сначала Саймон ничего не увидел, кроме неизменных, покрытых снегом скал и деревьев. Но потом, когда его взгляд скользнул вдоль линии невысоких холмов, заметил движение. Два силуэта со странными очертаниями – или их было четыре и они странным образом соединились? – выделялись на вершине гребня, примерно в фурлонге от них.

– Волки? – испуганно спросил Саймон.

Бинабик выехал немного вперед на открытое место и приложил руки в перчатках ко рту:

– Яах агоник мидж-айах ну тутусик, хенимаатак? – позвал он. Его слова отозвались коротким эхом и стихли в холмах. – На самом деле кричать не нужно, – прошептал он удивленному Саймону. – Выше в горах это может вызвать снежную лавину.

– Но кому ты…

– Шшш, – Бинабик помахал рукой.

Через мгновение два силуэта двинулись им навстречу, и теперь Саймон смог разглядеть, что это маленькие люди, каждый верхом на мохнатом баране с винтовыми рогами. Тролли! Один из них что-то крикнул. Бинабик внимательно его выслушал и с улыбкой обратился к своим спутникам:

– Они хотят знать, куда мы направляемся, нет ли среди нас питающегося плотью риммера и не является ли он нашим пленником?

– Пусть их заберет дьявол! – прорычал Слудиг.

Улыбка Бинабика стала еще шире, и он повернулся к гряде.

– Бинбиникгабеник эа сикка! – крикнул он. – АкСиккам мо-хинак да Иджарджук!

Две круглых головы в капюшонах некоторое время бесстрастно, словно оказавшиеся в лучах солнечного света совы, на него смотрели, но через мгновение один из них постучал себя в грудь рукой в рукавице, а другой нарисовал в воздухе большой круг, они развернули своих скакунов и съехали с гряды в облако снега.

– И что все это значит? – недовольно спросил Слудиг.

Усмешка Бинабика стала напряженной.

– Я сказал им, что мы направляемся в Урмшейм, – объяснил он. – Один показал знак, защищающий от зла, а другой использовал амулет, оберегающий от безумцев.

После того как отряд поднялся на некоторое расстояние в горы, они решили разбить лагерь на небольшом скалистом плато, расположенном на мантии Урмшейма.

– Здесь нам следует оставить лошадей и вещи, которые лучше не брать с собой, – сказал Бинабик, оглядев плато.

Джирики подошел к его краю и посмотрел вверх, изучая покрытую снегом вершину Урмшейма, озаренную с запада розовыми лучами заходившего солнца. Ветер подхватил плащ ситхи и, словно лавандовые тучи, швырнул пряди волос ему в лицо.

– Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видел это место, – сказал он.

– Вы уже поднимались на вершину Урмшейма? – спросил Саймон, сражавшийся с пряжкой подпруги лошади.

– Я никогда не видел дальнюю сторону пика, – ответил ситхи. – Это будет для меня новым опытом – увидеть восточную часть царства хикеда’я.

– Норнов? – уточнил Саймон.

– Все, что севернее гор, передано им много лет назад, во время Расставания. – Джирики вернулся к оврагу. – Ки’ушапо и Сиянди должны приготовить убежище для лошадей. Видите, под каменным карнизом растет кустарник, он может оказаться полезным, если закончится сено. – Он перешел на язык ситхи, и Ан’наи и двое его товарищей начали готовить более солидный лагерь, чем те, что они разбивали все последние ночи.

– Эй, Саймон, посмотри, что я принес! – позвал Бинабик.

Юноша миновал троих солдат, которые рубили небольшие деревья для костра. Тролль сидел на корточках, разворачивая свертки, которые достал из седельных сумок.

– Кузнец из Наглимунда посчитал меня столь же безумным, сколь маленьким. – Бинабик улыбнулся, когда Саймон к нему подошел. – Однако сделал для меня то, о чем я попросил.

Когда тролль развязал мешки, оказалось, что внутри находится множество непонятных предметов – покрытые шипами металлические пластины с ремнями и пряжками, странные молотки с заостренными головками и упряжь, которая подошла бы очень маленьким лошадям.

– Что это? – поинтересовался Саймон.

– То, что необходимо, чтобы добиться расположения и завоевать горы. – Бинабик усмехнулся. – Даже кануки, с их ловкостью, не пытаются покорить самые высокие пики без подготовки. Смотри, это нужно надеть на сапоги. – Он указал на пластины с шипами. – А вот ледорубы – они бывают очень полезны. Слудиг их наверняка видел.

– Упряжь?

– Она нужна для того, чтобы связать нас вместе. Если бы у нас было время, я бы приготовил упряжь и для Кантаки. Она расстроится, что ей придется остаться, нам предстоит грустное расставание. – Тролль запел печальный мотив, намазывая снаряжение маслом и полируя его.

Саймон молча смотрел на диковинные предметы. Раньше он считал, что взбираться в гору все равно что подниматься по лестнице, ведущей в Башню Зеленого Ангела, – круто вверх, но не слишком сложно. А разговоры про срывавшихся людей и тонкий лед…

– Привет, парень Саймон! – Это был Гриммрик. – Пришел помочь. Возьму кое-какие вещи. Нам остался всего один нормальный вечер, а потом мы отправимся убивать себя на горе.

Ночью, во сне, перед Саймоном вновь возникла высокая белая башня. Он в отчаянии прижимался к ее влажным от крови стенам, внизу выли волки, а темное красноглазое существо звонило в зловещие колокола.

♕

Хозяин постоялого двора поднял взгляд и открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал. Он моргал и сглатывал, точно лягушка.

Незнакомец был монахом, одетым в черную сутану с капюшоном, покрытую во многих местах дорожной грязью. Поражали его размеры, он был довольно высоким и огромным, как бочка с элем, настолько широким, что в таверне, не слишком хорошо освещенной с самого начала, заметно потемнело, когда он вошел.

– Я… мне очень жаль, святой отец. – Хозяин постоялого двора льстиво улыбнулся. Перед ним стоял приверженец бога эйдонитов, который выглядел так, словно мог выдавить из тебя все грехи сразу, если у него возникнет такое желание. – О чем вы хотели спросить?

– Я сказал, что побывал на всех постоялых дворах, на каждой улице поблизости от пристани, и нигде мне не сопутствовал успех. У меня болит спина. Дай мне кружку лучшего эля из того, что у тебя есть. – Монах тяжелой поступью направился к столу и опустил могучее тело на заскрипевшую скамью. – В вашем проклятом Эбенгеате больше постоялых дворов, чем дорог.

Хозяин отметил про себя, что у него характерный для риммеров акцент. Это объяснило и то, что кожа на его лице была розовой: он слышал, что у риммеров такая густая щетина, что им приходится бриться трижды в день – тем немногим, кто с самой юности отращивает бороды.

– Мы живем в портовом городе, святой отец, – сказал хозяин, поставив большую кружку перед мрачным усталым монахом. – Ну, а если учесть, что творится в последнее время… – Он пожал плечами и скорчил гримасу. – Многие приезжие хотят снять здесь комнату.

Монах вытер пену с верхней губы и нахмурился.

– Я знаю, – прорычал он. – Какой ужасный позор. Бедный Ллут…

Владелец таверны нервно оглянулся, но стражники-эркинландеры не обращали на них внимания.

– Вы сказали, что вам не повезло, отец, – напомнил он монаху, меняя тему разговора. – Могу я спросить, что вы ищете?

– Монаха, – прорычал великан, – брата монаха и молодого парня. Я прочесал все вокруг гавани.

Владелец таверны улыбнулся, полируя металлическую кружку фартуком.

– И сюда вы пришли в самом конце? Прошу прощения, святой отец, но я думаю, ваш бог вас испытывает.

Великан крякнул и оторвался от кружки с элем.

– Что ты хочешь сказать?

– Они здесь были – если они те, кого вы ищете, – заявил хозяин таверны.

Удовлетворенная усмешка застыла на его лице, когда монах вскочил со скамейки. Его покрасневшее лицо оказалась в нескольких дюймах от лица хозяина.

– Когда?

– Д-два-три д-дня назад – я не уверен… – пробормотал напуганный хозяин таверны.

– Ты действительно не уверен? – угрожающе сказал монах. – Или хочешь денег? – Он похлопал по своей сутане.

Хозяин не знал, что находится под одеждой у странного монаха – нож или кошелек; он никогда не любил последователей Усириса, а житье в Эрнистире, самом многонациональном городе страны, только убедило его в собственной правоте.

– О нет, святой отец, правда! Они… были здесь несколько дней назад. Спрашивали про корабль, отплывающий в Пердруин. Монах – лысый и невысокий, верно? А парень худенький и черноволосый? Да, они сюда заходили.

– И что ты им сказал? – спросил монах.

– Предложил поискать старого Гилсгиата в «Эйргид Рамх» – это таверна с веслом, нарисованным на входной двери, у самого конца причалов!

Он в страхе замолчал, когда огромные лапищи монаха сжали его плечи. Хозяин таверны был довольно сильным мужчиной, но сейчас чувствовал себя, как ребенок в руках матери. Через мгновение, когда его еще пошатывало после пережитых объятий, монах вложил в его ладонь золотой империал.

– Да благословит милосердный Усирис твой постоялый двор, эрнистириец! – великан взревел так, что люди стали поворачивать головы даже на улице. – Это первая удача с того самого момента, как я начал проклятые богом поиски! – И он выскочил из таверны, словно в ней бушевал пожар.

Хозяин втянул в себя воздух и сжал все еще теплую монету в кулаке.

– Совершенно безумны эти эйдониты, – пробормотал он себе под нос. – Тронутые.

♕

Она стояла у поручней и смотрела, как Эбенгеат проплывает мимо, скрываясь в тумане. Ветер трепал ее коротко подстриженные черные волосы.

– Брат Кадрах! – позвала она. – Иди сюда. Есть ли в мире еще что-то столь же прекрасное?

Она указала на сверкавшую зеленую полоску океана, которая отделяла их от погрузившегося в туман берега.

Над пенным следом лодки кружили чайки.

Монах махнул вялой рукой – он сидел на корточках рядом с грудой закрепленных веревками бочек.

– Получай удовольствие… Малахия, – ответил Кадрах. – Я никогда не любил моря. И, видит бог, не рассчитываю, что это путешествие изменит мое к нему отношение.

Он вытер морские брызги – или пот – со лба. Кадрах не прикоснулся к вину с того самого момента, как они ступили на борт маленького суденышка.

Мириамель посмотрела на пару матросов-эрнистирийцев, которые с любопытством поглядывали в ее сторону с передней палубы. Она опустила голову, подошла к монаху и села рядом.

– Почему ты согласился составить мне компанию? – спросила она через некоторое время. – Я до сих пор не могу этого понять.

Монах не поднял головы.

– Я согласился, потому что леди мне заплатила, – ответил Кадрах.

Мириамель надвинула капюшон еще ниже.

– Ничто лучше океана не может напомнить о самом важном, – тихо сказала она и улыбнулась.

Ответная улыбка Кадраха получилась вялой.

– О добрый Господь, чистая правда, – простонал он. – Мне это напомнило, что жизнь сладка, море вероломно, а я глупец.

Мириамель серьезно кивнула, глядя на паруса, которые раздувал ветер.

– Эти вещи полезно помнить, – сказала она.

Глава 42

Под Деревом Удун

♕

– Нам некуда спешить, Элиас, – прорычал Гутвульф. – Совершенно некуда. Наглимунд крепкий орешек… впрочем, вы и раньше это знали…

Он и сам слышал, что говорит неразборчиво; ему требовалось напиться только ради того, чтобы хватило мужества смотреть в лицо старого товарища. Граф Утаниата больше не чувствовал себя спокойно рядом с королем, не говоря уже о том, чтобы сообщать ему плохие новости.

– У тебя было две недели. Я дал тебе все – армию, осадные машины, все! – Король нахмурился и потер лицо. Он выглядел усталым и больным и до сих пор так и не посмотрел Гутвульфу в глаза. – Я больше не могу ждать. Завтра день летнего солнцестояния!

– Но какое это имеет значение? – Гутвульф неожиданно почувствовал холод и тошноту, отвернулся и выплюнул лимонный корень, вдруг потерявший вкус. В палатке короля было холодно и сыро, как на дне колодца. – Никому еще не удавалось без предательства взять замок одного из великих домов за две недели, даже если его плохо защищали, – а наглимундцы сражаются, как загнанные в угол животные! Проявите терпение, ваше величество; только терпение, больше ничего не требуется. Пройдет несколько месяцев, и голод сделает свое дело.

– Месяцы! – Смех Элиаса был каким-то пустым. – Он говорит, месяцы, Прайрат!

Красный священник ответил улыбкой скелета.

Внезапно король перестал смеяться и так сильно опустил подбородок, что едва не коснулся рукояти длинного серого меча, стоявшего между его коленями. Что-то в этом мече не нравилось Гутвульфу, хотя он понимал, что глупо так думать о вещи. И все же Элиас всюду с ним ходил, как с избалованной собачонкой. – Сегодня у тебя последний шанс, Утаниата. – Голос Верховного короля стал хриплым и низким. – Либо ворота откроются, либо я буду вынужден принять… другие меры.

Гутвульф, покачиваясь, встал.

– Ты сошел с ума, Элиас? Совсем сошел с ума? Как мы можем… подрывники еще не успели прокопать и половину туннеля… – Он смолк, ему вдруг показалось, что он зашел слишком далеко. – Какое значение имеет завтрашнее летнее солнцестояние? – Гутвульф опустился на колено и умоляюще попросил: – Говори со мной, Элиас.

Граф опасался вспышки ярости, но все еще рассчитывал на возвращение прежних дружеских отношений. Он не получил ни того ни другого.

– Ты не сможешь понять, Утаниата, – ответил Элиас, красные глаза которого неотрывно смотрели на стену шатра. – У меня есть… другие обязательства. Завтра все изменится.

♕

Саймон думал, что научился понимать зиму. После путешествия по безжизненным Пустошам, после бесконечных белых дней, наполненным ветром и снегом, слепившим глаза, он был уверен, что уже не осталось уроков, которые зима могла ему преподать. После первых нескольких дней, проведенных на Урмшейме, он поражался собственной наивности.

Они шли по узким ледяным тропинкам, связанные веревками в единое целое и стараясь как можно надежнее ставить ноги, прежде чем сделать следующий шаг. Временами поднимался ветер, который набрасывался на них, словно они были листьями, и им ничего не оставалось, как прижиматься к ледяному камню и ждать, когда он стихнет. Да и сама тропинка у них под ногами была предательски опасной, и Саймон, побывавший почти на всех самых высоких зданиях Хейхолта и считавший себя умелым скалолазом, то и дело скользил по ней, пытаясь удержаться на крошечном пространстве шириной всего два локтя от стены до пропасти – и лишь снежные облака отделяли его от далекой земли. Когда он смотрел вниз с Башни Зеленого Ангела, она представлялась ему вершиной мира, но сейчас он думал, что стоять там было столь же безопасно, как на стуле в кухне замка.

С горной тропы Саймон видел другие вершины и клубившиеся над ними тучи. Перед ним расстилался северо-восток Светлого Арда, казавшийся таким далеким, что Саймон от него отвернулся. Ему не стоило смотреть вниз с такой высоты, сердце начинало отчаянно колотиться в груди, а в горле перехватывало. Он всем сердцем жалел, что не остался в Наглимунде, но ему ничего не оставалось, как продолжать подъем.

Часто он ловил себя на том, что молится, надеясь, что большая высота, на которой они находились, позволит его словам быстрее добраться до небес.

Высота, вызывавшая тошноту, и быстро исчезавшая уверенность уже сами по себе пугали, но Саймон был связан веревкой с остальными, за исключением ситхи. Таким образом, им следовало тревожиться не только о собственных ошибках: за любой неверный шаг одного заплатят все, и они рухнут вниз, в бесконечную бездонную пропасть, как рыболовная леска с грузилом. Они продвигались вперед мучительно медленно, но никто, и прежде всего Саймон, не хотел торопиться.

Впрочем, не все уроки гор оказались болезненными. Хотя воздух был таким разреженным и жутко холодным, что иногда Саймону казалось: еще один вдох и он превратится в замерзший камень, лед вокруг создавал настроение экзальтации, открытости и нематериальности, словно внезапно налетевший ветер прошил его насквозь.

Ледяной горный склон обладал какой-то болезненной красотой. Саймон никогда не думал, что лед имеет цвет; да, он не раз видел прирученный вариант, покрывавший крыши и колодцы Хейхолта в джоневер, он был прозрачным, как бриллиант, или молочно-белым. Но Урмшейм в своих снежных доспехах из вспученного и волнистого льда под порывами ветра и лучами такого далекого солнца казался волшебным лесом всех цветов радуги, населенным диковинными существами. Высоко над головами путешественников вздымались огромные ледяные башни, раскрашенные в разные оттенки морской зелени и фиолета. В других местах ледяные утесы трескались и падали вниз хрустальными обломками. И тогда появлялись новые грани, украшенные самоцветами на темно-синем фоне, которые превращались в мозаичную мешанину, точно кубики архитектора-великана.

В одном месте черные кости двух замерзших и давно умерших деревьев стояли, точно забытые часовые, на краю заполненной белым туманом расселины. Ледяная полоса, протянувшаяся между ними, стала тонкой, точно пергамент, под лучами солнца; высохшие деревья казались воротными столбами рая, а лед между ними – мерцающим, тающим веером, превращавшим дневной свет в сияющую радугу рубиновых и оранжевых оттенков, сполохов золота, лаванды и бледно-розового, и все это – Саймон был совершенно уверен – заставляло казаться даже знаменитые окна Санцеллан Маистревиса тусклыми, как вода в пруду или растаявший воск.

Но если бриллиантовая кожа отвлекала внимание, то холод горного сердца строил свои коварные планы относительно незваных гостей. Ближе к вечеру первого дня, когда даже Саймон и его смертные друзья начали привыкать к необычному и осторожному ритму шагов, навязанному им шипами на сапогах Бинабика, – ситхи, презиравшие подобные устройства, совершали подъем почти так же медленно и осторожно, как остальные, – тьма расползлась по небу так внезапно, как чернила по промокательной бумаге.

– Ложитесь! – закричал Бинабик, когда Саймон и два эркинландских солдата с любопытством уставились на небо, где несколько мгновений назад висело солнце. Слудиг, шедший за Эйстаном и Гриммриком, уже бросился на жесткий снег. – Всем лечь! – снова крикнул тролль.

Эйстан уложил Саймона на снег.

