Михаил Ланцов

Николай Хмурый. Восточная война

© Ланцов М.А., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Предисловие

Прошло 15 лет с того момента, как наш современник и тезка последнего русского Императора обменялись с ним сознанием. В наши дни это произошло в момент теракта на железной дороге, а в прошлом – при сходе царского поезда с рельсов в октябре 1888 года. Так что оригинальный Николай Александрович погиб во Франции в далеком для себя будущем, а наш герой оказался в его теле. И с этого момента все пошло не так. Александр III, который в оригинальной истории остался жив после такого страшного крушения, здесь погиб. Сонную артерию вспороло щепкой вагона. А 21-летний цесаревич Николай с сознанием нашего современника внезапно для всех оказался Императором большой и совершенно неустроенной державы.

Осознав, во что вляпался, наш герой начал действовать, пытаясь сделать все, чтобы не допустить кровавых событий первой половины XX века в России. Пиар, пропаганда, провокации, реформы… он не имел никаких внутренних моральных ограничений и использовал все для решения той колоссальной массы проблем, что перед ним нарисовались. Например, обновленный Николай II сумел вынудить к действиям, а потом уничтожить великокняжескую фронду, радикально сократив количество своих родственников. А то со времен Александра I они расплодились безмерно, паразитируя на теле России самым бессовестным образом.

Поначалу-то обновленный Николай хотел действовать осторожно. Но все как-то понеслось вскачь, и пришлось соответствовать. В результате период 1889–1893 годов стал в глазах современников олицетворяться с новой волной масштабных реформ. Кому-то эти реформы понравились. Кому-то нет. Однако они были и категорически исказили путь развития России. Местами до неузнаваемости и полной потери «посконной исконности».

Начал Николай с уголовной реформы, стараясь превратить систему исполнения наказания из дыры в бюджете в доходную, полезную для страны отрасль. По новым законам, было ровно три вида наказания: штраф, конфискация и исправительные работы. И все. Причем последние делились на два вида – общественные работы на местах и собственно исправительные в составе трудовых армий с жесткой сортировкой, совершенно разрушающей принцип «уголовных университетов» и заставляющей трудиться даже авторитетов. Красота, да и только. Хотя уголовный мир взвыл от такого беспредела. Но Николаю Александровичу было плевать. Он наводил порядок и делал систему исполнения наказания рентабельной. Поэтому, кроме штрафов и ударного труда, активно практиковалась конфискация, и не только личного имущества, но и в особо тяжких случаях – семейного…

Параллельно Николай провел правительственную реформу, сформировав современный, самостоятельный аппарат, которым не требовалось в ручном режиме управлять. Все чин по чину. С кучей министерств, получивших четко очерченный функционал, и канцлером во главе. По аналогии с Германской империей, только министерств сильно больше из-за категорического недостатка квалификации у управленцев. Полком ведь управлять проще, чем дивизией.

Провел он также и очень специфическую парламентскую реформу, преобразовав Государственный совет и сенат в нижнюю и верхнюю палату парламента соответственно. Никакой законосовещательной или законодательной функцией николаевский парламент не обладал, ибо он не видел смысла разводить этот балаган и рассадник конъюнктурного лоббизма. Вместо этого новый парламент выполнял роль земских представительств с живой обратной связью с регионами, занимался общественным контролем за делами на местах и выполнял функцию Верховного суда. А заодно и массу нахлебников позволил выгнать из старого Государственного совета и Сената без лишнего шума и негативной общественной реакции.

Не менее значимой оказалась и финансовая реформа нашего Николая. Тут было и приведение в чувство валютной системы, все еще не восстановленной после кризиса Крымской войны, и фундаментальное изменение налоговой системы, и создание целого комплекса мер для стимуляции развития экономики собственно России. Инвестиции, инвестиции, инвестиции и еще раз инвестиции! Император использовал все возможные способы для нахождения денег и вливания их в долгие, тяжелые инфраструктурные проекты, прогревающие и тянущие за собой всю остальную экономику.

Эти и многие другие меры привели к совершенно удивительным вещам. Бюджет рос, экономика бурно развивалась, внешний долг империи продолжал неуклонно уменьшаться… государственный, частный же, в формате инвестиций, продолжал расти, но более сбалансированно, без перекосов в сторону какой-то конкретной страны. Обновленный Император старался привлекать инвестиции не только из Франции, но и из всех остальных стран Европы и даже Нового Света, не брезгуя в этом плане делать размещения акций даже в Латинской Америке.

Россия стремительно развивалась и готовилась к войне. Ведь отказываться от желания выйти на рынки Китая, дабы превратить этот обширный и богатый регион в колонию России, наш герой не желал. Это ведь такой лакомый кусочек! Шанс, настоящий шанс догнать и обогнать все другие страны в плане экономического развития. А значит, военный конфликт «за китайское наследство» был неизбежен. Формально с Японией, но по факту хватало влиятельных игроков, прекрасно понимавших, что к чему, и не желавших давать России этот шанс.

На дворе был октябрь 1903 года, а война все не начиналась. Он не помнил, когда в оригинальной истории японцы напали на Россию, и поэтому думал, что это произойдет в 1902–1903 годах. И готовился. Причем основной акцент был связан с развитием не военной, а гражданской промышленности и сельского хозяйства, чтобы не сильно пугать Японию, дабы она не затягивала с войной. Но японцы все равно не нападали. Судя по данным разведки, готовились. Но пока не решались. Все оттягивали. Все тянули…

Пролог

1904 год, 1 января, Санкт-Петербург

Полдень.

Николай Александрович стоял у окна, смотрел на Неву. Низкие рваные тучи. Хмарь. Снег валил крупными хлопьями. И сильный, порывистый ветер регулярно закручивал его затейливыми хороводами.

Наконец ему стало зябко. От окна, пусть и с двойной рамой, слишком сильно тянуло сыростью и прохладой. Он поежился, потер плечи и вернулся к своему столу в глубине комнаты.

Вздохнул. Взял очередную бумагу и попытался вчитаться. Получалось не очень хорошо. Устал. Потрескивающий камин склонял подремать. Вчера, точнее, сегодня, была напряженная ночь…

Подготовка к войне – дело благородное. Но Николай занимался и другими полезными делами. Так, например, он продолжал развивать петровскую традицию Нового года, организовав в ночь с 31 декабря на 1 января праздничные народные гулянья. Чтобы это сделать в полном объеме, пришлось обойти проблему рождественского поста. То есть ввести с 1900 года Григорианский календарь в Российской империи и Вселенской патриархии, резиденция которой находилась уже который год в Москве. Ведь в России жили не только православные христиане, и требовалось как-то синхронизироваться с католиками и протестантами. А чтобы праздник удался и распространился не только на состоятельные слои населения, Николай с трудом, но смог развернуть в Санкт-Петербурге, Москве, Варшаве и Киеве единую сеть проводного радио с громкоговорителями, развешанными на столбах крупных площадей. Точно там, где была устроена иллюминация и накрыты столы для народных гуляний. Изначально он хотел развернуть эту затею на всю страну, чтобы в каждом городе был хотя бы один громкоговоритель, подключенный в единую сеть. Но это оказалось нереально. Пока нереально. Вот они и ограничились всего четырьмя городами в тестовом режиме, да и там все было развернуто по временной схеме.

Сначала он сам обратился к населению с поздравлениями, а потом всю ночь играла музыка, частично в исполнении граммофона, частично – живая. С искажениями, но она играла всю ночь. А он сам посещал столичные «елки» для взрослых, где «торговал лицом», создавая эффект присутствия. Наш герой прекрасно понимал, насколько важны пиар и продвижение бренда, поэтому старался создавать видимость близости к народу. Не только в эту ночь, а вообще. То его в парке журналисты заметят, болтающего с простым студентом, то в самом обычном магазине осматривающего ассортимент и свежесть товаров…

Николай отложил бумагу и потер лицо. Потянулся к чашке с уже остывшим, но все еще вкусным кофе. Отхлебнул немного. Посмаковал. Вздохнул, сублимируя зевок. И вновь взялся за бумагу…

Осторожно постучали в дверь.

– Войдите.

Едва заметно скрипнула сдвижная дубовая створка, и на пороге образовался дежурный секретарь с встревоженным лицом.

– Что-то случилось? – напрягся наш герой.

– Срочная телеграмма из Порт-Артура. Сегодня ночью японские эсминцы атаковали броненосцы «Севастополь» и «Петропавловск».

– Утопили? – напрягся Николай Александрович, привстав.

– Слава богу, нет, – произнес секретарь и перекрестился. – Выставленные противоторпедные[1] сети смогли задержать все торпеды. Две взорвались на сетях. Иначе бы и не поняли, что произошло.

– Ясно, – кивнул Император. – Почему так поздно пришла телеграмма?

– Так выходной день, – растерялся секретарь. – Вы же, Ваше Императорское Величество, сами приказали всем отдыхать три дня.

– А как телеграмма дошла?

– Витте распорядился сегодня с обеда на телеграфы железных дорог заступить дежурным за удвоенную плату.

Николай сжал кулаки и едва не выдал развернутую матерную тираду. Так напортачить на ровном месте… и ведь знал, с кем имеет дело. Знал, что японцы будут стараться искать возможность начать войну с наибольшей выгодой для себя. Внезапно. И все равно сел в лужу.

– Вы вызвали военного министра?

– Разумеется, – кивнул секретарь. – Я взял на себя смелость пригласить Великого князя Михаила Николаевича[2], министра иностранных дел, военного министра и морского министра. Они должны прибыть в течение получаса.

– Молодец, – кивнул Николай Александрович, начав массировать у себя виски, так как у него внезапно разболелась голова. – Ступай.

Началось ожидание. Удивительно нервное, из-за чего субъективно крайне долгое. Император и раньше не раз думал о стремительно приближающейся войне за «китайское наследство». Готовился. Планировал. Просчитывал сценарии вместе с Генеральным штабом. Но все равно – прозевал. Обидно.

Какими войсками Россия располагала на Дальнем Востоке в этой реальности? После военной реформы 1890-х годов в России кардинально изменились принципы несения военной службы. Призывники поступали в Имперское ополчение, где в течение двух лет тренировались, учились и идеологически прокачивались. После чего либо шли в Имперский резерв, уходя «на гражданку», либо в Имперскую гвардию – части постоянной готовности. В них включалась лейб-гвардия, кое-какие пехотные дивизии, вся артиллерия и весь военный флот[3]. Так вот. На Дальнем Востоке стояло всего две дивизии Имперской гвардии: одна в районе Порт-Артура, вторая – в Хабаровске. Очень мало. Но больше Император не решался держать в тех краях, опасаясь спугнуть японцев. Все-таки Имперская гвардия представляла собой прекрасно обученные и вооруженные регулярные, профессиональные войска. Немного это компенсировалось за счет казаков Уссурийского, Амурского и Забайкальского казачьих войск. Их за счет казны очень неплохо вооружили и «прокачали» материально. Но выучка и тренированность этих иррегулярных вооруженных формирований находились на достаточно низком уровне.

И все. Вообще все. Из числа сухопутных сил.

В Порт-Артуре стоял Тихоокеанский флот в составе трех новейших эскадренных броненосцев, трех корветов[4], двенадцати эсминцев, одного минного заградителя и шести тральщиков. Ну и гражданских, ассоциированных судов вроде буксиров, эскадренных танкеров, плавучей мастерской и прочего. Во Владивостоке стояла вспомогательная эскадра из трех корветов, трех эсминцев, двух тральщиков и портового ледокола.

Основой Соединенного флота Японии выступало восемь эскадренных броненосцев и восемь броненосных крейсеров. Что было больше, чем в оригинальной истории. Ну и под ружьем стояло около ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров против порядка двадцати пяти тысяч Имперской гвардии России и еще около тридцати тысяч казаков.

Весьма неплохой расклад. Он должен был манить и провоцировать. Он тянулся уже пару лет, заставляя нашего героя нервничать.

– Почему они не нападают?! – возмущался он.

И вот наконец началось. Напали. Тогда, когда Николая уже начали посещать мысли о том, что войны, может, и не будет… либо ему самому придется нападать.

По сравнению с оригинальной историей, если считать по головам, преимущество у японцев получалось более значительным. Отличие было лишь в том, какие это были войска, как были подготовлены базы и логистики… Император, в отличие от оригинальной истории, очень хорошо вложился в развитие и освоение инфраструктуры региона. И проследил за тем, чтобы воровали не слишком сильно, регулярно отправляя в строительные армии излишне увлекающихся чиновников.

Он встал и прошел к большой карте мира, что была закрыта занавесками. Он открыл их. И завис, рассматривая ее. Да, конечно, новогодние торжества очень удачный момент для нападения. Но почему сейчас? Японцы были полностью готовы еще полгода назад. Англичане расстарались. Зачем ждать лишние полгода? Почему? Что их останавливало?

Часть 1

Листики тернового куста

– Не хочешь, папа, по-человечески?

– Не хочу, сынок. Я еще не сошел с ума. Вернее, сошел, но не до такой степени.

к/ф «Убить дракона»

Глава 1

1904 год, 3 января, Порт-Артур

Командир акустического поста Петр Кузьмин глянул на мрачную тьму за окном, затянулся папиросой последний раз и, выкинув ее, скосился на дежурного акустика. Требовалось следить, чтобы тот не спал. А то мало ли? Им уже влетело за то, что прозевали 1 января нападение японцев. Праздновали. Вроде все чин по чину, как приказали, так и вели себя. Да вот беда – кто-то должен был ответить за промах. Вот и влетело. Хорошо хоть без последствий. Так, пожурили немного, и все.

Он мог бы собой гордиться: командир акустического поста – не фунт изюма. Особенно для него, шестого сына в бедной крестьянской семье из-под Тамбова. Но похвастаться было нельзя. Пост секретный. За болтовню – вплоть до трибунала и пожизненного махания лопатой в строительных армиях. Хотя ничего особенно секретного в его посту не было. В море находился микрофон. От него тянулись провода к усилителю, построенному на новомодной вакуумной лампе – триоде[5]. Оттуда уже к динамикам, которые находились в больших наушниках на голове дежурного акустика. Ничего хитрого, если не считать самой идеи и хитрой вакуумной лампы. Однако этот подход позволял прослушивать море и замечать приближение кораблей. Каких – не угадаешь. Слишком плохое качество звука. Но и того, что давал такой пост, хватало – никто в ночи тайком не подберется. Разве что парусник, но кто их в военных целях использует?

Петр Кузьмин прошелся по помещению боевого поста и взглянул на наручные часы. Время. Скоро смена, и можно будет отправиться к даме сердца в порт Лисий, что расположился к северу от Порт-Артура в бухте, что раньше называли Луици. Простых людей-то в Порт-Артур не пускали. Никаких. Разве что жен старших офицеров, и то по особому разрешению. И на всех, кто находился на территории военно-морской базы, выписывались удостоверения с фотографией. По установленным правилам ни один человек не имел права находиться в Порт-Артуре без этого удостоверения. Даже моряки, прибывающие на кораблях, перед спуском на берег должны были получить такое удостоверение. Более того, по самой территории круглосуточно ходили патрули, следящие за порядком и отсутствием посторонних.

Вот мужчинам и приходилось мотаться в порт Лисий – город-спутник Порт-Артура, где проживали жены и любовницы. А еще там имелось несколько ведомственных борделей, за которыми очень тесно приглядывали сотрудники Имперской безопасности и медики. Пошло и вульгарно, но мужчинам нужен секс. Вот, чтобы всяких глупостей не творили, и пришлось организовать этот сервис.

Порт-Артур строился как главная военно-морская база России на Тихом океане, поэтому Николай Александрович подошел к нему с размахом и особым вниманием. Город был занят на год раньше оригинальной истории, в 1896 году. И туда практически сразу устремились корабли со строительным материалом и рабочими. Внезапно оказалось, что Император загодя начал накапливать кирпичи, цемент и прочее для этого порта. И не только их. Так, например, для переброски применялись российские винджаммеры, каковых к 1896 году уже построили целую дюжину.

Николай Александрович был наслышан еще в той жизни о том, что на рубеже веков и вплоть до 20–30-х годов XX века большие парусники были очень выгодны на дальних маршрутах, чтобы возить нескоропортящиеся товары. Но было два нюанса. Во-первых, это вспомогательный двигатель. Он должен быть. Причем достаточный для уверенного прохода по Суэцкому каналу и маневрированию в сложных условиях. Во-вторых, это размер. Чем больше был такой парусник, тем выше его коммерческая эффективность. То есть маленькие или средние «выжиматели ветра» строить не было смысла. Поэтому Чарльзом Крампом был разработан проект полностью стального пятимачтового барка длиной сто сорок метров и водоизмещением в десять тысяч тонн. Под парусами этот «тарантас» разгонялся до девятнадцати узлов, при попутном ветре, разумеется. Паровая машина же позволяла пройти до пятисот миль со скоростью десять узлов. В остальное время двухлопастной винт стопорился в вертикальном положении и не тормозил движение корабля.

Не самый дешевый корабль выходил. Но с очень хорошей грузовой эффективностью и по новейшим для тех лет технологиям. Тот же корпус, например, у него собирался исключительно сваркой. А машина, хоть и работала на угле, но была прямоточной, тройного расширения, с удивительной для паровых машин топливной эффективностью.

Красота? Еще какая. Хотя европейские газеты полнились едкими замечаниями в отношении русского Императора. Ведь это была эпоха, когда передовые державы боролись за рекордные лайнеры, за скорость и прочие выдающиеся достижения. А тут… парусники… да, хорошие, но насквозь устаревшие, по мнению прогрессивной общественности. Их могли себе позволить какие-нибудь прижимистые дельцы, но не Император… Однако Николаю Александровичу было плевать на мнение подобных экспертов. Он просто строил и использовал эти корабли для тренировки моряков-призывников, связи с вновь образовавшимися колониями и нарастающим объемом торгово-транспортных операций. И именно эти винджаммеры сумели обеспечить нужный объем грузоперевозок с Дальним Востоком, захватывая на обратном пути товары из Новой Каледонии, Австралии и других удаленных уголков мира.

Порт-Артур был, по сути, построен с нуля. Типовые жилые домики. Длинные кирпичные казармы. Большой госпиталь. Улицы, ровные, как стрела, словно их прочертили по линейке. Притом закатанные сверху асфальтом… то есть асфальтобетоном, если по-научному. Сухие доки с мостовыми кранами и подходящей к ним веткой железной дороги. Причем часть доков оказалась закрыта ажурными эллингами, спроектированными Шуховым. Небольшой судоремонтный заводик. ГЭС, стоящая на каркасной железобетонной плотине, перекрывающей русло реки, впадающей в Западный бассейн внутреннего рейда. ТЭЦ, работавшая на… нефти. В Порт-Артуре вся теплоэнергетика работала на нефти, так как держать угольные склады было признано слишком пожароопасным для базы высокой интенсивности и автономности. Вот в порте Лисьем угольные склады имелись, а тут – нет. Только нефть, зато много.

Также в городе имелась канализация с водопроводом. Холодным. Безусловно. Но к госпиталю от ТЭЦ шла отдельная труба с горячей водой. Телефонная сеть охватывала все здания базы. Телеграфный узел. Радиотелеграфный пост на Перепелочной горе с мощной антенной и своей автономной электростанцией. Комплекс ажурных башен Шухова с хорошо оборудованными постами визуального наблюдения дополнялся морскими акустическими станциями. Мощное здание штаба. Просторный вокзал, позволяющий при необходимости вместить целую толпу ожидающих солдат там или моряков. Протяженные кирпичные склады. Целый комплекс нефтеналивных резервуаров, как наземных, так и подземных. Плавучий кран впечатляющей грузоподъемности. Большой плавучий док. Плюс ко всему еще и две мощные драги, которые к концу 1903 года существенно расширили и углубили фарватер, а также ввели в оборот большую часть Западного бассейна. Что, в свою очередь, позволяло накапливать на внутреннем рейде по-настоящему огромный флот и без всяких проблем им оперировать…

И вот сюда 3 января японцы решили наведаться повторно. Ведь все корабли вошли на внутренний рейд, дабы обезопасить себя от ночных атак. Что открывало перед японцами отличную возможность запечатать в Порт-Артуре пусть небольшую, но достаточно опасную эскадру…

– Петр Ильич! Петр Ильич! – воскликнул дежурный акустик, отвлекая Кузьмина от грез о своей любимой.

– Что случилось?

– Слышу шумы.

– Отчетливо?

– Так точно.

Петр Кузьмин зло потушил папиросу в пепельнице и в пару шагов достиг телефона. Несколько раз крутанул ручку индуктора.

– Спрут. Спрут. Я – Карась-2.

– Я – Спрут. Слышу тебя, Карась, – раздался в динамике хриплый, довольно сильно искаженный голос.

– Слышу шумы.

– Шумы. Карась-2. Принял.

И тишина.

Петр Ильич осторожно и как-то нерешительно повесил трубку. Скосился на встревоженное лицо акустика и процедил довольно грязное ругательство. Увольнительная, по всей видимости, отменялась.

Тем временем на Электрическом утесе уже началась возня.

– Давай! – рявкнул офицер, вылезший по случаю из теплой и уютной дежурки. И канонир дернул шнурок.

Бам! И 100-миллиметровая гладкоствольная пусковая установка выстрелила осветительным снарядом[6]. Бух! Сработал вышибной заряд после прогоревшего замедлителя, освобождая парашют. И в воздухе повисла яркая звезда, шипящая и роняющая искры в море. Ну, заодно и дающая какой-никакой свет. Полумрак, конечно, но сразу на довольно большой площади. Несколькими секундами спустя на одном из постов визуального наблюдения схватили телефонную трубку, несколько раз крутанули ручку и прокричали в микрофон:

– Спрут. Спрут. Я – Воробей-5. Вижу неопознанные корабли. Секция 9-21. Как поняли? 9-21.

– Я – Спрут. Понял тебя, Воробей. Секция 9-21.

После долгих двадцати секунд ожидания вспыхнули мощные прожектора Электрического утеса, пытаясь лучше подсветить цели. А в воздух начали размеренно взлетать 100-миллиметровые осветительные снаряды, прощупывая соседние участки. Да и в целом улучшая видимость.

Бах! Ударила 127-миллиметровая пушка, подняв у обнаруженного корабля столб воды. Секунда. Вторая. Третья. Тот даже не дернулся. Как шел своим курсом, так и продолжал идти. Прямо в сторону фарватера.

– Тридцать секунд. – Захлопнув крышку часов, командир батареи кивнул адъютанту. Тот выкрикнул приказ. Открыл рот, защищая свои барабанные перепонки. И спустя несколько мгновений по неопознанному кораблю ударили 305-миллиметровые орудия. Практически в упор – всего с каких-то двенадцати кабельтовых. Да-да, именно 305-миллиметровые. В этой сборке истории Император решил ставить на главную батарею Порт-Артура не 254-миллиметровые пушки, а что-то более серьезное. Вот эти игрушки и ударили практически слитным залпом. Фугасами, так как из-за плохого освещения и большой дальности корабль был очень плохо виден, и потому его класс не опознан. Что-то военное и большое. Но что? Поди отгадай. Прожектора хоть и были мощными, но так далеко добивали только сильно рассеянным светом.

Мгновение. Другое. И рядом с кораблем поднялась стена от воды, сиротливо прикрывая взрывы. Чувствительные взрыватели фугасных снарядов, начиненных тротилом, достаточно надежно взрывались при попадании в воду. В сам корабль, видимо, попал только один снаряд, да и то – неточно. Дистанция-то была не очень большой для таких орудий, но все портила видимость.

Бах! Бабах! Бах! Вновь отработали 305-миллиметровые орудия с Электрического утеса. В этот раз уже бронебойными. Снова стена крупных всплесков с подводными взрывами. Но все мимо. Разве что осколками осыпало.

Еще залп.

Есть! Корабль окутался паром и начал стремительно терять скорость.

Следующие три залпа его окончательно успокоили, поразив еще два раза. Что для его водоизмещения оказалось фатально. Он, видимо, начал «хлебать» воду, получая быстропрогрессирующий дифферент на корму и крен на левый борт. Минуты две так кренился в полной тишине, под молчаливым наблюдением русских. Наконец прогремело несколько взрывов. Видимо, вода дошла до котлов, с которых не стравили пар. И спустя несколько секунд корабль начал стремительно уходить под воду…

Петр Кузьмин все это время нервно вышагивал по помещению своего акустического поста. Он прекрасно слышал выстрелы, и его распирало любопытство.

– Стрельба стихла. Взрывов больше нет, – произнес он, остановившись и прислушиваясь. Присел. Достал портсигар. Извлек очередную папиросу. Закрыл крышку этой «жестянки». Постучал по ней папиросой. Помял ее немного. Достал бензиновую зажигалку и прикурил. Их только два года как начали выпускать на специально построенном Воронежском заводе. Не все оценили эти «вонючки» из-за запаха бензина и необходимости постоянно их заправлять. Но Кузьмину нравилось. Очень удобное изделие. Особенно когда нервничаешь.

Затянулся, закрыв глаза. Потом еще. И еще. Пепел не стряхивал, поэтому он падал прямо на его мундир, осыпаясь далее на пол. Очнулся только тогда, когда тлеющие угольки добрались до пальцев. Поморщился. Кое-как затушил бычок в пепельнице.

– Ну как там? Что слышно? – спросил Кузьмин у дежурного акустика.

– Только бурление и скрипы. Видимо, корабль потопили.

– И все?

– И все.

– Ну слава богу, – выдохнул Петр Ильич и нервно улыбнулся. Значит, шанс попасть в увольнительную под теплый бочок своей возлюбленной у него оставался…

Глава 2

1904 год, 9 января, Санкт-Петербург

– Вы читали утренние газеты? – холодно поинтересовался Император у экстренно вызванного в Зимний дворец французского посла. И кивнул на фототелеграммы газет, что лежали у него на столе.

Жорж Морис Палеолог нахмурился, обдумывая ответ. Он познакомился с Императором в Париже еще в 1889 году. Вступил в переписку, благодаря которой и личному расположению Николая Александровича сделал блестящую карьеру, поднявшись в 1893 году до полномочного посла Франции в России. И вот уже много лет выполнял эту весьма приятную для него обязанность.

Он видел Императора разным. Как правило, он был спокойным, вежливым и очень внимательным. Иногда сдержанно радостным, иногда слегка грустным. Сегодня же Николай Александрович едва сдерживал свое раздражение. Это было странным. Необычным. За столько лет совместной работы Жорж смог понять, что Император носил маску. Всегда. Оставляя свои эмоции при себе. Настолько, что казалось, будто даже перерезая горло врагу, он будет вежливо улыбаться, осведомляясь о самочувствии того самым невозмутимым тоном. То еще чудовище. Но разумное. С ним можно было договариваться и даже иной раз очень приятно провести время. А тут такая вспышка гнева, которая пусть и в камерной обстановке, но все равно проступила через маску.

«Что же такого случилось?» – пронеслось в голове у Палеолога. Он еще раз взглянул на эти фототелеграммы и осторожно произнес:

– Вы позволите?

– А вы их еще не читали?

– Нам так быстро корреспонденцию не доставляют, – извиняющимся тоном произнес посол и, после кивка Императора, присел к столу и взялся за чтение новостей.

В 1902 году Артур Корн изобрел фототелеграмму. И пары недель не прошло, как к Артуру пришли представители Российской империи, предложив сотрудничество. Так что теперь, в 1904 году, все посольства России были оснащены такими аппаратами.

Надо сказать, что посольства России вообще отличались удивительно высоким техническим оснащением. Тут и примитивный факс, именуемый пантелеграфом[7], и уже упомянутая бильд-машина для передачи фото, и телефон по возможности, и машина Мюррея[8], и даже радиостанция. При этом старались к каждому посольству провести выделенные телеграфные и телефонные линии. Не всегда это было возможно, однако в ситуации с Парижем все получилось. Благодаря чему по прямой линии Париж – Санкт-Петербург получалось отсылать долгие в обработке фототелеграммы в самом оперативном порядке. Правительство Франции подобными техническими средствами пока еще не озаботилось в должной мере. Вот и пришлось ему сесть в лужу в очевидно неприятной истории. Очень неприятной. До крайности.

Дело в том, что в декабре 1903 года скоропостижно скончался генерал Буланже… хм… президент Буланже, при котором предпринимались попытки сближения России и Франции. Человек, обязанный своим постом Императору, монархист, он много делал для того, чтобы укрепить франко-русский союз, преодолевая непрерывное противодействие республиканцев.

Буланже, надо сказать, уже приелся во Франции. Столько лет у власти! После эпохи «ежегодных правительств», когда они непрерывно менялись словно перчатки, его эпоха выглядела откровенным застоем. Это печалило «свободолюбивых французов, стремящихся всем своим сердцем к бардаку и анархии», как не раз отмечал Николай Александрович. Но, само собой, дело было не только и не столько в этом.

Панамский канал красной нитью проходил через всю активность Николая Александровича во Франции. Где-то явно, где-то нет. Однако он был всегда рядом с самого начала своего правления. Уже в 1889 году, сразу после того, как Всеобщая компания Панамского межокеанского канала объявила о своем банкротстве, он через своих агентов начал скупать ее акции. За бесценок. И их ему охотно продавали. Все лучше, чем ничего. Так что, скупив к 1891 году 65,2 % акций за 72,8 тысячи долларов США, он получил фиктивные активы в 187 миллионов тех же самых «вечнозеленых». Никакого реального состояния это нашему герою не давало, но позволило начать самолично и безраздельно управлять обанкротившейся компанией.

Уже тогда, в 1891 году, Николай Александрович начал привлекать средства всеми доступными способами. Прежде всего через организацию международной лотереи и новые размещения акций. И если лотерея пошла достаточно стабильно, благо что он пользовался уже отработанной схемой, то с акциями имелись сложности. Первые размещения после банкротства – непростое дело. Пришлось через агентов выкупать эти акции, имитируя рыночный интерес. Потом еще раз. И еще. И только на четвертое размещение народ проявил интерес, так что Императору пришлось только добрать оставшиеся 19 %. Пятое же размещение так и вообще проходило в обстановке определенного ажиотажа. Одной Францией наш герой не ограничивался. Он привлекал средства всюду, где только мог. И в США, и в Великобритании, и в Германии, и так далее. Даже в Колумбии кое-что смог продать. Впрочем, несмотря на контрольный пакет России и в целом интернациональный капитал, формально компания оставалась французской, а Николай Александрович чисто юридически действовал только как частное лицо. Формально. Этого было вполне достаточно для общественного мнения французов, теша их самолюбие.

Обновленная компания привлекала много денег, но работала спокойно, без истерик. Император начал с того, что занялся строительством жилья, отелей, систем водоснабжения, ремонтных мастерских и другой потребной инфраструктуры, необходимой для тысяч приезжающих работников. Параллельно же велась подготовительная работа на территории. Работники в этот период, по сути, не занимались строительством канала. Вместо этого они боролись с желтой лихорадкой и малярией. Вырубались кустарники с мелкими лесами. Выкашивалась и выжигалась трава. Осушались болота. Рылись водоотводные каналы. Распылялись яды, уничтожающие комариные личинки в очагах размножения. В общем, действовали по уже вполне отработанной в те годы схеме. Это не требовало больших средств. Так что основной объем привлеченных инвестиций уходил в Россию, где строились предприятия по производству взрывчатых веществ. И, по мере развития этого производства, взрывчатка уезжала в Панаму. И уже там силами «привлеченных специалистов» инженерно-саперных войск Российской империи разворачивалась удивительная феерия. То есть проводились масштабные работы по выемке грунта взрывом… взрывами, очень большим количеством взрывов.

Николай Александрович решил держаться старого проекта, который подразумевал создание канала без шлюзов, наподобие Суэцкого. Поэтому военные специалисты постоянно находились в Панаме, проходя обширную практику по взрывотехнике и потребляя впечатляющие объемы этой самой взрывчатки. Необычно. Но в целом это никого не пугало. Чем не метод? Вполне себе. Пугало людей только то, что Император не успевал. Если бы перешел к шлюзовой схеме – все бы получилось. А так… В 1904 году истекал срок французской концессии, заключенной с Колумбией. И если к этому времени канал бы не был введен в эксплуатацию, то все имущество компании должно было отойти Колумбии. Безвозмездно. Риск с каждым годом увеличивался. Но он все равно не дергался, несмотря на недоумение окружающих и их нарастающее «жужжание».

Причина такой реакции прояснилась в 1899 году, когда в Колумбии началась очередная Гражданская война. Сначала «для защиты имущества компании от повстанцев» Россия перебросила в Панаму порядка пяти тысяч солдат и офицеров Имперской гвардии. А потом Император «пошел навстречу местному населению», стремящемуся к «покою и процветанию», и поддержал желание жителей Панамы к независимости. И даже прислал для поддержки «свободолюбивого панамского народа» два новейших эскадренных броненосца, базировавшихся в то время уже в Порт-Артуре. И все бы ничего, но на «свободных и демократических выборах» победила некая Клеопатра Диана де Мерод, ставшая первой в истории человечества президентом женского пола. Одна беда – эта дама по совместительству являлась супругой Императора России и матерью его двоих детей.

Скандал!

Фактически истерика!

Ведь получалось, что Николай Александрович создавал марионеточное государство, которому должно было отойти имущество компании после истечения срока концессии. Ему отойти. Все.

Газеты по всему миру запестрели заголовками в духе «Афера века!» и «Августейший комбинатор!». Да и правительства многих стран возбудились. Вся Европа и Новый Свет начали засыпать Санкт-Петербург нотами протеста. А в газетах Великобритании даже подняли вопрос о том, чтобы послать Королевский флот, дабы поддержать «законное правительство Колумбии и его территориальные интересы».

Пришлось срочно спасать положение.

Вот Клеопатра и выступила на пресс-конференции в Санкт-Петербурге перед журналистами, заявив, что Панама – не Колумбия. И что концессия, выданная Колумбией, более не действует. А между Панамой и руководством компании уже заключен договор, по которому республика будет получать 15 %-ную долю прибыли и тем удовлетворится. Сама же компания остается неприкосновенной частной собственностью своих акционеров. Вариант? Ну так. Однако, опираясь на это решение, кое-как историю удалось замять. Ведь формально французская компания Панамского канала сохраняла свое положение, а вкладчики – средства. То есть дело выглядело для них вполне верным и выгодным… Но тут, как говорится, «ложечки нашлись, но осадочек остался». Поэтому с 1899 года отношения России с Францией начали потихоньку портиться. И если поначалу это было едва заметно, так как президент Буланже был очень многим обязан нашему герою, то после его смерти в декабре 1903 года все пошло в разнос.

К власти пришел его противник – Жорж Клемансо. Активный и яростный противник монархии, убежденный республиканец, энергичный политик и талантливый оратор. Он с первых дней своего президентства начал вставлять палки в колеса франко-русскому союзу.

Дела и так шли неважно из-за активного противодействия республиканского блока Парламента. Поэтому те же переговоры по расширению Таможенного союза за счет включения в него Италии и Франции шли никак, постоянно застревая в неразрешимых мелочах. Уже полтора десятка лет. Но только приход к власти Клемансо поставил точку в этом вопросе. Франция просто прекратила эту игру, назвав вхождение в этот союз не соответствующим своим национальным интересам. Как следствие, от переговоров отвалилась и Италия, за которую шла параллельно очень сложная борьба между Россией и Германией. Нет, конечно, Великая княжна Ксения Александровна вышла замуж за наследника итальянского престола и в 1900 году стала королевой. Но это, увы, не повлияло на позицию Италии. Бисмарк смог предложить больше, да и был более убедителен, чем наш герой, репутацию которого немало подмочил «Панамский кризис». Из-за чего в самом конце 1903 года Россия оказалась в Таможенном союзе один на один с «карманными туземцами» в лице Гаваев, Сиама, Персии и Абиссинии. Ни одна европейская держава так и не пожелала в него войти.

И с этим можно было мириться. С трудом, но можно. Однако теперь Клемансо пошел дальше. Он поднял вопрос о пересмотре статуса «дочери Святого Мартина». Не в том ключе, чтобы отменить закон, вводящий в оборот эту идею. Нет. Он заявил, что для республики не пристало отдавать своей гражданке почести, равные монарху.

А вот с этим уже мириться было никак нельзя из-за очень непростого статуса его супруги. Да, Николай пропихнул ее в президенты. Фиктивные. И вел подготовку к проведению референдума в Панаме для утверждения монархии. Однако Клеопатра де Мерод, хоть и происходила из древнего и благородного аристократического дома Бельгии, но до того, как стать его невестой, являлась парижской танцовщицей. В представлении высшего света тех лет – шлюхой. Да, ей этого никто не говорил в глаза, но ее не приняли. И даже если она совершала какой-то визит вместе с мужем, то ее подчеркнуто терпели как неизбежное зло. Даже ближайшие родственники мужа. Сейчас же по ее и без того расшатанной психике наносили новый удар…

– Прочитали? – поинтересовался Николай Александрович, когда Жорж Морис Палеолог отложил фототелеграмму.

– Да… – обреченным голосом произнес он.

– Если этот придурок не угомонится – я денонсирую мирный договор. Да, это невыгодно России. Но перспектива воевать в одиночестве с Германией и Австро-Венгрией для меня меньшее зло, чем безумие любимой супруги. Любимой. Я это подчеркиваю. Война когда-нибудь закончится, а мне с ней жить до самой смерти.

– Я понимаю… – тихо произнес посол.

– Высокие идеалы не должны противоречить здравому смыслу. Если этот придурок столь примитивных вещей не понимает, значит, мне не о чем с ним говорить.

– Господин президент не придурок. Он просто слишком увлечен идеями республики.

– Это одно и то же. Научно это называется «навязчивые идеи» и является формой расстройства психики. В старину подобное называлось одержимостью бесами или злыми духами и лечилось сеансами экзорцизма. В особенно запущенном виде – сжиганием на костре. Вариантов много. Но суть везде одна – это ненормально.

– Я понимаю… но, что я могу поделать?

– Донести до господина президента, что он теряет Россию. Он сделал уже достаточно, чтобы подорвать нашу дружбу.

– О нет! Нет! Господин президент очень ценит союз Франции и России. Он постоянно об этом говорит.

– Ключевое слово – говорит. Если же посмотреть на дела, то по ним этого не видно. Сначала, пока он возглавлял республиканскую фракцию, он мешал расширению союзного договора. Теперь, когда стал президентом, делает все для того, чтобы его разорвать. Если бы он ценил союз, то вел бы себя иначе.

– Есть определенные обстоятельства…

– Меня они не волнуют. На то он и человек, а не кусок говна, чтобы не плыть безвольно по реке, увлекаемый обстоятельствами, а строить свою жизнь своими руками. Все. Я вас более не задерживаю. А это, – кивнул он на бумаги на столе, – можете взять. Почитайте. Подумайте над тем, как далеко господин президент зашел.

Жорж Морис Палеолог медленно встал. Молча собрал фототелеграммы и, вежливо попрощавшись, вышел. А Николай Александрович выдохнул. Ему не так-то просто дался этот концерт. В целом ему было плевать на все эти игрища Клемансо. Он уже давно не надеялся на адекватное поведение Франции. Однако как-то одернуть этого клоуна требовалось. Вот, может быть, панические вопли посла вернут Жоржу чувство реальности. Хотя веры в это было немного… Политические элиты Франции до сих пор принципиально не желали воспринимать Россию как равноправного союзника, постоянно, даже в публичной риторике употребляя обороты, выдающие ее как вынужденного друга… как новых осман… как дикарей…

Глава 3

1904 год, 2 марта, берега реки Ялу

Семен осторожно высунулся из траншеи, поднес к глазам бинокль и вгляделся в происходящее на том берегу. А там, в нескольких километрах от кромки левого берега, шевелились японцы… много японцев, совершенно ничего не опасавшихся. Ну еще бы – до них только с этих позиций было километров семь. Обычная полевая артиллерия, да еще с закрытых позиций, так далеко обычно не стреляла. Разве что тяжелая, но где ее тут взять? Никто бы не решился выдвигать такие дорогие и ценные орудия на самую границу. Мало ли что не так пойдет? Риски совершенно неоправданные. Да и цели, которые должны решить на этом рубеже, не требуют войскам стоять насмерть…

Янковский улыбнулся. Эти японцы навевали ему довольно теплые воспоминания о начале его новой карьеры… новой жизни… в таком уже кажущемся далеком 1897 году…

Обедневшая семья. Сложное детство. Пятый ребенок. Так-то восьмой, но трое к тому времени уже умерли. Ни денег, ни возможностей на учебу у него не было. Работать нужно было. С семи лет на заработках. И вот – призыв на бесплатную службу[9]. Семен вздохнул с облегчением. Он впервые смог нормально и регулярно питаться. Мясо, пусть плохонькое и немного, но давалось каждый день. Хотел на флот, но не взяли. Дохлый слишком. Но и в простой пехоте было намного лучше, чем дома.

Имперское ополчение пролетело одним днем. Раз – и два года за спиной. Что дальше? Прощай скудная, но сытая жизнь? Привет постоянное недоедание и изнуряющий беспросветный труд? Семен не хотел. Да, близким нужно было бы помочь. За эти два года им явно было непросто и несладко без его рабочих рук. Но он хотел себе лучшей доли. Какой? Ни образования, ни талантов каких-то особых он не имел. Болото… беспросветное болото… И тут произошло чудо! Иначе и не скажешь. Ему предложили идти рядовым в Имперскую гвардию. На контракт. А это и близким помощь, и ему хорошо.

Прошло два года. Жизнь более-менее устоялась. Но ровно для того, чтобы все в одночасье перевернулось. Начался набор добровольцев в частную охранную компанию «Черная вода», как позже выяснилось, не охранную, а военную, но сути это не меняло…

Император в 1890-е годы много думал над тем, как решать свои вопросы в частном порядке, без раздувания чрезмерных политических кризисов. Ведь туда всегда могли подключиться и противники, отстаивающие свои интересы. Те же Великобритания, Германия или становящаяся с каждым годом все более заклятым союзником – Франция. Не придумав ничего лучше, он создал в 1895 году первую ЧВК – частную военную компанию… охранную, чтобы не смущать людей, но на самом деле это была самая что ни на есть ЧВК вполне классического толка, характерного для второй половины XX века. И начал нанимать туда будущих «волков войны» – наемников.

Гоняли в учебке «Черной воды» его нещадно целый год. Курс молодого бойца Имперского ополчения показался ему детской забавой по сравнению с тем, КАК над ним изгалялись тут. Первые несколько месяцев прошли как в тумане. Тяжелые физические нагрузки на повышение выносливости, рукопашный бой, ножевой бой и стрельба… много стрельбы… очень много стрельбы из самых разных «стволов», минное дело, основы тактики и снова изнуряющие, выматывающие физические нагрузки. И в промежутках – редкие просветы радости – питание: и мясо, и рыба, и овощи, и фрукты с ягодами, и шоколад каждый день, понемногу, но каждый день. А потом сон. И новый, до крайности изнуряющий день…

Потихоньку он привык и стал выносить такие нагрузки намного легче, но все равно воспринял первое свое дело с нескрываемой радостью. Как и все вокруг. Ведь теперь не требовалось ежедневно умирать на марш-бросках, полосе препятствий или в зале, а потом идти и пытаться учиться… профильным вещам, но учиться… и падать трупом по первому свистку унтера…

3 марта 1898 года. Сантьяго-де-Куба. Семен Янковский запомнил этот город навсегда, считая его своей малой родиной… местом, где он родился заново. Они прибыли туда из-за того, что двенадцатилетний Альфонсо XIII нанял их компанию для «охраны интересов королевства». Как это смог сделать ребенок и откуда у нищей и погрязшей в беспросветной коррупции стране на это нашлись деньги, не знал никто. Но никого это не волновало. Им платили удвоенное жалованье, которое и без того было неплохим. А в случае гибели или увечья должны были платить хорошую пенсию либо им самим, либо их близким – жене, матери, брату, сестре – не важно. Поэтому они не задавали лишних вопросов. Задавать вопросы от них вообще не требовалось, тем более начальству.

Высадились.

И сразу «в поля», а точнее, в леса. Решать проблемы испанского правительства с повстанцами. Опирались они на сильно доработанную и переосмысленную тактику генерала Ермолова, примененную на Кавказе. Будучи до зубов вооруженными, не испытывающими проблем с боеприпасами и моралью, они стреляли, много стреляли… и убивали.

Были ли в чем-то виновны те люди, которых они убивали? Семен не думал об этом. Даже мыслей не появлялось. Он просто хорошо делал свою работу, потому что, кроме двойного жалованья «за охрану», им платили еще и разовые выплаты «за дело», за каждое дело. Грабить, правда, было нельзя – за это полагался расстрел на месте, без компенсаций родственникам. Как и насиловать, с теми же последствиями. Слишком высоко руководство ценило дисциплину и боеспособность бойцов «охранной компании», которые сильно бы упали при таких развлечениях. И платило звонкой монетой, не жадничая. Даже откуда-то песенка появилась с удивительно въедливыми словами:

Он бьет не в бровь, а в глаз; был ранен много раз!

Он щедрый товарищ – всегда он за вас!

К чему эта вражда, никак я не пойму!

Он вас защищает – так налейте ж ему!

Маньяку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой.

Маньяку заплатите, зачтется все это вам!

Месяц они успешно гоняли повстанцев, наводя порядок вокруг столицы. А в апреле, к всеобщему веселью, попытались подключиться США. Взорвали свой древний броненосец, что совершенно неожиданно сняли на кинопленку «случайно проходившие русские туристы» и стали показывать в Европе в исключительно развлекательных целях. Вот съезжает на берег командный состав и белые моряки. Вот взрывается корабль. Причем хорошо заметно, что взрыв был внутренним, а не от размещенного снаружи заряда, так как столба воды не поднялось. Вот – показное мельтешение американских моряков, не особенно спешивших спасать тонущих «черномазых», дабы жертв было больше… В общем – красота. И все под жизнерадостную музыку и с текстовыми, поясняющими вставками…

США, конечно, это не остановило. Там просто запретили этот ролик к показу, а с пропагандой Хёрста на словах поспорить не мог никто. Европа раскачивалась медленно и неохотно. Поэтому Белый дом решился, рассчитывая на быструю победу. А там – не важно. Победителей не судят… Но у них не получилось. Испанский флот просто ушел в Испанию. На ремонт. Избежав сражения и безусловного разгрома. И не только с Кубы, но и с Филиппин.

Янки, вдохновленные этим делом, предприняли высадку десанта на Кубу и Филиппинские острова. Что там происходило в Юго-Восточной Азии, Семен не знал, но, судя по результату, – что-то очень похожее на «Кубинскую историю».

Сначала американцы попытались войти в порт Сантьяго-де-Куба и высадиться честь по чести. С помпой и торжеством. Окрыленные тем, что испанцы сбежали. Ну мало ли? Однако удачно расположенные береговые батареи огнем с закрытых позиций не дали им это сделать. Никого не потопили только чудом, так как хватало и накрытий, и попаданий, нефатальных, впрочем. А главное – вся мощь американского флота ничего не могла сделать с этими батареями. Их не видели. Куда стрелять? И главное – как? Стволы на американских броненосцах так круто вверх не задирались, чтобы закидывать навесом за препятствия.

Обжегшись на «испанском гостеприимстве», американцы сменили тактику и решили высадиться чуть в стороне – у деревушек Дайкири, что рядом с Сантьяго-де-Куба. Вот у Дайкири-то их бойцы ЧВК и встретили пулеметным огнем с хорошо замаскированных позиций, организовав «кровавую Омаху» на полвека раньше и куда как печальнее. С виду на берегу никакой угрозы не было, поэтому три крейсера находились вдали от берега, прикрывая высадку десанта от возможного нападения испанского флота. Ведь никто не знал, где он. Ушел в Испанию и исчез. Так что три десятка станковых пулеметов «максим» под патрон ВП1[10] смогли перебить первую волну десанта буквально за несколько минут. Не всех убить, не всех ранить, но абсолютное большинство.

Постреляли бойцы ЧВК и сразу отошли. И очень своевременно, надо сказать. Потому что следующие четыре часа американские корабли «утюжили» из своих орудий все вскрытые позиции и прилегающие к ним земли, снеся заодно и деревушку.

А потом янки предприняли новую высадку. В этот раз уже под деятельным прикрытием корабельной артиллерии, которая держала все под контролем и стреляла всюду, где замечала хотя бы намек на что-то подозрительное. Впрочем, американцам это не помогло. Ночью бойцы ЧВК скрытно подошли и открыли огонь из индивидуального оружия и ручных пулеметов по хорошо освещенному лагерю американцев. Ведь там хватало тех, кому требовалось оказывать медицинскую помощь…

Утром Дайкири с окрестностями представлял собой побоище категории «инфернальная скотобойня». А совокупные потери американцев в живой силе достигли пяти тысяч ранеными и убитыми. За сутки. И это из восемнадцати тысяч, которыми они располагали у Сантьяго-де-Куба.

Достаточно небольшая ЧВК имела в своем составе всего пять сотен бойцов. Из-за чего бойцам приходилось активно маневрировать, используя для этого велосипеды, специально сделанные веломобили и три десятка мотоциклов Hildebrand & Wolfmüller образца 1896 года[11], оснащенные всем необходимым, чтобы возить небольшие тележки-двуколки с грузами.

После «Дайкирийской бойни» американцы подтянули еще корабли и двое суток вели обстрел побережья, решившись только на третьи сутки на новую попытку десантирования. Но ни один боец ЧВК не пострадал… так как были благоразумно отведены сразу после ночной атаки.

Казалось бы, успех? Наконец, американцы смогли высадиться и закрепиться. Но радости им это не принесло. Все дело в том, что, воспользовавшись заминкой американцев у Дайкири, полторы тысячи испанцев под командованием Антеро Рубина и при деятельном участии инструкторов ЧВК смогли подготовить укрепленные позиции у Лас-Гуасимас-де-Севилья. Двадцать наспех сооруженных дзотов со станковыми пулеметами были прикрыты стрелковыми позициями пехоты, обеспечивая совершенно непривычный для местных распределенный, очаговый рубеж обороны. Более того – эти самые дзоты находились не изолированно, а прикрывали друг друга. Так же в распоряжении Рубина имелись четыре русские 87-миллиметровые легкие полевые гаубицы образца 1892 года[12] с хорошим запасом снарядов.

На этих позициях испанцы и дали бой объединенной армии американцев и кубинских повстанцев, насчитывавшей без малого восемнадцать тысяч! Разумеется, принимали их осторожно, не вскрывая оборону в полной мере. Да и Уиллер, командующий американским десантом, не сильно рвался вперед. Он осторожничал. Любой бы осторожничал после Дайкири…

Тем временем бойцы ЧВК на велосипедах и мотоциклах обходили позиции американцев по большой дуге. Заодно утаскивая с собой две 87-миллиметровые легкие полевые гаубицы и с десяток станковых пулеметов.

Уиллер провел несколько осторожных атак авангардом. Обычных. Простых. Фронтальных. Для выявленных позиций испанцев. Но каждый раз оказывалось, что по войскам стреляют откуда-то сбоку, простреливая с очень опасных ракурсов. На второй день атаки продолжились, предваряясь огнем полевых орудий[13]. Не очень точным, но три дзота они сумели разбить. Однако на общую ситуацию это не повлияло, вынуждая Уиллера продолжать топтаться на месте, начав попытки флангового обхода окопавшихся испанцев.

Третий день битвы при Лас-Гуасимас-де-Севилья оказался началом конца. Совершив осторожный обход, бойцы ЧВК вышли в тыл наступающей армии. Заняли удобную высоту, с которой открывался прекрасный вид на один из крупных лагерей американцев. И открыли огонь шрапнелью по этому скоплению открыто расположенной живой силы. Уиллер, понимая, что каким-то удивительным чудом его армия оказалась в окружении, попытался контратаковать. Решительным фронтальным натиском. Однако станковые пулеметы выкосили оба полка Буффало, которых он бросил в бой без всякого напряжения сил…

В общем – ничего у американцев на Кубе не получилось. Тот же Уиллер на пятый день битвы при Лас-Гуасимас-де-Севилья был вынужден сложить оружие, потеряв порядка девяти тысяч ранеными и убитыми, а также около пяти тысяч дезертировавшими. Он бы и раньше так поступил, но не понимал масштаба катастрофы, так как управляемость войсками и их связанность оказались очень слабыми из-за окружения. На Филиппинах ситуация сложилась аналогичным образом – морского боя удалось избежать, а испанцы, подкрепленные в этот раз уже ЧВК «Белый орел» и поставками русского оружия, сумели перемолоть войска вторжения.

Поэтому, наблюдая за деловито шевелящимися вдали японцами, Семен Янковский улыбался. Они ему удивительным образом напоминали американцев там… при Лас-Гуасимас-де-Севилья, когда он также наблюдал за противником с той славной высоты. Именно там, на Кубе Семен понял, что любит воевать. Он подсел на это ощущение, как и многие его коллеги. Именно там и тогда он нашел себе жену – юную и знойную мулатку из семьи местного фермера, разоренного войной и предшествующими событиями. Она хотела просто заработать денег, продавая свое тело, чтобы родители, братья и сестры не умерли с голоду. А он… он не устоял. Прирос к ней известным местом… да так и потащил под венец, когда стало ясно, что ЧВК скоро покинет гостеприимный остров. Именно там, на Кубе Янковский смог по-настоящему хорошо заработать, достаточно, чтобы отправить всех своих братьев учиться… чтобы помочь больным, измученным родителям… Он убивал без жалости и сожаления. Он убивал других, чтобы его близкие жили лучше. И ему это нравилось… очень нравилось… Именно там началась по-настоящему его новая жизнь…

Конечно, какой-то страх был. Ведь здесь, у реки Ялу, стояло всего два полка Имперской гвардии и ЧВК «Черная вода», увеличившаяся с тех кубинских событий до семи сотен. А против них было развернуто несколько дивизий. Но реку было сложно форсировать. Имелся лишь мост, который уже заминировали, да брод, который также подготовили для «теплой» встречи. Шутка ли? Одного «чеснока[14]» на этом броде вывалили центнер. А еще на подходах фугасы заложили с дистанционным подрывом. Да и вообще – хорошо подготовились…

Семен убрал бинокль. Бережно закрыл кожаными крышками окуляры. Оправил форму. И направился обходить своих бойцов. Да-да. Своих. Он теперь был не рядовым головорезом, а целым капралом, притом старшим. Пришлось даже экзамены держать. Но он справился. Для такой небольшой военной структуры, каковой была ЧВК «Черная вода», это повышение было очень значимым, и он старался соответствовать.

Глава 4

1904 год, 11–15 марта, Санкт-Петербург

Николай Александрович тихо млел, держа в руках эту гитару. С виду – ничего особенного. Обычная гитара. Только оснащенная странной «штучкой», расположенной между резонансным отверстием и держателем струн. По сути своей – микрофон, только крайне необычный для эпохи. Общая обмотка и семь сердечников – каждый под своей струной.

Дальше от них шел провод к некоему устройству – ящичку с ручкой для переноски. Внутри – распайка очень странной и необычной схемы с использованием вакуумных ламп. Несколько регуляторов реостатов и конденсаторов переменной емкости. Отдельный шнурок питания. И еще один провод, только довольно толстый, идущий уже к большому динамику, собранному в такую внушительную коробку.

Император прошелся ногтем по струнам и… о чудо! Колонка взревела, порождая, казалось бы, совсем забытые звуки электрогитары… Он не верил… он даже не надеялся, что пусть и в лаборатории, но сумеют что-то подобное повторить так скоро. Его руки немного потряхивало, выдавая крайнюю степень возбуждения. Он просто не мог собраться с мыслями, бешено прыгающими в его голове, так как этот успех открывал целую эпоху в работе со звуком…

– Ваше Императорское Величество, – произнес один из бойцов сопровождения, спешно вошедший в помещение. – Прибыл фельдъегерь. Говорит, что очень важные сведения.

– Иду… – тихо произнес наш герой и, нехотя вернув гитару одному из ученых, поблагодарил за труд и вышел из помещения. Ровно для того, чтобы пожалеть об этом, так как настроение ему испоганили с ходу.

– Теракт? Вы серьезно? – переспросил Николай Александрович, прочитав краткий рапорт.

– И митинг, – невозмутимо ответил фельдъегерь. – Бунтовщики заявляют, что теракт – это просто авария, которая произошла из-за того, что вы, Ваше Императорское Величество, выжимаете из них все соки.

– Я? – ошалел Император. Большей ереси и придумать было нельзя. Ведь именно он шесть лет назад ввел новый трудовой кодекс. Довольно прогрессивный кодекс, вводящий в России впервые такие понятия, как минимальный размер оплаты труда, праздничные дни, восьмичасовой рабочий день при сорокачасовой неделе, оплату переработок в двойном объеме, обязательный ежегодный отпуск, учебный отпуск, декретный отпуск. И так далее, и тому подобное. Согласно этому кодексу, каждый работник должен был теперь иметь трудовую книжку, куда вносилось много чего интересного и важного, а не только факт приема на работу и увольнение.

Одна беда – внедрение нового кодекса на территории всей страны было технически невозможно. От слова «вообще». Просто потому что ни предприятия, ни люди были к этому не готовы. Да и материальной базы не имелось. Поэтому Император ввел десятилетний период для постепенного перехода. А для тех юридических лиц, которые это сделают раньше, установил налоговые льготы и более выгодную ставку кредитования.

И вот этот самый Путиловский завод даже не попытался. Французские акционеры посчитали, что эти льготы не покроют потерь прибылей. Так что услышать ТАКОЕ обвинение в свой адрес Император был не готов…

Зимний дворец встретил его оживленной суетой. Здесь был и канцлер, и министры, хоть косвенно, но касающиеся вопроса, и различные специалисты да консультанты. В общем – муравейник.

– Михаил Николаевич, вы что, ничего лучше придумать не могли? – спросил Император, входя в помещение, где засел канцлер со товарищи.

– Придумать? – удивился тот.

– А разве этот вздор может быть правдой? – поинтересовался наш герой, потрясая бумажкой рапорта.

– Ваше Императорское Величество, – нахмурившись, начал говорить канцлер, – рапорт более чем серьезен.

– Но как такое может быть?

– На территории Путиловского завода взорвалось несколько котлов технологических паровых машин. Сто двадцать три работника получили ожоги разной степени тяжести. Семнадцать уже мертвы. Часть цехов встала. Рабочим, которые не выполнили свою норму из-за выхода из строя паровых машин, директор завода отказался платить. А потом заявил депутации возмущенных работников, что он скован наложенными вами ограничениями. Дескать, вы хотите отнять себе завод и обкладываете его со всех сторон. Денег нет, поэтому и заплатить за простой он им не может.

– Он не боится такие обвинения кидать? – посерев лицом, поинтересовался Император.

– Формально к директору Путиловского завода действительно много вопросов. Даже слишком много. Завод регулярно платит штрафы из-за тех или иных нарушений. Кроме того, частенько его продукция отбраковывается, так как не соответствует требованиям приемки. Так что для непосвященного это может показаться чем-то похожим на сказанное директором.

– Понятно, – мрачно произнес Николай Александрович, подходя к окну. Нева, раскинувшаяся перед его глазами, была бесподобна. Формально лед еще не вскрывался. Но действуя в интересах навигации, всю зиму по реке ходил ледокол, обслуживая невский фарватер, по которому «ползали» баржи. Всю зиму. Вот и сейчас, сквозь, казалось бы, значительную толщу льда буксир тащил большое корыто, груженное под завязку. Обман зрения обеспечивался очень небольшой толщиной чистой воды. Могло зажать. Ну а как без этого? Но такое происходило очень редко и без фатальных последствий. Простая задержка – и ледокол во время своего очередного рейса высвобождал «пленников» из «ледовых объятий».

Ледоколы… ледоколы… Вон, кстати, один из них слегка дымил, стоя у стрелки Васильевского острова. В этом варианте истории Император Николай II проявлял к ним особый интерес.

