Михаил Ланцов

Николай Хмурый. Западная война

© Ланцов М.А., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Предыстория

Николай много лет занимался серьёзным бизнесом. К сырьевой кормушке его не пускали: там своих всегда хватало с избытком. Поэтому приходилось крутиться и добиваться своего умом да усердием, а не верностью и «видом лихим да придурковатым[1]». Сложный бизнес в области промышленности и организации производства – вот его стезя. Большие проекты. И ещё большие сложности, кардинально усилившиеся в 2014 году из-за нарастающего пакета санкций. Но он держался. Он крутился. И мотался по всему миру, находя решения в, казалось бы, совершенно безвыходных ситуациях.

И вот в один «прекрасный» день его безумный забег внезапно прервался. Он погиб в теракте, вляпавшись в него в ходе одной из своих бесконечных командировок. Погиб. И тут же очнулся в теле тогда ещё Цесаревича Николая Александровича за несколько секунд до крушения поезда в 1888 году, махнувшись с ним личностью не глядя. То есть оригинальный Цесаревич погиб мгновения спустя где-то в XXI веке, а наш герой занял его «жилплощадь» – тушку.

Вот тут-то история и повернула не туда. Дважды.

Сначала запихнув в тело Цесаревича личность нашего современника из будущего. А потом ещё и сделав его Императором, ибо Александр III погиб – в отличие от оригинальной истории.

Попал так попал!

Но наш герой не растерялся. Он взял быка за рога и начал не только выживать, но и обустраивать свой новый бизнес. Ведь воспринял государство именно так.

Никаких традиций. Никаких предрассудков. Никаких ограничений.

Первым делом он занялся поднятием популярности Императора в народе и избавлением от дармоедов. Прежде всего – среди Августейшей фамилии. Он не стал сильно мудрить в этом деле. Просто спровоцировал их на выступление и отправил копать судоходные каналы в вечной мерзлоте. Никого не пожалел. Ни заслуженных офицеров и политических деятелей. Ни родственников. Особенно последних. Тем более что родственники они были только телу, но не личности…

Раз. И вокруг престола внезапно стало пусто. Из прямых потомков Александра II по прямой мужской линии остался только он сам да брат его – Михаил. Всё. Дальше шли уже боковые ветви потомков Николая I. Всех дармоедов разогнал. Одновременно с проведением безжалостной расправы над дармоедами наш герой окружал себя молодыми, голодными и зубастыми ребятами, чего-то жаждущими в этой жизни. Как Пётр I. Только в ещё большей степени экзальтации. А ещё он подтягивал талантов… всяких… со всей планеты. Всюду, где видел, старался привлечь. Поэтому на Волхове рос оружейный комбинат Браунинга, в Туле – оружейный завод Максима, в Нижнем Новгороде – автомобильный завод Даймлера, на Валдае – завод Цеппелина… и так далее, и тому подобное…

Как следствие, начались масштабные преобразования. Налоговая, денежная и финансовая реформы. Учреждение Парламента в формате Земского представительства. Судебная реформа. Полная переделка системы исполнения наказаний.

Да и сам Николай в глазах современников преобразился.

Никакой робости. Никакой духовности. Никаких скреп. Только холодный разум, расчёт и какая-то нечеловеческая жестокость. Он, сжав зубы, карал без жалости даже самых близких ему людей, если было за что. Даже заслуженных. Даже, казалось бы, ценных и важных. Не спускал. Но и награждал щедро. Ибо дело – прежде всего. Его дело. Его держава. Его Империя!

Николай активно вмешивается в мировую политику заплывших от безнаказанности европейцев. Где-то хитростью, где-то ловкостью, а где-то и не совсем законными способами отжимает земли, имеющие стратегическое значение, и ресурсы. Джибути, Новая Каледония, Панама. Он сформировал Таможенный союз, внутри которого у стран-участниц упразднены таможенные ограничения для движения товаров, капиталов и рабочей силы. И включает в этот союз Персию, Абиссинию, Сиам и Гавайи, закрепляя влияние в этих странах династическими браками. Ради чего без всякого стеснения «пустил в расход» тех родственников, что ещё у него остались. Должны же они отрабатывать своё высокое положение?

Он создал несколько ЧВК. С их помощью сорвал Испано-Американскую войну, вынуждая Вашингтон заключить мир с Мадридом. А потом с ходу вмешался в попытку Великобритании завоевать Трансвааль и Оранжевую республику. И добился победы этих лимитрофов, применив этими ЧВК дерзкую и совершенно неожиданную тактику. То есть утопив английские тылы в крови.

А потом началась Русско-Японская война. Её он блистательно выиграл, умудрившись посрамить на поле боя не только Японию, но и европейские державы. Заодно и запустив дредноутную и дирижабельную гонки… Ну и «отжав» себе – сиречь России – максимум выгоды от этой войны. Ведь война – продолжение политики другими средствами. Сама по себе она не имеет смысла – просто инструмент. Вот Николай и старался без всякого зазрения совести, отрезав от Китайского, Корейского и Японского пирога как можно больше. Пусть он и не прожуёт. Пусть. Но лучше что-то уронить, чем чего-то недобрать. Да и дерзкая уверенность, с которой он действовал, внушала страх его врагам: они начинали думать, что чего-то не знают.

Корею он ввёл в состав Империи как вассала. Хоккайдо, Курилы и часть мелких островов Японии, а также кусок Кюсю сделал землями непосредственно России. Как и Маньжчурию, Монголию, Восточный Туркестан с Тайванем и Хайнанем. Да ещё и сыновей своих младших обручил с дочерями Императора Японии и благородной девушкой дома Айсиньгьоро[2]. Их дети должны унаследовать престолы в соответствующих державах. Много? Очень много. Но никто ведь не против. После столь блистательной демонстрации силы русского оружия никто прямо сейчас не готов оспорить ТАКУЮ жадность. Ни одна страна Европы ещё не успела подготовиться к серьёзной войне. Тем более сам Император не тушевался, вводя своих врагов в страх и ужас…

Мировая война была неизбежна. И Николай только подкинул дровишек на её тлеющие угли. Почему? Так просто всё. Если ты чему-то не можешь противостоять, то это нужно стремиться возглавить. И получить с этого максимальную выгоду. Выгоду. Именно выгоду. Ведь зачем ещё воевать?

Пролог

1914, март, 26, Сочи

Николай вдохнул свежий, но уже довольно тёплый воздух. Было порядка 10 градусов по Цельсию[3]. Свежая, сочная, зелёная травка радовала глаз. Да и вообще – чувствовал он себя отлично. Очередная рабочая поездка по стране подходила к концу, и он, пользуясь случаем, решил поиграть в гольф.

Гольф ему нравился.

Гольф, покер и нарды. С каждым годом он ими всё сильнее и сильнее увлекался. Хотя времени и было в обрез. Шахматы не любил. Играл очень неплохо, но не любил. Они для него были тесными и в какой-то мере душными. Го… ну так… под настроение. А в гольф, нарды и покер он был готов играть всегда, особенно с сильными игроками.

А здесь, в Сочи[4], уже который год имелись, наверное, лучшие в Европе поля для гольфа. Да и не только они. Император вместо дорогого курорта развивал этот город как развлекательный центр мирового уровня. Этакий Лас-Вегас. А чтобы людям было приятно спускать во всевозможных казино свои кровные, ещё в 1890‐е начал строительство комплекса элитных и максимально эффектных гостиниц с шикарным видом на море и горы. Ну и всевозможные объекты, где можно отвлечься от казино и развеяться. Гольф-площадки. Горнолыжные трассы. Аквапарк. Стриптиз-клубы. Бары. Кафе. Кальянные. Рестораны. Всевозможная россыпь небольших горных отелей и санаториев. Большой ипподром, где постоянно проводились скачки верховых лошадей и колесниц. Первая в мире специально построенная трасса для автомобильных гонок. И так далее. В общем – гнездо азарта и разврата, где стало возможно обменять свои деньги на практически любые удовольствия.

На этот огонек ещё в конце 1890‐х начали слетаться мотыльки со всей России, Европы и исламских стран Средиземноморья. В нулевые же годы – особенно после успешной войны – это вообще превратилось в своего рода паломничество. Всё-таки слишком много здесь было всего такого, чего в Европе ещё просто не народилось.

К 1914 году вокруг Сочи вырос целый мир. Мир, приносящий деньги. Большие деньги. ОЧЕНЬ большие деньги. И позволяющий решать очень непростые вопросы в неформальной обстановке. Вот Император туда и заезжал. Инкогнито. Покер и гольф. Но так. Исключительно в качестве бонуса к рабочим поездкам.

– Николай Александрович, как славно, что я сумел вас тут застать, – произнёс подходящий к нему глава Имперской разведки, одетый, как и Император, для игры в гольф.

Император был в традиционном для себя «загуле». Правительство работало отлаженно, рутину разгребали подчинённые, а он позволял себе проводить стремительные «турне» по России, засовывая свой нос куда ни попадя. Он боялся, что ему станут скармливать дезинформацию или вообще откровенную ложь, вот и смотрел: что к чему в стране. А заодно и проверки устраивал, поддерживая в тонусе жителей державы. За минувшие годы они уже привыкли, что в любой момент Император мог «вырулить» из-за угла в самом что ни на есть затрапезном квартале. То попьёт пивка с мужиками-грузчиками, поговорив за жизнь. Само собой, не представляясь и будучи одет по-простому. То проверит работу какого-нибудь местного чиновника. Или там обратится к врачу с обострённым «поносом миокарда». Ну и так далее. Иногда его узнавали, а иногда и нет. В любом случае по России шли устойчивые слухи, что Император постоянно среди людей и непрерывно пытается разобраться в их бедах и невзгодах. Что дополнительно удерживало его рейтинг на том заоблачном уровне, где он находился уже добрых пару десятилетий. Всё-таки люди устают, когда ими правит один человек слишком долго. Вот наш герой и прикладывал все усилия к тому, чтобы стимулировать их одобрение своего правления.

Так вот – загулы. Император отправлялся кататься по стране, а ежели что нужно очень сильно, министры его вот так вот и ловили. Стараясь рвануть наперехват. Но обычно они не бегали. Слишком долго Николай не отсутствовал и времени хватало для здравой реакции даже по острым вопросам. Если же «прискакивал» кто, то только по очень острым и горячим делам, не допускающим отлагательств. Поэтому, смерив министра недовольным взглядом, Император тяжело вздохнул и произнёс:

– Рассказывай.

– Вчера проходила закрытая встреча министров иностранных дел Германии, Австро-Венгрии, Франции и Великобритании.

– Закрытая? Это как?

– Неформальная встреча, без публичного объявления. Мы о ней случайно узнали. Судя по всему – она не первая.

– И что там обсуждали? Или это выяснить не удалось?

– Удалось. Но ограниченно.

– Так чего ты прискакал? – удивился Император.

– Из того, что мои люди выяснили, можно сделать вывод, что Англия и Франция дали Германии и Австро-Венгрии гарантии невмешательства в случае их войны с нами.

– Великобритания – понятно. Но Франция ведь наш союзник.

– Подробностей выяснить не удалось. Пока не удалось. Только сам факт.

Николай потёр переносицу, а потом и всё лицо. Новости откровенно не радовали. За последние десять лет – с момента включения Испании в Таможенный союз – отношения с Францией заметно охладились. Слишком уж укрепилось положение её южного соседа. А ещё был референдум в Панаме, утвердивший там монархию специфического толка: её правителем могла быть только супруга Императора России. Этакий наследный домен, передаваемый супруге действующего Императора. Панама входила в Таможенный союз и таким образом окончательно выключалась из сферы влияния Франции. Разве что акции компании оставались ещё частично в руках французских акционеров, но это уже не сильно спасало общественное мнение. Не меньшее влияние оказывало и укрепление российских позиций в Сиаме. Русский капитал активно вгрызался в сырьевые мощности региона – прежде всего оловянные. И, как следствие, вытеснял оттуда французов. Ведь у России было не только финансовое, но и военно-политическое влияние. Тут и династический брак. И обучение молодёжи будущей элиты Сиама в России, что влияло на её воспитание и многие поведенческие реакции, а также на отношение её семей к российским бизнесменам. Сиам потихоньку так, вязко становился колонией России. Прежде всего – экономически. Так что Франция стремительно прокисала в своём союзническом порыве. Союз союзом, но деньги… это было слишком дорого и больно…

Великобритания же не желала сочетаться военно-политическим союзом, так как Россия методично выдавливала её из Персии. Пользуясь опять-таки династическим браком и интервенцией капиталов: их Николай Александрович умел привлекать очень недурно.

В то время как Германия и Австро-Венгрия крепко держались друг друга, готовясь, если потребуется, вести круговую борьбу против всех. Что удручало.

Тяжело вздохнув, Николай покрутил головой, повернулся и увидел, что водитель электромобиля[5], что привёз главу Имперской разведки, проявляет излишнее любопытство к его личным вещам. В то время как его водитель отошёл по нужде.

Император взял у сопровождающего подходящую клюшку. Встал в стойку. И ударил. Но пробивая мяч не в рамках игры, а по тому излишне любопытному водителю. Довольно тяжёлый резиновый шарик пролетел не слишком большое расстояние и очень удачно поразил бедолагу. Не то в шею, не то в голову.

– Повезло, – тихо буркнул Николай Александрович. – Думал: не попаду.

– Зачем? – удивлённо спросил глава Имперской разведки.

– Рылся в моих вещах.

– Я разберусь.

– Не нужно. Он своё получил. Думаю, в будущем будет осторожнее.

– Как вам будет угодно.

– Вы уже подкидывали французам информацию о том, что если немцы разобьют нас, то потом ударят по французам?

– Да. Но она не вызывает у них доверия. Англичане работают от тезиса «удовлетворения». Что, дескать, немцы и австрийцы удовлетворятся победой над Россией. Им этого будет достаточно.

– И что, французы верят в эту чушь?

– Верят.

– Как далеко у них всё зашло?

– Вчера они подписали какой-то протокол. Секретный. Его текст или примерное содержание выяснить пока не удалось. Но сам факт подписания чего-то вот так тайно выглядит очень подозрительно.

– Какова готовность Германии и Австро-Венгрии к войне?

– Перевооружение они завершили на восемьдесят и шестьдесят семь процентов. По остальному – есть разночтения. Однако в руководстве этих стран в целом высокие оценки готовности. Особенно в Австро-Венгрии, где доминирует всеобщая переоценка возможностей своих вооружённых сил.

Император задумчиво пожевал губы, наблюдая за тем, как деморализованный водитель электромобиля пытается прийти в себя и подняться с земли. Никаких эмоций. Просто какая-то пустота… звенящая пустота.

Союз с Францией был бы очень удобен. Если бы он, конечно, был не таким фиктивным. Война – просто продолжение политики другими средствами. Грубо говоря, она нужна только для того, чтобы либо «отжать ресурсы», либо не дать их отжать у тебя. В грядущей войне он не видел ничего интересного для России. Никакой особенной выгоды. А вот «европейские партнёры», напротив, видели.

– Интересно… чем они будут компенсировать немцам и австрийцам Китай? Да и вообще наши владения в Тихоокеанском регионе. Они ведь на них нацелились. Ничего по этому поводу не слышно?

– Николай Александрович, так это очевидно же.

– Очевидно?

– Конечно. Если ставить вопрос в таком ключе, то с Германией и Австро-Венгрией задумали расплатиться нашими землями в Европе. До меня доходили слухи, будто бы что-то подобное обсуждается. Германии обещали Польшу и Прибалтику, Австро-Венгрии – правый берег Днепра. Тут земли и хорошие, и рядом, и населены неплохо. Так-то бред, в духе концепции лорда Пальмерстона. Но если ставить вопрос так, как вы это сделали, то звучит вполне разумно.