Пока Саймон размышлял о том, что такого опасного увидел Бинабик впереди и что делают ситхи, исчезнувшие за поворотом тропы, за юго-восточной гранью Урмшейма, он услышал, как изменился ветер, который вот уже несколько часов завывал, а теперь перешел на пронзительный визг. Саймон почувствовал толчок, его куда-то потянуло, и он изо всех сил вцепился пальцами в лед, прятавшийся под снегом. Еще через мгновение раздался такой оглушительный раскат грома, что у него заболели уши. И, пока эхо первого удара еще носилось по долине внизу, следующий встряхнул его, как Кантака могла бы обойтись с пойманной крысой. Саймон застонал и прижался к земле, а ветер продолжал рвать его одежду ледяными пальцами, гром гремел снова и снова, казалось, огромная скала стала наковальней для гигантского молота в жуткой кузнице.

Буря прекратилась так же внезапно, как началась. Саймон еще несколько долгих мгновений лежал, распростершись, на промерзшей земле, стараясь не шевелиться и прижимая к ней лоб, даже после того, как рев ветра заметно ослабел. Когда он, наконец, сел, в ушах у него звенело, а белое солнце выбиралось из темных туч. Рядом, словно смущенный ребенок, сидел Эйстан, из носа у него текла кровь, а на бороду налип снег.

– Клянусь Эйдоном! – выругался он. – Страдающим, окровавленным Эйдоном и Господом Всемогущим. – Он вытер нос тыльной стороной ладони и тупо уставился на красную полоску, оставшуюся на меховой рукавице. – Что?…

– Нам повезло, что мы находились на широкой части тропы, – сказал Бинабик, поднимаясь на ноги. Хотя тролль был также весь в снегу, он выглядел почти веселым. – Здесь бури налетают очень быстро.

– Быстро… – пробормотал Саймон, глядя вниз. Он умудрился наступить шипами правого сапога на щиколотку левой ноги и, если судить по боли, пробил кожу до крови.

Через мгновение из-за поворота тропы появилась стройная фигура Джирики.

– Вы кого-нибудь потеряли? – крикнул он.

Когда Бинабик ответил, что все целы, ситхи сделал насмешливый салют и снова исчез.

– Я не заметил на нем снега, – с обидой сказал Слудиг.

– Горные бури начинаются быстро, но ситхи двигаются еще быстрее, – ответил тролль.

Семеро путешественников провели первую ночь возле внутренней стены неглубокой ледяной пещеры на восточном склоне горы, тропа осталась всего в пяти или шести локтях от них – дальше зияла черная пропасть. Пока Саймон сидел и трясся от всепроникающего холода, утешаясь, но не в силах согреться от тихих песен Джирики и Ан’наи, он вспомнил, что однажды сонным утром ему сказал доктор Моргенес, когда он пожаловался, что ему приходится жить в крыле для слуг, где нет никакой возможности побыть одному.

«Никогда не делай свой дом в каком-то месте, – сказал старик, которого настолько разморило солнце, что он сумел лишь погрозить Саймону пальцем. – Найди для себя дом в собственной голове. Ты поймешь, что его нужно населить – воспоминаниями, верными друзьями, любовью к знаниям и другими подобными вещами. – Моргенес усмехнулся. – И тогда он отправится с тобой в любое путешествие. И ты никогда не будешь страдать из-за его отсутствия – если, конечно, не потеряешь голову».

Саймон все еще не до конца понимал, что имел в виду доктор; больше всего на свете, это он знал совершенно точно, ему хотелось иметь дом, который он мог бы снова назвать своим. Голая комната отца Стрэнгъярда в Наглимунде стала обладать этим свойством всего через неделю. И все же была некоторая романтика в том, чтобы жить на дороге, превращая в свой дом то место, где ты останавливаешься, как хирка, торговец лошадьми. Но и другая жизнь его тоже привлекала. У Саймона появилось ощущение, что он путешествует уже долгие годы – а сколько прошло времени на самом деле?

Пока Саймон старательно считал, прибегая к помощи Бинабика, когда не мог вспомнить сам, сколько раз обратилась луна, он с удивлением обнаружил, что с тех пор, как он покинул Хейхолт, миновало почти два месяца! Поразительно, но это было правдой: тролль подтвердил его догадку, сказав, что прошло три недели ювена, а Саймон точно знал, что его путешествие началось в злополучную Ночь Побивания Камнями, в последние часы авриля. Как изменился мир за последние семь недель! И – мрачно подумал он, постепенно погружаясь в сон, – по большей части к худшему.

Поздним утром следующего дня отряд поднимался вверх по массивному ледяному уступу, который косо уходил вниз, подобно огромному брошенному свертку, когда Урмшейм нанес новый удар. С ужасающим скрежетом длинный клин льда стал из сине-серого белым, оторвался и заскользил вниз по склону под ногами Гриммрика. Эркинландер успел лишь удивленно вскрикнуть, а через мгновение исчез из вида в образовавшейся расселине. Не успев ничего понять, Саймон почувствовал, как его потащило вперед, он рухнул на снег, отчаянно пытаясь схватиться рукой за ледяную стену; черная расселина приближалась.

Охваченный беспомощным ужасом, Саймон увидел образовавшуюся на месте тропы щель, дальше начиналась пустота глубиной в половину лиги. Он закричал, чувствуя, как его тащит вперед, а пальцы безрезультатно цепляются за скользкую тропу.

Бинабик шел первым, и поразительная быстрота позволила троллю нырнуть вперед, как только он услышал треск ломающего льда; он распростерся лицом вниз, цепляясь за лед рукой в перчатке и одновременно всаживая в него ледоруб и шипы на сапогах. Сильная рука Эйстана схватила Саймона за пояс, но даже масса бородатого солдата не смогла остановить их движения к расселине. Невидимый Гриммрик тянул их вниз, он отчаянно кричал, раскачиваясь на веревке над пустотой, где клубился снег. Слудиг, находившийся в самом конце, сумел временно остановить Саймона и Эйстана и с тревогой что-то кричал, призывая на помощь ситхи.

Ан’наи и принц Джирики быстро вернулись, едва касаясь поверхности, точно снежные зайцы, и сразу же вогнали в лед свои ледорубы, привязав к ним веревку Бинабика надежными узлами. Освободившийся тролль вместе с ситхи пополз назад, чтобы помочь Слудигу.

Саймон почувствовал, как тяга усилилась и расстояние до расселины стало увеличиваться. Теперь он скользил назад. Он не умрет! – во всяком случае, не сейчас. Ему удалось встать на ноги и поднять потерянную рукавицу, в голове пульсировала боль.

Теперь, когда весь отряд объединил усилия, им удалось вытащить Гриммрика – он потерял сознание, и его лицо под капюшоном стало серым, но вскоре он оказался в безопасном месте. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Гриммрик пришел в себя и узнал своих спутников, но его отчаянно трясло, как будто у него началась смертельная лихорадка. Слудиг и Эйстан сделали носилки из двух меховых плащей и несли его, пока путники не нашли место, чтобы разбить лагерь.

Им удалось отыскать подходящую расселину только после того, как они выбрались на настоящую скалу; солнце к тому моменту достигло зенита, но у них не было выбора, и пришлось раньше времени разбить лагерь. Они разожгли маленький костер, пламя доходило лишь до колен, растопку они принесли с собой от подножия Урмшейма именно для такого случая. Дрожавший Гриммрик лежал рядом с костром, стуча зубами и дожидаясь целебного отвара, который ему готовил Бинабик из лекарственных растений и порошков, лежавших в его сумке. Никто не жалел драгоценное тепло для Гриммрика.

День постепенно заканчивался, узкая полоска солнца пробежала по синим стенам склона, а потом исчезла, и стало еще холоднее. Саймон, мышцы которого дрожали, точно струны лютни, а уши болели несмотря на меховой капюшон, чувствовал, что он куда-то соскальзывает – столь же резко и безнадежно, как его тащило к обнаженному мраку бездны в недавнем сне наяву. Но вместо черного холода сон обхватил его теплыми благоухающими руками.

Снова наступило лето – как же давно его не было! Но это уже не имело значения, ведь время года, наконец, изменилось, и в жарком воздухе нетерпеливо жужжали пчелы. Весенние цветы уже расцвели, стали большими и перезрелыми, их лепестки были коричневыми, как корочка пирога с бараниной, который пекла Джудит в камине замка. В полях под стенами Хейхолта пожелтела трава, и начались ее алхимические превращения, они закончатся осенью, когда ее сложат в золотые благоухающие скирды, которые раскрашивали землю, точно маленькие домики.

Саймон слышал сонное пение пастухов, которые вели блеющий домашний скот с лугов, эхом вторившее гудению пчел. Лето! Скоро будут праздники и ярмарки… Святого Сутрина, Середины мансы, но сначала его любимый праздник – Летнее солнцестояние…

Летнее солнцестояние, когда все становится иным, все меняет облик, когда друзья надевают маски, а враги костюмы, они смешиваются друг с другом в темноте… когда всю бессонную ночь играет музыка, а Уединенный сад украшают серебряные ленточки, и смеющиеся, танцующие фигуры населяют лунные просторы.

– Сеоман? – чья-то рука сжала его плечо и легонько потрясла. – Сеоман, ты плачешь, проснись.

– Танцоры… маски…

– Проснись! – рука тряхнула его сильнее.

Саймон открыл глаза и увидел Джирики в тусклом косом свете.

– Похоже, тебе приснился пугающий сон, – сказал ситхи, опускаясь на корточки рядом с Саймоном.

– Но… на самом деле, нет. – Он содрогнулся. – Было л-лето… день Летнего солнцестояния…

– Вот оно как. – Джирики приподнял бровь и изящно пожал плечами. – Я подумал, что ты забрел в такие царства, где тебе не следовало находиться.

– Что может случиться плохого летом?

Принц ситхи снова пожал плечами, потом достал что-то из плаща – жест любимого дядюшки, пытающегося игрушкой отвлечь внимание хныкающего ребенка, – блестящий предмет в изящной резной деревянной рамке.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил Джирики.

– …Зеркало? – Саймон не совсем понимал, о чем ситхи спрашивает.

Быть может, принц знал, что Саймон уже брал его в руки в пещере?

Джирики улыбнулся.

– Да. Но это очень необычное зеркало с весьма долгой историей. Тебе известно, что можно с ним сделать? – Он протянул руку и постучал пальцем по заросшей щеке Саймона. – Попытайся догадаться?

– В-в-видеть вещи, расположенные д-д-далеко? – спросил он после некоторых колебаний, ожидая неизбежной вспышки возмущения.

Ситхи на него посмотрел.

– Ты слышал о зеркалах зида’я? – наконец после короткого колебания спросил Джирики. – Они все еще являются предметами песен и легенд?

Теперь у Саймона появился шанс ускользнуть от правды. Однако собственные слова его удивили.

– Нет, – сказал Саймон. – Я заглянул в него, когда мы находились в вашем охотничьем домике.

Странное дело: признание Саймона заставило Джирики удивиться еще больше.

– Ты видел в зеркале другие земли? А не просто свое отражение?

– Я видел… принцессу Мириамель – моего друга, – добавил он и похлопал рукой по голубому шарфу, который носил на шее. – Было похоже на сон.

Ситхи нахмурился, глядя в зеркало, но без гнева, а как если бы смотрел на поверхность бассейна, под которой металась неуловимая рыба, которую так хотелось увидеть.

– Ты молодой человек с сильной волей, – медленно проговорил Джирики, – сильнее, чем ты знаешь сам, – или тебя каким-то образом задели иные… – Он перевел взгляд от Саймона к зеркалу и на некоторое время замолчал.

– Это зеркало очень старая вещь, – наконец снова заговорил Джирики. – Считается, что оно чешуйка Великого Червя.

– И что это значит? – спросил Саймон.

– Великий Червь, согласно многим легендам, опоясывает мир, – ответил принц. – Однако мы, ситхи, видим Червя во всех мирах сразу, в тех, что просыпаются, и тех, что еще спят… тех, что существовали и еще придут. Он держит свой хвост во рту, поэтому у него нет ни начала, ни конца.

– Червь? Вы имеете в виду д-д-дракона? – уточнил Саймон.

Джирики коротко кивнул, так птица клюет зерно.

– Также говорят, что все драконы произошли от Великого Червя, и каждый следующий меньше тех, что жили до него. Игьярдук и Шуракаи были меньше своей матери Хидохеби, а она, в свою очередь, меньше отца – Золотого Каэрукама’о. Однажды, если это правда, драконы исчезнут окончательно – если уже не исчезли.

– Это б-было бы хорошо, – пробормотал Саймон.

– В самом деле? – Джирики снова улыбнулся, но его глаза оставались холодными сияющими самоцветами. – Люди растут, пока великие черви… и другие… уменьшаются. Складывается впечатление, что таков порядок вещей. – Он потянулся с неуловимой грацией только что проснувшегося кота. – Таков порядок вещей, – повторил ситхи. – И все же я принес тебе чешуйку Великого Червя, чтобы кое-что показать. Ты хочешь посмотреть, человеческое дитя?

Саймон кивнул.

– Это путешествие оказалось очень трудным для тебя, – сказал Джирики, бросив быстрый взгляд за его плечо, где вокруг Гриммрика и маленького костра устроились остальные. Только Ан’наи поднял голову, и между ситхи произошел какой-то невидимый и безмолвный разговор. – Смотри, – через мгновение сказал Джирики.

Зеркало у него в руках было подобно чаше с драгоценной каплей воды, по которой пошла рябь. В нем хранилась тьма, расщепленная лишь зазубренным росчерком светло-серого, отражением облаков над расселиной, и казалось, будто в этой тьме стали расти диковинные точки зеленого света, словно странные овощи-звезды, посаженные на вечернем небе.

– Я покажу тебе истинное лето, – тихо сказал Джирики, – лучше любого, что ты когда-либо видел.

Пятнышки сияющей зелени начали трепетать и сливаться, сверкая изумрудными рыбками, поднимавшимися к поверхности затененного пруда. Саймон почувствовал, как погружается в зеркало, хотя он не двигался, застыв над ним. Зеленое разбилось на множество частей, теней и оттенков. И в одно мгновение они преобразились в удивительное переплетение мостов и башен: город и лес слились воедино, моментально возникли посреди травянистой равнины – не город, над которым вырос лес, как в Да’ай Чикиза, но процветающая живая амальгама растений и полированного камня, мирта, нефрита и виридиана.

– Энки э-Шао’сэй, – прошептал Джирики. Роскошная трава на равнине шевелилась на ветру, алые, белые и небесно-голубые флаги трепетали, точно цветы, среди многочисленных шпилей. – Последний и величайший город Лета.

– Но… где… это?… – выдохнул Саймон, пораженный и околдованный красотой города.

– Не где, а когда. Мир не только огромнее, чем ты думаешь, Сеоман, он еще и намного, намного старше. Энки э-Шао’сэй давно лежит в руинах. Он находится к востоку от великого леса.

– В руинах? – не поверил Саймон.

– Это последнее место, где зидай’я и хикеда’я жили вместе, до Расставания. То был город великих ремесленников и невероятной, удивительной красоты; даже ветер в башнях звучал, как музыка, а светильники в ночи сияли, точно звезды. Ненаис’а танцевала в лунном свете у лесного озера, и восхищенные деревья клонились, чтобы на нее посмотреть. – Он задумчиво покачал головой. – Все исчезло. То были дни Лета моего народа. А сейчас для нас наступила глубокая Осень.

– Исчезло?… – Саймон все еще не мог понять и принять столь ужасную трагедию.

Ему казалось, он может протянуть в зеркало руку и коснуться пальцем одной из острых, точно игла, башен, чувствовал, что из его глаз вот-вот хлынут слезы. Дома больше нет. Ситхи утратили свои дома… они стали одинокими скитальцами в этом мире.

Джирики провел рукой над зеркалом, и оно затуманилось.

– Да, исчезло, – сказал он. – Но до тех пор, пока остается память, Лето существует. Даже Зима проходит. – Он повернулся, долгим взглядом посмотрел на Саймона, и горестное выражение лица юноши вызвало у ситхи сдержанную улыбку.

– Не нужно горевать, – сказал Джирики и похлопал Саймона по руке. – Красота и свет не полностью исчезли в нашем мире – пока нет. И не все прекрасные места превратились в руины. Еще остается Джао э-тинукай’и, где живут моя семья и народ. Быть может, когда-нибудь, если мы оба благополучно вернемся из этих гор, ты его увидишь. – На лице Джирики появилась странная улыбка, он о чем-то задумался. – Быть может, увидишь…

Остаток подъема на Урмшейм – еще три дня по узкой, опасной тропинке, ледяной ленте с вырубленными на ней упорами для рук и ног; две ночи, которые они провели, стуча зубами в ужасном холоде, – прошли для Саймона, точно быстрый и болезненный сон. И сквозь страшную слабость, что его наполняла, он держался за Лето – дар Джирики, да, именно дар! – и находил в нем утешение. И даже в те мгновения, когда его замерзшие пальцы пытались держаться за выступ, а онемевшие ноги старались остаться на тропе, он думал о том, что где-то есть тепло, мягкая постель и чистая одежда – и даже горячая ванна! Все эти вещи существовали, если он сможет не поднимать голову и выбраться отсюда живым.

Когда прекращаешь об этом думать, промелькнула у него мысль, оказывается, что в жизни не так уж много вещей, которые тебе действительно необходимы. Хотеть слишком многого даже хуже, чем быть жадным: это проявление глупости, напрасная трата времени и усилий.

Отряд медленно двигался по склону горы, и солнце вставало у них за правым плечом. Воздух становился болезненно разреженным, им приходилось часто останавливаться, чтобы перевести дыхание; даже выносливый Джирики и никогда не жаловавшийся Ан’наи теперь шли медленнее, казалось, будто их движения сковывает тяжелая одежда. Слудиг и Эйстан еле переставляли ноги, и только Бинабик сохранял бодрость. Гриммрик пришел в себя благодаря эликсиру тролля, но часто дрожал и кашлял.

Периодически ветер усиливался, и тогда тучи, обнимавшие плечи Урмшейма, метались, точно оборванные призраки. Тут и там медленно вырастали молчаливые соседи Урмшейма, их зазубренные пики проводили возвышенные советы где-то далеко над поверхностью Светлого Арда, равнодушные к грязным и ничтожным картинам у их подножия. Бинабик, с легкостью дышавший разреженным воздухом Крыши Мира, как если бы он сидел в кладовой Наглимунда, указывал своим задыхавшимся спутникам на широкий скалистый Минтахок на востоке, а также другие горы, где находился его родной Иканук.

Их маленький отряд добрался до цели неожиданно, когда половина горы еще нависала над ними. Они преодолели очередной карниз, веревка между ними натянулась, точно тетива, каждый новый вдох обжигал легкие, и тут один из шедших впереди ситхи издал странный свистящий крик, и они поспешили за ним; всем хотелось поскорее узнать, что их ждет впереди. Бинабик, возглавлявший связку, остановился на гребне горы, слегка покачиваясь, чтобы сохранять равновесие.

– Дочь Гор! – выдохнул тролль, и из его рта вырвалось облачко пара.

Он стоял неподвижно несколько долгих мгновений, и Саймон осторожно сделал последние несколько шагов.