19 марта 1893 года в Филадельфии на верфи Крампа заложили первый в мире ледокол арктического типа – «Ермак». Николай Александрович в проект не вмешивался[15]. Просто дал денег и договорился о строительстве. Все остальное сделала комиссия.

Корабль построили быстро и сразу – в дело, чтобы как следует испытать. И уже летом 1895 года там же, на верфи Крампа в Филадельфии, заказали еще шесть систершипов по доработанному с учетом эксплуатации «Ермака» проекту. Но на этом не стали останавливаться и в 1898 году занялись разработкой совершенно нового, по-настоящему арктического ледокола водоизмещением 20 тысяч тонн. Он должен был не только вобрать опыт эксплуатации «Ермаков», но и наиболее перспективные технические новинки. Двойная обшивка из легированной стали для пущей прочности и проклепывалась, и проваривалась газовой сваркой. Использовался толстый ледовый пояс по ватерлинии и мощный силовой набор. Применялась развитая система водонепроницаемых перегородок и насосов для кардинального повышения живучести. Впервые в истории судостроения на нем применялись очень гибкая, дискретная турбоэлектрическая силовая установка[16] и винты на поворотных обтекателях для кардинального повышения маневренности. Ну и так далее.

Этот корабль собирался из всего нового, свежего и перспективного. И в том был определенный смысл, так как благодаря «Ермакам» удалось основать несколько постоянных научно-исследовательских поселений на Новой Земле, Шпицбергене и Земле Франца-Иосифа. Да до устья Оби с Енисеем начать уверенно ходить. И требовалось развивать это направление дальше, переводя в хозяйственную плоскость, развивая сложное, но перспективное направление Северного морского пути. И для решения этой важной геополитической задачи работали не только судостроители и моряки. Так, например, Северная трудовая армия к 1904 году уже несколько лет как была разделена на три корпуса.

Первый был привлечен к строительству Беломор-Балтийского канала. Второй – для глубокой реконструкции Мариинской водной системы. Конечно, к серьезной и ответственной работе заключенных не привлекали. Для этих целей применялись более квалифицированные и мотивированные люди. Причем зачастую не лопатами и заступами, а посредством паровой техники – тех же экскаваторов. Но и для уголовников работы хватало.

По задумке Императора эти два канала должны будут пропускать через себя корабли первого ранга. Медленно. Осторожно. Но – пропускать. Причем первого ранга не текущего, а перспективного. Оба пути были маловодные, что требовалось исправить. Единственным решением оказалось создание системы аккумуляторных прудов с питанием их от артезианских скважин. Бурить, конечно, уголовники не бурили, но вот прудики копали за милую душу. Массово. И просеки организовывали. И небольшие технологические каналы от прудов проводили. Вручную. Но не суть. Главное то, что это были достаточно простые задачи по сравнению с тем, что решал третий корпус, куда сводились только те бедолаги, которые были осуждены за тяжкие или особо тяжкие преступления. Этому корпусу поручили важное дело – тянуть железную дорогу от Архангельска на восток, сначала до устья Печоры, а потом дальше – к устью реки Обь для развертывания и обеспечения Северного морского пути…

– Николай Александрович! Николай Александрович! – вернули на бренную землю Императора окрики. Совсем задумался, погрузившись в мысли о делах далеких.

– А? Что?

– Я говорю, что рабочие Путиловского завода вышли на шествие. И идут к Зимнему дворцу с петицией.

– В военное время? – переспросил удивленный Николай Александрович. Ведь еще в 1898 году в рамках подготовки к грядущим потрясениям был введен запрет на подобные забавы во время войны без личного разрешения монарха или регента, в случае его недееспособности. – Им что, закон не писан?

На что канцлер лишь пожал плечами, не зная, что ответить.

Император шумно выдохнул с каким-то свистящим хрипом. И начал краснеть, зверея на глазах. И взгляд в какие-то считаные секунды из задумчивого и несколько растерянного стал ледяным и безжалостным. Таким обычно голодный хищник смотрит на непростую добычу, которая гарантированно будет дергаться и, может быть, даже кусаться…

Через полчаса у Обводного канала ОМОН[17], поднятый по тревоге, уже встречал демонстрантов. Николай Александрович готовился потихоньку ко всякого рода «социальным проблемам», поэтому давно развивал внутренние войска, продвигая специализацию, выделив среди прочего и отряды ОМОНа для противодействия уличным беспорядкам.

Это были очень крепкие ребята, которых физически, тактически и в первую голову психологически учили работать с толпой. Как пастушьих собак учат контролировать стадо. Где надо – укусить. Где надо – угрожающе порычать. В принципе, они были готовы и кровь пустить при необходимости. Но для проведения штурмовых операций, ликвидаций и прочих подобных действий в условиях городской застройки и на транспорте у Императора были отряды СОБРа[18]. А для «умиротворения толпы» требовался именно ОМОН. Все-таки толпа рабочих, накрученная какими-то мерзавцами, – это скорее жертва, чем преступник.

Бойцы ОМОНа были «заточены» под прямой, живой, тесный контакт с «негативно настроенными подданными». Конечно, у каждого для самообороны был револьвер «РП-98», созданный на основе «Webley .450» «British Bull Dog». Его просто чуть облагородили, оснастив откидным влево барабаном с автоматическим экстрактором. Патрон «.450 Adams» тоже доработали, заменив дымный порох бездымным и пулю поменяв с обычной свинцовой отливки на «тупоголовую» с полостью, категорически повышающей экспансивностью. Такие револьверы были у каждого бойца ОМОНа. Да. Но основным их оружием были не они, а дубинки. Простые такие дубинки из короткой металлической трубки, в которую вставляли витую пружину и заливали резиной. Гуманно. Но очень больно. В комплект с ней шел усеченный вариант латного доспеха в духе «раннего Милана» с компонентами из других эпох. Его делали из достаточно тонкой стали, так как не требовалось «держать удар» кавалерийского копья и тяжелого арбалета, а потому он довольно легкий и удобный[19]. Все в этом снаряжении было заточено на давку, драку и доминирование в прямом контакте. И дубина, и доспех, и щит, каковых применяли в зависимости от ситуации два вида: круглый выпуклый и прямоугольный, в духе римского скутума.

Часть ОМОНа была пешей, часть конной[20]. И вот у этих «всадников», в дополнение к обычному снаряжению, в седельной кобуре находился и «lever-action» «дробовик», сделанный по аналогии с основным армейским карабином. Удобный, разворотистый, скорострельный. Пятка приклада была оснащена перфорированной накладкой из резины для смягчения отдачи. Отъемный коробчатый магазин вмещал шесть патронов 4-го калибра. Основной боеприпас шел с большим резиновым шариком, способным на дистанции до 50–60 шагов уверенно «гуманизировать» любого буяна. Впрочем, допускалось использование пуль, картечи или иных специальных видов боеприпасов…

Гудящая толпа приближалась. Вид ОМОНа ее не смутил. Эти ребята массово никогда не применялись, хоть и тренировались для этого. Обычно их использовали, чтобы унять всякого рода бузотеров в публичных местах. Так что никакой угрозы они для нескольких тысяч рабочих не представляли. Да, невооруженных. Но их было много! А этих жалкая цепочка. Конечно, за ними находились обычные полицейские. Однако и этих толпа не боялась, чувствуя свое категорическое численное превосходство. О том же, что ОМОН и полицию прикрывал вооруженный до зубов СОБР, способный нарубить всю эту массу людей в «кровавое хрючево» в считаные минуты, никто не знал. Так СОБР и не светился, находясь во второй линии кордона за Обводным каналом.

– Стоять! – рявкнул офицер полиции в рупор мегафона, выходя поперек толпы. – Выборные – ко мне! Остальным разойтись!

Толпа хоть и замерла, но в ответ разразилась лишь агрессивным ревом.

– Повторяю! – снова крикнул офицер в рупор, но продолжить не успел. Из толпы вылетела бутылка и угодила ему в грудную клетку, выбивая дух. Он согнулся и закашлялся. А толпа колыхнулась и снова двинулась вперед, скандируя что-то не совсем членораздельное. Судя по всему, люди были в изрядном подпитии.

– Бей! – громко крикнул офицер ОМОНа в сторону странной «пожарной машины».

Паровой колесный трактор тащил прицеп-цистерну довольно приличной емкости. И имел странный брандспойт, закрепленный на вертлюге. Угрожающим он не выглядел, поэтому люди даже не обратили на него внимания. Ну пригнали. Ну стоит. И что?

Секунда. Вторая. Третья.

И из этого брандспойта ударила тугая струя воды прямо в толпу, сбивая людей с ног. Причем вода была обильно подкрашена составом на основе свеклы и сдобрена экстрактом жгучего перца.

Вместе с ним ударила вторая «пожарная машина», усиливая напор и вынуждая людей пятиться назад. Тех же, кто стоял в первых рядах, попросту сбивало с ног. Они падали и начинали орать от раздражающего действия жгучего перца. Струи водометов сначала «охладили» пыл первых рядов, а потом накрыли и тех, кто располагался в глубине этой колонны, стараясь их подкрасить и умыть «перечной водичкой».

А потом водометы выключились, израсходовав запасы воды, вперед пошли бойцы ОМОНа. Их задача была проста: утихомирить слишком буйных из «подмоченных», давая сотрудникам полиции паковать этих демонстрантов. А потом, продвигаясь вперед, продавливать толпу. Это уже было несложно, ведь самые активные находились в первых рядах…

– Что там? – нервно спросил Император у влетевшего в кабинет секретаря.

– Телефонограмма от Ибрагимова.

– Не томи!

– Водометами остановили толпу. Потом ударили в лоб натиском. А четыре конных отряда ОМОНа, обойдя толпу по Митрофаньевскому шоссе и Лифляндской улице, завершили окружение. Идет прием полицией участников беспорядков и их распределение в участки для проведения допросов. Врачи оказывают помощь самым несознательным.

– А что с директором завода?

Секретарь лишь развел руками, давая понять, что сведений нет.

– Илларионов же выступил?

– Так точно, выступил, – вместо секретаря ответил канцлер Великий князь Михаил Николаевич. – Илларионов со своими конным маршем двинулся. Астафьев – на катерах. Дополнительно мы подключили отряд Соловьева, который выдвинулся из Гатчины на бронедрезинах, и ребят Гаджиева, что из Стрельни верхом вышли. У всех есть фотография преступника…

Но все эти меры не помогли. Директор завода, спровоцировав, напоив и накрутив разозленных и обиженных рабочих, сбежал, не дожидаясь развязки. Далеко ли? Вопрос. Может быть, на какую-нибудь конспиративную квартиру забрался и затаился, выжидая момента, когда можно будет спокойно уехать. А может, сразу в бега отправился на катере или еще как. Мало ли способов? Так или иначе, но его не нашли. Ни в тот день, ни позже…

Полиция при поддержке ОМОНа и, изредка, СОБРа еще четыре дня «резвилась», жестко беря ситуацию под контроль и стараясь обходиться без жертв. Все-таки требовалось не просто разогнать толпу, а принять ее и обработать. А потом проверить все сданные адреса и фамилии. Ну и с заводом что-то делать нужно было, так как там все грозило пойти вразнос.

Пришлось Императору вводить временных управляющих, распространяя на предприятие действие трудового кодекса. Откатить ведь его было нельзя. И инициировать уголовное дело по факту умышленной диверсии и организации массовых беспорядков. А также начать переговоры с акционерами завода о порядке компенсации казне за предоставленные неудобства. Ну а как иначе? Их завод? Их. Вот им за все и отвечать. Это мало кому понравилось, но альтернативой была конфискация завода целиком. Николай Александрович мог. В этом даже не сомневались.

С прессой удалось уладить вопрос полюбовно. Просто кому надо шепнули, что за поддержку беспорядков во время войны можно загреметь на пожизненное строительство каналов или, что намного хуже, железной дороги в ледяной пустыне. Все всё поняли. Осознали. И начали промывать кости «вору-директору», который попытался прикрыть свои хищения политическим моментом…

Рабочие… а что рабочие? Все участники шествия получили разные сроки исправительных работ. Небольшие. Но годик минимум. Хотя общежития, ежели они семейные были, за ними заводские остались закреплены. Более того, руководство предприятия обязали выплачивать их семьям зарплату осужденных мужчин на время отбывания ими наказания. В остальном же постарались повернуть все в рабочее русло. Все-таки крупный завод. Простой здесь был крайне нежелателен…

Война обретала новые краски. Давно ожидаемые… Императором, но шокирующие для его окружения.

– А вы что думали, мы в бирюльки играем?! – не выдержав после очередного приступа «охов» и «ахов», рявкнул Николай Александрович. – Вот во Франции в 1871 году подняли кровавый флаг коммуны в тот момент, когда вся страна собирала силы на борьбу с немцами. И были все шансы пусть и не на ничью, но на достойное поражение. А тут раз, и француза разложили, как куренка на блюде. Хорошо же получилось. Вон какой эффект! Так чего вы причитаете? Думаете, что против нас этот отработанный прием не станут использовать?

– Но кто?! – воскликнул Великий князь Михаил Николаевич.

– А вот это мы и должны выяснить, – произнес наш герой и, скосившись на начальника Имперской разведки, уточнил: – Ведь так? Мы сможем это выяснить?

– Уже кое-что выяснили, – ответил тот и распахнул принесенную на совещание папку…

Глава 5

1904 год, 30–31 марта, окрестности Ляо-Яна

Сражение на реке Ялу длилось десять дней. Долгих десять дней. Пока японцы не ввели в реку канонерские лодки с орудиями большого калибра. И только под их давлением русским пришлось отступить.

Ночью. Тихо. Организованно. И очень быстро.

Артиллерия к тому времени уже расстреляла почти весь запас боеприпасов и вывозить было практически нечего. Да и со стрелковым вооружением было что-то аналогичное. Поэтому, даже если бы канонерки не подошли, – все равно пора было отступать. Им ведь тут не насмерть стоять требовалось, а просто задержать противника, постаравшись нанести ему максимум урона минимальными усилиями.

Да, если бы в Желтом море господствовал Российский Императорский флот и канонерки могли подойти на поддержку к Имперской гвардии, это бы все поменяло. Но пока это было не так, так как Николай Александрович не хотел спугнуть японцев. Поэтому Ренненкампф[21], командующий имперскими войсками в Маньчжурии, использовал позиции на Ялу просто для того, чтобы выиграть время и попутно нанести супостату как можно больший урон. А потом «сдернуть» быстро и решительно, когда станет слишком жарко, дабы людей попусту не терять.

Огромную роль в этой операции играли паровые тягачи «Весел». Этакие британские «Foden C Type Steam wagon» 1926 года с виду, только ведущих колес было две пары и кабина более совершенна. С 1896 года их нарастающими объемами строили на специально построенном заводе в Москве. Поначалу все производимые образцы поступали на МТС, создаваемые на деньги Императора. Так как эти «поделки» в глазах народа выглядели довольно дорогими и не вполне понятными. Поэтому Николай Александрович начал создавать новую индустрию с нуля, показывая примером, что, как и зачем нужно применять. Впрочем, к 1904 году он все равно оставался основным покупателем этих тягачей, хотя на него уже и приходилось чуть менее 70 % объема продукции.

МТС выступали в роли этаких транспортных компаний для перевозки грузов по обычным дорогам. Были и другие направления, но факультативно из-за неготовности рынка. Главным ноу-хау имперских перевозок стали полуприцепы и стандартные контейнеры, которые начали обслуживать и на железнодорожных узлах, и в портах всей страны. Приживались эти изделия сложно – так же, как и с тягачами, люди осторожничали и считали подобные решения дорогими и чрезмерно непривычными. Скорость? Да, скорость. Но слишком уж необычно. Впрочем, Николай Александрович не терял надежды, прекрасно понимая, что за контейнерами будущее. И если другие не хотят, то что ему мешает осуществлять перевозки в своих интересах подобным образом?

Когда же началась война, Имперская гвардия в Маньчжурии «внезапно» получила прекрасные паровые тягачи в значительном количестве от специально развернутых в тех краях МТС. Заранее. Под регулярные заказы, то есть не привлекая внимания. А вместе с ними поступил и очень недурно обученный персонал с неплохим опытом. Так что и артиллерия, и обозы Имперской гвардии в регионе теперь передвигались в разы быстрее, нежели раньше.

Другим важнейшим «нюансом» имперских войск в регионе были велосипеды. Точнее, велосипеды с веломобилями, производство которых также было развернуто в 1890-х. Что совокупно с паровыми тягачами категорически подняло подвижность Имперской гвардии[22]. Марши на полсотни километров в день стали обычным делом, а на сотню – сложным, но вполне реальным. Поэтому и получилось так легко и быстро покинуть позиции при Ялу. Еще вечером два полка, подкрепленные ЧВК и полевой артиллерией, располагались на правом берегу Ялу, выступая непреодолимым препятствием на пути войск Оямы. А утром уже нет. Раз – и все. Как ветром сдуло. Об их нахождении здесь говорили только мусор, траншеи да аккуратно организованные сортиры на тыловых позициях…

Но ничего не поделаешь. Убежали и убежали. Тем более что наступать все равно надо. Поэтому, наведя понтонные мосты, японские войска начали переправляться через Ялу.

Тесно им было на левом берегу. Не развернуться. Поэтому и не могли разгромить малочисленные русские силы, занявшие очень удобные и выгодные оборонительные позиции. Как те «триста спартанцев», вставших в узком ущелье. Во всяком случае, такова была официальная версия Токио. Этим же объяснялись и страшные потери. Но японцы молодцы – смогли разгромить «северных варваров» даже в ситуации, когда те заняли абсолютно неуязвимые позиции. И европейские газеты начали им вторить… и американские…

Но вот, переправившись и развернувшись, они прошли без малого полторы сотни километров и осадили Ляо-Ян – ключ-город к КВЖД. И что же там? А ничего хорошего.

Выиграв время у Ялу, Ренненкампф успел нормально укрепиться на подступах к городу. Еще и замаскировав все на должном уровне…

Но Ояма решился наступать. Ведь вот он враг, и никакие более водные преграды не отделяют его солдат от русских. А реабилитироваться за «топтание у Ялу» требовалось. Условия для наступления, по мнению его советников, были идеальны…

Конечно, можно было бы немного подождать, подтянуть обозы и обойти русских, отрезая их от снабжения. Окружить. Да и вообще действовать осторожнее. Но для этого требовалось время, так как Маньчжурия очень слабо развитый регион. С дорогами тут было плохо. Особенно с хорошими дорогами. И если от переправы через Ялу до Ляо-Яна шел большой и ухоженный тракт, то с обходными путями все было не так благодатно. Солдаты ведь не корабли, они ходят по дорогам из-за необходимости тащить за собой большие и тяжелые обозы. Нет, конечно, можно было и обойти, и окружить, но на это требовалось время.

Кроме того, Ояма хотел реабилитироваться. Топтание у Ялу очень сильно подорвало и его репутацию, и престиж Японии. Поэтому ему требовался новый Седан[23] – большое полевое сражение, честное и открытое, позволяющее отмыть японских солдат от позора на Ялу. Так что он попытался атаковать в лоб, желая опрокинуть Имперскую гвардию при подавляющем численном превосходстве японцев.

Начали, как водится, издалека – с оперативного развертывания. Полки подходили по грунтовому шоссе от Ялу и занимали свои позиции в 10–12 км от позиций обнаруженного противника. Это там, на реке, не было возможности воспользоваться численным превосходством. А здесь же он хотел отыграться по полной программе.

30 марта наконец закончилась эта возня, позволив накопить под Ляо-Яном без малого 120 тысяч солдат и офицеров при 428 орудиях и 5 пулеметах. Ждать больше Ояма не видел смысла. Ведь, по данным его разведки, перед ним, окопавшись, находились всего две дивизии с усилениями. Превосходство получалось настолько подавляющим, что и не оставляло никаких сомнений в успехе. Главное – не топтаться, не терять зря времени.

Атаковали японцы по всем правилам классической европейской армии тех лет. Сначала шли большими походными колоннами. Потом на 5 километрах развернулись в широкий фронт малых колонн. Далее разбились на цепи, в которых и попытались достигнуть первой стрелковой позиции в 1,5–2 километрах от выявленных позиций противника. Фоном же их наступление должна была поддерживать полевая артиллерия, вводимая в оборот по мере выхода на огневые позиции. Батареи подъезжали. Разворачивались. И сразу открывали огонь на подавление по наблюдаемым целям. Красиво? Для европейских генералов тех лет – очень. Но что-то пошло не так…

Вся полевая артиллерия русских с комфортом расположилась на закрытых позициях. Где в естественных, где в искусственных. И управлялась из штаба корпуса. Связисты постарались – проложили к каждой батарее по своей линии. А еще они обеспечили телефонной связью наблюдателей с корректировщиками, часть которых расположилась на специально оборудованных НП на передовой, а часть – в корзинах воздушных шаров.

Вот эта артиллерийская служба и обеспечила теплый прием гостям. 87-миллиметровые и 107-миллиметровые полевые пушки сразу же включились в контрбатарейную борьбу, стараясь уничтожить артиллерию противника по мере ее поступления. То есть не давая занимать позиции и открывать огонь. А 87-миллиметровые и 107-миллиметровые полевые гаубицы взялись за наступающую пехоту. Плотно так. Основательно. Шрапнелью, благо что шла она по открытому полю и представляла для такого рода снарядов идеальную мишень.

Ояма уже обжегся на Ялу и прекрасно представлял себе огневое действие новой русской артиллерии. Поэтому наступление старался максимально массировать, будучи абсолютно убежденным в том, что малые силы русские перебьют без всяких проблем. Это там, при форсировании брода, было невозможно развернуть и задействовать достаточно войск. А тут – вполне. Поле же. Поэтому японцы постарались задействовать в наступлении как можно большее количество войск одновременно. Максимум, который подразумевал фронт. Так что, хоть они и понесли заметные потери от русской артиллерии, но сумели достигнуть первой пехотной позиции и накопиться там…

Ренненкампф, как укушенный, метался в здании штаба. Слишком удаленном от поля боя. Ему хотелось вскочить на коня, и туда… Но это означало потерять контроль над ситуацией. Ведь сюда стекалась вся информация… вообще вся. Сюда, а не в окопы…

Целый зал телефонистов работал круглосуточно для обеспечения непрерывной связи с войсками, наблюдателями и тыловыми службами. Специально выделенные офицеры наносили сведения о текущем положении дел на большую карту местности специальными заколками. Где какие части стоят. Их передвижения. Их состояние. На нескольких висящих рядом информационных досках мелом отмечали запасы снарядов, патронов и прочего, а также их расход. И так далее, и тому подобное. Отсюда – из штаба корпуса можно было видеть больше, чем откуда бы то ни было. И управлять, отдавая приказы и получая рапорты. Это и сдерживало Павла Карловича от иррационального жжения – рвануть в траншеи и на все посмотреть своими глазами.

– Господин генерал, – щелкнув каблуками, сообщил подошедший офицер. – Японцы завершили накопление.

– Ясно, – кивнул Ренненкампф. И, достав носовой платок, промокнул лоб. Выстоит оборона или нет? Вопрос. Там, на Ялу, все было очевидно. А тут? Первая проверка боем новой концепции…

Японцы поднялись и быстрым шагом двинулись вперед. Редкими, глубоко эшелонированными цепями, дабы снизить вред от стрелкового огня. Но с фронта почему-то не стреляла пехота. Вообще. Только короткоствольная артиллерия русских продолжала мерно и вдумчиво работать шрапнелью.

И вот примерно в пятистах метрах от наблюдаемых пехотных траншей они столкнулись с первым неприятным сюрпризом – проволочным заграждением. Оно было не сплошным, а с проходами. Вот туда солдаты и устремились самым естественным образом. Но ровно для того, чтобы попасть под жесточайший пулеметный огонь. Станковые пулеметы русские разместили в дзотах таким образом, чтобы с фронта они были ненаблюдаемыми. А три наката бревен и хороший слой земли позволяли надеяться, что прямое попадание чем-нибудь калибром в три-четыре дюйма с первого раза это укрепление не расковыряет. Проволочные же заграждения были организованы таким образом, чтобы проходы в них формировали коридоры, удобные для продольного прострела из этих самых дзотов. Чем пулеметчики и занялись…

Как несложно догадаться – первый такой натиск ничем хорошим для японцев не закончился. Второй тоже… Так, на колючей проволоке под пулеметным огнем к исходу 31 марта наступательный порыв армии Оямы иссяк. Чудовищные потери заставили его остановиться и начать искать альтернативные варианты. Продуктивность гаубичной шрапнели была намного выше, чем у пушечной, из-за особенностей разлета пучка готовых поражающих элементов. Что усугублялось фланкирующим огнем пулеметных дзотов. Японская пехота, может быть, и попыталась прорываться не только по готовым коридорам в проволочных заграждениях, но им проделывать проходы было нечем…

– Этого не может быть! – возмутился Бисмарк[24], когда ему сообщили о произошедшем. Благо что германские наблюдатели находились в составе японской армии. Как частные лица, разумеется.

– К сожалению, это так, – мрачно сообщил его сын, Герберт.

Бисмарк благодаря своевременным усилиям Николая Александровича смог сохранить свой пост канцлера, пусть и прогнувшись под нового Кайзера. А вместе с ним усидели на своих местах его ставленники, в частности сын, выполнявший, как и прежде, функцию министра иностранных дел.

– Как русские силами двух дивизий удержали наступление такой толпы японцев? Это абсурд!

– А как англичане при Роркс-Дрифт смогли силами полутора сотен устоять перед четырьмя тысячами? – пожав плечами, задал встречный вопрос сын, намекая на сражение времен Англо-зулусской войны 1879 года. Тогда крохотная горстка британских солдат смогла успешно обороняться в течение двух дней от более чем в двадцать раз превосходящей толпы зулусов. Причем зулусы эти далеко не все были вооружены по туземному обычаю, хватало и таких, которые использовали трофейные английские винтовки. И не только устояли, но и вынудили зулусов отступить, убив им до четверти личного состава.

– Но зулусы же дикие туземцы! – воскликнул Отто фон Бисмарк.

– А японцы нет?

– Их обучали наши инструкторы!

– И что это изменило? – фыркнул Герберт. – Ну одели их в приличную форму и научили ходить строем. А дальше-то что? Разве это сделало из японцев хороших солдат? Маленькие, дохленькие, дикие… С тем же успехом мы могли вооружить обезьян.

– Обезьяны не платят золотом, – мрачно возразил Бисмарк-отец.

– Только что…

– Ты думаешь, что все настолько плохо?

– Телеграммы, которые я получил, не спешат обнадеживать. Японцы не смогли даже прорваться к траншеям. За два дня боев они потеряли около сотни орудий и многие тысячи ранеными да убитыми.

– И что теперь?

– Они ждут, пока подтянутся тяжелая артиллерия и подкрепления. Новых наступлений на подготовленные русскими позиции, по опыту сражения при Ялу, повторять не станут. Вот орудия подтянут. Постреляют. И уже тогда – попробуют свои силы заново.

– Да уж… попробуют… – задумчиво произнес Бисмарк-отец. – Нужно что-то предпринять. Сами они, очевидно, не справляются. Если русские перебросят в Маньчжурию еще три-четыре дивизии Имперской гвардии, то раздавят их играючи.

– Надо, отец. Надо. Россия должна проиграть эту войну. Сейчас слишком многие смотрят на то, как и что там закончится. Испанцы, сам знаешь, открыто с русскими дружат, после того, что они для них сделали. Если бы не Император, испанцы позорно проиграли бы войну с этими дикими штатами.

– Знаю, – кивнул Отто. – Это все знают. Сам же рассказывал, какие страсти творились в Вашингтоне. Только что это меняет?

– А ты еще не слышал? Ходят слухи, что испанцы с русскими начали обсуждать проект коренной модернизации испанского флота и армии.

– Так испанцам нечем платить!

– Это пока еще не точно, но, опять-таки по слухам, в качестве платы обсуждается аренда Кубы и Филиппин на полсотни лет.

– Этого еще не хватало!

– А ведь на Россию смотрит не только Испания. В той же Италии все очень не просто. Император, несмотря на наши успехи, не успокаивается и продолжает свои попытки склонить нового короля на свою сторону. А ведь тот женат на Ксении, сестре Императора. И если сейчас король не знает, что делать, то, после того как Россия победит, может склониться к сотрудничеству…

– Но не вступать же с ними в войну самим!

– Разумеется, отец. Сейчас мы к этому не готовы. А даже если бы и были, то зачем? Война будет большой и сложной. Чем ее окупить?

– Твои бы мысли да в голову этому бесноватому… – тяжело вздохнул Отто фон Бисмарк, скосившись на портрет Кайзера Вильгельма II. Устало потер лицо ладонями. И продолжил беседовать со своим сыном… то есть министром иностранных дел, обсуждая сложившуюся диспозицию и возможные шаги Германии для исправления ситуации.

Глава 6

1904 год, 31 марта, Желтое море

Ренненкампф был не уверен в том, что сможет удержать позиции под Ляо-Яном. Поэтому, стремясь снизить давление на свой корпус, он запросил поддержки у флота. Понятно, что японцы имели численное превосходство, и Тихоокеанский флот Российской империи был категорически ограничен в своих возможностях. Но вдруг можно что-то предпринять? И адмирал Макаров предпринял. Он вывел крейсера под командование фон Эссена[25] из Порт-Артура и отправился к Чемульпо, дабы пострелять да пошуметь и, если получится, уничтожить немного транспортов. Главное – создать прецедент, чтобы Того оказался вынужден шевелиться, разрываясь между взаимно исключающимися задачами.

Японцы базировались на Элиотах. Поэтому такой поход был рискованным. Они банально могли отрезать крейсера от Порт-Артура на возврате. И Ренненкампф, и Макаров были прекрасно осведомлены относительно плана Императора. Но попытаться все равно хотели. Вдруг получится? Оба были слишком непоседливыми натурами, чтобы сидеть в этой геополитической засаде тихо и не отсвечивать.

Эссена обнаружили где-то через час после того, как он вышел в море. Адмирал Того применил свой излюбленный прием – завесу из «гражданских» судов. Одна беда – он не учел, что на каждом крупном корабле Тихоокеанского флота России находился переводчик с японского, который должен был дежурить в радиорубке и прослушивать эфир. Само собой, не просто переводчик, а освоивший радиодело в достаточной степени, чтобы принимать морзянку… привычную для японцев. Должен был дежурить и дежурил. Поэтому Эссен узнал о своем обнаружении одновременно с Того.

Что делать? Идти дальше к Чемульпо? Рискованно. Уходить обратно? Вот так вот просто взять и вернуться? Даже не пошумев? Обидно. Хотя бодаться с японцами силами шести корветов он не хотел. Мог, но не хотел.

Корветы строились только в России и больше нигде не применялись. Более того, никто не считал нужным их строить. Да и в России только начали под всеобщее улюлюканье.

Корветы типа «Варяг» имели цельносварной корпус хорошего удлинения с обтекаемым форштевнем и развалом бортов.

– А где таран? – вопили эксперты. – Как же вы без него?

Их оснащали нефтяными котлами и прямоточными паровыми машинами двойного действия и четырехкратного расширения.

– Нефть? Что за вздор! – продолжали вопить эксперты. – Как вы их будете заправлять? Да и эти странные машины… ненадежно все это!

Корабль имел броневой пояс, что формально относило его в класс броненосных крейсеров. Но какой пояс? Основной – в три дюйма, на оконечностях – два.

– Смешно! Это просто смешно! – не унимались эксперты, заплевывая проект.

Да и если, положа руку на сердце, сравнить их с теми же элсвикскими крейсерами, они не выдерживали критики. Тоже броненосными и в том же водоизмещении. И «стволов» у тех было больше, и калибры лучше, и броня толще, а по скорости на половину узла, но превосходили. Да, безусловно, все было так. Но дьявол прятался в мелочах.

Официальной максимальной скоростью «Варяга» был 21 узел. Официально. На деле – 25. И идти в таком режиме «Варяг» мог долго из-за обширного применения подшипников качения в механизмах и очень удачной конструкции нефтяных котлов, которые не изнуряли кочегаров тяжелым трудом. Нюанс? Нюанс. И очень важный. Освети его, и разом изменилось бы отношение к этим кораблям во всем мире. Однако Николай Александрович предпочитал, чтобы его корветы ругали и недооценивали. Это было выгоднее в предстоящей войне.

Другим моментом было то, что броневая защита корветов была частью корпуса, часть его силового набора, что очень сильно поднимало прочность корабля. С артиллерией бы было непросто. «Варяг» нес дюжину шестидюймовок в четырех линейно-возвышенных башнях. То есть по три штуки в каждой.

– Вздор! Ересь! – оценили это решение эксперты, посчитав башни слишком тесными для такого многочисленного вооружения. Обозвав такие башни поворотными батареями.

И так было во всем. Корабли методично и вдумчиво заплевывали. Начиная со сварки, которая-де разваливается при волнении, и заканчивая неправильной окраской. Даже наличие шести дальномерных постов на каждом корвете, и то осмеяли. Зачем столько? Основной, резервный и в каждой башне по индивидуальному. Что за глупость. Знали бы то, что центральный артиллерийский пост был оснащен механическими вычислителями, так и это осмеяли бы.

Эссен был в курсе, какими кораблями управляет. Он знал их не из газет, а на деле. Поэтому был уверен – сразиться с Камимурой он сможет. И, возможно, даже победит. Но это будет очень кровавой победой. А зачем ему это? Их и без того в Санкт-Петербурге за эту инициативу по головке не погладят, а тут еще потери. Поэтому он, сохраняя курс на Чемульпо, дал шифрованную радиограмму Макарову, предлагая план действий…

Достигнув Чемульпо, Эссен увидел то, что ожидал – пустой внешний рейд. Все транспорты или набились внутрь, или убежали. Он замер в, казалось бы, нерешительности, опасаясь входить на внутренний рейд. Да и вообще – болтался на виду у японцев, но ничего не предпринимал. Вроде как осматривался и проводил разведку.

Наконец где-то спустя полтора часа после начала этого нерешительного топтания появился Камимура со своими «асамами». И Эссен сразу дал ходу, имитируя бегство, даже не вступая в перестрелку. Причем скорость решил держать такую, чтобы Камимура просто болтался в хвосте, не догоняя и не отставая.

Однако, когда русская эскадра из шести корветов только миновала полуостров Шаньдун, как на горизонте замаячили дымы. Это обрадовало Эссена. Он запросил у Макарова коррективы маневра… но оказалось, что это не Макаров… это был Того. И Эссен едва не подставился. Смущало, конечно, что слишком уж коптили. Русские броненосцы, как и корветы, были нефтяными и так смачно не чадили. Но мало ли?

Пришлось осторожно отворачивать, сообщая Макарову о новом игроке. Выходил какой-то каламбур – ловушка в ловушке на ловушку. Так или иначе, но адмирал Того прижимал Эссена к китайскому берегу, не давая проскочить в Порт-Артур. Можно было ускориться, но расстояния было не так много – не пройти. Его явно загоняли в Бохайское море, где планировали разложить, как куренка на блюде. Слишком близко сближаться с броненосцами выглядело крайне опасно. Конечно, игроки в известную онлайн-игру посчитали бы иначе. Ведь легкие крейсера там были способны «выжигать» линкоры без всякого напряжения сил. Но это там, а здесь была реальность. И одной-двух плюс главным калибром с броненосца вполне хватало, чтобы искалечить любой из корветов.

И тут к делу подключился Макаров. Он заранее отошел к китайскому берегу, ближе к заливу Лайчжоу, чтобы захлопнуть Камимуру, преследующего Эссена, закрывая того в Бохайском море. Узнав же про Того, менять что-то стало поздно, просто вынырнул пораньше.

1-я японская эскадра, опознав противника, сразу отвернула на северо-запад, блокируя отход русских броненосцев к Порт-Артуру. Эссен тоже резко отвернул на север, за ним повернул Камимура. Тут-то и выяснилось, что ни корветы, ни броненосцы русских совершенно не соответствуют тем параметрам, которые были записаны в публичных справочниках.

Все три ЭБР типа «Полтава» строили в той же технологической парадигме, что и корветы типа «Варяг». То есть цельносварной корпус хорошего удлинения с обтекаемым форштевнем и развалом бортов. Броневая защита, интегрированная в силовой набор. Только она тут была существенно лучше, хоть и крепилась все так же – мощными болтами и сваркой. Эта интегрированность позволила занизить толщину бронирования, так как она плохо наблюдалась со стороны.

Нефтяные котлы и прямоточные паровые машины, аналогичные тем, что стояли на «Варягах», позволяли разгонять эти 16 тысяч тонн до 21 узла! Хотя в справочниках числилось 13 тысяч тонн и жалкие 16 узлов.

Другим важным нюансом оказалась артиллерия.

Главный калибр был представлен классикой – 305-мм при 40 калибрах. Совершенно стандартное орудие для практически всех эскадренных броненосцев 1-го ранга в мире. Официально. На деле в башнях главного калибра стояли те самые 340-миллиметровые пушки, которыми так восторгался Император на Всемирной выставке в Париже… Он их заказал довольно большой партией в доработанном варианте[26] для глубокой модернизации береговой обороны Финского залива. Но… внезапно… «что-то где-то перепутали», и на береговые батареи пошли 305-миллиметровые орудия, а на корабли – 340-миллиметровые. Впрочем, о том, что произошла путаница, нигде не трубили, так что в международные справочники пошло то, что заявляли изначально. Ведь никого с линейкой не пускали мерить диаметр ствола, а на вид… мало ли что вам там мерещится? Закусывайте!

С промежуточным калибром было еще странней. Он был представлен пятидюймовыми орудиями. Да, их было много. На каждый борт по четыре линейно-возвышенные башни с парой таких вот «пятаков». Плюс по башне линейно-возвышенной стояло за ГК. Таким образом, на каждом борту могло работать по дюжине пятидюймовых орудий. Классно? Весьма. Но в представлении тех лет это было в корне неправильно. Нужно было ставить «шестидюймовки», которые считались основным вооружением броненосца. Смешно? Может быть. Но до Русско-японской войны идея all-big-gun была непопулярна. И даже в ходе сражений в Желтом море русские моряки больше ценили свои 152-миллиметровые орудия, чем главный калибр, выступавший скорее этакой вспомогательной кувалдой. Средством для добивания. И они были не одиноки в таком подходе. Грубо говоря, никто иначе и не считал, за исключением небольшой горстки маргиналов.

Противоминного калибра у ЭБР типа «Полтава» не было вовсе, как и торпедных аппаратов, что вызывало особенно жгучую волну насмешек. Странное вооружение, вкупе с публично заниженными характеристиками, сделали свое дело. Адмирал Того русских броненосцев не боялся и шел на них уверенно. А зря…

Увешанные дальномерами, как новогодние елки, и оснащенные механическими вычислителями, «Полтавы» открыли огонь главным калибром с шестидесяти кабельтовых. Могли бы и раньше, так как стволы их задирались до 45 углов. Но не стали рисковать. Причем бить начали с «Полтавы» полузалпами главного калибра, пристреливаясь.

Залп. Залп. Залп. Залп. Залп. Накрытие!

Дольше, чем обычно. По уставу нужно было достигать накрытие третьим, максимум четвертым, а тут – шестым. Но канониры нервничали.

Впрочем, это было тут же компенсировано тем, что к празднику подключились «Петропавловск» и «Севастополь». На них передали данные с артиллерийского поста, и возле головного ЭБР «Асахи» начали подниматься столбы накрытий. Били фугасами, поэтому снаряды взрывались от удара об воду и осыпали японский броненосец крупными осколками.

И вот – первое попадание.

340-миллиметровый стальной фугас массой 582 кг ударил в барбет правого борта и взорвался, высвобождая энергию 98 кг тротила[27]. Эффект нокаута! «Асахи» повело на курсе. Но он быстро выправился и, обильно чадя дымом, стал отходить за линию своей эскадры.

Того очень недовольно нахмурился. Всего одно попадание, и такой эффект. Что-то здесь не так. Так не бывает. Тем более что снаряд зашел просто в надстройку. Однако, когда «Асахи» поравнялся с «Микасой», адмирал все понял. Правого барбета с шестидюймовыми орудиями у того почти не было, а дымовая труба опасно накренилась, что в немалой степени усиливало задымление и мешало тушению пожара.

– Чем они начиняют свои снаряды? – спросил сам себя Того.

– Ничем особенным, – ответил командир корабля. – Просто взорвались снаряды первой очереди, которые нужно держать у оружий.

– Вы думаете? – с некоторым облегчением переспросил Того, с радостью признавая тот факт, что необъяснимое объяснилось. Правильно или нет – не важно, главное было в том, что он мог продолжать бой, не опасаясь подобных сюрпризов.

Однако второе попадание, которого добились русские броненосцы, вырвало броневую плиту главного пояса у «Хацусе». Она просто сорвалась с креплений и утонула. Снова случайность? И взрыв по силе вполне сопоставим. Здесь объяснение командира корабля не подходило. А ведь корабли еще даже не сблизились на сорок кабельтовых и 1-я эскадра японского флота не открывала огня.

– Сорок кабельтовых! – крикнули с дальномерного поста.

– Начать пристрелку! – скомандовал Того.

Но только первые снаряды шестидюймовок начали падать возле кораблей Макарова, как тот взял и отвернул, стремясь удерживать дистанцию побольше. И не только отвернул, но и добавил скорости, вырываясь за пределы зоны поражения. Японцы пристреливались по обычаям тех лет – шестидюймовыми орудиями. Видя, что русские броненосцы уходят, они попытались работать на большей дистанции. Однако рассеивание и на сорока было весьма значительным. А дальше – больше. Так и игрались…

Тем временем фон Эссен решил дать прикурить Камимуре. Выжал максимум скорости и открыл огонь из всех стволов, благо что они имели углы возвышения до 45 градусов и били сильно дальше, чем японские восьмидюймовки. Броневой пояс «Асам» вполне надежно защищал жизненно важные отсеки корабля от столь незначительного калибра. Но снаряды летели с большими углами атаки, так что поражали броненосные крейсера Камимуры в палубу, а не борт.

Да, не часто поражая. Но поражая. То тут рванет снаряд, то там. И опять – сильно «громче», чем положено. Так как шестидюймовки «Варягов» имели увеличенную толщину стенок и сменные хромированные лейнеры, что позволяло стрелять куда большими зарядами, отправляя во врага намного более тяжелые снаряды. Фактически по этому показателю русские «Варяги» сравнялись с британскими шестидюймовыми орудиями времен Второй мировой войны. Сложности в этом не было, просто раньше считалось, что не нужно делать такие длинные и тяжелые снаряды. Как несложно догадаться, тротила они несли заметно больше обычных «гостинцев» типа Канэ…

Но развязки у этой истории не получилось. Наступила ночь, и эскадры потеряли друг друга и разошлись, вздохнув во многом с облегчением. Макаров, что выкрутился из ловушки без потерь, так как за эту инициативу в столице могли и голову оторвать. Все-таки у Императора был план, и вот так дуриком его сорвать было плохой идеей. Того, что ему никого не утопили. А могли. Русские снаряды оказались на удивление действенными. И это было бы несмываемым позором в сложившейся ситуации.

Утром японские, а вслед за ними и английские газеты начали трубить о славной победе японского оружия. Дескать, русские «недокораблики» высунулись из своей норы и были ссаными тряпками загнаны туда. Американцы этот оптимизм поддержали, но сдержанней. Итальянцы же опубликовали совсем иную оценку, посчитав, что победу одержали именно русские. Пусть слабую и скорее по очкам, но победу.

Логика их была простой. Японцы хвастались, что подстроили русским ловушку, выманив на открытый бой при своем численном и качественном превосходстве. Прекрасно. Но смогли ли они добиться своего? Нет. Все три броненосца и шесть корветов русских вернулись в Порт-Артур, причем своим ходом. Да, их немного потрепало. Ну так и японцам досталось. То есть русские, имея заведомо худшие корабли и численное превосходство, смогли не только вырваться из ловушки, но и достойно дать сдачи.

Очень неприятная для англичан это была статья. Очень. Испанцы поддержали итальянцев, а французы и немцы ограничились нейтральной позицией. У их руководства нарастало понимание того, что ситуация становится неуправляемой… и непредсказуемой…

Адмирал Того же, добравшись до Сасебо, отправился ругаться. Крепко ругаться. Этот бой смог убедить его только в одном – он сражался с чем угодно, только не с теми лоханками, что описаны в британском военно-морском справочнике. Его трясло. Нет. Колотило. А в его душе клубилось странное чувство из смеси ужаса, бешенства и крайнего возмущения.

– Во что вы нас втянули?! – рявкнул он с порога, когда добрался до постоянного представителя разведки при штабе флота.

– Что вы имеете в виду? – напрягся его собеседник. Он НИКОГДА не видел адмирала таким. Тот славился своей уравновешенностью и предельным самоконтролем. Сейчас он был в состоянии едва ли не паники.

– Пойдемте. Я покажу вам, что я имею в виду. А вы объясните мне. Все объясните! Бездари! Бездельники! Из-за вашей халатности мы чуть ко дну не пошли! За мной! Шагом марш!

Глава 7

1904 год, 5 апреля, Инкоу

Несмотря на успешную и очень продуктивную оборону Ляо-Яна, сил для эффективного сдерживания японцев в регионе у России не хватало. Снимать с западной границы Имперскую гвардию было опасно в нарастающей обстановке напряжения, а мобилизацию проводить он не хотел. Просто не хотел, чтобы не создать обстановку для успешной агитации всякого рода бунтовщиков и провокаторов. Слишком уж сильно била по экономике эта самая мобилизация.

Кроме того, играл немаловажную роль и важный политический момент. Мобилизация была этаким признанием Японии как серьезной военной державы, с которой нужно считаться. А этого делать совершенно не хотелось, так как пока она находилась в категории туземной страны. Ну, немного более развитой за счет неимоверных усилий англичан, немцев и американцев. У России и так была низкая репутация в военном деле. Сначала было поражение в Крымской войне, где русские просто ничего не смогли сделать с англо-французским десантом. Плохо, но Великобритания и Франция – наиболее значимые европейские державы. Их коалиции проиграть неприятно, но не позорно. Просто звоночек о том, что Российская Императорская армия уже не та. Но потом ведь последовала Русско-турецкая война 1877–1878 годов, в которой эта самая армия победила с огромным напряжением сил. И кого?! Совершенно разложившуюся армию Османской империи. А ведь ее армию, находящуюся в куда более боеспособном состоянии, она легко раскидывала двадцатью годами раньше. Что это? Что случилось с Россией? Уж не ослабла ли она? Уж не перешла ли она из разряда опасных хищников в стойло к вкусному и питательному корму?

Обновленный Николай Александрович это понимал прекрасно, в отличие от оригинала. И искал способы уклониться от мобилизации. Поэтому в Маньчжурию шел полноводный поток продовольствия, боеприпасов, снаряжения и прочего полезного военного имущества, но очень мало солдат. Фактически шел набор на «вакантные позиции» в Имперской гвардии в рамках обычной, штатной процедуры. Ну еще казаки ближайших войсковых кругов. С теми все было попроще…

Так или иначе, но русских войск в Маньчжурии не хватало для закрытия всех важных направлений. Поэтому 5 апреля японцы сумели предпринять высадку в Инкоу, стремясь отрезать железнодорожное сообщение с Китаем…

Семен Янковский вновь участвовал в сражении. Чтобы заткнуть дыру в Инкоу, решили использовать их ЧВК. Здесь, как на Кубе, нормальной засады не сделаешь для десанта. Другая местность. Леса нет. Конечно, они попробовали, постреляли немного из легких 87-миллиметровых полевых гаубиц, накидывая японцам шрапнель и гранаты с закрытых позиций. Но недолго. Здесь высадку поддерживали канонерские лодки, которые ответили. Хорошо так ответили. Едва треть личного состава батареи ноги унесла. Да и то только потому, что заранее догадались нарыть щелей для укрытия от контрбатарейного огня. Орудия – в труху. Людей, не успевших спрятаться, в фарш. Все-таки против шести- и восьмидюймовых фугасов спорить сложно. Да еще в таком количестве.

Потом ЧВК часа три огрызалось станковыми пулеметами, активно маневрируя и уходя от ответного огня канонерок. Но все равно была вынуждена отойти, оставляя городок. Продолжать дальше бой было нереально. И так потеряли больше ста бойцов, что для ЧВК было чрезвычайно много. Тот уровень выучки и оснащения подразумевал более взвешенное и осторожное использование этих элитных войск. Но у Ренненкампфа просто не было резервов для прикрытия этого направления. А вся дивизионная и корпусная артиллерия была сосредоточена либо под Ляо-Яном, либо на севере Ляодуна. Вот и выкручивался как мог. Глупо. Да. Но хоть так. Совсем сдавать без боя этот городок было нельзя.

Впрочем, ЧВК просто так сдаваться не собиралась. Так что Семен вновь со своими бойцами окапывался, подготавливая позиции и вспоминая свою вторую кампанию – уже в Южной Африке. Ведь действовать руководство компании решило именно в этом ключе…

Россия официально была в стороне и держалась нейтралитета относительно Англо-бурской войны. В отличие от трех ЧВК и частных лиц. Как «внезапно» оказалось, у русских офицеров уже несколько лет была очень популярной поездка на время отпуска в Трансвааль или Оранжевую республику. Для них тут даже несколько санаториев построили и стали организовывать регулярный комплекс развлечений вроде сафари, экзотического секс-туризма и прочих забав. Поэтому начало войны застало в тех краях немало русских офицеров, находящихся в длительном отпуске «по состоянию здоровья», то есть не на действительной службе. И они, как один, вступились за «несправедливо обиженных» буров. Как частные лица, разумеется, записавшись добровольцами в армию Трансвааля и Оранжевой республики.

Случайность? Император Николай II разводил руками и уверял всех, что это именно она. Кто же знал? Только вот на территории этих двух полудиких стран по странному стечению обстоятельств нашлись «частные склады» с очень полезным для войны имуществом. Большими такими, просто колоссальными запасами. И принадлежали они подданным Британской империи со странными фамилиями Маслоу, Сидороу, Иваноу… Так что даже ЧВК заезжало туда в совершенно гражданском облике, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Поначалу буры действовали так же, как и в оригинальной истории – наступали и осаждали городки англичан. Только в этом варианте их поддерживало три ЧВК, что позволяло им таки брать города штурмом, а не просто осаждать. В ноябре 1899 года вновь восстали зулусы[28], провозгласившие свою независимость от англичан. Как несложно догадаться, вождь Бамбата сразу же вступил в переговоры с руководством Трансвааля и Оранжевой республики, заключив с ними военный союз. И что удивительно, на складах этих странных Маслоу и Петроу хватило карабинов с патронами и для зулусов. Раз – и буквально за месяц в Зулуленде образовалась чернокожая армия в пятнадцать тысяч бойцов, вооруженная современным стрелковым оружием. Да, без пулеметов и пушек. Но все равно – проблема, и немалая. Особенно если учесть, что действовали они с двенадцатитысячной армией Оранжевой республики и двадцатитысячной Трансвааля.

А потом наступил 1900 год, и англичане, накопив спешно переброшенные в Южную Африку войска, перешли в наступление. Кое-кто приехал из метрополии, но в основном стягивались колониальные части из других регионов Африки и Индии.

Объединенная армия конфедератов[29] медленно отступала, устраивая англичанам засады по пути продвижения и разбирая железнодорожные пути. А ЧВК действовали на коммуникациях, используя преимущества в мобильности, выучке и вооружении. Особенно вооружении, так как у них на руках были очень удобные средства для партизанской войны. В частности, 20-миллиметровое крепостное ружье Мосина, которое тот все-таки «допилил», и 37-миллиметровый гранатомет[30], разработанный все тем же Мосиным.

ЧВК действовали не единым массивом, а разбившись на взводы. В каждом имелось отделение с 37-миллиметровыми гранатометами, отделение с крепостными ружьями, отделение с ручными пулеметами и отделение прикрытия. В ближний бой они не вступали. Незачем. Они применяли тактику боевиков времен Чеченской войны. Скрытно подходили к важному объекту и обстреливали его. Если все складывалось удачно, то переходили в наступление и старались перебить весь личный состав. Если нет – отходили. Зачем рисковать лишний раз?

Специально охотились на железнодорожные составы, что обычные, что бронированные. Крепостное ружье надежно пробивало паровые котлы с безопасного расстояния, обездвиживая эту «железную гусеницу». А потом… а потом был суп с котом. То есть обстрел парализованного состава. Как в тире. Благо что боеприпасов было в регионе припасено очень много.

Совершались налеты и на обозы. Поджигались склады с казармы посредством зажигательных снарядов из 37-миллиметровых гранатометов. Разрушались водонапорные башни и прочие хозяйственные сооружения. В общем – в тылу у наступающей армии творился настоящий ад.

Англичане в своем наступлении буксовали… и гибли… гибли… гибли… постоянно. Буквально таяли на глазах. Бесконечные засады, которые им устраивали буры с зулусами, чередовались с крайне губительными налетами бойцов трех ЧВК.

Великобритания пыталась развернуть систему блокгаузов вдоль железных дорог и своей системы коммуникаций. Но это оказалось плохой идеей. Ведь ЧВК не буры. Днем такие укрепления обстреливали из гранатометов, довольно легко попадавших в бойницы за счет пусть и короткого, но нарезного ствола. Ночью можно было скрытно подойти и забросить туда ручную гранату… По нарастающей шло применение разнообразных «колхозных» бронепоездов. Но толку от них было чуть. Слабое бронирование, выполненное из котельного железа, легко пробивалось крепостными ружьями. А круто поднимающийся стволик гранатомета позволял закидывать гранаты прямо в эти «гробики на колесах». Поначалу. Потом бронированные вагоны стали оснащать крышами. Но ситуацию это не сильно облегчало.

Иногда происходили столкновения британской кавалерии с отрядами ЧВК, но ничем хорошим для англичан это не заканчивалось. Слишком много ручных пулеметов раз за разом вынуждало «лайми» обжигаться, неся очень существенные потери. Катастрофические потери, так как своих пулеметов английская кавалерия не имела.

К исходу 1901 года Великобритания сумела развернуть в Южной Африке почти четыреста тысяч солдат и офицеров. Процентов на семьдесят они являлись туземцами всех сортов и видов. Но все равно, даже имея такое категорическое численное преимущество, топтались на месте, застряв и не в силах занять даже южную половину Оранжевой республики, не говоря уже о Трансваале или Зулуленде. Причина была проста – большая часть британских войск оказалась размазана на бесчисленное количество гарнизонов и эскортов по всей Южной Африке. Эта война для англичан превратилась в ад… и стала чудовищной дырой в бюджете без каких-либо перспектив. В Лондоне просто не понимали, как им сражаться в таких условиях.

Особой болью оказались лошади. Бойцы ЧВК, буры и зулусы старались при первой возможности стрелять в тягловую скотину «лайми». Большая, крупная мишень. Сложно промахнуться. Поэтому потери в ней были такие, что к концу 1901 года в Великобритании тупо начался острый дефицит лошадей, и их пришлось закупать в Южной Америке. И не только лошадей. В ход шло все, включая осликов, верблюдов и быков. Но это не сильно помогало…

Семен Янковский улыбнулся, глянув на то, как его коллега оборудовал замаскированную позицию для 37-миллиметрового гранатомета… а вдали из Инкоу медленно выползала пехотная колонна японцев. Вытер со лба пот и занялся своим делом. Он командовал отделением пулеметчиков, и требовалось еще раз проверить их позиции и маскировку. Сталкиваться лоб в лоб с целым полком пехоты им не было никакого смысла. Но что мешало его обстрелять? Их 37-миллиметровые клопы были маленькими, но очень вонючими… в особенности их шрапнели с гранеными стрелками и тонкостенные осколочно-фугасные снаряды со спиральками с насечками. Они не так чтобы и хорошо убивали. Нет. Но вот раненых плодили чудовищно.

Да, Инкоу был потерян. Но война только начиналась…

Глава 8

1904 год, 9 апреля, река Ялу

Александр Александрович Блок осторожно выглянул из-за пригорка. Раздвинул траву. Лег на пузо и, достав бинокль, начал наблюдать за японцами.

Поэт… да, он был поэтом. Но новые законы во многом скорректировали его жизнь. Ведь не отслужив в Имперском ополчении, он изрядно ущемлялся в правах. Поэтому выбора у него особенно и не было. Ситуация усложнялась еще и тем, что он не проходил по квоте бедняков и был обязан содержать себя в армии за свой счет либо сразу внеся всю стоимость, либо открывая беспроцентный армейский кредит…

И вот он – дембель, то есть перевод в Имперский резерв, а вместе с ним стандартные права «гражданина Империи». Программа-минимум выполнена – можно возвращаться к мирной жизни и поступать на юридический факультет, так рекомендуемый ему отцом. Но Блок старался. И это заметили, предложив ему продолжить службу, поступив в военное училище.

Отец был против, мать тоже. Но Блок взял кредит, отказавшись от их помощи. Хотелось доказать свою самостоятельность. Денег на погашение кредита не было. Однако в случае поступления по предложенной ему программе кредит оставался замороженным. Более того, если он после выпуска еще и служить пойдет, то его и вовсе погасят через три года. Красота! В общем, Блок согласился, продолжая доказывать отцу, что он самостоятельный парень.

А стихи? Их служба писать не мешала. Только они стали другими, совсем другими. Меньше женственности и тумана, меньше символизма, больше энергии, страсти, жизни.

Отучился. Выпустился офицером в резервную пехоту. И уже через год прошел отбор в Имперскую гвардию, а еще через год – в лейб-гвардию. Да, обычным корнетом, но лейб-гвардии! Отец был в шоке. Все были в шоке. Никто не ожидал от этого утонченного и изнеженного юноши таких успехов. Так Блок в Маньчжурию и попал в звании поручика лейб-гвардии Гусарского полка – одного из лучших полков империи…

Александр лежал в траве и внимательно вглядывался в то, что происходит на правом берегу Ялу. Требовалось выявить узлы возможной обороны и закономерности в движениях. По разведданным, японцы не пользовались какой-то особенной охраной тылов. Но мало ли? Вдруг это дезинформация? Вот он и лежал в траве, наблюдая, до самого вечера.

И вот наступила тьма.

Личный состав эскадрона проверил еще раз свое снаряжение. Попрыгал. Подергал крепления обвеса. И выступил в путь.

Брод, засыпанный «чесноком», никто не использовал. Это было слишком рискованно. Особенно из-за того, что русские вывалили часть «чеснока» выше по течению и тот постоянно сносило на, казалось бы, очищенный участок. Поэтому его и не караулили. Какой в этом смысл? По мату и воплям и так всем станет понятно, что кто-то решил им воспользоваться.

Два бойца выступили вперед, водя перед собой странными приборами. Палками, на конце которых были обычные деревянные корзинки, в которых лежали магниты. Обычные простые магниты. Но много. Они были довольно тяжелыми, поэтому бойцы надевали ременные плечи и брюшной упор для облегчения удержания магнитного искателя.

Они шли медленно, водя магнитным искателем по дуге перед собой. Время от времени останавливались и, снимая налипший на уловитель «чеснок», кидали его выше по течению. Чтобы тот позже снова сполз на брод. Но потом. Многие дни спустя.

Когда же «разминирование» брода завершилось, на правый берег Ялу начали перебираться бойцы кавалерийского эскадрона… Кавалерийского… М-да… Кавалерия в России была категорически сокращена в ходе военных реформ 1890-х годов. Небольшие конные отряды остались у пограничной стражи, у полевой разведки, тылового охранения и прочих подобных служб. Конные полки же сохранились только в лейб-гвардии, кардинально преобразившись и превратившись в этаких тяжелых драгун.

Типичный эскадрон включал в себя группу управления, три стрелковых взвода, взвод тяжелого оружия, отделение подвоза продовольствия, вещевое отделение и отделение обеспечения. Стрелковый взвод… да-да, именно стрелковый, ведь, по факту, они были драгунами, то есть ездящей пехотой. Такой взвод состоял из четырех опять-таки стрелковых отделений и группы управления. В каждом отделении имелся один ручной пулемет[31]. Взвод тяжелого вооружения имел два станковых пулемета, два крепостных ружья и три гранатомета. Очень серьезная огневая мощь! Очень. Ни одна пехотная или кавалерийская рота в мире ничем подобным не обладала… ну кроме разве что ЧВК, но там – отдельная песня.