– Думаешь – навалятся всей толпой?

– Неизвестно. Лайми точно пока посидят на своём острове да понаблюдают. Поведение же Франции непредсказуемо. Слишком много демократии. Она постоянно меняет вектор своих интересов и мечется из стороны в сторону.

– Италия?

– Скорее всего будут держаться нейтралитета, как и англичане, выжидая.

– Ясно… – произнёс Император и направился к электромобилям, удерживая клюшку наподобие биты. Ему всё же захотелось пообщаться с этим излишне любопытным водителем…

Часть 1

Veni[6]

Войны нельзя избежать, её можно лишь отсрочить к выгоде вашего противника.

Никколо Макиавелли

Глава 1

1914, апрель, 1, Санкт-Петербург

Император свернул своё турне и срочно отправился в столицу. А пока ехал – думал, обсуждая с главой Имперской разведки ситуацию. И чем дальше они обсуждали, тем мрачнее всё вырисовывалось. Явно сбивалась свора шакалов, чтобы отнять у него всё, что «нажито непосильным трудом». А значит – что? Правильно. То, чему нельзя противиться, нужно возглавить. То, чего не получится избежать, начать самому. Первым.

Поэтому уже 26 марта, ещё в дороге, он отдал приказ к действию. Хорошо и давно подготовленному действию. Император прекрасно усвоил схему действия что австрийцев, что англичан. И нанёс удар их же оружием – повстанцами: в данном случае – сербскими националистами.

Сербия к 1914 году представляла собой удивительный сгусток экзальтированного национализма, пропагандируемого на самом высоком уровне. Они словно с ума сошли, будучи одержимы идеями Великой Сербии[7]. Поэтому всевозможных психов, всецело захваченных всякими навязчивыми идеями, в Сербии хватало. Вот разведка Российской Империи и вышла на одного такого экзальтированного психопата. Ну и готовила его потихоньку. На самом деле не на одного. Но в данном случае – не суть. Использовали-то самого подходящего.

29 марта 1914 года Гаврило Принцип, обвязанный шашками, подкараулил Франца Иосифа в церкви во время воскресной службы, куда проник под видом служителя. Ряса очень помогла не только избежать обысков, но и хорошо укрыть взрывчатку. Пробрался. Выждал. И побежал вперёд, стремясь дорваться до Императора Австрии[8] и прежде нанести ему удар кинжалом. Это была импровизация. И этот клинок испугал людей, заставив действовать. Его оттолкнули. Попытались скрутить. Но не успели. Гаврило нажал на взрыватель… и… На нём было пять килограммов взрывчатки, упакованной в стальные контейнеры.

Бабах!

И всё.

Франц Иосиф выжил, но протянул недолго. Взрывом у него очень сильно повредило ногу крупными осколками. Да и в живот один угодил, плюс по черепу «щёлкнул» до трещины в кости и сильнейшего сотрясения мозга. Так или иначе, но в течение пары часов он преставился, не приходя в сознание.

Где жил этот дикий паренёк – выяснилось очень быстро. Имперские разведчики помогли, отправив анонимное письмо. Австрийская полиция тут же прискакала по адресу и нашла «идеальное рабочее место террориста». Благо разведчики оборудовали его особенно рьяно и вдумчиво, оставляя все необходимые следы, ведущие куда следует. И прежде всего переписку с неизвестным, убеждающим Гаврило в том, как люди хорошо заживут, если «падёт тиран». Что, дескать, Австро-Венгрия, известная как «тюрьма народов», рассыплется словно карточный домик от дуновения ветра. И славяне смогут освободиться от векового плена. Освободиться и воссоединиться. Ну и так далее, в том же духе. Переписка очень острая и яркая. На сербском.

А ещё там были материалы, позволяющие Гаврило действовать. Указаны лица, к которым можно обратиться, чтобы пробраться в храм. Как их найти. Кому заплатить. И так далее. Все они, конечно, в день покушения исчезли, утонув в Дунае. Но люди это были настоящие. Как и контакты, выводящие на высокопоставленных офицеров, состоящих при наследнике короля Сербии.

Францу Фердинанду, новому Императору Австрии, большего и не потребовалось. Он вскипел. И выкатил Сербии совершенно немыслимый ультиматум. Такой, что по сравнению с ним даже знаменитый «Июльский ультиматум» из оригинальной истории выглядел малозначительной мелочью.

Николай Александрович отработал оперативно.

Почти что следом за ультиматумом он выкатил ноту протеста: дескать, «Не теряйте голову!». А уже 30 марта, не дожидаясь ответа, объявил о всеобщей мобилизации.

– Пошла жара! – прокомментировал Николай Александрович, когда узнал, что 1 апреля в Германии и Австро-Венгрии также объявили о начале всеобщей мобилизации.

Расклад был интересным.

Германия и Австро-Венгрия с одной стороны, Россия и Франция – с другой. Италия, Испания и Великобритания держали нейтралитет.

Великобритания по причине того, что не смогла договориться с Россией в Персии. Италия из-за комплекса неразрешимых противоречий и неуверенности в победе какой-либо из сторон. А Испания… потому что её попросил не вмешиваться сам Император. Так в телеграмме и отбил:

– Пока рано.

Надо отметить, что в этом варианте истории Испания образца 1914 года была совсем не такой дряхлой и ничтожной, как в оригинальном. Победа в Испано-Американской войне, вступление в Таможенный союз и реформа вооружённых сил, проведенная силами специалистов Российской Империи, преобразили страну. В результате к началу 1914 года обновлённая Испания в военном плане была намного сильнее и опаснее Италии.

Супругой Альфонсо XIII стала Цецилия Мекленбург-Шверинская, получившая от Императора статус Великой княгини, седьмое место в «Великой сотне» престолонаследия России и очень богатый подарок – крупный кредит для королевства на крайне выгодных условиях. Да и саму Цилечку Николай осыпал подарками, уделяя ей массу внимания и денег. Что сказывалось… Испания, пожалуй, была единственным настоящим союзником России. Пока Россия была сильна. Пока. Ведь ничего не было решено окончательно.

Франция… Да, Франция была тёмной лошадкой. Точнее – непредсказуемой обезьяной с гранатой…

– Пошлите ноту протеста этим братцам-кроликам, – выслушав доклад о текущей обстановке, произнёс Император. – Выразите там наше негодование их милитаризмом. И пригласите сесть за стол переговоров.

– Да, Ваше Императорское Величество, – чуть помедлив, кивнул министр иностранных дел.

– Что вы так на меня смотрите? – после небольшой паузы спросил Император у собравшихся здесь силовиков.

– Николай Александрович – но ведь это война.

– Война, – кинул он, соглашаясь. – Или вы думаете, что её можно избежать? Я не вижу ни единого шанса этого сделать. России не простили то, что она посмела иметь свои интересы. Нам не простили занятие Панамы и завершение строительства там трансатлантического канала, выгода от которого уже сейчас – колоссальна[9]. Нам не простили независимости Южноафриканской конфедерации и нашего бизнеса там. Мы ведь агрегируем свыше девяноста процентов всего золота и алмазов, которые там добывают, вывозя их в Россию. Да ещё и у англичан с немцами «подсасываем». Это несправедливо и непростительно, по мнению любого цивилизованного человека. Так ведь? А наши оловянные карьеры и тропические плантации в Сиаме? А наш бизнес на Филиппинах? А наши нефтяные вышки и хлопковые плантации в Персии? А кофейные и хлопковые плантации в Эфиопии? А китайский бизнес? А Корея? А Япония? А наш карибский бизнес? Мы за последние четверть века настолько усилились и настолько укрепились, что это пугает многих старых игроков. И нам это не простили и не простят. Война – неизбежна. У нас постараются всё это отнять. А возможно – и что-то ещё. Сверх. Вы понимаете? А значит – что? Правильно. Белые начинают и выигрывают[10]. Почему мы должны уступать инициативу нашим врагам?

Совещание закончилось.

Все ушли накрученные и взвинченные. Николай Александрович направился к себе в кабинет поработать с бумагами. Спать не хотелось: слишком он накрутил себя.

Ближе к полуночи дверь тихо распахнулась, и вошла Клеопатра. Красивая. Всё ещё красивая. Возраст уже тронул её прелестный облик, но несильно. Так, лёгкой поволокой прожитых лет в виде редких, едва заметных морщинок и усталого, мудрого взгляда.

– Ты чего не спишь?

– Работаю. А тебе чего не спится?

– Война… – тихо произнесла она. – Это ведь страшно.

– Это неизбежно.

– Может быть…

– Что?

– Может быть, лучше было их убить так же? Как этого, с клеймом на афедроне? И войны бы не вышло.

– Малыш, есть объективные процессы. Их нельзя вот так взять и отменить. Что Вильгельм, что Франц Фердинанд – заложники своего положения. В их окружении много людей желает войны. По разным причинам. Чтобы предотвратить войну, мне придётся уничтожить львиную долю высшего руководства этих стран и серьёзно проредить крупных бизнесменов, которые всё это финансируют. И я ущемил их интересы.

– Но зачем?

– А почему я должен уступать?

– Ты же понимал, что это война. Зачем?

– Война. Но выбора у меня нет. Или я, или меня. Из сложившегося клубка противоречий не получится выйти миром. Слишком много амбиций и взаимно исключающих интересов. Кто-то должен уступить и отступить. И я не хочу отступать.

– Тщеславие? – повела бровью Императрица.

– Самосохранение. Проигравший будет съеден.

– Не понимаю… – покачала она головой. – Ты говоришь очень странные вещи.

– Экономика с каждым днём всё сильнее становится глобальной. Каждый уголок Земли становится востребован. Где-то картошку выращивать, где-то снаряды точить. Наше общество переходит в период возрождения давно утерянной Империи. Не этих непонятных образований с пузатыми и напыщенными варварами. А настоящей Империи. В своё время Наполеон Бонапарт почти сумел. Почти. Но это неизбежно.

– И ты хочешь побороться?

– Хочу.

– И тебе не жалко людей?

– Жалко. Именно поэтому и хочу попробовать. Если у меня всё получится, то я смогу предотвратить многие войны и жертвы, каким нет числа. Настоящая Империя – это не только величие правителя, но и покой для подданных. И если смотреть дальше, заглядывая в будущее, то перед человечеством сейчас стоит важнейшая задача: объединиться и выплеснуться за пределы планеты. В любой момент с Землёй может случиться какая-нибудь беда[11]. Но если люди будут жить на многих планетах, они смогут выдержать это потрясение.

– Грёзы… грёзы… – покачала она головой. – Признайся, ты просто одержим успехом. Ты заскучал после Восточной войны. Ты просто хочешь новых побед.

– Хочу, – улыбнулся Николай Александрович.

– А люди? Как же они? Ты ведь кладёшь их жизнь на алтарь своего тщеславия.

– Определённо, тщеславие мой самый любимый из грехов. Он так фундаментален. Себялюбие – это искусственный наркотик.

– Ты невозможен… – покачала она головой с улыбкой.

– В конце концов уже слишком поздно.

– А если бы я пришла раньше и попросила тебя остановиться? Ты бы остановился?

– Я бы обнял тебя. Нежно поцеловал. И начал эту войну. Я слишком долго к ней готовился. Больше двадцати лет.

– Больше двадцати лет? Ещё до нашей встречи?

– Да. Ещё до нашей встречи. После того крушения поезда в 1888 году я о многом задумался, взгляды на многое пересмотрел и пришёл к выводу, что новая Большая война неизбежна. Называй её войной за Римское наследство.

– Римское? Но при чём тут Италия?

– Италия ни при чём. А вот Римская Империя, что простиралась от Пиренейских гор до Евфрата – очень даже при чём. Прошло полтора тысячелетия. Пора собирать камни. Все эти державы, что провозглашали себя её наследниками, не стоили даже капли её истинного величия. Так. Жалкие напыщенные ничтожества. Первым, столетие назад, попытался это сделать Наполеон. Не вышло. Хотя он был близок. Теперь хочу я. Понимаешь? Хочу. Все эти двадцать пять лет хотел. И шаг за шагом готовился. Неужели ты думаешь, что я откажусь от своей мечты, когда подошёл к ней так близко?

– Так всё было только ради этого?

– Чего ты хочешь? – нахмурился Николай. – Я иду к своей цели. Ты со мной?

– С тобой. Но… нас ведь могут убить. Всех нас. Ты не боишься?

– Возможно, я буду банален, но мы всё равно все умрём когда-нибудь. Вопрос лишь в том, что мы перед этим успеем сделать.

Глава 2

1914, апрель, 4, Бреслау

События развивались очень бурно.

Второго апреля правительство Германии приняло ноту протеста со стороны России, полностью её проигнорировав. Особенно медлить Николай не стал, поэтому тем же числом приказал экстренно покинуть территорию Германии и Австро-Венгрии сотрудникам посольств, эвакуировав секретные документы. Третьего же апреля уже послы Германии и Австро-Венгрии заявились к нему на приём и огласили требование своих монархов: немедленно прекратить мобилизацию в России.

– Ультиматум, выставленный Веной Белграду, невыполним в принципе. Вы, даже не разобравшись в деле, не проведя расследования, фактически ставите маленькую и беззащитную Сербию в безвыходное положение. Поэтому я, как её защитник, вынужден объявить вам войну.

– Что? – поправив пенсне, переспросил донельзя удивлённый посол Германии.

– Что именно из моих слов вы не расслышали?

– Но… – как-то потерялся посол. Он прекрасно всё понимал. Однако полагал, что именно Германия будет объявлять войну России, но никак не наоборот.

– Прекрасно! – вздёрнув подбородок, скривившись, выплюнул свои слова посол Австро-Венгрии. – Наконец-то получится разрешить наши противоречия силой оружия!

– Рад это слышать, – с мягкой, предельно искренней улыбкой ответил Император.

Посол Австро-Венгрии вспыхнул, но промолчал. А вот посол Германии с каким-то диким, подозрительным взглядом посмотрел на правителя России. Он… он был таким уверенным, спокойным и даже в какой-то мере самодовольным. Неужели это ловушка? Неужели снова? Как в Маньчжурии?

– Вы хотите что-то сказать? – с чуть издевательской улыбочкой поинтересовался Николай Александрович.

– Война… – чуть помедлив, произнёс посол. – Большая война. Умрут десятки тысяч…

– Миллионы, – поправил его Император.

– Тем более. Миллионы жизней! И вы… Вы вот так просто берёте и начинаете это?!

– Предлагаете сплясать?

– Нет… я не это имел в виду.

– А к чему эти гримасы? Эта война неизбежна. Четверть века назад я предостерегал вас. Но меня не услышали. Сначала в 1856 году тогда ещё Пруссия предала Россию, выступив на стороне англичан. А потом – в 1878 году – уже Германия переняла эстафету измены. Вы – изменники и мерзавцы. Вы понимаете? Австрия – ладно. Она этим живёт. Она этим прирастала. Но вы… я дал вам шанс. Но вы не захотели им воспользоваться. Эта кровь ляжет на ваши руки. Эта война – ваша вина. Я лишь защищаюсь. Я ведь знаю, какие вы получили инструкции. У вас ведь уже и текст объявления войны имеется в посольстве. Не так ли? И вы просто ждёте, пока Германия завершит мобилизацию, выигрывая ей время.

– Ваше Императорское Величество… – попытался оправдаться отошедший на несколько шагов назад посол.

– Довольно! Сегодня в полночь я начинаю войну. Аудиенция закончена.