Сначала он увидел лишь очередную снежную равнину, дальше вставала новая белая стена, которая открывала справа небо и серию отвесных заснеженных скал, уходивших вниз от склона Урмшейма. Он повернулся к Бинабику, чтобы спросить, что заставило его так неожиданно вскрикнуть, но вопрос умер у него на губах.

Слева долина уходила глубоко в гору, а ее дно медленно поднималось вверх, где высокие стены постепенно смыкались. И на самой вершине, устремляясь к треугольнику серого неба, высилось Дерево Удун.

– Элизия, Матерь Божья! – сказал Саймон дрогнувшим голосом. – Матерь Божья, – повторил он.

Саймон, ошеломленный абсолютно неправдоподобным зрелищем, подумал, что это гигантское дерево из льда, высотой в тысячу футов, с мириадами ветвей, сверкавших и искрившихся в лучах полуденного солнца, в тени невозможной вершины, в ореоле тумана. Но только после того, как он сумел убедить себя, что подобное может существовать в мире, где есть свиньи, заборы и миски, начал понимать, что это замерзший водопад, собравшийся за многие годы растаявший снег, который превратился в миллионы сосулек, кристаллический узор, спускавшийся по каменному хребту к ним, – так возник ствол Дерева Удун.

Потрясенные Джирики и Ан’наи стояли на расстоянии нескольких локтей от Саймона и смотрели на дерево. Саймон, следуя за Бинабиком, направился по склону к ним, чувствуя, как натягивается веревка у него на поясе, когда Гриммрик выбрался наверх и остановился; Саймон терпеливо дождался Эйстана и Слудига, и наконец все они, спотыкаясь, двинулись по глубокому снегу вперед. Ситхи тихо пели, не обращая внимания на людей.

Довольно долго все молчали. Казалось, величие Дерева Удун не давало сделать вдох, и они стояли и смотрели вверх, чувствуя себя опустошенными.

– Давайте пойдем дальше, – наконец сказал Бинабик.

Голос тролля грубо ворвался в очарование момента.

– Это самое п-проклятое м-место, что я когда-либо в-видел, – запинаясь, пробормотал Гриммрик.

– Отсюда старый Одноглазый забрался на звезды, – тихо сказал Слудиг. – Да простит мне Господь богохульство, но я все еще чувствую его присутствие.

Бинабик зашагал по открытому пространству горной равнины. Остальные, помедлив несколько мгновений, последовали за ним, все еще связанные веревкой. Снег доходил им до бедер, и идти было тяжело. После того как они сделали тридцать трудных шагов, Саймон сумел, наконец, оторвать взгляд от удивительного зрелища и оглянулся. Ан’наи и Джирики не пошли за ними; ситхи стояли рядом, словно чего-то ждали.

Они медленно продвигались вперед. У них над головами стены равнины склонялись друг к другу, словно их заворожило появление редких путешественников. Саймон видел, что основание ледяного дерева представляло собой огромные горки, испещренные бесчисленными дырами, а над ними нависали нижние ветви – не настоящие, а слой за слоем растаявших и вновь замерзших сосулек, – каждая была шире предыдущей, тем самым нижние ветви создавали над разбросанным валунами потолок шириной в половину турнирного поля.

Они подошли уже достаточно близко, и теперь казалось, что огромная ледяная колонна доходит до самой Крыши неба. Когда Саймон закинул голову так, что у него заболела шея, чтобы в последний раз взглянуть на почти исчезнувшую вершину дерева, он почувствовал удивление и страх, и у него на мгновение потемнело перед глазами.

«Башня! Башня из моего сна, башня с ветвями!»

Ошеломленный Саймон споткнулся и упал в снег. Эйстан протянул сильную руку и молча помог ему встать. Саймон рискнул бросить вверх еще один взгляд, и ему стало еще страшнее.

– Бинабик! – крикнул он.

Тролль, успевший шагнуть в фиолетовую темноту тени Дерева Удун, резко повернулся.

– Тихо, Саймон! – прошипел тролль. – Мы не знаем, вдруг от громких разговоров лед обрушится нам на головы!

Саймон, преодолевая глубокий снег, как мог, поспешил к Бинабику.

– Послушай, это башня, которая мне снилась, – белая башня с ветвями, как у дерева! Точно она!

Тролль окинул взглядом груду огромных валунов и расколотые скалы в основании дерева.

– А я думал, ты видел Башню Зеленого Ангела из Хейхолта? – с сомнением сказал Бинабик.

– Так и было… то есть там получилась какая-то странная помесь. Но я никогда прежде не видел этого дерева и не знал, что тогда мне снилось оно! Ты меня понимаешь?!

Бинабик приподнял густую черную бровь.

– Когда у нас появится свободное время, я снова брошу кости, – сказал он. – А теперь нам нужно довести нашу миссию до конца.

Он подождал, когда все соберутся вокруг него.

– Вот что я думаю, – наконец заговорил Бинабик, – сейчас нам нужно разбить лагерь. И тогда мы сможем провести остаток светлого времени дня в поисках следов отряда Колмунда или меча по имени Шип.

– А они… – Эйстан указал в сторону отставших ситхи, – будут нам помогать?

Не успел тролль ответить, как Гриммрик присвистнул и указал на груду камней.

– Вы только посмотрите! – воскликнул он. – Я думаю, там уже кто-то останавливался. Обратите внимание на расположение камней!

Саймон проследил за пальцем солдата, направленным в сторону кучи валунов, и сразу обратил внимание на несколько рядов камней, выложенных перед входом в нечто, похожее на пещеру.

– Ты прав! – воскликнул Эйстан. – Он прав! Совершенно точно – как кости Туната лежат с севера на юг, так не вызывает сомнений, что там кто-то уже разбивал лагерь!

– Осторожно! – поспешно предупредил их Бинабик, но Саймон уже сбросил упряжь и направился ко входу в пещеру, оставляя за собой маленькие лавины осыпавшегося снега после каждого осторожного шага. Очень скоро он оказался перед пещерой и встал на шатавшийся камень.

– Эту стену сделали люди, тут никаких сомнений! – возбужденно сказал он. – Ширина входа в пещеру составляет около трех локтей, кто-то поспешно, но умело поставил камни поперек входа – возможно, чтобы сохранять тепло? И не впускать внутрь животных.

– Пожалуйста, не кричи, Саймон, – попросил Бинабик. – Сейчас мы к тебе подойдем.

Полный нетерпения Саймон ждал, забыв о разреженном воздухе и холоде, глядя, как остальные взбираются к нему по склону. Когда начал подниматься Эйстан, под нижними ветвями Дерева Удун появились ситхи. Они быстро осмотрелись и поспешили вверх по склону, словно пара стремительных белок.

Глаза Саймона не сразу привыкли к царившему в пещере сумраку, но, когда он наконец сумел разглядеть, что находится внутри, не сдержал возгласа.

– Бинабик! Это… они…

Тролль, которой мог стоять во весь рост там, где Саймону пришлось нагнуться, поднес ладонь к груди.

– Кинкипа!.. – пробормотал он. – Они ждали нашего появления.

По пещере были рассыпаны коричневые человеческие кости. Скелеты, совершенно голые, если не считать разъеденного черного и зеленого металла, сидели у стен. Все покрывал тонкий слой льда, словно защитное стекло.

– Это Колмунд? – спросил Саймон.

– Да спасет нас Усирис, – хрипло прошептал у него за спиной Слудиг, – выходи оттуда, воздух может быть ядовитым!

– Здесь нет яда, – укорил его Бинабик. – Ну, а видим ли мы то, что осталось от отряда Колмунда, – да, мне кажется, это весьма вероятно.

– Интересно, как они погибли, – раздался голос Джирики, который эхом разнесся по пещере. – Если замерзли, то почему не жались друг к другу ради тепла? – Он указал на тела в разных местах пещеры. – Если же их убило какое-то животное или они прикончили друг друга, почему кости разложены так аккуратно, словно они по очереди легли, чтобы умереть?

– Да, тут много тайн, которые стоит обсудить позднее, – ответил тролль, – но у нас другие задачи, а свет убывает быстро.

– Все сюда, – позвал Слудиг, голос которого переполняло невероятное волнение. – Идите ко мне! Сюда!

Он стоял возле одного из скелетов. И хотя кости рассыпались, образовав красноватую груду, все равно они походили на фигуру во время молитвы – человек стоял на коленях, выставив вперед руки. Между ними, наполовину погрузившимися в лед, точно камни в миске с молоком, виднелась длинная рукоять, завернутая в сгнившую промасленную ткань.

Казалось, воздух уходит из пещеры. Напряженная смертельная тишина обрушилась на маленький отряд. Тролль и риммер опустились на колени, словно повторяя позу древних костей, и принялись ледорубами разбивать лед вокруг вмерзшей рукояти. Промасленная ткань отвалилась кусками, как кора. Наконец, когда отлетел большой кусок, они увидели глубокий черный цвет.

– Это не металл, – разочарованно сказал Саймон.

– Но и Шип был сделан не из металла, – проворчал Бинабик, – во всяком случае, не из того, который ты видел прежде.

Слудигу удалось засунуть конец ледоруба под окаменевшую ткань и с помощью Эйстана оторвать еще один кусок. Саймон ахнул. Бинабик оказался прав, их глазам, точно черная, как смоль, бабочка, выпорхнувшая из темницы своей куколки, предстал не просто меч – они смотрели на черный клинок, каких никому из них еще не доводилось видеть: длина соответствовала размаху рук мужчины, от кончиков пальцев одной руки до другой. Безупречный черный цвет не нарушали яркие искры, сверкавшие на кромке, словно лезвие было таким сверхъестественно острым, что рассекало тусклый свет пещеры на многочисленные радуги.

Если бы не серебряный шнур, намотанный на рукоять для удобства хвата, оставлявший свободной гарду и навершие эфеса, такие же черные, как и само лезвие, можно было подумать, что это оружие вообще не имеет отношения к людям. Скорее, несмотря на симметрию, он мог быть создан природой, став безупречной сущностью истинного мрака, случайным образом принявшей форму изысканного меча.

– Шип, – прошептал Бинабик, и благоговение смешалось в его голосе с удовлетворением.

– Шип, – повторил Джирики, и Саймон даже предположить не мог, какие мысли наполняли принца.

– Значит, это он, – наконец заговорил Слудиг. – Какая прекрасная вещь. Что могло их убить, когда они обладали таким замечательным оружием?

– Кто может знать, что случилось с Колмундом? – сказал Бинабик. – Но даже такой великолепный меч, как Шип, невозможно съесть, когда у тебя нет пищи.

Они продолжали смотреть на клинок. Гриммрик, который ближе всех находился к выходу из пещеры, выпрямился и обхватил себя руками.

– Как сказал тролль, нельзя есть мечи, – сказал он. – Сейчас я намерен развести костер для ночлега. – Он вышел из пещеры и потянулся.

Гриммрик принялся насвистывать; слабый мотив постепенно становился сильнее.

– В расселинах растет кустарник, который будет гореть с нашей растопкой, – сказал ему вслед Слудиг.

Эйстан наклонился вперед и осторожно коснулся черного клинка пальцем.

– Холодный. – Эйстан улыбнулся. – Ну, тут нет ничего удивительного, верно? – Он повернулся к Бинабику и неожиданно робко спросил: – Могу я его взять?

Тролль кивнул.

– Только аккуратно.

Эйстан осторожно сжал обернутую шнуром рукоять и потянул, но меч не сдвинулся с места.

– Клинок примерз, – предположил Эйстан и потянул сильнее, с таким же результатом. – Крепко примерз, – пробормотал он и дернул уже изо всех сил.

Эйстан начал задыхаться.

Слудиг наклонился, чтобы ему помочь. Гриммрик, вышедший из пещеры, сказал что-то неразборчивое.

Когда риммер и эркинландер потянули за рукоять вместе, черный меч наконец начал двигаться, но не расколол лед, а лишь слегка переместился и снова замер.

– Нет, он не примерз, – тяжело дыша, сказал Слудиг. – Он тяжелый, как жернов. Мы вдвоем едва смогли его сдвинуть!

– Но как мы сможем спустить его с гор, Бинабик? – спросил Саймон.

Ему хотелось рассмеяться. Все получилось так глупо и странно – найти волшебный меч, чтобы потом оказалось, что они не могут его унести! Он протянул руку и ощутил тяжесть клинка – и нечто еще. Предупреждение? Да, не поддающаяся описанию жизнь таилась под холодной поверхностью, словно спящий змей начал просыпаться, – или он все это придумал?

Бинабик посмотрел на неподвижный меч и задумчиво почесал косматую голову. А через мгновение в пещеру вошел Гриммрик и взмахнул руками. Они повернулись к нему, он упал на колени, а потом рухнул на пол пещеры лицом вниз. В его спине дрожала черная стрела – совсем другой шип.

♕

Синий свет окутал серебряную маску, коснулся контуров бледным огнем. Лицо под ней когда-то было образцом нечеловеческой красоты, но что сейчас скрывала маска, не знал никто из ныне живущих. С миром произошли бесчисленные изменения с тех пор, как лицо Утук’ку навсегда исчезло под ее сиянием.

Маска, которой коснулся голубой свет, повернулась и посмотрела на гигантскую каменную стену, окутанную тенями, и суетившихся слуг, которые выполняли ее приказы. Их голоса взмывали ввысь в песнях хвалы и воспоминаний, белые волосы трепетали на вечных ветрах Зала Арфы. Она одобрительно слушала стук молотков из ведьминого дерева, эхом разносившийся по бесконечному лабиринту коридоров замерзшей Наккиги, горы, что норны называли Маской Слез. Смертные дали ее дому имя Стормспайк. Утук’ку знала, что он преследовал их во снах… как и должно было быть. Серебряное лицо удовлетворенно кивнуло. Все готово.

Висевшая в тумане над Великим Колодцем Арфа внезапно застонала, издав безутешный звук, подобный зову ветра на высоких перевалах. Королева норнов знала, что это не Его голос, не Того, кто заставлял Дышащую Арфу петь и стенать, не Того, чья гневная песнь наполняла все вокруг громоподобной, невероятной музыкой. Какие-то меньшие голоса ползли через Арфу, пойманные в ее бесконечной запутанности, как насекомое в запечатанном лабиринте.

Она подняла палец в серебристо-белой перчатке на несколько дюймов от черного камня своего кресла и сделала слабый жест. Стон стал громче, и в тумане над Колодцем затрепетал серый меч Джингизу, пульсировавший болезненным светом. Что-то его удерживало: остававшаяся в тени фигура, чья рука бесформенным узлом сжимала рукоять.

Утук’ку поняла, ей не требовалось смотреть на просителя, она видела меч, куда более реальный, чем любой смертный, получивший право временно им владеть.

– Кто предстал перед королевой хикеда’я? – спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

– Элиас, Верховный король Светлого Арда, – ответил стоявший в тени смертный. – Я решил принять условия вашего господина.

Слово «господин» вызвало у нее раздражение.

– Смертный, – наконец, заговорила она с королевской небрежностью, – ты получишь то, чего желаешь. Но ты долго ждал… почти слишком долго.

– Произошли… – Существо, сотканное из теней, державшее меч, пошатнулось, словно смертельно устало. Какие рабы плоти, какие слабые эти смертные! Как они могли причинить такой вред? – Я думал… – продолжала тень, – что все может… измениться. Теперь я покоряюсь.

– Конечно, ты покоришься. И получишь то, что тебе обещано.

– Благодарю вас, о королева. И я отдам вам то, что обещал…

– Конечно, отдашь.

Она опустила пальцы, затянутые в перчатку, и явление исчезло. Красный свет расцвел глубоко в колодце, когда появился Он. И, когда он овладел ею, Арфа завибрировала и прозвучала нота идеального триумфа.

♕

– Я… не… хочу… умирать! – прохрипел Гриммрик. По его подбородку и щеке стекала кровь, кривые зубы торчали из разинутого рта, он стал похож на пойманного и потрепанного собаками зайца. – Проклятье… как холодно. – Он задрожал.

– Кто это сделал? – воскликнул Саймон, с трудом контролируя голос.

– Не имеет значения, – пробормотал Эйстан, чье лицо стало пепельно-бледным, когда он склонился над раненым товарищем. – Они загнали нас в ловушку, как кроликов.

– Нам необходимо выбраться наружу! – резко ответил Слудиг.

– Оберните плащи вокруг рук, – сказал Бинабик, собирая духовую трубку из частей своего посоха. – У нас нет щитов для защиты от стрел, но это хотя бы немного поможет.

Джирики молча перешагнул через Эйстана и лежавшего на полу Гриммрика, направляясь к выходу из пещеры. Ан’наи молча последовал за ним.

– Принц Джирики… – начал Бинабик, но ситхи даже головы не повернул в его сторону.

– Тогда и нам нужно идти, – сказал Слудиг, – мы не можем допустить, чтобы они пошли одни.

Он обнажил свой клинок.

Все направились к выходу из пещеры, а Саймон посмотрел на черный меч Шип. Они проделали такой долгий и трудный путь, чтобы его найти, – неужели бросят его теперь? А что, если они спасутся, но их отсекут от пещеры и им не удастся вернуться? Он положил ладонь на рукоять, снова почувствовал диковинное гудение, потянул клинок на себя, и, к его удивлению, меч оказался у него в руке. Он был невероятно тяжелым, но двумя руками Саймон сумел его поднять с замершего пола пещеры.

Что происходит? Юноша был ошеломлен. Двое сильных мужчин не сумели поднять меч, а он один справился. Магия?

Саймон осторожно донес тяжелое длинное оружие до того места, где стояли его спутники. Эйстан снял плащ, но вместо того, чтобы обвязать вокруг рук, осторожно накрыл Гриммрика. Раненый кашлял, изо рта у него продолжала идти кровь. Оба эркинландера плакали.

Прежде чем Саймон успел что-то сказать про меч, Джирики вышел из пещеры на каменное крыльцо, дерзкий, как жонглер.

– Покажите себя! – закричал он, и громкое эхо отразилось от ледяных стен. – Кто напал на отряд принца Джирики и-Са’онсерей, сына Шима’онари и потомка Дома Ежегодного Танца? Кто развязал войну с зида’я?

В ответ дюжина фигур спустилась по склону на небольшую равнину и осталась стоять в сотне локтей от основания Дерева Удун. Все они были вооружены, лица скрывали блестящие маски, одежду – белые плащи с капюшонами, на груди у каждого – треугольный символ Стормспайка.

– Норны? – выдохнул Саймон, на мгновение забывший о странном оружии, которое держал в руках.

– Это хикеда’я, – коротко ответил Ан’наи. – Перед нами смертные, выполняющие поручение Утук’ку.

Один из людей в плащах сделал неуверенный шаг вперед – он сильно хромал. Саймон узнал загорелую кожу и бледную бороду.