Отдельно нужно отметить, что для этого задания бойцам эскадрона выдали особое оружие – «ночные карабины». Их сделали на основе револьверов «Наган». Длинный ствол, штампованное цевье, откидной приклад и так далее. Все что нужно. А сверху еще и глушитель, интегрированный в конструкцию карабина[32]. Такой карабин давался не «в нагрузку» к штатному вооружению большей части личного состава, а взамен. У руководства не было особой надежды на «бесшумность» всей операции. Расчет был на внезапность и попытку вырвать хотя бы несколько минут лишних – уже хорошо.

Так вот.

Взвод тяжелого вооружения спешно окапывался, готовясь прикрывать своих коллег. А все три стрелковых взвода занялись делом, ради которого сюда и пришли.

Один выдвинулся к понтонному мосту через Ялу, намереваясь его взорвать. Что было делом нехитрым. Охрана слабая, динамитных шашек много. Оставалось скрытно подойти, перебить охрану и сделать дело. Два других взвода отправились через брод на правый берег реки, далее мостками и в городок. Им требовалось сжечь склады и заглянуть «на огонек» в местный штаб. Ренненкампфу требовались точные данные о численности и дислокации японских войск, чтобы оценить риски, и других способов получить эти сведения у русских попросту не было…

Несмотря на поздний вечер, в окнах горел огонь и мелькали силуэты людей. А возле крыльца стояли постовые.

Пум. Пум. Пум. Отработали «ночные карабины». Большой глушитель и дозвуковая пуля прекрасно сочетались, обеспечивая низкий уровень звука при выстреле.

Постовые едва упали на землю, как вынырнувшие из темноты бойцы взвода уже подбегали к зданию. Два отделения заняли периметр, остальные же ринулись внутрь постройки. Входная дверь открывалась наружу, поэтому первый боец открыл ее и отступил с дороги, пропуская своих товарищей. А те веселыми и озорными лосями ломились вперед, сбивая все на своем пути.

– Татсу[33]! – рявкнул один из бойцов и для подтверждения своих слов выстрелил из «ночного карабина» в потолок, отчего с него посыпалась побелка.

Лейб-гвардейцы быстро рассредоточились по помещению, удерживая на прицеле всех мужчин. А поручик прошелся к столу. Окинул взглядом лежащие там документы с картами. Огляделся. Нашел самого старшего по званию и доложился:

– Александр Блок. Чуи райфугато Россия Тенно[34].

В разговорнике, который выдали всем бойцам с начала войны, титул Императора России обозначался словом «тенно», что было неверно. Мог быть только один тенно, и им был монарх Японии, то есть «Небесный владыка», или «Небесный государь», происходящий от самой богини Аматерасу. Все остальные Императоры обозначались словом «котэй», находясь на ступень ниже японского правителя. Так что лица всех присутствующих вытянулись, а рты открылись от удивления. С тем же успехом Блок мог заявить что-то о сухой воде или правдивости предвыборных обещаний. Они, наверное, что-то хотели возразить, собираясь с мыслями, но Александр продолжил:

– Аната ва торэ раремаста. Буки о ватасу![35]

Два японских офицера дернулись, пытаясь выхватить клинки. Это ведь быстрее, чем выколупать револьверы из стандартной для тех лет кобуры. Но…

Пам. Пам. Пам. Пам. Отработали «ночные карабины», завершая жизненный путь этих дерганых особей homo sapiens.

Карабины были снаряжены особыми патронами с тупоголовыми пулями, что имели развитую полость со стороны головки для лучшей экспансивности. Поэтому останавливающее действие у этих, казалось бы, небольших пуль калибра 7,5 мм было вполне приличным. И остановить накоротке могли любого человека. «Достаточно одной таблетки». Хотя для надежности каждый атаковавший офицер получил по две-три пули. От греха подальше.

– Буки о ватасу! – снова произнес Блок. Нервное напряжение вызвало спазм горла, так что выкрик получился в удивительно низкой, практически рычащей тональности.

От двери в соседнее помещение начал что-то лепетать довольно приятный женский голос. Александр обернулся и увидел миловидную девушку, японку, одетую в традиционные одежды. Которая, впрочем, была совершенно не к месту. Поэтому он подошел к ней и жестом кисти указал выйти из комнаты. Дескать, выметайся, дамочка. Небрежно так. Еще и вздохнув мученически. Если бы у него были глаза на затылке, то в этот момент Блок смог бы заметить грустную усмешку генерала.

Мгновение.

И в руке у этой девушки оказывается короткий кинжал, которым она и попыталась достать Александра.

С 1892 года в Российской империи была начата разработка системы армейского рукопашного боя. Сам Император не был ни спецназовцем, ни каким-то иным специалистом в этом направлении, поэтому он собрал комиссию, которая занялась изучением «мирового культурного наследия», привлекая самых разных специалистов. В том числе и из Японии. Никакой философии. Никакой красоты. Просто практичные, простые приемы для быстрой нейтрализации угрозы для жизни.

Александр как обер-офицер лейб-гвардии должен был уделять этой дисциплине определенное время. И уделял, без всякого, впрочем, энтузиазма, но определенные рефлексы наработал. Поэтому жесткий, но банальный удар кинжалом смог парировать. Одной рукой отбил атакующую «лапку», второй развернутой ладонью толкнул девицу в грудь, разрывая дистанцию. Веса в этой особе было немного, так что толчка хватило, чтобы отлетела к стенке, по которой и сползла на пол.

– Не стрелять! – рявкнул Блок. – Это всего лишь глупая девчонка…

Та прошипела что-то едкое и многообещающее, реагируя на произошедшее. Вряд ли поняла слова Александра, но это было не так уж и принципиально.

– Ямэтэ[36]! – раздраженно воскликнул генерал, обращаясь к девушке.

Та что-то надрывно ему ответила. Между ними завязалась перепалка, быстро разозлившая Блока.

Пам. Ударил его «ночной карабин». И девица замерла с открытым ртом и округлившимися до невозможности глазами. Пуля ударила в стенку над ее головой, осыпав красивые, чисто вымытые волосы побелкой. Совсем рядом. Совсем близко…

Блок же тем временем, приложив пальчик к губам, произнес:

– Т-с-с-с-с…

А потом улыбнулся самым благожелательным образом. Вполне искренне, надо сказать. Потому что она ему нравилась. Милая. Страстная. В какой-то мере даже безумная… прекрасная незнакомка. Жаль, что они встретились в таких условиях. Очень жаль[37].

Чуть помедлив, он подошел к ошарашенной девушке. Присев на корточки, забрал у нее кинжал. И осторожно щелкнул ее по носу пальчиком. Она никак не отреагировала. Молча и как-то отстраненно смотря куда-то в пустоту прямо перед собой.

Закончив с ней, Александр вернулся к японским офицерам. Время не ждало. Требовалось быстрее их разоружать. Вязать. И решать, что делать дальше. Всех, само собой, тащить не имело смысла. Но вот генерал точно нуждался в «эвакуации». Как и документы, ради которых они и явились в этот городок, ставший ключевой точкой тылового обеспечения развернутых в Маньчжурии японских войск.

Спустя полчаса все было закончено, и бойцы начали отход. А в городке тем временем потихоньку поднималась паника. Склады разгорались. Хуже того, поднятые по тревоге бойцы гарнизона оказались обстреляны из «ночных карабинов». Они ведь в одних подштанниках выбежали и бросились тушить склады без оружия в руках. Плохая идея, за которую они заплатили кровью, «не отходя от кассы».

Миновали брод. Засыпав его за собой «чесноком». Подходы к нему тоже «засеяли». В темноте – самое то. Тем более что многие японские солдаты бегали по улице босиком, не успев обуться.

Бах! Бабах! Бах!

Донеслась серия несильных взрывов от понтонного моста. И минут пять спустя вернулся первый взвод, после чего весь эскадрон начал сворачиваться и готовиться к отступлению. Пора было и честь знать. Все, что хотели – сделали. И даже больше.

– Куда это они так спешат? – хохотнул Федор Дмитриевич – командир взвода тяжелого вооружения, которого все почему-то называли не иначе как «дядя Федор». И ударил по ним из станковых пулеметов. Так – пару относительно длинных очередей, просто чтобы обозначить присутствие. После которых японцы спешно откатились, начав накапливать силы. Но эскадрон не стал их ждать и геройствовать. Конечно, посмотреть на то, как супостаты налетят с разбегу на «чеснок», очень хотелось. Однако не решились. Слишком высока была угроза подхода канонерок. Зачем рисковать? Глупо. Пара шести шрапнелей – и половины эскадрона попросту не станет. А оно надо? Ради чего? Сиюминутного зрелища?

Отходили осторожно, горными тропами, стараясь не попадаться на глаза местным жителям. Да и вообще никому. Японцы, безусловно, активизировались и самым активным образом искали их силами своей кавалерии. Эскадрон был силен… но силен как эскадрон. Сталкиваться с серьезными силами японцев в полевом сражении ему было не с руки. Их миссия заключалась в другом. Однако, несмотря на все предосторожности, к исходу второго дня Александра, что дежурил по охранению, окликнули, привлекая внимание:

– Командир! Александр Александрович! Смотрите! Баба!

– Баба? – удивился Блок и, сняв защитные крышки с бинокля, глянул в указанном направлении. – Действительно… баба… – Верхом на лошади сидела та самая особа из особняка.

– Снять ее? – деловито поинтересовался Игорь Иванович[38], ласково огладив свой карабин с оптическим прицелом.

– Погоди, Печкин, погоди.

После чего Блок подошел к сэру Гамильтону, взятому в плен там же, в здании штаба. Он оказался британским наблюдателем, раненным под Ляо-Яном и выехавшим на лечение в тыл. Рана пустяковая, но Ояма воспользовался первым же поводом, чтобы избавиться от этих любопытных глаз и излишне назойливых советов.

– Вы хорошо говорите по-японски? – спросил он его по-английски.

– Сносно.

– Спросите у генерала Куроки, кто эта девушка, – спросил он и указал в сторону конной девицы, видневшейся на холме. – И почему она нас преследует. Это опасно. Хорошо, что еще достаточно светло и мы ее смогли узнать. В сумерках же ее бы просто застрелили, приняв за солдата японских разъездов.

– Бака![39] – грозно сведя брови, ругнулся генерал, не дожидаясь перевода. А потом добавил уже на английском с сильным акцентом: – Я понимаю его речь. Эта девушка моя родственница. Племянница.

Тем временем девица пнула коня в бока и поскакала к обнаруженному ею лагерю русских. Возле него она притормозила и подъехала совсем шагом. Довольно ловко слезла с коня, несмотря на свои одежды. И, подойдя ближе к генералу, села в традиционную для японцев позу на коленях. После чего залопотала на своем, на птичьем.

– Что хочет эта женщина? – напрягся Александр у генерала.

– Она просит меня, как главу рода, разрешить ей совершить самоубийство.

– Что?! – охренел Блок.

– А… – небрежно махнул здоровой рукой Гамильтон. – Это все их средневековые обычаи. Плен по традициям Японии – позор. Лучше смерть, чем плен. Раньше так было. И для женщин тоже. Она – женщина-буке – воинского сословия. В случае угрозы пленения она должна защищать своего господина, – Гамильтон кивнул на генерала. – Если же все становится крайне плохо, то помочь тому умереть, если он не в состоянии сам совершить самоубийство. А потом убить себя.

– Что это за бред?! – воскликнул шокированный Александр.

– И не спрашивайте, – покачал головой Гамильтон. – Но это их традиции. И невежливо их не соблюдать. Вы забрали ее кинжал. Верните его девушке. В конце концов, это даже познавательно. Я никогда не видел, как перерезают сами себе горло.

– Это правда? – слегка осипшим голосом спросил Александр у генерала.

– В общих чертах, – глянув с нескрываемым пренебрежением на сэра Гамильтона, ответил Тамэмото Куроки. – Норико воспитывалась в старых традициях и очень серьезно к ним относится.

Александр подошел к ней и, взяв за плечи, поднял с колен. Заглянул в глаза и ужаснулся. Там была какая-то отрешенность… пустота… Мысленно она уже была мертва.

– Вы дадите ей разрешение? – спросил Блок у генерала.

Тот молча кивнул. И Норико, что-то тихо залопотав, чуть отстранившись, осторожно, чтобы не спровоцировать бойцов, достала мешочек с монетами, который, поклонившись, протянула ему.

– Верните кинжал, – тихо произнес генерал. – Для нее это ОЧЕНЬ важно. Там, – кивнул на мешочек, – все ее личные накопления и украшения. Она просит продать ей кинжал, понимая, что он ваш трофей.

Александр повернулся и вновь взглянул на эту девушку. И у него что-то сжалось внутри. Убить ему было несложно. В бою. Врага. Но участвовать в этом дурацком ритуале он не мог, даже косвенно. Как он будет жить дальше с пониманием того, что из-за него такая милая девушка перережет себе горло? Такая дикая и буйная тогда… и такая тихая и смиренная сейчас… Блок чуть подался вперед и вдохнул аромат ее волос. Снова отмытых от побелки и пахнущих чем-то очень приятным… Он не мог, просто не имел права позволить ей умереть. Безумное. Глупое. Иррациональное чувство накрыло его.

– Проклятье… – прорычал он.

– Что вы говорите? – переспросил Гамильтон, но Александр его проигнорировал.

– Генерал, как глава рода, вы вправе решать ее судьбу?

– Да.

– Тогда я прошу у вас ее руки.

– Это глупо, – едва заметно усмехнувшись, ответил Куроки.

– Я офицер, дворянин, и я хочу, чтобы она жила, – медленно, по слогам произнес Александр.

– Зачем? – удивился Куроки. – После смерти она переродится и начнет жить заново. Если сделать сейчас все правильно, то ее новая жизнь будет более светлой и радостной, чем эта. Такова ее судьба.

– Ее судьба – я. Иначе бы вон Печкин ее пристрелил четверть часа назад. Или там, в особняке, кто-то из моих бойцов. Если бы судьба хотела ее смерти, то она бы уже умерла. Вы понимаете?

– Вы мальчишка! – хохотнул генерал. – Но, может быть, вы и правы. Слышишь, Норико?

– Нет, – отчетливо и предельно четко произнесла она по-английски.

Александр обернулся и встретился со жгучим, полным вызова и ярости взглядом. Настолько пугающим, что он даже отшатнулся.

– Я же говорил, что это глупо, – усмехнувшись, произнес генерал. – Но я даю свое согласие на ваш брак. Вы сами этого хотели. А тебе, Норико, я запрещаю лишать себя жизни.

Все лицо девушки вспыхнуло негодованием, но несколько мгновений спустя она опустила глаза. Скосившись, впрочем, исподлобья очень многообещающим взглядом на Блока.

– Ну Сашка, поздравляю! – хлопнув по плечу поручика, произнес его командир. Вид он при этом имел донельзя озорной, улыбаясь от уха до уха. – Любви. Счастья. Детишек вам побольше. Только ты, друг сердечный, острые предметы от нее убирай куда-нибудь. Скалкой по лбу получать хоть и обидно, но не смертельно. А то припозднишься, так она тебя и зарежет, посчитав, что ты кому-то в плен сдался… возможно, даже несколько раз…

– Да ну тебя… – буркнул Блок и отпихнул дурачащегося командира. Взглянул на Норико и вздрогнул, поняв, что дурак, что наломал дров и вляпался в категорически неприятную историю, но отступать было уже поздно…

– Уау! – прокомментировал произошедшее Гамильтон. – Примите мои соболезнования. Вы очень благородный человек, но такой поступок, он… – произнес генерал-лейтенант и осекся, потому что встретился взглядом с Норико.

Девушка очень нехорошо улыбнулась и, подойдя к Александру, попросила вручить ей кинжал как его будущей супруге. Что это по обычаям. Что женщине-буке неприлично быть без оружия. Говорила по-английски, разумеется, которым она сносно владела. Лучше дяди.

Блок несколько секунд поколебался. Ну а что? Страшно. Любой бы испугался такой психованной острые предметы давать. Но все же решился. И, достав кинжал, крутанув его в руке, протянул рукояткой вперед…

Глава 9

1904 год, 26–30 апреля, север Ляодунского полуострова

Война шла своим чередом. По заранее утвержденному в Санкт-Петербурге плану. Хотя, на первый взгляд, казалось, что ситуация портится день ото дня и Россия обречена повторить недавний провал Великобритании.

Японцы продолжали наращивать группировку своих войск в Маньчжурии. ЧВК, конечно, создали им серьезные проблемы, но развернуться им там было просто негде. Вот и пришлось отступить, откатившись за позиции своих войск. Маньчжурия – не Южная Африка. Да, «на выпуклый глаз» похожа. Только вместо разбросанных то здесь, то там городков с испуганными искателями золота и алмазов здесь раскинулась дикая степь, едва заселенная дремучими селянами да кочевниками. Да, ЧВК японцев потрепали, заставив умыться кровью, понеся очень чувствительные потери. Но те все равно продолжали наступать и давить. Естественных рубежей обороны, как на Ялу, ведь больше не встречалось. Что в конечном итоге привело к прорыву их к КВЖД южнее Ляо-Яна и установлению блокады Порт-Артура.

Блокада. Это страшное слово…

К ней готовились. Для Николая Александровича она была очевидна и неизбежна. Но все равно немного пугала. Ведь всегда что-то могло пойти не так. Всегда мог объявиться свой Стессель, предавший интересы своей державы за звонкую монету. Но блокада была нужна, особенно для биржевых игр.

Ведь новости о начале блокады привели к биржевой панике, подогреваемой из Лондона и Вашингтона. Ценные бумаги российских компаний стали стремительно падать в цене. А значит, что? Правильно. Открывалась очень интересная партия биржевых игр как с собственно российскими ценными бумагами, так и с японскими.

И особую, крайне ценную роль в деле столь нехитрых биржевых манипуляций играло поведение Великобритании и США, которым обновленный Николай II умудрился оттоптать все ноги в испанских и южноафриканских делах. Само собой, эти две страны действовали неосознанно, но предсказуемо и ожидаемо, что позволяло использовать их рефлексии в своих интересах.

Почему США так дергались? Потому что экспедиционный корпус «Соединительных штатов» на Кубе капитулировал. А следом и на Филиппинах. Что поставило Белый дом в крайне неловкое положение. Быстрая победа сорвалась, а «кинолента», в которой американцы сами топят свой броненосец с чернокожими моряками, продолжала набирать популярность. Вот правительству Мак-Кинли и пришлось искать пути урегулирования конфликта.

Экономический потенциал Испании и США был не сравним. Но опубликованные отчеты испанцев повергли в панический ужас Капитолий с Белым домом, напоминая об Англо-американской войне 1812–1815 годов. Войне, в которой американцы, добившись десятикратного численного превосходства над британскими солдатами, с трудом смогли добиться простого паритета. В то время как Вашингтон был взят и разорен. Здесь же, на Кубе и Филиппинах, все вырисовывалось еще хуже и страшнее в плане соотношения сил. Поэтому Мак-Кинли банально испугался. Быстро нашли виноватых и пошли мириться с испанцами. И даже денег им предложили, чтобы сгладить недопонимание.

Испания победила США в оборонительной войне малыми силами. Мадрид ликовал. Казалось бы, при чем здесь Россия? Но о «частной помощи» из Санкт-Петербурга в Вашингтоне прекрасно знали. Не понимали ее масштабов, но догадывались о том, из-за кого их постигло столь позорное поражение. Ведь мотивы русских, обеспечивающих свои интересы в Панаме, были более чем прозрачны.

С Великобританией все получилось намного хуже.

Что задумывал Николай II? Что его ЧВК попортят кровь англичанам, вынудив тех потратить максимум денег и людей на эту туземную войну. Буры, они и сами неплохо справлялись с этой задачей. А тут такое подспорье! После чего просто отойдут на север и, прогулявшись по английским колониям под видом «самых непримиримых буров», выйдут к Джибути, откуда их эвакуируют.

Но он перегнул палку. Сильно. Совсем. Категорически. В том числе и потому, что в самом начале операции потерял связь и управление с ЧВК. Вот те и действовали в рамках поставленных им задач. Им приказали отступить? Приказали. Но только после того, как англичане займут большую часть Оранжевой республики и Трансвааля и у ЧВК не останется оперативного простора. Ясная установка? Вполне. Да вот беда, эти условия все не наступали и не наступали…

ЧВК постарались перенести войну на территорию англичан как можно скорее. Отходя к бурам только за пополнением боеприпасов. В итоге война пришла в мирные города Капской колонии, весьма удаленные от театра военных действий.

Уничтожались обычные составы и блиндированные поезда. Сжигались разнообразные склады с армейским и гражданским имуществом, включая продовольствие. Портили водонапорные башни. Поджигались склады угля и дров. Совершались налеты на узлы связи, укрепления и административные здания. Ничего особенного. Все обычно и банально… в рамках операций для партизан и диверсантов середины XX века. Но тут этот век только начинался, и как всему этому противодействовать, англичане попросту не знали.

Ситуация усугублялась еще и тем, что буры начали грабить и изгонять англоязычное население со своей территории. Сначала. А потом и с прилегающих к их государствам земель. И люди затопили дороги Капской колонии, породив категорические трудности миграционного характера. Губернатор просто не справлялся. Он захлебывался в проблемах. А войска, что прибывали вместо поступления на фронт, размещались в тыловых гарнизонах, замещая выбывших и укрепляя уязвимые участки.

Деньги, люди, материальные ресурсы – все это сгорало в Капской колонии самым натуральным образом. Не всегда это делая разумно. Так, войска они стягивали из своих же колоний. Потому что это было дешево и просто, как им поначалу казалось. В первую очередь с севера Африки и из Индии. Как следствие, оголились их позиции в Судане, в котором с новой силой вспыхнуло восстание махдистов. Их ведь не разбили, их просто вытеснили. И вот они вернулись, а хозяев дома нету…

Пришлось спешно изыскивать ресурсы для противодействия восстанию, угрожающему перекинуться на Египет. И это одновременно с тем, что на юге Африки конфликт оставался нерешенным. Да и на севере Индии начались брожения на фоне ослабления военного присутствия англичан. Шутка ли? К 1 марта 1901 года они собрали в Южной Африке более шестисот тысяч солдат и офицеров. До ста тысяч – регулярные части метрополии, остальные – колониальные войска. И это – не считая потерь, которые к тому же сроку убитыми составили каких-то двадцать семь тысяч, а вот ранеными перевалили за сто сорок семь тысяч. Мелкие осколки и кованые стрелки 37-миллиметровых гранатометов оказались удивительно полезны в этом плане.

ЧВК увлеклись. А Великобритания просто оказалась неспособна адекватно ответить на угрозу. Но оно и понятно. Ведь Николай II фактически развернул против англичан войну, опираясь на опыт Второй мировой с кое-какими «нюансами» последующих лет вплоть до Чеченской кампании… Из-за чего Туманный Альбион раскорячило в Южной Африке похлеще, чем США во Вьетнаме. Так что вместо «нагадить и отойти» ЧВК умудрились достигнуть совершенно излишних успехов… и 12 марта 1901 года в Претории полномочный представитель Великобритании подписал перемирие с лидерами буров и зулусов. А 2 апреля и мирный договор, по которому признавалась независимость Южноафриканской Конфедерации в составе Трансвааля, Оранжевой республики, Наталя, Зулуленда и Басутоленда.

И вы думаете, англичане не поняли, чья «наглая рыжая морда» выглядывала из-за туземных спин? О нет! В Лондоне все прекрасно поняли. «Понять и простить» они тоже не пожелали. Такое не прощают. Такого удара по кошельку и престижу «лайми» давненько не получали. Поэтому с особой страстью и рвением помогали японцам, поддерживая их и всячески спонсируя. Как и американцы, которые, в отличие от англичан, действовали осторожно и вредили, опираясь на «частную инициативу», и не мешали работать Чарльзу Крампу и другим бизнес-партнерам Императора. Очень уж их впечатлил результат боевых действий на Кубе с Филиппинами… и напугал…

Ояма придирчиво осмотрел бойцов у здания штаба. Усиленный наряд. После недавнего захвата в плен Куроки защита командования была улучшена повсеместно. Оправдания европейских советников о том, что русские ведут войну по-варварски, выглядели жалко. Со времен Сунь-цзы на востоке захват в плен вражеского полководца считался величайшей доблестью. И весь этот лепет про «неправильную войну русских» его уже раздражал. Они воевали правильно… для Китая… для Японии… используя любые способы для успеха. И осознание этой простой вещи Ояму очень сильно испугало. Он вдруг понял, что воевал с миражом… что идет куда-то не туда.

Зашел в палатку. Там его уже ждал начальник штаба.

– Вы собрали то, что я просил? – хмуро спросил Ояма.

– Конечно, – кивнул его собеседник, передавая папку.

– Тридцать восемь тысяч сто сорок один человек, – медленно произнес маршал с изрядным раздражением.

– Все верно. Убитыми и умершими от ран. Битвы на Ялу и при Ляо-Яне унесли три четверти от этого числа. Форсирование брода под шрапнелью и прорывы к колючей проволоке под пулеметами оказались крайне губительны. Многие раненые гибли, не получив своевременной помощи.

– А раненых откуда у нас столько? Это же безумие! У нас и солдат столько нет!

– Это количество ранений. Легкораненые вступали в бой после кратковременного лечения. Эти их маленькие пушечки оказались крайне вредным устройством. Убивать почти не убивают, но мы вынуждены возиться с многочисленными легкоранеными. Перевязывать их. Отправлять на пусть кратковременное, но излечение. Все-таки пусть и малая, а рана, и участвовать в боевых действиях она мешает. Отдельные «везунчики» умудрились уже раза по три-четыре получить легкие ранения.

– Как следствие, у нас постоянно не хватает людей…

– Так точно, – кивнул начальник штаба. – Самыми успешными операциями стали наступления частей генерала Ноги у Бицзыво и Вафангоу. Предприняв атаку и выявив расположение позиций русских, он запросил поддержку у Того. И тот ее оказал. Плотный обстрел из орудий большого калибра вынудил русских отойти. По этой причине я и настаиваю на подводе к Ляо-Яну части осадной артиллерии.

– Успеется, – отмахнулся Ояма. – И что, Ноги успешно наступает?

– С переменным успехом. У них оказались проложены две хорды путей вдоль западного и восточного берега Ляодунского полуострова. Маневрируя по ним своими железнодорожными орудиями, они сумели потопить три канонерские лодки и изрядно повредить еще пять. Кроме того, они совершают артиллерийские налеты на маршевые колонны Ноги.

– Железнодорожные орудия… – произнес и покачал головой Ояма. – Удалось выяснить какие?

– Разные образцы. Сведения поступают очень противоречивые. На текущий момент мы смогли достоверно подтвердить наличие у них двух составов, вооруженных батареей четырехдюймовых гаубиц. Они-то и оказались самыми неприятными для маршевых Ноги, обеспечивая внезапный, кратковременный, но очень массированный обстрел. Известно о наличии двух или трех составов с шестидюймовыми гаубицами и как минимум одного состава с пятидюймовыми морскими пушками. Последний и оказался повинен в уничтожении и повреждении наших канонерских лодок.

– Полуостров же простреливается. Почему адмирал Того не может решить этот вопрос?

– Он ремонтирует поврежденные корабли в Сасебо.

– Все еще ремонтирует? – удивился Ояма. – Что же там такого случилось?

– Там все не так просто и бравурно, как писали в газетах.

– Мы всей страной отбирали на флот лучших. Строили им безумно дорогие боевые корабли на верфях Владычицы морей. Такие корабли, которые на Королевском флоте были бы жемчужинами. И все оказалось «не так просто и бравурно»? Вы серьезно?

– Тактическая подготовка русских моряков оказалась на высоте. Видимо, мы, вслед за англичанами, недооценили тех изменений, которые проходили последние десять лет. Как я смог выяснить, там совершенно непонятно, кто на кого ловушку ставил.

– А как все красиво звучало… как радостно… – покачал головой Ояма. – Англичане рассказывали о том, что русские построили совершенно убогие корабли и развалили подготовку боевых офицеров.

– Как и немцы, уверенные в ничтожности русской армии, – грустно улыбнулся начальник штаба.

– Где новая линия обороны русских на Ляодуне? Это удалось выяснить?

– Пока нет, но мы полагаем, у Цзиньчжоу. По моим сведениям, люди адмирала потихоньку готовятся и тралят подступы с моря. Минный крейсер русских там все подходы минами завалил. Не подойти.

– Минный крейсер, – покачал головой Ояма. – Его ведь построили до войны по специальному проекту?

– Совершенно верно. А еще тральщики, тоже по специальному проекту. Очень, надо сказать, толковые. У Порт-Артура идут непрерывная минная война и столкновение легких сил. Подход наших эсминцев для постановки минных заграждений русские по неведомой причине всегда выявляют заранее. На подходе. И недурно парируют. Эти их осветительные снаряды очень полезным делом оказались. Приходится ставить мины с парусных лодок, почему-то их они не замечают в темноте и тумане, а винтовые корабли замечают. Словно слышат шум винтов и механизмов. Но эти постановки каждое утро парируют их тральщики, быстро и легко убирая эти немногочисленные мины.

– Хм. Может быть, и слышат. Почему нет? Артиллерию же нашу они вычисляют как-то? Мы сорок девять тяжелых орудий потеряли, пока не поняли, что нужно менять позиции после нескольких выстрелов.

– Да, – мрачно кивнул начальник штаба. – Мы пока не понимаем, как русские их так быстро вычисляют.

– Поэтому я и не хочу сюда, к Ляо-Яну, подводить осадные парки. Мы их попросту потеряем. Лучше уж там, в Ляодуне пускай постараются.

– А вы думаете, там будет легче? – грустно усмехнулся начальник штаба.

– Потери неизбежны. Но чтобы сосредоточить все свои силы против русских здесь, нам нужно взять Порт-Артур. Вы же и сами это понимаете. Это не только стратегический, но и политический момент.

– Да, да, конечно, – закивал его визави. – Взятие Порт-Артура очень важный фактор, после которого наш флот потеряет всякое значение, и вся тяжесть войны окончательно ляжет на наши плечи. Пока русские играют в «небольшую войну с туземцами» на дальних границах. А что будет, когда они начнут мобилизацию и в Маньчжурию начнут прибывать дивизия за дивизией? Не такие хорошие, как Имперская гвардия, но все равно не хуже наших. Не раздавят ли они нас?

– Мне тут шепнули на ушко, – криво усмехнувшись, заявил маршал, – что Николай II не решится на такой поступок. И у него будут ОЧЕНЬ веские поводы…

Глава 10

1904 год, 29–30 апреля, Порт-Лисий

Петр Кузьмин ждал увольнительной каждый раз с особым трепетом. Его девушка, с которой он случайно познакомился во время рабочей поездки в Харбин, была удивительной. И красивой, и умной, и с широким кругозором, и ухоженной. Сослуживцы говорили, чтобы он был с ней осторожен, ибо кто его знает, что на уме у такой красотки? Петр ведь птица не ее полета. Совсем. Ни денег, ни положения, ни происхождения. Парень-то он хороший, но зачем ей такой? Но Кузьмин только отмахивался. Думал, что завидуют, вот и наговаривают. А у них – любовь. Настоящая любовь, наверное…

Она встретила его в небольшом кафе у вокзала. Полуостров был в осаде, но запасов хватало, и подобные заведения даже не стали закрывать… Это кафе всегда было дорогим. И она всегда за себя платила сама. Обычно Петра это не волновало. А сегодня, прослушав в очередной раз ежедневный курс инструктажа по противодействию шпионам, он напрягся. Откуда у нее деньги на кафе? На дорогую одежду? На украшения? Богатые родители? Она никогда о них не говорила. Состоятельные покровители? Но тогда что же выходит? С ним она по любви, а с ними за деньги?

Изабелла заметила Петра и улыбнулась, отчего Кузьмин сразу отмахнул мрачные мысли. Все к черту! Она была красавицей. Его красавицей.

Обнялись. Поцеловались. И пошли на концерт.

Император с началом войны сразу прислал на театр боевых действий всевозможных певцов, музыкантов и прочих деятелей искусства, дабы те выступали перед войсками. Шаляпин прибыл в Порт-Лисий за день до высадки японских войск в Инкоу, так что эвакуироваться не успел. Как и другие его коллеги. Поэтому катался по всему Ляодунскому полуострову и давал благотворительные концерты.

Петр с Изабеллой прошли в зал и сели на хороших местах. Форма обер-офицера давала определенные льготы. Открылся занавес. Заиграла музыка. Началось выступление.

Нежный напев скрипки дополнился очень гармоничным дуэтом Шаляпина с незнакомой Петру дамой. Либорская. Из тех, что усилиями Императора была найдена и привлечена на эстраду. Невысокая, не очень худенькая, но вполне точеная фигурка. Но главное – голос, который в своей тональности прекрасно дополнял мэтра.

Петр улыбнулся и скосился на Изабеллу. Она наслаждалась с чуть прикрытыми глазами и легкой улыбкой на лице. Такой он ее очень любил. Внешняя красота дополнялась каким-то удивительным внутренним светом. Сам он к такой музыке был не расположен. Конкретно эта композиция была для него слишком дохленькой… ей отчаянно не хватало жизни. Однако свое мнение держал при себе, стесняясь крестьянского происхождения и осуждения за бескультурье.

Он специально ходил на такие вот мероприятия, пытаясь познать дзен и… насладиться видом Изабеллы Юрьевны. В такие моменты он не думал ни о чем другом…

Но вот концерт закончился. И парочка отправилась в номера справлять естественную надобность самого гетеросексуального толка. Изабелла, как и многие дамы, приехавшие вслед за мужьями и любовниками, снимала номер в одном из многочисленных отелей Порта-Лисий. И могла себе позволить весьма недешевый. Да чего уж там? Роскошный! И это вновь сегодня царапнуло Петра. Слишком уж отличными были их материальное положение… культура… воспитание… интересы. Они были словно с других планет. Это было ему очень больно осознавать. Вот пройдет влюбленность, и что дальше? Семья? Он и представить себя рядом с ней не мог в обычной жизни…

В этот момент Изабелла очень обольстительно повернулась, стрельнув глазками, и он снова махнул рукой на все. Будь что будет, потому что сейчас она его, и только его. Петр обнял ее. Прижал и начал осторожно покрывать шею поцелуями. Дама шутливо отстранилась. Засмеялась. И началась игра. Обычная для них, только распаляющая его. Одна беда: она вечно во время таких игр, да и не только, что-то выспрашивала из того, что знать ей не нужно. А еще подшучивала над его вечным молчанием на вопросы о службе. Что ей, дескать, стыдно, будто бы подружкам нечего рассказать о том, где ее любовник служит и чем занимается…

И тут Петра словно молнией пронзило. Вот оно!

Она постоянно расспрашивает его о службе. Где и чем занимается. С кем служит. С кем дружит. Куда ходит. Там, в Порт-Артуре, не здесь. Даже наличие и расположение зданий, и то старалась выяснить. И прочее, прочее, прочее. На первый взгляд – безобидные вопросы, но по отдельности, а в совокупности… КОШМАР! Кузьмину вдруг стало понятно, что такая эффектная и состоятельная женщина делала рядом с ним… и откуда у нее деньги…

Он скривился и с раздражением резко отпихнул Изабеллу так, что она полетела на кровать.

– Эй! Что за грубость?! – возмущенно воскликнула она и осеклась. Лицо Кузьмина преобразилось, исказившись гримасой отвращения и ненависти. Более того, он уже успел выхватить из кобуры пистолет и, передернув затвор, навести оружие на нее.

– Ты чего?

– Кто и когда тебя завербовал?

– Что? Ты рехнулся!?

– Кто и когда тебя завербовал? – холодно повторил он свой вопрос. – Сидеть! – рявкнул Петр, когда Изабелла попыталась встать с самым возмущенным и обиженным видом. – Руки держи на виду.

– Ты совсем ума лишился? – испуганно прощебетала девушка. – Что ты творишь?

– Кто и когда тебя завербовал?

– Я не понимаю, о чем ты! Сумасшедший!

– Ты каждую нашу встречу расспрашиваешь о службе. Тебя интересует как будто бы все. За что я отвечаю, с кем служу, куда хожу. Даже фамилии и имена нижних чинов.

– Но мне, правда, интересно, – извиняющимся тоном произнесла Изабелла сквозь слезы. – Дурак! Я же интересуюсь тобой и твоей жизнью. Стараюсь быть ближе. А ты что творишь? Еще стрелять начни.

– Дернешься – начну, – холодно произнес Петр.

– Ты действительно рехнулся! – размазывая слезы по лицу, воскликнула эта красивая женщина. – Не хочу тебя больше видеть! Придурок! Уходи! Проваливай! Выметайся отсюда!

Петр от такой реакции несколько опешил. Не так он себе представлял поведение вражеского шпиона, пусть и женщины. В его воображении она должна была легко «расколоться» при первой угрозе и либо умолять о пощаде, либо напасть. А тут… она выглядела такой искренней… такой возмущенной… такой испуганной… Поэтому, чуть помедлив, он убрал пистолет в кобуру, не ставя, впрочем, на предохранитель и не защелкивая клапана. Раздраженно скрипнул зубами и молча пошел на выход.

Уже около двери нервное напряжение дало о себе знать, и он чуть покачнулся. Бум. Ударился в дверь перед его лицом небольшой дротик с пушистым оперением. Как раз на уровне шеи.

Мгновение. Резкий разворот. И выстрел. Выхваченный из кобуры пистолет оказался у него в руке так быстро, что он и сам не успел этого понять. Чисто на рефлексах.

Изабелла вскрикнула. И, уронив духовую трубку с еще одним дротиком, отшатнулась к стене, прижимая свежую рану на правой руке. Он попал. Попал! Никогда хорошо не стрелял навскидку, а тут попал! Дама немного постояла, прислонившись к стене, да и сползла на пол.

Петр подошел, оттолкнул ногой подальше трубку с дротиком. Потом, пройдя к окну, открыл его и сделал несколько выстрелов в воздух, привлекая внимание. Минута или две. И он увидел бегущий отряд уличного патруля полевой полиции.

– Сюда! Скорее! Четвертый этаж! – крикнул он им, помахав призывно рукой. После чего направился к двери, чтобы их встретить.

– Тварь… – прошипела Изабелла. – Ненавижу!

– И за что же, скажи на милость?

И она сказала. Отрывисто и зло поведав, как она презирает и ненавидит и его, и всех остальных русских, что так обошлись с ее родной Польшей. Что залили кровью восстание и развешивали юных девиц на столбах.

– Была повешена только одна, – возразил Петр, который понял, к какой истории апеллирует его бывшая любовница.

– Но она была такой юной!

– Она пыталась застрелить генерала!

– Она не перед твоим окном раскачивалась на ветру. Я видела все. И как ее схватили после выстрела. И что кричали. И как ее без суда вздернули на столбе. Закрываю глаза и вижу, как она дергается и извивается, задыхаясь. Как она расцарапывает себе горло в кровь, пытаясь освободиться от веревки. Руки-то ей не связали. Ее последнюю судорогу. И струйку мочи, что потекла у нее по ноге на брусчатку… а потом скрип веревки от того, что ее трупик качало легким ветерком… жуткий, выматывавший мне всю душу. Я чуть с ума не сошла! Ненавижу! Твари!

Петр промолчал. Ему нечего было возразить. Для той, совсем юной особы, каковой в год последнего польского восстания была Изабелла, не самое приятное зрелище, мягко говоря.

Застучали в дверь. Петр тяжело вздохнул и пошел открывать.

– Господа, – кивнул он нарисовавшимся за дверью сотрудникам полевой полиции. – Петр Ильич Кузьмин. Обер-мичман[40]. Нахожусь в увольнении. Заподозрил в подруге излишний интерес к службе. Поругались. Попытался уйти. Она напала, – произнес он и кивнул на стрелку, все еще торчащую в двери. – Применил оружие.

– Она жива? – сразу схватив суть, поинтересовался командир отряда.

– Должна. Я ранил ее в руку. Следуйте за мной, – произнес Петр и, после кивка командира полевой полиции, отправился обратно по коридору, ведя их к «поверженному противнику».

От двери ее не было видно. Поэтому ни Кузьмин, ни приглашенные им бойцы не могли видеть, как, превозмогая боль, Изабелла встала. Прошла в комнату. И подготовилась их встречать.

– Стоять! – рявкнула она, удерживая левой рукой пистолет Люгера. Причем раненной рукой, висящей плетью, она дрожащими пальцами держала еще один снаряженный магазин. – Руки вверх!

– Не дури! – воскликнул Петр.

– Мне терять нечего! Все равно – или петля, или расстрел. Ну! Руки вверх! Вот. Молодцы, мальчики. А теперь медленно проходим в ту комнату. Да-да. Правильно. Руки не опускаем.

Она подошла к дверному проему, ведущему в комнату, куда она их всех загнала. И замешкалась на несколько секунд. Правая рука была ранена и почти не функциональна. Закрыть ею дверь она бы не сумела. А перекладывать пистолет из левой в правую – опасно. Впрочем, задумываться, как оказалось, тоже опасно. Петр, стоящий ближе всего к ней, шагнул и взмахнул рукой, стараясь подбросить ее пистолет вверх. Прогремел выстрел. И пуля ожгла Кузьмину правое плечо. Но было уже поздно, потому что с левой он зарядил Изабелле прямо в подбородок, роняя на пол…

В помещение комендатуры вошел полковник Имперской безопасности, находясь в прекрасном настроении. Новость о взятии шпионки его сильно порадовала. Как и довольно быстрое «пробитие» ее и выяснение личности. Сделали большое фото. Отправили аппаратом Корна фототелеграмму в столицу. Суток не прошло, как им пантелеграфом передали досье на нее. Изабелла Юрьевна была хорошо известна Имперской безопасности как активистка, сторонник независимости Польши, причем сразу в границах Речи Посполитой, и ярый русофоб. И вот – результат.

Севастьянов окинул взглядом помещение. Отметил дежурного. Телефониста. Четверых бойцов охраны. Искомую дамочку в изрядно потрепанном виде, находящуюся за решеткой «обезьянника». Да морского обер-офицера, что сидел на стульчике рядом и, кажется, минуту назад беседовал с ней.

– Пострадавший? – кивнув на обер-офицера, спросил Севастьянов у дежурного.

– Так точно. Петр Кузьмин. Обер-мичман. Извольте, – произнес тот и передал папку полковнику. Его дело.

– Господин полковник, разрешите обратиться? – подал голос вставший со стула Кузьмин.

– Обращайтесь.

– Я понимаю, Изабелла – враг. Как и то, что ее казнят по закону военного времени как шпиона. Но она была мне очень близка. Поэтому я прошу у вас разрешения проститься с ней перед казнью и забрать тело для погребения. И, если это, конечно, возможно, расстрелять ее, а не вешать.

– Хорошо, – кивнул Севастьянов после долгой… очень долгой паузы, в ходе которой он рассматривал этого парня, обдумывая что-то свое. А потом, повернувшись к дежурному, продолжил: – Эту в кабинет. На допрос. А господина обер-мичмана попросите задержаться. Возможно, потребуются его показания или пояснения.

– Слушаюсь, – щелкнул каблуками дежурный.

Полковник Имперской безопасности с вежливой улыбкой кивнул Петру и спокойной, непринужденной походкой отправился в штатный кабинет для допросов. Следом туда ввели даму. В наручниках на заведенных за спину руках. И, не снимая их, усадили на табуретку.

Севастьянов листал досье Кузьмина, напрочь ее игнорируя. Словно этой надменной особы, смотрящей на него с нескрываемым пренебрежением, и не было здесь. Наконец он захлопнул досье и, широко улыбнувшись своей визави, произнес максимально елейным тоном:

– Ну что, кошка драная, жить хочешь?

– Вы держите меня за дуру? – повела бровью Изабелла.

– Нет. Я хочу предложить тебе жизнь.

– Спасибо, не надо.

– Но почему?

– На одной чаше весов – быстрая казнь. Расстрел или повешенье. В любом случае это не займет больше десяти минут. На другой чаше – долгая казнь через смерть в мучениях на исправительных работах. Долго я там не протяну, но лет пять страданий у меня будет точно. Неравнозначный выбор.

– Милочка, – подавшись вперед, произнес доверительным тоном Севастьянов, – быструю смерть еще нужно заслужить. Ты шпионила. Пыталась убить обер-офицера Российского Императорского флота и сотрудников полевой полиции. Подумай сама. Разве после всего сделанного ты ее заслуживаешь? О нет. Мы регулярно прорываем блокаду и отправляем корвет во Владивосток. Ничто не мешает и тебя туда загрузить, пустив по этапу.

– Вы обещали отдать мое тело Петру! Прилюдно!

– Я его не обману. Он действительно сможет проститься с тобой, будет присутствовать при твоей казни и сможет забрать тело для погребения. Но только в том случае, если я приму решение о твоей казни. Однако что мешает мне тебя отправить по этапу? В случае сомнений у меня есть все полномочия для этого. Император же наш, в милости своей, заменит повешенье на исправительные работы. Лет на двадцать пять. И, учитывая вашу хрупкость, мадам, они будут проходить не на Севере, а на Юге, где вы вполне протянете двадцать лет. Только представьте: выходите вы спустя четверть века на улицу вся больная, изломанная, измученная, без зубов, с кучей болезней. А за душой у вас ни гроша, жить негде, идти не к кому, и от красоты былой не осталось и следа. Как вам такой вариант? Нравится?

Изабелла промолчала, поджав губы и сверля полными ненависти глазами Севастьянова. Хотя сказать хотелось. Явно хотелось. И, скорее всего, матом.

– Молчишь, дрянь? – все тем же елейным голосом поинтересовался полковник. – Что, представила свою судьбу? Зря. Я – твоя добрая фея. Не похож? Ну и ладно. Главное, играть со мной в молчанку – очень плохая идея.

– Что вы от меня хотите? – мрачно, сквозь зубы процедила она.

– Самую малость. Чтобы вы, милочка, стали работать на нас.

– Но как?

– Ничего сложного. Вас освободят, и вы продолжите делать то, что делаете. Только деньги станете брать не только у них, но и у нас. То есть жизнь ваша станет еще слаще и легче. Взамен же станете передавать той стороне те сведения, которые мы вам скажем.

– После событий в отеле это невозможно. Я дискредитирована.

– Отчего же? Ваш номер остался за вами. Администратор – наш человек, а больше никто и не видел, что вас забирала полевая полиция. В газетах же напишем, что вас и Петра пытались ограбить.

– Вы думаете, что японцы идиоты?

– Да, если вам не поверят, вас убьют. В этом нет сомнений. А если поверят, то вы будете жить. Хорошо жить. Петр – хороший парень. Пока обермичман. Но он уже второй год учится, стараясь получить заочно высшее образование. Не скажу, что сильно далеко, но до капитана он точно дорастет. И, учитывая его специальность, он постоянно будет крутиться возле технически сложных механизмов на секретных объектах. Вы ведь знаете, кто он?

– Командир акустического поста, – хмуро процедила Изабелла. – Но при чем тут Петр?

– Как при чем? Вы выйдете за него замуж. Нарожаете ему детей. И вообще станете образцовой супругой, стараясь общаться в кругу технических специалистов флота. Кое-что для затравки мы будем через вас стравливать, поднимая вашу ценность в глазах той стороны. Ведь эта война рано или поздно закончится, но шпионов никто в отставку не отправит. Они нужны всегда. И японцы, я уверен, перепродадут вас англичанам или кому-нибудь еще.

– Брак с Петром? Это невозможно, – покачала она головой.

– Почему?

– Он знает, кто я. Да и… мы ведь стреляли друг в друга, наговорили друг другу массу гадостей. Не знаю, как он, а я уж точно хотела его убить, и он это прекрасно видел. Также он знает, что я ненавижу Россию.

Севастьянов улыбнулся и нажал на кнопку электрического звонка. Несколькими секундами спустя вошел дежурный. А потом и приглашенный им Кузьмин.

– Присаживайтесь, Петр Ильич, – кивнул Севастьянов на свободный стул. – В ногах правды нет.

Тот кивнул. Вскользь глянул на выкрученную за спину раненную руку Изабеллы, скованную наручниками, поморщился. Его это явно беспокоило.

– Петр Ильич. Вы просили попрощаться с Изабеллой Юрьевной перед казнью. Я правильно вас понял?

– Да, – ответил Кузьмин, побледнев и подобравшись.

– Изабелла Юрьевна изъявила желание поступить на службу к Его Императорскому Величеству. Стать нашим агентом, если по-простому.

– Она?! – обалдел Кузьмин.

– А что вы удивляетесь? Очень милая и приятная женщина. Ну оступилась. С кем не бывает? Но есть нюанс. Если мы ее просто так отпустим, то ее убьют сами японцы. И чтобы все сложилось, нам нужна ваша помощь.

– В чем она должна заключаться?

– Вы должны взять Изабеллу Юрьевну в жены.

– ЧЕГО?!

– Ну а что? Девица она пригожая. Да еще и на службе будет состоять. Не бесплатной, надо заметить. Нахлебником не будет. В общем, решайте сами. Или берите ее в жены да живите чин по чину, обеспечивая ей прикрытие, или прощайтесь. Уж лучше мы ее расстреляем быстро и без мучений, чем японцы под пытками зарежут, выведывая, что она разболтала. Но тело не могу, так как вынужден отправить Изабеллу Юрьевну по этапу в столичное отделение, – сказал Севастьянов, скосившись на бледную как полотно даму, буравящую его жгучим, неистовым взглядом, полным нескрываемой ненависти. – Там, после тщательных допросов и проверок, ее и казнят.

– Изабелла… – ошарашенно произнес совершенно растерявшийся Петр.

– Сам решай, – угрюмо произнесла дама, встретившись с ним взглядом. – После всего, что произошло, я не вправе тебя ни о чем просить…

Часть 2

Шипы кровавой розы

– Мы еще не обсудили условия поединка.

– Мы давно уже убиваем без всяких условий. Новое время – новое веяние.

к/ф «Убить дракона»

Глава 1

1904 год, 1 мая, Лондон

– Что-нибудь удалось прояснить по делу о наших рыбках? – устало спросил премьер-министр Великобритании Артур Бальфур у своего визави.

– Немного, – ответил не менее уставший Генри Петти-Фицморис, занимавший в правительстве Бальфура пост министра иностранных дел. – Но эти крохи, если их свести воедино, рисуют нам очень неприятную картину.

– Кто бы сомневался… Рассказывайте.

– Вы же знаете, что русский царь одержим секретностью…

– Да, конечно, – перебил его Бальфур. – И это совершенно сорвало вам работу. Все военные базы стали у него закрытыми, режимными объектами. Очень удобное оправдание. Вы достали акватории новой базы в Выборге после реконструкции акватории?

– Нет, но она и не закончена. Земснаряды даже увеличили числом.

– И что, темпов они не сбавляют?

– Пока да. Параллельно там строятся капитальное портовое хозяйство, судоремонтный завод, склады, береговые и противоштурмовые укрепления. Туда уже который год огромное количество цемента перевозится. Вряд ли просто для складирования. И… – он заглянул в папку, – базальтовой фибры.

– Выяснили, зачем она нужна?

– Наши эксперты предполагают, что она как-то используется в строительстве[41]. Но точнее… – развел он руками. – Чертов параноик!

– Да уж, – кивнул премьер-министр. – И что Выборг?

– Удалось прояснить, зачем русский царь разводил столько секретности. Помните рапорт нашего человека из Японии о том, что корабли не те, чем кажутся?

– Да, конечно. Вы смогли подтвердить его слова? – подался вперед Артур Бальфур.

– К сожалению, да. Узнав, что на Мадагаскар в январе прибыло несколько русских грузовых кораблей, включая три танкера, мы отправили туда специалистов с оборудованием. И не прогадали. Общий настрой рапорта скорее панический. Русские ведь там, пока стояли, учения проводили. Это позволило приоткрыть настоящие характеристики кораблей. Эсминцы типа «Святослав», оказывается, очень шустро ворочают своими башнями, вопреки заявлениям. Оба поворотных пятитрубных торпедных аппарата поворачиваются на оба борта, а не как говорилось, каждый в свою сторону. Водоизмещения там явно не шестьсот тонн, а не менее тысячи, может быть, тысячи двухсот. Да и по скорости они явно быстрее заявленного двадцати одного узла.

– Значит, заявления японцев по эсминцам типа «Сокол[42]» могут быть правдивы?

– Разумеется. Эксперты считают, что там шестьсот-семьсот тонн водоизмещения при неплохой скорости. И нам ни «Соколам», ни «Святославам» просто нечего противопоставить, случись война. Они крупнее и сильнее наших эсминцев и, возможно, быстрее. Во всяком случае, оба проекта наблюдали на скоростях в двадцать четыре – двадцать пять узлов. И не факт, что это предел.

– Ох… ох… – покачал головой премьер-министр. – Что, с остальными кораблями тоже все плохо?

– С корветами более-менее ожидаемо. Они быстрее заявленного. Насколько – не ясно, но крейсера типа «Асама» их явно не догонят. Видимо, по этой причине и бронирование такое слабое. Очевидно, что это не единственные сюрпризы в них, но на виду больше ничего нет. А вот фрегаты и крупнее, и быстрее, и сильнее вооружены. Восемь восьмидюймовых пушек в четырех линейно-возвышенных башнях. И столько же пятидюймовок с каждого борта. Пятидюймовок, сэр. А не четырех, как говорилось ранее. Скорость больше. Насколько – не ясно. Водоизмещение порядка пятнадцати тысяч тонн[43]. Примерно.

– То есть они один на один смогут легко утопить любого из «Асам»?

– Восемь пятидюймовых орудий – это больше, чем четыре. Но вместо батареи шестидюймовых пушек у них пятидюймовые сопоставимым числом. Причем в башнях, а не казематах. Адмиралы не уверены в превосходстве русских кораблей над английскими… ой, простите, японскими. Они склонны считать, что их шансы равны.

– Их бы слова да богу в уши, – грустно улыбнулся Артур. – А что с этими батарейными броненосцами? Тоже крупнее, быстрее, сильнее?

– Крупнее. Да. Но это ожидаемо, на фоне остальных. Но удалось выяснить главное – они вооружены не 305-миллиметровыми орудиями.

– Вы серьезно? Но чем же тогда?

– Мы полагаем, что французскими 340-миллиметровыми орудиями 1887 года, которые наши лягушатники доводили под требования русских для нужд береговой обороны. На броненосцах, стоящих в Порт-Артуре, судя по всему, точно такие же. Что прекрасно объясняет страшные повреждения, полученные кораблями Того.

– Но вы же докладывали, что новые береговые батареи укомплектованы орудиями. Что же тогда стоит там? Деревянные муляжи?

– Почему же? Там стоят 305-миллиметровые пушки, которые, по легенде, хотели поставить на эскадренные и батарейные броненосцы.

– Странное решение. 340-миллиметровые пушки главного калибра и 127-миллиметровые промежуточного, совершенно избавившись от противоминного… Зачем? Это же ставит русских в невыгодное положение? Что сказали адмиралы?

– Они сказали, что интересными выглядят только корветы. И то – с натяжкой. Бронепалубные дешевле и сопоставимы по защите. Размещение же всех артиллерий в башнях – плохая затея. Во-первых, это дорого. Во-вторых, ненадежно. В-третьих, неудобно. Частично – да, их можно ставить, но размещение всей артиллерии в башнях – это все глупость и французская блажь.

– А остальные корабли?

– Эсминцы вызвали у них недоумение. Они назвали их дорогими и бесполезными крейсерами ничтожного ранга. Нет брони. Для крейсера слабое вооружение. Для эсминца слишком большой размер и цена. Золотые рыбки, непонятно для чего нужные. Фрегаты и новые броненосцы тоже. Их вооружение совершенно никуда не годится.

– Но у них вон сколько орудий крупного калибра.

– Мне объяснили, что это бессмысленно. Главный калибр – тяжелая дубина для добивания, которая носит строго вспомогательный характер. Основное оружие – пушки в шесть дюймов. Только они обеспечивают наибольший вес снаряда при ручном заряжании, дающем наивысшую скорострельность. Именно шестидюймовыми снарядами наносится основной урон в бою. Именно они – основная сила броненосца. А тут русские заменили их на пятидюймовые, кардинально ослабив свои корабли[44]. Кроме того, на этих русских кораблях совсем нет противоминного калибра, то есть они категорически уязвимы для минных сил.

– Но зачем им такие странные корабли?

– Судя по всему, русский царь не верил в то, что японцы нападут. Кое-какие работы проводил по укреплению новых земель, но готовился к другой войне. К войне с османами.

– Что?! Вы серьезно?

– Это не так очевидно, но это так, – разведя руками, произнес министр иностранных дел. – Смотрите сами. Русские начали глобальную реконструкцию Мариинской водной системы и строительство двух каналов: между Белым и Балтийским морями, с одной стороны, и между Доном и Волгой – с другой. Многое было непонятно, пока нам в руки не попался чертеж принципиальной схемы провода кораблей первого ранга с Балтики в Черное море.

– Это абсурд! – воскликнул Бальфур.

– Медленно, разгруженными, на буксире, да с заведенными понтонами, уменьшающими осадку – это выглядит вполне реально. Это как провод просто очень большой баржи. И так уже поступали в прошлом. Да, корабли проводили не такие большие, но и времена были другие.

– Какие сроки ввода этих водных путей в эксплуатацию? – напрягся премьер-министр.

– Шестой или седьмой год. Косвенно эти планы русского царя подтверждаются строительством целых двух железных дорог на Кавказ: по черноморскому и каспийскому побережьям. А также прокладкой «слепых» веток до удаленных крепостей на османской границе. Более того, этот хитрец хотел договориться с султаном о строительстве железнодорожной ветки от Батуми до Измита по черноморскому побережью. Но, к счастью, султан не решился на столь опрометчивый поступок.

– Скажите, какое лукавство! – покачал головой Артур. – Но зачем этому хитрому византийцу такие корабли?

– Штурм проливов. Все указывает на это.

– Но они вытянуты и слабобронированные.

– Вытянуты – это, прежде всего, возможность пройти по внутренним водным путям. А их бронирование нам достоверно неизвестно.

– Штурмовые корабли… Все адмиралы согласны?

– В целом да. Это во многом объясняет все странности русских. Они готовились к одной войне с одним противником на одном театре боевых действий, а оказались втянуты в другую, на другом конце планеты.

– Эти оценки греют мне душу, но адмирал Того не смог разбить русских во время сражения в Желтом море. Хотя имел численное преимущество.

– Адмирал Того и его обезьяны всего лишь туземцы. Сложно от них ожидать большего. Но мы, как вы знаете, уже послали в Японию «добровольцев». И есть все шансы на то, что наши дикие друзья разобьют 2-ю Тихоокеанскую эскадру при ее попытке прорваться в Порт-Артур на соединение с имеющимися там силами. Она уже достигла Новой Каледонии и приводит себя там в порядок. Русские чистят перышки перед тем, как утонуть.

– Дай-та бог… дай-та бог… – покивал Артур Бальфур. – Японцы в курсе ее местонахождения?

– Разумеется…

В то же самое время в Порте-Лисий

Петр Кузьмин медленно вылез из пролетки и зашел в кафе. То самое, уже до боли знакомое кафе. На своем излюбленном месте сидела Изабелла, грустно рассматривая муху, ползающую по стеклу. Он подошел и молча, не говоря ни слова, сел напротив нее.

– И что будем делать дальше? – спросил Петр после довольно долгого молчания. Изабелла кинула на него быстрый взгляд и вновь отвернулась, демонстративно уставившись на муху, словно она была намного важнее. – Я жив, ты жива. Не такой уж и плохой исход. Ты недовольна? Да чего я спрашиваю… – грустно хмыкнул он. – Конечно, недовольна. Выходить за меня замуж вряд ли является твоей мечтой. Что ты молчишь?