Послы холодно кивнули и развернулись спиной к Николаю Александровичу. А журналисты, в обязательном порядке присутствующие на официальных встречах, нервно что-то строчили в своих блокнотах.

Послы ушли.

А ровно в 00 часов 01 минуту 4 апреля 1914 года Император нанёс свой первый удар. Удар, который он готовил ещё в 1904 году, опасаясь удара мобилизованных сил германских и австрийских дивизий…

В 1904 году Император планировал взорвать только крупные мосты на территории Германии и Австро-Венгрии. К 1914 году операция «Переправа» обрела куда большие масштабы. Война была неизбежна. Поэтому, в отличие от оригинального Николая, этот не Гаагские конференции проводил, призывая всех разоружаться, а методично и сосредоточенно готовился к войне. В том числе и прорабатывая нанесение комплекса «первого удара».

Идея была в чём?

Вооружённые силы Германии и Австро-Венгрии по-прежнему, как и десять лет назад, состояли исключительно из призывных формирований. Часть из этих призывников проходили действительную службу. Но большинство являлись резервистами разной степени актуальности.

Это вело к закономерным последствиям. Во главе угла стояла крайне низкая боеспособность армий этих стран ДО проведения мобилизации. И довольно низкая – в первые недели, а может быть и месяцы, после – из-за слабой сплочённости и организованности свежих частей. Это у Николая имелась Имперская гвардия – профессиональные, регулярные войска постоянной готовности, не требующие никакой мобилизации. В Европе что-то подобное было пока только у Испании – и то только потому, что реформу армии ей проводили специалисты из России.

В рамках комплекса «первого удара» решались три важнейшие задачи. Прежде всего – немедленная атака, чтобы воспользоваться преимуществом наличия регулярной армии перед по своей сути племенным иррегулярным ополчением призывной армии. Чего тянуть-то?

Дальше шло ускорение собственной мобилизации, дабы опередить противника в развёртывании «больших батальонов». Причём Император не стремился «штамповать дивизии». Он шёл по другому пути. Он разворачивал до полного состава уже существующие части и подразделения Имперского ополчения, а остальных призывников пускал на маршевые роты: они должны будут идти на пополнение действующих войск. По такой схеме призывать в моменте требовалось не очень много войск. Что позволяло кардинально ускорить проведение первичной мобилизации, опережая противников в оперативном развёртывании. Да – и немцы, и австрийцы могли выставить больше дивизий. Но заметно позже и сильно намного хуже. Ведь одно дело – поднять призывников и собрать из них «бумажные дивизии». И совсем другое дело – эти самые дивизии привести в порядок, сделав боеспособными.

Дополнительным фактором ускорения был внедрённый принцип «мирного отделения». Призывники первой очереди знали своих звеньевых и отделенных командиров. Регулярно проводили разного рода совместные мероприятия. И, что немаловажно, имели дома полный комплект снаряжения и вооружения. То есть являлись на сборные пункты, по сути, целыми, относительно слаженными, снаряжёнными и вооружёнными отделениями. Что категорически повышало скорость мобилизации и снижало логистическую нагрузку на транспортную систему при её проведении.

Стремясь сильнее упредить противника в оперативном развёртывании войск, Николай Александрович – в рамках комплекса «первого удара» – планировал максимально сорвать и затруднить проведение мобилизации немцам и австрийцам. Ведь мобилизация – это что? Правильно. Сложная организационная задача, сопряжённая с логистической и административной деятельностью. Огромное количество людей требовалось вырвать из привычной жизни, хоть как-то организовать и отправить к местам прохождения будущей службы. И уже там – или по пути – снарядить и вооружить. Ну зачем супостату в этом деле спешка?..

И вот – Бреслау.

Глухая ночь.

Глубокий тыл.

Город ещё далёк от потрясений войны и живёт мирной жизнью.

Неизвестные подъехали на двух грузовиках к военному комиссариату города, где, несмотря на поздний час, шла работа. Да и люди толпились, прибывшие ещё вечером по повестке.

Диверсанты в балаклавах повыпрыгивали из грузовиков и открыли огонь по невооружённым призывникам, разгоняя их. А потом устроили пожар в здании, уничтожая тысячи, десятки тысяч анкет и документов. Ну, заодно и персонал, который должен был со всем этим работать.

Атаковывали лихо, дерзко. Работая с помощью обычных русских карабинов Браунинга. Их скорострельности вполне хватало для того, чтобы решать все возникающие затруднения. Ведь призывники были без оружия, а сотрудники комиссариата в лучшем случае с пистолетами или револьверами. Поэтому не бой, а бойня… избиение. Только пару раз пришлось применить гранаты, чтобы выкурить засевших на первом этаже сотрудников комиссариата с оружием. С этажей выше никого не выкуривали. Просто контролировали окна огнём. А потом, когда подожгли здание, принимали метким огнём спасающихся.

Не очень красиво. Но это решение позволяло категорически замедлить проводимую немцами мобилизацию.

Полчаса.

И вот уже, сидя на грузовиках, они покидают место боя, направляясь к новому объекту – железнодорожному мосту. У них с собой есть несколько сапёров и достаточный запас взрывчатки, чтобы вывести мост из строя.

Подъехали.

Заняли оборону, чтобы никто не помешал.

Скинули верёвки «за борт». Спустились. Заложили фугасы. Выбрались. Покрутили ручку динамо-машины, накапливая заряд. И прожали рычаг.

Бах!

И пролёт взлетел на воздух.

Именно пролёт.

Подрывали осторожно, чтобы потом не сильно возиться с восстановлением. Ведь цель – не уничтожить мосты. Цель – сорвать немцам и австрийцам мобилизацию. Так-то они потом могут пригодиться и совсем уж рушить не нужно.

Но вот три пролёта упало после трёх взрывов. И бойцы, загрузившись в грузовики, отправились к следующему объекту, запланированному к уничтожению. Быстро. Спокойно. Организованно.

И такой бардак творился по всему простору Центральных держав. Главной проблемой в этой операции был отход исполнителей. Ведь в западных районах тоже требовалось похулиганить. А как им отходить оттуда? По разрушенным мостам в центре и на востоке? Поэтому операция носила неравномерный характер. А отряды, по мере отступления на восток, сбивались в кучу и прорывались уже сообща…

Война началась.

Но она началась так, тогда и в такой ситуации, как пожелал того Николай Александрович. Никакого гуманизма. Никакой показной порядочности. Просто война, нацеленная на его победу, ибо победителей не судят…

Глава 3

1914, апрель, 4–5, где-то на Восточном фронте

Отряды ЧВК, порезвившиеся на просторах Германии и Австро-Венгрии, привели к полной парализации управления войсками Центральных держав. Всего на считаные часы. Но всё же. Это было достижение, достойное похвал.

Более того, в столицах тоже удалось отметиться.

В Берлине действовали три независимые группы. Первая напала на Генеральный штаб, организовав там пожар. Вторая – атаковала ночью Райхстаг[12] и, прорвавшись к куполу, подняла над ним флаг Российской Империи. Третья же, начав самой первой, отвлекала действие властей своими проказами, стягивая всё внимание на себя.

Вене повезло не меньше. Отнюдь.

Быстро ударили. Стремительно отошли. Оставляя противника охотиться на ведьм. А отходя, выдвинулись к заранее намеченным логистическим узлам, которые им надлежало не уничтожить, а захватить… Потому что рано утром 4 апреля 1914 года части Имперской гвардии пришли в стремительно развивающееся наступление…

Семён Янковский мерно покачивался на пассажирском сиденье грузовика. На коленях лежал клинок, добытый под Ляо-Яном, и карабин Браунинга. Ему было тоскливо. Столько лет на войне. Где-то вот так, открыто. Где-то партизаня. Куба, Южная Африка, Маньчжурия, Корея, Персия… Да. Персия. Там он «завис» надолго, потому что в 1905 году англичане организовали революцию в этой полудикой стране, опираясь на естественные противоречия.

Правящая династия, с которой породнился и тесно дружил Император, стала в реформах опираться на этнических персов – исконное население державы, обитавшее преимущественно на юго-западе страны. И довольно компактно, занимая наиболее плодородные земли, будучи, собственно, земледельцами и ремесленниками. В то время как англичане сделали ставку на этнически тюркское население востока и севера, ведущее кочевой образ жизни в плохо обжитых районах. Правящий дом Каджаров был тюркским по происхождению – и племена кызылбаши[13] не понимали, почему шах привечает чужеродных персов, а не их. Поэтому подняли восстание, легко поддавшись на увещевания англичан, тем более что те смазывали свои слова оружием, боеприпасами и деньгами.

Требовали эти восставшие племена ни много ни мало, а свержения Каджаров и выбора новой династии. Просто и со вкусом. Чтобы разом и под корень срубить столь тщательно выстраиваемый Императором курс по сближению Персии и России. Ведь вся персидская молодёжь, прошедшая обучение в России, оказалась на стороне Каджаров. А значит – записывалась во враги революции. Да и не могли они эту самую революцию поддержать, так как она проходила под крайне реакционными лозунгами «возвращения попранных традиций» и соусом радикального исламизма. Про церковь англичане не забыли, подсыпав деньжат самым «ошпаренным» представителям местного духовенства.

Вот и пришлось туда вводить ЧВК, чтобы оперативно поддержать союзника. Да не одну, а сразу все три. Можно, конечно, и войска было ввести, чтобы сразу и жёстко взять всё под контроль. Но потом. Не сейчас. Потому что международная напряжённость после завершения Русско-Японской войны вынуждала Николая Александровича держать свои войска в полной боевой готовности, не отвлекаясь на подобные игры. И не просто держать, а активно проводить учения и манёвры, демонстрируя свою готовность драться. Персию потерять было жалко, но, если бросить требуемые силы её спасать, точно нападут. Так что опять требовалось играть через плохие карты с большими рисками.

Между тем обстановка в Персии развивалась быстро и плохо.

Мозафереддин-шаха убили.

Его наследника Мохаммад Али-шаха убили.

Много кого убили. Каджаров вообще стало что-то очень мало в сжатые сроки. Очень уж постарались исламские фундаменталисты. Да и вообще резня в Персии началась знатная. Религиозные фанатики, предводительствуя в отрядах кызылбаши, совершали налёты на поселения и различные объекты, вырезая сторонников шаха. Наводя страх через террор. Не было недели, чтобы не совершалось какого-то массового убийства. Обычные же – одиночные – шли сплошным потоком. Кроме сторонников шаха, отряды революционеров совершали налёты на поселения этнических персов и вырубали там всё под ноль. Скот и живность угоняли, ценное имущество увозили, а людей уничтожали, в том числе изуверскими способами. Никого не щадили – ни стариков, ни женщин, ни детей.

Целый год ЧВК пытались работать, парируя нападения. И даже иногда успевали кого-то там перехватить. Но в основном всё было впустую. «Стратегия Иванов» закономерно не работала[14]. Так день за днём Персия уплывала у России из рук. И зона непосредственного контроля лояльных Санкт-Петербургу земель постоянно сужалась, вынуждая их метаться, словно пожарных, и затыкать дыры. Да и вообще, положение во многом начало повторять Афганистан.

Трупы. Трупы. Трупы. Показательные расправы. Изуверства. Отрезанные головы на кольях. Выпотрошенные женщины в канавах. Дети, развешанные на ветках деревьев, как диковинные украшения. Не всегда за шею. Революционеры делали всё для того, чтобы их боялись и им подчинялись. Просто из опасения за свою жизнь и жизнь своих близких. Как, впрочем, и всегда.

Мирное население всё больше забивалось по норам и не высовывалось. А сторонники революции всё громче кричали «Иван, иди домой!» и «Каджара на сук!» Тучи сгущались. Россия уверенно теряла Персию. А потом вдруг из Санкт-Петербурга ЧВК пришёл приказ Императора: «Око за око. Глаз за глаз. Да сторицей».

Защищаться, очевидно, в сложившейся ситуации было бессмысленно. У бойцов ЧВК уже психика потихоньку «протекала» из-за этой постоянно наблюдаемой плеяды изуродованных трупов. Они начинали терять уверенность. Сдавать. Опускать руки. И Император взял на себя смелость принять кардинальное решение. Поэтому ЧВК, сев в грузовики, вышли на охоту, начав «нести демократию» и «наносить свободу», «причиняя права человека» в самой жёсткой и решительной форме. Они просто навещали кочевья кызылбаши, явно замешанных или лояльных революции, и тупо всех вырезали. Вообще всё. Вплоть до последней кошки и курицы.

Не брали ничего. Ни монеты, ни тряпки. Просто всех вырезали и уходили, двигаясь дальше. К следующей цели. Их, конечно, попытались заблокировать и уничтожить. Но в составе каждой ЧВК было порядка шестисот человек, имеющих очень серьёзное насыщение автоматическим, скорострельным и коллективным оружием. Поэтому у кочевников просто ничего не получалось. Да и по манёвренности они уступали грузовикам. Кроме того, в интересах ЧВК работал новый русский цеппелин, формально находящийся на службе у шаха. В лизинге.

Аналогично поступали со жрецами и культовыми заведениями. Мечети, где призывали к чему-то противоправному, тупо сносили, а всех, кто в них был или служил, уничтожали. Никаких судов. Никаких разбирательств. Быстро. Жёстко. И хладнокровно. Что было непросто. Очень уж бойцы ЧВК насмотрелись за этот год на изуверства, творимые под соусом «возрождения традиций» и «духовных скреп». Террор за террор. Око за око. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Плюс набежавшие проценты.

Так или иначе, но уже через пару недель такой встречной кровавой бани революция резко начала сдавать обороты. Все «бойцы за правое дело» оттянулись на защиту своих кочевий. А ещё через неделю начался исход. Племена бросали всё и уходили. Бежали. Опасаясь за свою судьбу. Прежде всего к туркам и в Индию, к англичанам. Тот ещё подарок, конечно. Но воспрепятствовать те попросту не могли. Пытались. Но ни у турок, ни у англичан не имелось ЧВК. И ловить кочевых партизан они не умели, да и не были готовы. В общем – каша там в пограничье завязалась не сильно лучше, чем в самой Персии.

Через месяц же после начала встречного террора стало понятно: Персия устояла. Правда, династия в ней сменилась. Каджары к тому моменту уже кончились. Просто кончились. Физически. Сгорели в горниле революции. За ними специально охотились, а ЧВК, бегая как угорелые и затыкая дыры, просто не всегда могли их прикрыть.

Каджары кончились. А вот Великий князь Сергей Михайлович остался. Тот самый, что был женат на Софье Максимовне, известной в девичестве как Нур аль-Сальтани – дочери Мозафереддин-шаха. У них к тому времени уже был несовершеннолетний сын и две дочери. Вот их сын и стал новым шахом при регентстве Сергея Михайловича. Причём он, его отец и мать были православными и веры своей не меняли. Учитывая то, КАК русские ЧВК расправились с революционерами, недовольных этим фактом особенно не наблюдалось. Да, все понимали, что резали за дело. Но резали, да так быстро и безжалостно, что волосы дыбом вставали. В глазах местного населения бойцы ЧВК выступили какой-то совершенно непреодолимой силой. А русский медведь, к их удивлению, показал зубы, превратившись из мягкого плюшевого мишки во что-то безумно опасное и страшное.

Крутой поворот? Очень. Однако он и привёл к тому, что Великобритания не смогла договориться с Россией о разделе зон влияния в Персии. Николай Александрович не собирался делиться. Если бы они попытались по-людски – может быть, и он пошёл им навстречу. А так? Нет. Никакой им Персии! Более того, подданным Великобритании под страхом немедленной смертной казни запретили находиться на её территории. Вне зависимости от причин, поводов и мотивов.