– Уходите, зида’я, – медленно и холодно произнес Инген Джеггер. – Королева Охотников с вами не ссорилась. Но смертные, что прячутся у вас за спинами, расстроили мои планы, и я не позволю им покинуть это место.

– Они под моей защитой, смертный. – Принц Джирики похлопал по своему мечу. – Возвращайся, чтобы сидеть под столом Утук’ку, где сможешь получать ее объедки.

Инген Джеггер кивнул.

– Так тому и быть. – Он небрежно махнул рукой одному из своих охотников, тот быстро поднял лук и выстрелил.

Джирики отпрыгнул в сторону, одновременно оттолкнув Слудига, стоявшего у него за спиной. Стрела ударила в скалу у входа в пещеру.

– Вниз! – закричал принц, Ан’наи тут же сделал ответный выстрел.

Охотники разбежались в разные стороны, оставив одного из своих товарищей лежать лицом вниз на снегу. Саймон и его спутники распластались на снегу, прячась за валунами у входа в пещеру у подножия ледяного дерева. Над их головами свистели стрелы.

Через несколько минут небольшой запас стрел был исчерпан, но Джирики сумел убить еще одного охотника – его стрела вошла в глазницу бегущего, точно в яблоко, лежащее на каменной стене. Слудигу стрела угодила в мягкую часть бедра, но сначала попала в камень, риммер сумел вырвать ее из неглубокой раны и нырнуть в укрытие.

Саймон присел на корточки за каменным выступом, частью ствола Дерева Удун, обругав себя за то, что оставил лук и драгоценные стрелы в пещере. Между тем Ан’наи, у которого закончились стрелы, отбросил лук в сторону и обнажил темный узкий меч; лицо ситхи оставалось невозмутимым, словно он занимался починкой ограды. Саймон не сомневался, что его собственное лицо превратилось в зеркало страха, который сжимал его сердце. Он посмотрел на Шип и почувствовал в нем биение жизни. Теперь его тяжесть ощущалась иначе, казалось, он ожил, словно наполнился гудящими пчелами; в руках у Саймона было связанное животное, рвущееся на свободу, почуявшее ее сладкий аромат.

Немного левее, у дальней стороны ледяного ствола, Эйстан и Слудиг пробирались вперед, используя для прикрытия изогнутые ледяные ветви. Инген и его охотники, которые теперь могли не опасаться стрел, готовились к атаке.

– Саймон! – послышался шипящий голос из-за его спины, юноша повернулся и увидел Бинабика, который устроился во впадине камня у него над головой.

– Что мы будем делать? – спросил Саймон, пытаясь, говорить спокойно, но у него плохо получилось.

Однако тролль смотрел на черный длинный клинок, который Саймон держал на руках, как ребенка.

– Как?… – спросил тролль, круглое лицо которого выражало невероятное удивление.

– Я и сам не знаю, просто взял его, и все! Я не знаю. Что мы будем делать?

Бинабик покачал головой.

– Ты должен остаться здесь. Я постараюсь помочь, чем сумею. Жаль, у меня нет копья. – Он легко спрыгнул вниз, осыпав Саймона гравием.

– За Джошуа Однорукого! – закричал Эйстан и выскочил из-под ветвей Дерева Удун на белую равнину.

Слудиг прихрамывал, но старался не отставать. Однако, как только они добрались до глубокого снега, оба стали двигаться медленнее, словно попали в патоку. Охотники Ингена устремились им навстречу, исполняя такой же неуклюжий, но смертоносный танец.

Эйстан взмахнул тяжелым мечом, но еще до того, как тот достал врага, один из охотников в белом рухнул в снег, схватившись за горло.

– Иканук! – победно закричал Бинабик и присел, чтобы перезарядить духовую трубку.

Запели мечи – первые охотники добрались до Эйстана и Слудига. Через мгновение к ним присоединились ситхи, которые ловко двигались по снегу, но врагов все еще было намного больше. Через мгновение Эйстан получил удар плоской стороной меча по голове и рухнул в снег. Лишь прыжок вперед Ан’наи не дал охотникам разделаться с упавшим эркинландером.

Клинки мерцали в тусклом солнечном свете, крики боли и ярости почти перекрывали звон металла. Сердце Саймона сжалось, когда он увидел, что Бинабик, чьи маленькие дротики оказались бесполезными против толстой одежды охотников, вытаскивает из-за пояса длинный нож.

«Как он может быть таким смелым? Он совсем маленький – они прикончат его до того, как он сможет к ним приблизиться!» – подумал Саймон.

– Бинабик! – закричал он, вскакивая на ноги.

И поднял тяжелый черный меч, чувствуя, как огромная тяжесть тянет его назад.

Земля вдруг дрогнула у него под ногами. Он споткнулся, широко расставил ноги и почувствовал, как сама гора качнулась. Раздался пронзительный скрежет, точно тяжелый камень протащили по карьеру. Ошеломленные противники остановились, глядя под ноги.

Снова послышался жуткий треск ломающегося льда, земля начала вспучиваться, и в центре небольшой равнины, всего в нескольких локтях от того, места, где вытаращив глаза стоял Инген Джеггер, огромная ледяная плита стала подниматься, пошла трещинами, рассыпалась на части, и вниз посыпалась лавина снега.

Потерявший равновесие Саймон сделал несколько шагов вперед, продолжая изо всех сил сжимать в руках Шип, и оказался среди сражающихся. Казалось, никто его не заметил: все застыли на месте, словно лед Дерева Удун заморозил их кровь, все продолжали смотреть вниз, себе под ноги.

Ледяной дракон.

Змееподобная голова величиной с человека выскочила из внезапно возникшей расселины, белая чешуя окружала зубастый рот, голубые глаза пристально смотрели перед собой из-под прикрытых век. Голова раскачивалась из стороны в сторону, словно пробудившись после долгого сна, дракон с любопытством изучал крошечных существ. Затем с ужасающей быстротой голова метнулась, дракон схватил одного из охотников, перекусил его пополам и проглотил нижнюю часть. Раздавленный, окровавленный торс упал на снег, точно алая тряпка.

– Игьярдук! Это Игьярдук! – послышался пронзительный крик Бинабика.

Сияющая голова цвета слоновой кости поймала еще одного дико вопившего охотника в белом плаще. Остальные бросились в разные стороны, а их лица превратились в бледные маски ужаса; между тем ноги с белыми скошенными когтями вцепились в края расселины, и длинное тело дракона, спину которого покрывал светлый мех, пожелтевший, как древний пергамент, стало выбираться из глубины. Похожий на хлыст хвост, длинный, точно турнирное рыцарское копье, одним мощным ударом сбросил двух охотников в пропасть.

Ошеломленный Саймон сидел на снегу, не в силах поверить в существование чудовища, вылезавшего из ледяной расселины, как кошка на спинку стула. Длинная голова повернулась, и дракон оценивающе уставился на Саймона – в тусклых, немигающих голубых глазах плескалась спокойная, лишенная возраста злоба. В голове у Саймона пульсировала боль, казалось, он пытается смотреть сквозь воду – какие жуткие глаза, пустые, словно ледниковые трещины!

Дракон смотрел на Саймона, почему-то он его знал – и он был стар, точно кости гор, мудр, жесток и равнодушен, как само Время.

Челюсти чудовища раздвинулись, и узкий черный язык вывалился наружу, пробуя воздух. Голова дракона, покачиваясь, начала приближаться.

– Скей’, порождение Хидохеби! – крикнул Ан’наи и через мгновение запрыгнул на заднюю часть чудовища, ухватившись для опоры за жесткий мех.

Он запел, поднял меч и ударил дракона по задней ноге. Саймон встал и отступил на несколько шагов, одновременно дракон ударом хвоста сбил ситхи на землю, Ан’наи пролетел пятьдесят локтей и упал на снег возле края пропасти, за ним клубился лишь туман. Джирики с криком отчаяния и боли бросился к нему.

– Саймон! – заорал тролль. – Беги! Мы ничего не можем сделать!

В тот момент, когда прозвучал крик Бинабика, туман в сознании Саймона начал рассеиваться, и через мгновение он уже бежал вслед за Джирики. Бинабик, сидевший у дальнего края расселины, упал назад, когда его атаковал дракон, щелкнувший челюстями в пустоте, – с таким глухим стуком захлопываются железные ворота. Тролль провалился в трещину и исчез из вида.

Джирики склонился над неподвижным, точно статуя, телом Ан’наи. Мчавшийся к нему Саймон оглянулся через плечо и увидел, что Игьярдук выбирается из своего ледяного заточения и ползет вдоль небольшой равнины, короткие ноги цепляются за лед, и он быстро сокращает расстояние до своей жертвы.

Саймон попытался выкрикнуть имя Джирики, но у него перехватило в горле и он сумел лишь что-то прохрипеть. Ситхи обернулся. Его янтарные глаза горели ярким огнем. Он поднялся на ноги возле тела своего товарища, держа перед собой покрытый рунами меч из ведьминого дерева.

– Давай, Древний! – закричал Джирики. – Иди ко мне и познай вкус Индрейи, ублюдочный сын Хидохеби!

Саймон скорчил гримасу, продолжая бежать к принцу. Кричать уже не имело смысла, дракон продолжал его преследовать.

– Встань за… – начал Джирики, когда Саймон оказался рядом, но тут ситхи неожиданно повалился вперед, снег под ним стал проваливаться, и Джирики заскользил к краю уступа, в сторону пропасти. В отчаянии он протянул руку и ухватился за снег. Ему удалось остановиться только в самый последний момент, и теперь ноги Джирики болтались над пустотой. Окровавленное тело Ан’наи неподвижно лежало рядом.

– Джирики!.. – Саймон остановился.

Сзади послышался оглушительный грохот. Резко развернувшись, Саймон увидел, что огромный Игьярдук мчится вниз, голова мечется из стороны в сторону, в такт движению ног. Саймон откатился от Джирики и Ан’наи и вскочил на ноги. Огромные голубые глаза-блюдца следили за ним, и дракон, до которого оставалась лишь сотня шагов, свернул к нему.

И тут Саймон понял, что по-прежнему держит в руках Шип. Он поднял клинок, и внезапно меч стал легким, точно ивовый прут, казалось, он пел у него в руках, точно натянутая веревка под порывами ветра. Саймон оглянулся через плечо: в нескольких шагах у него за спиной была пропасть. А по другую сторону бездны высился далекий горный пик – белый, тихий и безмятежный.

«Да спасет меня Усирис, – вдруг подумал Саймон, – почему дракон не издает ни звука?»

Ему казалось, будто разум парит внутри его тела. Он коснулся шарфа Мириамель на шее и снова стиснул обернутую серебристым шнуром рукоять. Голова Игьярдука возвышалась над ним, разинутая пасть была подобна черной пропасти, глаза походили на голубой светильник. Казалось, мир соткан из тишины.

Что следует крикнуть напоследок?

Саймон вспомнил, что однажды сказал Джирики о смертных, когда приправленная инеем мускусная вонь дракона его окутала – запах, подобный аромату земли и западных камней.

– Вот он я! – закричал он и со свистом направил Шип в глаз, наполненный ненавистью. – Я… Саймон!

Меч наткнулся на препятствие, сгусток черной крови брызнул на Саймона, обжигая как огонь, как лед, жаля лицо, что-то белое и огромное рухнуло вниз и потащило его за собой в темноту.

Глава 43

Истребление

♕

Малиновка с оранжевой грудкой, сияющей, точно тускнеющие угольки, уселась на одну из нижних ветвей вяза. Птица медленно повертела головой из стороны в сторону, оглядывая сад, где выращивали самые разные травы, и нетерпеливо чирикнула, словно осталась недовольна увиденным беспорядком.

Джошуа посмотрел вслед малиновке, промчавшейся над стеной сада и начавшей быстро набирать высоту над бастионами цитадели. Еще через несколько мгновений она превратилась в черную точку на фоне серого рассвета.

– Первая малиновка, которую я увидел за очень долгое время. Быть может, это хороший знак для нынешнего темного ювена.

Удивленный принц обернулся и увидел Ярнаугу, стоявшего на тропинке и смотревшего туда, где только что сидела птица. Старик, явно не замечавший холода, был одет лишь в штаны и тонкую рубашку; белые ноги оставались босыми.

– Доброго тебе утра, Ярнауга, – сказал Джошуа, кутая шею в плащ, словно равнодушие риммера к холоду вызвало у него дрожь. – Что привело тебя в сад в такую рань?

– Мое старое тело не нуждается в долгом сне, принц Джошуа, – улыбнулся он. – И я могу задать вам такой же вопрос, но мне кажется, я знаю ответ.

Джошуа мрачно кивнул.

– Я плохо сплю с тех самых пор, как впервые вошел в темницу по приказу брата. И, хотя моя жизнь стала более комфортной, тревога заняла место цепей, не давая спокойно спать.

– Существует много видов лишения свободы, – кивнул Ярнауга.

Некоторое время они молча шли рядом по лабиринту тропинок. В свое время сад был гордостью леди Воршевы, за ним постоянно ухаживали под ее строгим присмотром – для девушки, рожденной в фургоне, как шептались между собой придворные принца, она знала толк в изяществе, – но за последнее время сад начал приходить в упадок из-за плохой погоды и других забот, которых стало заметно больше.

– Чего-то не хватает, Ярнауга, – наконец заговорил Джошуа. – Я это чувствую, как рыбак погоду. Что делает мой брат?

– Как мне кажется, он делает все, что в его силах, чтобы всех нас убить, – ответил старик, и по его морщинистому лицу промелькнула напряженная улыбка. – Значит, именно этого вам «не хватает»?

– Нет, – серьезно ответил принц. – Проблема в том, что мы уже месяц выдерживаем осаду, несем тяжелые потери – барон Ордмаэр, сэр Гримстед, Вальдорсен из Кальдсая, а также сотни стойких солдат, – но прошло уже почти две недели с тех пор, как его люди шли на серьезный штурм. Атаки были… слишком осторожными. Он ведет планомерную осаду. Почему? – Джошуа сел на низкую скамейку, и Ярнауга устроился рядом. – Почему? – повторил принц.

– Осада не всегда завершается при помощи оружия. Быть может, он рассчитывает уморить нас голодом, – сказал Ярнауга.

– Но тогда зачем атаковать? Они понесли тяжелые потери. Почему бы просто не подождать? Складывается впечатление, что он хочет, чтобы мы оставались внутри, а он – снаружи. Что задумал Элиас?

Старик пожал плечами.

– Как я уже говорил, моему взору доступно многое, но я не умею читать в сердцах людей. До сих пор нам удавалось держаться. Будем благодарны за это.

– Я благодарен, – ответил Джошуа. – Но я хорошо знаю брата. Он не из тех, кто будет сидеть и терпеливо ждать. Он что-то задумал, у него есть какой-то план…

Принц погрузился в молчание, глядя на поле, заросшее цветущей травой. Однако цветы так и не раскрылись, и сорняки надменно окружали их со всех сторон, так стервятники сливаются с умирающим животным.

– Знаешь, он мог стать замечательным королем, – неожиданно сказал Джошуа, словно отвечая на невысказанный вопрос. – Когда-то он был сильным, не будучи задирой. Да, он бывал жестоким во времена нашей юности, но в нем говорило обычное превосходство, которое старшие мальчики демонстрируют младшим. Он даже научил меня некоторым вещам – фехтованию, борьбе. А я никогда его ничему не учил. Его не интересовали вещи, занимавшие меня.

Принц печально улыбнулся, и на мгновение появился хрупкий детский взгляд, засиявший и тут же погасший.

– Мы даже могли быть друзьями… – Принц сжал в кулак длинные пальцы и подул на них. – Если бы только Илисса осталась в живых.

– Мать Мириамель? – тихо спросил Ярнауга.

– Она была очень красива – южанка, черные волосы, белые зубы. И такая стеснительная… но если Илисса улыбалась, то казалось, будто зажегся светильник. Она любила моего брата – так сильно, как только могла. Но он ее пугал: шумный и большой. А она маленькая… стройная, как ива, Илисса вздрагивала, стоило коснуться ее плеча…

Принц смолк и погрузился в размышления. Водянистый солнечный свет прорвался сквозь тучи на горизонте, придавая немного цвета вялому саду.

– Кажется, вы много о ней думаете, – мягко сказал старик.

– О, я любил ее, – сухо ответил Джошуа, чей взгляд был все еще устремлен на заросший сад. – Я сгорал от любви к ней. Я молил Господа, чтобы он забрал эту любовь, хотя понимал, что тогда от меня останется лишь оболочка, а все живое исчезнет. Впрочем, молитвы оказались бесполезны. Я думаю, Илисса также меня любила; она часто повторяла, что я ее единственный друг. Никто не знал ее так, как я.

– Элиас что-то подозревал? – спросил Ярнауга.

– Конечно, – кивнул Джошуа. – Он подозревал всякого, кто оказывался около нее во время дворцовых приемов, а я находился рядом постоянно. Но всегда соблюдая честь, – поспешно добавил он и остановился. – Впрочем, зачем говорить это теперь? Да простит меня Усирис, я жалею, что мы его не предали! – Джошуа стиснул зубы. – Я бы хотел, чтобы она была моей погибшей любовницей, а не всего лишь погибшей женой брата. – Он обвиняюще посмотрел на покрытую шрамами культю правой руки, торчавшую из рукава. – Ее смерть тяжким бременем лежит на моей совести – то моя вина! Видит Бог, наша семья проклята.

Он замолчал, услышав шаги по каменной дорожке.

– Принц Джошуа! Принц Джошуа, где вы?

– Здесь, – смущенно ответил он, а через мгновение один из его стражей появился из-за стены.

– Мой принц, – выдохнул он, опускаясь на колено, – вас срочно зовет сэр Деорнот!

– Они снова пошли на приступ? – спросил Джошуа, вставая и стряхивая росу с шерстяного плаща.

Его голос прозвучал отстраненно.

– Нет, сир, – ответил страж, его рот открылся и закрылся, как у рыбы с усами. – Ваш брат… я хотел сказать король, сир. Он отступает. Осада закончилась.

Принц бросил на Ярнаугу недоуменный и встревоженный взгляд, и они поспешно зашагали по дорожке за возбужденным стражем.

– Верховный король сдался! – крикнул Деорнот, когда Джошуа в развевавшемся на ветру плаще начал подниматься по лестнице. – Смотрите! Он поджал хвост и убегает!

Деорнот повернулся и по-дружески хлопнул Изорна по плечу. Сын герцога улыбнулся, но Эйнскалдир бросил свирепый взгляд на молодого эркинландера, чтобы тот даже не думал сотворить нечто подобное с ним.

– Ну, и что теперь? – спросил Джошуа, вставая рядом с Деорнотом у крепостной стены.