– Я ничего не хочу говорить.

– Но ты пришла. Хотя, конечно, это ничего не значит. Ты ведь заложник обстоятельств. Слушай, а почему ты просто не застрелишься? Я ведь правильно понял намек полковника? Он угрожал тебя сгноить на исправительных работах?

– Пойти на казнь с гордо поднятой головой и совершить самоубийство – две большие разницы, – тихо произнесла она. – Ты же знаешь, я для такого поступка слишком верю в бога…

– Смотрю я на тебя и диву даюсь. Ты – и верующая? Ну что за вздор? Спать со мной до брака вера тебе не мешала. И убивать. Ну ладно, не убивать, а пытаться убить. А тут – нельзя. Очень смешно.

– Ты говоришь о том, в чем совсем не разбираешься, – покачала она головой.

– Допустим. Но, насколько я знаю, при попытке бегства охрана на исправительных работах вправе применять оружие и стрелять на поражение. Попробуй сбежать.

– И что это меняет? Это просто форма самоубийства. Да и не уверена я, что меня убивать будут. Быстро я не бегаю. Не умею. Так что меня, скорее всего, просто догонят и изобьют так душевно, что… – Она махнула рукой.

– Если хочешь, я тебя могу убить, – после новой, очень долгой паузы произнес Петр.

Изабелла вздрогнула, медленно повернулась и взглянула Кузьмину прямо в глаза с немалым удивлением.

– А мне казалось, что ты рад тому, как все повернулось.

– Ты думаешь, я рад прожить всю жизнь с женщиной, которая меня ненавидит? Я хоть и из крестьян, но у меня тоже гордость есть. Мы оба совершили глупость и теперь за нее расплачиваемся. Вряд ли ЭТО можно назвать счастьем. Если хочешь начистоту, то мне было бы легче тебя похоронить и забыть.

– Ну… спасибо за откровенность, – ошарашенно произнесла Изабелла.

– А что тебе мешает сбежать? Вряд ли китайцы будут против тебя подбросить.

– Смеешься? – горько усмехнулась Изабелла. – Как только я сбегу, они обеспечат «утечку» и сообщат японцам то, что пожелают нужным. Даже если я смогу избежать японского внимания, то столкнусь с английской разведкой, которая стоит за Японией. Поверь, пытка пожизненными исправительными работами ничто по сравнению с тем, что мне устроят японцы. Сначала побегаю по всему миру, шарахаясь от каждой тени и шороха, а потом попаду к ним…

– Ясно… – тихо произнес Петр. – Тогда мне остается только надеяться на то, что ты сдохнешь раньше, чем меня заставят на тебе жениться. Что смотришь? Я пообещал взять тебя в жены, но не оговорил сроки. И я буду тянуть до последнего, надеясь, что тебя в темном переулке прирежут или ты упадешь с лестницы и сломаешь шею. Ну или я погибну. Война ведь, всякое может быть.

– Зачем ты так? – подавленно спросила Изабелла.

– А ты не понимаешь? Как я тебя родителям покажу? Ты ведь меня ненавидишь и презираешь. Тебе не важно, какой я человек и сделал ли я тебе что плохое или нет. Тебе достаточно для ненависти того, что я русский. Мама все это сразу поймет, что причинит ей боль. А я не хочу причинять ей боль. Понимаешь? Не хочу. Я люблю своих родителей. А ты никого не любишь. Живешь одной ненавистью. Да чего и говорить? Ты ведь даже не человек. Так. Ты дрянь. Красивая, не спорю. Воспитанная. Образованная. Изящная. Но дрянь… и мое проклятье… Так что нам обоим будет легче, если ты сдохнешь… или я…

Подошел официант. Петр заказал себе чашечку венского кофе. Изабелла же, промолчав, вновь отвернулась к окну, сосредоточившись на мухе. А по ее щекам медленно ползли слезы.

Глава 2

1904 год, 3 мая, Санкт-Петербург

Николай Александрович завтракал в малом семейном кругу. Мама, супруга, дети, каковых, в отличие от исторического оригинала, у него было всего трое. И все трое были мальчиками. Здоровыми мальчиками. Одна беда – вся эта в целом счастливая семья оказалась в своего рода изоляции из-за негласного бойкота их со стороны остальных правящих фамилий Европы.

Первым звоночком стал «парад туземных свадеб», когда Николай Александрович обвенчал своих ближайших родственников с гавайской, сиамской, персидской и абиссинской принцессами. Придурь? Но терпимая.

Дальше этот Император России организовал нападение на Франца-Иосифа. И его люди вполне преуспели в этом деле, поставив Австро-Венгерскому монарху на задницу тавро. Этого не понял никто из августейших фамилий. Ну организовывал он на тебя покушения? Так ответь тем же. Но вот так унижать совершенно неприемлемо. Все-таки он помазанник божий, а не просто погулять вышел.

Финалом же, после которого Николай Александрович окончательно отвратил от себя весь Высший Свет Европы, стало взятие в жены Клеопатры де Мерод – юной французской танцовщицы, которой французский парламент скорее в шутку, чем на полном серьезе даровал титул «дочери святого Мартина». То есть официальной принцессы Республики, по аналогии со старинной практикой, принятой в Венеции.

Да, за нее дали приданое – Гвинею, Джибути и Новую Каледонию. Да, все оформили законно. Да, де Мерод были старинным бельгийским княжеским родом со славной историей. Но Клеопатра была танцовщицей, что в представлении Высшего Света тех лет считалось чем-то сопоставимым со шлюхой. Ее так и называли за глаза в кругах европейских августейших фамилий – «царская шлюха», а ее детей величали не иначе как ублюдками.

Нет, конечно, на отношениях с Россией как с государством это не сильно сказалось. По крайней мере, формально. Однако на все мероприятия закрытого клуба монархов приглашали официально только и исключительно Николая, подчеркнуто игнорируя его супругу и детей. Из-за чего он перестал их посещать. Тем более что на его официальные приглашения реагировали так же. Рассориться умудрились даже с датским королевским домом.

Клеопатра стоически переносила это унижение. Да-да, именно Клеопатра. Ради сохранения уникального имени супруги Николай организовал крещение ее в день памяти блаженной Клеопатры Палестинской. Так вот – она переносила это поведение Высшего Света стойко и никак, ни разу не продемонстрировала прилюдно своего раздражения или неудовольствия. Она знала, на что идет, постаравшись раствориться в делах семейных и общественных.

А вот Николая это задевало. Сильно задевало. Заставляя раздувать в России настоящий культ супруги как внутри страны, так и за ее пределами. Клеопатра то, Клеопатра это, Клеопатра здесь, Клеопатра там. И везде она – молодец. И везде – умница и поистине благородная натура. Мстя этим заносчивым засранцам за их поведение, ибо народ сравнивал и оценивал. И как-то так выходило, что «породистые» аристократки Высшего Света выглядели очень бледно на фоне фактурной, яркой и эффектной Клеопатры.

Так вот сидели они, кушали, беседовали.

И тут в столовую осторожно вошел не секретарь, а личный адъютант. Обычно такого не происходило. Адъютант в повседневном режиме обращался к секретарю и уже тот доносил информацию в «окна», когда у Императора было время почитать доклады и поработать с документами. Как правило, с лагом от получаса до пары суток, не больше. Однако в экстренных случаях адъютанты имели право на личный доклад круглосуточно в любых условиях и обстоятельствах. Чем этот парень и воспользовался.

– Дорогая, – кивнул Николай Александрович обеспокоенной супруге. – Мама, – сказал он, не забыв отметить и ее, после чего вышел вслед за адъютантом, который просто обозначил своим присутствием экстренность событий.

Вдовствующая Императрица Мария Федоровна проводила сына взглядом и посмотрела на Клеопатру. Та теребила салфетку и кусала губы.

– Вы переживаете? Отчего же? Не верите в Ники? – спросила она после того, как служанка по ее кивку вывела внуков. А следом и остальные удалились, не мешая их разговору.

– Вы не хуже меня знаете, что он увлекся. Нельзя же так. Мне кажется, что он ведет войну со всем миром. Они его убьют…

– Франц-Иосиф уже пробовал убить. Закончилось это очень печально для его афедрона, – усмехнулась Мария Федоровна.

– Я не об этом выжившем из ума старике. Мне… – Она осеклась и замолчала, уставившись в тарелку.

– Что? Говорите, раз начали. Он ваш супруг, но и мой сын. Я тоже переживаю.

– Меня уже не раз просили найти способ его успокоить. Намекая, что иначе все закончится очень печально. Для всех нас. И для меня, и для него, и для наших детей.

– Кто намекал? – подалась вперед Мария Федоровна, лицо которой приобрело хищные черты.

– Передавали через моих родственников, но… Вы же знаете, кто за ними стоит?

– И кто же, по вашему мнению, за ними стоит? Хотя, впрочем, это не так важно. И так все ясно. Вы Ники говорили?

– Я боюсь. Он ведь не уступит. Его это скорее разозлит и раззадорит. И бог знает, чем все это закончится. Мне страшно… очень страшно. За себя – нет, я знала, на что иду. Мне страшно за него… и за них, – кивнула она на то место, где сидели ее сыновья. – Зря он на мне женился…

– Ваш брак ничего бы не изменил, – отмахнулась Мария Федоровна. – Понимаете, милочка, наш Ники считает, что он стоит выше всех остальных монархов Европы. Что он единственный законный наследник Византии и, как следствие, Римской империи. А все эти, – небрежно махнула она рукой, – просто полудикие правители варварских королевств. Такой взгляд на жизнь неизбежно ведет к конфликтам. А то, что он взял вас в жены, не причина, а следствие его взглядов на жизнь и свою миссию. Что такое? Вы побледнели. С вами все в порядке?

– Безумие… Это же безумие…

– Именно оно толкало нашего Ники заниматься возрождением России. И вы не хуже меня знаете, каких выдающихся результатов он достиг. Я поначалу тоже боялась, но, почитав кое-какие старинные сочинения, пришла к выводу, что такая убежденность – единственный путь к успехам. Монарх, полный сомнений и колебаний, никогда не добьется ничего по-настоящему славного. Помните, вы рассказывали мне слова Ники про «блаженство нищих духом»? Помните, что он тогда вам сказал?

– Конечно! – кивнула Клеопатра. – Он сказал: «Определенно, тщеславие – мой самый любимый из грехов». О боже! Вы думаете?

– Он знал, о чем говорил, – с грустной улыбкой произнесла Мария Федоровна. – После крушения поезда мой сын совсем переменился. Поначалу я его не понимала и даже боялась. Он стал таким хищным… таким безжалостным… В былые годы он никогда бы не приказал стрелять в своих дядьев и племянников. Никогда. А тут, поговаривают, что лично застрелил Николая Николаевича-старшего. Его прадед, Николай Павлович, тоже был довольно крут и твердой рукой разогнал восстание двадцать пятого года. Но такой хладнокровной безжалостности, с которой наш Ники расправлялся с родственниками, покусившимися на его власть, в нашем роду отродясь не было. Он ведь спровоцировал своих дядьев на выступление, чтобы разом прихлопнуть. Без жалости и хотя бы толики сожаления. Да, Петр Великий был суров и даже велел казнить собственного сына. Но то – единичный случай. А тут – поистине имперский размах… поистине византийское коварство. Что-то подобное могли себе позволить только правители в державе ромеев да отдельные правители средневековой Италии.

– Вы его боитесь? – прекратив жевать губы, спросила Клеопатра.

– Боюсь? – повела бровью Мария Федоровна, смотря прямо в глаза молодой Императрицы. – Нет. Потому что я действую в его интересах, и он знает это. У меня была минута слабости… скорее глупости. Тогда. Во время попытки переворота, когда я чуть не потеряла всех своих детей. С тех пор – как рукой сняло всякие сомнения. И вам, милочка, я бы тоже советовала не сомневаться в нем. Если его свергнут – мы с вами проживем недолго. И они тоже, – кивнула Мария Федоровна на стулья, где сидели совсем недавно ее внуки. – Поэтому я вам настоятельно советую поговорить с мужем и рассказать ему все, чем вас запугивают родственники. А то, не дай бог, он подумает, что вы предали его.

– Убьет?

– Без всякого сомнения, – грустно усмехнулась вдовствующая Императрица. – Он уничтожит любого, кто встанет у него на пути. И на кровное родство не посмотрит. Сами же видите – он словно одержим своими навязчивыми идеями и доктриной этого мерзкого итальянца Макиавелли. Сам Ники это отрицает, но я же вижу – он готов пойти на любое преступление, если оно принесет ощутимую пользу империи. На любое. Поэтому вот вам мой совет – окунитесь с головой в этот омут, как это сделала я. Это облегчит ваши душевные терзания…

Тем временем в столице разгоралась новая драма.

На Механическом заводе, который, как прежде и Путиловский, не спешил внедрять трудовой кодекс, произошла масштабная авария. Куда масштабней прежней – только погибших в первые часы оказалось триста сорок два человека, плюс – до тысячи раненых. Одновременно с этим в кварталах, прилегающих к заводу, произошло массовое отравление хлебом. Ну и агитаторы старались уже вторую неделю. Так что народ вскипел. Поднялся. И, ведомый инициативной группой, отправился к Зимнему дворцу. Более того, учтя опыт мартовского восстания, злоумышленники заранее завезли оружие и раздали его «возмущенной общественности».

Но что-то пошло не так…

Николай Александрович очень болезненно отреагировал на восстание рабочих Путиловского завода. Для него это было чем-то вроде оплеухи. Поэтому он закусил удила и накрутил хвосты и полиции, и Имперской безопасности, и Имперской разведке, и прочим смежным службам. И готовился. Он был уверен – противник после первого провала не остановится. А значит, что? Правильно. Заранее расставлял капканы и ловушки.

О том, что на Механическом заводе началась агитация, стало известно уже на следующий день. Императору, во всяком случае. И можно было ее пресечь. Но он не спешил. Это ведь были исполнители. Зачастую одержимые всякого рода навязчивыми идеями, а потому не вполне дееспособные в плане высшей нервной деятельности. Что с них взять? Поэтому Механический завод стремительно накрыла сеть наблюдателей и осведомителей.

В ход шло все. Любые средства и методы. В том числе и необычные приемы, такие как формирование сети слежения из уличных мальчишек. Сотрудники Имперской безопасности просто платили детям и подросткам за то, что те отслеживали нужных им людей. Ничего сложного. Просто куда пошел, куда зашел и с кем встречался.

А дальше работали уже более специализированные сотрудники Имперской безопасности и ассоциированные структуры. Например, в формате проверки финансовой деятельности того или иного банка, дабы отследить негласно источники поступления средств. И так далее, и тому подобное.

Кроме того, вокруг Механического завода была создана сеть оперативных квартир, где находились узлы наблюдения и постоянно находились бойцы опергрупп. Чтобы в случае чего не упустить ключевых фигур.

И тут – началось.

Об этом еще на стадии «клубящихся масс» у заводских зданий сообщили Императору. Восстание было ожидаемо. Поэтому адъютант и ворвался на завтрак, дабы Николай Александрович не упустил момента. И он – не упустил.

О наличии у восставших оружия удалось узнать загодя, за несколько дней. Поэтому отряды ОМОНа прикрывались не обычными переносными щитами, а специально изготовленным гуляй-поле. Устойчивые четырехколесные тележки с установленными на них достаточно высокими стальными листами толщиной в двенадцать миллиметров марганцевой стали, специально упрочненной наклепом.

Не запрыгнешь. Не перелезешь. Не растащишь, так как тележки были оснащены специальными зацепами. Получалась сплошная стальная стена, которая начала медленно, но неуклонно накатываться на толпу. Сближаясь с ними лоб в лоб. А следом, характерно попыхивая, двигались самоходные водометы.

При этом со стороны возможных обходных улиц уже шла блокировка силами конного ОМОНа. Все, как и прежде. Только намного организованнее и жестче.

Толпа начала стрелять в щиты и водометные турели, прикрытые щитками. Но все без толку. Обычное гражданское оружие со свинцовыми пулями было попросту бесполезно против таких толстых плит стали. А вот когда ударили водометы, восставшим защищаться от них было нечем. Тем более что в этот раз перечного экстракта в воде было намного больше, что добавляло «остроты» моменту.

Тихо. Спокойно. Мерно. ОМОН давил. Оставляя после себя только воющих и орущих от жжения в глазах задержанных, «упакованных» в наручники. Кто-то пытался бежать, но все, даже самые незначительные пути отступления были перекрыты.

Руководство завода и часть агитаторов попытались скрыться до начала мероприятия. Но им это не удалось. Их принимали и паковали «тепленькими». Вскрытые ранее конспиративные квартиры брались штурмом. Владельцы и сотрудники магазинов, продавших людям отравленный хлеб, также вязались. Да и вообще – задержания пошли по всей столице и ее предместьям. Брали всех, кто был так или иначе связан с этим делом. Даже обычных банковских клерков, что обслуживали сделки. На всякий случай. Для проверки.

Разгром этого бунта был феноменальный!

Уже к обеду оказалось все кончено. Вообще все. Запасные цистерны с «перечной водой» позволили надежно и быстро подавлять все очаги сопротивления. В отдельных случаях применял свето-шумовую гранату «Заря». Считай, большие петарды в картонном корпусе со взрывчатым веществом на основе магния.

Бах! И в помещении никто ничего не видит. А несколькими секундами спустя в помещение уже влетал бронированный ОМОН с круглыми щитами и дубинками, не оставляя засевшим бунтовщикам никаких шансов на успех.

Но главное – это штат полиции, отработавший быстро и слаженно. Принимая, сортируя и развозя задержанных по специально выделенным помещениям. Где их с ходу брали в оборот следователи. Что позволило уже к двум часам дня выдвинуть группу СОБРа на захват одного особнячка в питерском предместье, где находился руководящий центр и первого, и второго восстания.

И вот тут-то пришлось повозиться. Оборона старого кирпичного особняка оказалась настолько крепкой, что пришлось даже привлекать 37-миллиметровые гранатометы, обстреливая из них окна. В замкнутых пространствах гранаты даже столь небольшого калибра оказывали удивительное действие. Бах! И тишина… то есть легкая контузия. А вместе с тем потеря ориентации…

– Вы уверены? – хмуро поинтересовался Император у начальника Имперской безопасности.

– Так точно, Ваше Императорское Величество. Полностью уверен.

– Как идет подготовка операции «Джек Воробей?» – обратился Николай Александрович у присутствовавшего на этой летучке начальника Имперской разведки.

– Только ваш приказ.

– Действуйте по готовности. Но не спешите. Все должно получиться без осечек. С первого захода…

Трое суток спустя. Лондон

Министр иностранных дел Великобритании Генри Петти-Фицморис вышел из кэба и с нескрываемым удовольствием отправился на очередное совещание Палаты лордов, в которой числился с 1866 года. Вопрос должен был обсуждаться важный, поэтому пропустить его он не мог. В холле, как обычно, толпились многочисленные журналисты, интересующиеся исходом совещания. Долгого, по всей видимости. Поэтому они оживленно беседовали и обсуждали его исход.

Генри чуть пожевал губы, обдумывая расклад, и отправился в уборную. Уходить во время собрания было плохой идеей. Он вышел из центрального холла по коридору до нижнего холла и свернул в секцию уборных. Тут их было четыре штуки, и, как правило, всегда имелась хоть одна свободная.

Так и есть. У первой оказалась открытой дверь. Он толкнул ручку, но, заметив какое-то движение за спиной, обернулся.

Перед ним стоял улыбчивый молодой человек в вызывающем клетчатом пиджаке, полосатых брюках и лаковых штиблетах. В руке он удерживал шляпу-котелок, трость с серебряным набалдашником и небольшой кофр. То есть выглядел как вполне успешный журналист, которые стремились в те годы выглядеть эпатажно и всячески привлекать к себе внимание. Но вот беда – в правой руке этот мужчина держал револьвер с необычно толстым и длинным стволом.

Пум. Выстрелил револьвер, гася грохот выстрела дозвуковой пули. И что-то больно ужалило Генри в грудь, пробивая легкие. Он попытался вскрикнуть, но пробитые легкие выдали лишь жалкий сип. Пум. Пум. Выстрелил еще пару раз револьвер, продолжая дырявить грудную клетку министра иностранных дел Великобритании. Тот попятился, оседая и вваливаясь в открытую кабинку.

Улыбчивый молодой человек зашел следом. Пум. Отработал еще раз его револьвер, отправляя последнюю, контрольную пулю в голову. Тело Генри Петти-Фицмориса несколько раз дернулось и затихло. А улыбчивый молодой человек вложил Генри в руку небольшой черный кружок плотного картона[45], убрал в кофр револьвер и, прикрыв дверь кабинки, поспешил удалиться. Времени было не так много. Покойника могли обнаружить в любой момент…

Глава 3

1904 год, 7 мая, Санкт-Петербург

Николай Александрович встал из-за стола и отправился к крупной и детальной карте мира, что висела у него в кабинете. Постоял перед ней. И, не оборачиваясь, спросил:

– Где конкретно они собираются проводить маневры?

– Франц-Иосиф объявил о частичной мобилизации для проведения больших учений. Ничего сверх этого нам пока неизвестно, – осторожно произнес министр иностранных дел Российской империи.

– Этого никто не знает? – поинтересовался Николай Александрович у присутствующих в зале.

– Я полагаю, что Император Австро-Венгрии попытается повторить ваш же прием, Ваше Императорское Величество, – высказал свое мнение глава Имперской разведки. – Тот самый, каковым вы усмиряли османов. А если так, то маневры он станет проводить на востоке. Предгорья и сами Карпаты. Возможно, Буковина. Может быть, Чехия и Моравия.

– В Чехии и Моравии вряд ли, – возразил военный министр, которым все еще был Дмитрий Алексеевич Милютин, которого Император вернул с покоя в 1888 году, ровно для того, чтобы продолжить реформирование армии. Вот этот старый дед и держался, давая фору иным по энергии и светлости мышления. – Это же граница с Германией. Зачем Вильгельма дразнить?

– Соглашусь, – кивнул глава Имперской разведки. – Это лишено практического смысла. Но Франц-Иосиф не всегда ему следует.

– А что Германия? – спросил кто-то.

– После очередной ругани с Кайзером Бисмарку стало плохо с сердцем. У него сейчас постельный режим. Никого не пускают, – отметил Канцлер Великий князь Михаил Николаевич.

– Сегодня стало плохо? – поинтересовался Император, обернувшись.

– Утром, – ответил министр иностранных дел.

– Из-за чего ругались? Из-за австрийских маневров, полагаю?

– Достоверно неизвестно, но вероятно.

– Вильгельм, полагаю, тоже хочет провести учения?

– Скорее всего. Мы считаем, что Вильгельм уступил увещеванию британской партии. Вот с Бисмарком и поругались, так как канцлер всегда старался держаться только интересов Германии. И да, старик, думаю, уже не выкарабкается. Ему совсем плохо.

– Какова вероятность войны? – обратился Николай Александрович к главе Имперской разведки, взглянув глаза в глаза с каким-то буравящим нажимом.

– Сложно сказать, – чуть потупился он. – Германия к войне не готова, Австро-Венгрия тем более. Но все может произойти. Тем более что Вильгельм вырвался на вольные хлеба. Его дурость более не сдерживает старый мудрый канцлер.

Император вновь отвернулся к подробной карте мира, что висела у него на стене. На ней располагались значки крупных воинских формирований и кораблей первого ранга всех значимых держав мира. Кроме того, на карте были очень неплохо отражены дорожная сеть, крепости, порты, крупные города и наиболее значимые предприятия. Территория каждой страны подкрашивалась своим оттенком. Обозначались также пустыни, крупные болота, горы с ключевыми перевалами и так далее и тому подобное. Получалась своего рода карта из какой-нибудь компьютерной игры – глобальной стратегии, только очень большая и не меняющаяся в реальном времени. Чтобы поддерживать карту в актуальном состоянии, адъютант каждый вечер, опираясь на переданные ему сводки, перемещал значки по карте. А также правил ее, привлекая технических специалистов в случае, если требовалось сделать что-то более значимое. Получалось пусть и не в реальном времени, но весьма и весьма свежо.

Обычно карта прикрывалась шторами для приема посетителей, но сейчас ее открыли. Вот все присутствующие и изучали ее с немалым интересом. Больше нигде в империи, а пожалуй, и в мире не было агрегировано столько важной и полезной информации в столь доступном виде.

– Ваше Императорское Величество, – наконец произнес канцлер, – может, нам стоит провести мобилизацию? Хотя бы частичную.

– Зачем?

– Ну как же? Франц-Иосиф, заручившись поддержкой Вильгельма, может напасть на нас.

– И какой у них будет casus belle?

– Ой, да что-нибудь придумают. Дурное дело нехитрое.

– Они ведь не ведут антироссийскую пропаганду. Так?

– Так, – кивнул глава Имперской разведки.

– Значит, если пожелают напасть, им нужно будет как-то объяснить своим людям, зачем они это сделали. Ведь они проводят учения. Только учения, а не войну.

– И мы можем провести учения, – не унимался Великий князь Михаил Николаевич.

– А что нам это даст?

– Ну как что? А вдруг они нападут, а мы не готовы?

– Они внезапно напасть не смогут. Им нужно провести ряд провокаций и сфабриковать повод для войны. Иначе их никто не поймет. Кроме того, что Австро-Венгрия, что Германия еще далеко от завершения перевооружения.

– Но тогда зачем Франц-Иосиф проводит учения? Да и Вильгельм явно рвется.

– Как зачем? Удержать нас от переброски на Дальний Восток полков Имперской гвардии.

– А мы разве собирались их перебрасывать?

– А они разве об этом знают? – удивился Император. – Сводки с фронтов не в нашу пользу. Ренненкампф окопался у Ляо-Яна, прижатый многократно превосходящими силами японцев. Порт-Артур отрезан и осажден, обложенный со всех сторон. Наш флот заперт в гавани. Все говорит о том, что японцы побеждают. В глазах стороннего наблюдателя мы просто обязаны в ближайшее время начать перебрасывать подкрепления на Дальний Восток. Наш план, судя по всему, им неизвестен.

– А если это все-таки война? – осторожно поинтересовался Великий князь Михаил Николаевич.

– Какова ее цель? Какую практическую выгоду получит Франц-Иосиф или Вильгельм? Что они выиграют от этой войны?

– Вильгельм не самый разумный человек на свете. А Франц-Иосиф вряд ли вам простил тавро, – заметил канцлер. – Их поступки сложно оценивать с точки зрения здравого смысла. Сложно, но можно. Если допустить, что они знают, как вы о них думаете, то вашу реакцию на их действия легко представить… просчитать. А значит, и воспользоваться ею. Вот вы пренебрегли угрозой австрийской и германской мобилизации, не проведя свою. А они ее провели, да взяли и напали. Чем мы будем отражать натиск такого количества войск? И это не японцы. Здесь под ружье встанут миллионы.

– Возможно, вы и правы, – кивнул Николай Александрович. – Андрей Сергеевич, – обратился он к главе Имперской разведки. – Сколько вам потребуется времени, чтобы подготовиться к подрыву всех ключевых железнодорожных мостов в Германии и Австро-Венгрии?

– Подрыву?! Мостов?! – ахнули все присутствующие.

– Именно так.

– Но зачем?

– Если эти братья-кролики задумают рискнуть, то нам нужно время для проведения мобилизации. Они опередили нас в мобилизации, проведя ее хитростью. Что нам остается? Только парализовать им транспортное обеспечение, чтобы они не могли воспользоваться своим преимуществом. Так? Или вас что-то смущает?

– Но так никто не воюет… – растерялся военный министр.

– Ничего страшного. Мы будем первыми. Строго по заветам Александра Васильевича Суворова – удивим супостата. Ведь на войне главное что? Правильно. Победить. Причем получив с этого наибольшую материальную выгоду и понеся минимальные издержки. Есть возражения?

– Может быть, нам все-таки провести мобилизацию? – осторожно спросил Милютин.

– Мобилизация – это лучший способ избавиться от собственной экономики, – чуть подумав, произнес Император. – Даже если отбросить политические моменты. Да и сами подумайте. Взять толпу здоровых мужчин и, оторвав их от работы, кормить. Это какие убытки? А сколько семей окажется без средств к существованию или на грани нищеты? А сколько предприятий разорится? Каждая мобилизация – это беда… большая беда… Вы разве забыли, КАК ударило по бюджету проведение тех «османских учений»? Нет-нет. Война армией, поднятой по мобилизации, это крайняя мера. Так можно поступать только тогда, когда других вариантов не осталось. Мы не так богаты, чтобы заниматься подобной х… хм… Талейран в свое время сказал, что война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным.

– Талейран ничего не понимал в этом вопросе! – возразил канцлер.

– Соглашусь. Звучит странно и даже обидно. Но на самом деле только звучит. Ключом к пониманию его слов является высказывание Клаузевица. Война – это продолжение политики иными средствами. Вы понимаете? То есть достижение каких-то прикладных, невоенных задач силами оружия. Война – это средство, инструмент, метод. И очень важно ею не увлекаться, не превращать все в войну ради войны, когда теряется ее смысл. Вот хотим мы завоевать какой-то клочок земли. Отлично. А сколько нам это будет стоить? Ведь война требует денег. Больших денег. А как быстро мы отобьем инвестиции? Сколько пользы будет приносить этот клочок земли? Ну и так далее… – произнес Император и замолчал. – Возьмем войну с османами 1877–1878 годов. Ради чего мы там вообще сражались? Возврат юга Бессарабии, Карской и Батумской областей – это хорошо. Но как дорого мы за них заплатили? Сколько нам стоила эта война?

– Но Ваше Императорское Величество, – снова возразил двоюродный дед. – А как же освобождение братьев-славян? Это было великим свершением!

– И где они теперь? Правильно. В кильватере германской политики. Мы их кому освободили? Пока они были в составе дряхлой Османской империи, нам от них пользы выходило много больше. Они турок дестабилизировали и давали нам постоянные поводы для войны. Я понимаю еще, если бы мы по типу австрияков приняли их под свою руку. Тут ладно. Но так… Мы заплатили за войну огромными деньгами и многими жизнями наших людей. А эти славные ребята, которых мы освобождали, сделали нам ручкой и ушли к соседям. Великое свершение!

– Кто же знал?

– Это было очевидно. Наши развитые регионы очень далеко. Рядом только дикая степь с пшеницей. А австриец – вот он, совсем рядом. И кадрами поможет, и промышленными товарами. Впрочем, это только подтверждает мои слова. Война не должна быть сама по себе. Война – это метод, средства для решения той или иной трудности в хозяйственной деятельности. Но мы отвлеклись. Андрей Сергеевич, займитесь вопросом мостов незамедлительно. Думаю, что недалеко от них нужно купить какую-нибудь недвижимость. Лучше хутора или усадьбы, чтобы иметь возможность принять оперативную группу. Накопить там все необходимое. Также вам нужно создать и подготовить отряды, которые выдвинутся к мостам для их уничтожения в случае опасности. Коллеги из силовых ведомств, я думаю, поделятся специалистами. Сроки горят, поэтому заниматься выращиванием с нуля у нас нет времени. Это ясно?

– Так точно, – хором ответили силовики и глава Имперской разведки.

– Тогда, Андрей Сергеевич, жду вас завтра вечером на доклад со своими мыслями и примерным планом работы. Сами понимаете – время не терпит.

– Слушаюсь, – щелкнув каблуками, козырнул изрядно загруженный глава Имперской разведки.

– А от вас, Дмитрий Алексеевич, – обратился он к военному министру, – я жду уточненных и обновленных планов мобилизации уже нашей армии. Это все, конечно, перестраховка. Но вы правы, друзья, эта игра становится слишком опасной. Великобритания бурлит, как вскипевший котелок с дерьмом. Она слишком привыкла действовать безнаказанно. Вильгельм довел до сердечного приступа Бисмарка. Франц-Иосиф продолжает безумствовать, занимаясь очередными провокациями под прикрытием Германии. Видимо, тавро на жопе жжет. А Франция… дерьмо… она что есть, что ее нет.

– У нас подписан и ратифицирован союзный договор, – заметил канцлер. – Как раз на такой случай. Франция не сможет остаться в стороне, если Австро-Венгрия или Германия объявят нам войну.

– Что помешает французам выполнить свои обязательства формально? Объявить войну. Провести мобилизацию. И сесть в глухую оборону, пока немцы и австрияки будут драться с нами? А потом заключить с ними белый мир? Молчите? Ничто не мешает.

– Они так не поступят, – твердо и уверенно произнес Великий князь Михаил Николаевич.

– Мне бы вашу уверенность, – покачал головой Император и, немного потерев лоб, снова повернулся к карте. – И да, чуть не забыл. Андрей Сергеевич, от вас ежедневная записка о том, как идут учения с максимально возможными подробностями…

Глава 4

1904 год, 11–14 мая, Хоккайдо

Твердо зная о том, что между Россией и Японией война неизбежна, Император занялся еще в 1890-х годах подготовкой разведывательной сети в стране Восходящего солнца. На первый взгляд эта задача выглядела чрезвычайно сложной из-за высокой национальной сплоченности японцев. Но выход нашелся, ибо лежал на поверхности и проистекал из проблемы. Японцы излишне снисходительно или даже уничижительно относились к другим народам. Поэтому айны, составлявшие абсолютную долю населения Хоккайдо, пришлись как нельзя кстати. В 1868 году они один раз уже пытались отделиться. Но не вышло. Да и раньше находились в весьма непростых отношениях с метрополией.

А дальше – дело техники. «Рыбаки» приставали к девушкам. Знакомились. Дружились. Потихоньку вербовали и подкупали. После чего завербованные айны расползались по всей Японии, основывая свои небольшие мастерские и магазинчики поближе к важным логистическим узлам. Ну и «родственников» регулярно встречали, что курсировали между ними, собирали сведения и налаживали иные формы связи.

Эта разведывательная сеть работала очень осторожно и не стремилась получить какие-то действительно секретные сведения. Они просто считали количество прошедших составов, отмечая, кто, куда и чего вез. Отслеживали движение кораблей. Ну и так – что-то из открытых источников да слухов черпали, люди ведь вокруг непрерывно болтали. То есть никак, никаким боком не выдавали своих целей. А потом, уже в Санкт-Петербурге, созданный Императором еще в 1889 году аналитический центр агрегировал и анализировал эти сведения. Что позволяло накапливать статистику, потихоньку разбираясь в том, как живут японцы и чем дышат. Так и вышло, что к 1904 году Россия уже держала «руку на пульсе» внутренних японских процессов, будучи в состоянии по косвенным признакам выявлять и оценивать военные мероприятия. Это-то и позволило Императору решиться на задуманное им предприятие, просто поняв, что оно возможно в сложившихся обстоятельствах…

В первых числах мая в порт Корсаков было доставлено несколько десятков малых самоходных десантных катеров. Простые, как мычание, цельносварные стальные конструкции во многом предвосхищали знаменитые LCVP[46]. Тупой нос с откидной аппарелью. Дизельный двигатель, мощностью в двести лошадей, разгонял это двенадцатиметровое «корыто» до восьми узлов по спокойной воде. Их просто погрузили на железнодорожные платформы и без всяких проблем довезли до порта. Благо что железнодорожная ветка Корсаков[47] – Сенявин[48] и Лазарев[49] – Хабаровск была уже построена и введена в эксплуатацию. Как и мост Восточный, по типу Бруклинского, перекрывающий судоходный проход в дамбе, что пересекала пролив Невельского.

Туда же, в Корсаков, был переброшен и лейб-гвардии Гусарский полк, и несколько казачьих сотен. И вот они все и начали в полночь с 10 на 11 мая форсировать пролив Лаперуза, стремясь достигнуть бухты Румянцева…

Александр осторожно вышел на опушку леса в самых сумерках и, откинув крышки с окуляров, начал с помощью бинокля изучать обстановку. Рядом бесшумной тенью скользнула немного странная фигура. Это была Норико, которой по случаю даже форму специальную пошили. Удлиненный, приталенный китель до середины бедра. Юбка из плотной ткани, чуть ниже колен. Укороченные кожаные сапоги. Широкий кожаный ремень с латунной пряжкой. Y-образная портупея. Кепи с жестким козырьком. И все в правильных для лейб-гвардии нашивках, куда Норико зачислили в звании младшего прапорщика[50] по особому распоряжению Императора. Как переводчика. Потому что уровень ее знания японского языка не вызывал сомнений, как и английского.

И ладно взяли на службу. Ей даже оружие выдали! Кинжал, понятно, как был, так и остался. Его никто не посмел трогать. Вдобавок она теперь носила пистолет «Люгер» в набедренной кобуре и легкий карабин «Маузер» на плечевом ремне.

Ну как карабин? Это была переделка самозарядного пистолета образца 1896 года, на который Император клюнул сразу. В чистом виде, как пистолет, «С96» был не нужен. Слишком тяжелый и неудобный. Но вот если его чуть-чуть довести до ума, он открывался с очень интересной стороны. Пистолет «С96» получил утолщенный десятидюймовый ствол, прикрытый перфорированным цевьем, заканчивающимся передней рукояткой. Также он оснащался штампованным плечевым упором, складывающимся поверх ствольной коробки, и съемным коробчатым двухрядным магазином на двадцать патронов. Основная рукоятка его изменена, будучи позаимствованной от пистолета «Люгер». Еще одним важным моментом был патрон – им стал английский «.360 Mars», кардинально повышая огневую мощь оружия по сравнению с оригинальным патроном. Только режим full auto не вводил, так как быстро это сделать было нельзя. В общем – красота, совершенно никак не вписывающаяся в военно-тактические и оперативные реалии европейской военной мысли. Европейские генералы просто не смогли оценить этот предельно странный на их взгляд образец оружия. А Император оценил. И, заказав доработку, даже договорился о строительстве специального завода «Маузер» в Ижевске для их выпуска с долевой прибылью.

Принятие Норико на службу стало важнейшим фактором ее примирения со случившимся. Она происходила из семьи военной аристократии и воспитывалась в очень строгих традициях, которые допускали и высшее ее проявление в роли онна-бугэйся, то есть женщины-самурая.

Служба Тенно – важно. Но только если Тенно твой господин. А мышление у сословия буке во многом оставалось еще феодальным и средневековым. Что, в свою очередь, открывало большое окно возможностей для маневра. Во всяком случае, в ситуации с Норико. Поэтому переход в другой род и зачисление на действительную военную службу смогли успокоить ее «тараканов» и привести к изрядному душевному равновесию. Тем более что на службу ее взяли не куда попало, а в личные телохранители Императора – лейб-гвардию, причем при личном участии Николая Александровича, оперативно отреагировавшего на такой прецедент. Более того – зачислили под личное командование супруга, выступавшего для нее в новых реалиях главой рода. Средневековый, феодальный мозг Норико был удовлетворен по полной программе. Большего она и пожелать просто не могла…

Тишина.

Жители деревеньки отправились спать. Бдели только пятеро военнослужащих. Это были раненые, оказавшиеся неспособными продолжить действительную службу на флоте и приписанные к одному из наблюдательных постов. Там ведь тоже кто-то должен был находиться. Никакой военной угрозы они не представляли. Взвод лейб-гвардии Гусарского полка их смел бы походя. Даже не заметив. Но имелась проблема – дежурный на телеграфе. Перерезать провод было нельзя, дабы не вызывать подозрения раньше времени. Но и давать возможность передать тревогу выглядело плохой идеей. Так что предстояло немного покрутиться…

Блок жестом подозвал командира первого отделения и отправил его на перекресток. Нужно было заблокировать дорогу. Второе и третье отделения направились севернее и южнее к побережью, чтобы никто туда не побежал. А он сам, выждав по часам контрольное время, выдвинулся с последним отделением в деревушку.

Дежурный телеграфист и его напарник сидели на террасе. Они пили чай и беззаботно беседовали, обсуждая прелести какой-то местной крестьянки. Довольно сально и пошло, надо сказать.

Норико, достав пистолет из кобуры, пошла вперед. За ней, в тени, держался Александр, державший в руках стандартный армейский карабин. Стандартный для Российской империи этой генерации, не имевший ничего общего со знаменитой «трехлинейкой» или чем-то подобным.

К 1904 году вся Имперская гвардия была вооружена очень необычным вариантом знаменитого «Винчестера», который долго и мучительно адаптировал Джон Браунинг под требования Императора.

С виду – вполне обычный «агрегат», издали. Из того, что бросалось в глаза наблюдателю со стороны, был отъемный двухрядный коробчатый магазин, позволивший заряжать карабин патронами 7х55 с остроконечной пулей. Однако это был просто приятный нюанс. Главное в плане армейской эксплуатации было то, что сборка-разборка неполная этого карабина осуществлялась без инструментов и довольно быстро. То есть повседневное обслуживание его было легким и удобным.

Другой немаловажной особенностью являлось то, что практически все детали выполнялись с использованием штамповки. Обширно применялась электросварка. Что делало ее не только очень дешевой, но и надежной. Тонких или каких-то сложных механизмов в конструкции «Винчестера» просто не было. Все детали крупные, крепкие, геометрически простые, позволяя выполнять их с минимальными допусками без особых проблем. Маленькие щели и зазоры, вкупе с конструкцией, всемерно затрудняли попадание грязи в ствольную коробку. А рычаг обеспечивал усилие, радикально превышающее то, на которое была способна «ручка» обычного «болта». Что, в свою очередь, давало возможность разрешать разного рода проблемы тупо за счет физической силы.

Плюсом шла и высокая скорострельность. Она и так была на уровне, оставляя далеко за бортом любые «болтовые» конструкции. Так и ее удалось поднять за счет внедрения отъемного магазина. Вот и выходило, что на вооружение Российской Императорской армии в 1893 году поступил надежный и дешевый карабин с боевой эффективностью едва ли не самозарядной винтовки. Да еще под патрон с умеренной отдачей и остроконечной пулей отменной баллистики.

Европейские армии этот «карабин Браунинга» оценили довольно скептично. Он ведь не вписывался в концепцию их военных доктрин. Да и скорострельность его казалась им излишней. А вот страны Латинской Америки, Абиссиния, Персия, Сиам и Гавайи очень даже оценили, буквально завалив комбинат Браунинга[51] заказами. Этим странам вопрос боевых качеств оружия и скептические оценки европейцев были неважны. В отличие от цены, которая била всех конкурентов, не оставляя им ни малейшего шанса.

А Браунинг расцветал, видя полный и сокрушающий успех их совместного с Императором дела. Он и поверить не мог в то, что сможет создать оружие, что станет выпускаться ТАКИМИ тиражами. И продолжал работать над совершенствованием технологии производства. Ну и над следующим этапом развития концепции – дешевыми патронами со стальными лакированными гильзами и опять-таки стальными пулями. Дела у него потихоньку продвигались, но не очень быстро. Однако, по его собственным прогнозам, в пределах трех-пяти лет он должен был запустить первую линию, проведя соответствующую модернизацию своего карабина под новые боеприпасы. Хромирование ствола там и прочее. Заодно и конструкцию слегка подправить, учтя опыт эксплуатации и производства…

Но мы отвлеклись.

Итак, Норико вышла на свет к крыльцу, на котором сидели эти два японских военнослужащих «с пистолетом наголо». За ней – в тени – расположились Александр с карабином в руках и еще пара бойцов.

– Что вы себе позволяете?! – рявкнула она на японском.

Те вздрогнули и испуганно обернулись. Вид женщины в форме их обескуражил. Настолько, что они даже не заметили пистолета.

– Встать! Смирно!

– Кто вы? – осторожно спросил перепуганный радист, выполняя, впрочем, ее приказ. Слишком уверенным голосом он отдавался.

– Молчать! Руки по швам! Почему воротник не застегнут?

Оба бойца задергались. Руки сначала выпрямили, подчиняясь предельно уверенному в себе командному голосу Норико, за которой в полутьме маячили едва различимые в темноте силуэты солдат. Однако почти сразу они оба подбросили свои «грабельки» вверх и начали лихорадочно застегиваться. Там ведь действительно и воротник был не застегнут, и часть верхних пуговиц кителя, из-за чего вид у них получался совершенно расхристанный. Что для военнослужащего, находящегося на посту в глубоком тылу, совершенно неприемлемо.

Тем временем с другой стороны крыльца поднялись четверо солдат и без лишних слов подхватили этих двоих за руки, выгнув ласточкой. Оба японца как-то обмякли, посчитав, что их арестовывают. Они ведь действительно нарушали, и сильно, устав о несении постовой и караульной службы. Поэтому поникли и скисли, не пытаясь сопротивляться или кричать. Им на заведенных за спину руках защелкнули наручники и увели немного в сторону.

Дальше было дело техники.

Повязали спящих. Развели сигнальные костры на берегу, чтобы десант не заблудился. Разбудили жителей деревни, собрав их вместе и взяв под охрану, дабы никто не сбежал. И стали ждать.

– Вы же японка, – тихо произнес пленный радист, глядя на Норико с нескрываемым осуждением в глазах. – Как вы могли предать?

– Я верна моему сюзерену, – холодно и отстраненно ответила она.

– Не понимаю вас. Я верен Тенно и готов отдать за него жизнь. И я не понимаю, почему вы служите этим северным варварам.

– К какому дому вы принадлежите?

– Я? Мои родители были простыми крестьянами.

– Хэймин? – скривившись, переспросила Норико. – Вы не поймете мотивы букэ-но-онна[52].

– Вы… – попытался что-то еще произнести этот пленный, но осекся, встретившись с ней взглядом. И потупился. А Норико хмыкнула и отвернулась, демонстрируя ему спину.

Чуть погодя из домика, где стоял телеграф, вышел Александр Блок.

– Все тихо? – спросил он по-английски у Норико. Этот язык они оба хорошо знали, что позволяло им довольно спокойно общаться только на нем. Пока, во всяком случае.

– Да, – ответила девушка, совершив поклон. Не кивок, а традиционный японский поклон, первое, что указывало в глазах пленных на очень многое. Александр чуть помедлил и вернул ей поклон, едва его обозначив.

Норико настаивала на этом ритуале с самого первого дня их отношений. И он довольно быстро сдался, уступив столь важным для нее традициям. Вот и игрались. Тем более что Норико эти ритуалы соблюдала и на людях, и когда они были наедине. Так что привыкнуть было несложно.

И Иошито это заметил, смотря во все глаза на происходящее и не веря им. Что-что, а английский язык он легко мог узнать. Не понимал, да. Но легко узнавал, так как видел и английских, и американских специалистов, находящихся инструкторами при их школе радистов. Даже у него учителем был англичанин, работавший через переводчика. Так что… Иошито просто не понимал, как такое могло произойти. Ведь получалось, что предавшая Тенно японка из сословия буке общалась с этими солдатами на английском. НА АНГЛИЙСКОМ!

Пленных свели на берег и, сняв наручники, срезали пуговицы на штанах, вынуждая солдат занимать свои руки полезным и важным делом. Тут-то Иошито и побежал. Но не от берега, а наоборот – в воду. Он ведь вырос в прибрежной деревушке и с детства умел плавать. Контузия во время последнего боя привела к списанию на берег, но она не помешала ему нырнуть и поплыть в черных ночных водах залива Лаперуза. За ним следом устремились и остальные пленные. Но слишком поздно. Впрочем, именно их тела и прикрыли его от пуль русских солдат…

Лейб-гвардии Гусарский полк переправился быстро. И сразу начал оперативное развертывание, пока переправлялись казачьи сотни и обоз. А с первыми лучами солнца перешел в наступление.

Где какие гарнизоны располагались на Хоккайдо, им было прекрасно известно. Как и их номинальность. Что привело к очень быстрым и простым победам, сопряженным с решительным продвижением. Стремительным настолько, что 14 мая фронт на Хоккайдо стабилизировался у основания полуострова Осима. То есть русские сумели занять практически весь остров. Но вот дальше – тупик.

Японские корабли перерезали снабжение через пролив Лаперуза и поддержали огнем свои войска на перешейке. Что остановило лейб-гвардии Гусарский полк и вынудило перейти к обороне, начав энергично и основательно окапываться. С наскока остров взять не получилось. Не успели. Впрочем, даже этот результат выглядел очень неплохо.

Кое-какие запасы боеприпасов и провианта на Хоккайдо десантные катера все же завести успели. Достаточные для того, чтобы японцы не могли быстро сковырнуть русские войска. А учитывая насыщенность лейб-гвардии Гусарского полка автоматическим оружием, артиллерией и специальными средствами, ситуация для японцев вырисовалась печальная. Ни шапками закидать, ни нахрапом не взять. Раз – и одним ударом у них отрезался целый остров. Ну почти целый. Второй по величине, к слову. С очень неплохими рыболовными и сельскохозяйственными мощностями. И вернуть его под свой контроль до успешного завершения материковой кампании они просто не могли, потому что именно там – в Маньчжурии – решалась судьба войны…

Глава 5

1904 год, 18 мая, Желтое море

Николай Оттович фон Эссен напряженно всматривался в дымы на горизонте. Много дымов. Сомнений не было – это шли японцы. Скорее всего, всем кагалом.

Он, в отличие от англичан и европейцев, прекрасно понимал свои боевые возможности. В конце концов, он присутствовал на опытных стрельбах, которые проводили под Архангельском в строжайшем секрете, и видел, на что способны орудия его «богатырей». Эссен был уверен в собственных силах абсолютно. Но у него был обоз, и это очень сильно осложняло ситуацию.

Кроме танкеров с кораблями обеспечения, которые можно было потерять без каких-то критических рисков, с ним шло несколько «грузовиков» для нужд Порт-Артура и четыре больших десантных корабля с двумя полками морской пехоты.

Эти полки штатно базировались на базе Заря. Под нее пришлось «отжать» весь небольшой, сильно выделяющийся полуостров на юго-западной оконечности острова Журавлиный.

Лунные острова, как теперь называли Моонзундский архипелаг, рассматривались как важнейший, фундаментальный узел русской обороны на Балтике. Для чего там и базу развернули, и транспортную инфраструктуру. Например, целую железнодорожную сеть обычной колеи. С мостами, что объединяли Журавлиный, Лунный и Дневной острова[53] в единое целое, благо что те мелководные проливы между ними особых глубин не имели, позволяя быстро и относительно дешево возвести простые, но крепкие мосты. А через пролив Варяжский, отделявший Лунный остров от материка, шли работы по возведению Ивановского моста, ставшего дальнейшим развитием Бруклинского[54]. Но там работ было еще много. И глубины заметно большие, и судоходство требовалось обеспечить нормальное, сформировав под главным пролетом глубоководный фарватер.

Большие преобразования. И отнюдь не дешевые. Но они были нужны. На этих островах строилась вся стратегия обороны через контроль за центром Балтики. Но совсем без коммерческой составляющей Император не мог. Поэтому на этих бесплодных, поросших сосновым лесом островах полным ходом разворачивали целый комплекс пансионатов, курортов, санаториев и летних детских лагерей. А морская пехота? А чего морская пехота? Ну стоит там в сторонке и никого не трогает. Бегает, прыгает, плавает.

2-я Тихоокеанская эскадра вышла из Выборга, проходя Журавлиный ночью. Там-то в ордер «обоза» и присоседились четыре «корабля обеспечения», предназначенные по публичному расписанию для отдыха экипажей во время дальних переходов. А то, что эти большие десантные корабли были забиты морской пехотой под завязку – молчок. Зачем о том болтать? Правильно. Незачем.

Но Эссен прекрасно все знал, отчетливо понимая, что если за утонувший танкер ему и слова не скажут, всякое бывает, то за потерю этих БДК он точно загремит под трибунал.

Руки чесались ввязаться в генеральное сражение и навешать японцам, размочалив их в пух и прах. Очень чесались. Но чувство долга возобладало над амбициями.

Поэтому он перестроил ордер.

Четыре линкора стали линией ближе к японцам.

Обоз спрятался за ними, выдерживая дистанцию, чтобы перелетами не накрывало. А дальше, за обозом, оказались две группы. Первой шли сведенные вместе фрегаты под руководством Карла Петровича Иессена – единственного флаг-офицера в этой эскадре старше пятидесяти лет. За ним – отряд из сведенных вместе четырех корветов под руководством контр-адмирала Колчака, сделавшего при поддержке Императора столь же блестящую карьеру, что и Эссен. Эсминцы же заняли свои позиции в «обозе», вроде как спрятавшись в нем…

Бронепалубный крейсер «Ниитака» шел с большим отрывом от основных сил флота. Стремясь сблизиться с русской эскадрой и провести разведку ее состава.

Эссен вел свои корабли с крейсерской скоростью четырнадцать узлов, стараясь не насиловать механизмы. Поэтому Колчак, получив приказ, повел свой отряд корветов вперед, стараясь опередить колонну и отогнать супостата. В считаные минуты его «варяги» разогнались до двадцати восьми и начали по крутой дуге сходиться с противником.

«Ниитака» немедля отвернул, не желая сталкиваться с четверкой втрое более крупных русских крейсеров, каждый из которых нес вдвое больше «шестидюймовок» и был, судя по всему, быстрее. Колчак же, завершив циркуляцию по большой дуге, вернулся на свою позицию в ордере защитного построения.

Тем временем адмирал Того, наблюдая за происходящим, мрачно крутил в руках монетку. Да, было далеко и плохо видно. Но этот рывок и кардинальное преимущество в скорости его смущали. Его вообще все смущало в русских кораблях последнее время. А особенно слова английских консультантов, прожужжавших все уши обещанием славных побед. И больше всего он нервничал из-за этих четырех «батарейных броненосцев».

– Дистанция, – коротко и отрывисто запросил сведения адмирал.

– Сто кабельтовых, – почти сразу поступил ответ от дальномерщика.

И в этот момент с головного «богатыря» – «Святогора» ударило четыре орудия, разрядив первую и третью башни.

– Что за дурость? – удивился английский офицер, находящийся тут же, на мостике. Адмирал Того не ответил. Он ждал, вцепившись в поручни до побелевших пальцев. Секунды медленно тянулись одна за другой.

Наконец снаряды, пролетев положенное расстояние, подняли большие столпы воды в паре кабельтовых по ходу его «Микасо». Секунд десять спустя ударили вторая и четвертая башни головного «богатыря», проводя пристрелку.

Снаряды легли за кормой.

Новый залп.

И накрытие. Снаряды только чудом не угодили в корабль.

Того мрачно усмехнулся и посмотрел на англичанина с явным презрением. Его корабли на такую дистанцию не могли даже стрелять.

Спустя секунд тридцать слитным залпом ударили все четыре «богатыря», отправив в бедный, маленький «Микасо» тридцать два тяжелых 340-миллиметровых снаряда.

– Дикие обезьяны. Туземцы, – тихо произнес адмирал по-английски, давая понять, что прекрасно осведомлен о том, как англичане именуют японцев. И как они оценивали первое сражение в Желтом море. – Пожалуй, вы правы. Мы все… и вы, и я…

Английский наблюдатель хотел было что-то ответить. Но тут «Микасо» накрыли снаряды. На такой дистанции точность была небольшой. 1–2 %, не больше. Поэтому фугасные 340-миллиметровые снаряды ушли мимо. Все. Подняв лишь стену воды и буквально засыпав корабль осколками.

Адмирал Того осторожно промокнул платочком щеку, по которой чиркнул мелкий осколок. И с огромным трудом сдержался от того, чтобы приказать выкинуть за борт этого англичанина.

Новый залп.

И первое попадание. 340-миллиметровый фугас попал в надстройку и разворотил там большую дырку. Как тогда, в битве с броненосцами. Да, это была не случайность. Это была не детонация или какая-то иная неприятность. Просто снаряды русских пушек обладали чудовищной разрушительной силой.

– Предлагаю пари, сэр, – произнес адмирал Того, обращаясь к англичанину. – Если мы будем вынуждены отвернуть, выходя из боя до того, как сможем сами по ним стрелять, то я вас прикажу выкинуть за борт.

– Но за что?!

– А что вы мне рассказывали? И что сейчас происходит? Как это понимать?

Бабах! Еще один 340-миллиметровый снаряд попал в «Микасо», разворотив ей часть носовой оконечности. К счастью, не так уж и близко к воде. Из-за чего броненосец скорость не потерял.

– Я опирался на инструкции адмиралтейства!

– То есть вы хотите сказать, что британское адмиралтейство не знало, что нам нужно будет столкнуться с ЭТИМ? – махнул Того рукой в сторону «богатырей».

– Я… я действительно не знал, – покачал он головой и как-то поник в тени от новой стены водяных столбов, поднятых русскими снарядами. К счастью, в этот раз избежав попаданий.

– Дистанция?

– Девяносто четыре…

Того отвернул на шестидесяти трех, сделав один залп. Это был для него вопрос чести. Тем более, на таких непростых углах атаки русские добивались накрытия, но не попадания. То есть ему попросту везло. Просто невероятно. Хотя «Микасо» после начала отворота выглядел плачевно. Скорости он давал не больше десяти узлов. Труба пробита. Надстройка в фарш.

– Вам нужно перейти на другой корабль, – тихо, но твердо произнес командир корабля. – Русские перешли на бронебойные. Одно неудачное попадание – и эскадра потеряет управление.

Того несколько секунд поколебался и кивнул. Эсминец же, шедший уже у левого борта броненосца, стал готовиться принять адмирала. И очень, надо сказать, своевременно. Не успел эсминец отвалить от броненосца и отойти на пару кабельтовых, как в последний залетело сразу два бронебойных снаряда, вскрывших ему основной броневой пояс. Тот был просто не рассчитан на противостояние ТАКИМ снарядам.

«Микасо» запарил и начал резко терять ход, медленно усиливая крен на правый борт.

Адмирал поиграл желваками, сдерживая распирающую его ярость. Он ведь знал, что не так просты эти «батарейные броненосцы». Он знал! Он чувствовал! Но англичане убеждали его в том, что это не так, что все под контролем.

Чуть-чуть успокоившись, он жестом привлек внимание матросов и кивнул на английского наблюдателя. А потом махнул рукой, указав за борт. Матросы мрачно усмехнулись. И, подойдя к англичанину сзади, подхватив того за ноги, легко выбросили за борт. Словно ничего и не было.

Камимура попытался воспользоваться моментом и атаковать конвой, но выдвинувшиеся вперед три фрегата Иессена открыли по нему ураганный огонь из своих «восьмидюймовок». Закончилось, впрочем, без утопления. Просто «асамоиды» умудрились нахвататься снарядов, добившись в ответ только одного попадания, да и то – шестидюймовым фугасом куда-то в надстройку. То есть получили по лицу совершенно безнаказанно.

Спустя час боя русские и японцы окончательно разошлись.

Потери были не очень большими. С японской стороны был утоплен всего один корабль… Флагман. Остальные умудрились отделаться легким испугом. После получения критических повреждений «Микасы» Того принял решение отворачивать всем вместе и, рыская на курсе, отходить. Дабы русские канониры по ним не стреляли. Так и произошло. Уже через пару минут залпы прекратились.

Помощи тонущим на японском флагмане корабли 2-й Тихоокеанской эскадры не оказывали. Далеко. Поэтому эсминец, на котором находился Того, чуть помедлив, отправился к месту трагедии, пытаясь спасти хоть кого-то. По нему не стреляли. Могли даже из пятидюймовых орудий буквально засыпать эту лоханку снарядами, но не стреляли. Николай Оттович фон Эссен прекрасно понимал рациональность открытия огня для утопления еще одного корабля противника, но не смог переступить через себя. «Богатыри» повернули башни в парковочное состояние и продолжили движение к Порт-Артуру на своих четырнадцати узлах. Неспешно и уверенно…

Глава 6

1904 год, 19–20 мая, южнее Ляо-Ян

Маршал Ояма завершил читать телеграмму и в сердцах скомкал ее.

– Что-то случилось? – поинтересовался его начальник штаба.

– Наш флот больше не доминирует в Желтом море.

– Но как? Его утопили? – недоумевал визави.

– Был утоплен только один корабль – флагман. Но эти русские «батарейные броненосцы» не могли оставить обоз, который вели к Порт-Артуру. Если бы они были свободнее, то все закончилось бы намного хуже. Они бы просто растерзали 1-ю эскадру. А так… просто отогнали, походя утопив эскадренный броненосец. Они даже курса не сменили! Как шли, так и шли, отмахнувшись от наших кораблей, как от назойливой мухи.