Исход племен кызылбаши ударил по популяции, но не сильно. Они составляли слишком небольшую долю населения, занимавшую удивительно большие площади[15]. А это уже сказалось на внутренней миграции: этнические персы начали заселять опустевшие земли. Что продолжило укрепление престола и связей с Россией.

Конечно, недовольные остались. И даже желающие «повторить» революционный беспредел имелись. Но Николай Александрович подсказал своим родственникам решение. И уже через полгода после завершения всех этих потрясений в Персии начали строительство судоходного канала из Индийского океана в Каспийское море[16]. Долго. Очень долго. Но дело очень хорошее. И почему бы не занять полезным трудом тех осуждённых?

В Персии, кстати, с Семёном Янковским и случился важный для него эпизод. Эпизод, перевернувший всю его жизнь.

Завершалась очередная зачистка кочевья. Бойцы просто проходили по территории и методично добивали всё, что оставалось ещё живо. Всё. Приказ – не оставлять ничего живого. Они и не оставляли.

Семён подошёл к девушке, сидящей у тела убитого мужчины. Обычное дело. Он уже привык. Его сердце не трогали такие сцены. Янковский уже вскинул карабин, чтобы её добить, как девушка вскинула голову и посмотрела на него. И тут он замер.

Она была настолько красива, насколько он только себе мог представить. Да, красота – субъективная штука. Но для Семёна красивее женщины не было и быть не могло.

– Командир? – спросил стоявший рядом боец. – Что случилось?

И тут эта девушка что-то залопотала, на своём. Покачиваясь, словно кланяясь, и сложив руки в молящий жест. И голос этот был словно бальзам для его ушей. Он не понимал ни слова, но слушал бы её и слушал.

– Что она говорит? – поинтересовался Семён у бойца своего отряда, знавшего её язык.

– Просит позволить ей перед смертью похоронить отца. Командир, что с вами? На вас лица нет! Чего мы тянем-то?

– Эту не трогать. Я сейчас вернусь.

И быстрым шагом Янковский рванул к главе и командиру ЧВК.

– Что-то случилось? – поинтересовался тот, когда увидел быстрое приближение одного из своих офицеров, явно взбаламученного вида и с очень странным взглядом.

– Там есть девчонка, и я хочу оставить её себе.

– Ты с ума сошёл?

– Ты знаешь: по нашему уставу – могу.

– Можешь. Но не будешь.

– Буду. Вот, возьми, – протянул Семён главе ЧВК свой меч, подаренный ему под Ляо-Яном за спасение кампании. – Я хочу махнуть на неё.

– Семён. Зачем она тебе? Серьёзно. Мы положили всех, кто был ей близок. Глянулась? Задрать юбку хочешь? Так она тебе глотку перережет при первой возможности из мести. Глупо. Не надо.

– Я себе никогда не прощу. Знаешь, я… глянул на неё и понял, что…

В этот момент где-то совсем недалеко прозвучал выстрел и следом послышался звук опавшего тела. Где-то по тому азимуту, где оставалась та девчонка. Янковский вздрогнул и, уронив меч, выхватив на изготовку карабин, развернулся, готовясь стрелять. Но выдохнул. Девчонка всё ещё стояла на коленях возле трупа.

– Семён, Семён… – тихо произнёс командир отряда. – Устал ты. Мы все тут устали.

– А что насчёт девчонки? – не оборачиваясь, тихо спросил Янковский, уже опустивший оружие и как-то весь обмякший.

– Держи, – протянул командир ЧВК оброненный меч. – Это твоё. И это обменять нельзя. Девчонку забирай. Но если она нападёт на тебя или кого-то из наших ребят, я расстреляю вас обоих. Понял?

– Понял, – излишне быстро кивнул Семён и, подхватив меч, быстрым шагом отправился обратно.

Дошёл. Несколько секунд постоял, рассматривая её лицо, глаза. Та с мольбой в глазах глядела на него, но не издавала ни звука.

– Переведи ей, – кивнул он своему бойцу, – что она будет жить, если станет моей женой.

– Командир, вы чего? – удивились ребята. – Она же вам глотку ночью перережет!

– Переведи!

Парень перевёл.

Девчонка вскинулась. Глаза её вспыхнули. И она выдала массу оскорблений, которые даже переводить не требовалось. По тональности и так понятно всё.

– Видишь, – произнёс глава ЧВК, подошедший следом. – Ничего не выйдет. Не дури. Давай, добей её, и всё. Ты видел, что они творили с теми людьми. Или забыл?

– Так не она же это делала!

– Посмотри на неё. Она тебя ненавидит. Она тебя никогда не простит.

Семён достал пистолет. Передёрнул затвор. Навёл его прямо девчонке в лоб. И тихим голосом начал говорить:

– Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты жила. Это – единственный шанс…

Боец же всё это время переводил. На автомате, заворожённый странным поведением командира. Даже тем, о чём тот переговаривался с главой ЧВК.

Секунда. Другая. Третья.

Они смотрели друг другу в глаза. Она с ненавистью. Он с жалостью и сожалением. Его рука задрожала, а палец начал медленно прожимать спусковой крючок. По доле миллиметра. Было больно и тошно как никогда. Дерьмовая работа. Да, они по горло в крови, но делают хорошее дело, потому что революция прольёт ещё больше крови. Уже пролила. Тем более – такая. Он ненавидел себя за эту работу. Своего командира. Шаха. Императора. Но больше всего ненавидел англичан, которые вооружили и снабдили деньгами эти силы. А потом ещё и накрутили их. Кызылбаши были дурными и очень архаичными, но в целом управляемыми. Но не тогда, когда их свели с фундаменталистами, сумевшими, смазывая слова деньгами, объяснить им, кто виноват во всех их бедах. И что нужно всего лишь вырезать всех иностранцев, неверных и еретиков…

– Ты поможешь мне похоронить отца? – прошептала эта девушка, не отводя от него глаз.

Он сразу отвёл пистолет от неё и спросил главу ЧВК:

– Сколько у нас времени?

– Час точно есть. Ждём сведений от «Венатора[17]».

– Ты понимаешь, что, если попытаешься напасть на меня или на парней, нас обоих расстреляют? Я гарантирую твою жизнь своей. Понимаешь?

– Да, – произнесла девушка. – Ты поможешь мне похоронить отца?

– Да.

– Будь с ней аккуратен, – тихо произнёс глава ЧВК, хмуро глянув на бойца, что переводил, чтобы тот в этот раз помалкивал. – Она не в себе. Возможно, ей важно только похоронить отца, а всё остальное – нет. И сразу после погребения она нападёт на тебя. Будь готов.

– А зачем? – удивился Семён.

– Как зачем?

– Если даже я отобьюсь, всё равно вы меня расстреляете.

– Дурак ты, Семён!

– Поверь… я действительно иначе не могу. Никогда ничего не просил. А тут… накрыло…

– Ладно. Понял. Действуй.

Янковский взял с собой бойца-переводчика, и они взялись за дело. А глава ЧВК отозвал кивком головы остальную часть взвода Янковского и тихо им сказал:

– Приглядывайте за ним. Если что, валите. Бабу валите. Семёна не трогать. Он не в себе из-за неё. Чертовщина какая-то.

– Может, сразу её? Ну, того?

– Сначала посмотрим… посмотрим, да…

Труп отца девицы закопали. А девушка, пока закапывали, сидела рядом и чуть покачивалась вперёд-назад, лишь изредка вздрагивая от выстрелов. Но вот дело сделано. Семён глянул на неё. Пустой, отсутствующий взгляд. Посмотрел на часы. Время ещё не поджимало, но требовалось собираться.

Он подошёл и осторожно тронул её за плечо. Девушка от этого так вздрогнула, словно её током ударило. Отшатнулась. И с ужасом в глазах обернулась.

– Пойдём. Пора уходить, – сказал Семён, и боец перевёл.

Она покачала головой.

– Почему?

– Я не могу… – ответила девушка. – Сделай что должен. Прошу. Не тяни. Мне очень страшно, и мне тошно от этого чувства. Прошу. Убей.

– Ты же пообещала…

– Нет. Я ничего не обещала. Я просто просила похоронить отца.

Они смотрели друг другу в глаза. Молча. Она была такая завораживающе красивая. Такая чужая. Такая не его… В груди защемило. В голове всё как-то поплыло, а в ушах зашумело, смазывая звуки и отсеивая их в изрядном количестве. Как-то разом исчезли слова, превратившись в белый шум.

Семён отвернулся и медленно пошёл прочь. Мутным, ничего не понимающим взглядом он увидел командира ЧВК, который отрицательно покачал головой, смотря куда-то в сторону. За спиной раздался выстрел и звук опавшего тела. От чего Янковский еле устоял на ногах. И, не оборачиваясь, пошёл к грузовику. Боль… пустота… обида… Шаг. И нога не выдержала, он припал на правое колено и замер, переводя дух… пытаясь отдышаться от навалившихся на него удушливых эмоций…

Его личная жизнь не сложилась. Красавица-мулатка, которую он привёз с Кубы, загуляла от него, пока он был в Маньчжурии. Пришлось выгнать. А другой страсти он пока не встречал. До сегодняшнего момента не встречал. И лучше бы прошёл мимо, потому что эта встреча выжгла ему душу. Он ярко вспыхнул и выгорел в какие-то считаные минуты… Никогда, ни к какой женщине он не испытывал такой страсти. Никогда… тем более – с первого взгляда.

Рядом подошла пара бойцов, которые тащили какое-то тело. Подошли. И бросили тело перед ним. Он не сразу понял, кто это. Перед глазами всё плыло. Но поняв, осел и на второе колено. Это была она. Зачем они притащили сюда её труп? Чтобы сделать ему больнее? А потом тут же и добить из жалости? Но тут ему показалось, что тело чуть зашевелилось. Он весь как-то собрался и устремился к ней. Начал осматривать, ощупывать, выискивая рану. Наконец он добрался до лица, залитого слезами, полного ужаса и с трясущимися губами. И в порыве эмоций сгрёб девушку в объятья, крепко прижимая к себе. Та, секунду спустя, тоже обняла его. Обняла, уткнулась в него лицом и навзрыд запричитала, бормоча что-то. Он не понимал ни слова. Но ему было до жути приятно чувствовать её объятия и слышать её голос.

– Семён, – произнёс глава ЧВК, подойдя. – Мы её припугнули. Просто выстрелили рядом. Вот она и сомлела. Будь с ней осторожнее. Понимаю, что тебя накрыло. Но… это опасно. Очень опасно.

Однако всё обошлось. Девушка явно испытывала какой-то запредельный стресс, поэтому не отцеплялась от него и всюду следовала по пятам. А дальше, как добрались до места базирования, и того больше…

В Персии ЧВК просидели довольно долго. Просто в качестве местного пугала. Пока они были рядом с престолом, покушаться на него не смел никто. А потом – примерно за год до Большой войны – их вывели в европейскую часть России. И начали готовить к участию в операции «Переправа».

Но Семёна это уже не привлекало, как раньше. Война… война… он просто устал от неё. Он скопил уже подходяще денег, чтобы больше не воевать. Тем более – дома его ждала женщина, в которой он души не чаял. Как тогда увидел, так и пропал. И если сначала она была сломлена и испугана, то потом… видимо, почувствовала его отношение и стала отзываться, принимая его чувства. В конце концов не так-то и просто оказаться в одночасье совсем одиноким человеком на свете, потеряв не только близких, но и вообще всяких родичей. А тут такое чувство. Она привязалась. Она смирилась. И приняла свою судьбу. Благо там и дети пошли один за другим. А чтобы не гуляла, как предыдущая, Семён маму приглядывать поставил. Да и не стала бы эта. Другая культура. Другой характер. Другие обстоятельства…

Это была последняя война Янковского. Он просто больше не мог и не хотел. Поэтому действовал особенно осторожно. Раньше он гордился тем, что пули облетают его стороной. Теперь же старался этого не проверять. И действовал словно умудрённый опытом волк: осторожно, жёстко и без лишних рисков…

Железнодорожный вокзал с разъездом они заняли легко. Просто играючи. Всё-таки тут были в основном невооружённые призывники: они ещё не успели достигнуть своих частей и получить винтовки. Разогнали их. А потом даже отбили парочку вялых контратак. Нечем супостату было их нормально производить. Вон – даже пару сотен бойцов обычным дрекольем вооружили немцы в надежде прорваться в ближний бой. Не вышло. А потом всё закончилось… подошли свои. И его взвод продолжил отходить в тыл, домой. Контракт на операцию был закрыт…

России не требовалось особенно раскачиваться в плане мобилизации для начала военных действий. Ведь у неё имелась Имперская гвардия – профессиональные, прекрасно вооружённые части постоянной готовности, находящиеся на контракте. Их не нужно было мобилизовывать. Просто подняли и отправили в бой. С ходу. Без раскачки. Быстро.

Учтя опыт Русско-Японской войны, внимание к железнодорожным войскам у Николая Александровича было очень большим. Бронированные поезда, моторизованные броневагоны, бронированные мотодрезины и железнодорожные артиллерийские системы. Вот они и пошли вперёд. А вместе с ними двинулись бронедесантные поезда. Ничего такого. Просто вагоны, где перемещался личный состав, обшиты 10‐мм катаной марганцовистой сталью, прекрасно защищающей от обычного стрелкового оружия, шрапнели и осколков. Ну и, само собой, вагоны оборудованы бойницами для ведения огня из индивидуального оружия. То есть представляли собою переосмысление опыта англичан в Англо-Бурской войне.

Цель такого рывка проста и очевидна. Прорываться как можно глубже на территорию противника и занимать его логистические узлы – железнодорожные станции, парализуя транспортное обеспечение. Всё остальное ведь у немцев и австрийцев на лошадках. А много ли на них увезешь? Следом, конечно, шли уже обычные составы с бойцами Имперской гвардии. Они развивали успех. Но закрепляли, а не обеспечивали.

Общая стратегия, которой придерживался Главный штаб Российской Империи, во многом походила на доктрину Гальдера времён Второй мировой войны. Только вместо панцерштрассе использовал железные дороги, а вместо танков – бронепоезда. Прорваться вперёд. Отрезать. Окружить. Парализовать. Лишить связности, управления и снабжения. А потом дожимать обычной пехотой и артиллерией. Благо Россия начала переходить на европейскую колею[18] ещё в 1889 году и «переобуваться» при пересечении границы железнодорожным составам попросту не требовалось.

Имперская гвардия была не очень многочисленна. Из-за чего ещё до начала войны корпуса из неё сводились облегчённые – по две дивизии плюс средства усиления. Армии тоже[19], с расчётом на то, что потом их можно будет укрепить передачей дивизий Имперского ополчения. Потом. По мере их развёртывания. Пока же достаточно компактные корпуса и армии были сведены в три фронта, по две армии в каждом.

Северный фронт наступал одной своей армией по Висле, продвигаясь к Данцигу, пытаясь таким образом отрезать Восточную Пруссию от остальной Германии. Второй – шёл к Кёнигсбергу, стремясь как можно скорее осадить его и отрезать накопленные там запасы вооружений от мобилизуемых в Восточной Пруссии войск.

Центральный фронт одной армией проводил наступление от Калиша и Ченстохова, пытаясь занять междуречье Варты и Одера. А другой – пытался оседлать верховья Вислы и занять Краков.