Прямо под ними раскинулись развалины подкопа – свидетельство неудачной попытки свалить крепостную стену при помощи прорытого туннеля. В результате стена просела на пару футов, но устояла: Дендинис строил на века. Многие рудокопы погибли под камнями, которые посыпались вниз, когда они подожгли деревянные опоры туннеля.

На некотором расстоянии от стен раскинулся лагерь Элиаса, который сейчас больше походил на растревоженный муравейник. Оставшиеся осадные машины опрокинули и разбили, чтобы ими больше никто не смог воспользоваться, исчезли многочисленные ряды палаток, словно их унесли порывы ураганного ветра. Джошуа слышал невнятный шум: далекие крики погонщиков, щелканье хлыстов – на фургоны Верховного короля грузили снаряжение.

– Он отступает! – радостно воскликнул Деорнот. – Мы это сделали!

Джошуа покачал головой.

– Почему? Почему он так поступает? Мы уничтожили лишь малую часть его войска.

– Возможно, он осознал, насколько силен Наглимунд, – прищурившись, сказал Изорн.

– Но почему он не стал ждать? – резко спросил принц. – Эйдон! Что здесь происходит? Я мог бы поверить, что сам Элиас возвращается в Хейхолт, но почему он снимает осаду?

– Он хочет выманить нас из крепости, – спокойно ответил Эйнскалдир. – На открытую местность. – Нахмурившись, он потер грубым большим пальцем лезвие ножа.

– Вполне возможно, – ответил принц, – но он слишком хорошо меня знает.

– Джошуа… – Ярнауга смотрел за армию, которая сворачивала лагерь, в утренний туман, что заволакивал северный горизонт. – Я вижу странные тучи на севере.

Остальные посмотрели в указанном направлении, но ничего не увидели, кроме смутных очертаний Фростмарша.

– Какого рода тучи? – наконец спросил принц. – Там собирается буря? Очень странно. Ничего подобного я никогда не видел к югу от гор.

♕

Принц стоял у окна, приложив лоб к холодной каменной раме, и прислушивался к шороху ветра. Двор внизу был залит лунным светом, деревья раскачивались под порывами ветра.

Воршева вытянула белую руку из-под мехового покрывала.

– Джошуа, что это? Стало холодно. Закрой окна и вернись в постель.

Он не повернулся.

– Ветер проникает всюду, – тихо ответил он. – Его невозможно оставить снаружи или удержать внутри, когда он пожелает уйти.

– Сейчас слишком поздно для твоих загадок, Джошуа, – сказала она, зевая, провела рукой по черным блестящим волосам, и они рассыпались по простыне, подобно черным крыльям.

– Уже слишком поздно для многих вещей, – ответил он и вернулся, чтобы сесть на постель рядом с ней. Джошуа, продолжая смотреть в сторону окна, нежно погладил ее длинную шею. – Мне очень жаль, Воршева. Я… в смятении. Я никогда не был правильным человеком – ни для моих наставников, ни для брата или отца… ни для тебя. Иногда мне кажется, что я родился не в свое время. – Он поднял палец, чтобы провести им по ее щеке, и ощутил теплое дыхание Воршевы. – Когда я вижу мир таким, каким он предстает передо мной, то ощущаю лишь глубокое одиночество.

– Одиночество?! – Воршева резко села. Меховое покрывало упало, и лунный свет озарил ее гладкую кожу цвета слоновой кости. – Клянусь моим кланом, Джошуа, ты жестокий человек! Продолжаешь наказывать меня за помощь принцессе. Как ты можешь делить со мной постель и называть себя одиноким? Уходи прочь, глупый мальчишка, спи с одной из своих холодных северянок или в логове монаха. Уходи прочь!

Она ударила его, но он поймал ее руку. Воршева, несмотря на стройность, была довольно сильной и успела дважды ударить его другой рукой, прежде чем он сумел подмять ее под себя.

– Мир, леди, мир! – сказал он и рассмеялся, хотя его лицо горело от пощечин. – Я тебя обидел и теперь прошу прощения. Я предлагаю мир. – Он наклонился и поцеловал ее в шею, а потом в покрасневшую от гнева щеку.

– Подойдешь ко мне ближе, и я тебя укушу, – прошипела она. Она дрожала рядом с ним. – Я боялась за тебя, когда ты отправился сражаться, Джошуа. Я думала, ты погибнешь.

– Я боялся не меньше тебя, моя леди, – ответил Джошуа. – В мире многого стоит бояться.

– А теперь ты чувствуешь себя одиноким.

– Человек может быть одиноким, – сказал принц, протягивая губы, чтобы она его укусила, – даже в самой высокой и лучшей компании.

Ее рука, освободившись, обняла Джошуа за шею и прижала к себе. Лунный свет посеребрил их переплетенные ноги.

♕

Джошуа бросил костяную ложку в миску с супом и сердито посмотрел на маленькие водовороты, которые появились на поверхности. В обеденном зале было шумно от множества голосов.

– Я не могу есть. Мне нужно знать! – заявил принц.

Воршева, которая ела молча и неизменно с хорошим аппетитом, оглядела стол встревоженным взглядом.

– Что бы ни случилось, принц, – смущенно сказал Деорнот, – вам необходимы силы.

– Они вам потребуются, чтобы говорить со своим народом, принц Джошуа, – добавил Изорн, набивший рот хлебом. – Люди огорчены и полны недоумения. Король ушел. Почему нет праздника?

– Проклятье, вам прекрасно известен ответ на этот вопрос! – резко ответил Джошуа и поднес руку к виску – у него начала болеть голова. – Вы не можете не понимать, что это ловушка: Элиас не стал бы так легко сдаваться!

– Я полагаю, – не слишком уверенно заговорил Изорн, – из этого не следует, что люди, которые набились во внутренней цитадели, как скот, поймут ваши сомнения. – Он указал большой рукой на людей, со всех сторон окружавших стол принца, многие сидели на полу или возле стен, стулья стали большой редкостью и доставались только самым благородным. – Уж поверьте тому, кто провел жуткую зиму в Элвритсхолле, где вокруг было полно снега. – Изорн откусил еще один большой кусок хлеба.

Джошуа вздохнул и повернулся к Ярнауге. Старик, чьи змеиные татуировки, казалось, шевелились в мерцавшем свете, о чем-то увлеченно беседовал с отцом Стрэнгъярдом.

– Ярнауга, – негромко позвал принц. – Ты хотел рассказать мне свой сон.

Старый риммер извинился и закончил разговор со священником.

– Да, Джошуа, – ответил он, наклонившись к принцу, – но мне кажется, будет лучше подождать момента, когда мы сможем поговорить наедине. – Он прислушался к шумным разговорам в зале. – С другой стороны, никто нас не услышит, даже если заберется под ваш стул. – Ярнауга холодно улыбнулся. – У меня снова появились сны, – продолжал старик, и его глаза сверкнули под густыми бровями. – Я не обладаю властью их призывать, но они иногда приходят по собственной воле. Что-то случилось с отрядом, отправленным в Урмшейм.

– Что-то? – Застывшее лицо Джошуа оставалось в тени.

– Это всего лишь сон, – продолжал Ярнауга, переходя к обороне. – Но я почувствовал мощный разрыв – боль и ужас – и слышал, как юноша Саймон кого-то зовет… в страхе и гневе… и что-то еще…

– А могло то, что с ними случилось, стать причиной бури, которую ты наблюдал утром? – мрачно спросил принц, словно услышал плохую новость, которую давно ждал.

– Я так не думаю, – ответил Ярнауга. – Урмшейм находится восточнее, за озером Дроршулл, напротив Пустошей.

– Они живы? – спросил Джошуа.

– Я не знаю, – ответил Ярнауга. – То был сон, короткий и странный.

Позднее они молча направились к высокой стене замка. Ветер разогнал тучи, и луна превратила опустевший город в кость и пергамент. Глядя на черное ночное небо, Джошуа выдохнул облачко пара.

– Значит, теперь исчезла даже слабая надежда на Шип.

– Я этого не говорил, – возразил Ярнауга.

– Тут ничего не нужно говорить. И, полагаю, вам со Стрэнгъярдом не удалось узнать, что случилось с мечом Фингила Миннеяром?

– К сожалению, не удалось, – ответил Ярнауга.

– Значит, наше падение уже не вызывает сомнений. Господь сыграл жестокую шутку над… – Джошуа смолк, когда старик стиснул его локоть.

– Принц Джошуа, – сказал он и прищурился, глядя в сторону горизонта, – вы убедили меня никогда не дразнить богов, даже чужих. – Он казался потрясенным и впервые – совсем старым.

– Что ты имеешь в виду? – спросил принц.

– Вы спрашивали, что еще может с нами произойти? – Старик горько улыбнулся. – Штормовые тучи, черная буря на севере? Она направляется к нам – и очень быстро.

♕

Молодой Остраэль из Ранчестера, дрожа, стоял у крепостной стены и думал о том, что однажды сказал ему отец:

«Хорошо служи своему принцу. Ты увидишь мир, когда станешь солдатом, мальчик, – так сказал ему Фирсфрам, положив мозолистую руку крестьянина на плечо сына, и даже мать, с красными глазами, молча на них смотрела. – Может быть, тебе предстоит побывать у Южных островов, ты доберешься до Наббана, узнаешь, что такое проклятый ветер Фростмарша».

Теперь отца больше не было. Он исчез прошлой зимой, его утащили волки во время ужасного холодного декандера… волки или что-то другое, потому что никому не удалось найти его следов. И сын Фирсфрама, так и не познавший южной жизни, стоял на стене на ледяном ветру, чувствуя, как холод добирается до самого его сердца.

Мать и сестры Остраэля жались друг к другу внизу, вместе с сотнями других лишившихся крова людей, в самодельных бараках внутри цитадели Наглимунда. Каменные стены крепости гораздо лучше защищали от ветра, чем наверху, где стоял Остраэль, но даже, пусть и очень толстые, не могли приглушить ужасающую какофонию приближавшейся бури.

Взгляд Осраэля притягивала темная клякса, катившаяся вдоль горизонта и расползавшаяся, точно серые чернила по воде. То было пятно, пустое пространство, словно что-то стирало само вещество реальности. Место, где само небо, казалось, падает в медленно вращавшуюся массу, подобно хвосту водоворота. Периодически над бурей метались яркие всплески молний. И ее неизменно сопровождал ужасный звук барабанного боя, далекого, будто рокот дождя по толстой крыше, настойчивый, как стук зубов Осраэля.

Горячий воздух и легендарные, залитые солнцем холмы Наббана все больше и больше казались сыну крестьянина Фирсфрама похожими на истории, рассказанные священниками, – воображаемое утешение, позволявшее двигаться дальше, забыть об ужасе неизбежной смерти.

И буря пришла, пульсируя, точно бой барабанов, как ревущий рой ос.

♕

На сильном ветру светильник Деорнота замерцал и едва не погас, и он прикрыл его плащом, пока пламя вновь не обрело уверенность. Рядом с ним стоял Изорн Изгримнурсон и смотрел в холодную темноту, где метались молнии.

– Дерево Бога! Темно, как ночью, – простонал Деорнот. – А ведь полдень едва миновал.

Изорн открыл рот – черная щель на бледном, озаренном светильником лице, – но так ничего и не ответил. Только его челюсти продолжали шевелиться.

– Все будет хорошо, – сказал Деорнот, напуганный страхом сильного молодого риммера. – Просто буря, очередной трюк Прайрата… – И не успел он закончить свою мысль, как сразу понял, что это ложь.

Черные тучи закрыли солнце, привели ночь к вратам Наглимунда, а вместе с ней ужас, который давил тяжким бременем на каждое живое существо, точно каменная крышка гроба. Какой волшебник мог вызвать к жизни такое ледяное копье страха, с легкостью проникавшее внутрь существа?

Буря медленно к ним приближалась, сгусток мрака, распространявшийся далеко за стены замка, по обе его стороны, она нависла над самыми высокими бастионами, пробивая темноту сине-белыми вспышками молний. Присевший на корточки город и окружавшие его окрестности на миг облегченно вздыхали и снова погружались в мрак. Бой барабанов пульсировал у крепостных стен.

Когда молния полыхнула в очередной раз, на краткие мгновения затмив солнечный свет, Деорнот увидел нечто, заставившее его повернуться и так сильно сжать руку Изорна, что риммер поморщился.

– Позови принца, – пустым голосом сказал Деорнот.

Изорн поднял голову и забыл суеверный страх перед бурей – так странно вел себя Деорнот. Лицо молодого рыцаря стало вялым и пустым, как мешочек от провизии, а пальцы так сильно сжали руку Изорна, что у того появилась кровь.

– Что… что это? – спросил Изорн.

– Приведи принца Джошуа, – повторил Деорнот. – Скорее!

Риммер, бросив взгляд через плечо на друга, сотворил знак Дерева и, спотыкаясь, поспешил по бастиону к лестнице.

Окоченевший, чувствуя, что тело становится тяжелым, как свинец, Деорнот стоял и жалел, что не погиб у горы Буллбек, пусть даже и с позором, – это было лучше, чем видеть то, что высветила несколько мгновений назад молния.

Огромная армия пришла в Наглимунд. Из клубившегося тумана бури возник огромный лес, ощетинившийся копьями. Галактика горящих глаз озаряла темноту. Снова начали бить барабаны, и буря опустилась на замок и город, огромный, вздымавшийся шатер дождя, черных туч и ледяного тумана.

Глаза буравили стены – тысячи сверкавших глаз, полных яростного предвкушения. Белые волосы трепал ветер, худые белые лица под темными шлемами поднимались, поворачивались к стенам Наглимунда. Кончики копий засияли голубыми искрами после новой вспышки небесного огня. Захватчики молча смотрели вверх, точно армия призраков, бледные, будто слепые рыбы, изысканные, как лунное сияние. Барабаны ускорили ритм. В тумане зашевелились другие, большие тени: гигантские существа в доспехах, вооруженные огромными шишковатыми дубинками. Барабаны забили еще быстрее, а потом смолкли.

– Милосердный Эйдон, дай мне покой, – молился Изорн. – Пусть засну я на Твоей груди…

– Кто это, Джошуа? – спокойно спросил Деорнот, словно его разбирало любопытство.

– Белые Лисы, норны, – ответил принц. – Подкрепление Элиаса. – Он устало поднял руку, словно не хотел видеть призрачный легион. – Дети Короля Бурь.

♕

– Ваше преосвященство, пожалуйста! – Отец Стрэнгъярд потянул за руку старика, сначала осторожно, потом сильнее.

Старик цеплялся за скамейку, точно моллюск за дно лодки, маленькая фигурка в темноте сада.

– Мы должны молиться, Стрэнгъярд, – упрямо повторял епископ Анодис. – Встань на колени.

Пульсирующий, ударный грохот бури усилился. Архивариус почувствовал, как его охватывает паника, ему захотелось бежать – куда угодно, только быстрее.

– Это… противоестественные сумерки, епископ. Вы должны вернуться под крышу прямо сейчас. Пожалуйста.

– Я знал, что мне не следовало оставаться. Я говорил принцу Джошуа, чтобы он не противился воле законного короля, – терпеливо продолжал Анодис. – Господь на нас разгневался. Нужно молиться, чтобы он указал нам верный путь, – мы должны помнить о его жертве на Дереве… – Он судорожно взмахнул рукой, словно отгонял мух.

– Это вовсе не дело рук Господа, – возразил Стрэнгъярд, чье обычно приятное лицо стало мрачным. – Это работа вашего «законного короля» и его любимого колдуна.

Однако епископ не обратил на его слова ни малейшего внимания.

– Благословенный Усирис, – лепетал он, отползая от священника в сторону густого темного кустарника, – Твои кроткие последователи каются в своих грехах. Мы противились Твоей воле и тем самым навлекли на себя Твой справедливый гнев…

– Епископ Анодис! – нервно вскричал Стрэнгъярд, сделал шаг за ним, но в следующее мгновение замер на месте от удивления.

Густой, ледяной водоворот спустился на сад, а еще через мгновение, когда архивариус содрогнулся от усилившегося мороза, бой барабанов прекратился.

– Что-то… – Ледяной ветер бросил капюшон Стрэнгъярду в лицо.

– О да, м-мы очень с-сильно грешили в своем высокомерии, м-мы, слабые людишки! – пропел Анодис, продираясь сквозь замерзший кустарник. – Мы м-молимся… м-молимся?… – он смолк, но в конце его голос вдруг стал пронзительным.

– Епископ?

В покрытом инеем кустарнике возникло движение. Стрэнгъярд увидел лицо старика с разинутым ртом. Казалось, кто-то пытался его схватить, во все стороны полетели комья земли, еще больше скрывая кусты. Епископ громко закричал.

– Анодис! – позвал Стрэнгъярд, бросаясь в кустарник. – Епископ!

Крики прекратились. Через мгновение Стрэнгъярд остановился над лежавшим на земле Анодисом, в следующий миг тело епископа медленно завалилось на бок, словно в конце какого-то странного трюка.

Часть его лица была покрыта алой кровью. Черная голова сидела на земле рядом, точно кукла, брошенная забывчивым ребенком. Голова, которая, ухмыляясь, что-то быстро жевала, повернулась к Стрэнгъярду. У нее были крошечные бледные глазки, точно отбеленные ягоды смородины, неряшливые усы блестели от крови епископа. Когда существо вытянуло из дыры в земле длинную окровавленную руку, чтобы подтащить епископа поближе, с двух сторон от тела Анодиса появилось еще две головы. Стрэнгъярд сделал шаг назад. Крик застрял у него в горле, как камень. Земля снова содрогнулась – тут и там, со всех сторон, везде. Худые черные руки, подобно мордам кротов, выбирались наружу.

Стрэнгъярд сделал несколько шагов назад и упал, но продолжал ползти к тропе, ожидая, что его в любой момент схватит за щиколотку липкая рука. Его лицо исказила гримаса страха, но он не смог произнести ни единого звука. В кустарнике Стрэнгъярд потерял сандалии и теперь бесшумно бежал босиком по тропе, ведущей к часовне. Казалось, мир накрыло влажное одеяло молчания; оно душило священника, сдавливало сердце. Даже грохот захлопнувшейся за ним двери часовни показался ему приглушенным. Когда он закрывал ее на засов, серая пелена опустилась перед его глазами, и он с благодарностью погрузился в нее, как в теплую постель.

♕

Огонь бесчисленных факелов пылал среди норнов, как цветы на маковом поле, превращая жуткие и одновременно великолепные лица в алые полусилуэты, добавляя гротескной красоты огромным гигантам гюне, что стояли сзади. Солдаты взбирались на стены замка и в ошеломленном молчании смотрели вниз.

Пять призрачных фигур на лошадях, бледных, словно шелковая паутина, выехали на открытое пространство перед стеной замка. Свет факелов отражался от белых плащей с капюшонами, красная пирамида Стормспайка мерцала и пульсировала на длинных прямоугольных щитах. Казалось, страх окружал жутких всадников, точно туча, проникая в сердца тех, кто на них смотрел. Наблюдатели на стенах почувствовали, как их наполняют слабость и беспомощность.