Начальник штаба беззвучно осел на раскладной стульчик и уставился отсутствующим взглядом в пол.

– У нас есть только один путь – наступать, – после долгой паузы произнес Ояма. – Мы ведь и так к этому готовились.

– Готовились, – механически кивнув, согласился начальник штаба. – Но теперь это все лишено смысла. Господство русского флота в Желтом море – это… это конец… Они перережут нам снабжение и дожмут на истощении.

– То, что у русских появилась такая дубинка, не значит, что у нас не осталось флота. Просто изменился баланс сил на море. На суше мы пока все одно сильнее.

– Это поправимо, – грустно отметил начальник штаба.

– Пока – это не так. И мы должны пользоваться сложившимися обстоятельствами. Сколько у нас тут сил? Пятнадцать дивизий только на подступах к Ляо-Яну. А у них? Три дивизии плюс какие-то части усиления. Это несопоставимые силы.

– Пока. И это очень важно.

– Вот поэтому мы и должны не терять время, которое работает против нас.

– Предлагаете повторить лобовую атаку?

– Безусловно, – кивнул Ояма. – Но не только…

И уже утром 20 мая японская армия перешла в общее наступление. Без раскачки.

Наступление шло тремя колоннами. Центральная должна была связать боем основные силы русских на генеральных позициях. Две фланговые – обойти их и, обозначив намечающееся окружение, вынудить отойти. Причем не вдоль железной дороги, на север, а на запад – в степь, так как КВЖД севернее Ляо-Яна должна была перекрыть усиленная правая колонна.

В принципе – план неплохой. Простой, но вполне действенный. Однако маршал не учел одну очень неприятную деталь – в первых числах мая к Ренненкампфу из Санкт-Петербурга подошел цеппелин.

Фердинанд Цеппелин был приглашен Николаем Александровичем в Россию еще в 1894 году после волны критики в Германии. Император не только в подданство принял этого парня, но и поддержал всеми возможными способами в плане проектирования дирижаблей. Оказав не только юридическую и политическую помощь, но и материальную, а также научно-техническую и моральную. Николай Александрович не раз посещал предприятие Цеппелина, беседовал с ним, ободрял и изредка подкидывал интересные идеи. Про деньги и какие-то материалы и речи не шло. Все что нужно он получал незамедлительно. Поэтому LZ1 поднялся в воздух не 2 июля 1900 года, а на два года раньше. И не на Баденском озере, а на Валдайском. А потом, в 1900 году, учтя опытную эксплуатацию первого дирижабля жесткой конструкции, в воздух поднялся уже LZ2 куда более совершенных характеристик. В 1903 – уже LZ3, который в Ляо-Ян и прибыл.

Как и все, чего касались деньги и энтузиазм Николая Александровича, этот дирижабль выглядел удивительно несовременным. В хорошем смысле слова. То есть опережал эпоху. Плюс – имел кое-какие весьма странные решения. Так что этот LZ3 отличался от оригинального, построенного Цеппелином в 1906 году совершенно кардинальным образом.

Данный дирижабль представлял собой не «большую сигару», а три «колбаски» диаметром поменьше, соединенные в горизонтальный блок. Каркас был выполнен из дюралюминия[55] и магниевых сплавов[56], а обшивка – из специальной тонкой бакелитовой фанеры, покрытой защитным лаком. Согласитесь – неожиданное решение для 1903 года. Однако за счет материалов, конструкции и компоновки корпус дирижабля получался жестким, довольно прочным и стойким для сноса боковым ветром, но главное – вмещающим много водорода. Император хотел использовать гелий, чтобы обезопасить конструкцию, но не сумел наскрести его в нужном объеме. Впрочем, и без гелия его «золотая рыбка» оказалась чрезвычайно дорогой. На уровне полноценного боевого корабля 1-го ранга.

Силовой агрегат также был совершенно неожиданного для дирижаблей вида. Паровая машина. Но совсем не типичная, прежде всего потому, что в качестве рабочего тела использовалась не вода, а аммиак. Что автоматически поднимало ее КПД на 20–25 % и кардинально уменьшало массу[57]. Особенно в сочетании с водотрубными котлами высокого давления. Классно. Но почему паровая машина? Почему не дизель, выпуск которых потихоньку наращивался? Очень просто. Это позволяло применить турбины в качестве движителей, вместо ломких ДВС, ресурс которых в те годы не превышал и полусотни часов. Совсем уж монструозные промышленные или корабельные дизеля на него не поставить. Слишком уж тяжелые. Турбины же, даже такие, какие удавалось выпускать в те годы, легко выдерживали работу по несколько тысяч часов непрерывно. Кроме того, использование принципов внешнего сгорания открывало возможность для простого и вполне продуктивного использования очень необычного топлива – флюгер-газа[58].

В свое время на ZL127 была применена очень интересная схема, в которой часть баллонов внутри секций каркаса заполнялась не водородом, а особым газообразным топливом. Оно имело такую же плотность, как и обычный воздух. Поэтому по мере его выработки не требовалось компенсировать подъемную силу спуском водорода. Да и взять с собой топлива получалось намного больше, что серьезно повышало дальность полета без потери грузоподъемности. Вот этот вариант Император и решил применить в этом дирижабле.

Кого-то, возможно, немного смутят паровые котлы. Все-таки такие агрегаты рядом с водородными баллонами выглядели опасно. Но котел был автоматический, то есть закрытый, и никакого открытого пламени не имел. Воздух в него нагнетался специальным компрессором. А чтобы не воспламенился случайно накопившийся водород, в жестком корпусе дирижабля применялось несколько вентиляционных отверстий, через которые естественным путем улетучивался весь инфильтрат из бодрюшовых[59] баллонов. Ведь водород был легче воздуха, поэтому легко уходил вверх, за пределы корпуса, подтягивая чистый воздух внутрь корпуса. И эта вентиляция стала важнейшим залогом пожарной безопасности аппарата.

Этот вариант ZL3 имел четыре небольшие паровые турбины, упакованные в обтекаемые гондолы. У каждой по паре винтов с четырьмя лопастями: один тянущий, другой толкающий. И вращались они в разные стороны, работая через понижающий редуктор. Плюсом шли фанерные колпаки обтекателей, бесшовные трубки с утеплителем, высоколегированные стали, рулевые машинки с гидроусилителем, приводящие в движение могучие рули высоты и направления, и многое, многое другое. В общем – чудо-техники, которые обошлись империи более чем в десять миллионов рублей. И в качестве вишенки на торте – Жюль Верн, который был приглашен поучаствовать в этой кампании в качестве военного корреспондента. Старый писатель, несмотря на свое слабенькое здоровье, не отказался поучаствовать. Да и кто откажется полетать на своей мечте?

И вот этот цеппелин и сломал Ояме все его планы.

Нет, конечно, он слышал о том, что к русским прибыл какой-то странный опытный летательный аппарат. Только на что он способен и для чего нужен, никто понятия не имел. А фантазии хватало только на предположения в духе разведки, да и то – ограниченно. Он полагал, что после прибытия тому потребуется много времени, чтобы отремонтироваться и подготовиться к рабочим полетам. Все-таки своим ходом откуда-то из Центральной России шел…

Японцы спокойно маршировали по полю, построенные в походные колонны, стараясь обойти русских с юга, когда на горизонте появился он – неопознанный летающий объект.

– Что это? – Маршал Нодзу остановил своего коня и попытался в бинокль рассмотреть приближающийся объект. – Кто-нибудь знает, что это? – вновь повторил он свой вопрос. Но вновь все промолчали.

Когда же он подошел ближе, на его носу проступил золотистый двуглавый орел со всеми прочими необходимыми атрибутами, выдающий державную принадлежность. Это чуть-чуть разрядило обстановку. Но не сильно. Чей агрегат, стало понятно. Но что это за «воздухоплавательная лепешка» – нет. И, главное, зачем она?

Солдаты похватали свои винтовки и начали палить в небо. Так-то в дирижабль, но тот шел на высоте порядка двух километров. Из-за чего все это было совершенно бессмысленно. Японские пули просто не залетали так высоко.

Правильной реакции на угрозу с воздуха у японцев еще не имелось. Да и откуда? Это был первый летательный аппарат, который они видели, исключая, вероятно, воздушных шаров и воздушных змеев. Чего от него ждать? Ну уж точно не угрозы.

Однако они крупно ошибались…

Возле киля открыли дверки, и с неба начали падать флешетты. Такие небольшие стальные стержни круглого сечения размером немногим больше обычного карандаша. С одного конца стержень заостряли, а с другого – делали четыре продольные выемки, образующие своего рода оперение[60]. То есть получалась своеобразная стрелка… дротик, который был тем эффективнее, чем выше его сбрасывали. Так как разгонялся он от свободного падения. И вот такие флешетты посыпались на головы японским солдатам в изрядном изобилии. Потому как дирижабль нес их тонны… многие тонны.

Резкий и пугающий свист от метательных снарядов сменился всплеском криков, который волной накрыл маршевую колонну. Ее можно было наблюдать невооруженным взглядом. Ударный фронт этой волны наступал кошмарно. Люди просто сыпались на землю, будто бы попав под плотный пулеметный огонь. Хотя… даже пулемет такую скорострельность развить не мог.

Флешетты пробивали стоящих людей, застревая где-то в глубине тела. А лежащих просто прошивали насквозь. Те, кому они попадали в голову, умирали. Практически мгновенно. Бедолагам же, у которых они, пробив легкие, останавливались где-то в кишках, везло меньше. Захлебнуться в собственной крови и дерьме – не самая радостная перспектива[61]. Но, увы, выбора у них просто не оставалось. Медицинскую помощь им не только не успевали бы оказать, но и не могли. Такие раны еще лечить просто не умели. Тем более в полевых условиях.

Люди попытались бежать, но дирижабль надвигался со скоростью в сто двадцать километров в час. От такого – не убежишь. А учитывая высоту – рассеивание метательных снарядов было колоссальное. Что вкупе с чудовищным их количеством стало натурально судным днем для парочки отдельно взятых дивизий.

И вот эта смертельная волна стремительно приближалась к маршалу. Тот не пытался бегать, посчитав это постыдным для своего статуса. Поэтому он сидел спокойно на своей всхрапывающей лошади, создавая видимость абсолютной непринужденности.

– Интересно, он покрыт броней или пули до него не долетают? – спросил маршал у адъютанта.

– Я ду… – произнес он и резко замолчал после какого-то тупого удара. Спустя несколько секунд Нодзу услышал, как под ноги его лошади упало тело. Он специально туда не смотрел. Не мог. Слишком сильные его переполняли эмоции. Он и так с огромным трудом сохранял лицо.

Мгновение. И что-то ударило его лошадь в круп, от чего она просела назад и жалобно заржала. Парой секунд спустя так и вообще завалилась на бок, не удержавшись на ногах.

Старик взмахнул руками и рухнул навзничь, вываливаясь из седла. И только чудом избежал падения сверху лошади, грозящей придавить ему как минимум ногу. Но повезло. Она попыталась устоять. Дернулась. Рванулась. И почти даже смогла. Однако снова завалилась на бок. К счастью, чуть в стороне…

Дирижабль улетел, оставив после себя массу убитых, раненых и страшную, ничем не передаваемую, поистине тотальную деморализацию. Наступление корпуса было сорвано. На самом деле убитых и раненых было не так чтобы и много. Да – ощутимо. Но в обычных условиях корпус смог бы продолжить наступление. Сейчас же люди были перепуганы до самой крайности. Вчерашние крестьяне… они психологически были не готовы к таким испытаниям…

Глава 7

1904 год, 20–21 мая, севернее Ляо-Ян

На юге маршал Нодзи пытался восстановить боеспособность совершенно деморализованного корпуса. Все-таки первый авиационный налет – это не шутки в психологическом плане. Тем более такой! Цеппелин «отбомбился», сбросив на проходе на маршевые колонны южного корпуса порядка тридцати тонн флешетт[62]. Зараз. Менее чем за полчаса, имея для того достаточную скорость хода.

Однако командир цеппелина не стал сразу возвращаться на базу. Он решил провести разведку. Точнее, Жюля Верна прокатить над панорамой вражеской армии, находящейся в движении, да прочим корреспондентам позволив все заснять на фото и кинокамеры. Ну и глянуть. Мало ли что еще они упустили?

Так и оказалось.

Маршал Нодзи специально совершал обход слишком близко к позициям русских, чтобы их сумели заметить. Сначала с воздушных шаров, что постоянно висели над позициями Ренненкампфа. А потом уже и разъездами подтвердить наблюдение. По замыслу маршала Оямы, эти силы выглядели приманкой. Для борьбы с ними русские должны были бросить все свои резервы, если они у них, конечно, имелись. Или даже снять часть войск с основных позиций, дабы не допустить флангового охвата.

А тем временем севернее продвигались два облегченных корпуса генерала Ноги и Оку по куда большей дуге. Их задачей был проход к КВЖД в стороне от Ляо-Яна с занятием там обороны. И держаться подальше как от желающих прорваться с юга русских, так и от деблокирующих группировок, если Ренненкампф вдруг решится.

Но получилось то, что получилось.

С цеппелина их заметили. Подлетев ближе, распознали. И передали по небольшой радиостанции сведения в Ляо-Ян. Случайность. Чистая случайность, что опиралась на личную инициативу командира дирижабля и желание того покрасоваться. Но случилось то, что случилось. Два японских корпуса оказались вскрыты и обнаружены, несмотря на все предпринимаемые ими усилия. Дирижабль по ним бы «отбомбился», срывая маршевый переход. Но, увы, флешетты кончились. Требовалось возвращаться на базу и вручную загружать новую партию. Все тридцать тонн в контейнерах…

Ренненкампф отреагировал молниеносно.

Загрузил два полка на поезда и отправил их при поддержке бронепоезда и двух артиллерийских поездов задержать японцев. Поэтому, когда корпус Ноги практически вышел к КВЖД – его уже ждали. Причем не у самой железнодорожной насыпи, а выдвинувшись вперед. К сопкам. На которых и заняли оборону.

Японцы провели разведку боем и, выявив малочисленного противника, да еще и плохо окопавшегося, перешли в общее наступление. Обычным образом. Как их обучали немцы. То есть подходили к полю боя походными колоннами. Потом, потихоньку эволюционируя в плане формации, сближаться с противником. Накапливаться на первой стрелковой позиции в полутора-двух километрах от неприятеля. Откуда, ведя огонь на подавление из ручного стрелкового оружия, сближались и занимали вторую стрелковую позицию метрах в трехстах-пятистах. И уже оттуда густыми цепями, рывком неслись в штыковую атаку. Но что-то опять пошло не так… опять… в этой войне у японцев это уже стало обычным делом. Настолько, что даже и не удивляло…

Полковник Деникин лежал на вершине холма и вглядывался в наступающего противника. Само собой, не просто так, а с помощью бинокля. По-хорошему, место его было не тут, а на обратном склоне холма в импровизированном штабе его полка, который выдвинули вперед. В то время как второй находился в резерве, энергично окапываясь на подступах к железнодорожной насыпи и формируя вторую линию обороны.

Было страшно.

Очень страшно.

У Деникина под рукой был всего полк, а в поле перед ним развернулось полков пять. И, судя по разведданным, это только начало. Ибо где-то там бродило от трех до пяти дивизий или около того. Все это выглядело глупой жертвой, если бы не одно «но». Два артиллерийских поезда. Бронепоезд, который также пришел, да, вещь хорошая. Но он не обладал «длинной рукой». Вблизи – смерть всему живому. Вон сколько орудий и пулеметов. Артиллерийские же поезда, подошедшие без лишней помпы в конце апреля, олицетворяли собой надежду. Шанс. Будущее.

Ничего хитрого и сильно сложного в них не было, хотя Император любил и такое. Просто открыто расположенные 127-миллиметровые морские пушки, расположенные на поворотных станках с круговым вращением и большими углами возвышения. На каждой платформе располагалось по паре орудий. А чтобы пути не портились и с рельсов состав не срывало, орудия оснащались дульным тормозом-компенсатором. И это того стоило, так как время приведения батареи к бою теперь не превышало минуты. А потом столь же быстро можно было сорваться и уйти, выходя из-под возможного контрбатарейного огня. В каждом таком составе было по дюжине пятидюймовок. То есть, считай, полноценный дивизион. Да с сюрпризом: Николай Александрович решился отправить на фронт партию опытных боеприпасов. Слишком уж там горячо было. Это были новые шрапнели. Как и прежде диафрагменные. Только теперь вышибной заряд был усилен, а вместо круглых свинцовых шариков внутри снаряда в три слоя лежали кованые стальные стрелки. Этакие маленькие флешетты, напоминавшие своим видом то, что использовали в 37-миллиметровом гранатомете, только покрупнее и потяжелее. Стрелки вместо шариков само по себе хорошо, так как скорость теряют не так быстро, да и дешевле, ибо свинец – дорогой металл. Но важным было и другое. Император стремился максимизировать не столько летальность такого оружия, сколько всемерно увеличить количество раненых. Ведь каждый раненый – это обуза. Каждый раненый – это беда. Каждый раненый – это лишние расходы, перегруженный тыл и деморализация. Так что убойность этих шрапнельных компонентов была, может, и не самая высокая, но в старый добрый пятидюймовый снаряд их теперь влезало очень много, намного больше, чем раньше. А значит, и покрытие площадей получалось куда как гуще.

Вот этими снарядами 127-миллиметровые орудия и ударили. Все двадцать четыре штуки, работая по корректировке артиллерийских наблюдателей, расположившихся в передовом полку Деникина. Кинули туда «шнурки» связисты, вот и расположились, держа руку на пульсе, а трубку телефонного аппарата у уха. Каждый наблюдатель работал на свою батарею, гибко корректируя огонь. Как в какой-нибудь компьютерной игре. Только вместо мышки, которой ты кликал на замеченную цель, чтобы по ней ударили пушки «откуда-то из-за карты», приходилось устно это проговаривать по телефону.

Выбор пятидюймовых орудий был неслучаен, так как этот калибр являлся предельным для ручной перезарядки с сохранением хорошего темпа долгое время. Так-то и шесть дюймов руками заряжали, и кое-где даже восемь. Но только с «пятерки» можно «долбить» не только часто, но и долго. Что артиллерийские поезда и продемонстрировали, обрушив на японцев натурально град шрапнелей.

Орудия эти были морскими, длинноствольными. Гильзы и навеска пороха – аналогичная. Поэтому стреляли они далеко. Очень далеко по сухопутным меркам этих лет. При угле сорок пять градусов они закидывали снаряд аж на двадцать два километра. И что примечательно, трубки замедления шрапнелей были рассчитаны на эту дистанцию. Вот эти «длинные дудочки» и накрыли японцев, еще толком не рассредоточившихся по территории. То есть на ранних стадиях развертывания.

Бам. Бам.

Отработала орудийная платформа. И меньше чем через минуту над очередной маршевой колонной японцев вспухло два черных облачка. А на них самих просыпались щедрой горстью брошенные стальные кованые стрелки. Они втыкались, застревая, в телах людей, погружаясь на сантиметр или более. Кого-то убивали. Но не часто. Кого-то тяжело травмировали или увечили. Большинство же оказывались легкоранеными. Ничего смертельного. Просто такой дротик пробил ладонь или предплечье, вонзился в бедро или ступню. В любом случае – солдат становился малопригодным на какое-то время к полевой службе.

Генерал Ноги смотрел на это безобразие и от бессилия скрипел зубами. Он ничего ЭТОМУ противопоставить не мог. Ему было совершенно очевидно, что орудия стреляют откуда-то от железной дороги. А закинуть туда в ответ ему было нечего. Просто нечем. Тот артиллерийский парк, каким он располагал, не стрелял так далеко. Он было попытался вывести сразу пять дивизионов 75-миллиметровых пушек на дистанцию огня, но их с ходу обработали русские орудия. Они даже доехать не успели до намеченных позиций, как их накрыли чертовой шрапнелью. А там ведь в чистом поле куда от нее деться? Вот бойцы и бросились кто куда из тех, кому повезло избежать «гостинца».

Японская попытка фронтальной лобовой атаки на, казалось, плохо защищенные позиции провалилась полностью. Да как провалилась! Людей покосило – жуть! Через ранения преимущественно. Но кто им помощь окажет? В его корпусе столько медиков и медикаментов просто не имелось.

Пришлось генералу прекращать это бессмысленное действо. А днем следующего дня с удивлением обнаружить канонаду тех самых пушек, что накануне создали ему столько проблем в изрядном отдалении. Как Ноги потом узнал, они там отсыпали гостинцев его коллеге – генералу Оку, попавшему в совершенную неприятность.

Там ведь ладно посекло шрапнелью из пятидюймовок людей – жуть. Так еще и казаки нарисовались. Два полка. Вот они-то и высыпали лавой из-за сопок на солдат Оку, атаковав с ходу «белым оружием», то есть пикой и шашкой.

Рассеянные, деморализованные, лишенные порядка и управления войска, отходящие после провалившегося наступления и тяжелых потерь, просто не выдержали такого с собой обращения. Хорошо, что генерал Оку вводил в бой не всех. И сумел парировать атаку казаков плотным ружейным огнем, нанеся, к слову, тем немалые потери. Однако оставаться в столь сложной обстановке он не решился. Вступление в бой казаков оказалось неприятной неожиданностью. Сколько их подошло? Кто знает? Может, два полка, а может, и все десять. Точных ведь разведывательных данных о том, где именно казачьи части располагались на Дальнем Востоке, ни у Оку, ни у Ноги не было.

Но это генерал Ноги узнал уже к вечеру 21 мая. А в полдень, услышав отдаленную канонаду, обрадовался. Ушли, значит, орудия. Отошли. Вряд ли у русских в этих краях их столь много. А значит, что? Правильно. И можно попытаться реабилитироваться за вчерашний позор. Вот и отправил он солдатиков в бой. Широким фронтом. Массово. Задействовав все силы, какие у него были под рукой…

Антон Иванович сильно переживал из-за того, что второй полк, прикрывавший ему тылы, отбыл вместе с бронепоездом и артиллерийскими составами к новому месту прорыва. А он в одиночестве был вынужден прикрывать это направление.

И если вчера было просто страшно, видя перед собой такую махину войск, то теперь он едва сдерживался от паники. Ведь за его спиной не было ничего. Просто голая степь. А на него вновь шли японцы. Конечно, не в таком бесчисленном множестве, как накануне. Но все равно, продолжая многократно превосходить его полк в численности.

Цепочка сопок, на которых держали оборону роты полка Имперской гвардии, протянулась на несколько километров. По взглядам тех лет – совершенная глупость. Слишком низкая концентрация войск. Такую оборону должно было прорвать легко и просто. Практически без потерь и каких-либо мучений. Но это так было только по мнению германских и английских специалистов, консультирующих японцев. Русские, работавшие от новой своей доктрины, были иного мнения. Поэтому растянули еще до подхода супостата у оснований занятых сопок колючую проволоку в формате спиралей Бруно[63]. Очень удобных для такого рода задач. С банальной целью – критически затруднить японцам лобовые атаки на сопки. Ну те, не будь дураками, и рванули в свободные проходы между этими высотками, стремясь их обойти и выйти русским в тыл…

На подходах, конечно, их встречали огнем 87-миллиметровые легкие гаубицы, выполнявшие роль основных полевых орудий за неимением других. Но количества «стволов» и могущества снарядов им категорически не хватало по сравнению с отъехавшими пятидюймовками. Да и шрапнель у них была старая, обычная, со свинцовыми шариками в качестве поражающих элементов. Так что навредить они, конечно, навредили. Но остановить японцев не смогли. Поэтому в проходах между сопками эти толпы противника встретили станковые пулеметы. Хорошие такие «максимы» с водяным охлаждением, поливающие своих супостатов тяжелыми остроконечными пулями довольно мощных 8х63 патронов, что на такой дистанции прошивали иной раз и двоих бедолаг, стоящих рядом в одной диаметральной плоскости.

Особенно ушлые супротивники пытались растащить проволочные заграждения. Но их отгоняла метким огнем небольшая группа стрелков, специально следящая за этим делом. Так что на первый взгляд все получилось неплохо. Ведь японцы снова угодили в чудовищную мясорубку, теперь, правда, из фланкирующего огня станковых пулеметов.

Но Деникин упустил из вида важный момент – противник смог занять потерянные накануне орудия и применить их для обстрела русских позиций. Плотного такого обстрела. 87-миллиметровые легкие гаубицы, безусловно, включились в контрбатарейную борьбу. Благо что имели подходящую дальность огня. Но могущества их снарядов оказалось недостаточно, чтобы быстро угомонить этих восставших «зомби». Шрапнель-то всю они по японской пехоте расстреляли чуть ранее, а осколочно-фугасные снаряды потребовали более вдумчивого применения. Подавить-то в итоге подавили. Но японцы умудрились изрядно навредить станковым пулеметам, кое-где их разбив, а в основном – просто повредив и выведя из строя так или иначе. То есть по факту выключили плохо защищенные пулеметные гнезда из оборонительного контура русских.

И сразу – новая атака. В ней приняли участие накануне и легкораненые, так как сбить русских с позиций Ноги посчитал делом чести, ведь пятидюймовые орудия действительно отъехали и перед ними на сопках была просто горстка защитников. Что он и донес до каждого своего солдата. Дескать, они не мужчины, если не смогут. Вот и вышли все, кто смог выйти. Непрерывные цепочки шрапнельных разрывов их теперь не встречали. Плотный огонь станковых пулеметов тоже. Так что генерал был уверен – вот теперь он одержит успех.

Но нет.

Не вышло.

В ротах оказалось слишком много ручных пулеметов, сыгравших немаловажную роль. Но главное – это карабины в руках простых солдат. Эти адаптивные «винчестеры» развивали скорострельность, близкую к самозарядным образцам. На рывке и полном магазине. Удобство же смены магазина позволяло долбить из этих стволов с боевой скорострельностью даже выше, чем у многих ранних самозарядных винтовок, практикующих пачечное или обойменное заряжание.

Получился просто шквал огня.

Когда же самые упорные японцы прорвались ближе к русским позициям, в них полетели ручные гранаты. Важный психологический фактор, окончательно переломивший хребет японскому наступлению.

Воины страны Восходящего солнца не смогли. Они откатились, оставляя, как и во время первых двух атак, массу раненых и убитых. Генерал Ноги же был сломлен окончательно. А тут еще подоспела и новость о том, что Оку тоже «получил лопатой по лицу» и энергично отступает, опасаясь окружения казаками. Что вынудило Ноги быстро собираться и следовать примеру своего коллеги… спешно… слишком спешно… Повод-то, конечно, повод, но генерал и отсюда, от этого побоища, хотел поскорее убраться…

Деникин стоял на вершине сопки и смотрел на удаляющихся вдали японцев. Смотрел и не верил своим глазам. Голова его была перемотана. Правая рука тоже. А от полка осталось едва половина в строю. Остальных ранило или убило. Последний натиск японцев оказался самый губительный. Они подошли ближе всего и вели самый продуктивный стрелковый огонь. Ибо дистанция оказалась категорически маленькой. Хуже того – боеприпасы почти закончились. Никто не рассчитывал на такую интенсивность боев. Не ожидали. Поэтому к каждой 87-миллиметровой легкой гаубице оставалось по пять-шесть снарядов. Осколочно-фугасных, а не шрапнельных, эти еще в обед кончились. Из обычных патронов – на каждого стрелка имелось сотни по три-четыре примерно, что совсем немного на фоне расходов отражения последнего приступа. Даже для пулеметов, и то жиденько выходило, хоть и лучше.

Не подрассчитали…

Но японцы уходили… они отступали… спешно…

И Деникин не верил своим глазам. В его голове просто не укладывалось то, что они сумели устоять… что они сумели удержаться…

Глава 8

1904 год, 22 мая, Ляо-Ян

Раннее утро. Пять часов.

Солнце. Туман. Тишина.

И тут вся эта идиллия разорвалась орудиями, которые взахлеб, перебивая друг друга, стали «читать свой рэп» или исполнять какую-то кошмарную композицию в стиле а капелла. Стрелять начало все, что могло добрасывать свои снаряды до японских позиций.

В каждой дивизии имелось штатно по дивизиону длинноствольных 87-миллиметровых полевых пушек и два дивизиона 107-мм полевых гаубиц. Плюс, в интересах корпуса, Ренненкампфу был придан дивизион 107-миллиметровых тяжелых пушек и два дивизиона 152-миллиметровых тяжелых гаубиц. Имелись и полевые мортиры калибром 152 мм и 203 мм, но они до японцев не добивали. Но это все – штатная полевая артиллерия. Дополнительно для укрепления обороны корпус имел два отдельных артиллерийских полка, укомплектованных 107-миллиметровыми полевыми гаубицами. И целую батарею 152-миллиметровых осадных пушек, приданных Ренненкампфу для контрбатарейной борьбы. Кроме того, Ляо-Ян был усилен двумя железнодорожными дивизионами 127-миллиметровых орудий, одним 203-миллиметровым и одним 305-миллиметровым. Само собой – морских орудий, длинноствольных.

Сила!

Огромная сила[64]!

Где шрапнелью, где осколочно-фугасными снарядами она и ударила. И если полевая артиллерия работала обычными снарядами, то железнодорожная оперировала игрушками новыми, которые с собой и привезла. Кроме стреловидной шрапнели, там имелись и гранаты нового типа, точнее, бомбы, если в старой классификации говорить. Это были большого удлинения относительно тонкостенные стальные чушки, у которых вдоль внутренней поверхности корпуса плотно укладывалась спираль из насеченной стальной проволоки. У 127-миллиметровых в один слой, у 203-миллиметровых – в два, у 305-миллиметровых в три.

Ну и взрывчатое вещество было не просто пироксилином в том или ином варианте или там тротилом, а смесью на основе гексогена[65]. Ганс Геннинг в 1899 году получил патент на способ производства этого «лекарственного препарата[66]». А в 1900 году в России уже открылась небольшая фабрика по его выпуску. Совсем крошечная, чтобы не привлекать излишнее внимание. В 1901 году еще одна, покрупнее. В 1902-м еще три. И все разбросаны на просторах России, прикрывшись совершенно нейтральными названиями. Так что к началу 1904 года в распоряжении Императора были определенные запасы гексогена, которые он и применил, чтобы локально усилить свою артиллерию. Много ведь не требовалось. Чай, не Первая мировая и не Вторая. Тот же 127-миллиметровый снаряд массой около тридцати килограммов вмещал порядка четырех с гаком килограммов взрывчатого вещества. Ну пусть пять кило для равного счета. На тысячу таких «подарков» требовалось, соответственно, пять тонн взрывчатки, для производства которой нужно было всего две тонны гексогена. Много. Но вполне терпимо. И он мог себе это позволить. Но, увы, корабельные снаряды Тихоокеанского флота и 2-й эскадры переоснастить не успели. Хотя Император хотел. Тянули до последнего, опасаясь утечек, вот и умудрились перехитрить сами себя.

Но не суть. Главное – железнодорожная артиллерия под Ляо-Яном вдарила так, что земля затряслась. Особой надобности накрывать едва окопавшиеся японские силы ни 203-миллиметровыми, ни 305-миллиметровыми снарядами, да еще такими мощными, не было. Там и калибры пожиже справились бы. Но Ренненкампф ударил, считая, что хуже не будет. Так и оказалось. Деморализация от обстрела такими тяжелыми калибрами стала чудовищной, не столько убивая, сколько раздавливая психику в лепешку.

А потом вперед пошла пехота и полетел дирижабль.

Наступление Ренненкампф проводил силами сразу двух дивизий, стремясь массировать свои невеликие силы. При этом артиллерия не прекращала долбить, ведя огонь на подавление и не давая японцам сильно высовываться и обстреливать наступающую русскую пехоту.

Сначала выключились 305-миллиметровые орудия, потом 203-миллиметровые, 152-миллиметровые и 127-миллиметровые. Дальше 107-миллиметровые, и, наконец, когда до японских позиций было около ста пятидесяти метров, замолчали 87-миллиметровые пушки. Из-за угрозы поражения своих.

Японцы не строили оборону эшелонированно в глубину. Это пока применялось только русскими, вкупе с концепцией гибкой обороны. Поэтому проводить так называемое «артиллерийское наступление» не было смысла. Некуда его вести. Вот стволы и замолчали. А солдаты, не теряя ни секунды, бегом ринулись вперед, стремясь как можно скорее достигнуть вражеских траншей. Все роты, взводы и отделения были поделены на рабочие тройки – звенья. В каждой из которых двое держали стрелковое оружие на изготовку, готовясь прикрывать товарища. А третий шел с гранатой в руке и готовился ее кинуть.

Ничего хитрого. Обычная «немецкая» «колотушка» копеечной цены. Терочный запал. Начинка амматолом. Банальность. Хоть и не все одно опережающая эпоху.

Секунда. Вторая. Третья.

И солдатики единым порывом дернули за фарфоровые кольца. А потом гранаты полетели в траншеи, откуда уже начали потихоньку высовываться японцы. По их любопытным моськам, правда, тут же стреляли прикрывающие. Но все одно – требовалось спешить.

Раз.

И волна взрывов прокатилась по траншеям. Не очень стройная. Не очень ладная. Кое-где и мимо гранату бросили. Где-то и метателя пристрелили. Но и того, что прогремело – хватило с избытком.

Взбежав на бруствер, бойцы, не спускаясь, начали расстреливать все, что копошилось внизу. Во все, даже в, казалось, мертвые тела летели «контрольные» пули. Благо что русские карабины «lever-action» позволяли работать очень быстро и ловко…

И тут японская пехота, расположенная в тылу, включая отошедшие части Ноги, Оку и Нодзи, перешла в наступление. Маршал Ояма не мог упустить такой возможности. Ведь русских было вон – раз-два и обчелся. Всего две дивизии. Причем на японских позициях, а не на своих. Массы станковых пулеметов и легких полевых гаубиц у них не было. А значит, что? Правильно. Их нужно попытаться достать.

Никаких условностей. Никаких приготовлений. Никакой потери времени. Просто всем, кто был еще на ногах, был отдан приказ: «Примкнуть штыки!» и «В атаку!». Он бросил в атаку всех. Вообще всех. Даже поваров и конюхов. И сам, достав из ножен свой клинок, пошел в бой. Смерть или победа! Позор его от поражений был настолько нестерпим, что он иначе и поступить не мог.

– БАНЗАЙ!!! – раздалось громовое эхо над полем.

И огромная масса людей бесформенной, рассеянной толпой побежала вперед. В атаку! Пытаясь перекричать свой страх перед, казалось, непобедимым противником. Пытаясь утолить свою ярость в крови этих проклятых гайдзинов.

И тут в дело вновь вступили 127-миллиметровые морские пушки железнодорожных дивизионов. Две дюжины стволов ударили на пределе своей скорострельности шрапнелью. Той самой, со множеством стрелок вместо свинцовых шариков. Плюс им «подтявкивали» 203-миллиметровый дивизион и 305-миллиметровый, неспособные, конечно, даже близко достигать такой плотности обстрела. А вдоль фронта двинулся дирижабль, который только этого и ждал. Собственно, эта контратака была предсказуема. Поэтому Ренненкампф решил усилить плотность огня и за его счет. И без него, конечно, справились бы, как он думал. Но если дирижабль есть, то почему он должен простаивать?

Большая, густая, очень сильно эшелонированная и безумно орущая толпа попала под ураганный обстрел. Смерть с небес! Стальной дождь! Как только потом этот обстрел ни называли. Но сильная разреженность толпы и ее непомерная величина давали о себе знать. Шрапнель и флешетты летели больше в землю. И японцы умудрялись прорываться к позициям русской пехоты. Впрочем, им это не сильно помогало.

Карабины «Браунинг» и ручные пулеметы Мадсена сметали их по мере набегания. Ведь действительно густой толпы не получилось, способной задавить своей массой. А тот разреженный, рыхлый пирог, что прибывал, можно было вполне «умиротворять» ружейно-пулеметным огнем. Благо что карабины давали боевую скорострельность на уровне или даже выше, чем у «СКС-45» либо «М1» «Гарант». А ручные пулеметы и того выше. Плюс гранаты. Их у бойцов хватало. Поэтому то и дело в этой трескотне выстрелов раздавались взрывы. Бум. Бам. Бабах.

На генеральных позициях русских тем временем не зевали. Увидев этот апокалиптический зерг-раш, что устроили японцы, командиры батарей 87-миллиметровых легких гаубиц и станковых пулеметов начали действовать. «Станкачи» выдергивали из ДЗОТов и, подхватив на руки, бегом тащили вперед, стараясь выйти на позиции прикрытия. А легкие «полковушки» пришлось сворачивать, впрягая в конные упряжки, и вывозить вперед. Можно было и так катить, но слишком далеко. И все в темпе, в темпе. С языком на плече.

Бум. Бум. Бум.

Заработали с закрытых позиций остальные орудия, стремясь насытить фронт огнем шрапнельных и осколочно-фугасных снарядов. Ренненкампф как-то не ожидал, что контратака будет ТАКОЙ.

Бам. Бам. Бам.

Наконец застучали многочисленные 87-миллиметровые легкие гаубицы, накрывшие просто стеной разрывов ближайшую полосу обороны. Метрах в ста пятидесяти перед занятыми русской пехотой японскими траншеями.

Тра-та-та. Тра-та-та.

Подключились станковые пулеметы, занявшие удачные позиции для обстрела набегающей пехоты поверх голов своих солдат.

Стреляло все, что могло стрелять. А что не могло – сбрасывало флешетты. Даже несколько сотен казаков, что стояли в тылу корпуса для нужд тылового охранения и разъездов, и те готовились атаковать «белым» оружием, прикрывая отход своей пехоты, если та дрогнет и побежит…

Конь Павла Карловича, постоянно всхрапывая и нервничая, медленно ступал ногами по измученной земле. А он сам с трудом удерживал душевное равновесие, наблюдая развернувшуюся перед ним поистине апокалиптическую картину.

Японцы отошли. Бросили свои тяжелые вооружения, обоз и в полном беспорядке бежали. Но оставили после себя целое поле трупов. Именно трупов. Поэтому оказывать медицинскую помощь раненым было некому. Своих бы обслужить. Поэтому Ренненкампф выпустил казаков, чтобы те оказали последнее милосердие тем японцам, кто имел средние или тяжелые ранения. То есть почти всем, кто остался живым на поле после завершения боя. Потому как все, кто мог ходить, сбежали.

Это была катастрофа!

Он никогда не видел СТОЛЬКО смертей. Сразу. В одном месте. Трупы. Трупы. Трупы… везде одни трупы… куда ни глянь. Он просто не знал, что со всем этим делать и как дальше жить. Война войной. Но это… это было чем-то запредельным.

Его конь остановился возле тела в дорогом мундире. Он осторожно слез с коня и перевернул труп. Так и есть. Это был маршал Ояма. Стреловидная шрапнель попала ему в живот и бедро. Он упал. И был добит флешеттой, пробившей насквозь его грудную клетку.

Японская армия была разбита. Но она и не могла выиграть. Слишком несоизмерим был технический уровень оснащения войск, тактики и организации. Японцы пытались. Честно пытались. Но что они могли? Применяя устаревшие тактики и приемы, они стали слишком уязвимы. А отсутствие современной полевой артиллерии, способной вести контрбатарейную борьбу, не оставляло им никаких шансов. Да, дирижабль стал сюрпризом. Но он удивил всех. Никто ведь до конца и не знал, зачем Император возится с этими удивительно дорогими игрушками. А оно вот что оказалось. Впрочем, дирижабль не изменил ничего. Даже той артиллерии, что у Ренненкампфа имелась, хватало для уверенной победы. Ну, может быть, не совсем в лоб, но измором и от обороны.

Впрочем, в этой последней атаке японцы почти что добились невозможного. Они практически прыгнули выше головы. Еще бы немного. Еще чуть-чуть… Не будь дирижабля, они бы дорвались до ближнего боя и могли вынудить дивизии отойти. Да как отойти! С огромными потерями! Но обошлось. Ну как обошлось? Дивизии устояли. Но до половины личного состава корова языком слизнула. Да и остальные оказались в немалой степени деморализованы…

Славная победа.

Страшная победа.

Колоссальная победа.

Глава 9

1904 год, 24 мая, Ляо-Ян

После поражения под Ляо-Яном северная армия Японии, что блокировала Ренненкампфа, отступила на юго-восток к Фын-хуан-чен. Большие потери сделали ее совершенно небоеспособной. На время. Но Ренненкампф не преследовал маршала Нодзи, который возглавил армию после гибели Ояма. И по оперативной информации удалось выяснить, что корпус русских совершенно обескровлен и деморализован. Слишком большие потери. Пиррова победа. Да и вообще – Ояма почти смог. Поэтому Нодзи решается на попытку реванша, поняв, как нужно действовать. Нащупав, наконец, слабое место в русской обороне. Ну, во всяком случае, как он подумал.

К югу от Ляо-Яна, в районе Инкоу, стоял блокирующий корпус японской пехоты. Вот его-то Нодзи и бросил в атаку…

Полночь. 24 мая. Темнота.

Семен Янковский курил, по привычке прикрывая огонек папиросы, дабы не было световой демаскировки. Японцы отступали, и было бы недурно последовать за ними, продолжая щипать и мучить беспокоящими обстрелами. Но, увы, Ренненкампф не пожелал отправлять ЧВК в бой. Это был его резерв. По-настоящему неприкосновенный запас в недавней битве, который он держал до последнего. Да, у Павла Карловича была еще в резерве дивизия Имперской гвардии. Немало. Но в случае провала контрудара на ее плечи легла бы задача парировать несущихся за отступающими русскими японцев. Лоб в лоб. Глаза в глаза. Стоять насмерть и держать позиции. В такой ситуации никаких маневров не совершить. Любое неловкое движение – и опрокинут, стопчут. Поэтому ЧВК и держались чуть в тылу, в стороне, располагаясь на южном фасе позицией корпуса.

Тихо тлела папироса. Стрекотали какие-то насекомые. Семен осторожно прошелся вдоль позиций своих ребят, принюхиваясь и присматриваясь к округе. Привычка «волка войны» въелась в него. Он уже даже в сортир не ходил, не прикинув, как он оттуда отступать будет в случае чего. И тут сквозь тучи проступил жиденький полумесяц блеклой луны, осветивший на время бескрайнюю степь, что раскинулась перед позициями ЧВК, уходя почти до горизонта. Янковский замер, несколько секунд вглядываясь в далекие «миражи». И, едва слышно, сквозь зубы чертыхнувшись, бегом отправился на ротный узел связи, отшвырнув папиросу куда-то не глядя.

– Японцы, – коротко бросил он, ворвавшись в ротную землянку.

– Что «японцы»? – поведя уставшим взглядом, спросил ротный.

– Наступают. Полем. Молча. Сейчас у десятой балки.

– Твою мать! – выдал ротный и начал отдавать распоряжения через присутствовавших в землянке вестовых. А потом взял трубку телефона у связиста и доложился наверх.

Японцы шли тихо, стараясь не выдать своего приближения. Поэтому ротный решил не демонстрировать раньше времени информированности. А то еще побегут, ускорив развитие событий. О чем и сообщил командованию. Там одобрили. Уточнили несколько деталей. И отдав несколько приказов, разорвали связь. Ротный повесил трубку. Напряженно взглянул на Семена и криво улыбнулся.

– Ну, что стоишь? Принимай с узлового склада ящики с гранатами и боеприпасами. И готовь своих. Ну! Бегом!

– Есть готовить к бою! – козырнул Янковский, уже выбегая из землянки.

Минут десять спустя бухнула пусковая установка и в воздух взлетел осветительный снаряд, повиснув в воздухе яркой звездой. Потом еще, еще и еще.

А следом за ними ударили легкие 87-миллиметровые гаубицы, засыпая наступающих противников шрапнелью. Обычной шрапнелью. Но все одно – неприятно. Тем более что скорострельность этих, по своей сути пехотных, орудий была впечатляющей – порядка дюжины выстрелов в минуту.

Японцы, которых спугнули, побежали вперед, громко крича. Стараясь как можно скорее сблизиться с русскими позициями. Но как только они минули отметку в полтора километра, как к легким гаубицам подключились 37-миллиметровые гранатометы и станковые пулеметы. Не прицельно. Вести какой-либо прицельный огонь в текущих условиях было невозможно. Они просто ставили завесу по секторам.

Гранатометы били игольчатой шрапнелью на пределе своей скорострельности – порядка двадцати выстрелов в минуту. Станковые пулеметы работали также на износ. Чтобы избежать порчи кожухов водяного охлаждения, им открыли крышки, позволяя воде спокойно испаряться. А дабы продлить время до критического перегрева стволов, бойцы прокачивали воду ножной помпой, отводя закипающую воду в пустую тару, сменяя ее свежей, холодной из стоящих рядом канистр.

Чуть попозже к делу подключились и ручные пулеметы, работавшие по уже более-менее различимым группам противника. И ручные карабины, совокупно с дающими очень неплохую плотность обстрела…

ЧВК – не Имперская гвардия. И та – хороша в плане насыщения коллективным и автоматическим оружием. Тут же – и вообще аншлаг был подобных технических средств.

Поняв, что дело пахнет керосином и японцы очевидно прорываются, командир ЧВК принял решение покинуть позиции. Быстро и организованно. Прикрывая друг друга, бойцы отходили. Унося на себе свои пулеметы и гранатометы.

Кроме высокого уровня организации и грамотности отступления ЧВК имело еще одно важнейшее преимущество – минное поле. Несколько переживая на тему опасности порученного им участка, наемники заминировали предполье перед собой. Сделав его комплексно сложным в плане преодоления. Колючая проволока, «чеснок», гранаты на «растяжках». И не «колотушки» с терочным запалом, а яйцеобразные гранаты, которые выделялись им только для специальных операций. Внутри штампованного корпуса была уложена проволока с насечкой для увеличения количества осколков. Но главное – взрыватели были очень похожими на УЗРГ по своему принципу. Что позволяло поставить на подходах к позициям ЧВК целую сеть импровизированных противопехотных мин, в которую и влетели японцы по темноте.

Крики и стоны от знакомства с «чесноком» просто утонули в сплошной серии разрывов, которая покрыла полосу глубиной порядка десяти метров. Для японцев, правда, это выглядело так, словно их чем-то залповым обстреляли. Поэтому они как ни в чем не бывало пробежали еще полсотни метров и с разгона влетели в новую полосу гранатных «растяжек». А потом, чуть погодя, и еще в одну.

Бойцы ЧВК тем временем отходили во вторую линию траншей.

Наконец японцы ворвались в первую линию траншей. И ничего… ничего и никого. Пусто.

Они ринулись по ходам сообщения, пытаясь настигнуть русских. Но уперлись в кинжальный огонь станковых пулеметов. А сверху на них посыпались гранаты из 37-миллиметровых гранатометов. Не шрапнель. Нет. Она была не очень удачна в сложившейся ситуации. А осколочно-фугасные гранаты.

Японцы попытались выбраться из траншей и обойти проблемные участки. Но плотный огонь из ручных пулеметов и карабинов загнал их обратно. Это ведь не поле, где страх гнал вперед. Это укрепления, где можно спрятаться и укрыться.

Однако уже четверть часа спустя ЧВК вновь пришлось отходить. Теперь уже на последний, третий рубеж обороны. Слишком высока стала угроза флангового охвата. А потом и ее покинуть стало необходимо, отходя к казармам. Туда, где спешно укреплялись бойцы Имперской гвардии.

Лезть на позиции ЧВК они не стали. Слишком тесно. Да и фронт узкий. А вот укрепиться у казарм выглядело неплохой идеей. Тут и второй этаж, позволяющий развернуть там неплохо защищенные пулеметные гнезда. Да и навалить примитивных брустверов из мешков с песком. Ренненкампф прекрасно понимал проблему немногочисленности своих войск, поэтому не пренебрегал всякого рода перестраховками. Поэтому на случай прорыва японцев таких мешков было заготовлено много. Их кидали на тачки и быстро свозили к нужным участкам, складывая вполне себе действенные укрытия от стрелкового огня и осколков.

С легких гаубиц, что имелись в распоряжении ЧВК, пришлось снять замки, а их сами оставить. Это люди могли по ходам сообщения отходить, а орудия – только те, что на руках можно было утащить. Слишком часто и много стреляли. Вне укрытия ты трупом становился очень быстро.

ЧВК откатилась, продержавшись едва полчаса. Но против такой громадины это было достижение! Эпичное! Славное! Пройдя сквозь позиции двух пехотных полков, она отошла глубже. Ребята были пустыми – боеприпасов почти не осталось. Да и чуть-чуть передохнуть требовалось. Хоть немного перевести дух.

А тем временем та самая третья дивизия Имперской гвардии, что не принимала участие в битве 22 мая, обходила японцев с восточного фланга. Налегке…

Но это было уже лишним.

Потому как по бывшим позициям ЧВК и ее окрестностям ударили 107-миллиметровые полевые гаубицы в числе шести дивизионов. Осколочно-фугасными снарядами. Что поставило жирную точку в японском ночном наступлении. Оно перешло в решительное бегство…

Светало.

Семен Янковский курил папироску, прислонившись к стене казармы и зажмурившись, подставлял лицо лучам утреннего солнца. Он улыбался. Еще один бой. И он жив. Опять жив. Даже не зацепило.

Кто-то подошел.

Семен открыл глаза и скосил их.

Это был ротный. Папиросы он не уважал, как и сигареты. Вот и сейчас довольно скалился, зажав в зубах трубку.

– Трофейная команда уже вышла.

– Мы участвуем?

– Нет. А ты хочешь?

– Да ну, – пожав плечами, ответил Янковский. – Японцы бедны, и вкус у них странный. Чего с них брать?

– Это ты зря.

– Что? Думаешь, есть чего интересного?

– Думаю, – продолжая скалиться, ответил ротный. – Пойдем.

Короткая прогулка. И вот уже общий круг. Считай, все ЧВК собрались, кроме убитых и раненых. Но у них, ясное дело, причины уважительные, особенно у первых.

– Семен, – произнес командир ЧВК. – Сегодня мы все живы только благодаря тебе. Не заметил бы японцев – и конец нам. Поэтому от лица всех ребят я хочу тебя поблагодарить и вручить вот это…

Сказал и кивнул одному из бойцов. Тот ловко скинул тряпицу, которой прикрывал что-то. И передал командиру «какую-то хрень».

– Ребята говорят – дорогая вещь. Ко-то[67], как сказывают сами японцы, старый меч. Мы его у офицера убитого взяли. По документам – аристократ родовитый. Вот – владей.

– Ну ребята… ну спасибо… – едва выдавил из себя Семен, впечатленный подарком. – Не ожидал. Серьезно, не ожидал. Я ведь просто делал свою работу.

– За работу тебе отдельно заплатят, – подмигнул командир, намекая на премиальные. – А это – просто от души. От коллег по опасному бизнесу, которые благодаря тебе смогут еще немного покуролесить…

Глава 10

1904 год, 25 мая, Цусимский пролив

Приведя себя в порядок, из Порт-Артура выступил отряд корветов под командованием контр-адмирала Колчака. Ему надлежало деблокировать русскую группировку на Хоккайдо, восстановив ее снабжение. Ну и поддержать огнем бортовой артиллерии, дабы уже сковырнуть засевших на перешейке японцев. Остров нужно было дожимать, создавая тактическую угрозу десанта на Хонсю.

Но в Цусимском проливе их уже ждал адмирал Камимура со своими «карасиками». Опять, видимо, сработали «китайские рыболовы», которыми японцы постоянно пользовались для разведки.

Колчак сжал кулаки до побелевших костяшек, напряженно обдумывая ситуацию. Как лучше поступить? Да, у него шесть кораблей, не уступающих водоизмещением японцам. И скорость их заметно выше. Но вот калибр орудий – ощутимо жиже. Конечно, у японцев всего по четыре восьмидюймовых ствола на корабль. Но это все равно – сильно больше, чем ни одного. При таком раскладе потерять один или даже более своих кораблей – плевый вопрос. Фортуна! Лотерея! Только в путь можно «гостинцев» наловить. Кроме того, у японских «карасиков» и «чешуя» была. Крепкие, в общем. Но и отступать как-то…

Как там было в известном фильме?

– Нас будет трое, из которых один ранен. В придачу неопытный юноша. А скажут, скажут, что нас было четверо.

– Атос, но отступать как-то…

– Я предлагаю драку.

– Возьмите меня! Господа! Вы не пожалеете!

…

– Мы будем иметь честь атаковать вас!

– А этот – мой!

Разумеется, Колчаку не довелось посмотреть этот фильм просто потому, что его не только не сняли, но и не могли снять. Для этого не имелось подходящей техники и актеров, еще даже не родившихся. Но в его голове творилось что-то очень похожее на описанный эпизод. Поэтому, чуть-чуть поколебавшись, он направил свои корабли на сближение с противником. И закрутилось…

Используя решительное преимущество в скорости хода и дальности стрельбы, отряд Колчака строго выдерживал дистанцию с противником. Так, чтобы у японцев могли стрелять только восьмидюймовые орудия, а «шестерки» – нет. При их казематном расположении и так-то имелась куча ограничений. А тут еще и традиция добавилась, которая урезала и без того скромные пределы до «разумных» углов, как считали адмиралы тех лет. Ведь в момент строительства этих самых броненосных крейсеров никто в мире, кроме, пожалуй, Императора, не планировал ведение морского боя на дистанциях свыше десяти-пятнадцати кабельтовых. Вот и пожалуйста. Результат налицо.

И с углами намудрили, и с пристрелкой не справились. Так что корабли Камимуры долбили в белый свет, что в копеечку. Ну не совсем, конечно. Но пристрелка шла полными залпами «восьмерок», что было отдельной формой садизма со стороны русских. Ведь перезарядка этих 203-миллиметровых орудий была ручной, что для довольно худеньких и дохленьких японцев тех лет становилось настоящим испытанием. И если первые залпы шли неплохо, бодренько, то с каждым последующим запал пропадал из-за стремительно нарастающей усталости. Ну тяжелы японцам тех лет были такие снаряды, тяжелы. Они только-только ступили на путь современного развития, а потому банально еще не успели «отожраться», увеличившись в росте и габаритах. Так что стреляли стволы мало, редко и невпопад, пытаясь нащупать на глазок корабли русских. Ведь с оптикой там тоже было все не слава богу.

В то время как корветы Колчака, разбившись на пары, обстреливали сразу три цели, которые менялись в зависимости от маневра. Стреляли и поминали добрым словом Императора, которого ранее всем миром хаяли за дальномеры. Дескать, зачем они нужны? Куда их столько? К чему все эти учения? Все равно это никому не надо. И так далее. Из-за чего с каждого корвета по шесть раз в минуту улетала дюжина шестидюймовых снарядов. Не очень точно из-за рассеивания и маневров. Но порядка одного процента попаданий удавалось придерживаться.

Наконец после часового боя, поняв, что он безнадежно проигрывает, Камимура демонстративно отвернул и начал отходить. Ведь он добился всего трех попаданий в русские корабли, не повлиявшие ровным счетом ни на что. А его крейсера выглядели избитыми калеками. Ведь русские уже расстреляли по ним целую прорву боеприпасов, работая от больших чисел. Считай – по триста шестьдесят выстрелов на ствол или около того. Еще чуть-чуть – и все. Проступит пустое дно артиллерийских погребов. Но и результат был – дай боже! Больше двухсот пятидесяти попаданий по броненосным крейсерам Камимуры. Многое ушло в броневую защиту японцев, которая показала себя отлично. Но многое попало и в «нежные тушки» кораблей, не защищенное ничем, из-за чего они все представляли собой один сплошной костер, чадящий густым, жирным дымом. Из-за чего «асамойды» еле ползли на скорости около восьми узлов, совершенно потеряв боеспособность. Даже восьмидюймовые стволы из-за задымлений и категорической усталости личного состава стреляли не чаще раза в пару минут. Очень хотелось подойти поближе и торпедировать супротивника. Но… Колчак не решился. И так судьбу испытал славно. Мог и «чемоданов» нахватать да ретироваться с поля боя с позором. Ну таким… небольшим… потому что формально Камимура был сильнее. Но все равно. Идти дальше и рисковать сильнее он не стал. Все-таки восьмидюймовые пушки выглядели слишком опасными. Особенно с той дистанции, с которой можно было японцев торпедировать.

– Дробь! – громко и отчетливо произнес команду к прекращению огня Колчак. – По всем кораблям доложить о потерях и исправности. Сообщить остаток боеприпасов.

– Слушаюсь! – козырнул адъютант и бросился к переговорному устройству.

– Курс – норд – норд-ост. Правь западнее островов, – отдал он приказ командиру корабля.

Контр-адмирал очень сильно переживал, что, застав корабли противника в проливе Лаперуза или Цугару, он не сможет вступить с ними в бой. Однако обошлось.

Новость о том, что Камимура вступил в бой с Колчаком, очень скоро стала достоянием общественности. Вот все корабли, контролирующие эти проливы, и отошли задолго до подхода русских. На всякий случай. Особенно после того, как связь с Камимурой из-за разбитых радиостанций или порванных антенн была потеряна. Поэтому, покрутившись, повертевшись, Колчак вызвал из Владивостока транспорт с боеприпасами и танкер для дозаправки. А сам встал вблизи южной оконечности Хоккайдо, занявшись налаживанием взаимодействия с русским десантом. Готовясь работать орудиями по их запросам. Для чего требовалось опять-таки дождаться кораблей из Владивостока, включая один эсминец, который смог бы встать на якорь поближе к берегу, кинуть туда телефонный шнурок и выступить в качестве ретранслятора связи от «сухопутных крыс» к «благородным пиратам», то есть морякам…

Часть 3

Ошметки дубовой рощи

– Жить хочешь?

– Так точно! Мечтаю, ваше превосходительство.

– Герой не видит людей.

– Ожидают со вчерашнего вечера, за углом.

к/ф «Убить дракона»

Глава 1

1904 год, 1 июня, Москва

Николай Александрович прогуливался по собственному кабинету, находясь в приподнятом, хоть и несколько нервозном настроении. И было с чего.

Успех русских войск во время второго сражения в Желтом море и поражение Камимуры при Цусиме явно и решительно изменили обстановку в Маньчжурии. Особенно после того, как Ренненкампф сумел удержать позиции под Ляо-Яном, отразив многократно превосходящие силы японской пехоты. А Колчак, поддержав десант на Хоккайдо, позволил тому выбить остатки японских войск с острова.

Буквально за какую-то неделю изменилось все. Япония из очевидного победителя превратилась в «сельского дурачка», которого заманили в смертельную ловушку. А Россия стала новым фаворитом в этой войне.

Конечно, второе сражение в Желтом море было не очень показательным. Ну утонул один броненосец. Но генерального сражения ведь не было и в целом, а формальное превосходство русских над японцами было хоть и значительным, но не подавляющим. Да и вообще – европейские эксперты давали очень противоречивые оценки данному бою. Единственный «цивилизованный» специалист, который присутствовал в том сражении – английский наблюдатель, – погиб. А словам японцев верили далеко не все. Сводя многое к случайности и низким боевым качествам собственно японцев, рейтинг которых после завершения Ляо-Янского сражения упал совершенно. Имея ТАКОЕ численное и тактическое преимущество, проиграть? Такое могли только зулусы или еще какие туземные дикари. Это просто невозможно. Технически. Никак. Что проецировалось и на морские сражения, низводя японцев буквально до статуса типа «обезьяна с гранатой». Дескать, дали дикарям современное оружие, а они взяли и не разобрались, какой стороной оно стреляет… вот и потери большие…

Да, если бы Ояма сумел разбить Ренненкампфа, все было бы иначе. У японцев возникала реальная возможность продвинуться по КВЖД до Байкала и засесть там в горах в глухую оборону. А потом спокойно дожать Порт-Артур и Владивосток. Как показала Русско-турецкая война 1877–1878 годов, штурмовать хорошо окопавшегося противника в горах будет категорически сложно. Конечно, оставался еще фактор флота, но линкоры не могут быть всюду. И пока флот Японии не будет разбит, блокада не будет полной. Тем более что при некотором желании японцы могли завозить все необходимое через тот же Китай на китайских же джонках. То есть, даже несмотря на усиление Тихоокеанского флота, японцы вполне могли выиграть эту войну. Если бы Ояма не промахнулся. Но он не смог…

Хуже того. Не справился и Камимура, едва доползя до Сасебо. Что совокупно привело к деблокированию Порт-Артура, оставлению Инкоу с Хоккайдо и отходу от Ляо-Яна. Японцы перебрались в Восточную Маньчжурию, под Фын-хуан-чен, где в условиях сложного, сильно пересеченного ландшафта начали готовиться к обороне.