Южный фронт, опираясь на флотилию бронекатеров на Днестре и Пруте, наступал в Галиции, стремясь осадить Перемышль и выйти к Карпатам. Как можно скорее выйти. Дабы поджать австрийцев в горах, всемерно затрудняя тем оперативное развёртывание войск. Ведь в горах обороняться в той же степени легко, как и сложно из них пытаться проводить успешные наступления в предгорья. Пространства нет. Тесно. Нормально не развернёшься. Поэтому выходить будешь ограниченными контингентами. То есть станешь получать «Фермопилы» наоборот…

Глава 4

1914, апрель, 11, Балтийское море

Попытавшись деблокировать осаждённый с суши и моря Данциг, немцы вывели Флот Открытого моря на оперативный простор. То есть в Балтику. И отправили гонять русских, досаждающих их важному портовому городу. На самом деле там хватило бы и пары десятков эсминцев, но у командования Кайзермарине не было сомнений в том, что русские просто так не уйдут. Что они попытаются парировать этот выпад, позволяя своим кораблям и дальше вести разрушительный обстрел укреплений города. А там подошли очень серьёзные «машинки» – тяжёлые мониторы типа «Мардук». Восемь тысяч тонн водоизмещения. Двенадцать узлов хода. Две 340‐мм пушки[20] в башне главного калибра с углами возвышения до семидесяти пяти градусов. Восемь 127‐мм пушек, расположенных в четырёх башнях вдоль бортов. Причём этот тип орудий мог также задираться под большими углами и использоваться для задач ПВО – прежде всего для борьбы с дирижаблями, каковых к 1914 году в Европе насчитывалось несколько сотен. Мощная противоторпедная защита и неплохое бронирование, в том числе и горизонтальное, дающие этому типу кораблей, вкупе с небольшими размерами, отменную живучесть под огнём.

Их было построено уже десять штук, и все они находились под Данцигом. Из-за чего оборона города трещала по швам. Шутка ли? Двадцать 340‐мм «стволов» вело обстрел пусть и размеренно, но круглосуточно. От таких ласк оборона города не то что трещала – она фонтанировала щепками, норовя обрушиться в любой момент. И нужно было что-то срочно делать.

Ситуация была очень опасная. На острове Журавлиный[21] стояли, по оперативным данным, основные военно-морские силы русских: первый и второй Балтийские флоты[22], плюс соединения лёгких сил. Поэтому адмирал Фридрих фон Ингеноль вывел в Балтику весь Флот Открытого моря. Этот десяток тяжёлых мониторов выглядел слишком опасным средством поддержки приморского фланга русских войск. Их можно было и разогнать, но лучше всего – пустить ко дну. Да и встретиться лицом к лицу с хвалёными русскими кораблями Фридриху не терпелось. Он был уверен: они выступят незамедлительно, узнав о появлении его в Балтийском море.

Сил под рукой фон Ингеноля было прилично. Четыре линкора типа «Позен» первого поколения, четыре – типа «Гельголанд» второго и четыре новейших линкоров типа «Баден». Плюс шесть линейных крейсеров двух поколений[23]. Также его сопровождали кое-какие лёгкие силы в составе пяти корветов[24] и дюжины эсминцев. Очень серьёзные силы. Очень. Во всяком случае, так считал сам Фридрих. В Берлине так и вообще думали, что Флот Открытого моря может на равных помериться силами с Гранд Флитом. А уж англичане расстарались так расстарались: специальный налог ввели и всей страной отчаянно строили новые корабли. Но, как и в оригинальной истории, англичане старались делать не индивидуально сильные, а как можно более многочисленные корабли. В то время как немцы стояли на концепции индивидуального превосходства над англичанами, не увлекаясь, как в оригинальной истории, пушками «малых калибров»[25]. То есть они, впечатлённые разрушительной мощью русских 340‐мм пушек, перешли сразу на 356‐мм, без 280‐мм и 305‐мм: те у них оставались только на эскадренных броненосцах.

Несмотря на успех русских в Русско-Японской войне, немцы не ориентировались на них как на своих главных противников на море. Что и не удивительно. Завершив судостроительную программу для нужд Дальнего Востока, концерн, созданный Николаем Александровичем, сосредоточился на решении коммерческих задач. То есть занялся строительством флота Испании, поставкой кораблей в Грецию, Данию и Францию. Но себе корабли почти не закладывал. Нет, строил, конечно, но так. Вроде как нехотя и какие-то странные проекты. Прежде всего он зарабатывал деньги, нарабатывал опыт и маскировал очередные сюрпризы.

Тут надо сказать, что из-за особого внимания Николая Александровича к судостроительной отрасли она к 1914 году получилась поистине мощной. Кроме собственно верфей народилась целая россыпь ассоциированных предприятий, а имевшиеся, заложенные ещё во времена Константина Николаевича, прошли глубокую модернизацию. Например, Обуховский завод оказался «внезапно» самым оснащённым и технологически продвинутым в мире предприятием по выпуску «big gun». Изначально – ещё в 1888 году – 340‐мм пушки Император заказал у французов. Потом развернул их производство у себя с французской помощью. А дальше, привлекая наиболее технически компетентных специалистов со всего мира, проводил, не жалея ресурсов, последовательную модернизацию производства. Плюс – «модернизацию» персонала. Прямо года с 1892‐го и проводил. Частично через фильтрацию имеющегося, частично через поиск и набор подходящих людей, ну и обучение… обучение и ещё раз обучение, параллельно с насаждением трудовой дисциплины и культуры. Людей деньгами и прочими бонусами мотивировали повышать свою квалификацию и работать без нарушений технологий и дисциплины. Как следствие, уже к 1908 году ни один завод тяжёлых артиллерийских вооружений в мире не мог похвастаться доступом к такому количеству самых современных технологий, настолько толково организованных техпроцессов и столь квалифицированного персонала.

Примерно так же обстояли дела и на других ключевых предприятиях судостроительного концерна «РК[26]». Со специализацией. Особенно ценным и важным для Николая Александровича стало приобретение Путиловского завода после событий 1904 года. Он, после глубокой модернизации и реорганизации, стал одним из основных предприятий страны по выпуску мощных силовых установок самого различного назначения. Основными направлениями завода стали электротехника и аммиачные паровые машины. Что и определило окончательный выбор силовых установок для новых кораблей Российского Императорского флота – турбоэлектрических.

Использование аммиака вместо воды в качестве рабочего тела позволяло не только поднять примерно на 20 % КПД паровых котлов, но и сделать их существенно компактнее. А применение жидкого топлива позволило сделать их автоматическими, то есть не требующими постоянного обслуживания толпами кочегаров. К этому добавились современные электростали, бесшовные стальные трубы нагревательных элементов, нагнетание топлива в котлы через форсунки потоком воздуха и теплоизоляция установок. В результате удалось в очень ограниченных пространстве и массе получить выдающуюся паропроизводительность. Этот пар шёл на питание турбин. Они вращали электрогенераторы. А те, в свою очередь, питали мощные гребные электродвигатели.

Не самая простая схема и на первый взгляд не самая лучшая. Но были нюансы. Ведь одно дело теоретический КПД и совсем другое – реальные условия эксплуатации. А Николай Александрович никогда не стоял за идеологически верные решения, придерживаясь практически целесообразных. Единственным конкурентом турбоэлектрической схемы выступали турбозубчатые решения. Но у них на том этапе развития науки и техники была одна большая – можно даже сказать, фундаментальная – проблема, выражающаяся в низкой надёжности. Всё-таки многочисленные шестерёнки вращаются и трутся на бешеных скоростях под большой нагрузкой. Поэтому турбоэлектрическая схема была в те годы, по сути, безальтернативным решением для агрегации больших мощностей на винтах.

Другой фундаментальной проблемой являлся экономический ход: он жрал топлива заметно больше, чем если бы применили не турбины, а обычные поршневые паровые машины. Да, на максимальных оборотах ситуация менялась диаметрально, но полный ход был нужен очень ситуативно. Можно даже сказать, эпизодически. Что вело к банальности – резкому сужению радиуса действия в пересчёте на тонну топлива. Как только ни пытались в XX веке обойти эту эксплуатационную особенность. В большинстве случаев это решали совмещением турбин с другими силовыми агрегатами, хорошо работающими в экономичном режиме. Теми же поршневыми паровыми машинами или дизелями. А вот у турбоэлектрической установки с этим делом проблем не было. На корабль же устанавливалась не одна турбина чудовищных размеров. Нет. Их было заметно больше, они были заметно компактнее[27] и включались по необходимости. Что приводило к оптимальному расходу топлива на любых скоростях, ибо турбины всегда работали в оптимальном режиме, а для электродвигателей, шевелящих гребные винты, эта проблема вообще не стояла.

Так или иначе, но ставка на подобную схему привода уже с конца 1904 года позволила спроектировать и построить новое поколение кораблей к началу Первой мировой войны.

Все подобные вещи были, как и прежде, засекречены. Николай II вновь, как и во время подготовки к Русско-Японской войне, наводил туман, всецело вводя потенциальных противников в заблуждение. И это ему удалось. Тем более, что количество кораблей было построено очень небольшое, что не вызывало никаких опасений ни у Великобритании, ни у Германии, разгадавших, как они думали, план русского Императора.

Итак – немцы вышли в море. И устремились к Данцигу, чтобы если и не навязать генеральное сражение, то хотя бы уничтожить русские тяжёлые мониторы. Павел Оттович фон Эссен, ставший к тому времени уже морским министром, был вынужден отреагировать и выдвинуть для противодействия 1‐й Балтийский флот, полностью укомплектованный кораблями нового поколения[28]. Плюс эскадренный дирижабль, закреплённый за каждым из флотов. Не узнай Эссен о выходе немцев так поздно, то отправил бы и 2‐й Балтийский флот, укомплектованный кораблями, что участвовали ещё в Русско-Японской войне[29]. Но теперь он просто не успевал из-за их низкой эскадренной скорости…

Хэйхатиро Того стоял на мостике новейшего русского линкора «Эрос» и до рези в глазах всматривался в горизонт. А у него в кильватере шли систершипы его флагмана: линкоры «Амур» и «Купидон».

Дымы.

Вдали были дымы. И его ждало сражение. Первое со времён Русско-Японской войны. В 1906 году его в рамках договора «О безопасности» перевели в вооружённые силы Российской Империи. Тем более что у самой Страны восходящего солнца флота теперь не оставалось вовсе. Охрану морских границ Японии должна была осуществлять Россия.

И он попёр. Просто попёр, стремительно проходя аттестации. Пока в 1913 году не получил в России звание полного адмирала, став лучшим из них и возглавив 1‐й Балтийский флот – самое современное оперативно-тактическое соединение Империи и её ключевую ударную силу на море. Всё-таки все эти командно-штабные игры немало его прокачали, да и опыт у него был огромный.

Большое доверие. Большие надежды. И больше всего на свете Того не хотелось снова проиграть. Опять. Как тогда, в Жёлтом море. Тревогу не убирало даже осознание того, что в этот раз он оказался «по ту сторону баррикад» и командует силами, значительно превосходящими противника по тактико-техническим характеристикам. Он всё равно нервничал.

Немецкие корабли приближались.

На дальномерном посту, поднятом высоко над водой, было их хорошо видно. Чему способствовала и прекрасная погода. Почти что штиль. Ясное небо. Ни облачка. Ни ветерка. Воду колышет лишь лёгкая рябь.

Адмирал скосился на командира корабля. Русского офицера, происходящего из Абиссинии. Чернокожий такой. Кучерявый. Рядом стоял старший офицер – бурят. Главным артиллеристом был славянин откуда-то из-под Рязани, а за механизмы отвечал немец… русский немец, чьи предки ещё во времена Петра Великого перебрались в Россию. В деле борьбы за живучесть распоряжался татарин. Корабельным врачом оказался одесский еврей, а главным связистом был вообще мексиканец. И так весь корабль. И так весь флот… Император собирал со всего мира самородки и таланты, стараясь дать им возможность реализоваться.

Дико. Странно. Непривычно. Хэйхатиро просто не мог к этому столпотворению народов привыкнуть. Все европейские страны энергично строили экзальтированный национализм, а тут… тут все были русскими независимо от национальности. Особенно Того нервировал этот художник австрийского происхождения, что находился на его корабле. Он должен был во время выходов флота руководить работой команды кинооператоров-документалистов и производить зарисовки эскизов для перспективных картин. Адольф Хитлер… Хэйхатиро он пугал и раздражал, но приказ Императора Того не обсуждал. Понадобился тому зачем-то этот неврастеник – значит, пусть будет…

Немцы и русские заметили друг друга почти одновременно. По дирижаблям, что выдавали их местоположение. Поэтому двигались удачно сходящимися курсами. 1‐й Балтийский флот предлагал им повоевать в линии, закладывая свой манёвр? Пожалуйста. Немцы не против. Ведь они обладали радикальным численным преимуществом. Почему нет? Как же они станут отказывать своему противнику в столь самоубийственном для него предложении?

– Сто двадцать кабельтовых, – доложили с дальномера.

Фридрих фон Ингеноль задумчиво потёр переносицу.

– Странно.

– Что странно, господин адмирал?

– Они знают, сколько нас и какие характеристики у наших кораблей. Но они не отворачивают и не уходят. Почему?

– Может, им нужно хотя бы обозначить бой? – пожав плечами, произнёс командир германского линкора. – Может быть, они не могут уйти просто так.

– Может быть… может быть… Кстати, вам не кажется, что они нас опережают? И довольно существенно.

– Опережают? – удивился его визави.

– Так точно, – передали с дальномера. – Опережают.

– Какова их скорость? – напрягся адмирал.

– Примерно порядка двадцати восьми – тридцати узлов, – спустя некоторое время передали с дальномера.

– СКОЛЬКО?! – ахнули все на мостике.

– Уточнить! – рявкнул фон Ингеноль.

Но уточнение не помогло. Даже напротив, ухудшило оценку, так как дальномерщики сумели точнее посчитать угловое смещение. Русские линкоры действительно шпарили со скоростью порядка тридцати узлов. И это были не линейные крейсера, а именно линкоры. Причём, судя по всему, крупные. Заметно крупнее германского флагмана.

– Но… но как? – только и смог из себя выдавить командир корабля, не веря ни своим глазам, ни ушам, ни тем злодеям, что сидят на дальномере.

– Я бы сам хотел знать, как это могло получиться… – пожевав губы, произнёс адмирал.

– Получается, что мы оказались в ситуации, в которой побывал десять лет назад сам адмирал Того, – ахнул кто-то из офицеров на мостике.

– Разговорчики! – рявкнул раздражённый адмирал: ему и самому пришли в голову такие мысли.

Того же, опережая ордер противника, постоянно лавировал в коридоре из пяти кабельтовых на случай, если немцы начнут стрелять. Сам же он стремился выйти на траверз германских линейных крейсеров и пощупать их за мягкие места.

Час спустя манёвр был выполнен и началась пристрелка.

К этому моменту немцы успели понести первые потери – дирижабль. Их эскадренный дирижабль, что сопровождал Ингеноля, попытался сблизиться с русскими кораблями и попал под достаточно жёсткий зенитный огонь. Ну как зенитный? Каждый линкор типа «Эрос» нёс по десять 127‐мм пушек на борт в двухорудийных башнях. Они не только были хорошо механизированы, но и давали большие углы возвышения – вплоть до восьмидесяти градусов. При этом для управления универсальной артиллерией использовался свой ЦУА[30] – по одному на борт. И вот он был адаптирован к ведению огня не только по морским, но и по воздушным целям. Так что бедный дирижабль растерзали сразу, как только он вошёл в зону поражения. Перед ним возникла натуральная стена взрывов, и он, превратившись в решето от шрапнели, рухнул в море.

Бульк, и всё.

Русский же дирижабль шёл выше, так как имел не только герметичную кабину, но и индивидуальные дыхательные приборы. Поэтому он находился за пределами поражения германской зенитной артиллерии: для неё приспособили старые 37‐мм и 47‐мм морские пушки – они просто до него не добивали.