Ведущий всадник поднял копье, следовавшая за ним четверка повторила его жест. Трижды ударили барабаны.

Где хозяин Уджин э-д’а Сикхьюнэй – Капкана для охотника? – Голос ведущего всадника был подобен насмешливому стону, эхо которого подхватил ветер и наполнил им длинный каньон. – Где хозяин Дома Тысячи Гвоздей?

Нависшая над крепостью буря успела сделать несколько вздохов, прежде чем прозвучал ответ.

– Я здесь. – Джошуа выступил вперед, стройная тень над воротами. – Чего хочет столь странный отряд путников у моих дверей? – Его голос оставался спокойным, но чуткое ухо уловило бы в нем легкую дрожь.

Почему… мы пришли, чтобы убедиться, что гвозди проржавели, пока мы становились сильнее. – Слова звучали медленно, шипели в воздухе, словно всадник не привык говорить. – Мы пришли, смертный, чтобы вернуть свое. На этот раз нам нужна человеческая кровь, что прольется на землю Светлого Арда. Мы пришли, чтобы разрушить ваш дом.

Такая безжалостная сила и ненависть пронизывали пустой голос, что многие солдаты закричали и бросились по лестницам вниз. И, пока Джошуа молча стоял на стене над воротами, испуганные шепоты, стоны и крики заполнили Наглимунд.

– Копатели! Копатели внутри наших стен!

Принц повернулся, уловив движение у себя за спиной. Это был Деорнот, который, слегка пошатываясь, поднялся по лестнице и встал рядом с принцем.

– Сады цитадели полны буккенов, – сказал молодой рыцарь.

Широко раскрытыми глазами он смотрел вниз, на бледных всадников. Принц шагнул вперед.

– Ты говоришь так, словно речь идет о реванше, – крикнул Джошуа в бледную массу норнов. – Но это ложь! Ты пришел по приказу Верховного короля Элиаса – смертного. Ты служишь смертному, как буйволовые скворцы крокодилу. Ну давай, сделай худшее, что ты можешь! Ты очень скоро узнаешь, что не все гвозди Наглимунда проржавели и здесь осталось достаточно железа, чтобы нести смерть ситхи!

Волна неуверенных криков, поддержавших принца, пронеслась по стенам, где еще оставались солдаты. Первый всадник пришпорил коня, и тот сделал шаг вперед.

– Мы Красная Рука! – его голос был холодным, как могила. – Мы служим лишь Инелуки, Королю Бурь. У нас свои мотивы – а вас ждет смерть!

Он взмахнул над головой копьем, и барабаны снова заговорили, а следом за ними зазвучал пронзительный вой труб.

– Поставить фургоны! – прокричал Джошуа сверху. – Заблокируйте дорогу! Они попытаются обрушить ворота!

Но вместо того чтобы привести в действие таран и разрушить тяжелую сталь и мощную древесину ворот, норны стояли, молча наблюдая, как пять всадников неспешно едут вперед. Один из стражников выпустил стрелу. За ней последовала еще пара десятков, но если они и попадали в ситхи, то пролетали сквозь них; бледные всадники продолжали медленно приближаться.

Барабаны ускорили ритм, трубы и необычные горны надрывались. Всадники спешились – они то исчезали, то появлялись во вспышках молнии, направляясь к воротам.

С жуткой неторопливостью их командир подошел и откинул капюшон. Казалось, наружу пролился алый свет, и возникло ощущение, будто он вывернулся наизнанку, внезапно утратив форму, остался лишь тлеющий алый взгляд. Остальные последовали его примеру. Пять существ с постоянно менявшими очертания телами начали расти и вскоре стали в два раза выше обычного человека; лишенные лиц, они мерцали и раздувались, точно багряный шелк. Черный рот открылся на безглазом лице лидера, когда он поднял руки и приложил к воротам горящие ладони.

– Смерть! – взревел он, и его голос, казалось, потряс основание стен.

Железные петли засияли тусклым оранжевым светом.

– Хей ма’акаджао-за! – Массивные балки потемнели и задымились.

Джошуа дернул ошеломленного Деорнота за руку и взобрался на самую высокую точку стены.

– Т’си ан пра Инелуки!

Когда солдаты принца с воплями бросились бежать вниз со стен, последовала ослепительная вспышка, потом страшный треск, и могучие ворота превратились в тлеющие угли. Обломки смертельным дождем полетели во все стороны, части стен, соседние с воротами, обрушились, давя пытавшихся спастись людей.

Вооруженные норны прыгали в дымившуюся брешь в стене. Некоторые поднимали вверх длинные трубки из дерева или костей и прикасались к их концам горящими факелами. Из трубок вырывались ужасающие языки огня, которые превращали убегавших солдат в движущиеся с дикими криками огненные фигурки. Огромные темные тени перешагивали через горы обломков, размахивали тяжелыми дубинами, окованными железом, мохнатые руки гюне взлетали вверх, они выли, как обезумевшие медведи, сминая все на своем пути. Куски тел разлетались в разные стороны, как кегли.

Некоторым солдатам удалось преодолеть страх, и они мужественно вступили в сражение. Гюне рухнул на землю, получив два удара копьем в живот, но уже через мгновение копейщик был мертв, пронзенный белыми стрелами. Бледные норны с громкими криками входили в пробитую брешь.

Деорнот потянул за собой спотыкавшегося Джошуа к внутренней цитадели. Почерневшее от сажи лицо принца стало мокрым от крови и слез.

– Элиас посеял драконьи зубы, – задыхаясь, сказал Джошуа, когда Деорнот провел его мимо захлебывавшегося кровью солдата. Деорноту показалось, что он узнал молодого копейщика Остраэля, который участвовал в переговорах с королем; сейчас его тело было погребено под десятком копателей. – Мой брат их посеял, чтобы все люди погибли! – прорычал Джошуа. – Он сошел с ума!

Прежде чем Деорнот усел ответить – а какой ответ, подумал он, возможен? – два солдата норна, с сиявшими в узких прорезях шлемов глазами, выскочили из-за угла цитадели. Они тащили за собой отчаянно кричавшую девушку. Заметив Деорнота, один из них что-то прошипел, вытащил темный меч и провел клинком по горлу девушки. Она рухнула на землю у него за спиной.

Деорнот почувствовал, как тошнота поднимается к горлу, и бросился вперед с поднятым мечом. Но принц его опередил, Найдел сверкнул, как молния на черном небе – а ведь все еще был день!

«Наконец, настал этот час, – появилась у него в голове дикая мысль. Сталь зазвенела на полированном ведьмином дереве. – Тут должна быть честь, – с отчаянием подумал он. – Даже если никто нас и не видит… На нас смотрит Господь…»

Белые лица, ненавистные и полные ненависти, мелькали у него перед глазами, которые заливал пот.

♕

Никакой сон про преисподнюю, никакая гравюра из множества прочитанных им книг, никакие предупреждения эйдонитских наставников не могли подготовить отца Стрэнгъярда к ревущему огненному аду, в который превратился Наглимунд. На небе сверкали молнии, гремел гром, а голоса убийц и умирающих уносились к небесам, точно лепет проклятых. Несмотря на ветер и непрекращавшийся дождь, пламя в темноте перескакивало с одного здания на другое, убивая многих, кто рассчитывал спрятаться от безумия за прочными дверями и стенами.

Хромая в темноте по внутренним коридорам, Стрэнгъярд заметил норнов, забиравшихся внутрь через разбитые окна часовни, и беспомощно наблюдал, как они поймали бедного брата Эглафа, который на коленях молился перед алтарем. Стрэнгъярд не мог смотреть на ужасную смерть, которая ждала брата Эглафа, но и сделать ничего не мог. Стрэнгъярд выскользнул наружу с глазами, полными ослепивших его слез, – сердце у него в груди стало тяжелым, как свинец, и он направился во внутреннюю цитадель, в покои принца.

В темных глубинах сада он увидел сильного Этельферта из Тинсетта и двух его стражей, которых превратила в кровавую массу дубина ревущего гиганта.

Он с дрожью наблюдал, как лорд-констебль Эдграм умер от потери крови в окружении верещавших копателей.

Стрэнгъярд видел, как одну из дворцовых леди разорвал на части мохнатый гюне, а другая женщина прижималась к земле с почерневшим от безумия лицом.

И, хотя подобные трагедии зеркально повторялись всюду тысячи раз, кошмар, казалось, не имел конца.

Он с плачем молился Усирису, уверенный в том, что Бог отвернулся от смертных судорог Наглимунда, но продолжал молиться, повинуясь отчаянному страстному инстинкту, на бегу, направляясь ко входу во внутреннюю цитадель. Два обгоревших, лишившихся шлемов рыцаря стояли в окружении трупов, их глаза казались безумными, но еще через мгновение Стрэнгъярд узнал в них Деорнота и принца, и ему вскоре удалось убедить их последовать за ним.

В лабиринтах цитадели было немного спокойнее. Норны сумели сюда ворваться, несколько тел неподвижно лежали у стен и на каменных плитах, но большинство людей убежало в сторону часовни или обеденного зала, а норны не стали задерживаться, чтобы их отыскать. Очевидно, решили заняться этим позднее.

Изорн отодвинул засов, когда Джошуа прокричал команду. Сын Изгримнура вместе с Эйнскалдиром и горсткой риммеров и эркинландеров защищали леди Воршеву и герцогиню Гутрун. Здесь же находилось еще несколько придворных, среди них Тайгер и Санфугол.

Принц холодно отстранился от объятий рыдавшей Воршевы, Стрэнгъярд увидел Ярнаугу, который лежал в углу на соломенном тюфяке; голову старика частично скрывала пропитавшаяся кровью повязка.

– Обрушился потолок в библиотеке, – с горечью сказал старый риммер. – Боюсь, огонь уничтожил почти все.

В некотором смысле для Стрэнгъярда это был самый страшный удар. Он заплакал, слезы потекли даже из-под повязки на глазу.

– Хуже… все могло быть еще хуже, – наконец с трудом проговорил он. – Вы могли погибнуть вместе с ними, друг мой.

Ярнауга покачал седой головой и поморщился.

– Нет. Пока еще нет. Однако скоро. И я сумел кое-что сохранить. – Он вытащил из своего одеяния потрепанный манускрипт Моргенеса, верхняя страница которого была испачкана кровью. – Сберегите его. Я надеюсь, он еще принесет пользу.

Стрэнгъярд внимательно осмотрел манускрипт, потом перевязал его бечевкой с письменного стола Джошуа и спрятал во внутренний карман сутаны.

– Вы можете встать? – спросил он у Ярнауги.

Старик медленно кивнул, и Стрэнгъярд помог ему подняться на ноги.

– Принц Джошуа, – сказал Стрэнгъярд, поддерживая Ярнаугу за локоть, – мне кое-что пришло в голову.

Принц прервал оживленный разговор с Деорнотом и остальными и нетерпеливо посмотрел на священника.

– Что? – спросил он, и теперь, когда его брови обгорели, лоб Джошуа стал еще более выпуклым, бледный лунный выступ под коротко подстриженными волосами. – Ты хочешь, чтобы я построил новую библиотеку? – Принц устало прислонился к стене, шум снаружи усилился. – Сожалею, Стрэнгъярд. Я сказал глупость. Что пришло тебе в голову?

– Существует выход наружу.

Грязные, наполненные отчаянием лица повернулись в его сторону.

– Что? – спросил Джошуа, наклоняясь вперед и пристально глядя на Стрэнгъярда.

– Ты предлагаешь нам выйти из ворот? Я слышал, что их для нас уже открыли.

Напряженность момента позволила Стрэнгъярду выдержать взгляд принца.

– Есть тайный ход, ведущий из бараков стражи к Восточным воротам, – сказал он. – Я узнал о нем, когда вы попросили меня изучить планы замка, сделанные Дендинисом, в те месяцы, что мы готовились к осаде. – Он подумал о множестве невосполнимых коричневых пергаментов с аккуратными выцветшими записями Дендиниса, теперь ставшими пеплом на полу библиотеки, и постарался справиться со слезами. – Если… если нам удастся туда добраться, мы сможем спастись в горах Вилдхельма.

– А что потом? – проворчал Тайгер. – Голодать в горах? Или стать обедом для волков Альдхорта?

– А ты предпочитаешь быть съеденным здесь и сейчас куда менее приятными существами? – резко поинтересовался Деорнот.

Его сердце забилось быстрее после слов священника, возвращение слабой надежды почти причинило ему боль, но он был готов на все, чтобы спасти принца.

– Нам придется пробиваться с оружием в руках, – сказал Изорн. – Даже сейчас я слышу, как норны врываются в цитадель. А с нами женщины и несколько детей.

Джошуа оглядел комнату – на него смотрели два десятка измученных, испуганных лиц.

– Пожалуй, лучше погибнуть под открытым небом, чем быть похороненными здесь живьем, – наконец сказал он и поднял руку в жесте благословения или покорности судьбе. – Нужно быстро уходить.

– И еще одно, принц Джошуа. – Принц подошел к священнику, который помогал Ярнауге. – Если мы сможем добраться до Туннельных ворот, – спокойно сказал Стрэнгъярд, – нам предстоит решить еще одну задачу. Они построены для обороны, но не побега. Их легко открыть и закрыть изнутри, но не снаружи.

Джошуа стер пепел со лба.

– Ты хочешь сказать, что мы должны найти способ заблокировать их за собой? – спросил принц.

– Если мы хотим иметь какие-то шансы на спасение, – ответил Стрэнгъярд.

Принц вздохнул. Из его поцарапанной губы на подбородок стекала кровь.

– Давайте сначала доберемся до ворот, а потом уже будем думать, что с ними делать.

Они выскочили в коридор всей группой, удивив пару норнов, которые поджидали их в коридоре. Эйнскалдир разрубил шлем одного из них топором, и во все стороны полетели искры.

Второй не успел поднять свой короткий меч, его пронзили клинки Изорна и одного из стражей Наглимунда. Деорнот и принц быстро повели отряд за собой.

Шум сражения стал стихать. Лишь изредка в пустых коридорах слышались крики боли или триумфальные вопли победителей. Едкий дым, языки пламени, издевательские песни норнов придавали цитадели вид жуткого подземного царства, лабиринта на краю Великой Бездны.

В разоренных садах замка на них набросилась беспорядочная толпа копателей. Один солдат был убит ударом зазубренного ножа в спину, и, пока они отбивались от остальных буккенов, одну из визжавших горничных Воршевы копатели утащили в дыру в черной земле. Деорнот метнулся вперед, пытаясь ее спасти, пронзил клинком черное извивавшееся тело, но девушка уже исчезла. Лишь узкая туфелька осталась лежать на мокрой земле – последнее доказательство ее существования.

Два огромных гюне обнаружили винный погреб и теперь устроили перед внутренней цитаделью пьяную драку из-за последней бочки, с яростью обрушивая друг на друга страшные удары дубинок. Рука одного из гигантов вяло повисла вдоль тела, другой получил такой страшный удар по голове, что кусок кожи свисал вниз, а все лицо было залито кровью. Однако они продолжали обмениваться ударами, рыча что-то невнятное на своем странном языке, окруженные разбитыми бочками и изуродованными телами защитников Наглимунда.

Присев на корточки там, где начинались сады, Джошуа и Стрэнгъярд вглядывались в завесу непрекращавшегося дождя.

– Сторожка заперта, – сказал Джошуа. – Возможно, мы сумеем незаметно пересечь открытый участок двора, но, если дверь закрыта на засов изнутри, мы обречены. Нам не успеть быстро ее высадить.

Стрэнгъярд содрогнулся.

– Но даже если и сумеем, мы не сможем потом… запереть ее за собой, – ответил он.

Джошуа посмотрел на Деорнота, но тот молчал.

– И все же, – сказал принц, – таким был наш план. Мы побежим к сторожке.

Они построили свой маленький отряд и бросились вперед. Два гюне – один из них зубами вцепился в горло другого – валялись на земле, продолжая схватку, как боги из первобытных времен. Оба не обратили ни малейшего внимания на пробегавших мимо людей, но один резко махнул ногой, пытаясь достать противника, и ударил арфиста Санфугола, который рухнул на землю.

Изорн и старый Тайгер поспешно вернулись и подняли его, и в этот момент по двору прокатился пронзительный крик.

Дюжина норнов, двое на крупных белых лошадях, обернулась на крик своего товарища. Увидев отряд принца, они издали боевой клич, пришпорили лошадей и поскакали наперерез, мимо потерявших сознание гигантов.

Изорн первым добежал до двери и рванул ее на себя. Створка распахнулась, но, когда напуганный отряд начал вбегать внутрь, первый всадник с высоко поднятым над головой копьем уже был среди них.

Темнобородый Эйнскалдир, оскалив зубы, бросился к нему, как загнанный в угол пес, увернулся от стремительного выпада копьем и врезался в норна сбоку. Схватив врага за край плаща, риммер рванул его на себя, и тот рухнул на землю вместе с ним. Лишившаяся всадника лошадь заскользила по влажным булыжникам. Опустившись на колени над упавшим норном, Эйнскалдир обрушил на него топор, а потом повторил удар. Забывшего обо всем риммера наверняка пронзил бы копьем второй всадник, но Деорнот схватил крышку от разбитой бочки и метким броском сбил норна на мостовую. Воющая пехота норнов была уже совсем рядом, когда Деорнот оттащил Эйнскалдира от изуродованного тела.

Они влетели в дверь за мгновение до появления норнов, и Изорн вместе с двумя другими воинами захлопнул створку и задвинул засов. Копья ударили в массивное дерево, а через мгновение один из норнов что-то крикнул высоким голосом со странными прищелкиваниями.

– Топоры! – сказал Ярнауга. – Я немного знаю язык хикеда’я. Они пошли за топорами.

– Стрэнгъярд! – крикнул Джошуа, где твой проклятый тайный ход?

– Здесь… так темно, – дрожащим голосом ответил священник. И в самом деле, помещение озаряло лишь неверное пламя, которое начало разгораться на потолочных балках. Под низким потолком собирался дым. – Я… думаю, на южной стороне… – начал он.

Эйнскалдир и несколько солдат подбежали к стене и начали сдирать с нее тяжелые гобелены.

– Дверь! – рявкнул Эйнскалдир. – Заперта, – добавил он через несколько мгновений.

Замочная скважина в тяжелой деревянной двери была пустой. Джошуа бросил взгляд на входную дверь, где уже появилась первая трещина после удара топором.

– Ломайте, – сказал принц, – остальные постарайтесь завалить вход.

Эйнскалдир и Изорн сумели быстро вырубить замок, а Деорнот поднес факел к тлевшему потолку. Очень скоро дверь потайного хода удалось сорвать с петель, и они бросились бежать по наклонному коридору. За спиной у них норны продолжали наносить тяжелые удары по входной двери.