Следствием этого крутого поворота фондовый рынок тряхнуло так, что мама дорогая. Акции и облигации многих ключевых российских и пророссийских игроков начали расти, а ценные бумаги японцев и их сторонников полетели в пропасть. Причем Император специально сбрасывал свои пакеты российских бумаг в самом начале игры, скупая их по дешевке на пике падения. А японские акции и облигации, которые он же и выкупал через своих агентов в самом начале, теперь, на пике роста, продал. Очень просто быть успешным биржевым игроком, если ты сам формируешь рыночное поведение.

Особенно в таком масштабе!

Ведь у Императора, который тщательно готовился к этой войне, были очень приличные запасы свободных средств для того, чтобы «в одну каску» влиять на рынок. Тут же он просто усугублял и без того идущие тренды, усиливая и усугубляя биржевые кризисы и взлеты. И не только за счет рыночной интервенции, но и благодаря средствам массовой дезинформации… эм… информации. Например, он уже на следующий день после сражения в Цусимском проливе опубликовал в ведущих российских газетах достаточно подробные характеристики линкоров, фрегатов и корветов. Именно линкоров, а не батарейных броненосцев, пояснив, что к чему и зачем.

Это был взрыв! Катастрофа! Феерия!

Эксперты попытались парировать этот удар, высказав свои сомнения. Дескать, Император приукрашивает действительность и банально всех пугает. Но рынок прорвало. Там начался неистовый ураган. То есть то, что Николаю Александровичу и требовалось.

Европейские элиты восприняли эти все «шалости» слишком близко к сердцу. Поэтому вдобавок к Австро-Венгрии, которая для маневров уже мобилизовала порядка миллиона человек, присоединилась Германия. Тоже начав учения. Специально для того, чтобы Император не перебрасывал на Дальний Восток войска из европейской части России. Более того, по неофициальным каналам ему шепнули, что если он не поймет намеков, то вынудит уважаемых людей к решительным действиям.

Цирк, да и только.

Николай Александрович был уверен – ни Германия, ни Австро-Венгрия к войне не готовы. И начинать ее не собираются. Определенный шанс, конечно, оставался, но ради его парирования Имперская разведка готовила операцию «Василек» по подрыву ключевых железнодорожных мостов в этих славных державах. Ну а что? Как еще можно было парировать их уже по факту проведенную мобилизацию?

Впрочем, каждый день таких игрищ стоил им денег. А война – это всего лишь продолжение политики другими средствами. Поэтому успокаивать соседей и пытаться найти способ добиться прекращения мобилизации он не стремился. Это у него война шла в рамках плана, сметы и финансовых ожиданий. А у них? Ради чего они теряли эти весьма внушительные средства, срывая работу своих заводов и фабрик? А ведь на дворе был еще и май… посевная… да и вообще…

– Идиоты… – тяжело вздыхая, комментировал он обычно поведение своих германских соседей. В приватном кругу, разумеется…

И тут вошла Клеопатра, вырывая его из потока собственных мыслей. Император остановился и залюбовался ею. Несмотря на рождение трех сыновей, она все еще была прекрасна. Видимо, сказывались генетика и особый подход к питанию и здоровью. Ведь она продолжала заниматься танцами для себя и мужа. То есть, считай, фитнесом в каком-то роде. В общем – в его глазах она была сказкой. Изящной, ухоженной и очень красивой сказкой.

Сегодня был день коронации. Ее коронации. Поэтому она цвела, как весенний сад, переполняемая позитивными эмоциями, что делало ее еще красивее. Ну… не совсем коронации. Ведь Николай уже лично возложил корону на ее головку после венчания.

Все дело было в статусе. Ну вот какой статус был у Клеопатры Карловны? Императрица? Да. Формально. Но не как полноценная правительница, как супруга Императора. То есть, по сути своей, принцесса-консорт. И это вкупе с репутацией «царской шлюхи» ставило ее в очень непростое положение среди августейших фамилий уже много лет. Конечно, Николай Александрович протолкнул ее на роль президента Панамы. Но это ничего толком не поменяло. Все-таки президент для любого из монархов – не более чем «еще один чиновник».

Так вот, продумывая пути решения этого затруднения уже не первый год, Император решился на один специфический шаг, который не претворял жизнь до недавнего времени. Поводов не было. А тут все к одному.

Идея пришла к нему случайно. Он крутил в руках монету и в какой-то момент залип, уставившись на двуглавого орла. И вспомнил, что еще Софья Палеолог начала риторику, что, дескать, Москва – Третий Рим. А значит, что? Правильно. Единственный законный наследник Византии и, как следствие, единой и неделимой Римской империи. Ну, опосредованно. И если с наследием Западной части древней империи были определенные вопросы, то на преемственность от Византии и на ее наследие обычно претендовали только османы. То есть никто не претендовал, так как османы в этом плане были для России не конкуренты по ряду причин. Тут и статус единственной в мире ортодоксальной христианской державы, и перебравшийся в Москву Вселенский Патриарх, и вековая культурная традиция, и многое другое. Вот Николай Александрович и задумался, а не формализовать ли всю эту публичную риторику? Ну а что? Наследник? Наследник. Значит, нужно как-то это все оформлять и вступать в права…

Клеопатра была уже одета и полностью готова к церемонии. На ней был костюм, стилизованный под древний греческий образец. Но только стилизованный. В целом же он был предельно эффектен и подчеркивал ее красоту, будучи в некоторой степени провокационным и вызывающим. Золото, драгоценные камни, шелка, проступающие фрагменты стройного, подтянутого и очень изящного тела. Целомудрие? Нет, не слышали. Весь ее вид был вызовом. Провокацией. Цепляющей взгляд и дразнящей красотой с явным эротизмом и грацией.

Сам Николай был также облачен в костюм, стилизованный под античность. Но если Клеопатра спекулировала на образе Афродиты, то Император находился в облике, близком к тому, в котором пребывал Ален Делон в фильме «Астерикс на Олимпийских играх». Даже золоченую мускульную кирасу надел. Разве что, в отличие от облика Цезаря из фильма, он был еще опоясан мечом с изящным листовидным лезвием – ксифосом.

Цирк? Маскарад? Может быть. Но почему нет? В конце концов, мир меняют не скромники и серые мышки.

Николай взял ее под руку и неспешной походкой отправился на выход. Чисто выбритое его лицо, слегка самодовольная улыбка и холодный, жесткий взгляд дополняли задуманный театральный образ.

А дальше началось шоу.

Фееричное шоу, созданное по канонам XXI века, но на технологической базе начала XX. С некоторыми поправками, но не суть. Здесь было все, что супруги смогли придумать. И музыка, подаваемая через электрические усилители с колонками. И фейерверк с салютом. И фаэр-шоу. И факельное шествие. И большие народные гуляния, которые скрытно и потихоньку готовили уже больше года, потихоньку, так как перелом в войне был не определен по срокам. И уличные представления…

Вместо позднего строгого и глубоко религиозного обряда Николай Александрович вместе с Клеопатрой попытались создать ритуальное шоу, с одной стороны, предельно публичное, а с другой – красочное и ориентированное максимально на светскую составляющую, на толпу, на простых людей. Откуда и маскарад. Откуда и весь связанный с ним цирк.

Вступление было безобидно. Вселенский Патриарх в новом Кафедральном соборе Святой Софии на Воробьевых горах в Москве провел Литургию. Император и Императрица присутствовали на них, укрывшись балахонами из власяницы[68] с глубокими капюшонами, которые укрывали их с головы до пят.

А потом началось…

Патриарх начал проповедь, рассказывая о славных делах Империи ромеев. Очень нетипичная ситуация для Православной церкви, для которой культура проповедей к началу XX века была совершенно нехарактерной. Особенно на таких мероприятиях. А тут – «нате на лопате». Да какую странную проповедь!

Присутствовавшие гости сильно удивились. Ведь очень многие просто не знали о том, что именно готовится, и ожидали чего-то иного. Ну праздник какой-то. Ну были объявлены выходные с оплатой их за чаем Императора. Везде, кроме зоны Чрезвычайной Ситуации, где работники просто получали дополнительную, единовременную выплату. Ну так и что?

Отработав на новогодних торжествах 1904 года, были задействованы громкоговорители с большим масштабом – их применили уже во всех крупных или очень важных городах империи. Даже во Владивостоке и Порт-Артуре. Туда передавалась проповедь, оформляясь словами диктора, который после нее продолжил вести первую трансляцию в истории, описывая все происходящее. С музыкальными паузами, потому как ему приходилось переходить с одной рабочей площадки на другую, дабы иметь возможность комментировать.

Ну так вот.

Вселенский Патриарх долго и со страстью рассказывал о славных делах державы ромеев, что безвременно покинула этот бренный мир. Когда же он закончил, вперед вышел Николай Александрович и, встав на правое колено, торжественно возвестил, что с сего момента Россия объявляется наследницей и преемницей Византии, принимая на себя все ее права и обязательства – финансовые, дипломатические, духовные, юридические, духовные, территориальные и прочее, прочее, прочее.

– Что скажешь, брат? – обратился Вселенский Патриарх к высшему иерарху Александрийского патриархата.

– Любо сердцу моему слышать слова такие, – ответил тот.

Потом также были опрошены антиохийский патриарх и иерусалимский, благо что все руководители востока древней Пентархии присутствовали на церемонии. И все сказали – любо. Так что Вселенский Патриарх, завершив этот вопрос, повернулся к Николаю Александровичу и произнес:

– Встань, сын мой. Встань и делай сказанное. Я же от имени всех древних иерархов славной державы ромеев благословляю тебя. И, по праву пастыря духовного, прославляю древними титулами. Встань, Император. Встань, принцепс. Встань, трибун плебса. Встань, доминус державы. Встань, Август.

Николай Александрович встал.

Стоявшие рядом сподручные легко скинули с него власяницу, и он предстал во всей красе своего костюма. Патриарх подошел и, протянув Императору копье, выполненное наподобие копья гоплита – дори, произнес:

– Веди нас.

Потом Патриарх вручил Николаю позолоченный щит, созданный по аналогии с щитом гоплита – асписом, произнес:

– Защищай нас.

И, наконец, надев на голову золотой лавровый венец, завершил формулу словами:

– Властвуй над нами!

Картина маслом! Клоун на каникулах!

Но никто не смеялся. Для той, насквозь пропитанной мистикой эпохи это все было очень серьезно. По всей Европе бегали толпы магов, экстрасенсов, старцев и прочих шарлатанов, а игрища с заряжанием воды у телевизора в 90-е были детским лепетом по сравнению с той мистической истерией, что охватывала весь Старый Свет. А тут раз – и наследник Византии. Причем ранней, а не поздней. Эффектный резонансный ход, направленный на общественное сознание, одержимое всяким бредом.

А дальше Николай совершил очередной неожиданный шаг, целью которого было уже прямое унижение августейших фамилий Европы. Он провозгласил свою супругу своим соправителем. Считай, объявил цезарем в старой Имперской терминологии. То есть поднял из статуса «просто женщины, которая рожает Императору детей», до монарха-соправителя одной из Великих держав.

Решило ли это вопрос шуточек в духе «царской шлюхи»? Отчасти. Ведь он провел весь ритуал, так что перед лицом верующих людей все было чисто и правильно. А в глазах августейших фамилий это был шаг, равный вводу Калигулой коня в Сенат. Не потому, что Клеопатра была чем-то плоха. Нет. Она, в отличие от грязных языков, оказалась очень порядочной девушкой… Однако, несмотря на раздражение и категорическое недовольство, августейшие фамилии Европы теперь были вынуждены с ней считаться из-за изменившегося статуса. Просто так игнорировать ее было нельзя.

Они вышли из Кафедрального собора Святой Софии и остановились на его верхней ступеньке. Сотни фотографов защелками камерами. Плюс работало несколько кинокамер, которые, кстати, и в соборе присутствовали. Да и вообще – по всему городу, так как Николай Александрович планировал потом смонтировать из всего этого агитационный фильм.

Дав возможность папарацци сделать свое дело, августейшая чета под звуки Имперского марша[69] проследовала к стоящей у нижней ступеньки храма белой, позолоченной колеснице-квадриги. И поехала в сопровождении почетного эскорта по Москве. Дабы посетить разные места для гуляний, где уже начиналось торжество…

Глава 2

1904 год, 2 июня, Москва

– Вы серьезно? – повел бровью Император, стараясь не выказывать своего раздражения.

– К сожалению, – мрачно и понуро произнес французский посол. – Мы пытались их образумить, но…

– Ступайте, – максимально небрежно махнул рукой Николай Александрович с самым благодушно-невозмутимым видом, какой он только мог из себя выдавить. – Я благодарен вам за эти известия.

Посол покинул кабинет, и с Императора слетела натянутая маска, оставляя холодную решительность и жестокость, проступившую на нем словно кость на мертвеце.

Спустя пять часов у него уже был экстренный совет.

– Что удалось выяснить?

– Англичане действительно договорились о посредничестве с Чили. Все подробности сделки выяснить не удалось, но суть заключается в том, что Великобритания передает Чили восемь своих эскадренных броненосцев типа «Формидебл»[70] и четыре броненосных крейсера типа «Дрейк»[71] в лизинг. То есть во временное пользование за плату. А те, в свою очередь, передают их в лизинг уже Японии. Ведь Чили не связаны никакими ограничениями европейских держав.

– Прелестно, просто прелестно… – процедил Николай Александрович. – А где японцы возьмут экипажи?

– Все корабли укомплектованы «добровольцами», – тихо произнес начальник Имперской разведки. – Это их старые экипажи, которые отправили в продолжительный отпуск. Точно так же, как поступали мы с офицерами в Южной Африке.

– Вот даже как… интересно…

– В Германии, Австро-Венгрии и Великобритании открылись пункты набора добровольцев. Они переполнены.

– Моряков?

– В пехоту, кавалерию, артиллерию. Сейчас большой конвой, который отправят в Японию под прикрытием броненосного флота.

– Я полагаю, что эти добровольцы такие, как и на кораблях?

– Да.

– Вы можете оценить их масштаб? Сколько эти страны перебрасывают войск?

– Никак нет.

– Ясно. Дмитрий Алексеевич, – обратился Император к военному министру. – Подготовьте, пожалуйста, в двухдневный срок измененный график отпусков личного состава Имперской гвардии. Официально они отправятся отдыхать в Среднюю Азию, Крым и на Кавказ. На самом деле – на Дальний Восток, в частном порядке. Нам нужно восстановить численность потрепанных дивизий Ренненкампфа в самые сжатые сроки, не привлекая к этому внимания. Если получится, то накопить еще несколько полков или хотя бы батальонов резерва в формате резервов для текущего пополнения дивизий в ходе боев.

– Слушаюсь.

– Михаил Николаевич, – обратился Николай Александрович к канцлеру. – Нужно перебросить туда еще пару пятидюймовых дивизионов. Они показали себя очень хорошо. Также требуется что-то придумать с временными железнодорожными путями в Маньчжурии, чтобы дивизионы могли наступать вместе с пехотой. Кроме того, очень остро стоит вопрос об оснащении флота новыми боеприпасами. Особенно для линкоров и фрегатов. Кровь из носа, но их нужно обеспечить боеприпасами в сжатые сроки. Если получится – остальные дальневосточные части. Но флот – приоритет. Предупредите фон Эссена о гостях. Пускай готовится.

– Ему действовать, как и раньше, осторожно?

– Полная свобода действий…

Глава 3

1904 год, 11 июня, Порт-Лисий

После утопления «Микасы» японцы развернули самую отчаянную минную постановку у всех более-менее значимых узлов Желтого моря, где могли ходить русские корабли. Каждую ночь где-нибудь вываливали кучу мин. То у Порта-Дальнего, то у Порта-Лисьего, то у Инкоу, то у устья Ялу. Даже подходы к Чемульпо перекрыли минными банками, проводя конвои по достаточно сложному маршруту. Но больше всего резвились вокруг городов-спутников Порт-Артура. Имевшиеся в регионе тральщики оказались просто неспособны бороться с такой интенсивностью минной войны.

И тут Петр Ильич Кузьмин выступил с неожиданным решением. Почему бы не демонтировать акустические посты Порт-Артура и не развернуть их на новых опасных направлениях? Заказав в Санкт-Петербурге дополнительное оборудование для оснащения старых позиций. Ну, вдруг японцы сообразят? Все-таки оборудование будет ехать долго, а результат нужен уже сейчас.

Идея руководству понравилась. Ее творчески доработали, «выписав» еще несколько железнодорожных дивизионов пятидюймовок и пусковых установок для осветительных снарядов с запасом последних. Чтобы если не утопить японцев, то хотя бы шугануть. А то подрывы пошли чередой. И все гражданские суда. Ведь тральщики прикрывали операции значимых кораблей эскадры, на остальные задачи их просто не хватало.

Вот Петра, как вышедшего с инициативой, и отправили среди прочих задумку реализовывать. Поэтому очень скоро он оказался «в полях». Аккурат недалеко от Порта-Лисий, на прекрасно подходящем для этого мысе. Тут-то все и случилось… Из утреннего тумана выступили три японских эсминца и, вместо того, чтобы начать сбрасывать мины, они направились к берегу. Да и забиты они оказались не бомбами, а людьми. Заметив Кузьмина и его команду, что возилась с чем-то там на берегу, они открыли огонь из 76-миллиметровых орудий, которые были на них установлены. И очень неплохо стреляли… если бы Кузьмин не сообразил, что дело пахнет керосином, и постарался увести своих людей в укрытия. А оттуда, подключив телефонный аппарат к уже проведенному кабелю, связался и доложил о нападении.

Но спрятаться в укрытие – не значит отойти. Прижав огнем артиллерии и не давая даже высунуться, японцы начали высаживать десант на шлюпках. На самом деле целью их атаки была не эта точка, а наблюдательный пункт, расположенный чуть дальше. Но эти русские, явно чего-то сооружающие на столь выдающемся в море мысе. Это было неспроста. И четко просматривалось интересное оборудование, наваленное чуть в стороне, под импровизированным навесом. Вот туда-то они как раз старались не попадать…

У Петра, как у командира, имелся пистолет «Люгер» и легкий карабин «Маузер». У его подчиненных только легкие карабины. Все-таки они находились в зоне риска. Поэтому их вооружали достойно. Так-то, повседневно, только сам Петр носил пистолет. Но выезжая на операцию или заступая на пост, вооружался. В самом начале подобным его подразделениям выдавали карабины «Браунинг». Но позже, после серии рапортов и дурацких эпизодов, их заменили на более компактные и удобные в ношении «Маузеры»[72].

Укрытия – обычные щели против артиллерийского обстрела. Их отрыли сразу после организации туалета. Так требовалось по уставу. А Петр его старался без нужды не нарушать. Но щели – не траншеи. В них сложно драться. Из них тяжело отстреливаться. Хотя, конечно, это было намного лучше, чем ничего.

И вот наступила тишина. Эсминцы прекратили стрелять.

Петр осторожно выглянул и увидел, что к берегу пристало с десяток шлюпок с бойцами противника. Ничего особенного в плане вооружения – простые винтовки. Поэтому, подождав, пока эти супротивники подойдут поближе, метров на пятьдесят, Кузьмин открыл огонь из своего легкого карабина.

Пам-пам-пам… Застучал его самозарядный агрегат, легко удерживаемый двумя руками. Чему способствовали передняя ручка и откидной приклад. А рядом, высунувшись из щели, открыли огонь и его подчиненные. Так что бедных японцев буквально сдуло за какие-то секунд пятнадцать.

Отстрелялись. И обратно в щель.

И очень своевременно. Поняв, что произошло, на эсминцах вновь открыли огонь по позициям русских. Ураганный огонь. Стреляя не только из 76-миллиметровых пушек, но и из всего, что ни есть. Дистанция ведь была вполне подходящая для того, чтобы стрелять даже из винтовок.

Минут десять длился этот обстрел, нацеленный на то, чтобы гарантированно подавить русских. После чего к берегу вновь направились шлюпки с десантом. Благо что их было много там припасено. Видимо, готовились провести какую-то диверсию.

Высадились.

Подошли поближе.

И тут снова несколько бойцов, во главе с Петром, высунулись и отстреляли по магазину в японцев. Но их уже было сильно меньше, а японцев – больше, чем в первой волне. Поэтому японцев не перебили или ранили всех, как в первый раз, а сильно проредили и вынудили залечь. Залечь и отстреливаться. Не потому что русские были видны. А чтобы на эсминцах не подумали о том, что их всех перебили, и снова не открыли артиллерийский огонь, добивая своих.

Но тут из тумана вынырнул «Святослав» – дежурный эсминец, стоявший в Порте-Лисий, дабы парировать выявленные попытки постановки мин.

Японские эсминцы застопорили ход и дрейфовали, ожидая развязки событий на берегу. Машины держали под парами, но все же хода совсем не имели. Поэтому вышедший из тумана «Святослав» развернул торпедные аппараты и без малейшего стеснения отправил все свои рыбки широким веером. Два пятитрубных аппарата разрядились в считаные секунды. Пам. Пам. Пам. Захлопали они, выстреливая сжатым воздухом «серебристые рыбки».

Вместе с тем заработали и четыре 127-миллиметровые морские пушки, размещенные каждая в своей легкой башне. Их поставили именно в башнях не столько для защиты от осколков, сколько для нормальной механизации и прикрытия от воды, чтобы проще и удобнее было работать даже в сложных условиях. Заряжание было ручным. Да. Зато имелся гидравлический досылатель, ускоряющий этот процесс при любых углах наведения и возвышения. Да и вообще башня шустро вращалась, удобно и легко наводясь даже на быстрые и юркие цели.

Дистанция была небольшой. Кабельтовых пять. Однако, прежде чем торпеды успели дойти до своих целей, пятидюймовые пушки «Святослава» дали по десятку выстрелов[73].

Одновременно с этим обработали и побережье. Только не пятидюймовками, а 20-миллиметровыми «картечницами» Максима, которых на эсминце данного типа стояло по две установки.

Хайрем Максим по просьбе Императора взял старые картечницы Гатлинга, принятые на вооружение еще при посредничестве Горлова еще в начале 1870-х годов. Заменил им стволы на новые, толстостенные, под 20-миллиметровые выстрелы, разработанные для крепостного «ружья Мосина». Ну и прикрутил туда ленточное питание[74] и электрический привод! Получилась удивительно скорострельная штука. Вж-ж-ж-ж. Вж-ж-ж-ж. Вж-ж-ж-ж. Секунд двадцать пять – тридцать. И на берегу оказались перебиты все японцы. Да так перебиты, что их потом по частям пришлось собирать, ибо этот «гатлинг» просто нарубил их в капусту. Нашинковал.

Прозвучала серия взрывов.

Это торпеды достигли японских эсминцев.

А «Святослав», огибая дымящиеся корпуса двух противников, продолжает стрелять из своих 127-мм пушек по третьему. И, изредка, из 20-мм «гатлингов». Белого флага ведь нет. Так и что? Значит, не сдаются. Эффект от коротких очередей был чудовищным! Вж-ж-ж-ж. И та толпа людей, что скопилась на эсминцах, просто взрывалась кровью и ошметками тел, разлетающихся в разные сторону. Вж-ж-ж-ж. И в рубке третьего эсминца все легли. Тонкая обшивка просто не выдерживала 20-миллиметровых пуль, которые прошивали ее насквозь. Раз. И внутри рубки оказалась заготовка для тушенки… из нашинкованных людей, забрызгавших собой все стены внутри… и потолок. Страшно, аж жуть…

Петр очнулся от забытья. С трудом разлепил глаза и уставился на белый потолок. Он совсем не походил на те облака, что проплывали где-то далеко в небе, когда он лежал раненый там, в щели. Его задели двумя пулями. Он истекал кровью. И чувствовал, что умирает. Но было хорошо. Он был счастлив… он смог сбежать от того проклятия, в которое сам по глупости вляпался.

На него нахлынули воспоминания.

Вот они с Изабеллой после разговора по душам вновь встречаются. На людях. Чтобы видели те, кто за ними приглядывал. Улыбаются. И даже целуются. Это было так странно. Она была такой вкусной… но ему было настолько тошно, что приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не оттолкнуть ее, не скривиться в отвращении…

А потом они пошли на концерт. Его снова претворял Шаляпин. Как тогда, в тот злосчастный день, когда он все понял… и по проклятому стечению обстоятельств выжил. Убила бы Изабелла его, и все. И никакой душевной боли. А так…

Кузьмин на концерте полностью сосредоточился на певице, на Наталье Либорской, что выступала во вступлении вместе с Шаляпиным. Да и вообще старался раствориться в песнях и музыке, отвлекаясь от всего в мире. Вступление, как обычно, было совершенно невпопад. Потому как этот джазовый[75] концерт полностью с ним диссонировал. Песни лились одна за другой. Наталья старалась. Где она одна. Где с ней пел Шаляпин, которому к этому выступлению уступили мужской голос, так как он уже разучил непривычные композиции. Петр смотрел тогда на эту актрису, слушал ее, пытаясь поймать настроение, энергетику, смысл обычно ускользающей от него музыки. И невольно любовался. Изредка отвлекаясь и, оглянувшись, натыкаясь на напряженное и натянуто довольное лицо Изабеллы. Наигранное до отвращения…

От этого воспоминания Петр резко открыл глаза, скривился и едва слышно застонал.

– Тише, тише, – вдруг произнес ненавистный голос, и кто-то тряпочкой промокнул пот у него на лбу.

Петр скосился и замер. Рядом с его постелью сидела она… Изабелла. И вид имела самый уставший, измученный, с кругами под глазами. Хуже того, эта су…, эта женщина удивительно органично имитировала заботу и какую-то обеспокоенность.

– Что ты здесь делаешь?! – с нескрываемой ненавистью и раздражением в голосе прохрипел он. И они встретились взглядами. Он ее буквально испепелял. А она… она заплакала… смотрела на него с болью в глазах и беззвучно плакала. По ее щекам медленно текли редкие слезы. И явно уже не первые. Лицо, такое ухоженное обычно, выглядело не только сильно уставшим, но и заплаканным… и даже чуть припухшим.

– Уходи! – прохрипел он с прямо-таки вибрирующим, звенящим раздражением.

– Молодой человек, – раздался откуда-то сбоку незнакомый мужской голос. – Что вы себе позволяете? Ваша невеста уже пятые сутки ночи не спит, ухаживает за вами, обмывает, утку выносит, всячески помогает врачам. А вы? Понимаю, вам неловко представать перед ней в столь беспомощном виде, но проявите уважение. Медсестер не хватает, так как к нам перебросили раненых из-под Ляо-Яна. И если бы не ее старания, вы бы тут заросли уже в собственном говне.

Петр раздраженно глянул на того, кто это говорил, и как-то потупился. Перед ним стоял уже немолодой врач самого усталого, прямо-таки изможденного вида и смотрел на него с осуждением.

– Я… – попытался что-то пробормотать Кузьмин, но доктор его перебил.

– Извольте извиниться перед девушкой. Она вас, бредящего, в забытьи, с ложечки бульоном отпаивала. Говно за вами возила. Ваша жизнь была в ее руках. Она вас выходила. С того света вытащила. А вы? Что вы себе позволяете?!

Петр нервно кивнул и с круглыми от удивления глазами повернулся к Изабелле. Та продолжала тихо плакать, поджав губы, и с нескрываемой болью смотреть на него.

– Я жду, – настойчиво произнес врач.

– Прости меня, – с огромным трудом выдавил из себя Петр заплетающимся языком. Он стал словно пьяным от этой новости. Его будто бы обухом по лбу приложили.

– Так-то лучше, – сказал доктор и вышел, тихо прикрыв дверь отдельной палаты, в которой Кузьмин лежал.

– Зачем? – после долгой, очень долгой паузы прошептал Кузьмин. – Моя смерть сделала бы твою жизнь легче… проще…

– Легче и проще? – горько усмехнулась она.

– Этот приказал? – вяло кивнул парень куда-то в сторону.

– Этот пришел только на второй день. Велел перевести тебя в отдельную палату. Сказал главврачу, что ты герой. Спас какое-то секретное оборудование от захвата японцами.

– И что?

– Я узнала раньше. И прибежала сюда сразу. А ты… ты трус и мерзавец! Ты знаешь это?! Трус! Неужели ты так меня испугался?! Сбежать захотел, малодушный?!

– А что ты хотела? Чтобы мы как те мыши из анекдота плакали, кололись, но продолжали есть кактус? Жить с женщиной, которая меня ненавидит и презирает? Самой не противно?

– И поэтому ты решил пойти и погибнуть?

– Я просто выполнял свой долг. До конца.

– Дурак… – совсем расплакавшись, прошептала она.

– Тебе-то чего?

– Не понимаешь?

– Нет, – ответил Петр, продолжая смотреть на Изабеллу каким-то не верящим взглядом. – Тебе было бы проще, если бы я умер. Дама ты видная. Уделила бы внимание какому-нибудь полковнику или капитану…

– Замолчи! – неожиданно резко и жестко произнесла она.

– Не нравится? Так я не в обиду. Я же честно. Просто положила бы мне подушку на лицо. И все. Тихо бы преставился. А утром поплакала бы перед людьми…

– Я написала отцу.

– Что?

– Я написала своему отцу, что ты сделал мне предложение. И я приняла его.

– Ты дура? – с жалостью в голосе спросил Петр. – Твоя шляхетская сущность презирает мое крестьянское происхождение, а польская кровь ненавидит мою русскую. Как ты жить будешь с этим? Как МЫ жить будем с этим? Как… – попытался сказать он еще что-то, чтобы уязвить ее, но она накрыла его рот своей ладонью.

– Помолчи.

– Ма-ме-му? – промычал Петр, удивленно выгнув брови.

– Потому что дурачок, – усмехнулась она и, чуть завалив голову набок, посмотрела на него с удивительно ласковой улыбкой.

– Поясни. Я тебя не понимаю, – все равно не унимался Петр, когда она, чуть помедлив, убрала руку с его рта. Он просто не понимал, что произошло, почему эта женщина ТАК переменилась.

– Ты говоришь, что ты крестьянин. Но это чушь и вздор! Крестьяне робеют перед врагом и спину гнут или по лесам прячутся. Молчи! Я уже через пару часов после того боя все знала. Твои мне все рассказали. В крестьянине нет того чувства чести, какое заставляет с гордо поднятой головой идти на смерть. Ты не крестьянин. Неотесанный болван – да, но не крестьянин… уже не крестьянин.

– Допустим, – чуть помедлив, произнес Петр. – А что делать с русской кровью?

– Ничего, – пожав плечами, сказала она. – Придется как-то смириться. Как и тебе с моей польской.

– Ты так в этом уверена?

– На третий день после ранения тебе пришло письмо от родителей. Его принесли сюда и оставили мне. Я его вскрыла и прочла. Там столько ошибок, – покачала она головой. – Они едва умеют писать, да? Но это не страшно. Я им ответила. Ты ведь не против? Представилась твоей невестой и описала твой подвиг, а также то, что тебя ранили. Написала, что ты был в беспамятстве, но идешь на поправку, хотя пока не можешь сам писать. Вот и просил меня помочь. Привет им от тебя передала, здоровья пожелала.

– Ну ты и тварь… – произнес Петр на удивление беззлобно.

– И сказано было, – назидательно подняв палец, заявила она удивительно пафосным тоном, – каждой твари надобно пару, если кратко пересказывать библейское послание Ною.

Сказала и улыбнулась, продолжая смотреть на парня ласковым, нежным взглядом.

– Видимо, – согласился с ней Петр и тоже улыбнулся. Он так и не понял, что перемкнуло в этой расчетливой головенке, но ее изменение к себе он чувствовал. Холодность и подчеркнутая дистанция куда-то ушли. Она не изменилась. Нет. Он был уверен – это все та же тварь и мерзавка, что и раньше. Но к нему она почему-то теперь относилась совсем иначе, чем во время их последней встречи. Почему? Он не понимал. Но… ему это было очень приятно. Потому как она ему нравилась, ужасно нравилась, если уж говорить честно… он ее любил и ненавидел… страшный коктейль…

Глава 4

1904 год, 15 июня, окрестности Сасебо

Николай Оттович фон Эссен, получив полную свободу действия и все силы Тихоокеанского флота под свой контроль, закусил удила. Что ему требовалось? Не допустить объединения английской эскадры с японским флотом. У него, конечно, корабли сильные, но тогда противников окажется чего-то совсем много. А это риски, совершенно лишние и бесполезные. То есть он считал нужным вынудить японцев на генеральное сражение при текущем раскладе.

Легко сказать – вынудить, но как это сделать? Правильно. Спровоцировать. Не зря же все офицеры Имперской гвардии были обязаны практиковаться в командно-штабных играх и за слишком низкие результаты могли из этой самой гвардии вылететь. Более того, эти их успехи в, казалось бы, отвлеченных играх сказывались и на их карьере самым решительным образом. Да, личные качества, нужные им как командирам, конечно, важны. И навыки управления людьми, и умение выступать перед толпой, и прочее. Но каждое следующее повышение без определенных успехов в командно-штабных играх было просто не получить. Особенно на флаг-офицерские должности[76].

Поэтому к 1904 году полковника в армии или капитана во флоте Имперской гвардии России, которые ничего не смыслили в современной тактике, стратегии, управлении персоналом и административно-штабной работе, просто было не сыскать. Более того, они все имели высшее образование. Поголовно. А чтобы перейти на следующий ранг, то есть занять первую флаг-офицерскую должность, требовалось качественно улучшить свои знания не только по указанным направлениям, но и очень неплохо разбираться в службах тылового обеспечения. Хуже того, образование теперь должно быть не просто высшее, а высшее техническое или дополненное специальными курсами, например при Академии Генерального штаба.

Ну и так далее.

Брат, сват, друг и ослик с золотом продолжали, конечно, работать. Однако Имперскую гвардию Император курировал лично, требуя публичной аттестации офицеров перед своими будущими коллегами и, в случае «залетов» по коррупции или еще каких подлогов, карал нещадно, невзирая на чины и заслуги. В Имперском ополчении еще как-то продвинуться по связям и взяткам можно было. Хоть и непросто, так как Николай Александрович туда тоже посматривал. А вот в Имперской гвардии уже нет. Самому честно продвигаться было и проще, и дешевле, и безопаснее. Первые годы, конечно, пытались. Как без этого? Но потом затихли попытки. Притерлись механизмы. Отобрались подходящие офицеры, которые сами стали выступать этаким фактором самоподдерживающегося контроля. Что приводило к отбору лучших из лучших среди всех служак в гвардию, то есть войска постоянной готовности, в числе которых были не только сухопутные части, но и весь Военно-Морской флот.

Дополнительным моментом было еще и то, что Император с самого начала 1890-х годов искал по всей стране талантов. Может быть, странных людей, малопригодных к жизни, но талантливых. Этот обладает очень острым зрением вдаль, но подслеповат вблизи. Так и что? Дефект разве? Нет. На дальномеры пойдет. А этот считает в уме удивительно быстро. Значит, счетоводом в центр управления огнем отправится. Их ведь организовывали не только в интересах боевых кораблей первого ранга. Нет. Каждый корпус Имперской гвардии имел свой ЦУА. Сильно отличный от корабельного и намного крупнее. Но не суть. Главное, что этих, быстро считающих в уме ребят требовалось много. Поэтому Имперские комиссары лазали по всей стране и выискивали их. И не только по своей стране. Разведка не брезговала и отправить человечка куда-нибудь в бразильские джунгли или отдаленное ранчо Техаса, чтобы найти талант. И, если слухи подтверждаются, привлечь его на службу.

Поэтому Эссен был уверен в своих силах как никто. Тут и знание реальных характеристик кораблей, полностью освоенных прекрасно обученным профессиональным экипажем. И целая масса талантов с самородками, каковыми эти самые профессионалы были обильно сдобрены. Он знал – японцев они разобьют. Возможно, и объединенный флот японцев с англичанами. Но лучше, конечно, не рисковать. Так что Эссен собрал все свои силы, загрузил оба полка морской пехоты на большие десантные корабли и отправился к острову Кюсю, под Сасебо.

БДК были построены по принципу кораблей-доков с переменной осадкой. На корме была откидная аппарель, открывающая доступ к собственно плавучему доку. По умолчанию – сухому. В нем стояли те самые десантные катера, которые применяли во время высадки на Хоккайдо. Чтобы катера могли выйти, БДК набирал воду в специальные цистерны, увеличивая осадку на три метра. Потом помпами отбирал воду и возвращался в обычное положение. Данные десантные корабли имели развитую надстройку, свободно вмещающую полк морской пехоты со всеми видами коллективного вооружения и большим запасом боеприпасов, продовольствия и прочих «расходников». Плюс имел штатный, хорошо оборудованный госпиталь с операционными, рентген-комнатой и так далее. В общем – красота!

Вот эти корабли и подошли к полуострову, что раскинулся длинным хвостом к югу от Нагасаки, и, под прикрытием эсминцев, начали высадку. Там, конечно, были какие-то посты наблюдения. И даже вскорости появились отряды самообороны. Но жидкие, плохо вооруженные и совершенно не обученные.

Морская же пехота в Российской империи была самой что ни на есть тяжелой пехотой нового времени. В классическом понимании этого слова. То есть тяжело вооруженной с массой коллективного оружия. Тут и ручные пулеметы, и станковые, и те самые 37-миллиметровые гранатометы, и крепостные ружья, и горная артиллерия. Причем насыщена этими средствами морская пехота была очень хорошо. На уровне лейб-гвардии. Так что отряды самообороны сдувало. Особенно при поддержке огня с эсминцев. Сигнальная ракета в нужную сторону и 127-миллиметровые орудия обрабатывали указанный квадрат. Не так много и требовалось подобных «гостинцев», чтобы разнести роту или даже батальон не успевшей окопаться пехоты…

Десант на Кюсю! В Токио началась истерика. Потому что все свои сухопутные силы они отправляли либо в Маньчжурию, либо для укрепления обороны на севере Хонсю. На Кюсю же почти ничего не было. И быстро перебросить было нечего и неоткуда. На том же Хоккайдо тоже стояли русские войска и имелись десантные средства. Так что Того дали строгий и не допускающий трактовок приказ – выйти в море и дать бой русским, срывая десантную операцию.

Хейхатиро Того и сам, без приказа уже готовил операцию. Буквально после первого сообщения о русских на берегу и начал. Понять, что и зачем делает Эссен, для него не составило проблем. Сколько там именно русских вылезло на берег – неизвестно. Но они наступают на Нагасаки, в котором сразу началась паника. А оттуда пойдут к базе Сасебо, создавая очень серьезные проблемы. Может быть, в саму базу они и не войдут, но все подходы перережут, лишив флот угля, еды и прочего обеспечения. Нужно было уходить. Бой боем, но адмирал, в отличие от паникеров в Токио, прекрасно понимал: вступать в бой сейчас нельзя – он проиграет. А значит, и Япония. А вот объединившись с англичанами, можно и рискнуть. Поэтому приказ приказом, но цели в разрабатываемом им плане он преследовал другие.

Выждав до обеда второго дня и приведя все свои корабли в полную боевую готовность, Того начал.

Первыми из бухты вышли старые броненосцы и крейсера. Весь старый хлам. Их трюмы забили пробкой, чтобы они плохо принимали воду, а котлы раскочегарили до предела, заклепав клапаны. И вот – минимальная команда повела их в бой, стараясь имитировать атаку брандеров. То есть сделать все, чтобы русские сосредоточили огонь на них.

Так и произошло.

Корабли-смертники попали под шквальный огонь и линкоров, и эскадренных броненосцев, и фрегатов, и корветов. И даже части эсминцев, которые стояли в боевых порядках флота.

Экипажей на этих кораблях практически не было. Их, как и часть легкодемонтированного оружия, Того списал на берег и отправил защищать Нагасаки, где местные жители спешно возводили баррикады. Так что особого урона личному составу этот ураганный огонь не причинял. Скорость, да – падала. Но вода набиралась ими очень плохо из-за наполнения отсеков пробкой.

Они горели. Дымили. Коптили. И вообще – серьезно снижали видимость. Хоть и приближались едва-едва. Все-таки совокупный огонь русской артиллерии выглядел слишком сокрушающим.

Прикрывшись этой дымовой и психологической завесой, Того повел свои эскадренные броненосцы и броненосные крейсера. Но не на русские корабли, а стремясь выскочить из бухты и уйти на север. Причем пошел, паля из всех орудий. Не столько прицельно, сколько «куда-то туда». Главное – максимальная скорострельность! Однако дистанции были не очень большие, поэтому изредка даже попадали.

Эссен было дернулся за японскими батлшипами, но вовремя заметил, как из бухты вывалили легкие силы. Все, что там было. Все, что нашли. И эсминцы, и миноносцы, и миноноски, и даже достаточно свежие минные катера, закупленные в США и Великобритании. Причем атаковали они, словно камикадзе. Пришлось плюнуть на уходящие японские корабли 1-го ранга и сосредоточиться на этом москитном флоте, идущем в самоубийственную атаку.

Ну как плюнуть? Преследовать их при таком неудачном обстоятельстве было нельзя из-за массовой атаки мелочи. Не до того. Нужно было совершать противоторпедные маневры и активно маневрировать. Стрелять по ним из орудий главного калибра тоже не получалось, так как эти чертовы брандеры продолжали приближаться.

Эссен раздраженно, до скрипа сжал зубы, тоскливо наблюдая за тем, как японские корабли уходят. Те, ради которых он и задумал эту операцию, уходят. А он не может ничего с этим поделать.

И линкоры, и броненосцы, и фрегаты, и корветы несли 127-миллиметровые пушки в качестве противоминного калибра. По восемь на борт в четырех спаренных башенных установках. Эсминцы типа «Святослав», которые участвовали в этой операции, так и вообще – имели эти стволы в качестве основных орудий. Что породило просто ураган очень действенного огня. Пятидюймовый снаряд, попадая в эсминец или миноносец водоизмещением сто-триста тонн, уверенно его уродовал, нанося значительные повреждения. А два-три такие подарка гарантированно выводили его из строя.

Другим фундаментальным плюсом оказались 20-миллиметровые гатлинги Максима, которые стояли на эсминцах типа «Святослав», и недавно были установлены на корветы. Их снаряды летели на шесть-семь и даже восемь кабельтовых. То есть из них уверенно накрывали самые мелкие кораблики. Вж-ж-ж-ж. Вж-ж-ж-ж. Вж-ж-ж-ж. И какая-нибудь древняя миноноска, решившаяся на атаку, превращалась в парящее решето, забитое нашинкованными людьми.

Впрочем, несмотря на все предпринимаемые усилия, японцы все-таки вышли на дистанцию пуска торпед и отстрелялись, добившись значительного количества попаданий. Две торпеды попали в борт эскадренному броненосцу «Петропавловск» с адмиралом Макаровым на борту. Противоторпедные були, которыми он был оборудован, не выдержали. Так как участок поражения оказался близкий. Из-за чего ему пришлось выбрасываться на мель у берега.

Еще по торпеде получил каждый из линкоров. Причем адмиральский «Святогор» – целых две. Но их противоторпедная защита сработала отлично. Так что только «Святогор» слегка перекосило, обеспечив двухградусный крен на правый борт и дифферент на корму в один градус. В любом случае флоту стало резко не до попытки догнать и покарать Того. И других дел хватало. Поэтому, чуть поколебавшись, Эссен принял решение – продолжать десантную операцию, которую изначально планировал как отвлекающий маневр.

Конечно, определенную угрозу представляла японская береговая и крепостная артиллерия. Но Николай Оттович не переживал на этот счет. Он прекрасно знал, что во многом она была представлена очень древними и крайне неповоротливыми орудиями, почти поголовно на дымном порохе. Частично даже гладкоствольными. Потому как ее комплектовали по остаточному принципу. Да еще и располагалась она на прикрытых лишь бруствером позициях. Поэтому эсминцы и корветы, вошедшие в бухту, прошлись своими пяти-шестидюймовыми орудиями как метлой, вычищая все, что стреляло в их сторону.

Кое-какие повреждения они все же получили. И два эсминца даже выбросились на мель, а один корвет тяжело просел на нос. Но для такой операции это были совершенно незначительные потери. Тем более что подтянувшиеся в залив Омура эсминцы поддержали наступление морской пехоты, занявшей 16-го числа Нагасаки, а 17 июня уже вошедшей в Сасебо – одну из главных военно-морских баз Японии тех лет, имевшей не только удобную якорную стоянку, но и военно-морской арсенал с судовыми верфями.

Японцы, отступая, конечно, постарались все взорвать. Где-то это получилось, а где-то нет. Согласитесь, непросто суетиться под огнем 20-миллиметрового электрогатлинга. Поэтому, например, сухой док принял поврежденный эскадренный броненосец «Петропавловск» уже 18 июня. В то время как линкоры ремонтировали путем управляемого крена. Очень опасного, но достаточного для того, чтобы привести в порядок разрушения подводной части противоторпедной защиты. Этим, правда, занялись только 20-го числа, когда стало ясно: японцы осели в Куре и не выходят оттуда, ожидая подхода англичан…

Глава 5

1904 год, 17 июня, Суэцкий канал

Порт-Саид встретил турецкого верноподданного Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бея прекрасной погодой. Да, нещадно шпарило солнце. Но небольшие облачка удачно прикрывали корабль от изнуряющей жары южного Средиземноморья, а легкий бриз, вяло шевелящий море, наполнял все вокруг свежестью и легкой прохладой. Остап стоял на капитанском мостике и улыбался…

Он не так давно прибыл в Италию, где говорил с ужасным акцентом, похожим на турецкий. Нанял старый корабль. Загрузил его большой партией цемента. И выдвинулся в сторону Сиднея. Обычная торговая операция. Ничего особенного. Время от времени так поступали разные фигуранты. Где-то они представляли различные торговые компании, где-то вот так вот – выступали безымянными гостями, явно не желая «светить» своих настоящих заказчиков.

– Господин, – вежливо произнес капитан. – К нам поднялся штурман. Мы можем отправляться.

– Прекрасно, – кивнул Остап.

И через несколько минут пароход плавно начал свой разгон, заходя в Суэцкий канал. Шли не быстро, но и не медленно. Восемь-девять узлов.

Час шли. Два.

Наконец на ближайших холмах появилось несколько всадников в черных одеждах. У одного из них было зеленое знамя, украшенное белой арабской вязью. Появились и пропали.

Остап Бендер едва заметно кивнул стоящему подле него человеку, что прибыл вместе с ним в Италию «из Турции». И тот спешно удалился.

– Господин, не стоит переживать, – заметив это, сказал капитан.

– Меня пугают эти люди.

– Соглашусь, они выглядят опасными. Но что они сделают кораблю? Они на суше, мы на воде.

– Не знаю, но я лучше подниму всех своих. Мы должны быть готовы к отражению нападения. Мало ли что они задумали? Слышал, в верховьях Нила злодействуют пираты.

– У вас есть основания опасаться? Разве пиратам будет интересен цемент? Что они с ним будут делать? Заваривать вместо кофе?

Остап демонстративно напрягся и отвернулся, давая понять, что не желает продолжать этот разговор.

– Или мы везем чего-то, чего я не знаю? – после довольно долгой паузы добавил капитан. – Вы ведь не просто так испугались этих, с зеленым флагом. Они за вами пришли?

– За мной, – неохотно ответил Остап. – Точнее, за тем, что я везу.

– Я не хочу проблем.

– Очень надеюсь, что их и не будет. Мы на воде, они на суше. Как они нам могут угрожать? Разве что мину заложат. Хотя… какая мина? Все это вздор. Считайте, что я просто нервничаю.

– Что вы везете?

– Не нужно задавать вопросы, на которые я буду вынужден лгать. Ничего особенного. Считайте, им нужны кое-какие мои личные вещи.

– А они ваши?

– Капитан, – с нажимом произнес Остап, – давайте договоримся, я увеличу вам плату вдвое, а вы не задаете ненужных вопросов. Хорошо?

– Втрое.

– По рукам.

Чуть помедлив, его визави кивнул. И сосредоточился на своей работе, потеряв всякий интерес к этому инциденту. Демонстративно, разумеется.

Вошел человек, отправленный Остапом куда-то. Кивнул. Протянул ему пистолетную кобуру, которую тот начал пристраивать на ремень. Еще пятеро людей Бендера оказались недалеко от рубки с карабинами «Винчестер» в руках. Обычными, а не русскими. Капитан немного в оружии разбирался.

Его это немало напрягло. И он было уже собрался приказать матросам вооружаться, но произошел взрыв. В должной степени мощный.

Жахнуло где-то внутри корабля. Где-то в районе котельной. Так как корабль окутался паром и резко потерял ход. А потом начал быстро оседать, пока не осел на дно, затонув едва ли не по палубу. В процессе еще несколько раз взрываясь – это холодная вода подходила к котлам. На правом берегу же вновь появились всадники в черном. Держась в километре от корабля, потрясая оружием и что-то скандируя.

Остап мрачно посмотрел на капитана, вздохнул, попрощался и поплелся к шлюпкам. Взяв одну, его бойцы спустили ее на воду, и, выйдя на левый берег, они постарались скрыться в дюнах. Причем сам Остап нянчил все это время в руках какой-то саквояж, с которым не расставался ни на минуту. Даже стоя на мостике корабля…

Спустя семь часов. Лондон

– … таким образом Суэцкий канал оказался перекрыт. Наши специалисты осмотрели корабль. Был ли это внешний взрыв или внутренний – пока неясно. Котлы своими взрывами совершенно разрушили обшивку. Ничего толком сказать нельзя.

– Как быстро канал будет деблокирован?

– Минимум неделя. Но это очень оптимистичные прогнозы. Центральная часть корабля сильно разрушена. Много мешков с цементом повредилось. Из-за чего образовался большой конгломерат, который нужно ломать. Может быть, взрывать. Поэтому мы рекомендуем отправить эскадру вокруг Африки.

– Они уже миновали Мальту!

– Ждать в Порт-Саиде они могут дольше. Кроме того, мы точно не знаем, действительно ли это была мина. Если так, то злоумышленники могут повторить свою выходку.

– Этого Остапа бей Бендера нашли?

– Мы прошли по их следам. Там, судя по всему, их ждали всадники.

– Кто это? Махдиты? Бедуины?

– Выяснить, к сожалению, не удалось. Мы пытаемся.

– Что у этого бея было в саквояже?

– Мы не знаем.

– Черт побери! Вы хоть что-нибудь знаете?

– Остап как-то связан с японцами.

– ЧТО?!

– С ним был молчаливый японец. Капитан Джулио говорит, бывал в Японии и их язык легко узнает. Так вот этот японец был почти всегда рядом с Остапом и изредка говорил ему что-то на своем.

– Чушь! Вы что, не понимаете, что этот взрыв выгоден только русским?!

– Необязательно. Капитан считает, что этот проходимец – Остап – что-то украл у кого-то влиятельного. Что-то небольшое, но очень важное. Настолько важное, что он легко увеличил плату втрое ради того, чтобы Джулио не задавал лишних вопросов. Мы предполагаем, что это либо какие-то совершенно секретные документы, либо безумно дорогие драгоценности…

– Вы запросили у японцев?

– Разумеется. Посол Японии поклялся, что выяснит.

– Как это все не вовремя… – покачал головой премьер-министр. – Что там известно от этих обезьян? Еще не утонули окончательно?

– Они лишились почти всех легких сил, но добились кое-каких успехов. Эскадренный броненосец «Петропавловск» не утонул. Его сейчас чинят. Попадание в линкоры подтвердил наш наблюдатель на флагмане, но они словно их проигнорировали. Наверное, еще один сюрприз русских.

– Это ведь точно наши торпеды были? Может быть, японцы снарядили их жеваными газетами, а взрывчатое вещество куда-то еще дели?

– Взрывы по размеру водяного столба были неотличимы от тех, которые едва не утопили «Петропавловск». И, кстати, мы так и не знаем почему. Он смог удержаться на плаву после получения двух торпед в борт. По мнению экспертов, он должен был завалиться и утонуть в считаные минуты. Но он лишь опасно накренился и выбросился на мель. По данным японской разведки, под «Петропавловск» подвели пластырь, откачали воду, сняли с мели и сейчас чинят.

– Ну, конечно, чинят! Чем им еще заниматься на военно-морской базе! – раздраженно воскликнул премьер-министр. На что министр иностранных дел промолчал. Ему нечего было ответить. Николай Оттович фон Эссен хоть и не вынудил Хейхатиро Того на генеральное сражение, но добился занятия ключевой позиции, позволяющей удобно перерезать снабжение Маньчжурской армии. Не в бровь, так в глаз. – Как вы собираетесь обеспечить снабжение?

– Наши люди уже договорились с вдовствующей Императрицей Цыси. Джонки китайских рыбаков сделают свое дело.

– И много ими можно перевезти?

– Для патронов, снарядов и продовольствия их вполне достаточно. Более того, делать они это станут – не привлекая внимания. Вряд ли русские начнут каждого рыбака досматривать. Я уже отдал определенные распоряжения, чтобы из Вейхайвея начали поддерживать Маньчжурскую армию.

– Может быть, оформить и нашу Китайскую эскадру в лизинг?

– Я свяжусь с японцами и чилийцами незамедлительно…

Глава 6

1904 год, 12–14 июля, Фын-хуан-чен

После того как Эссен заблокировал поставки в Маньчжурскую армию японцев, Ренненкампф выждал месяц, давая супротивнику промариноваться в собственном соку. И начал давить.

Рано утром 12 июля дирижабль медленно загребал своими винтами, выходя на японские позиции. Восходящее солнце немного слепило. Поэтому командир этого воздушного корабля не сразу сообразил, что по нему стреляют.

Где-то что-то вдали едва слышно бахало. Ну мало ли? И это продолжалось до тех пор, пока 47-миллиметровая болванка не чиркнула фанерную обшивку по касательной. Однако все же ее повредив.

– Что происходит? – обеспокоился командир и заозирался.

Вжух.

Пролетела новая болванка чуть в стороне, но довольно близко. К счастью, не шрапнельная болванка, а бронебойная «чурка» от морской пушки Гочкиса.

– Набираем высоту. Открыть вентили! – рявкнул командир, и уже спустя несколько секунд дирижабль вздрогнул и, продолжая вибрировать, полез наверх.

Но было поздно.

Болванка из морской 47-миллиметровой пушки Гочкиса пробила обшивку насквозь. Фанеру. Материал баллона. Еще раз материал. И еще раз фанеру. Вылетела куда-то вверх и полетела дальше.

К счастью, инерционный взрыватель никак не отреагировал на столь незначительную помеху. Однако один баллон был пробит. И дирижабль резко просел по высоте, накренившись. Пришлось спешно стравливать водород из зеркально расположенного баллона, чтобы выровнять крен. А это еще сильнее уменьшило высоту полета. Что в немалой степени и помогло. Так как противник явно пристрелялся по идущему линейным курсом воздушному кораблю.

Снизившись и заложив вираж, выжимая из двигателей максимум, дирижабль стал уходить. Находиться под огнем ему совершенно не нравилось. Новых попаданий, к счастью, больше не было…

Николай Александрович очень ценил дирижабли, считая их одним из важнейших и перспективнейших видов дальнего транспорта. Но в военном плане придерживался скептических оценок из-за их размеров и неповоротливости. Они были слишком уязвимы, слишком дороги, а их аэродромное хозяйство слишком сложно, дорого и монументально. В военном плане они если и годились, то исключительно для ограниченного спектра задач. Однако он не считал нужным пока делать ставки на самолеты, тем более что подходящих двигателей для самолетов пока у него и не было. Пока не было.

Кроме того, он планировал разжечь дредноутную и дирижабельную лихорадки, которые полностью отвечали его интересам в будущей Мировой войне. Она будет. Она обязательно будет. Слишком много людей ее хотели. А значит, что? Правильно. Нужно стараться управлять ситуацией и готовить ее в том формате, в каком требовалось… ему требовалось. Ведь и линкоры, и дирижабли были крайне дороги и весьма уязвимы. И Николай Александрович это знал, но не спешил этим фактом делиться с окружающими, скорее, напротив. Поэтому он сильно расстроился, когда узнал, что японцы начали обстреливать его детище из малокалиберных морских пушек, поставленных на насыпь. Расстроился не потому, что мог дирижабль потерять, а потому, что сюрприз для «просвещенных соседей» мог не получиться…

«Атаковать ближайшей ночью, с максимальной высоты».

Отстучал Николай Александрович в телеграмме, в ответ на доклад об обстреле. Требовалось подчеркнуть сохранение боеспособности дирижабля даже после такого обстрела. И вообще – продолжать поддерживать легенду, раскармливая ее.

Приказ был выполнен в точности.

В ночь с 12 на 13 июля дирижабль LZ-03 уже в темноте поднялся в воздух, взяв только половину стандартной загрузки флешетт. И, выбравшись на максимальную для себя высоту, пошел на японские позиции.

Сориентировался по кострам, которые развели японцы на своих биваках. Вышел на противника, да не абы как, а с нужного ракурса.

– Давай, – скомандовал командир.

И начался «падеж» флешетт с пяти километров. Выше, как показали испытания, подниматься было крайне нежелательно без кислородного оборудования. А им дирижабль не оснащался. Над ним пока еще только работали, обдумывая вопросы эксплуатации высотных дирижаблей в будущую войну.

Свист от летящих флешетт поднялся знатный. Сбрасывали их очень неспешно и с перерывами. Поэтому «гудеть» получалось долго – практически до самого утра. То тут чуть-чуть просыпали. То там чуть-чуть насыпали. А большое рассеивание, что происходило во время сброса с такой большой высоты, обеспечивало очень неплохую равномерность «засева».

Убойность отдельной флешетты была неплохой. Эти стрелки массой в двадцать пять граммов набирали энергию за тысячу джоулей. Но плотность обстрела при столь значительной высоте была невысокой. Какой-то урон они, безусловно, нанесли. Но в целом вредили больше психологически – действуя на нервы и пугая. Резкий свист летящих флешетт. Отчетливые удары их в грунт. Вопли раненых, которых чуть зацепило, пробив навылет руку, ногу или еще что, не убивая сразу. Кто-то хрипел и булькал с пробитым легким. Истошно ржали лошади. Кричали люди. Беспорядочно и хаотично стреляли. Дирижабль было очень плохо видно ночью на фоне облаков. Поэтому стреляли куда попало. Лишь бы стрелять. И из винтовок. И из пушек.

Ближе к рассвету, сбросив последние флешетты, дирижабль ушел на базу. Завершать ремонт и заправляться новой партией флешетт.

А его эстафету приняла артиллерия, начавшая беспокоящий обстрел японских позиций. То тут что-то взорвется. То там. И не шрапнелью. Нет. Осколочно-фугасными снарядами. От них психологический эффект сильнее. Так весь день и простреляли. Ночью же полностью отремонтированный дирижабль снова вышел на охоту и повторил свои проказы. Донимая всю ночь беспокоящим сбросом флешетт, удивительно нервирующих противника.

И вот ранним утром 14 июля Ренненкампф начал общее наступление. Пехота двух дивизий вышла из своих укрытий и двинулась вперед. Молча. Без каких-либо криков или иных видов шума.

У японцев на передовой к тому моменту уже начались третьи сутки без сна в основной своей массе. Поэтому они слабо реагировали на все вокруг, чем Ренненкампф и старался воспользоваться, чего и добивался.