Началась перестрелка главным калибром.

Каждый линкор типа «Эрос» нёс по три башни – первые две линейно-возвышенно спереди, последняя – сзади. В каждой – по четыре новые 340‐мм пушки с длиной ствола 55 калибров и увеличенной каморой для более мощного заряда. Башни, как в оригинальной истории у «Дюнкерка», разделены на две изолированные секции. Каждый ствол поднимался независимо вплоть до 45 градусов. А общий залп башни осуществлялся с автоматами задержки, чтобы вырывающиеся пороховые газы не отклоняли вылетающий рядом снаряд. Более того, общий залп производился по схеме – «через ствол»: второй – четвёртый – первый – третий. Задержки минимальные. Но они позволяли заметно снизить рассеивание. Начальная скорость снаряда в 945 м/с также заметно повышала кучность боя. Как и особая балансировка снарядов. Дорого, конечно. Но это окупилось уже через несколько минут боя. Попадания пошли одно за другим. Этому также способствовал и главный ЦУА в трюме, проводящий баллистические вычисления с учётом массы факторов. И мощные дальномерные посты, куда отбирали особых специалистов с выдающейся остротой зрения при рассматривании удалённых объектов. И дирижабль: он с 1904 года обзавёлся массой полезных приспособлений. Да и сами моряки научились взаимодействовать с ним намного лучше.

Линейные же крейсера германцев, практически реализующие мечту Фишера, оказались под страшным обстрелом: к нему они были совершенно не готовы и не предназначены. Два раза в минуту тридцать шесть стволов русских линкоров выпускали по ним свои снаряды. Два-три попадали в цель. А иногда и четыре.

Сквозных пробитий почти не было. Потому что русские бронебойные снаряды имели два режима работы взрывателя: обычный и повышенной чувствительности. Последний превращал их фактически в полубронебойные – идеальные для таких «скорлупок». Нет, конечно, германские линейные крейсера были намного лучше бронированы, чем совсем уж «голозадые» англичане. Но дистанция была приличной, снаряды падали под большими углами и раз за разом, пробивая палубу, взрывались где-то в глубине трюма. Горизонтальная-то броня у них, считай, отсутствовала. Так… только для взведения взрывателя и годилась.

Немцы, конечно, отвечали.

Все шесть линейных крейсеров.

Но у них не было ни такой плотности огня, ни такой точности, ни координации. Хуже того, германский авангард попытался играть от скорости. Что только ухудшило его положение из-за отрыва от линкоров Ингеноля. Так что через пятнадцать минут даже головные линкоры не могли стрелять по русским кораблям.

Свою оплошность Райнхард Шеер понял, когда два из шести его «карасиков» были вынуждены вывалиться из линии. Слишком непомерными оказались их повреждения. По русским, конечно, тоже были попадания. Но те прошли без всяких последствий из-за хорошего бронирования. Собственно, из-за акцента на бронировании Николай Александрович и не стал ставить на свои «эротические линкоры» орудия калибров 380 или более миллиметров. Осознав весь ужас складывающейся обстановки, Райнхард велел своим мателотам отворачивать и уходить под прикрытие линкоров Ингеноля.

Сказано – сделано.

Поймав ещё несколько попаданий, линейные крейсера отвернули и отошли. А Того, «последовав за ними», поставил «палочку над Т» колонне германских линкоров. И та, избегая опасного положения, отвернула. Потом ещё раз. И ещё. И ещё.

В общем – Фридриху пришлось несладко.

До позднего вечера его корабли терзали любвеобильные линкоры русских. И с этой стороны. И с той. И вот так. И сюда. И без «резинки». «Эрос», «Амур» и «Купидон» вели себя как насильники-энтузиасты. Борцы за всеобщую любовь и безграничное размножение всех со всеми.

Каждый малыш был водоизмещением в сорок пять тысяч тонн. Полностью сварной корпус. Мощная броневая защита встроена в силовой набор, являясь его частью. Тридцать узлов максимальной скорости. Дюжина длинных 340‐мм пушек, стреляющих далеко и точно тяжёлыми снарядами, начинёнными торпексом[31]. В общем, любить – не перелюбить. Флот Открытого моря оказался не готов к встрече с ТАКИМИ кораблями.

Лишь вечером пришлось отойти.

Того, конечно, хотелось утром продолжить. Благо корабли Ингеноля имели печальный вид. Но за столь выдающиеся пушки приходилось платить. Тут и боезапас совершенно опустел, и стволы требовали замены лейнеров, живших по регламенту ровно один БК. Можно было, конечно, стрелять и дальше, но точность при этом начинала довольно быстро падать, и к концу второго БК снаряды могли уже срываться с нарезов.

Разошлись.

Бой был окончен.

Для русских это всё закончилось лёгким испугом. Семнадцать моряков ранено, шесть убито и некоторые незначительные повреждения корпуса от крупных осколков германских фугасов. А вот у немцев итоги оказались печальнее. Один линейный крейсер утонул, и ещё три оказались изуродованы до неузнаваемости. А вместе с ними и флагманский линкор, показавший, что держать обстрел приходящих под большими углами снарядов он просто не может. Его 30–60‐мм броневые палубы не представляли никакой защиты от тяжёлых русских снарядов.

Фрегаты же, корветы и эсминцы в сражении не участвовали, выступая средством сдерживания. По сумеркам они выдвинулись вперёд, но так и не сцепились. Хэйхатиро не видел смысла в героической драке лёгких сил. Каждый из флотов своё слово уже сказал. И лишние жертвы были ни к чему. Особенно среди его подчинённых.

А вот немцы об этой позиции ничего не знали. Поэтому всю ночь предпринимали манёвры уклонения от всяких пригрезившихся им миражей и боялись чихнуть, опасаясь привлечь внимание. Так что наутро Флота Открытого моря не было. Просто не было какое-то время. Так как все корабли разметало кого куда. Фридрих фон Ингеноль был тяжело ранен. Командование принял Райнхард Шеер, но и он получил неприятное ранение. Поэтому осуществлял руководство без должного рвения и сноровки…

Впрочем, это было уже не важно. Силы сторон разошлись по своим углам в ожидании нового раунда переговоров.

Глава 5

1914, апрель, 12, Санкт-Петербург – Берлин

Раннее утро.

Николай II свет Александрович стоял у большой карты мира и вдумчиво изучал значки на ней. Где какие войска стоят. Где какие стратегические заводы или фабрики расположены. Где прямо сейчас находятся лидеры стран, их министры иностранных дел или просто важные фигуранты. Ну и так далее. Обычно каждый вечер карту приводили в актуальное состояние. Но так было раньше. Теперь её обновляли трижды в сутки, чтобы отслеживать ситуацию на фронте и в мире. Николай ужасно не хотел за разбирательством каких-то локальных задач упустить что-то глобальное, что-то действительно важное. Поэтому регулярно посматривал на карту и оценивал расположение фишек всех игроков этой большой игры. Вёл своего рода шахматный турнир по переписке.

– Медленно ракеты уплывают вдаль, – тихо мурлыкал себе под нос Император известную в XXI веке пародию на «Голубой вагон», изучая в это утро обстановку, – встречи с ними ты уже не жди. И хотя Америки немного жаль, у Европы это впереди…

– Что ты там бормочешь? – спросила Клеопатра. – Я ничего не слышу.

– Да так, песенку одну дурацкую вспомнил.

– Что за песенку? Я такой мотив не припомню.

– Глупости. Не обращай внимания, – отмахнулся Император, понимая, что заболтался.

– И всё же. Это что, твоё? Ты что, стихи начал писать?

– Я?! С чего ты взяла?

– Почему бы и нет? Пожалуйста. Прочитай. Не стесняйся.

– Да ну, – снова отмахнулся он, вспотев.

– Почему? Никогда бы не думала, что сочиняешь стихи. Мне правда очень интересно.

– Это дурной стишок.

– Но стишок. Ну хорошо. Расскажи другой. Который лучше.

– Другой? Ну… хм… – Он призадумался.

Почему он вдруг вспомнил эту дурацкую песенку? Секунда. Другая. И его накрыло каким-то иррациональным потоком эмоций. Ему вдруг стало больно и обидно за свою страну. Ту страну, которая осталась там… в прошлой жизни. Николай никогда не относился к тем людям, что любили похрустеть колхозной или французской булкой на завалинке, причитая о том, какую страну они потеряли. Нет. Ему вдруг почему-то стало просто обидно. Словно его страна проклятая. Потрясение за потрясением. Удар за ударом. Беда за бедой. То царь дурак. То революционер не лучше. То свои постарались. То враги отличились. И так далее. Куда ни плюнь – или рукав порван, или сапог в дерьме.

Кто виноват? Что делать? Его эти вопросы давно уже не интересовали. Он прекрасно понимал, что просто так звёзды легли. Роли случая и личности в истории были абсолютны, по его мнению. И чем больше веса у личности, тем сильнее она влияет на историю и тем мощнее через эту личность сказывается Господин Великий случай. Произошло то, что могло произойти. Могло. Нет, не было и не будет ничего предопределённого в развитии держав и цивилизаций. В его представлении они собирались как генетический код – случайно, набираясь из чудовищного спектра возможных вариантов и комбинаций. И связи порой было совершенно невозможно предсказать. Вот поел в Ухани китаец Сяолун супа из летучей мыши, а в Москве из-за этого, спустя несколько месяцев, оштрафовали бомжа Василия за нарушение режима самоизоляции на дому[32]. На первый взгляд бред. Но факт. И таких неочевидных вещей в мире много. Николай не считал это хорошим или плохим. Он принимал это как данность. Своего рода проявление случайности. Но при этом он старался. Все эти двадцать пять лет старался, чтобы, вопреки случайностям, столкнуть Россию с мрачной тропинки, по которой она бежала в той, прошлой жизни. И у него получалось. Но ему всё равно… Столько боли. Столько крови. Столько проблем. Не здесь. Там… в другой жизни. Но из памяти-то это никуда не делось. Конечно, имелись страны, хлебнувшие «субстрата» побольше. Есть на планете места, по сравнению с которыми все невзгоды, обрушившиеся на ту Россию из прошлой жизни, лишь лёгкий бриз, заносящий аромат ближайшей выгребной ямы. Но легче от этого понимания ему не становилось.

Ещё пара мгновений. И в голову почему-то полезли сценки из фильма «Брат‐2». Странный фильм. Страшный фильм. Но такой близкий. Разум понимал, что происходящее на экране один сплошной фарс, но эмоции… они принимали всё происходящее всецело и без остатка. Поэтому Николай криво улыбнулся и, с какой-то жутковатой усталостью посмотрев на побледневшую Клеопатру, начал декламировать с максимальной выразительностью:

Я узнал, что у меня

Есть огромная семья.

И тропинка, и лесок,

В поле каждый колосок,

Речка, небо голубое —

Это всё моё родное.

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я…

Тишина.

– Это… это так неожиданно? – тихо произнесла Клеопатра, не понимающая состояния своего супруга. – Ты сегодня очень особенный. Я тебя даже не узнаю.

– А и не надо. Не понравится, – произнёс Николай ровным тоном. Он не раз уже ловил себя на мысли, что его супруга не блещет проницательностью. Да, она родила ему трёх здоровых сыновей: Ярослава, Святополка и Всеволода. Да, она очень тщательно следила за собой и в свои тридцать восемь лет даст фору многим юницам. Даже несмотря на три беременности. Кое-что, увы, «поплыло», но всё, что она могла подтянуть и привести в идеальную форму, было в этой самой идеальной форме. Её красотой и неувядающей молодостью восхищались не только в России, но и по всему миру. Он ведь не стеснялся популяризировать её как мог. Гибкая, пластичная, изящная и удивительно соблазнительная. С годами она стала только лучше. Но вот мозг… он был у неё какой-то прямой слишком. Нет, она далеко не дура, однако прозорливостью похвастаться не могла. И, несмотря на годы, проведенные рядом с супругом, зачастую совершенно не понимала, что и зачем он делает. Мотивация ускользала. Видимо, очень сказывалось воспитание в юности, когда ей оттачивали волю и тело, а мозг совсем не трогали и он рос у неё как дикий плющ. Поэтому, несмотря на иной раз проступающее раздражение, Император старался идти ей навстречу и объяснять вещи, которые она не понимала. Если была такая возможность.

– Ну почему же? – возразила супруга. – Мне действительно хочется разобраться в тебе. Ты до такой степени полон каких-то фундаментальных противоречий, что я теряюсь.

– Противоречий? Каких же?

– Ой… да их масса. Например, твоё отношение к революционерам. Более последовательного борца с ними нигде в мире и не сыскать. Ты за последнее десятилетие устроил им тотальный террор. Им даже не удавалось спрятаться за границей – их или убивали, или ловили и отправляли на двадцать пять лет исправительных работ без права переписки. Как глянешь, так и сразу мысли: хуже и последовательнее тебя консерватора и охранителя и быть не должно. Но на деле ведь это не так. Ты ведь сам во многом реализуешь то, за что революционеры ратуют. Россия сейчас, наверное, самая прогрессивная страна в плане социальных и экономических преобразований. Да, у нас остаётся монархия, причём абсолютная. Но права и возможности людей таковы, что Франция может лишь тихо завидовать. Как это в тебе уживается? Это ведь совершенно немыслимо!

– Почему же? На мой взгляд, вполне всё органично.

– Я не понимаю. Серьёзно. Не понимаю.

– Ты никогда не задумывалась над такой расхожей фразой: «Бессмысленный и беспощадный русский бунт»? Нет? Зря. А смысл такой: русский мужик – он ведь ничего менять не хочет. Так, побузит, покипешует и домой. Собственно, в этом и кроется фундамент всей русской государственности.

– Ты серьёзно? – удивилась Клеопатра. – Это звучит дико.

– Больше скажу, такая же беда не только у русского мужика, но и у всякого иного. Знаешь, что будет делать раб, которого освободили? Бороться с рабством? Строить новую жизнь без рабства? Нет. Он постарается завести раба уже себе. Просто потому, что вот тут, – постучал Николай себя по голове пальцем, – у него определённый формат мышления. В его мире есть только господа, рабы и те, кто ещё не знает обо всём этом. И если раб освобождается, то его естественным желанием будет не стремление разрушить порочную систему. Нет. Он будет теперь осознанно или подсознательно считать себя господином и всячески пытаться обзавестись рабами, чтобы этому статусу соответствовать. И ежели заведёт, то рабовладельцем станет куда более гнусным и безжалостным, чем тот, кто лишён комплекса «раба», то есть не должен доказывать себе и окружающим, что он другой… что он не раб… что он намного лучше…

– И к чему это? Как это связано с революцией?

– Напрямую. Все революционеры хотят только одного – занять место тех, кто правит. Ни больше ни меньше. Где-то сознательно, где-то не осознавая того. То есть по своей сути жаждут денег и власти. Вот они сейчас дорвутся, займут высокие места и покажут всему миру: как нужно управлять. И всё.

– И всё? Но… я всё равно не понимаю.

– У людей есть неразрешимая проблема. Чтобы хорошо руководить и чтобы хорошо прорываться к власти, нужны разные качества. Вот пробился такой революционер к власти. И что? Лучше стало? Для него народ – просто расходный материал. Труха. Солома. Сжигая её, он греет свои амбиции. Даже если сознательно он хочет чего-то иного – подсознание не обманешь. А потом отшумят бури революции. Уляжется муть. И глядь – вчерашний борец за права человека и светлое будущее ведёт себя намного хуже старой аристократии. Барин барином. Причём в самом карикатурном виде[33]. И он, кто клеймил монархию за эксплуатацию податного населения, уже без всякой жалости и сострадания выжимает из своих сограждан последние соки. На правое дело же! Чего это они недовольны? Он ведь ради них старается. Ну сдохнет их там сколько-то – и что? Светлое будущее совсем близко… вон же, за горизонтом. Сейчас дойдём до него, и они заживут! И хорошо заживут. На новых виллах, в новых особняках, купаясь в роскоши и разврате… как он сам вот уже сейчас…

– Но ведь во Франции революция принесла много хорошего.