Они пробежали несколько фурлонгов, сильные помогали слабым. Один из придворных со слезами упал на землю, отказываясь двигаться дальше. Изорн попытался его поднять, но его мать, Гутрун, которая тоже очень устала, махнула рукой.

– Оставь его, – сказала она. – Он может идти сам.

Изорн пристально посмотрел на нее, а потом пожал плечами. Когда они побежали дальше по наклонному туннелю, сзади послышались проклятия, но придворный поднялся на ноги и последовал за ними.

Впереди уже показались двери, темные и массивные в свете единственного факела, горевшего на стене, и тут они услышали эхо приближавшейся погони. Опасаясь худшего, Джошуа протянул руку, взялся за железное кольцо и потянул на себя. С тихим стоном петель дверь открылась внутрь.

– Слава Усирису, – сказал Изорн.

– Выведите сначала женщин и детей, – сказал Джошуа, и через мгновение два солдата отвели женщин и детей подальше от двери.

– Вот теперь пришло время решать самую главную задачу: либо мы найдем способ запечатать дверь, либо нам придется оставить здесь достаточное количество мужчин, чтобы замедлить преследователей.

– Я останусь, – прорычал Эйнскалдир. – Сегодня я уже почувствовал вкус крови норнов. Я не против продолжить трапезу. – Он похлопал по рукояти своего меча.

– Нет. Это задача для меня одного, и никого больше. – Ярнауга закашлялся и повис на руке Стрэнгъярда, но тут же выпрямился.

Высокий священник повернулся к старику и внезапно все понял.

– Я умираю, – сказал Ярнауга. – Мне не суждено уйти из Наглимунда. Я знал это с самого начала. Только оставьте мне меч.

– Но у тебя нет сил! – гневно возразил Эйнскалдир, словно испытал разочарование.

– У меня их достаточно, чтобы закрыть дверь. – Видите? – Он указал на мощные петли. – Они сделаны очень надежно. Достаточно будет сломать лезвие в петле, и это остановит даже самых упорных преследователей. Уходите.

Принц хотел было возразить, но в этот момент по туннелю пронесся пронзительный, щелкающий звук.

– Хорошо, – тихо сказал Джошуа. – Да благословит тебя Бог.

– В том нет нужды, – ответил Ярнауга, снял что-то блестящее с шеи и вложил в руку Стрэнгъярда. – Как странно получить нового друга в самом конце жизни. – Глаза священника наполнились слезами, и он поцеловал риммера в щеку.

Они в последний раз увидели блестящие глаза Ярнауги, когда в них отразился свет факела, и риммер приложил плечо к двери. Она закрылась, сразу заглушив звуки преследования. Засов с легкостью встал на свое место.

Поднявшись по длинной лестнице, они, наконец, выбрались наружу, где на них набросился яростный ветер. Однако буря начала слабеть, и, когда они стояли на открытом склоне холма, под заросшим лесом Стайлом, они видели мерцавшее пламя пожаров на руинах Наглимунда и черные нечеловеческие тени, мелькавшие вокруг танцевавшего огня.

Джошуа довольно долго стоял и смотрел на город, и по его испачканному сажей лицу текли струи дождя. Маленький отряд жался за спиной у принца, дожидаясь, когда он поведет их дальше.

Принц Джошуа поднял левый кулак.

– Элиас! – закричал он, и ветер тут же унес эхо его голоса. – Ты принес смерть и нечто много хуже королевству нашего отца! Ты разбудил древнее зло и разрушил царство Верховного короля! Ты лишил меня дома и уничтожил многое из того, что я любил. – Он замолчал, сражаясь с подступившими слезами. – Ты больше не король! Я заберу у тебя корону. Я ее заберу, клянусь!

Деорнот взял его за локоть и повел прочь от края тропы. Подданные Джошуа его ждали, замерзшие и напуганные и бездомные в диком Вилдхельме. На мгновение принц склонил голову, от усталости или чтобы произнести молитву, и повел их в темноту.

Глава 44

Кровь и вращающийся мир

♕

Черная кровь дракона пролилась на него, обжигая яростным огнем. Когда она его коснулась, он почувствовал, что его собственное существование слабеет. Ужасающая сущность преследовала его, выжигала дух, оставляя лишь жизнь дракона. Казалось, он сам становился – в тускнеющие мгновения до наступления тьмы – тайным сердцем Червя.

Его захватила в плен медленно тлевшая и запутанная жизнь Игьярдука, он начал расползаться в стороны, он менялся, изменения были болезненными, как рождение и смерть.

Его кости стали тяжелыми и массивными, точно камень, изогнутыми, как у рептилии. Кожа твердела, превращаясь в чешуйки, подобные драгоценным камням, и он чувствовал, как с его спины сползает кожа, словно кольчуга из бриллиантов.

Теперь кровь из сердца дракона текла у него в груди, неповоротливая, точно темная звезда в пустой ночи, могучая и раскаленная, как в самом пламени земли. Его когти погружались в каменную кожу мира, старое столетнее сердце пульсировало… и пульсировало… и пульсировало… Он погружался в хрупкую древнюю мудрость народа драконов, переживал первое рождение своей расы в период детских лет земли, тяжесть бесчисленных прожитых лет давила на него, тысячелетия пролетали мимо, будто ревущая вода. Он был одним из Древнейших всех рас, одним из перворожденных детей остывавшей земли, он лежал, свернувшись под поверхностью мира, словно самый жалкий из червей, что прячется в яблочном огрызке…

Старая черная кровь наполняла его тело. Он продолжал расти, видел и называл все вещи вращающегося мира. Кожа земли стала его собственной – поверхность, по которой будут ползать рожденные здесь существа, где им предстояло сражаться и терпеть поражения, наконец, сдаваться и вновь становиться его частью. Кости были его костями, и сквозь них он ощущал каждое движение дышащей жизни.

Он был Саймоном. И еще змеем. И землей во всей бесконечности ее составных частей. И он продолжал расти, расти, ощущая, как ускользает его смертная жизнь…

Во внезапном одиночестве своего величия, опасаясь потерять все, он потянулся к тем, кого знал. Он чувствовал их теплую жизнь, ощущал их, как искры в великой, пронизанной ветром темноте. Так много жизней – таких важных, таких маленьких…

Он увидел Рейчел – согбенную, старую. Она сидела на стуле в пустой комнате, поддерживая седую голову руками. Когда она стала такой маленькой? У ее ног лежала метла, а рядом аккуратная кучка пыли. В комнате замка быстро темнело.

Принц Джошуа стоял на склоне горы и смотрел вниз. Слабый свет пламени озарял его мрачное лицо. Он видел сомнения Джошуа и его боль; он пытался дотянуться до него и придать уверенности, но все эти жизни он мог лишь видеть, но не касаться.

Маленький смуглый мужчина, которого он не знал, направлял плоскодонку шестом по реке. Огромные деревья свешивали ветви над водой, в воздухе было полно мошкары. Маленький мужчина погладил ладонью стопку листов пергамента, спрятанных за поясом. Ветер шумел в листве, маленький мужчина благодарно улыбался.

Большой мужчина – Изгримнур? Но где его борода? – расхаживал по неровному причалу и смотрел в темнеющее небо и на исхлестанный ветром океан.

Красивый старик со спутанными седыми волосами играл с толпой полуголых ребятишек. Его кроткие голубые глаза были прищурены, а на лице застыло счастливое выражение.

Мириамель с коротко подстриженными волосами стояла у поручней корабля и смотрела на тяжелые тучи, собиравшиеся на горизонте. Ветер у нее над головой трепал паруса. Ему хотелось подольше смотреть на Мириамель, но видение исчезло, как падающий на землю лист.

Высокая, одетая в черное женщина из Эрнистира стояла на коленях между двумя каменными пирамидами, в роще, среди стройных березок на высоком склоне продуваемой ветрами горы.

Король Элиас смотрел в кубок с вином, у него были красные глаза. Меч по имени Скорбь лежал у него на коленях. Серый меч делал вид, что спит.

Внезапно перед ним появился Моргенес, коронованный пламенем, и от его вида в сердце дракона вошло ледяное копье боли. Старик держал древнюю книгу, его губы шевелились, он что-то беззвучно и гневно кричал, словно хотел предупредить… опасайся фальшивого посланца… опасайся…

Все лица исчезли, за исключением последнего призрака.

Мальчик, худощавый и неуклюжий, пробирался по темным подземным туннелям, он плакал и полз по лабиринту, как попавшее в ловушку насекомое. И каждая деталь, каждый новый поворот с болью появлялся у него перед глазами.

Мальчик стоял на горе, под луной, в ужасе глядя на существа с белыми лицами и серый меч, но темная туча накрыла мальчика тенью.

Тот же мальчик, но теперь старше, перед огромной белой башней. Золотой свет вспыхнул на его пальце, хотя мальчик находился в глубокой тени. Звонили колокола, у него над головой запылала крыша…

Темнота его поглощала, тащила прочь, в сторону других, еще более странных мест, но он не хотел туда отправляться. Во всяком случае, до тех пор, пока не вспомнит имя того ребенка, того неуклюжего мальчика, что трудился, ничего не зная о мире вокруг. Он не пойдет дальше; он вспомнит…

Мальчика звали… мальчика звали… Саймон!

Саймон.

И тут его свет померк…

♕

– Сеоман, – позвал голос, довольно громкий; и он понял, что его зовут уже долго.

Он открыл глаза. Цвета вокруг показались ему такими яркими, что ослепленный Саймон тут же зажмурился. Под его закрытыми веками вращались и танцевали серебристые и красные колеса.

– Вставай, Сеоман, вставай и присоединяйся к своим спутникам. Ты им нужен.

Он осторожно приоткрыл веки, стараясь привыкнуть к яркому свету. Теперь он не видел разноцветных красок – все стало белым. Он застонал, пытаясь пошевелиться, и почувствовал ужасающую слабость, словно что-то очень тяжелое со всех сторон прижимало его к постели; одновременно он ощущал себя прозрачным и хрупким, будто состоял из стекла. Даже с закрытыми глазами у него возникло ощущение, что свет проникает сквозь веки, наполняя сиянием, не приносящим тепла.

Тень промелькнула по его ставшему чувствительным лицу, казалось, она обладала тяжестью. Что-то влажное и холодное коснулось его губ. Он глотнул, тут же почувствовал боль, закашлялся и снова стал пить. Ему вдруг показалось, что он ощущает вкус воды, побывавшей всюду – на ледяном пике, в туче, полной дождя, и на горной перемычке.

Тогда он открыл глаза шире. Все вокруг действительно было белым, за исключением золотого лица Джирики, совсем рядом. Он находился в пещере, ее стены покрывал бледный пепел и какие-то слабые линии; меха, деревянные предметы, украшенные резьбой, и красивые кубки лежали на каменном полу. Тяжелые руки Саймона, онемевшие, но сохранившие необычную чувствительность, сжимали меховое покрывало и осторожно ощупывали деревянную кровать, на которой он лежал. Как?…

– Я… – Он снова закашлялся.

– У тебя все болит, и ты устал. Этого следовало ожидать. – Ситхи нахмурился, но его сияющие глаза не изменили выражения. – Тебе известно, что ты совершил ужасную вещь, Саймон? Ты дважды спас мне жизнь.

– Мммм. – Голова у него работала так же медленно, как мышцы.

Что же все-таки произошло? Они были в горах… пещера… и…

– Дракон! – сказал Саймон, задохнулся и попытался встать.

Меховое покрывало соскользнуло в сторону, и он почувствовал, что в пещере холодно. Свет сюда попадал сквозь шкуру, которая завешивала вход. На него накатило головокружение и слабость, голова и лицо пульсировали от боли. Он снова лег.

– Его больше нет, – быстро ответил Джирики. – Я не знаю, мертв ли он, но его нет. Когда ты нанес удар, он рухнул мимо тебя в пропасть. И мне не удалось определить, куда именно он упал среди снега и льда. Ты использовал меч Шип, как истинный воин, Сеоман Снежная Прядь.

– Я… – Саймон судорожно втянул в себя воздух и снова попытался заговорить. Лицо сразу заболело сильнее. – Я не думаю… что это был я. Шип… использовал меня. Он… хотел, чтобы его спасли, так я думаю. Это звучит глупо, но…

– Нет. Возможно, ты прав. – Джирики указал на стену пещеры в нескольких футах от них. Там на плаще принца лежал Шип, черный и далекий, как дно колодца. Неужели клинок казался живым в его руке? – Мы легко донесли его сюда, – добавил Джирики, – наверное, он хотел двигаться именно в этом направлении.

Слова ситхи привели в действие медленное колесо мыслей Саймона.

«Меч хотел двигаться в этом направлении – но куда? И как мы сюда попали… О Матерь Божья, дракон!..»

– Джирики! – выдохнул Саймон. – Остальные! Где остальные?

Принц мягко кивнул.

– О да. Я рассчитывал подождать еще немного, но вижу, что у меня нет выбора. – Он на мгновение прикрыл свои огромные блестящие глаза. – Ан’наи и Гриммрик мертвы. Их похоронили на горе Урмшейм. – Он вздохнул и сделал сложный жест руками. – Ты не представляешь, что значит похоронить вместе ситхи и смертного, Сеоман. Такие вещи случались редко, а за последние пять столетий ни разу. Деяния Ан’наи станут жить до конца времен в Танце Лет, анналах нашего народа, имя Гриммрика будет всегда его сопровождать. Они лежат рядом под Деревом Удун. – Джирики закрыл глаза и замолчал. – Ну, а остальные… все уцелели.

Саймон почувствовал, как сжалось его сердце, но решил отложить мысли о двух погибших воинах на будущее. Он посмотрел на покрытый пеплом потолок и разглядел, что там изображены огромные змеи и звери с длинными клыками, занимавшие почти все поверхности и на стенах. Их пустые глаза вызывали у Саймона тревогу: если смотреть на них долго, то возникало ощущение, будто они двигаются. Саймон повернулся к ситхи.

– Где Бинабик? – спросил он. – Я хочу с ним поговорить. Я видел невероятно странный сон… самый странный из всех…

Не успел Джирики ответить, как в пещеру заглянул Эйстан.

– Король не хочет говорить, – сказал он, а потом увидел Саймона. – О, ты пришел в себя, парень! – воскликнул он. – Отлично!

– Какой король? – спросил Саймон. – Не Элиас, я надеюсь?

– Нет, парень. – Эйстан покачал головой. – После… после того, что произошло на горе, нас нашли тролли. Несколько дней ты спал. Сейчас мы в Минтахоке – на горе троллей.

– И Бинабик со своей семьей? – спросил Саймон.

– Не совсем. – Эйстан посмотрел на Джирики. Ситхи кивнул. – Бинабик… и Слудиг… король посадил их в темницу. Говорят, они приговорены к смерти.

– Что?! Пленники?! – взорвался Саймон, но снова опустился на постель, когда боль обрушилась на его голову.

– Почему?

– Слудиг – потому что он ненавистный риммер, – сказал Джирики. – Ну а Бинабик… говорят, он совершил какое-то страшное преступление против короля троллей. – Мы пока не знаем, в чем оно состоит, Сеоман Снежная Прядь.

Саймон в изумлении покачал головой.

– Безумие какое-то. Я либо сошел с ума, либо мне все это снится. – Он повернулся к Джирики и с укором спросил: – Почему ты продолжаешь называть меня таким странным именем?

– Не надо… – начал Эйстан, но Джирики не обратил на его слова ни малейшего внимания и вынул из кармана крутки зеркало.

Саймон сел и посмотрел в него, коснувшись чувствительными пальцами выпуклой гравировки на ручке. Снаружи зазывал ветер, и холодный воздух пробивался свозь закрывавшую вход шкуру.

Неужели весь мир теперь покрыт льдом? Удастся ли ему когда-нибудь сбежать от зимы?

При других обстоятельствах его внимание привлекли бы роскошные золотисто-рыжие бакенбарды, которые появились у него на лице, но он смотрел на длинный шрам, шедший вверх вдоль челюсти, через всю щеку и мимо левого глаза. Кожа вокруг него была синевато-багровой и новой. Он прикоснулся к ней и поморщился, а потом его пальцы поднялись к волосам.

Длинная прядь стала белой, как снег Урмшейма.

– Ты отмечен, Сеоман, – Джирики протянул руку и коснулся его щеки длинным пальцем. – К лучшему или худшему, но ты отмечен.

Саймон отложил зеркало и закрыл лицо руками.