Русская пехота шла не в полный рост с бравурным видом. Нет. Совсем нет. Короткими перебежками, группами до отделения или даже звена. Пригнувшись. Рывок. И упали. Рывок. И залегли. Вместе с ними продвигалось и коллективное оружие прикрытия: ручные и станковые пулеметы, крепостные ружья да 37-миллиметровые станковые гранатометы. Тоже без лишнего шума и пыли. Больше волоком и на карачках. Тем более что для отвода глаз с началом продвижения пехоты полевая артиллерия вновь начала имитировать беспокоящий обстрел. Дескать, все как обычно.

Так или иначе, но японцы заметили приближение русских только тогда, когда они уже приблизились метров на сто – сто пятьдесят. Шум. Крики. Стрельба. Где-то в воздух. Где-то «в ту» сторону.

Непродолжительная заминка.

И начали работать на подавление пулеметы с гранатометами. А линейные бойцы ринулись вперед, действуя по отработанной уже звеньевой тактике. Один с гранатой на изготовку, двое его прикрывают. Бросок «гостинца» в траншею. И вперед. Вперед. Вперед. И с бруствера добивать переживших взрыв. Да и вообще во все тела по контрольному выстрелу. Чтобы не восстали эти «зомби» позже, в тылу…

В этот раз японцы не стали контратаковать.

Их боевой дух после трагедии под Ляо-Яном был надломлен. А ведь все развивалось очень похоже. Плюс страшное и изнуряющее действие обстрела, к которым они совершенно не привыкли. Особенно к флешеттам. Смерть с небес – страшная смерть. Ни укрыться. Ни спрятаться. Ни окопы, ни траншеи от нее не спасали. Да и по энергетике даже легкая флешетта, сбрасываемая с такой большой высоты, обладала намного большей энергией, чем картечь…

Маршал Нодзи хмурился, наблюдая за тем, как его люди относительно организованно отходят. Но ничего поделать с этим не мог. Он знал, что русские ждут контратаки на занятые ими траншеи. Но он не мог себе это позволить. Хотел, но не мог. Маршал был убежден – после тех потерь, что русские понесли под Ляо-Яном, он мог бы их опрокинуть, даже атаковав в лоб. Просто потому, что у него в моменте оказывалось непреодолимо больше солдат[77]. Но люди были к этому не готовы. Чего только ему стоило обеспечить порядок при этом наступлении! Обычный и незамысловатый порядок, вместо панического бегства, в которое его пехота порывалась сорваться то и дело.

– Эта война проиграна… – тихо произнес он, глядя на напряженные, испуганные лица солдат, что проходили мимо.

– Война всегда полна сюрпризов, – возразил генерал Ноги, что стоял рядом. – Да и на море не все еще решено.

– Русские заняли Хоккайдо. Русские высадились на Кюсю и заняли Сасебо. Русские уничтожили большую часть наших легких сил на море, а этот адмирал Того позорно бежал с поля боя, даже не вступая в сражение. И вы думаете, что не все еще потеряно?

– Вы прекрасно понимаете, почему адмирал это сделал.

– Понимаю.

– Великобритания вмешалась. Ее поддержали Германия и Австро-Венгрия, выставив солдат. Вы понимаете? За нас будут сражаться европейские дивизии!

– Боюсь, что они будут сражаться за себя.

– Пусть так. Но в наших интересах.

– А остались ли там наши интересы? Сколько людей мы уже положили? Сколько денег потратили? Особенно теперь, когда мы привлекли английские корабли. Да и… если честно, у меня нет уверенности, что мы продержимся до подхода германских, австрийских и английских дивизий. Мы снова понесли большие потери и не удержали первую линию. Снова…

– Ялу сдержит их порыв, – заметил генерал Ноги. – Уверен, что повторить свой прием, огражденные от нас полноводной рекой, они попросту не смогут.

– А мы?

– А что мы?

– Мы сможем их потом сбить с позиций?

– Все зависит от того, как себя покажет английская эскадра. Если они справятся, то что нам помешает? Русская пехота сильна. Но поддержка морской артиллерией дает непреодолимое преимущество. Мы закрепимся тут и проведем десант на Ляодун, где, опираясь на тотальное превосходство флота, заберем Порт-Артур. Ну а дальше… посмотрим. Я бы занялся освобождением Хоккайдо и Кюсю, чтобы война в целом выглядела нашим успехом. Пусть и нерешительным, но хотя бы по очкам.

– Оптимистично… – задумчиво произнес маршал, смотря куда-то в пустоту перед собой.

– Мы уже потратили очень много людей и денег, чтобы просто так проигрывать, – продолжал говорить генерал Ноги. – Или что же получается? Все зря?

– Настоящая смелость заключается в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть, – возразил Нодзи, апеллируя к бусидо. – Если мы все умрем, то кто защитит Японию?

Глава 7

1904 год, 27 сентября, Цусимский пролив

Завершив тяжелый переход от Мальты до базы Куре на Хонсю, английская эскадра несколько недель приводила себя в порядок. Нужно было передохнуть с дороги и отремонтировать корабли, механизмы которых поистрепались.

Николай Оттович пытался ее перехватить, но не получилось. У него, в отличие от японцев, не было огромной сети «китайских рыболовов», которые отслеживали перемещение крупных кораблей в море. Поэтому он не сумел поймать ни большую английскую эскадру, идущую из Европы, ни малую, что «прошмыгнула» из Вейхайвея.

Таким образом противник объединился. Привел себя в порядок. И, взяв быка за рога, начал действовать. То есть повел большой конвой с войсками, вооружением и боеприпасами в Чемульпо. Прикрывая его всеми силами объединенного флота.

Легких сил у японцев почти не осталось после битвы при Сасебо. Поэтому флот у него был представлен преимущественно кораблями первого ранга и небольшой горсткой кораблей второго. Восемь эскадренных броненосцев типа «Формидебл», четыре типа «Маджестик», два типа «Скисима» и по одному «Асахи», «Фудзи» и «Ясима». Шесть броненосных крейсеров типа «Асама», четыре типа «Дрейк» и два типа «Креси». По тем годам – чудовищные силы собрались в один кулак! Семнадцать эскадренных броненосцев и двенадцать броненосных крейсеров! Ужас! Двадцать девять кораблей линии! В представлении тех лет – просто непреодолимое могущество! Плюс небольшая россыпь легких бронепалубных крейсеров, которые стояли при флоте в качестве разведки.

У Николая Оттовича кораблей было существенно меньше. Четыре линкора, три эскадренных броненосца и три фрегата. То есть, совокупно, всего десять кораблей линии. Плюс десяток корветов и дюжина эсминцев. Эссен не терял время зря и успел отремонтировать все поврежденные корабли. Благо что специально построенный корабль, ремонтно-восстановительная база, следовал за флотом во время той операции. Автоген, сварка и матерная молитва чьей-то там матери творят чудеса!

М-да.

Японцы с англичанами хотят генеральное сражение? Да не вопрос, деточка. Кушай, не обляпайся. С такими или похожими мыслями и вывел Эссен свой флот в море.

Адмирал Того, отстраненный от командования объединенным флотом, шел в арьергарде. Англичане ему не доверяли, считая «бездарной мартышкой». Даже хотели вообще отстранить от командования и отдать под суд. Но японцы дали понять: палку перегибать не стоит.

Он стоял на мостике «Асахи» и меланхолично смотрел туда, где наблюдались русские корабли. А над ними висел дирижабль. Его они перегнали из Маньчжурии. Зачем? Никто не понимал. Уж не флешеттами ли засыпать англичан станет, как в шутку интересовались офицеры японского флота?

– Дистанция, – тихо произнес адмирал, запрашивая данные с дальномерного поста.

– До кораблей сто двадцать, до этой штуки в воздухе – девяносто.

– Девяносто? – удивился Того.

– Да. Она уверенно приближается. Скорость порядка шестидесяти узлов или даже несколько больше.

– Уберите людей с палубы, – чуть пожевав губы, произнес адмирал, отдавая приказ командиру корабля.

– Слушаюсь.

– Что слышно по радио?

– Ведут переговоры с использованием шифрования.

– Сколько кораблей видно? – спросил адмирал у дальномерщиков.

– Все.

– Что значит «все»?! – рассердился Того.

– Четыре линкора, три броненосца, три фрегата и десяток корветов.

– А эсминцы?

– Не видно.

– Все он видит… – раздраженно буркнул адмирал. – Каждый из этих эсминцев опаснее нашего бронепалубного крейсера второго ранга. И их целая толпа. Больше десятка. И где они? – произнес он и посмотрел на часы, достав их из кармана. – Плохо… очень плохо… Корветы сильно выдвинуты?

– Так точно. Миль на десять. Идут отдельной группой…

Дирижабль после успешных операций в Ляо-Ян и Фын-хуан-чен был награжден присвоением имени собственного и особым камуфляжем, придуманным лично Императором. Так что теперь этот аппарат всем своим видом говорил о наполнении его тяжелым клюквенным перегаром классового советского зубастого стиля. А экипаж на нем, если судить по камуфляжу, составляли четыре медведя, две комсомолки и политрук.

Шутка.

На самом деле Николай Александрович сделал некую импровизацию «на тему», украсив борта белоснежного дирижабля большими золотыми двуглавыми орлами на красных щитах. То есть в геральдических цветах Византии. Ну и надпись «Василевс» на борту намалевал.

Так вот, этот дирижабль сблизился с кораблями противника до пяти кабельтовых, держась на высоте около пяти километров. И начал работать как корректировщик. Ведь одно дело – дальномеры с двенадцатиметровой базой, но удаленные на восемь-десять и более миль. А другое дело – вот так висеть, имея перед собой всю эскадру как на ладони. Плюс выступая дополнительной точкой привязки для расчетов. Ведь на каждом корвете было шесть дальномерных постов[78], линкоры же имели восемь постов. А также центр управления огнем, в котором артиллерийские офицеры эти данные агрегировали и на их основании рассчитывали углы наведения. ЦУА, кстати, находился ниже ватерлинии и был очень хорошо защищен, освещен и отменно вентилировался.

С дистанции сто кабельтовых линкоры и эскадренные броненосцы фон Эссена открыли огонь, потихоньку сближаясь. К этому моменту дирижабль занял свою позицию, провел предварительную работу по корректировке и был полностью готов к работе. Из-за чего точность поднялась с 1–2 % до совершенно немыслимых 6–7 %.

Четыре линкора выпускали тридцать два снаряда зараз, плюс три эскадренных броненосца еще дюжину. Вот с этой «пригоршни» и выходило, что два-три снаряда каждый раз находили свою цель.

Эссен стоял на мостике своего «Святогора» и хищно улыбался, посматривая на японские и английские корабли. Используя преимущество в скорости, он держал броненосцы с линкорами на безопасной дистанции. Не подпуская ближе и не отпуская дальше.

Их броненосные крейсера пытались действовать как быстроходное крыло флота. Но фрегаты и корветы раз за разом пресекали попытки этих кораблей обрезать курс линкорам и поставить им «кроссинг Т». Фрегаты уверенно и жестко работали своими восьмидюймовыми орудиями, выписывая сказочных люлей своим визави. Удерживая их в целом за пределами дальности эффективного огня просто за счет возможности выше задирать стволы. Ведь они тоже имели многочисленные дальномерные посты, корректировались с дирижабля и обладали центрами управления огнем. Те были сильно жиже, чем на линкорах, но они были. Плюс ощутимо помогали снаряды. Ведь русские восьмидюймовки работали «чемоданами» большого удлинения массой аж по сто пятнадцать килограммов[79]. Да из хорошей стали с добрым наполнением большим количеством взрывчатого вещества… торпекса[80] на минуточку. Такой снаряд по своему разрушительному действию мало отличался от английских и японских десятидюймовок тех лет. И, учитывая дистанцию боя, именно о них японцы с англичанами и подумали. Поэтому, работая через фокусировку, эти три фрегата довольно быстро добивались попаданий. Сами же активно маневрировали, удерживаясь на дистанции за пределами эффективного огня противника.

Корветы, вырвавшиеся вперед, также не бездельничали, удерживая руку на пульсе, и время от времени имитировали попытку постановки «кроссинг Т», управляя поведением «быстрого крыла» Объединенного флота. Ну и тоже стреляли, благо что их шестидюймовые пушки имели подходящую дальность. А скорострельность у них оказалась такова, что, оказавшись под фокусом, после первого такого «кроссинга» броненосный крейсер «Левиафан» просто сдуло. Не помогла даже броня… Точнее, брони у него на носовом траверзе и не было. Конструктивно[81]. Но все равно – выглядело это впечатляюще. Раз – и корабль первого ранга буквально утонул в сплошной стене водяных фонтанов, из которой он вышел уже стремительно тонущей развалиной.

Ну и англичане стали осторожнее. Слишком больно все это выглядело и опасно.

Ничего нового и необычного в приеме «кроссинг Т» не было. Первым его применил Нельсон в Трафальгарском сражении[82], разбив существенно превосходящие объединенные силы французов и испанцев. Он поставил свои корабли в чуть изогнутую полукругом линию, поперек курса надвигающихся противников. И фокусировал корабли супостата огнем своей артиллерии по мере их подхода. С тех пор этот подход и вошел в практику прикладных приемов военно-морских флотов всех стран мира…

Выстрелы. Выстрелы.

Рутина, а не бой. Для русских.

Противник рвался, но никак не мог сблизиться, оставляя за собой дымящиеся руины вывалившихся из строя поврежденных кораблей. Некоторые из них тонули, некоторые начинали бороться за живучесть, некоторые просто теряли ход. Так или иначе линия главных сил Объединенного флота неуклонно сокращалась. Сама же она вела огонь на пределе дальности… без всякого успеха. Фон Эссен специально дразнил противника, находясь почти что в досягаемости его орудий. Еще чуть-чуть. Еще немного. И они смогут отомстить за всю причиненную им боль и страдание. Но это чуть-чуть было непреодолимой чертой благодаря дирижаблю, что отслеживал перемещение всех кораблей противника[83].

– Господин адмирал, – произнес связной, – вы просили сообщить, когда линкоры отчитаются о пяти и менее снарядах на ствол.

– Отчитались?

– Так точно. Макаров вообще пуст. Броненосцы развернули башни главного калибра в диаметральную плоскость и проводят их чистку.

– Ясно, – с явным неудовольствием произнес Николай Оттович, тоскливо взирая на корабли противника. Вон их еще сколько оставалось. Когда еще в полигонных условиях англичан ко дну отправишь? Но снаряды, увы, не бесконечны. На всех не хватает. Ну да он и не рассчитывал. – Колчаку отрываться и идти к Чемульпо. Пусть там пошумит. Транспорты ведь туда пошли. Пусть топит, кого успеет. Ну или, на худой конец, побережье обстреляет. Волкову и Свиридову – передайте код «Заря». Они знают, что делать. По первой, второй и третьей эскадре приказ – дробь, следовать за мной. Скорость двадцать один. Иессен в арьергарде.

– Так точно, – козырнул связист, записывая приказы в блокнот.

– Уходим? – поинтересовался командир корабля.

– Да. И да, – вновь он сказал связисту, – передайте в Сасебо код: «Вулкан».

– Слушаюсь, – вновь козырнул связист и повторил приказы к передаче.

– Выполняйте.

И русские корабли, «припарковав» башни главного орудия, резко стали уходить, разрывая дистанцию. Двадцать один узел эскадренной скорости против шестнадцати – это очень существенно…

– Уходят! Уходят! – раздраженно, с едва ли не истеричными нотками в голосе прокричал командир флагмана Того.

– У них кончились боеприпасы, – пожал плечами адмирал. – Что им еще делать? Утопиться с горя?

– Было бы неплохо, – буркнул командир флагмана.

– Связист.

– Я здесь, господин адмирал.

– Передайте этой заносчивой лягушке, что Эссен возвращается в Сасебо. И что у него кончились боеприпасы, а у нас есть шанс его там запереть и расстрелять.

– Но… – попытался возразить командир корабля.

– Вам есть, что добавить? – с изрядным холодом спросил Того.

– Почему в Сасебо? Почему не в Порт-Артур? Он ведь отвернул в его сторону.

– Сколько сейчас часов?

– Восемь вечера.

– Вот. Восемь вечера. До темноты они оторвутся. Как стемнеет, отвернут. А мы отправимся ловить призраков через все Желтое море. Возможно, даже Порт-Артур попытаемся осадить. Эссен же выиграет время для пополнения боеприпасов и вновь выйдет в море, чтобы пострелять в нас в полигонных условиях.

– У него преимущество в скорости. Что мешает ему оторваться и пополнить боеприпасы в Порт-Артуре?

– Здравый смысл, – раздраженно дернув подбородком, прорычал Того. – Что он от такого маневра выиграет? Несколько часов. За это время полный боекомплект на загрузишь. А если мы отправимся в Порт-Артур, а он в Сасебо? Это сутки. Может быть, двое. Плюс у нас будут сильнее изношены механизмы и серьезно уменьшится запас угля. Нет. Его дорога лежит только в Сасебо. И мы должны его там закрыть.

– Пожалуй, – после некоторого размышления кивнул командир корабля. А адмирал Того начал диктовать радиотелеграмму для главнокомандующего Объединенным флотом. Когда же связист убежал исполнять приказ, Хейхатиро окинул взглядом поле боя и задал резонный вопрос:

– А где русские эсминцы? Их кто-нибудь видел?

Глава 8

1904 год, 28 сентября, Цусимский пролив

Наступила ночь. Броненосец «Иррезистебл» накануне получил очень неприятное попадание в небронированную кормовую оконечность. Взрывом 340-миллиметрового фугаса там разворотило большую дыру, что дало сильный дифферент на корму. Слишком сильный и опасный, угрожающий корабль разломить из-за вывешивания носовой оконечности, которая слишком сильно задралась и вот-вот начнет подниматься над водой.

Ход еще, на удивление, оставался, хоть и сильно меньше ожидаемого. Но такой дифферент не давал возможности наводить орудия главного калибра. Гидравлика не справлялась с их поворотом. Да и вообще – не боец он был в таком положении. Калека. Поэтому командир принял решение выйти из боя и заняться спасением корабля. Требовалось завести пластырь и откачать воду, устраняя столь страшный дифферент. Чем англичане и занялись. Благо что можно было застопорить машины, отстав от ордера.

Ближе к темноте боеспособность корабля в целом была восстановлена, и, дав малый ход, он потихоньку пополз к Куре. Осторожно-осторожно, чтобы не сорвать пластырь. А для защиты от нападения эсминцев врубили прожектора.

Сильного, плотного обстрела, характерного для ближнего боя, в минувшем сражении не наблюдалось, так как скорострельная артиллерия промежуточного калибра не поучаствовала. Поэтому на броненосце хватало и целых шлюпок, и прожекторов, да и противоминную артиллерию им не сдуло. Вот командир корабля и поступил по уставу – отправил к противоминным пушкам расчеты и, врубив прожектора, начал ими шарить по округе. Ну и заодно к орудиям промежуточного калибра тоже людей послал. Мало ли? Уж больно у русских были эсминцы велики…

Тем временем во тьме рыскали отряды Волкова и Свиридова. Каждый отряд шел строем пеленга, достаточно широким фронтом, с большим зазором между кораблями. На каждом эсминце в обтекателе форштевня располагался акустический пост. Микрофон, от которого провода шли к усилителю на вакуумных лампах и далее к наушникам. Качество поганое. Но главное, можно было услышать хоть что-то прямо по курсу. Хоть какие-то шумы, то есть есть там кто или нет. А играя рулем направления, нацелиться на потенциального противника, ориентируясь на громкость сигнала.

Но все эти ухищрения просто не понадобились…

Моряки, идущие на эсминцах, аж рты открыли, увидев такую «красоту». Вон англичане – ползут. Прожекторами светят во все стороны, выдавая свое местоположение.

Поэтому отрабатывали чисто и спокойно. Парами.

Первый эсминец специально попадал в луч прожектора. Подставляясь. И тут же уходил. Все, что на броненосце могло светить, сразу разворачивалось в ту сторону и начинало активно искать. В то время как второй эсминец без шума и пыли подходил с другой стороны на пару кабельтовых и отрабатывал по броненосцу веером торпед из пятитрубного аппарата. После чего отряд шел дальше – к новой цели.

Так и охотились.

Изредка встречались пары – броненосцы в сопровождении бронепалубных крейсеров. Но сценарий это не меняло. Только после настоящей атаки шел заход третьего эсминца, который атаковал с того же борта, откуда проводилась имитация. Он ждал, когда прожектора теперь уже развернут на атакованную сторону в поисках виновника. И бил уже со своего направления. Что позволяло перекрыть эту «сладкую парочку» веерами торпед с обоих бортов, уничтожая надежно и гарантированно.

Ночь была страшна. Для англичан и японцев. Из подбитых кораблей первого ранга не выжил никто. Кто-то сам утонул, а кому-то помогли. Вырвались из этой бойни «обезумевшей волчьей стаи», как это поведение русских эсминцев назвали английские газеты, только бронепалубные крейсера, занимавшиеся спасением экипажей с тонущих кораблей. Они просто завершили дела раньше и смогли полным ходом двигаться в Куре, не отвлекаясь на слишком опасные игры «в салочки» с эсминцами…

Ранним утром, еще скорее ночью, 28 сентября Объединенный флот достиг Сасебо. Его командующий пребывал в мрачном состоянии духа. Новости его не обнадеживали. Ему уже успели доложить о резне «раненых» кораблей первого ранга русскими эсминцами. И о том, что корветы устроили налет на Чемульпо, вынудив часть транспортов с людьми выбрасываться на берег.

Он поверил адмиралу Того. В этот раз – поверил.

Ни он, ни его коллеги просто не представляли, с чем им на самом деле придется столкнуться тут, в Желтом море. Они как рассуждали? Что японцы просто безрукие скоты, которые бездарно топят дорогущие корабли по дурости и природной дикости. Но сегодня опростоволосился он… и не только он, но и все английские моряки. Японцы во время первой битвы в Желтом море смогли нанести русским хоть какие-то повреждения. Хоть и получили в ответ очень больно. Они же не смогли ничего. Его словно дразнили… словно издевались… Поэтому, когда пришла радиограмма от адмирала Того, он отнесся к ней очень серьезно. Ведь он оказался единственным командиром в их Объединенном флоте, который если и не бил русских, то хотя бы наносил им урон. А один броненосец даже чуть не потопил.

Сасебо лежал в полной темноте. Маяки были выключены. И огни все потушены что на кораблях, что в прибрежных постройках. Одна сплошная мгла.

– Сволочь… сволочь… – рычал англичанин в ярости. Время утекало, а он не мог воспользоваться тем единственным преимуществом, какое у него имелось. Легкие тучки прятали слабенькое лунное освещение. Так что по такой тьме можно было легко вылететь на мель или врезаться в берег. Но если ждать до утра, то линкоры успеют пополнить боезапас и снова прольется кровь… много крови…

Поэтому он решился.

Приказал на всех кораблях эскадры включить прожектора и идти в бухту. «На пистолетный выстрел». Ожидая, что на такой уж дистанции его пушки сумеют покарать русских. Здесь никакая броня их не защитит.

И они пошли. Малым ходом, осторожно, но пошли…

– Что это за звук? – спросил Того, вслушиваясь в необычно высокочастотный шум.

Звук нарастал, явно приближаясь. И чем ближе он становился, тем сильнее адмирал бледнел, понимая, что он попался в ловко расставленную ловушку. Они попались. Что, не мог Эссен не понимать всей очевидности своей уловки? Не мог… а значит, что? Правильно. Он не подставлялся и не рисковал. Он просто заманивал их корабли в ловушку.

И тут в свете прожектора мелькнул он… торпедный катер… и то, с какой скоростью он проскочил этот луч света, испугало адмирала Того не на шутку. И было чего испугаться. Торпедные катера типа «Беда» были доставлены по железной дороге до Порт-Артура, а уже оттуда БДК в своих десантных доках их перевезли в Сасебо. То есть скрытно. Их разработку, кстати, тоже не светили. Поэтому для всех участников со стороны Объединенного флота они оказались совершенно непредсказуемым сюрпризом.

Узкий, хищный корпус длиной 18 метров. Открытая рубка, прикрытая лишь остекленной наклонной панелью обтекателя. Две трубы торпедного аппарата по бортам. А за ней – странная конструкция – треугольная стойка с передними подкосами. На стойке – два воздушных винта о четырех лопастях, соосных, крутящихся в разные стороны. Привод на них осуществлялся цепной передачей через редуктор от паровой турбины. А сама паровая турбина питалась паром от двух компактных водотрубных котлов высокого давления, использовавших, как и «паровики» дирижабля, вместо воды аммиак. Отопление котлов производилось бензином, вдуваемым в котел через форсунки с большим количеством воздуха. Для чего имелся топливный насос, воздушный компрессор и вспомогательный пусковой бензиновый мотор, позволяющий быстро прогревать котел и выводить его на рабочее давление в самые сжатые сроки.

Почему воздушный винт, а не гребной? Потому что требовалось добиться максимальной скорости, что на гребных винтах для столь малых кораблей не удавалось никак. Вон, на «Турбинии» в оригинальном 1897 году были вынуждены поставить целую пригоршню винтов на каждый вал, чтобы выжать 34 узла. Императору этой скорости было мало. И у отечественных конструкторов возникла проблема. С водометами пока дело обстояло тухло, поэтому пришлось остановиться на воздушном винте как самом простом и удобном решении для столь компактной конструкции.

Вот эти торпедные катера и шли… нет, неслись на японские и английские корабли. Глиссируя и подвывая воздушными винтами. Шестьдесят два – шестьдесят три узла! Это было просто невероятно для тех лет! Вжух! И проскочила эта «рыбка» луч прожектора. Даже дернуться толком никто не успел.

Трубы торпедных аппаратов были расположены у катеров не в диаметральной плоскости, а отклонены наружу. Чтобы не догнать собственную торпеду. Пум. Пум. Пум. Пум. Начали срабатывать эти «раскляченные» двустволки, выбрасывая сжатым воздухом торпеды в сторону кораблей противника. Почти в упор. С пары кабельтовых. Или даже меньше. Благо что на такой скорости они проскакивали это расстояние удивительно быстро.

Англичане и японцы стреляли. Из всего, чего могли. Даже из винтовок. Но практически безрезультатно. Катера попадали в видимость всего на несколько секунд. И снова пропадали во тьме. Особенно не развернешься. Разве что винтовками да 37-миллиметровыми пушками Гочкиса, что были с плечевым упором и могли очень быстро наводиться. Но узнать, удалось куда-то попасть или нет, оставалось невозможным. Темнота скрывала все…

Взрывы торпед поднимали столбы воды, ставя жирную точку в этой войне. Это был конец. Объединенный флот и так понес очень тяжелые потери в ходе дневной перестрелки. Ночной налет эсминцев усиливал трагедию. Эти же торпедоносцы… они выступали контрольным выстрелом в голову.

И, осознав это, Хейхатиро Того вдруг стало легко и просто. Он улыбнулся и, пригласив с собой своего адъютанта – доверенного и заслуживающего уважения человека из старого самурайского рода, отправился в кают-компанию. Адмирал понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. Что это – конец. Что это – финиш. И флоту, и ему. Даже если по какой-то странной случайности адмирал сможет пережить эту бойню, он все равно будет трупом. Политическим трупом. Позором и болью своей страны. Он умер. Уже умер. Просто его тело еще по странному недоразумению пока дышит. Кодекс бусидо в этом плане был неумолим. Ведь если самурай проиграл сражение и ему грозит смерть, то ему надлежит торжественно произнести свое имя и умереть улыбаясь, без позорной спешки.

Но ничего не получилось…

Когда Хейхатиро Того выходил с мостика, в его «Асахи» попала торпеда, и его знатно тряхнуло. Достаточно для того, чтобы адмирал сильно ударился головой и потерял сознание. Это его и спасло. Потому что моряки броненосца, поняв трагичность ситуации, бросились спасать две самые ценные вещи, что были на их корабле: портрет Тенно и раненого адмирала…

Утром же с севера, обходя береговую линию острова Кюсю, вышел русский Тихоокеанский флот. Он и не думал заходить на стоянку в Сасебо. Эссен просто выдернул оттуда корабли обеспечения и встал с ними в обнимку в заливе Карацу. Николай Оттович не был уверен в своей затее с ловушкой. Поэтому просто перестраховывался. В крайнем случае утром Объединенный флот можно было запереть в заливе и, дождавшись, пока у него кончится уголь, вынудить сдаться. Или добить. Но добивать тут было некого.

Торпедные катера старались кинуть по одной торпеде на каждый корабль, стремясь лишить его хода. А потом, вернувшись в порт на перезарядку, ближе к утру повторили атаку. Так что перед глазами фон Эссена раскинулась удивительная картина – этакое «кладбище домашних животных». Англичане и японцы, спасаясь от гибели, просто старались выброситься на отмель или на берег. Кто-то не смог, и теперь он либо полностью ушел под воду, либо торчал оттуда верхушками надстроек.

– Запросить у «Василевса» численность, – чуть подумав, распорядился Николай Оттович. – Ему сверху должно быть лучше видно утонувших. Глубины-то здесь небольшие. Такие туши не прозевать.

– Так это что, все, что ли? – удивился командир корабля.

– Что «все»?

– Кончились, что ли, противники?

– Выходит, что так, – кивнул Эссен. – Сколько вчера утопло под огнем, нам известно. Сколько эсминцы ночью торпедировали – тоже. Осталось пересчитать этих и сравнить с тем, сколько было всего. Если сойдется, то и хорошо. Если нет, нужно у разведки запросить – чего там осталось у них и где они стоят.

– Как-то это все… – начал было говорить командир корабля и замолчал, не зная, какие слова подобрать.

– Легко?

– Да. Наверное, легко. Я ожидал от англичан большего. А оказалось, что японцы выступили лучше. Вон, Степана Осиповича даже немного потрепали.

– Мы все ожидали от англичан большего. Видимо, даже они сами. Но лучше переоценить противника и удивляться легкой победе, чем как они – недооценить и пойти ко дну.

– Господин адмирал, – вошел связист. – Радиограмма из Сасебо.

– Что-то срочное?

– Адмирала Того в плен взяли. Его моряки на шлюпке без сознания с «Асахи» вывезли на берег. Там он пришел в себя. Попытался возглавить прорыв моряков к своим. Но был подстрелен бойцами морской пехоты. И уже раненым взят в плен…

Глава 9

1904 год, 12–13 октября, Ялу

Налет Колчака на транспорты хоть и привел к определенным потерям, но в целом ситуации не изменил. Он ведь так ни одного корабля и не утопил. А потери в личном составе нанес довольно скромные, ударив скорее по нервам и обозначив тотальное господство на море.

Японцы и англичане, впрочем, хоть и расстроились, но не приуныли. Оружие есть, боеприпасы есть, а главное – люди теперь были. Целых восемь новых дивизий в конечном счете прикатило. Считай, целая армия, укомплектованная англичанами, германцами и австрийцами. Да не абы какими, а, собственно, обычными воинскими контингентами. Ведь под видом добровольцев они перебрасывали «отпускников» из действующей армии. Где-то из призывной, как германцы с австрийцами поступали, где-то из кадровой, как у англичан. Они действовали точно так же, как несколькими годами раньше Россия обеспечивала буров комсоставом. Только в большем масштабе.

И настроения у командования союзников были вполне оптимистичные. Да, война в целом выглядела проигранной. Но ее можно и нужно было сводить к минимальным потерям. А возможно, даже и к ничьей. Тем более что, по мнению прибывших военных специалистов из Европы, это все было вполне реально. Ведь подходы к Ялу и низовья реки буквально кишели от мин. Так что русским кораблям было не пройти. По крайней мере, в ближайшие несколько месяцев. Ведь тральщиков у них было мало, и все они оказались заняты на более важных направлениях. А их эсминцы выглядели слишком большими для выполнения таких работ. Поэтому англичане, немцы и австрийцы были полны уверенности в том, что флот их противники для поддержки своих войск применить не смогут. А те три русские дивизии против восьми «цивилизованных» – ничто, тем более при поддержке японских «туземцев».

А значит, что? Надо пробовать. Пока еще есть шанс…

Начали союзники очень вдумчиво. С артиллерийского налета.

Кое-какие выводы после Бурской войны они сделали, поэтому предварили свое наступление трехчасовым обстрелом русских позиций шрапнелью. Очень плотным. Очень массированным. Задействовав все, что могло стрелять.

А сами тем временем начали выдвигаться пехотой к реке, которая несла на себе плавсредства. Шли четко. Организованно. Слаженно. И спокойно. Как на учениях. По ним ведь не стреляли. Кто-то нес лодки, кто-то плоты. Все грамотно и аккуратно сделано. Везде борта обшиты веревкой, что позволяло солдатам тащить свое плавсредство, обступив их со всех сторон.

Но когда они почти подошли к воде, по ним ударили из дзотов станковыми пулеметами и 37-миллиметровыми гранатометами. Бойницы этих точек смотрели не во фронт, а под острыми углами к нему. Поэтому могли вести огонь, не опасаясь встречного обстрела. Три наката дубовых бревен и слой грунта сверху защищали от всего, кроме прямого попадания снаряда пяти или даже шести дюймов.

Гранатометы стреляли своей игольчатой шрапнелью. А пулеметы просто… банально долбили, заливая все сплошным потоком 8-миллиметровых пуль.

Тридцать секунд.

И тишина.

На берегу же среди брошенных лодок и плотов лежали трупы и раненые. Последние стонали и пытались отползти, спрятаться за кого-то или за что-то. Если могли ползти.

Остальные же бежали от берега, сверкая пятками.

Не получилось.

Бывает.

Поэтому артиллерия продолжила свой обстрел, переключившись на фугасы. Дзоты стали совершенно неожиданной неприятностью. Поэтому их хотели расковырять.

Долго ковыряли. Весь день. Благо что снарядов хватало. Пока хватало. Превратив весь этот участок фронта в этакое подобие лунного ландшафта.

Но бесполезно. На время обстрела почти все русские войска отошли, наблюдая за происходящим с воздушных шаров. Дирижабль ведь теперь действовал в интересах флота, помогая отлавливать остатки японских легких сил и контрабандистов.

Улов был обильный.

Дирижабль, корветы и эсминцы работали сообща, в то время как фрегаты с броненосцами методично обстреливали военные объекты на японских островах. С неба легко находились цели. Эсминцы их догоняли, досматривали и, в случае нарушения, сгоняли в кучу. Если те огрызались, подтягивались корветы, способные расколотить любой вспомогательный крейсер. Ну а потом задержанные корабли конвоировали в Сасебо, а оттуда уже в Порт-Дальний. Забиралось и арестовывалось все, что хоть как-то подходило под контрабанду. Вместе с кораблем и экипажем, который по достижении Порта-Дальнего отправлялся этапом в специальный строительный отряд. Они строили железнодорожную ветку от Ляо-Яна к реке Ялу. И англичане, и американцы, и немцы, и кого там только не было. Все подряд. И все трудились. Война войной, а про деньги забывать не стоит. Чем вдумчиво и занимались. Но ставили завесу не сплошняком, а эпизодами, не отваживая совсем контрабандистов, а делая на них набеги. Что влекло за собой повышение цен и новые кредиты, новые страховые ставки… и продолжение падения рыночных цен на японские долговые обязательства.

Рыбачков японских, кстати, не трогали. Ловят и ловят. Чего их мучить? Какой с того навар? Да и на войну их улов никак не влиял. Во всяком случае, в глазах Императора. Ведь чем дольше они держатся, тем глубже заберутся в долговую яму…

Так или иначе, дирижабль был занят очень полезным делом. Поэтому при обороне русских позиций у Ялу пользовались воздушными шарами – тепловыми аэростатами.

Ночью было тихо.

Все участники конфликта спали. В основной своей массе.

Русские войска стояли во второй линии и отдыхали с относительным комфортом – в землянках. Оставив в первой линии только секреты с дежурными отрядами. А англичане, немцы, австрийцы и японцы отдыхали в полевых условиях, заняв под офицеров небольшое количество жилых домов. Остальные же ютились в палатках. На улице была уже осень. Легкая прохлада. Но их руководство не спешило обеспечивать нормальные стационарные условия, рассчитывая перейти в решительное наступление и, опрокинув русские войска, продвинуться вперед. Глупость. Но для момента истории вполне обычная тема. В первый год Первой мировой войны было то же самое. Ужасные условия. Антисанитария. Неустроенные позиции и тыл. Ну и так далее.

Утром союзники возобновили атаку.

Но, увы, с тем же самым успехом. Прямые попадания смогли уничтожить только один дзот. В остальные своевременно вернули накануне убранное коллективное оружие и ударили по наступающим. А потом снова отошли. Раздраженные европейцы затеяли новую канонаду. А под ее шумок ринулись на брод бодрой толпой. Они не поверили предостережениям японцев, дескать, все давно смыло водой, даже если кто-то там чего-то насыпал. Однако и там их ждал облом. «Чеснока» там хватало. Поэтому с жутким воем солдаты падали в воду, наколовшись ногой о такую колючку. И их сносило течением. Они пытались барахтаться. Кто-то умел плавать, кто-то нет – и захлебывался. В общем – было «весело». Этакий дьявольский аквапарк с одним-единственным аттракционом.

А потом, позволив на левом берегу реки накопиться толпе из не желающих лезть в воду супротивников, по ним отработали коротким артиллерийским ударом. Фугасами. Силами трех дивизионов. По три выстрела на орудие в беглом темпе… Минуты не прошло, как полевые гаубицы замолчали. А там, где было совсем недавно большое скопление людей, находился «живописный» фарш. Тридцать шесть «стволов» отправили секунд за сорок сто восемь 107-миллиметровых «гостинцев», которые там все кости разметали по округе. Раз. И меньше чем за минуту два полка просто испарилось.

Чуть позже тем же днем союзники попытались вновь атаковать. Выводя в этот раз полевые орудия с щитовым прикрытием вперед, чтобы «погасить» дзоты прямой наводкой. Но они там и остались. Потому что подключились крепостные ружья, легко пробивающие их щитки. Как раз в районе прицельного приспособления. Бах! И нет ни прицела, ни наводчика…

Ближе к вечеру, уже в сумерках, союзники попытались атаковать массированно. Но все равно ничего не получилось. Станковые 8-миллиметровые пулеметы были расположены очень удачно и простреливали не только левый берег, но и правый, да еще и прикрывая друг друга от десанта. Из-за чего даже тем немногим везунчикам, которым удалось перебраться на правый берег, далеко уйти не вышло. Они просто погибли на несколько минут позже…

День заканчивался предсказуемо. Оборона уверенно держалась без всякого пота и нервов. Это японцы уже битые и знали, что почем. А вот европейские гастролеры только познавали все прелести восточной войны…

В то же время в Лондоне

Премьер-министр прошел в кабинет с самым что ни на есть постным лицом и сел на свое кресло во главе стола. Окинул взглядом такие же «счастливые» морды. И криво ухмыльнулся. Накатило. Им, в отличие от него, не нужно было сообщать королю о гибели флота и объясняться…

– Мой флот разбит! Мой флот разбит! – с каким-то отчаянием в голосе говорил Эдуард VII. – Еще неделю назад вы клялись, что скорее небо упадет на землю, а воды Темзы потекут вспять, чем русские дикари смогут победить англичан на море. Но небо на землю не упало и воды Темзы по-прежнему текут в Северное море. А мой флот разбит…

Король был вне себя от ярости, раздражения и отчаяния. Он не мог поверить в то, о чем все болтали. У него просто не укладывалось в голове, что русские за одни сутки сумеют отправить на дно все корабли первого ранга, что действовали против них на Дальнем Востоке.

– Что дальше? – не унимался в тот день король. – Русские корабли поднимутся по Темзе и станут обстреливать мой дворец? А? Бездельник? Или вы станете топить их своими обещаниями?

Но тот разговор закончился. Он был долгим и сложным. И премьер-министр до сих пор не понимал, почему его не сняли с должности и не отдали под суд как Первого лорда адмиралтейства, что был заменен самым прогрессивным и одиозным моряком Туманного Альбиона – Джеки Фишером. Да и не только он. Многие головы полетели. Король был в ярости… король был в отчаянии. А вместе с ним такие же чувства испытывал и парламент. Никто бы не понял излишнюю мягкость.

И вот – очередное собрание уже нового кабинета.

– Господа, – произнес премьер-министр. – Начнем с главного, – кивнул он в сторону Джеки Фишера. – Вы закончили анализ произошедшего сражения?

– Да, сэр. И выводы обнадеживают.

– Вы считаете?

– Русские пользовались преимуществом в скорости и дальности огня. Это позволило им вести перестрелку с втрое превосходящими силами, находясь в полной безопасности. Им даже броня была не нужна. А значит, господа, мы можем сделать те же самые корабли, только намного более быстрые и дальнобойные, просто за счет отказа от брони.

– А если не получится держать дистанцию? – закономерно поинтересовался один из членов правительства.

– Значит, нам нужно будет уклоняться от боя. Они ведь быстрые. И могут сами решать, когда, где и как воевать.

– Рисковая стратегия, – заметил лорд-казначей.

– Но русские рискнули и выиграли.

– Русские не отказывались от брони.

– Посмотрите на их корветы. Там броня, по сути, только от осколков. А фрегаты? Аналогично. Да и про линкоры их, названные, как вы знаете, поначалу батарейными броненосцами, ничего достоверно неизвестно. Про них вообще достоверно можно сказать очень немногое.

– Вы не можете о них ничего сказать? – раздраженно, повышая тон, переспросил премьер-министр.

– На текущий момент мы достоверно знаем только то, что они могут ходить на скоростях порядка двадцати одного узла и стреляют кабельтовых на девяносто, может быть, на сто. И все. Наша разведка, – кивнул он на министра иностранных дел, в ведении которого была эта задача, – кормила нас недостоверными сведениями. Мы даже водоизмещение и точных размеров этих линкоров не знаем. Только примерно. На глазок. Да и про фрегаты – аналогично. Разведка донесла, что на них в качестве противоминного калибра стояли пятидюймовые орудия вместо четырехдюймовых, о которых говорилось ранее. Это хорошие сведения. Вот только сражение показало, что разрушительное действие их восьмидюймовых снарядов чрезмерное. То есть у меня есть все основания подозревать, что на них установлены не восьми-, а девяти- или даже десятидюймовые пушки. Аналогичный вопрос по главному калибру линкоров. Да, разрушительное действие 340-миллиметровых снарядов должно быть заметно больше, чем у 305-миллиметровых. Но не настолько! По оценкам очевидцев, действие русских снарядов превосходило наши двенадцатидюймовки вдвое, если не больше. Это как понимать? Как оценивать? Пока не будет достоверных сведений, мы вообще ничего точно сказать не сможем о русских кораблях.

– Но кое-какие сведения у вас есть, – вяло возразил министр иностранных дел.

– Есть. Из чего можно сделать несколько выводов. Прежде всего все наши броненосцы и крейсера можно отправлять на переплавку. Они больше не представляют никакой боевой ценности. Даже собравшись толпой, втрое и вчетверо превосходящей противника, они бессильны. Нам нужны новые корабли. Много и быстро. Потому что все наше преимущество исчезло. У нас нет флота, господа. Просто нет. А те старые калоши, которые плавают, ныне просто самоходный металлолом. Как в плане линкоров, так и крейсеров с эсминцами. Великобритания бессильна и беспомощна на море. А если промедлим, то подсуетятся Франция с Германией и нас просто растерзают. Или вы думаете, что они будут скромно стоять в сторонке, ожидая, пока мы придумаем, как защитить наши колонии?

– Вы не сгущаете тучи? – с совершенно помрачневшим аж до какой-то черноты лицом уточнил премьер-министр.

– Увы. Если посмотреть на ход войны и все предшествующие события, то я могу сказать только одно: русские специально нас туда заманивали. Николай специально занижал официальные характеристики кораблей. Он специально провоцировал нас в Южной Африке, а потом и на Дальнем Востоке. Вся его стратегия выстраивалась от ловушки. Японцам он позволил перебросить на материк все свои войска, а потом просто отрезал их от снабжения и начал перемалывать. Уверен, что он спокойно бы их удержал на Ялу. Но тогда бы война не приобрела характера такого катастрофического поражения для Токио. Да и мы бы не подключились. Он специально держал на Дальнем Востоке столь ограниченные силы, словно приглашая подраться. А потом отступал, заманивая все глубже и глубже в расставленную им ловушку. Не столько японцев, сколько нас с вами. И мы с радостными криками в нее и угодили. Раз – и все. Наш флот разбит, и всему миру ясно – мы ничего не стоим на море. А все наше могущество – дутое. И это – страшно. Теперь много кто будет думать, что способен с нами побороться, что еще страшнее. Слона и муравьи загрызут, если навалятся толпой. Сначала ты работаешь на репутацию, потом она на тебя. У нас теперь очень скверная репутация. И нам нужно будет приложить массу усилий, чтобы ее изменить. Иначе – все. Не удержать нам колоний… а возможно, и самой Англии. Британский лев оказался без зубов и когтей.

– Наша армия в Корее… – попытался возразить военный секретарь.

– Бросьте! – перебил его Джеки Фишер. – Весь мир уже посмотрел на то, чего стоит наша армия в Южной Африке. А эти ребята, что стоят в Корее? Даже если они добьются успеха, там слишком много немцев. В глазах толпы – это будет не наша победа. Впрочем, я бы на них все равно не ставил. Они там обречены.

– Но позвольте! – взвился Хью Арнольд-Форстер.

– Предлагаю пари. Сколько вы поставите на то, что союзные войска форсируют Ялу и разобьют Ренненкампфа? Ну? Называйте сумму? Я готов поставить сто тысяч фунтов стерлингов. Займу. Имущество заложу. Не страшно. Я все равно их не потеряю. Хотите пари?

Все замолчали и обдумывали слова Джеки Фишера.

– Почему? – наконец после затяжной паузы спросил премьер-министр.

– Что «почему»?

– Почему наши войска не смогут разбить Ренненкампфа?

– По той же причине, по которой не смогли и японские. Японцев долго тренировали немцы – лучшие солдаты Европы. Потом их тренировали мы. Японцы были вполне на уровне вооружены и отлично организованы по немецкому образцу. При этом японцы превосходили численно русских многократно. Более того, в отличие от европейских армий, японцы способны к самоубийственным атакам. А это все значит, что мы попросту недооценивали угрозу. Если экстраполировать с флота на сушу, то я склонен считать, что русские японцам поддавались, подогревая их тщеславие и заманивая в ловушку. А нам поддаваться не будут. Поэтому все эти дивизии они расколотят на Ялу. Но нам о том заботиться не нужно. Нам сейчас требуется сосредоточиться на флоте, чтобы просто выжить в грядущей буре…

– Как так оказалось, что эта отсталая, варварская страна вдруг так окрепла? – тихо спросил секретарь обороны.

– Она окрепла, но не так, как вы думаете. Николай прекрасно нам продемонстрировал, что умеет казаться, а не быть. Он умеет подавать сведения так, как нужно. Ему нужно. Почему вы считаете, что в России вся армия такая замечательная? Вы не задумывались над тем, почему русские не стали проводить мобилизацию или перебрасывать других дивизий на Дальний Восток? Почему? Может быть, потому, что у них хватило ресурсов только для нормальной подготовки этой горстки солдатиков? Уверен, что именно так. Чудес не бывает. Николай – хороший стратег. Он нашел прекрасный способ занять всех нас делом, отвлекая от России. Построил несколько кораблей, которые обнулили ценность всего существующего флота. Создал несколько элитных дивизий, которые указали на ничтожность подготовки европейских армий. Ему для этого не требовалось усиливаться всемерно. Достаточно и горсти отменных специалистов, оказавшихся в нужное время в нужном месте. Ну и правильная подача сведений. Поди теперь докажи обывателям, что русские не все такие сильные! Он молодец. А мы – вороны. Прозевали. Нас развели как детей!

Глава 10

1904 год, 28 октября, Санкт-Петербург

Николай Александрович проверил запонки и посмотрел на Клеопатру. С виду вроде спокойна, но взгляд какой-то нервический, выдающий высочайшее внутреннее напряжение.

– Ты как?

– Боюсь, – честно призналась она.

– Не нужно, – покачал Император головой. – Это должно было произойти рано или поздно. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила она, но спокойствия это не добавило.

Наш герой подошел, обнял ее осторожно, зарывшись лицом в чистые, ароматные волосы. Потом нежно поцеловал в шею и томно шепнул на ушко:

– Ты – лучшая. Ничего не бойся. Мы их всех победим. Уже побеждаем. Сама же видишь. Как дали в зубы самым страшным, так слабые и побежали на поклон ко мне и тебе. Ты ведь моя супруга и соправительница.

– Это все фиктивно, и ты прекрасно это знаешь.

– Это законно. Случись что со мной – ты глава государства. Ты будешь править на всех основаниях. Ты. И они идут к тебе на поклон. Ибо боятся Россию. Они уважают силу. А мы – сила. Ты и я. Попробуй это осознать. Они теперь и тебя боятся. Понимаешь? Потому что ты красивее и умнее. Потому что у детей, что ты родила, нету этой безумной россыпи уродств, вызванных вековой страстью к близкородственным бракам. Потому что мы с тобой на деле доказали, что наш путь – он правильный, он ведет к победе. А их – нет…

– Еще ничего не решено.

– Уже сделано достаточно для того, чтобы с нами начали считаться. С нами. С тобой и со мной. Так что выше нос. Пойдем, поговорим, что хочет этот Бурбон.

– Пойдем, – вяло улыбнувшись, ответила Клеопатра…

Речь шла о короле Испании Альфонсо XIII де Бурбоне, который прибыл в Санкт-Петербург с официальным визитом, притащив с собой половину правительства и кое-кого из родичей. С помпой. На броненосце «Пелайло» и вообще – оформив эту поездку чуть ли не как Великое посольство. Россия и сама стремилась найти в Испании друга и союзника. Особого проку от этой страны в ее текущем состоянии не было. Но ее удачное географическое положение открывало огромные военно-политические и экономические выгоды от такой дружбы в намечающейся геополитической драке класса Мировая война. Испания была ведь ключ-страной ко всему судоходству Европы. Испания не спешила. Испания наблюдала и думала.

Сначала была Испано-американская война, которую Испания выиграла только из-за вмешательства русских. Добровольных и бесплатных. Поражение в этой войне ударило по США крайне болезненно. Партия военной экспансии там резко потеряла свои позиции, поняв, что одной экономикой боев не выиграть. Что позволило Чарльзу Крампу продолжить компоновать Партию союза и сотрудничества с Россией. В нее, как и прежде, входил Крамп с сыновьями, Рокфеллер и добрая половина наследников Корнелиуса Вандербильта, бизнес которых был вот уже десять лет как связан с Россией. Плюс горстка других участников. Однако и положение, весьма шаткое раньше, теперь укрепилось. Да, пока они не могли провести своего президента и выбрать свой парламент. Но положение этой тусовки укрепилось очень сильно. Это был первый звоночек, после которого испанские элиты «заводили носами», пытаясь понять, куда дует новый ветер и как меняется обстановка на планете.

Потом отгремела Южноафриканская война, в которой опять-таки «главную скрипку» сыграла Россия, добившись позорного поражения Великобритании малыми силами. Это был уже второй звоночек. Такой пощечины британский лев уже давненько не получал. Пожалуй, что со времен Наполеоновских войн и не получал. Так что испанские элиты, к которым продолжал осторожно искать подход Николай Александрович, начали осторожно прощупывать перспективы взаимовыгодного сотрудничества. А не просто делать вид, что «я не такая, я жду трамвая…». Пошли переговоры. Поиски возможных точек соприкосновения.

А теперь над Тихим океаном прозвучал третий звоночек. Россия смогла подтвердить те подозрения, которые блуждали по светским кулуарам. И Император из «безумца» в одночасье стал «гением». Российский Императорский флот сумел добиться грандиозной победы сначала над японцами, которые обучались у англичан и ходили на новейших кораблях британской постройки. А потом и над самими «лайми». Даже если бы Россия победила там на море по очкам и в самый притык – это все равно стало бы значимым достижением. Но нет. Россия их просто расколотила в пух и прах. Что флот, что армию. Что и поставило окончательную точку в выборе испанских элит – они решились ехать договариваться… о многом договариваться…

– Ваше Императорское Величество, – максимально любезно произнес Альфонсо XIII, целуя ручку Клеопатре. – Рад с вами познакомиться, моя царственная сестра. Слухи о вашей красоте ничто по сравнению с возможностью насладиться ею воочию. Вы просто великолепны. Поистине Клеопатра – самая красивая из женщин!

Король Испании сыпал комплиментами без устали, не забывая всячески подчеркивать свое отношение к супруге Николая Александровича. «Сестра» – это была не фигура речи. Отнюдь.

Дело в том, что в европейской аристократической традиции все монархи считались одной большой семьей. В какой-то мере это так и было из-за моды на близкородственное «скрещивание». В любом случае – между правителями было принято обращение «брат» или «сестра», ну или как-то еще, по-родственному. И Альфонсо XIII во время этого политического петтинга старался максимально расположить Николая Александровича к себе. Он знал, что правящие дома Европы не принимали Клеопатру, и это сильно задевало Императора России. Вот подчеркнуто и выказывал свое принятие ее как монаршей особы. Прилюдно. Ведь на этой части переговоров присутствовали даже журналисты, не говоря уже о представителях обоих правительств.

Поиграли.

Корреспонденты пощелкали фотокамерами, покрутили ручки механических кинокамер и спешно стенографировали все, что происходило. Чтобы уже вечером выдать сенсационный материал. Ведь лед неприятия треснул. Клеопатру признали. Монархические дома Европы признали не сильно родовитую аристократку, что до того промышляла низким, по их мнению, ремеслом – танцами. Не все. Не сразу. Но признали. Тем более что Бурбоны – самые древние и уважаемые с династической точки зрения в этом «коронованном зверинце».

Что хотел король Испании?

Ничего необычного. Просто перевооружить армию и флот. Одна беда – у Испании не было для этого средств. Ну как? Какие-то средства, конечно, были. Но их совершенно не хватало ровным счетом ни для чего, прежде всего потому, что их разворовывали самым наглым образом. Выделила казна один миллион песет на нужды флота. И что? До кораблей и морякам из этой суммы хорошо если десятая часть доходила. Потому что по пути каждый считал своим долгом отрезать от нее «кусочек малый» для «поддержания штанов». Вот и выходило, что деньги есть, а сделать с ними ничего не получается. Более того, даже когда удавалось построить корабли, они выходили на удивление халтурные и убогие.

– Это очень прискорбно, – внимательно выслушав, произнес Николай Александрович. – Для такой славной страны, как ваша, это прискорбно особенно. Но как я могу вам помочь?

– Правительство Испании, – осторожно подключился один из министров, – хотело бы заказать в России постройку кораблей для своего флота, обучение моряков и работы по обустройству военно-морских баз.

– А также перевооружение и реформирование испанской армии, – добавил сидевший рядом еще один министр.

– И сколько вы готовы потратить на это денег?

– Мы готовы выделять на программу перевооружения те же деньги, что и сейчас идут у нас на военные и морские расходы. За исключением тех средств, что идут на зарплаты и повседневные хозяйственные нужды.

– И сколько это?

Король грустно вздохнул, открыл папку и протянул Николаю Александровичу лист с финансовыми данными. Тот бегло глянул. Чуть подумал. Покивал чему-то своему. И спросил:

– Хорошо. Допустим. Сколько и чего вы хотите получить? И в какие сроки?

– В десятилетний срок мы хотим получить три линкора типа «Святогор», четыре фрегата типа «Аврора», восемь корветов типа «Варяг» и двадцать эсминцев типа «Святослав» с обученными и подготовленными экипажами. Кроме того, восемь дивизий, организованных по принципам Имперской гвардии, и двадцать дивизий, аналогичных Имперскому ополчению.

– За десять лет и ЭТИ деньги? – не поверил услышанному Император.

– Больше у нас нет, – помрачнев, тихо произнес король. – На сколько мы можем рассчитывать?

– На треть, если я вам все буду отгружать по себестоимости. Если с хотя бы небольшой, но коммерческой наценкой, то на четверть.

– Ясно, – еще сильнее помрачнел король. – Мы что-то подобное и предполагали. И хотели бы предложить вам аренду кое-каких земель под военно-морские базы, расширяющие ваши операционные возможности.

– О каких землях идет речь?

– Мы готовы передать вам в аренду на пятьдесят лет… – начал озвучивать король свое предложение. Которое, разумеется, Николая Александровича не устроило. Он отметил, что Россия, конечно, кое-что выиграет от этих земель. Но еще больше потеряет, ведь их нужно будет содержать и обустраивать. Да и вообще…

Итогами переговоров стало то, что испанская сторона соглашалась передать России в бессрочную аренду за символическую плату в один рубль золотом вдвое большую территорию, чем Альфонсо предлагал изначально. Прежде всего это был остров Пуэрто-Рико, который привлек Николая Александровича как житница экваториальных культур. Потом – приличный кусок на Кубе в виде двухсот квадратных километров вокруг залива Гуантанамо. Там была очень удобная и стратегически важная точка для создания военно-морской базы. Остров Гран-Канария, также прекрасно подходящий для создания военно-морской базы. А заодно и логистического узла для торгово-транспортных операций. Остров Ибица из Балеарского архипелага, дававший возможность развернуть русскую военно-морскую базу в центре западного Средиземноморья. Остров Минданао из Филиппинского архипелага. База – да. Но Император в этом случае преследовал не столько военно-стратегические интересы, сколько экономические. Он ведь знал, насколько богат именно этот остров Филиппин. Остров Фернандо-По, дававший возможность организовать порт на западе экваториальной Африки. Ну и город Сада в провинции Ля-Корунья на территории самой Испании вместе с двадцатью квадратными километрами прилегающей территории. Лучше было бы забрать саму Ля-Корунью, но Альфонсо уперся. И так получалось, что Николай брал слишком много, да еще на условиях экстерриториальности.

Россия же, со своей стороны, обязалась выполнить запрошенные испанцами обязательства по поставкам вооружений и подготовки личного состава. А также переоборудовать две военно-морские базы по самому современному образцу: одну в Атлантике, другую в Средиземном море.

Эта готовность к сотрудничеству очень вдохновила обе стороны. И Николаю удалось, «не отходя от кассы», подтолкнуть испанцев к вхождению в Таможенный союз[84] на условиях удвоения количества поставляемых корветов и эсминцев. Не то чтобы это было сильно нужно экономически. Нет. Просто для престижа. Ведь еще одна европейская держава, кроме России, вступала в этот договор. Италия ведь отказалась. А могла бы… могла…

Испания, кстати, совершенно не ломалась в этом плане. Потому что Таможенный союз, по факту, создавал для России и Испании этакую систему «колоний общего пользования» в составе Персии, Абиссинии, Сиама, Гавайских островов, Филиппин, Кубы, Пуэрто-Рико и, в перспективе, Панамы, где пока еще шли важнейшие социально-политические преобразования. Конечно, слабая испанская промышленность не могла все это обслужить, обеспечивая промышленными товарами, как и русская. Но все равно – перспективы от такого сотрудничества выглядели головокружительными. Настолько, что Альфонсо даже поднял вопрос о династическом браке. Однако, увы, никаких подходящих вариантов не имелось. У самого Альфонсо еще не было ни супруги, ни детей. А у Николая среди незамужних кровных родственниц подходящего возраста имелась только Цецилия Мекленбург-Шверинская, приходившаяся внучкой канцлеру Российской империи Великому князю Михаилу Николаевичу. Но она была подданной Германской империи. Красивая, умная, эффектная, любящая море. Но… Все с ней было непросто. В общем Николай Александрович решил подумать над тем, как можно устроить этот вопрос…

После разгрома в 1889 году Великокняжеской оппозиции у Императора внезапно стало очень пусто у престола. Слишком много родственников отправили «копать каналы» или в монастырь. По сути – из ветви Александра II выжили и сохранили свой статус только он сам, его брат Михаил и сестра Ксения. Ну и кое-кто из женских линий, давно уже вошедших в чужие рода. И все. Дальше уже шли дети от других сыновей и дочерей Николая I или совсем уж далекая родня – потомки побочных линий Павла Петровича.