– Революция ли? Да и в конечном счёте – к чему всё скатилось? В середине XVIII века – Франция – самая сильная держава Европы. Никто не мог один на один с ней сражаться ни на суше, ни на море. Могучая промышленность. Самая сильная в мире армия. А флот? Великолепный французский флот превосходил английский без преувеличений. Англия – владычица морей? Нет. Великобритания ею в те дни была разве что на словах. Она ею стала… позже… после падения второй Империи во Франции. Мда. Середина XVIII века… В эти дни блистательная французская культура и наука покорили всю Европу, и лишь необразованный босяк не говорил по-французски[34]. Но прошло сто лет. И что мы видим? Францию, впавшую в совершенное ничтожество. Крестьяне, которых обдирали чиновники короля, продолжали нищенствовать, так как их теперь обдирали чиновники «народного» и «законно избранного» правительства. Что поменялось? Что стало фундаментально лучше? Нет, малыш… революционеры не делают нашу жизнь лучше. Они несут только боль и разрушение. Не потому, что их идеи дрянь. Нет. А потому, что они прикрывают ими свои реальные желания. Они просто рвутся к власти, стремясь заплатить за свой успех любую цену, но только из чужого кармана.

– Получается, что ты и есть настоящий революционер, – после долгой паузы в задумчивости произнесла Клеопатра, усмехнувшись.

– Нет. Ты упустила главное. Патриотизм. Это, как известно, любовь к Родине. Но он бывает демонстративный, то есть дежурный, показной, а бывает настоящий. Настоящий – это когда ты действительно любишь Родину и хочешь ей всего самого-самого. Чтобы у неё были лучшие дороги, трактора и города. Чтобы её жители жили лучше всех, получая лучшее образование, медицину и так далее. Чтобы её наука была впереди планеты всей. И всё это не в декларативной форме: дескать, раз наше, родное, значит – лучшее. Нет. Это как раз дежурный патриотизм. Фикция. Если ты настоящий патриот, то ты желаешь, чтобы это было по факту. И работаешь над этим в меру своих сил и возможностей. А революционеры… они просто спекулируют этими вещами, используя лозунги дежурного патриотизма для оправдания своих поступков, сильно расходящихся с их словами. Они, как те освободившиеся рабы, пытаются завести себе собственных… под любым предлогом и мотивом. Нет, милая. Нет. Я не революционер и быть им не могу. Для этого я слишком сильно люблю свою Родину…

Тем временем в Берлине разворачивалось эпическое зрелище. К городу медленно подплывали «Императорские рыбки» – тяжёлые дирижабли, разукрашенные акульим оскалом. А на всю округу надрывались динамики, откуда отчаянно рвалась на волю музыка «Советского марша»[35]. Адаптированного, конечно. Но музыка, мотив и общий посыл вполне сохранялись.

Дирижабли летели на приличной высоте. Поэтому для обеспечения музыкального сопровождения использовалось три тяжёлых самолёта Сикорского: на них установили достаточно мощные динамики. Это были «РВ-3» – «Русские витязи» третьей модели[36], построенные очень прогрессивно для своих лет, да и в плане компоновки сильно отличались от созданных Сикорским в оригинальной истории.

РВ-3 представлял собой расчалочный биплан, построенный по двухбалочной схеме. Его корпус изготовлен полностью из дерева. Прежде всего – бальза и производимая из неё специальная тонкая бакелитовая[37] фанера. Какие-то участки самолёта имели несущий набор, какие-то выклеивались по схеме «монокок»[38]. Но все поверхности обклеивались тонкой стеклотканью[39] и дополнительно пропитывались бакелитовым лаком с последующей его полимеризацией и полировкой. Получалось тяжелее, чем обычная «этажерка», обтянутая тряпкой, но и радикально крепче.

Силовые установки также совершенно не типичны. Там стояли паровые турбины – такие же, что и на дирижаблях, только поменьше. Аммиачный, очень компактный автоматический паровой котёл высокого давления работал на керосине. Рабочего тела – слёзы, как в силовом агрегате братьев Добл[40], поэтому конденсатор получался очень небольшой[41]. Но главное – тяга. Ни один поршневой двигатель в те годы не мог обеспечить ТАКУЮ тягу при такой массе, габаритах и тем более расходе топлива. Воздушные винты каждого турбоагрегата сдвоенные, по четыре лопасти, и вращались в противоположных направлениях. Более того – это всё не только достаточно компактно и производительно, но и прикрыто листом броневой стали, достаточной толщины, чтобы надёжно защищать силовую установку от пуль основных винтовочных калибров. Ну а что? Хрупкая, нежная конструкция. Её требовалось оберегать.

Вот эти «РВ‐3» и летели на высоте около километра и вещали из узконаправленных «звуковых пушек», представлявших собой смесь рупора и динамика, расположенного в задней части центрального фюзеляжа. Включили они проигрыш композиции, записанной на металлическую пластину, по секундомеру. Но летали не рядом, из-за чего некоторое расхождение не замечалось. А так как летали они слишком быстро для местных примитивных зенитных пушек и слишком высоко для стрелкового оружия, то в целом были в безопасности. Тем более что всё внимание оттягивала на себя колонна небесных линкоров – пёстро раскрашенных дирижаблей типа «Август».

Конструкция цеппелина «Василевс», отличившегося в ходе Русско-Японской войны, была доведена до ума. И уже по новому проекту с 1908 года их начали выпускать серийно. Это, как и раньше, были не «большие сигары», а «три колбаски» меньшего сечения, слепленные воедино и имеющие общий обтекатель. Только теперь они стали ещё крупнее, а их силовые установки – ещё мощнее. Обшивка же, как и у РВ-3, выполнялась из бакелитовой фанеры, а потом армировалась стеклотканью, пропитанной полимеризованным бакелитовым лаком. Появились «термические» баллоны – секции, куда выпускался отработанный горячий воздух. Что повышало возможности высотного манёвра. Но главное – новые дирижабли имели герметичную кабину, позволяющую им подниматься на приличную высоту. Плюс – индивидуальные средства дыхания, необходимые на случай аварии и для обслуживания технического пространства вне кабины.

На базе военной модели выпускались и гражданские модификации. Например, грузо-пассажирские. Кабина у них всё так же была герметичной. Однако пассажирский салон, заменивший собой грузовой отсек военного дирижабля, – нет. Поэтому предназначались они для эксплуатации на высотах до пяти километров.

Вот только к Берлину сейчас приближались именно военные дирижабли нового поколения. То есть высотные. Они находились намного выше, чем могли достать многочисленные зенитные орудия тех лет. Старые 37‐мм и 47‐мм морские пушки, массово приспособленные под эти задачи, просто не могли так далеко закинуть снаряды…

– Заходим на цель, – спокойно, но громко произнёс штурман авиаполка. – Готовность – пять минут.

– Есть пять минут, – по команде отозвался связист, передав приказ командира по радиосвязи на остальные дирижабли эскадры.

Медленно потянулось время. Штурман смотрел в бомбовый прицел, внося последние правки, и ждал совмещения отметок. Секунда за секундой.

И вот наконец через пять минут девять секунд после команды, он скомандовал первый сброс бомб.

Первым под удар попал Берлинский вокзал.

В отличие от морских снарядов, здесь, в бомбах для дирижаблей, Николай Александрович не стремился использовать как можно более мощное взрывчатое вещество. Ведь грузоподъёмность его дирижаблей была выдающейся и можно было взять МНОГО бомб. ОЧЕНЬ МНОГО! Каждый дирижабль типа «Август» нёс сто тонн этих подарков. СТО ТОНН! А таких в авиаполку – двадцать одна машина. Поэтому он приказал начинять бомбы взрывчатым веществом из смеси аммиачной селитры, тротила и алюминиевой пудры.

И вот такие пятисоткилограммовые стальные «чушки» вываливались из дирижаблей и устремлялись к цели. Вокзалу, где набилось какое-то безумное количество призывников и войск. Сортировочной станции, ломая и коверкая вагоны да вспахивая железнодорожные пути. Армейским складам с военным имуществом. И так далее.

Две тысячи сто тонн бомб! Они выпали из чрева этих дирижаблей за какой-то час, учинив впечатляющие разрушения. В это утро Берлин… да и весь остальной мир впервые узнали, что это такое…

– И как это понимать? – едва сдерживая свою ярость, поинтересовался Вильгельм II у коменданта города. – Кто меня заверял в полной безопасности моей столицы?

– Мы не могли знать…

– А КТО ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ?! – рявкнул Кайзер[42], выпучив глаза и нервно подёргивая усами. – Почему я должен столько времени слушать эту кошмарную музыку? Почему эти мерзавцы устраивают бомбардировку МОЕЙ СТОЛИЦЫ в тепличных условиях? Что это? Глупость или измена?

– Мы всё учтем и всё исправим!

– МЫ?

– Ну… – растерялся комендант, которому жутко не хотелось брать ответственность за произошедшее только на себя.

– Арестовать, – холодно и с нескрываемым презрением процедил Кайзер.

– Что?! – ахнул комендант.

– Вы мне за всё ответите. За каждый расколотый кирпич. За каждую загубленную жизнь… ЗА ВСЁ! ТВАРЬ!!!

Глава 6

1914, апрель, 13, Санкт-Петербург

– Ваше Императорское Величество, – продолжал лепетать посол Франции, – я вас уверяю: наши войска ударят сразу, как только смогут.

– А когда они смогут?

– Мне этого не известно, – развёл руками посол. – Поймите меня правильно: подобные сведения не находятся в моей компетенции.

– Вот как? А в чьей же?

– Этими вопросами ведают военные.

– И что, эти военные специалисты не называют вам сроков?

– Увы. Они опасаются, что сроки завершения мобилизации узнают немцы. А вы их так славно отвлекли от западной границы.

– То есть Франция – вместо того, чтобы выполнять свои союзнические обязательства – просто ждёт удачного момента?

– Что вы?! Нет! Конечно нет! Мы очень ценим наш союз. Просто обстоятельства…

Вот примерно в таком ключе они и беседовали, наверное, с полчаса – Император Николай II и посол Франции в России. Причём посол заискивающе заглядывал в глаза монарху и всячески старался показать своё расположение. Цирк, да и только. Француз ушёл, и его место в кабинете Императора занял глава Имперской разведки.

– Слышал уже? – с лёгким раздражением поинтересовался Николай.

– Слышал.

– И что скажешь? Они действительно не могут?

– Они и не спешат. Вообще не спешат. Быстро подняли несколько дивизий. Загнали их в пограничные районы с Германией, чтобы обозначить своё присутствие. И всё. С остальными не спешат. Вы ведь начали войну в канун посевной.

– Да, посевная… – усмехнулся Император.

Он действительно начал войну в канун этого важнейшего аграрного действа. Жизненно важного. Специально начал, не затягивая. Хотя мог бы и подождать месяц-полтора.

В Германии, Франции и Австро-Венгрии, как и в России, в апреле начинать Большую войну было нежелательно. Ведь призывники, которых отрывали от дел и бросали в армию, были прежде всего крестьянами. Да-да. Несмотря на бурное развитие промышленности в Европе, основу её призывной армии и населения всё ещё составляли крестьяне.

В России тоже. Но в России были свои нюансы.

Прежде всего система дифференцированного гражданства. Именно гражданства. Николай Александрович ввёл в России в оборот такой юридический казус, как «гражданин Империи», опираясь ретроспективно на опыт Древнего Рима.

Концепция сложная и интересная, однако в данном случае приводила к очень важному моменту. Призыв был не обязательный. Он варьировался от того, какие права и перспективы стремился реализовать человек. Поэтому самая беднота, особенно сельская, на службу шла выборочно и, как следствие, мобилизацией особенно не затрагивалась. В отличие от состоятельных людей. Они поголовно либо проходили воинскую службу в Имперском ополчении, либо как-то её замещали государственной или общественной. Учителями там, врачами и так далее.

Казалось бы, какая разница? Российская Империя была сельской, аграрной страной с преимущественно нищим населением. Так, да не так. С 1889 года в России начался новый этап индустриализации[43] по «схеме Рузвельта», позволившей США в своё время выйти из Великой депрессии. Схема проста и была актуальна даже в Античности. Она заключалась в массировании государственных заказов в области инфраструктурных проектов. Они опосредованно прогревали экономику и промышленность в целом, но без перегревов и перегибов, гармонично втягивая в процесс всё, вплоть до парикмахерских и баров. Так поступал Калигула в Древнем Риме, так поступали правители древних китайских царств… так поступил и Николай. Но для такого подхода требовались деньги. Много денег. Очень много. И он их нашёл, задействовав весь арсенал из законных и не очень методов. Разве что «МММ» не сооружал, хотя Имперский пенсионный фонд, организованный им по современной для XXI века схеме, был той ещё финансовой пирамидой: новые клиенты платили за старых, а владелец организации зарабатывал маржу. Тем более что первые пару десятилетий такой пенсионный фонд деньги только собирал, ничего никому не выплачивая, что позволяло их всецело вливать в долгоиграющие инфраструктурные проекты. И таких проектов Николай претворил в жизнь массу, агрегировав в своих руках просто чудовищные по местным меркам деньги. Итог – стремительный, взрывной взлёт. Русское экономическое чудо.

Одним из итогов сего явления стал кардинальный рост городского населения, составившего не чуть более 14 %, как в оригинальной истории к началу войны, а целых 28 %. Да, большинство этих городских жителей ютилось во временных бараках множества маленьких «новорождённых» городков. Но и в старых городах население сильно увеличилось. Плюс множество посёлков городского типа, лишь условно относящихся к селу. Они вырастали вокруг машинно-тракторных станций и прочих технологических и промышленных объектов небольшого масштаба. И жили там не крестьяне, а по своей сути рабочие. Так что обученные контингенты не из собственно селян в России имелись. И очень внушительные.

Другим очень важным моментом было то, что всех подлежащих мобилизации в России поднимать не требовалось. Ведь Император по задумке только развёртывал уже существующие резервные дивизии до полного штата. А остальных мобилизованных планировал использовать для пополнения действующих соединений по мере необходимости. То есть вся стратегия войны строилась не от «больших батальонов» Наполеона, а от «метких стрелков» Вольтера[44]. Ставка Императора была сделана на более компактные, чем у противника, но лучше управляемые, прекрасно вооружённые и снаряжённые соединения[45]. Чему способствовала и модель подготовки, и достаточно высокий уровень образования личного состава. В армии этого – обновлённого – Николая II попросту не было ни одного человека, который бы не умел читать-писать-считать. Даже самый что ни на есть затрапезный солдатик. А все флаг-офицеры[46] поголовно имели высшее образование, да не в области изящных искусств, а либо техническое, либо профильное – военное.

Сухопутных войск Имперской гвардии к началу войны насчитывалось около трёхсот тысяч. Ещё порядка одного миллиона ста тысяч должно было находиться в Имперском резерве после мобилизации. Немного. Совсем немного, если сравнивать с противником в лоб, пересчитывая солдатиков по головам. Ведь Германская Империя имела армию мирного времени порядка восьмисот тысяч, плюс Австро-Венгрия ещё тысяч четыреста. И это – мирного времени. При мобилизации ничто не мешало их «раздуть» до двух, трёх и даже четырёх миллионов совокупно.