Глоссарий

Люди

Эркинландеры

Барнабас – сторож в часовне Хейхолта

Беорнот – член мифической банды Джека Мундвода

Брейагар – граф Вестфолда, лорд-констебль Хейхолта во времена правления Элиаса

Вальдорсен – барон Кальдсая

Годвиг – барон Селлодшира

Годстан – солдат в «Драконе и рыбаке»

Гриммрик – солдат, спутник Саймона в путешествии из Наглимунда

Гримстед – эркинландский аристократ, поддерживает Джошуа

Гутвульф – граф Утаниата, Рука Верховного короля

Деорнот – сэр, рыцарь Джошуа, иногда его называют «Правая рука принца»

Деорхелм – солдат в «Драконе и рыбаке»

Джек Мундвод – мифический лесной разбойник

Джейкоб – свечной мастер в замке

Джейл – горничная в замке

Джеремия – сын свечного мастера

Джон – король Джон Пресбитер, Верховный король

Джошуа – принц, младший сын Джона, лорд Наглимунда, прозванный «Однорукий»

Джудит – повариха и старшая на кухне

Дреосан, отец – капеллан Хейхолта

Илференд – рыбак, отец короля Саймона, муж Сюзанны

Инч – помощник доктора, позже мастер-литейщик

Исаак – паж

Калеб – ученик Конюха Шема

Колмунд – оруженосец Камариса, позже барон Родстэнби

Лакуман – конюх в Наглимунде

Лангриан – монах из Ходерунда

Лелет – личная горничная Мириамель

Лофсану – жених Хепзибы

Малахия – мальчик во дворце

Мария – служанка Мириамель

Мириамель – принцесса, единственный ребенок Элиаса

Моргенес – Хранитель манускрипта, лекарь во дворце короля Джона, друг Саймона

Ноа – оруженосец короля Джона

Озгаль – член мифической банды Мундвода

Ордмаэр – барон Утерсалля

Остраэль – пикейщик, сын Фирсфрама из Ранчестера

Питер Золотая Чаша – сенешаль Хейхолта

Рейчел – старшая горничная

Риба – кухонная служанка в замке

Рубен Медведь – кузнец в замке

Саймон, Сеоман – кухонный мальчик в замке

Санфугол – менестрель Джошуа

Сарра – горничная в замке

Сенесефа – монах из Ходерунда

Софрона – отвечает за белье в замке

Сюзанна – горничная – мать Саймона

Тайгер – шут (настоящее имя Круин)

Тобас – следит за охотничьими собаками на псарне замка

Фенгболд – граф Фальшира

Фривару – хозяин постоялого двора «Дракон и рыбак» во Флетте

Хаферт – барон Вудсалля

Хелфсин, отец – канцлер Хейхолта

Хепзиба – горничная в замке

Хинфакс – сын хозяина постоялого двора

Хруза – жена Джека Мундвода в песне

Шем – конюх в замке

Эдграм, сэр – лорд-констебль Наглимунда

Эйстан – стражник из Наглимунда, спутник Саймона

Элиас, принц – старший сын Престера Джона, позже Верховный король

Элиспет – повитуха в Хейхолте

Эльстан Фискерн – первый эркинландский правитель Хейхолта

Этельбирн – спутник Саймона в путешествии из Наглимунда

Этельферт – лорд Тинсетта

Эрнистирийцы

Артпреас – граф Куимне

Багба – бог домашнего скота

Бриниох Небесный – бог неба

Гвелан – молодая леди из Таига

Гвитинн – принц, сын Ллута, сводный брат Мегвин

Гилсгиат – капитан корабля, который называется «Развалина»

Гормбата – легендарный вождь

Дохаис – монах из Ходерунда

Инавен – третья жена Ллута

Кадрах эк-Краннир – монах неизвестного ордена

Краобан – старый рыцарь, советник короля Ллута

Красный Атрайхинн – персонаж из истории Кадраха

Крианнос – бог

Ллут-аб-Ллитинн – король Эрнистира

Мегвин – дочь Ллута, единокровная сестра Гвитинна

Мирча – богиня дождя, жена Бриниоха

Мурхаг Однорукий – бог

Пенемвайя – первая жена Ллута

Ринн – бог

Синнах – принц, возглавлял сражение при Кноке

Сифга – юная леди из Таига

Тайлет – юный эрнистирийский рыцарь

Тестейн – единственный эрнистириец правитель Хейхолта, прозванный «Святой Король»

Фиатна – мать Гвитинна, вторая жена Ллута

Эоин-эк-Клайас – легендарный поэт

Эолейр – граф Над-Муллаха, посол короля Ллута

Эрн – легендарный основатель Эрнистира

Эфиат – настоящее имя королевы Эбеки из Эркинланда, прозванной «Роза Эрнисдарка»

Риммеры

Биндесекк – шпион Изгримнура

Гутрун – герцогиня Элвритсхолла

Дрор – древний бог войны

Изгримнур – герцог Элвритсхолла

Изорн – сын Изгримнура и Гутрун

Икфердиг, король – помощник Хьелдина, прозванный «Сожженный Король»

Инген Джеггер – черный риммер, хозяин гончих из Нома

Исборн – первый герцог Риммерсгарда во время правления Джона

Итинег – менестрель, персонаж истории Кадраха

Йормгрун – король Риммерсгарда, убит Джоном в Наарведе

Локен – древний Бог огня

Мемур – древний Бог мудрости

Ниссе (Ниссес) – священник-помощник Хьелдина, автор «Дю Сварденвирд»

Слудиг – молодой солдат, спутник короля Саймона

Сторфот – тан Вественнби

Тоннруд – тан Скогги, дядя герцогини Гутрун

Тринин – солдат, убитый буккеном

Удун – древний бог неба

Утэ из Сейгарда – солдат, убитый буккеном

Фингил, король – первый правитель Хейхолта, «Кровавый король»

Фрейя – древняя богиня урожая

Фрекке – старый солдат

Хани – молодой солдат, убитый буккеном

Хенфиск – священник из Ходерунда

Ходерунд, святой – священник, участник сражения при Кноке

Хоув – молодой солдат, родственник Изгримнура

Хьелдин, король – сын Фингила, «Безумный Король»

Эйнскалдир – командир из Риммерсгарда

Элврит – первый король риммеров Светлого Арда

Ярнауга – хранитель манускрипта из Тунголдира

НАББАНАЙЦЫ

Бенигарис – сын герцога Леобардиса и Нессаланты

Бенидривис – первый герцог под управлением короля Джона Пресбитера; отец Леобардиса и Камариса

Вареллан – младший сын герцога Леобардиса

Веллигис – эскритор

Вильдеривис – святой

Девасалль, барон – жених леди Антиппы

Дендинис – архитектор из Наглимунда

Джеллес – солдат на рынке

Диниван – секретарь Ликтора Ранессина

Домитис – епископ собора Святого Сутрина в Эрчестере

Иллиса – покойная мать Мириамель, жена Элиаса, сестра Нессаланты

Ингадарины – аристократическая семья, герб альбатроса

Камарис-са-Винитта – брат Леобардиса, друг Престера Джона

Квинсинес – аббат святого Ходерунда

Клавес – бывший император

Клавин – наббанайский аристократический дом, герб Пеликан

Крексис Козел – бывший император

Леобардис – герцог Наббана, отец Бенигариса, Вареллана и Антиппы

Майлин-са-Ингадарис, граф – глава Дома Ингадарин, брат Нессаланты

Нессаланта – герцогиня Наббана, мать Бенигариса, тетя Мириамель

Нин-Рейсу – ниски на борту «Сокровища Эметтина»

Нуанни (Нуаннис) – древний бог моря, Наббан

Пелиппа – благородная женщина из «Книги Эйдона», святая, прозванная «Пелиппа с острова»

Плесиннен Мирменис (Плесиннен из Мирма) – философ

Преван – аристократическая семья, герб дома Морской ястреб

Прайрат, отец – священник, алхимик, волшебник, советник Элиаса

Ранессин – Ликтор, (урожденный Освин из Стэншира, эркинландер), глава Церкви

Риаппа, святой – прозванный «Риап» в Эркинланде

Сулис – аристократ-отступник, бывший правитель Хейхолта, «Король Цапля»

Тьягарис – первый император

Турис – солдат на рынке

Усирис Эйдон – в эйдонитской религии Сын Бога

Флуирен, сэр – знаменитый рыцарь опозоренного дома Сулиан

Эйсвидес (возможно, наббанайское произношение эркинландского имени) – первый лорд Наглимунда

Элизия – мать Усириса

Эметтин – легендарный рыцарь

Ювенис – Верховный Бог древнего Наббана

Энфортис – император во время падения Асу’а

Ситхи

Амерасу – эрл-королева, мать Инелуки и Хакатри

Ан’наи – спутник Джирики во время охоты

Виндаомейо Лучник – древний мастер по изготовлению стрел в Тумет’ай

Джирики (и-Са’онсерей) – принц, сын Шима’онари

Ийю-Анигато – эрл-король, отец Инелуки

Инелуки – принц, в настоящий момент Король Бурь

Исики, Киккасут – ситхи (Бог-птица)

Кендрайа’аро – дядя Джирики

Ки’ушапо – спутник Джирики во время охоты

Мезумиира, ситхи – богиня луны

Ненаис’а – женщина ситхи, героиня песни Ан’наи, жила в Энки э-Шаосэй

Сиянди – спутник Джирики во время охоты

Утук’ку – королева норнов, правительница Наккиги

Финаджу – женщина-ситхи, персонаж истории Кадраха

Хакатри – старший брат Инелуки, тяжело ранен Хидохеби

Шима’онари – король ситхи, отец Джирики, сын Хакатри

Другие

Бинабик – (Канук) (Бинбиникгабеник), ученик Укекука, друг Саймона

Воршева (Тритингс) – подруга Джошуа, дочь вождя тритингов

Киккасут (Канук) – король птиц

Кинкипа Снегов (Канук) – богиня холода и снега

Лингит (Канук) – легендарный сын Седды, отец кануков и людей

Миддастри (Пердруин) – купец, друг Тиамака

Потерянный Пикипег – легендарный герой троллей

Роахог (Вранн) – горшечник

Седда (Канук) – богиня Луны

Стриве (Пердруин) – граф Ансис Пелиппе

Таллистро, сэр (Пердруин) знаменитый рыцарь; член Большого стола короля Престера Джона

Та, Что Породила Человечество (Вранн) – богиня

Тиамак (Вранн) – ученый, переписывается с Моргенесом

Тот, Кто Всегда Ступает По Песку – бог, (Вранн)

Тохук (канук) – Повелитель неба

Укекук, (Канук) – Поющий племени Минтахок, наставник Бинабика

Чукку – (канук), легендарный герой троллей

Яана (Канук) – легендарная дочь Седды, мать ситхи

Места

Альдхорт – огромный лес, занимающий большую территорию Светлого Арда

Ансис Пеллипе – столица и самый крупный город Пердруина

Асу’а, Смотрящий-на-Восток – имя, данное ситхи Хейхолту

Барейлеан – река на границе Эрнистира и Эркинланда, которую в Эркинланде называют Гринвейд

Варинстен – остров недалеко от побережья Эркинланда, место, где родился король Джон

Вудсалль – баронетство, расположенное между Хейхолтом и юго-западной частью Альдхорта

Да’ай Чикиза – брошенный город ситхи на восточной стороне гряды Вилдхельм в Альдхорте, названный «Дерево поющего ветра»

Джао э-тинукай’и (ситхи «Лодка в океане деревьев») – единственное существующее поселение ситхи, находится в Альдхорте

Джина-Т’сеней (ситхи) – город песни Ан’наи, сейчас на дне океана

Килакитсог (канук: Лес Теней) – так тролли называют Диммерског

Краннир – обнесенный стенами город на побережье Эрнистира

Маленький Нос – гора в Икануке, где погибли родители Бинабика

Муар-Брах (эрнистири) – длинная, в форме пальца гряда в горах Грианспог

Наккига (ситхи: Маска Слез) – Стормспайк, Стурмспейк (риммерспакк)

Ранчестер – северный эркинландский город во Фростмарше

Санцеллан Маистревис – бывший дворец императора, сейчас герцогский дворец в Наббане

Санцеллан Эйдонитис – дворец, в котором живет Ликтор, сердце Церкви эйдонитов

Селлодшир – эркинландское баронетство к западу от Гленивента

Сени Анзи’ин (ситхи; Башня блуждающего рассвета) – огромная башня в городе Тумет’ай

Сени Кьюджист (ситхи) – цитируется в песне Ан’наи

Скогги – центральное владение в Риммерсгарде, расположено к востоку от Элрвитсхолла

Стормспайк – горный дом норнов, так же называется Наккига, риммеры называют ее Стурмспейк

Тан’джа – огромная лестница, в прошлом находилась в центре Асу’а

Т’си Сайасей (ситхи: «У нее холодная кровь») – река, которая течет через Да’ай Чикиза; в Эркинланде ее называют Эльфвент

Тумет’ай (ситхи) – северный город, похороненный подо льдом к востоку от Иканука

Уджин э-д’а Сикхьюнэй (ситхи: «Капкан для охотника») – так ситхи называют Наглимунд

Урмшейм – драконова гора к северу от Белой Пустоши

Халлнир – деревня в восточном Риммерсгарде на северной границе озера Дроршуллвен

Хьюэншир – город на севере Эркинланда, расположен к востоку от Наглимунда

Эбенгеат, торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан

«Эйргид Рамх» (эрнистири) – таверна в Эбенгеате, место, где появляется призрак Старого Гилсгиата

Энки э-Шао’сэй («Летний город») – на востоке Альдхорта, давно разрушен

Эреб Иригу, (ситхи, «Западные ворота»), Кнок, на риммерспаке Дю-Кноккегард

Существа

Атарин – лошадь Камариса

Золотой Каэрукама’о – дракон, отец Хидохеби

Игьярдук – Ледяной червь Урмшейма

Кантака – волчица, спутница Бинабика

Кройх-ма-Феарег – легендарный эрнистирийский великан

Нику’а – ведущая гончая Ингена

Одноглазый – баран Укекука

Огромный Червь – как утверждают мифы ситхи, исконный дракон, от которого произошли все остальные

Рим – лошадь

Хидохеби, Черный Червь – мать Шуракаи и Игьярдука, убита Инелуки. В Эрнистире ее зовут Дрочкатейр

Шуракаи – Огненный дракон, убитый под Хейхолтом, из его костей сделан Трон из костей дракона

Эйгонвай – свиноматка Мегвин

Предметы

Дерево – Дерево казни, на котором вниз головой повесили Усириса, в настоящий момент священный символ эйдонитской религии

Иленит – дорогой, сверкающий металл

Индрейю – меч Джирики, сделанный из ведьминого дерева

Кабан и Копья – эмблема Гутвульфа из Утаниата

Квалнир – меч Изгримнура

Квиквид – специя

Котелок Ринна – эрнистирийский призыв к сражению

Мантингес – специя

Миннеяр – меч короля Фингила, унаследованный по линии Элврита

Мокфойл – цветущая трава

Найдел (Шип) – меч Джошуа

Огненный дракон и Дерево – эмблема короля Джона

Оиндат – черное копье Эрна

Посох Лу’йаса – линия из трех звезд в северо-восточном квадранте неба, начало ювена

Сеть Мезумииру – созвездие: у кануков – Одеяло Седды

Сияющий Коготь – меч Престера Джона, содержащий гвоздь из Дерева и кость пальца святого Эльстана Фискерна

Сийан – наббанайский фруктовый кустарник, встречается очень редко

Скорбь – меч из железа и ведьминого дерева, выкованный Инелуки, подарок Элиасу (ситхи: Джингизу)

«Сотфенгсель» – корабль Элврита, похороненный около Скипхавена

Столб и Дерево – символ Матери Церкви

Цитрил – кислый, пахучий корень для жевания

Шент – сложная игра ситхи

Шип – звездный меч Камариса

Гадальные кости Бинабика

Бескрылая птица

Круг камней

Облака в ущелье

Развернутый дротик

Рыба-Копье

Танцующая гора

Тенистый путь

Упирающийся баран

Факел у входа в пещеру

Черная расщелина

Праздники

Фейервер, 2 – Праздник свечей

Маррис, 25 – Праздник Элизии

Авриль, 1 – День обманов

Авриль, 30 – Ночь Побивания Камнями

Майа,1 – День Бельтейна

Ювен, 23 – Канун летнего солнцестояния

Тьягар, 15 – День святого Сутрина

Анитул, 1 – Праздник середины мансы

Септандер, 29 – День святого Граниса

Октандер, 3 – Канун бороны

Новандер, 1 – День души

Декандер, 21 – День святого Таната

Декандер, 24 – Праздник святого Эйдона

Месяцы

Джоневер, фейервер, маррис, авриль, майа, ювен, тьягар, анитул, септандер, октандер, новандер, декандер

Дни недели

Солдень, лундень, тьядень, удундень, дрордень, фрейдень, сатриндень

Слова и фразы

Наббан

Вазир Сомбрис, феата конкордин: Отец теней, прими эту сделку

Дуос валстей: Божья воля

Кансим фелис: Песня радости

Куэлос: смерть

Ликтор, Говорящий, глава Церкви

Малвейз ней сенит дренисенд: Не буди спящую собаку

Манса сеа куэлоссан: Месса по умершему

Овейз мей: Услышь меня

Са Асдридан Кондикиллес: Звезда-завоеватель

Сенит: собака, гончая

Тамбана Леобардис эйс – Леобардис пал

Тимиор куэлос экзальтат мей – Страх смерти поднимает меня

Хью фодж: Что происходит?

Эйдонис файелис экстуланин мей: Верный Эйдон, спаси меня

Эскритор – входит в группу советников Ликтора

Эрнистир

Бриниох на ферт аб стросинх: Бриниох отвернулся

Гойрах: безумный или дикий

Ситхи: «мирные»

Фейр: брат или товарищ

Эгандейн слуит, ма конналбен: Мы хорошо сражались, моя дорогая

Риммерсгард

Вавер эс до укюнде: Кто этот ребенок?

Ваэр: Осторожно

Им тодстен-грюккер: расхититель могил

Канук

Айа: назад (Хиник айа – возвращайся)

Ак Сиккам мо-хинак да Иджарджук! – «Мы отправляемся в Урмшейм»

Амму: сейчас

Бинбиникгабеник эа сикка: Я – Бинабик

Боганик: буккен

Боджуджик мо кункук (идиома): «Если тебя не едят медведи, значит, это дом»

Ко мухухок на мик агва ноп: «Когда он падает тебе на голову, ты понимаешь, что это камень»

Крухок: риммер

Микмок ханно со гиджик (идиома): «Если тебе охота носить в кармане голодную куницу, это твое дело»

Нинит: Иди сюда

Нихук: В атаку

Соса (повелительное) Иди сюда

Чаш: верно или правильно

Хиник: иди или уходи

Яах агоник мидж-айах ну тутусик, хенимаатак: «Эй, братцы, остановитесь и поговорите со мной»

Чок: беги

Ситхи

Ай Саму’ситех’а: Позови Саму’ситех’а

Асу’а: Смотрящий на восток

Зида’я, Дети Рассвета, ситхи

Им шейис т’си кео’су д’а Яна о Лонгит: За общую кровь наших предков (Яна и Лингит)

Ине: Это есть

Иси-иси’айе: Это (действительно) так

Рас: уважительное обращение, «господин» или «благородный господин»

Руакха: умирающий

Скей’: Остановись

Стайа Эйме: Белая стрела

Судхода’я: смертные

С’хью: лорд

Т’си ан пра Инелуки! Клянусь кровью Инелуки!

Т’си им Т’си: Кровь за кровь

Т’си э-иси’ха ас’ириги! На восточных воротах кровь!

Уа’киза Туметай ней-Р’и’анис: Песнь о падении Тумет’айя

Хей ма’акаджао-за: Разрушьте его (замок)

Хикка: Носильщик

Хикеда’я: Дети облаков, норны

Примечания

1

Перевод Аллы Хиврич.

2

Перевод Аллы Хиврич.

3

Перевод Аллы Хиврич.

4

Перевод Игоря Вольфсона.

Content

Тэд Уильямс
Трон из костей дракона. Том 2

Часть вторая Саймон Странник

Глава 26 Дом Джелой

Глава 27 Башня Паутины

Глава 28 Ледяные барабаны

Глава 29 Охотники и жертвы

Часть третья Саймон Снежная прядь

Глава 30 Тысяча гвоздей

Глава 31 Советы принца

Глава 32 Северные течения

Глава 33 Из пепла Асу’а

Глава 34 Забытые мечи

Глава 35 Ворон и котелок

Глава 36 Свежие раны и старые шрамы

Глава 37 Охота Джирики

Глава 38 Песни Старейшин

Глава 39 Рука Верховного короля

Глава 40 Зеленый шатер

Глава 41 Холодный огонь и камень неприязни

Глава 42 Под Деревом Удун

Глава 43 Истребление

Глава 44 Кровь и вращающийся мир

Глоссарий

Люди

Эркинландеры

Эрнистирийцы

Риммеры

НАББАНАЙЦЫ

Ситхи

Другие

Места

Существа

Предметы

Гадальные кости Бинабика

Праздники

Месяцы

Дни недели

Слова и фразы

Примечания