Чтобы не возникло ненужных инсинуаций, Николай Александрович кардинально переделал Имперский закон об Августейшей фамилии и престолонаследии. Была составлена «Великая сотня» – своеобразная публичная ведомость, по которой было указано, кто за кем имеет право наследовать престол. Ею мог править только сам Император, и более никто. Любой, кто пожелает отречься, имел на это право только для себя, и более ни для кого. Сотня, кстати, не была обязана быть полной. Сколько есть. В частности, Павловичей Николай Александрович в нее включать не стал. Да потомков Николая I не всех, реализуя свое абсолютное право на это. В законе было явно указано, что понижение человека в позиции по списку или полное из него исключение могло быть следствием утери монаршего доверия, слабости умственной или физической, потери связи с империей и прочие факторы, делавшие кандидата непригодным для наследования.

Цесаревичем или Цесаревной величался теперь только первый среди наследников. Великими князьями и княжнами – люди, занимавшие со второго по десятое место в списке. Следующие девяносто именовались князьями и княжнами Императорской крови. Старые ограничения времен Павла I и Александра I на брак были отменены, как и само понятие морганатического союза. Теперь любой из «Великой сотни», а также Император или Императрица, будучи одинокими, могли сочетаться браком с кем угодно без ограничений. Ни сословие, ни национальность, ни вера более не являлись проблемой. Главным и единственным критерием было одобрение правящего на момент заключения брака монарха. И, как несложно догадаться, эти законы не способствовали теплоте в отношениях с монархическими домами Европы.

Однако лед тронулся. После пятнадцати лет борьбы. Тронулся. Объективная реальность уступила упорству Императора. Прибытие Альфонсо XIII в Санкт-Петербург с официальным визитом и стало началом вскрытия, доселе казавшегося нерушимым ледовым полем. А его признание Клеопатры своей ровней породило «парад признаний» и от других домов. Не сразу, не быстро, но потихоньку они тоже начали втягиваться.

Впрочем, это все было лишь приятным дополнением к главному. К получению Испании в союзники. Ее вступление в Таможенный союз и начало масштабного перевооружения армии и флота позволяли надеяться на очень многое. Тем более что Николай Александрович планировал не только вырастить для этой пиренейской страны новую военную и морскую элиту, но и связать ее узами кровного родства с Россией, всецело поощряя браки. Да, Испания была слабая. Но Испания занимала удивительно важное с геополитической точки зрения место в мире…

Эпилог

1904 год, 21 декабря, Санкт-Петербург

Император отхлебнул ароматный чай, запивая им кусочек сушеного абрикоса. Довольный. Удивительно умиротворенный. Он был в кругу семьи, и впервые за многие месяцы не требовалось никуда бежать и чего-то срочно делать. Он выиграл эту партию. Впереди намечалась новая, еще более страшная и тяжелая, но… эту партию Николай выиграл. Как и предыдущие три.

Панамскую партию, испано-американскую и южно-африканскую. Теперь еще и японская легла в общую копилку. Победы расхолаживали. И он этого боялся. Но не мог себе отказать сейчас в приятном общении. Хоть изредка, но вот так – тихо и никуда не торопясь. И так последние полтора десятилетия в авралах и непрерывных командировках. Люди настолько уже привыкли, что он мог оказаться где угодно с личной проверкой, что стали просто бояться как-то пренебрежительно относиться к заказам Двора и прямым приказам Императора. Результат. Но за все нужно платить. И Николай Александрович платил, очень мало времени проводя с без шуток любимой женой и детьми. Клеопатру он полюбил. Не сразу, но полюбил. Как и она его. Хотя поначалу их союз был скорее политической и экономической целесообразностью.

Война закончилась.

После второй битвы на Ялу, в которой союзным дивизиям не удалось прорвать оборону русских, группа из трех ЧВК обошла их по горам и заблокировала, просто перерезала снабжение из Чемульпо. Что вынудило уже через пару недель всю эту группировку капитулировать, а вместе с ней и остатки японских войск на континенте. После чего занятие Кореи оказалось делом нескольких дней, как и ее «добровольное» вхождение в состав империи. В формате автономии, но не суть.

Следующим шагом оказалась серия десантных операций, в ходе которых русские заняли Курильские острова, Цусимские острова, острова Рюккю, мелкие острова, окружавшие Хоккайдо, острова Гото, остров Чеджудо и еще кое-какую мелочь. А на самом Кюсю, несмотря на ожесточенное сопротивление японцев, удалось расширить плацдарм вокруг Сасебо, заняв всю префектуру Нагасаки и Сага.

Дальше японцы просто не стали рисковать и проверять. Завершение военной кампании на материке грозило началом масштабной переброски войск на острова. И парировать их им было просто нечем и некем. Кончилось все – и солдаты, и пушки, и винтовки. Не говоря уже о боеприпасах и деньгах.

Хотите подписать перемирие? Да-да, конечно.

Послать к черту посредников? Так уже идут. Смотрите. Вон. Бегут. Им даже карты выдали и подробные инструкции. Ведь Император прямо сказал: или мы договариваемся сами, или война до конца. Великобритания была в ярости от такой дерзости. Но что она могла сделать? Во всяком случае, вот прямо сейчас.

Остальные страны наблюдали. Однако даже у них хавальца отвисли от того, какие требования русские выкатили «почти цивилизованным» японцам, которые «так доблестно сражались». Николай Александрович дополнил свое предложение договором из пяти пунктов, словно в насмешку над клятвой пяти пунктов, под которой проходила революция Мэйдзи.

Пункт первый. Все земли, занятые Россией, остаются в России.

Пункт второй. Все земли, занятые Россией, считаются российскими, и Япония отказывается от всяких претензий на них.

Пункт третий. Япония разрывает все экономические, военные и политические договоры и союзы, обязуясь вступать в новые обязательства только с одобрения Санкт-Петербурга.

Пункт четвертый. Япония входит в Таможенный союз.

Пункт пятый. Дочь Тенно выходил замуж за сына Императора, и их дети признаются наследниками Японии.

Тут уже не только Великобритания раненым кабанчиком завизжала, требуя умерить аппетиты «кровожадного медведя». Но и другие страны. Но Император полностью игнорировал всю эту шумиху – дипломатическую и журналистскую. В отличие от Токио, который обрадовался такой поддержке в надежде облегчить свою участь.

– Горе побежденным, – только и прокомментировал весь этот цирк Николай Александрович. А потом открыл карты, выложил на зеленое сукно свой «рояль флеш[85]».

Оказалось, что Император не просто так увлеченно занимался рыночными спекуляциями во время войны. Да, конечно, он стремился заработать на управляемых скачках российских ценных бумаг. И заработал просто какие-то чудовищные деньги. Но только для того, чтобы спустить их все на скупку за «копейки» японских долговых обязательств через своих посредников и агентов. Поэтому, когда Токио попытался брыкаться, то узнал, что 78 % государственного долга Японии держит Россия. А там был ТАКОЙ долг, что погашать его было нечем… и в обозримом будущем не будет никакой возможности это сделать.

Токио сдался.

Просто опустил руки и принял условия мира, не обращая внимания на вопли из Европы и США. А какой смысл? Это был конец. Полный. Окончательный. Бесповоротный. Тенно ведь думал, что эти облигации держат британские и американские инвесторы, с которыми удастся договориться. Особенно с британскими. Но нет. Конечно, довольно приличный кусок долга остался в руках Туманного Альбиона. Но он не шел ни в какое сравнение с русским долгом, по которому Николай Александрович пообещал дать десятилетние каникулы в случае подписания мирного соглашения.

Европа же вскипела еще сильнее. Где же это видано, чтобы Россия пользовалась плодами своих побед? Отродясь такого не было. Мерзавцы! Да как они посмели?!

Но дальше – больше.

После подписания мирного договора с Японией Россия выкатила Китаю ультиматум, обвинив его в пособничестве японцам во время войны. И что, дескать, из-за измены Китая Россия понесла большие потери и чуть не проиграла. В ультиматуме было опять-таки пять пунктов:

Пункт первый. Китай выдает России вдовствующую Императрицу Цыси для суда над ней.

Пункт второй. Китай выставляет благородную невесту из дома Айсиньгёро для брака с сыном Императора, давая в приданое за нее всю Маньчжурию, Восточный Туркестан, Монголию и острова Тайвань с Хайнанем. А их дети признаются единственными законными наследниками Китая.

Пункт третий. Все земли, находящиеся в руках России, а также отходящие приданым, признаются российскими и Китай отказывается от всяких претензий на них.

Пункт четвертый. Китай разрывает все экономические, военные и политические договоры и союзы, обязуясь вступать в новые обязательства только с одобрения Санкт-Петербурга.

Пункт пятый. Китай входит в Таможенный союз.

Тут даже в Европе притихли от такой наглости. Дерзость и уверенность, с которой действовал Император Николай II Александрович, пугали. Все как-то очень отчетливо вспомнили, как на фоне видимой слабости удивительно дерзко и уверенно действовал правитель России. Слишком дерзко и слишком уверенно. Хотя на первый взгляд все выглядело самоубийственно. А потом его армия играючи разгромила многократно превосходящие войска, а флот посрамил не то что японцев, но и самих англичан, утопив их, даже несмотря на трехкратное численное превосходство. И вот теперь – снова. Эта характерная уверенность и едва заметная улыбочка на лице… словно усмешка… словно он смотрит на вас и издевается… словно снова этот хитрый византиец заманивает их в ловушку…

В покере блеф имеет огромное значение. А наш современник, оказавшийся волею судьбы Императором Николаем II свет Александровичем, очень уважал эту игру и не боялся играть по-крупному…

Приложение

Правительственная реформа 1889 года

С 21 июля 1889 года комитет министров был переименован в Имперское правительство, во главе которого встал канцлер. Из-за чего пришлось немного поправить Табель о рангах. И если раньше канцлер ведал в России только дипломатией, то теперь становился аналогом премьер-министра с очень широкими полномочиями по руководству министерствами.

Отсутствие должного количества руководителей нужного уровня компетенции вынудило Императора мельчить, так как управлять полком проще и легче, чем дивизией. Были полностью реорганизованы полномочия и зона ответственности у старых министерств и создано много новых.

В 1894 году эта реформа была дополнена через кардинальную переработку Табели о рангах, которую Император расширил и превратил в очень гибкую систему грейдов, включавшую всех государственных служащих и сотрудников общественно значимых институтов. Особенно сильно Табель выросла для нижних чинов и младшего командного состава, реализуя в полном объеме германский подход к делу.

Парламентская реформа 1890 года

С 1 января 1890 года в России вводился выборный парламент, состоящий из Государственного совета (нижней палаты) и Сената (верхней палаты).

Выбирать могли только подданные России, достигшие 25 лет, состоящие в браке и имевшие имущества не менее чем на 50 рублей[86]. Они выбирали выборщиков.

Выборщиками могли стать только подданные России, достигшие 30 лет, состоящие в браке, имеющие одного и более ребенка, имеющие высшее образование, обладающие имуществом не менее чем на 500 рублей[87] и имеющие безупречную репутацию. Каждая административная единица должна была выставлять 12 выборщиков, которые для проведения выборов каждый раз выезжали в Санкт-Петербург.

К государственным советникам и сенаторам требования были аналогичные тем, что предъявляли выборщикам, только лет по 40 и 50, детей по 2 и 3, да еще стаж беспорочной государственной службы в 5 и 10 лет. Государственных советников выбирали по 3 на каждую административную единицу, и с нее же по 1 сенатору. Сенатор сидел в Санкт-Петербурге, а советники по очереди находились в регионе для «связи с землей».

Какие задачи стояли перед таким парламентом?

1. Функция земского представительства.

2. Общественный контроль (кроме государственной тайны).

3. Публичная экспертиза законопроектов (аудит).

4. Функция Верховного суда (только у Сената).

Уголовная реформа 1890 года

С 1 января 1890 года полностью изменялась система уголовного наказания с пересмотром уже существующих дел для приведения их к общему порядку. Факторы, связанные с организованной преступностью и государственной изменой, теперь выступали отягчающими факторами обычных уголовных статей. Отдельно их не выделяли.

Система наказаний теперь была двухуровневой:

1-й уровень – штрафы или общественные работы, если человек не мог или не хотел их платить, а также в случаях, когда шел рецидив мелких правонарушений.

2-й уровень – исправительные работы в трудовых армиях и конфискация имущества (как личного, так и семейного) в качестве дополнительного механизма утяжеления наказания.

Были сформированы три трудовые армии, которым нарезали перспективный фронт работ на полвека вперед. Руководство группами заключенных допускалось только для сотрудников полиции. Никакой самоорганизации не допускалось и попытки ее установить карались.

Был внедрен принцип строгой сортировки – новичков отправляли к новичкам, рецидивистов к рецидивистам. Строительный отряд получал питание пропорционально выполненному суточному плану работ по схеме – кто не работает, тот не ест. Поэтому разнообразные уголовные авторитеты, сведенные в отряды с себе подобными, были вынуждены трудиться, чтобы не сдохнуть с голода.

Финансовая реформа 1889–1894 годов

Налоговая реформа

Николай отменил выкупные платежи и подушную подать, введя НДФЛ с прогрессивной шкалой от 1 до 35 % и НДС с фиксированной 5 %-ной ставкой. Что позволило обложить налогами отрасли со сверхдоходами и облегчить участь бедноты, что способствовало стремительному расширению внутреннего рынка в области товаров народного потребления и сильно прогревало экономику России. Кроме того, это позволило существенно улучшить поступления в бюджет средств за счет взятия средств с тех, кто может заплатить.

Валютная реформа

С 01.01.1892 года Николай возобновляет свободный обмен кредитного бумажного рубля на полновесную монету, прекращенный в 1858 году. Золота у него столько нет, поэтому он вводит сразу две вспомогательные монетные валюты: серебряную крону и золотой империал. Курс кредитного рубля к ним устанавливался каждый вечер Госбанком по итогам биржевых торгов на золото и серебро. Этот шаг категорически укрепил бумажный рубль, который последние несколько десятилетий «бился в лихорадке» от непрерывных биржевых спекуляций.

С 01.01.1893 года Император, поняв, что «обменная лихорадка» прошла и полновесную монету начали сдавать обратно как неудобную, начал замену неполновесных медных и серебряных денег на «кредитные копейки» из мельхиора (10, 25 и 50 копеек) и томпака (1/2, 1 и 5 копеек).

С 01.01.1894 года наш герой начал обмен бумажных купюр на новые по целому комплексу причин. Новые кредитные рубли образца 1894 года выпускались купюрами одного размера, в едином дизайне, очень сильно напоминая советские червонцы 1938 года. Отличались они только цветом купюр и крупным титульным портретом.

• 1 рубль был красного цвета и имел на титульном портрете Рюрика в облике вождя викингов;

• 5 рублей были оранжевого (апельсинового) цвета и имели на титульном портрете Владимира Святого в облике византийского полководца;

• 10 рублей были желтого цвета и имели на титульном портрете Дмитрия Донского в облике тяжелого средневекового ратника восточно-европейского типа;

• 25 рублей были зеленого цвета и имели на титульном портрете Ивана III в мехах, золоте и шапке Мономаха;

• 50 рублей были нежно-голубого цвета и имели на титульном портрете Ивана IV в облике восточного полководца зари Нового времени: в богатой ерихонке, полном зерцальном доспехе и с шестопером в руке;

• 100 рублей были синего (темно-лазурного) цвета и имели на титульном портрете Петра I в романтизированном облике с портрета Поля Делароша;

• 500 рублей были фиолетового цвета и имели на титульном портрете Екатерину II в облике валькирии.

Новые купюры были очень хорошо защищены от подделок. Тут и водяной знак[88], и микротекст, и орловская печать[89], и защитная нить[90], и рельефные надписи. Купюры получались дороже, но сложность их поддержки возрастала многократно, что компенсировало затраты.

Реформа внутренних инвестиций

В 1889 году Госбанк учредил чисто номинальную «дочку» – Металлургический фонд, который начал выпускать векселя МЕФО под гарантии государства. В тот момент – обычные государственные облигации, несколько нестандартно оформленные и почему-то принимаемые в качестве денег во всех банках России.

В 1891 году Госбанк учредил еще одну «дочку» – Имперский резервный фонд (ИРФ), который начал печатать вспомогательную валюту – червонцы, обеспечивая их своим запасом драгоценных металлов, самоцветов, иностранной валюты и ценных бумаг, включая долговые обязательства. Тут-то и пригодились векселя МЕФО, которые, принимаемые банками, поступали в Госбанк и не гасились, а передавались в ИРФ, обеспечивая фиктивную ликвидность червонцев. Курс червонца был привязан к курсу кредитного рубля 1 к 1.

Валюта эта была уникальна тем, что налоги, оплачиваемые ею, шли с 50 %-ной скидкой. А сделки, заключаемые с ней, были возможны только между налоговыми резидентами и только для оплаты товаров и услуг, произведенных на территории России. Кроме того, сделки, проводимые на сумму свыше 500 червонцев, было желательно совершать через банковские поручения (то есть безналом), а свыше 2000 червонцев – обязательно.

Сложные деньги. Особенно для простых людей. Но 50 %-ная скидка на налоги того стоила. Поэтому червонцы в первую очередь заинтересовали бизнесменов, особенно крупных воротил, которым ежегодно требовалось платить сотни тысяч рублей налогов.

Все эти меры позволили закрыть бюджет России в 1903 году по доходам в 2,5 раза большим, нежели в оригинальной истории. По кредитным рублям. Также удалось полностью погасить внешний государственный долг и увеличить в три раза объем внешних займов по частному бизнесу. Только в этой истории иностранные инвестиции были размазаны на многие страны, без сильных перекосов.

Также Николай активно использовал внебюджетные источники финансирования. Так, например, он создал Имперскую пенсионную систему, которая в ближайшие 20–30 лет сможет только получать крупные денежные поступления. И их можно будет пустить в долгосрочные инвестиции. А потом выплаты будут кардинально превышаться новыми пенсионными поступлениями, давая и пенсии, и инвестиции, пусть и в меньшем объеме.

Была также создана Имперская страховая система, принесшая массу денег и кучу лотерей. Лотереи Николай делал охотно, много и активно продвигал по всему миру, опираясь на концепцию Кено. Так, например, он создал лотерею «Красный крест», 50 % от сборов которой шло в призовой фонд, 25 % собственно Красному кресту, а оставшиеся забирал Император. Распространялась же эта лотерея по всему миру. Само собой, Император не афишировал, кто стоит за этими международными лотереями, используя подставных юридических лиц. Но деньги брал. И использовал для решения своих финансовых проблем.

Так или иначе, но уже в 1903 году Император сумел получить бюджетных и внебюджетных средств в 4,2 раза больше, чем Николай II в оригинальной истории. Обычных средств, без учета червонцев и векселей МЕФО.

Реформа армии 1890-х годов

Николай в течение 1890-х вводил в России новую систему призыва и комплектования армии. Для этого он ввел концепцию «полноты гражданства» и понятие «гражданин империи», от полноты которого зависело право занимать выборные и командные должности, приобретать и применять оружие, завещания и наследования, а также целый комплекс социальных и налоговых льгот.

Параллельно он ввел новый закон о службе. Теперь призывались в Имперское ополчение только бедные слои населения, состоятельные должны были служить вольноопределяющимися за свой счет.

Первый год – КМБ: физическая подготовка и учеба. После КМБ присяга, принести ее мог только человек, сдавший скромные нормативы по физической подготовке, включая марш-бросок и плавание, а также умеющий читать, писать и считать. Второй год моряки служили на гражданских судах, весь год ходя по морям, армейцы – в резервных частях, развернутых по сокращенному составу. Нижние чины были сокращены в 4 раза, в то время как унтеры увеличены в 3, обер-офицеры в 2, а штаб-офицеры в 1,5 раза.

После завершения в Имперском ополчении человек получал права, подходящие большинству, и получал право нанести строго регламентированную татуировку. Если он на службе старался плохо или имел взыскания, его могли выгнать. Теперь у человека была дорога либо в Имперский резерв, либо в Имперскую гвардию, либо бесплатно в военное училище (полное или начальное), чтобы пойти служить в комсостав Имперского ополчения.

В Имперском резерве нижние чины состоят 25 лет. За это время они могут поднять свой уровень имперского гражданства через освоение дополнительных военных специальностей как базового, так и экспертного уровня.

Имперская гвардия представляла собой профессиональные части постоянной готовности, укомплектованные бойцами, отслужившими в Имперском ополчении, на контрактной основе. В нее входили весь Военно-Морской флот, артиллерия, лейб-гвардия и линейные пехотные части постоянной готовности.

После нахождения 10 лет в Имперской гвардии и 25 лет в Имперском резерве (15 лет для комсостава) человек переходит в категорию ветерана империи и обретает новые социальные и налоговые бонусы. Статус «ветеран Имперской гвардии» давал право на получение участка земли, квартиру или компенсационную выплату. Также этот статус открывает определенные карьерные лифты для богатых слоев населения. То есть реализовывался принцип, заложенный еще в Древнем Риме в период его расцвета.

Для тех, кто по каким-то причинам не мог служить или не желал, дозволялась компенсационная гражданская служба по удвоенному сроку – врачом, учителем и прочими общественно полезными специальностями. Так что теоретически и женщины могли продвигаться по грейдам гражданина империи. Им было сложнее, но возможности были.

После завершения военных училищ (начальных и полных) офицеры и унтера выпускались только в резервные части. Откуда отбирались на конкурсной основе на вакантные позиции Имперской гвардии. Все. В том числе и моряки, которые проходили службу на гражданских судах на контрактной основе (в отличие от нижних чинов).

Новое легкое вооружение РИА в 1890-х годах

В 1891 году на базе германского патрона М/88 было сделано два российских: ВП1 (8х63) и КП1 (7х55). Оба имели латунную гильзу с проточкой. Оба свинцовую остроконечную пулю с коническим донцем и оболочкой из томпака. Оба заправлялись кордитом.

Револьвер «Наган М93»

Является доработкой револьвера «Nagan M1886» под патрон 7,5×38R.

Револьвер получил откидной влево барабан с автоматическим экстрактором стреляных гильз.

Пистолет «Люгер М98»

Является пистолетом Люгера образца 1898 года под патрон 7,65×21mm Parabellum.

Легкий карабин «Маузер М97»

Является масштабной доработкой пистолета Маузера образца 1896 года. Пистолет получил цевье, заканчивающееся передней рукояткой, плечевой упор, складывающийся поверх ствольной коробки и съемный коробчатый двухрядный магазин на 20 патронов. Основная рукоятка его была заменена на такую же от Люгера со столь же удобным наклоном. Ну и главное – он был переделан под более мощный патрон .360 Mars (9х26), оставшись самозарядным.

Карабин «Браунинг М93»

Является глубокой переработкой карабина «Winchester M1886» под патрон КП1. Теперь можно сделать быструю неполную разборку карабина без инструментов для чистки и обслуживания. Имеет съемный коробчатый двухрядный магазин на 10 патронов. Изготавливается с обширным использованием вырубки, штамповки и сварки.

Ручной пулемет Мадсена М94

Является вариантом пулемета Мадсена под патрон ВП1. Питание из коробчатого двухрядного магазина на 25 патронов с боковой подачей (как у MG-13). Кожух ствола заходит за срез ствола и имеет перфорацию только у ствольной коробки. Это дает принудительное охлаждение ствола при выстреле. Т-образный приклад (как у MG-34) установлен на одной линии со стволом.

Станковый пулемет Максим М93

Является вариантом пулемета Максим швейцарского образца 1889 года под патрон ВП1. На станке, аналогичном салазкам MG 08.

Крепостное ружье Мосина М97

20-миллиметровая однозарядная винтовка. Стреляет 20х95 выстрелами – патронами, созданными на базе крепостного Крнка-Гана образца 1876 года.

Длина тяжелого ствола 950 мм. Затвор очень простой, компактный, легкий и надежный типа rolling block, как у винтовки «Remington» 1867 года. Приклад трубчатый, Т-образный с пружинным компенсатором и пористой резиновой накладкой на пятку. На стволе двухкамерный развитый дульный тормоз-компенсатор. Ружье оснащено складными сошками, выполняющими роль цевья, и ручкой для переноски. Прицел штатный – подъемный, реечный.

Гильза патрона, в отличие от варианта для «Крнка-Гана», не имеет закраины и выполнена из более толстой латуни. Пуля стандартная – бронебойно-зажигательная.

Гранатомет Мосина М98

37-миллиметровая разборная и переносная пушка на треноге. Стреляет 37х55 выстрелами. Во многом напоминает австрийскую «пехотную пушку» 3,7-cm «Infanteriegeschütz М. 15» – короткий стволик на треноге.

Легко разбирается на три части и переносится силами трех человек. Общий вес всего 84 килограмма. Имеет три вида снарядов: осколочно-фугасные, зажигательные и шрапнельные. ОФ были тонкостенными с большой навеской тротила и плотно уложенной вдоль внутренней поверхности корпуса спирали из насеченной стальной проволоки. Шрапнель была диафрагменная, но снаряженная не шариками, а небольшими гранеными стрелками. «Зажигалка» фосфорная.

Ручная граната Мосина М01

Представляет из себя смесь советской «РГД-5» и американской «М26».

Яйцеобразный штампованный стальной корпус состоит из двух половинок. Вдоль внутренней поверхности корпуса плотно уложена спираль из насеченной стальной проволоки. Снаряжается 100 граммами тротила. Взрыватель типа УЗРГ, повторяющий принципиально, а не конструктивно.

Ручная граната Максим М94

Представляет из себя вариацию на тему германской «колотушки» «Stielhandgranate».

Цилиндрический штампованный стальной корпус напоминал небольшую банку консервов. Снаряжается 150 граммами аммонала. Взрыватель терочный, гидроизолированный мембранами из вощеной бумаги.

Новое тяжелое вооружение РИА 1890-х

В 1890 году началась работа над новыми артиллерийскими системами. Все они обладали новыми лафетами, снабженными противооткатными устройствами и раздвижными станинами. Лафет собирался на болтах и сварке. Легкий комплекс и полевой триплекс оснащены противоосколочными щитками и подрессоренными колесами, остальные орудия – нет. Колеса обрезиненные штампованные, стальные, с прорезями для облегчения. Остальные орудия – нет. Все орудия квалифицировались как «артиллерийская система образца 1892 года».

Легкий комплекс: 87-мм/12 легкая полевая гаубица. Колеса унифицированы с 65/12 легкой горной гаубицей.

Полевой триплекс: 87-мм/30 полевая пушка, 107-мм/18 полевая гаубица и 152-мм/8 полевая мортира. Эти орудия были унифицированными по лафету (в основном). Колеса унифицированы с 92-мм/12 горной гаубицей.

Тяжелый триплекс: 107-мм/30 тяжелая пушка, 152-мм/18 тяжелая гаубица и 203-мм/8 тяжелая мортира. Эти орудия были унифицированными по лафету (в основном).

Осадный триплекс: 152-мм/30 осадная пушка, 203-мм/18 осадная гаубица и 280-мм/8 осадная мортира. Эти орудия были унифицированными по лафету (в основном).

Горный комплекс: 65-мм/12 легкая горная гаубица и 92-мм/12 горная гаубица.

Цены на оружие в оригинальной истории

Коммерческие розничные цены в Варшаве в 1911 году:

Винтовка «Росса» – 240 рублей

Винтовка «Манлихера» 1903 – 95 рублей

Винтовка «Маузер» 1898 – 75 рублей

Винтовка «Маузер Бурская» – 68 рублей

Винтовка «Винчестер» 1892 (20” и 26”) – 38 и 50 рублей

Винтовка «Винчестер» 1903 самозарядная – 45 рублей

Винтовка «Винчестер» 1905 самозарядная – 55 рублей

Винтовка «Браунинг» 1907 самозарядная – 80 рублей

Пистолет «Маузер» 10-зарядный С96 – 43 рубля

Пистолет «Парабеллум» – 40 рублей

Револьвер «Наган» офицерский французский – 23 рубля

Револьвер «Наган» офицерский бельгийский – 28 рублей

Револьвер «Наган» бельгийский с откидным барабаном – 35 рублей

Отпускные цены на казенных заводах Российской империи в то же время (в среднем)

Винтовка трехлинейная образца 1891 года – 45 рублей

Карабин трехлинейный – 37 рублей

Револьвер «Наган» офицерский тульский – 16 рублей

Очень важное замечание: казенные заводы отпускали оружие в казну по себестоимости. То есть без коммерческих наценок, которые иной раз были очень значительны. Довольно интересно в этом плане сравнение американских винтовок lever-action с длиной ствола 20 и 26 и трехлинейной винтовки и карабина. Сразу в глаза бросается интересный нюанс – американские винтовки были произведены в США, приехали из-за моря и продавались в розницу в коммерческом магазине. На эти американские стволы наценка была по самой скромной оценке от 30 до 40 %, вполне вероятно, что и того выше.

Такая высокая себестоимость «трехлинеек» была обусловлена крайне неудачной конструкцией, которая при видимой простоте требовала очень много фрезеровальных работ. Что было следствием движения в фарватере французской оружейной школы, славной классными идеями и чудовищным их воплощением в жизнь, а также доминантой идеи над здравым смыслом.

Классы боевых кораблей РИФ с 1894 года

С 01.01.1894 года была утверждена новая система классификации боевых кораблей. Она делила все боевые корабли по трем основным признакам: наличию брони (броня занимает более 5 % водоизмещения), водоизмещению и вооружению. Вводилось понятие так называемой «основной артиллерии», когда однотипные орудия главного калибра имелись на корабле числом свыше 6 штук.

Корабли 1-го ранга

«Man-of-war» – основные боевые корабли флота.

• Эскадренный броненосец – ЭБ – броненосный корабль водоизмещением свыше 10 000 тонн с артиллерией главного калибра от 280-мм и выше.

• Батарейный броненосец – ББ – броненосный корабль водоизмещением свыше 10 000 тонн с основной артиллерией от 280-мм и выше. С 01.02.1904 года был переквалифицирован в Линкор с литерой «Л» для сокращенного обозначения, переместившись на первую позицию классификации, сдвинув ЭБ на одну позицию вниз.

• Фрегат – Ф – броненосный корабль водоизмещением более 10 000 тонн и основной артиллерией от 200-мм и выше. Представлял собой концепцию тяжелого крейсера.

От идеи линейного крейсера Император отказался, так как опыт ПМВ и ВМВ показал неэффективность у данного класса судов. На практике они использовались как очень плохо забронированные и быстрые линкоры, стоившие, как правило, дороже последних. Из-за чего отличались удивительно низкой живучестью и совершенным разорением для бюджета.

Корабли 2-го ранга

Крупные вспомогательные корабли флота.

• Корвет – К – броненосный корабль водоизмещением более 5000 тонн и основной артиллерией от 150-мм и выше. Представлял собой концепцию легкого крейсера.

• Монитор – МТ – броненосный корабль водоизмещением более 5000 тонн и артиллерией главного калибра от 250-мм и выше.

Корабли 3-го ранга

Средние вспомогательные корабли флота.

• Речной монитор – РМ – броненосный корабль водоизмещением более 1500 тонн и артиллерией главного калибра от 120-мм и выше.

• Бриг – Б – небронированный корабль водоизмещением более 1500 тонн и основной артиллерией от 120-мм и выше. Сборная солянка разнотипных небронированных кораблей вспомогательного назначения. В перспективе это большие сторожевые, большие противолодочные и большие десантные суда. Сюда же, до списания, были отнесены и бронепалубные крейсера.

Корабли 4-го ранга

Малые вспомогательные корабли флота.

• Шлюп – Ш – небронированный корабль водоизмещением более 400 тонн. Представляют собой аналог бригов, только размером поменьше. В перспективе это сторожевые, эскортные, противолодочные и десантные суда.

• Эсминец – Э – небронированный корабль водоизмещением более 400 тонн с артиллерией главного калибра от 75-мм и выше, несущий также 6 и более торпедных аппаратов.

• Броненосный катер – БК – бронированный корабль водоизмещением более 400 тонн с артиллерией главного калибра от 75-мм и выше.

Корабли 5-го ранга

Сверхмалые вспомогательные корабли флота

• Торпедоносец – Т – небронированный корабль водоизмещением менее 400 тонн с 2 и более торпедными аппаратами.

• Канонерская лодка – КЛ – небронированный корабль водоизмещением менее 400 тонн с артиллерией главного калибра от 75-мм и выше.

• Десантный катер – ДК – небронированный корабль водоизмещением менее 400 тонн без артиллерийского и торпедного вооружения.

Новые виды транспорта

Паровая платформа «Велес»

Для производства линейки угольно-дровяной тяжелой колесной техники была создана платформа «Велес», отложив нефтяные на потом.

Жесткая стальная рама из двутаврового профиля. Спереди компактный цилиндр огнетрубного котла. За ним шла закрытая остекленная фанерная кабина с дверцами. За кабиной располагался бункер для топлива (уголь, брикеты торфа, дрова или еще что-то подобное), конденсатор и кормовая площадка с ведущим мостом и паровым двигателем. Такова была базовая компоновка платформы.

Огнетрубный котел обладал не самым высоким КПД, но был крайне прост и удобен в обслуживании. Чтобы выжать из него максимум, применили легкозаменяемые секции, бесшовные трубки, легированную сталь, теплоизоляцию и принудительный наддув воздуха. Наддув состоял из воздухозаборников и двух вентиляторов, нагнетающих воздух в топку. Два воздухозаборника были внешними, два тянули воздух из кабины, обеспечивая вентиляцию. Любой из них можно было перекрыть заслонкой. На холодном котле каждый из вентиляторов можно было покрутить специальной педалью, дабы ускорить поднятие паров. После – отводить на вращение вентилятора немного пара с индивидуальным включением.

Паровой двигатель был рядный, двухцилиндровый, прямоточный, двойного действия и двойного расширения. Реверс был полный за счет переключения на дублирующий комплект золотниковых распределителей. Везде, где можно, использовались подшипники качения и легированные стали. Паропровод, идущий от котла, был теплоизолированным. Располагался этот двигатель по обычаям тех лет – рядом с ведущим мостом. А мощность отбиралась цепной передачей – очень популярной долгое время из-за своей простоты, дешевизны и хорошего КПД. Для доступа к нему имелся задний капот.

Колеса были стальными, штампованными, вполне современного вида. Вместо покрышек с камерами использовалось покрытие монолитным куском резины. Для передних колес проектора не имелось, просто продольные полоски, а вот покрышки для задних имели развитый проектор типа «елочка». Передний мост имел по одному колесу на борт, ведущий – по паре, как многие современные грузовики.

Остекленная закрытая кабина имела подъемные лобовые и поворотные боковые стекла для лучшей вентиляции в жару. Лобовые стекла были оснащены ручным стеклоочистителем. Для освещения имелись две ацетиленовые фары и внутренний фонарь, который можно было снимать с держателя и использовать как переносной. Спереди, на «клыках», размещалась ручная лебедка для самовытаскивания и крюки для буксировки.

На базе этой платформы было создано целое семейство транспортных средств. Прежде всего это тягач, у которого рама была немного удлинена, чтобы расположить там два ведущих моста. Это была самая массовая версия.

В 1898 году была разработана и гусеничная версия платформы. Гусеница из марганцевой стали вполне современного вида. Привод – с заднего ведущего колеса. Вопрос сложной трансмиссии был решен с элегантностью носорога. Туда просто поставили два паровых двигателя – один крутил один борт, другой – второй. По умолчанию на них подавался пар общим потоком. Но у машиниста было два рычага, которыми он мог дозированно перекрывать подачу пара на тот или иной двигатель. Для разворота на месте была предусмотрена возможность индивидуального реверса каждого из двигателей. За общую интенсивность подачи пара отвечала ручка «газа» – такой мощный п-образный поворотный рычаг.

Тяжелый велосипед «Мул»

Представляет собой классический образец так называемых тяжелых велосипедов первой половины XX века.

Стальная рама сварена из труб и имеет стандартную для велосипеда компоновку. Имел достаточно крепкие передний и задний багажники. Между трубками рамы расположен кожаный кофр для вещей, наподобие того, каким оснащен швейцарский «МО-05» 1905 года. Там же, на раме, имелись ремни крепления для винтовки.

Руль и сиденье были регулируемые по высоте. Имелись брызговики и крылья. Простой, как мычание. Крепкий. И дешевый, так как в дополнение к своей простоте он к 1904 году производился крупными сериями на конвейере по методу Генри Форда сразу на четырех специально построенных заводах. Закупался и для нужд армии, и населением. Производился на семи специально построенных велосипедных заводах в Санкт-Петербурге, Москве, Саратове, Варшаве, Минске, Новосибирске и Киеве.

Веломобиль «Ока»

Трехколесный веломобиль, напоминающий классическую «велосипедную рикшу», только с грузовой платформой вместо пассажирского сиденья.

Стальная рама сварена из труб. Бортовая грузовая платформа тоже сварная и выложенная тонкой сосновой доской. Веломобиль оснащен трехскоростной коробкой передач с одной прямой и двумя понижающими скоростями, без которых использование такого веломобиля было бы пыткой.

К 1904 году производился на специально построенном Тульском велосипедном заводе и закупался не только армией, но и населением. Причем имелась 1–2-месячная очередь заказов. Он был дешев и практичен, а значит, очень востребован в городе и деревне. Для удовлетворения растущего спроса шло расширение предприятия.

Веломобиль «Днепр»

Четырехколесный веломобиль, напоминающий автомобиль в миниатюре.

Стальная рама сварена из труб. Обшивки у корпуса нет, но имеется крыша с натянутым на нее брезентом. Два человека сидят рядом и крутят педали. Управление рулевым колесом идет на передний мост через червячно-реечный механизм. Привод на задние колеса. Имеется трехскоростная КПП, точно такая же, как и у «Оки».

Сзади имеется умеренных размеров бортовая грузовая платформа, сваренная из стальных труб и выложенная тонкой сосновой доской. Мог использовать целый спектр различных прицепов. Самым ходовым был грузовой двухколесный, но вообще их выпускалось много вариантов.

К 1904 году производился на специально построенном Смоленском велосипедном заводе. Был дороже «Оки», но куда более функционален. Из-за большей цены спросом пользовался меньшим.

Веломобиль «Волга»

Представлял из себя удлиненную версию «Днепра», в которой экипаж сидел эшелонированно – тремя парами. То есть педали крутили шесть человек. Как следствие, грузоподъемность аппарата была сильно выше «Днепра» и тем более «Оки».

Также оснащался целым спектром прицепов. Но главное – он мог буксировать в том числе и легкие орудия, такие как 87-мм/12 легкое полевое орудие.

Производился, как и «Днепр», на Велосипедном заводе в Смоленске.

Сноски

1

Николай ввел в обиход термин «торпеда» вместо «самоходная мина», так как ему это было удобнее.

2

ВК Михаил Николаевич выполнял роль канцлера в новом правительстве Николая II с 1890 года. Канцлер теперь был не главой МИДа, а на германский манер – главой правительства.

3

Подробнее о призывной реформе можно почитать в приложении.

4

Николай Александрович распространил в России классификацию кораблей, не характерную для Европы тех лет. Подробнее в приложении.

5

Николай еще в 1892 году организовал небольшую секретную лабораторию, которая занималась исследованием и созданием сначала вакуумных ламп (диодов и триодов), а потом и всевозможных устройств на их основе. Там же эти устройства и производили. Штучно. Аккуратно собирая руками. Там же изучали.

6

Один из наиболее ранних проектов парашютного осветительного снаряда был разработан итальянцем Tito Toccaceli и запатентован в Германии в 1899 году, чем Николай и воспользовался. Доведя до ума. Например, образец Тито был не очень надежен из-за чрезмерного продольного вращения, поэтому для большей стабильности пришлось применить гладкий ствол пусковой установки.

7

Пантелеграф был изобретен в 1855 году, первая коммерческая линия заработала в 1865 году.

8

Имеется в виду телеграф, разработанный в 1901 году Дональдом Мюреем. Он использовал клавиатуру, нажатие на клавиши которой приводило к последовательной перфорации ленты. Дальше лента подавалась на автомат телеграфирования. Это радикально упростило и облегчило передачу текстовых сообщений телеграфом. Производительность такой системы была 1 символ в секунду.

9

В 1890-е годы в России была введена новая система комплектования армии. От службы в ВС теперь зависели многие права и свободы. Призывали за счет державы только из бедных слоев (бесплатная служба), остальные должны были идти вольноопределяющимися и оплачивать свою службу из своего кармана. Подробнее в приложении.

10

ВП1 – 8х63 с остроконечной пулей в оболочке из томпака, снаряженные кордитом. Приняты на вооружение России в 1891 году. Аналог – .30-06 Springfield.

11

На подобный мотоцикл можно посмотреть здесь: https://www.youtube.com/watch?v=jbbsDds1tbU

12

Речь идет о 87-мм/12 орудии класса «полковая пушка». Она была прикрыта противоосколочным щитком, оснащена противооткатным механизмом, раздвижными коробчатыми станинами, штампованными обрезиненными колесами и унитарным заряжанием. Подробнее о новой артиллерии можно почитать в приложении.

13

Речь идет о 81-мм/26 пушках M1897, которые были основой американской полевой артиллерии в той войне.

14

Чеснок – небольшая металлическая колючка, используемая для формирования быстрого заграждения, как правило, против конницы, но и против пехоты годился. Применялся с Античности и далее. Например, в 1914 году на складах инженерного ведомства России его было около 400 тысяч пудов. Во время войны во Вьетнаме использовался. И так далее.

15

Арктический ледокол «Ермак», заложенный в 1893 году, мало отличался от себя же из оригинальной истории, так как проектировался теми же людьми, в тех же условиях, под те же задачи. В оригинальной истории его начали строить в 1897 году на верфи Армстронга в Великобритании.

16

Паровые котлы питают паровые турбины, работающие в устойчивом режиме, приводя в движение электрогенераторы. Винты в действие приводят электромоторы.

17

ОМОН – отряд мобильный особого назначения.

18

СОБР – специальный отряд быстрого реагирования.

19

Комплект состоял из простой кирасы с короткой, жесткой юбкой, опирающейся на бедра. Гладкие наплечники. Наручи с налокотниками. Латные ноги. Латные рукавицы миланского типа, которыми можно было очень качественно сломать лицо. Плюс шлем бургиньот открытого типа с решеткой типа «волчьи ребра», прикрывающей лицо. Это все был временный комплект, так как специально созданная комиссия занималась проектированием адаптивного комплекта защитного снаряжения.

20

Коней применяли тяжелых пород, способных к энергичной скачке. Для начала закупили партию фризов, но сразу же развернули конезавод по выведению породы, адаптированной к специализированным задачам конной полиции в условиях уличных беспорядков.

21

В этом варианте истории Павел Карлович Ренненкампф сделал быстрее свою карьеру. Император помнил о нем по восторженным воспоминаниям брата из прошлой жизни и особенно благоволил, помогая раскрыться и продвинуться.

22

О новых видах армейского транспорта можно почитать в приложении.

23

Имеется в виду генеральное сражение Франко-прусской войны, произошедшее 1 сентября 1870 года близ небольшого французского города Седан.

24

В оригинальной истории Отто фон Бисмарк умер в 1898 году. Его подкосили скандальная отставка и последовательное унижение со стороны Вильгельма II, который презирал «этого выжившего из ума старика». В этом варианте истории он благодаря Николаю II остался в строю, что позволило ему протянуть подольше, да и сын его пока держался.

25

Как и Ренненкампф, фон Эссен сделал быструю и блестящую карьеру при обновленном Императоре. Тот прекрасно знал ценность этого кадра, поэтому старался всячески его продвигать.

26

Речь идет о 340-мм/42 французских орудиях образца 1887 года. Доработка заключалась в увеличении толщины ствола и внедрении лейнера – сменной внутренней части.

27

В оригинальной истории 305-миллиметровые фугасные снаряды образца 1895 года имели массу 331 кг и несли 12,4 кг пироксилина. Снаряд оригинальной 340-мм/40 пушки имел массу 490 кг и был снаряжен без малого тремя десятками кг ВВ. Для нового 340-миллиметрового орудия применялась стрельба тяжелыми стальными снарядами большого удлинения, аналогичными тем, что использовали в годы ПМВ или после нее.

28

В оригинальной истории последнее восстание зулусов произошло в 1906 году. Ребята были беспокойные и гордые. Даже несмотря на то, что в 1876 году их наголову разбили, совершенно не желали с этим мириться.

29

В пропаганде тех дней противники англичан союз Трансвааля, Оранжевой республики и Зулуленда называли Южноафриканской конфедерацией. Это прилипло и пошло дальше.

30

Подробнее об этих видах оружия можно почитать в приложении.

31

Подробнее об оружии можно почитать в приложении.

32

Рабочие модели глушителя вполне современного вида существовали с 1890-х годов. Они даже попали в Военную академию Сытина в 1911 году. Их в те годы разрабатывали только для основного оружия солдат – винтовки и карабина. На вооружение не принимали, так как снижали меткость стрельбы на большие дистанции, требовали особого ухода и мешали примыкать штык.

33

Татсу! – (яп.) «Стоять!»

34

Чуи райфугато Россия Тенно – (яп.). «Поручик телохранителей (лейб-гвардия – защитники тела) Небесного государя (Императора) России».

35

Аната ва торэ раремаста. Буки о ватасу! – (яп.) «Вы взяты в плен. Сдать оружие!»

36

Ямэтэ! – (яп.) «Прекрати!»

37

В этом варианте истории Блок не встретил Любовь Менделееву и был холост.

38

В данном случае он был егерем, то есть точным стрелком, находящимся в боевых порядках. Марксманом.

39

Бака! – (яп.) «Дура!»

40

Табель о рангах и вся система званий была кардинально перекроена и расширена. Только по общекорабельным званиям она теперь имела 6 рядовых, 6 унтер-офицерских, 6 ордер-офицерских (warrant officers), 4 обер-офицерских, 3 штаб-офицерских и 5 флаг-офицерских (адмиральских) званий. Кроме их разнообразия, очень важно было и выделение повсеместно ордер-офицеров (warrant officers), то есть высококвалифицированных технических специалистов, от которых не требуется выполнять командных функций. Без перевода комплектования РИФ на контрактную основу это сделать было бы невозможно.

41

Базальтовая фибра добавлялась в бетон, что приводило к дисперсному армированию. Это приводило к росту ударной прочности до 500 %, образованию трещин до 250 %, морозостойкости до 250 %, растяжению на изгиб до 300 %, раскалыванию до 200 % и прочих характеристик в той же значимой степени. Император вспомнил про этот удивительный способ резко поднять качества бетона. Попробовал. Получилось. И он начал наращивать производство базальтовой фибры, технология которой была даже проще, чем при изготовлении стекловолокна, технология промышленного производства которого появилась еще в 1890-х годах. К 1904 году один завод работал, полностью загруженный, и еще пять строились.

42

Эсминцы типа «Сокол» в 1892 году начали строить сразу другими (заметно крупнее и сильнее), завершив к тому времени «покупку с потрохами» Чарльза Парсонса с его патентами и наработками.

43

Фрегаты типа «Аврора» получились этаким вариантом японских тяжелых крейсеров типа «Тонэ». Скорости меньше, вспомогательное вооружение немного другое, торпед нет, зато обитаемость кардинально лучше.

44

В данном случае отражается точка зрения, господствующая в те годы. Она появилась в начале 1890-х и изменилась только по итогам генеральных сражений Русско-японской войны. Идея all-big-gun стала актуальной только к октябрю-ноябрю 1904 года, после анализа результатов сражения в Желтом море, окончательно же утвердилось только после Цусимского сражения во второй половине 1905 года.

45

То есть Генри была вручена черная метка, согласно обычаям, что ввел Роберт Стивенсон в своем романе «Остров сокровищ» в 1883 году. На самом деле карибские пираты вручали не «черную метку», а игральную карту – пиковый туз, но, учитывая популярность романа, решили обыграть именно метку.

46

Имеются в виду десантные катера типа LCVP, которые строились с 1942 года в США. Представляли собой прямоугольное сварное корыто с откидной аппарелью и дизельным двигателем в 225 лошадиных сил, который разгонял катер до 9 узлов. Длина 11 м, ширина 3,3 м, осадка 0,9 м. Полное водоизмещение 8 тонн. Вмещал 36 человек или 1 грузовик, или 3,7 тонны груза.

47

Корсаков – незамерзающий порт на юге Сахалина, который интенсивно развивался Императором с 1888–1889 годов.

48

Сенявин – небольшое поселение и ж/д станция на Сахалине, на берегу пролива Невельского.

49

Лазарев – небольшое поселение и ж/д станция на материке, на берегу пролива Невельского.

50

После реформ 1890-х годов в РИА, как и в РИФ, было введено 6 рядовых, 6 унтер-офицерских, 6 ордер-офицерских (warrant officers), 4 обер-офицерских, 3 штаб-офицерских и 5 флаг-офицерских званий. Младший прапорщик был начальным званием ордер-офицерского класса, то есть представителем аттестованного состава квалифицированных специалистов.

51

Браунинг в 1888 году начал строить оружейный комбинат в низовьях Волхова. Для снабжения его электричеством и была возведена Волховская ГЭС. А рядом еще и Волховская ТЭЦ, чтобы работа зимой не прекращалась. Кроме собственно оружейных и патронных цехов, там были поставлены цеха по выплавке электростали и ее проката. К 1904 году там уже был целый город в семьдесят тысяч жителей из сотрудников комбината и членов их семей.

52

Букэ-но-онна – буквально «женщина из рода буке», то есть женщина из военной аристократии.

53

Журавлиный – новое название острова Эзель. Лунный – новое название острова Моон. Дневной – новое название острова Даго. Император все свое правление вел русификацию названий, стремясь всеми доступными способами ускорять ассимиляцию этнических меньшинств в общеимперское население. Без перегибов, конечно, но методично и неуклонно.

54

Его строила та же команда, что Восточный мост через пролив Невельского.

55

Дюралюминий был изобретен в Германии в 1903 году (сплав алюминия с 4 % меди), в 1909 году началось его промышленное производство. В этом варианте истории Император уже в 1896 году поставил первый алюминиевый завод, который сразу выпускал дюралюминий, причем сразу – высокопрочный, цинк-магниевый.

56

Выпуск деформируемых магниевых сплавов (цинково-алюминиевых) начался в 1898 году на крошечном заводе для нужд дирижаблестроения.

57

Удельная теплота парообразования рабочего тела в 539 раз меньше, чем у воды; КПД на 20–25 % выше, чем у аналогичных, работающих на воде; удельная масса порядка 1,2–1,5 кг на лошадиную силу, то есть на уровне ДВС. Проблема в эксплуатации аммиака, как рабочего тела.

58

Флюгер-газ – название, придуманное Императором для этой смеси. Примерный состав: 20 % пропилена, 25 % метана, 16 % этана, 13 % этилена, 13 % бутилена, 5 % водорода и 2 % прочих газов. В оригинальной истории такое топливо применял LZ-127, что позволило на нем кардинально поднять дальности при сохранении грузоподъемности.

59

Бодрюш – материал, изготавливаемый из кишок крупного рогатого скота. Отличается повышенной газонепроницаемостью.

60

Флешетты конструктивно применялись, аналогичные тем, которые использовали в Германии в ходе Первой мировой войны. Их конструкция была самой удачной и оптимальной, о чем Император когда-то слышал, прекрасно представляя ее себе.

61

Флешетты массой 25 г, сброшенные с 2000 м, достигали у земли порядка 380–390 Дж кинетической энергии (при достижении скорости порядка 174–180 м/с (194 м/с без учета сопротивления воздуха). То есть при диаметре 1 см обладали чуть большей убойностью, чем у пули пистолета Макарова, пущенной в упор (9 мм диаметром при 300 Дж).

62

При массе каждой флешетты 25 г это означало сброс по меньшей мере 1 млн 280 тысяч флешетт.

63

Спираль Бруно – противопехотное заграждение в виде винтовой линии диаметром 0,7–1,3 м, свитой из нескольких пересекающихся нитей колючей проволоки, растянутой на опорах поперек вероятного движения противника.

64

В обстреле участвовало 36 87-мм/30 полевых пушек, 144 107-мм/18 полевых гаубиц, 12 107-мм/30 тяжелых пушек, 24 152-мм/18 тяжелых гаубиц, 4152-мм/30 осадных пушек, 24 127-мм/50 морских пушек, 8203-мм/45 морских пушек, 3305-мм/40 морских пушек.

65

Речь идет о смеси, известной в 1940-е как «торпекс» – на 50 % более мощной, чем тротил. Она состояла на 42 % из тротила, на 40 % из гексогена и на 18 % из алюминиевой пудры.

66

Ганс планировал применять гексоген как лекарство, еще не зная о его высокой ядовитости.

67

Ко-то – старый меч, сделанный до XVII века. Ценится в Японии особенно высоко, считается родовым оружием.

68

Власяница в данном контексте – грубая, некрашеная ткань.

69

Исполнение этой композиции можно послушать тут: https://www.youtube.com/watch?v=VGfGxqHPF0s

70

Эскадренные броненосцы типа «Формидебл» – 15 800 тонн водоизмещения, 18 узлов, 2х2 305-мм/40, 12х1 152-мм/45, 16х1 76-мм/40. Эталонные классические эскадренные броненосцы. Одни из самых мощных и сильных за всю историю. Были построены серией в 8 кораблей.

71

Броненосные крейсера типа «Дрейк» – 14 376 тонн водоизмещения, 23 узла, 2х1 234-мм/46, 16х1 152-мм/45, 12х1 76-мм/40. Лучшая серия броненосных крейсеров тех лет. Были построены серией в 4 корабля, одни из самых мощных в те годы.

72

Речь идет о легких карабинах, созданных на базе самозарядного пистолета «С96» под патрон .360 Mars. Подробнее о нем можно почитать в приложении.

73

Скорострельность орудий была около 10–12 выстрелов в минуту, торпеды шли 5 кабельтовых (около 1 км) как раз это время.

74

Лента была применена рассыпной, металлической, так как матерчатая не выдерживала массы 20-миллиметрового выстрела и постоянно перекашивалась. Подача производилась из бункера на пару тысяч выстрелов по специальному рукаву, обеспечивающему «гатлингу» достаточно большие углы горизонтального и вертикального наведения.

75

Джаз как явление появился в самом конце 1890-х годов на юге США. И Император оперативно отработал, подтянув его в Россию, всецело вложившись в развитие новой музыкальной платформы, идущей в противовес декадансу и прочему упадничеству.

76

Так в Российской империи с середины 1890-х годов, после реформы Табели о рангах, назывались высшие должности в армии и на флоте, то есть адмиралы и генералы.

77

Маршал Нодзи не знал, что Ренненкампф получил пополнение из «отпускников» Имперской гвардии, которые к началу наступления восстановили штатную численность частей и подразделений корпуса Ренненкампфа.

78

Каждый корвет имел два главных дальномерных поста и по одному в каждой из башен главного калибра.

79

Снаряды 203-миллиметровых морских пушек второй половины 1890-х – первой половины 1900-х годов стандартно были в диапазоне 85–90 кг.

80

Гексоген, входящий в состав торпекса, был открыт в 1899 году Гансом Геннингом. В 1900 году в России уже была открыта крохотная фабрика по его выпуску. В 1901 году еще одна. В 1902-м – еще три.

81

Броненосные крейсера типа «Дрейк», к которым относился «Левиафан», имели по бортам главный пояс, он составлял 152-мм, задний траверз 127-мм, а переднего траверза не было вообще никакого.

82

Трафальгарское сражение произошло в разгар Наполеоновских войн, в 1805 году.

83

На всех кораблях англо-японской эскадры стояли «12» Mark IX» (или хуже), которые при 15 углах давали дальность 13 716 м, то есть 73,98 кабельтовых. Это предельная дистанция, на которую они могли стрелять. То есть бой шел на дистанции от 75 до 80–85 кабельтовых.

84

На момент переговоров в Таможенный союз входили Россия, Гавайи, Сиам, Персия и Абиссиния. Он подразумевал отсутствие таможенных ограничений между странами-участниками, а также свободное движение капиталов, товаров и рабочей силы.

85

Рояль флеш – самая сильная комбинация в покере. Состоит из пяти карт одной масти, идущих подряд по достоинству от туза до десятки.

86

50 рублей 1890 года в золотом эквиваленте (58 г) равно примерно 200 тысячам рублей 2020 года. Цель этой меры заключалась в устранении от участия в выборах людей, лишенных хоть какого-то материального фундамента, так как они были слишком подвержены спекулятивным манипуляциям в духе «отнять и поделить».

87

500 рублей образца 1890 года в золотом эквиваленте (580 г) равны примерно 2 миллионам рублей образца 2020 года. То есть это люди, имеющие свой дом в деревне или какие-то значимые накопления в городе (в те годы даже уважаемые и богатые люди часто жили в городах в съемном жилье в так называемых доходных домах).

88

Водяные знаки употреблялись уже в XIII веке в Италии.

89

Орловская печать – способ многокрасочной печати с точной зоной перехода. Изобретена И.И. Орловым в 1891 году. Впервые применена для выпуска 25-рублевой купюры в 1894 году.

90

Защитная нить изобретена в 1829 году, с XIX века активно применялась для изготовления марок. Первое употребление для защиты банкнот – 1940 год – на фунтах стерлингов.

Content

Михаил Ланцов
Николай Хмурый. Восточная война

Предисловие

Пролог 1904 год, 1 января, Санкт-Петербург

Часть 1 Листики тернового куста

Глава 1 1904 год, 3 января, Порт-Артур

Глава 2 1904 год, 9 января, Санкт-Петербург

Глава 3 1904 год, 2 марта, берега реки Ялу

Глава 4 1904 год, 11–15 марта, Санкт-Петербург

Глава 5 1904 год, 30–31 марта, окрестности Ляо-Яна

Глава 6 1904 год, 31 марта, Желтое море

Глава 7 1904 год, 5 апреля, Инкоу

Глава 8 1904 год, 9 апреля, река Ялу

Глава 9 1904 год, 26–30 апреля, север Ляодунского полуострова

Глава 10 1904 год, 29–30 апреля, Порт-Лисий

Часть 2 Шипы кровавой розы

Глава 1 1904 год, 1 мая, Лондон

Глава 2 1904 год, 3 мая, Санкт-Петербург

Глава 3 1904 год, 7 мая, Санкт-Петербург

Глава 4 1904 год, 11–14 мая, Хоккайдо

Глава 5 1904 год, 18 мая, Желтое море

Глава 6 1904 год, 19–20 мая, южнее Ляо-Ян

Глава 7 1904 год, 20–21 мая, севернее Ляо-Ян

Глава 8 1904 год, 22 мая, Ляо-Ян

Глава 9 1904 год, 24 мая, Ляо-Ян

Глава 10 1904 год, 25 мая, Цусимский пролив

Часть 3 Ошметки дубовой рощи

Глава 1 1904 год, 1 июня, Москва

Глава 2 1904 год, 2 июня, Москва

Глава 3 1904 год, 11 июня, Порт-Лисий

Глава 4 1904 год, 15 июня, окрестности Сасебо

Глава 5 1904 год, 17 июня, Суэцкий канал

Глава 6 1904 год, 12–14 июля, Фын-хуан-чен

Глава 7 1904 год, 27 сентября, Цусимский пролив

Глава 8 1904 год, 28 сентября, Цусимский пролив

Глава 9 1904 год, 12–13 октября, Ялу

Глава 10 1904 год, 28 октября, Санкт-Петербург

Эпилог 1904 год, 21 декабря, Санкт-Петербург

Приложение

Правительственная реформа 1889 года

Парламентская реформа 1890 года

Уголовная реформа 1890 года

Финансовая реформа 1889–1894 годов

Реформа армии 1890-х годов

Новое легкое вооружение РИА в 1890-х годах

Новое тяжелое вооружение РИА 1890-х

Цены на оружие в оригинальной истории

Классы боевых кораблей РИФ с 1894 года

Новые виды транспорта

Сноски