На первый взгляд Николай II встал на кривую дорожку, вооружившись провальной стратегией. Но это только на первый и очень приближённый взгляд. Потому как важно не только количество, но и качество этих солдатиков, а также их организация и тактика. Вот тут-то собака и порылась, объясняя уверенность Императора в своём успехе тотальным превосходством над противниками в качественных и организационных компонентах войск. И это преимущество базировалось на трёх китах: выучке, вооружении и логистике.

Личный состав (что Имперского резерва, что – особенно! – Имперской гвардии) обладал отменной выучкой. Не только нижние чины, но и в первую очередь офицерский корпус. Особенно офицеры. Ведь командно-штабные игры, достаточно регулярные учения, жёсткие образовательные цензы и многое другое привели к невероятному росту их профессиональных навыков – как тактического уровня, так и стратегического. Плюс определённый опыт ряда военных кампаний, проведенных Россией за последние двадцать пять лет. И если уровень штабов дивизий, корпусов и армий хоть и обгонял в этом плане немцев, но не критично, то низовая компонента из унтер- и обер-офицеров – на голову превосходила своих «коллег по опасному бизнесу» из стана враг а.

Довольно низкая численность армии позволила её вооружить очень хорошо. По-настоящему. Без оговорок. К началу 1914 года в каждом стрелковом отделении Имперской гвардии имелось по ручному пулемёту в качестве коллективного оружия – от него всё в отделении и вертелось[47]. А на вооружении пехотного взвода всё той же Имперской гвардии уже имелось 20‐мм крепостное ружьё и по паре 37‐мм станковых гранатомётов и 60‐мм миномётов, да ещё и стрелок – егерь – с винтовкой, оснащённой оптическим прицелом. В роте же уже имелись батарея 90‐мм миномётов и взвод станковых пулемётов. Сами же рядовые стрелки пехоты были преимущественно вооружены карабином Браунинга. Да, тем самым lever-action карабином с ручной перезарядкой, но он по скорострельности вполне сопоставим с самозарядными винтовками Второй мировой, а по эксплуатационным качествам крыл их как бык овцу.

Красота? Ещё бы. Для Первой мировой – просто неописуемая… Тем более что этот тренд высокого насыщения коллективным оружием сохранялся на всех уровнях – от отделения до корпуса – армии. На уровне было и прочее снаряжение войск – от сапог и подштанников до стального шлема и фляжки. Этого ведь требовалось не очень много – значит, ничто не мешало всё сделать по уму, толково и качественно без всякого рода идейных извращений или экономии на спичках.

Расход боеприпасов при таких подходах к делу непомерно велик. По сравнению с теми же немцами. Но и это было предусмотрено, так как ещё в 1888 году Император начал тренд на формирование при корпусах и армиях специальных транспортных подразделений. Их основу составляли паровые трактора и тягачи. Такие в те годы массово выпускали для нужд промышленности в США и Великобритании. Поначалу в эти подразделения входили покупные, иноземные машинки. Но со второй половины 1890‐х началось замещение своими собственными, разработанными и запущенными в серию. В результате чего транспортные колонны уровня корпус – армия к началу 1914 года были полностью механизированные и могли обеспечить оперативный подвоз боеприпасов и прочего военного имущества к дивизионному уровню. А уже там начиналась немного иная «петрушка». Оттуда и с уровней ниже убрали из обозов всё, кроме самого необходимого. Наверх, в корпусные и армейские обозы. Какой смысл, к примеру, возить в полках зимнюю форму летом или летнюю зимой? Ну и так далее. Что само по себе очень сильно облегчило обозы тактического звена. А дальше уже то, что осталось, привели в порядок, введя достаточно совершенные стандартные повозки[48] как одноконной, так и двуконной запряжки. Также для нужд передвижения действующей армии к началу 1914 года произведено более трёх миллионов специальных армейских велосипедов, кардинально поднимающих маршевую подвижность пехоты и возможность бойцов тащить на себе куда больше боеприпасов и прочего полезного имущества. Что, в свою очередь, органично дополнялось веломобилями, мотоциклами и небольшим количеством автомобилей.

В Имперской же гвардии, кроме всего прочего, были уже внедрены новинки – лёгкие колёсные паровые тягачи для нужд артиллерии. Ничего особенного в них не было. Ну, почти ничего, так как силовая установка была в рамках продвигаемого Императором тренда. Стимпанковская то есть. Поэтому у этого тягача автоматический паровой котел высокого давления работал на любом жидком топливе – что спирте, что подсолнечном масле, что бензине-керосине, что сырой нефти. Главное – форсунку подрегулировать под вязкость жидкости перед работой. А прямоточный четырёхцилиндровый оппозитный поршневой двигатель двойного расширения с длинным ходом поршней дополнял эту концепцию. И через цепную передачу вращал небольшие, но широкие колёса с развитым протектором. Хорошая машинка. Её, к сожалению, начали выпускать только в 1912 году. Однако она уже успела полностью заменить лошадей в буксировке артиллерии дивизионного уровня и боеприпасов к ней. Что ещё больше повышало подвижность войск на тактическом уровне.

Поэтому, несмотря на кажущееся радикальное превосходство немцев и австро-венгров над русскими, это им не давало ни тактического, ни стратегического превосходства. Архаично организованные, легковооружённые, малоподвижные части и соединения были просто не способны должным образом действовать в условиях манёвренной фазы войны. То есть германцы с австрийцами оказались в ситуации, аналогичной той, в которой оказалась РККА в 1941 году. Вроде и силы есть, и танки, и пушки. А толку с этого чуть. Слишком всё медленно, неуправляемо и неповоротливо, по сравнению с собранным и весьма подвижным противником.

– Посевная… – ещё раз произнёс Император, улыбаясь. – Так ты говоришь, что французы не спешат с мобилизацией?

– Не спешат, Ваше Императорское Величество.

– Из-за посевной?

– Есть такая вероятность.

– А про сговор, о котором ты мне сам рассказывал, уже забыл?

– Об этом рано судить.

– А немцы с австрийцами оглядываются на посевную?

– В очень небольшой степени. Они стремятся преодолеть кризис первых дней и возобновить работу призывных пунктов.

– Сколько у наших противников сейчас войск?

– Сложно сказать. Германия уже располагает миллионом, австрияки – чем-то порядка шестисот тысяч. Примерно. Плюс-минус. Точно сейчас и они сами не скажут.

– Немцы перебрасывают действующую армию с запада на восток?

– Безусловно.

– Так что же этим французским собакам надо? Сейчас бить не стоит. Да. Но почему они ждут? Почему тянут с мобилизацией? Договорённости договорённостями, но немцы подставляются. Проведи себе мобилизацию. Пусть и не полную. Пусть хотя бы на треть, ориентируясь больше на города. Выжди. И когда немцы окончательно завязнут в боях со мной, ударь. Рейнская область упадёт им в руки как перезрелый плод, без всяких усилий. И там, если уж воевать действительно они не планируют, могут закрепиться по Рейну. Почему они медлят? Не понимаю.

– Договор… – пожал плечами глава Имперской разведки.

– Ну какой договор? С кем? С врагом? Чисто юридически акт об объявлении войны если и не отменяет, то приостанавливает действие всяких регулирующих договоров мирного времени.

– А мы? Вдруг они нас боятся. Так боятся, что готовы на всё. Этого же нельзя отрицать?

– Нельзя. Но они не готовы. Если бы боялись, как ты говоришь, то выступили бы против нас вместе с Германией и Австро-Венгрией. Нашли бы повод. То, что они делают, называется выжиданием. Вопрос: зачем? Неужели они считают, что германцы и австрияки нас разобьют? Но они видят завязку войны. И всё равно держатся старого плана. Что-то мы упускаем из виду.

– Упускаем, – согласился глава Имперской разведки. – Или нет? Вдруг для них важнее наше поражение? Или если и не поражение, то критическое ослабление? Я не уверен, но полагаю, что французы себе на уме. Они и англичан слушают, и нас, но преследуют свои интересы, не доверяя никому. Вряд ли в Париже полагают, что немцы удовлетворятся нашим разгромом. Это слишком наивно. Но пока – на текущем этапе – им выгодно так полагать. А потом, когда мы с немцами друг друга измордуем, они «вспомнят» про наши увещевания. По уму победа Берлина и Вены им не нужна. Это автоматически порождает поистине чудовищного монстра, способного пожрать всю Европу в самые сжатые сроки. И их в том числе. Но и наш блистательный успех их тоже не интересует. Полагаю, что им нужна ИХ победа, и только ИХ. И заплатить за неё должны будем мы. Поэтому они спокойно проведут посевную. Спокойно мобилизуют войска без лишней спешки. Приведут их в порядок. И будут ждать подходящего момента для атаки. Чтобы и мы ещё держались, но из последних сил, и немцы уже значимой угрозы не представляли.

– Ты думаешь? – повёл бровью Николай Александрович. Визави кивнул. И Император задумался.

В оригинальной истории французы уже поступали не самым лучшим образом в 1939 году, давая возможность немцам уничтожить поляков в надежде на то, что дальше они рванут громить Советский Союз. Из-за чего они и начали Странную войну с немцами. Да, войну, согласно союзным обязательствам, но на деле не предпринимая практически ничего для оказания помощи своим союзникам – полякам. Кем-кем, а поляками пожертвовать им было не страшно ради собственного блага. Хоть всеми поляками поголовно. Да, конечно, обычно так поступали англичане, но французы в той войне проявили себя не лучше. В конце концов, именно они, под ручку с англичанами, скормили чехов Райху. Именно они среди прочих позволили взойти звезде безумного гения…

В сложившейся ситуации, конечно, ещё рано было говорить о чём-то подобном. В конце концов, прошло не так много времени с начала войны. Но чем чёрт не шутит? Император ведь и сам подобные страшилки озвучивал, но больше, чтобы своих флаг-офицеров запугать, мотивируя думать, как воевать с коалицией «в одну каску». Однако вдруг эти мерзавцы действительно захотели оставить его один на один с Германией и Австро-Венгрией? Во всяком случае, на время. А потом, когда Берлин окажется давно и основательно увязшим в боях на востоке, ударить с запада. Легко вскрыть оборону и пройти до германской столицы. Чем не победа? Победа. Тем более что завершить дело разгромом Австро-Венгрии в такой ситуации проблем не составит. Французам. Ведь перед ними будет, по сути, открытая дорога на Вену, а вместе с тем и шанс на возрождение былого величия.

Одна беда – престиж и репутация России вновь, как и после Крымской войны, будут растоптаны. Как и вера в её армию, окрепшая у собственного населения и ассоциированных народов, возникшая после Русско-Японской. Снова всё начнёт рассыпаться и расползаться. Снова станет поднимать голову местечковый сепаратизм, почуяв реальность поддержки из-за границы. А учитывая, что держава у Николая чем дальше, тем больше становилась крайне многонациональной, это грозило катастрофой. Фундаментальной и всеобъемлющей. По крайней мере, на текущем этапе её существования. Хотя в будущем такая проблема должна была уйти. Должна. Да, Николай бурно и ударно плодил колонии в той или иной форме. Но связывал их с метрополией не по западноевропейскому образцу, а по византийскому. Жители таких условно «колониальных» регионов не загонялись в положение рабов или как-то сильно ущемлённых людей. Напротив, Николай старался использовать этот резко возросший объём «человеческого материала» для выявления талантливых и толковых. Для чего, среди прочего, им продвигался Таможенный союз: внутри него устранялись любые барьеры для передвижения товаров, услуг, рабочих рук и капиталов. И управлял он всем этим через банальные, но не вполне очевидные механизмы – транспортно-логистические, инвестиционные и законодательные. Что приводило к значительной концентрации ресурсов в нужном для него месте – в его руках.

Именно по этой причине в России к 1914 году было самое прогрессивное для бизнеса и простых людей законодательство. Эти же цели преследовала и налоговая политика. Налоги вытряхивались очень жёстко, но были скромны и грамотно распределены по прогрессивной шкале. Никакого идеализма в бизнесе. Человеку должно быть выгодно работать и зарабатывать в России. Николай не строил иллюзий и не пытался построить идеальный мир. Вместо этого он опирался на банальные человеческие качества, страсти и желания, выстраивая всю свою долгосрочную стратегию от них.

Подобный подход стал приносить свои плоды довольно скоро. Те, кто стремился найти своё место под солнцем и заработать своими руками на своё личное, персональное светлое будущее, стекались в Россию. Те, кто держался старых традиций и раздражался от нововведений, расползались по ассоциированным территориям, в тот же Сиам, Персию и прочее. Но все они, волей-неволей даже и не осознавая этого, уже работали на благо общей цели, формируя новое единое государство. Все они начали перемешиваться в культурном и этническом плане. Все они стали нанизываться на нить некоего единства, собираясь туда волею экономического интереса через культурные маркеры – тот же язык, так как ядром и точкой сборки этого новорождённого монстра выступала Россия. В это оказались вовлечены все территории Таможенного союза. Вообще все. И Испания, и Персия, и Китай, и Абиссиния, и Корея, и Япония, и Сиам, и Гавайи, и Куба с Филиппинами и так далее. На эти процессы требовалось много времени. И пока «этот суп будет вариться», Императору придётся надрываться, обеспечивая «покой на кухне», чтобы ни одна зараза не утащила у него фрикадельки из бульона. То есть ни у кого не должно быть сомнений в военном могуществе центра и его праве на доминирование. Понимали ли это французы с англичанами? Вряд ли. У них была традиционно иная стратегия. Однако волей-неволей их поступки создавали угрозу будущему возрождаемой Империи.

Прокрутив все эти мысли в голове, Николай Александрович скривился как от зубной боли. Всё было – как обычно. Всё было – как всегда. Борьба за место под солнцем с преследованием всеми и каждым своих и только своих интересов. И союзник в этом деле был не более чем ресурсом для достижения личного успеха. Впрочем, это неплохо… совсем неплохо. Было бы намного хуже, если бы кто-то из крупных политических игроков стремился ублажить невидимого друга, пуская ради своих навязчивых идей весь мир под откос. Жить среди мерзавцев было очень опасно, но жизнь среди идеалистов опаснее вдвойне…

Глава 7

1914, апрель, 13–15 Восточная Пруссия

Утро.

Тишина.

Туман.

Только птички чего-то чирикали, переговариваясь о своём. Может быть, о любви, а может, и о славных предках – манирапторах или даже натурально целурозаврах. Кто их разберёт?

Полковник[49] Лейб-гвардии Гусарского полка Александр Александрович Блок вышел из штабного вагончика и с нескрываемым удовольствием вдохнул свежий прохладный воздух. Начинался новый день этой войны. Этой странной войны…

О ней поговаривали давно, но никто бы и предположить не мог, что она начнётся подобным образом. Немцы, чья сила считалась в скорости проведения мобилизации и прекрасных железных дорогах, просто оказались неспособны это всё реализовать. В то время как русские, не обладавшие большой армией мирного времени, по оценкам всех экспертов, вынуждены были бы дожидаться завершения затяжной мобилизации. То есть не имели стратегической инициативы и эту партию при любом раскладе должны были начинать немцы. Однако… Российская Императорская армия перешла в наступление без раскачки – в первый же день войны. Теми силами, которыми обладала.

Да как перешла!

Лихо! Дерзко! Решительно!

К 13 апреля Северный фронт полностью контролировал нижнее течение Вислы, отрезая по ней Восточную Пруссию и часть Западной от остальной Германии. Осадил Данциг, блокируя его минимальными силами и обстреливая канонерками. Осадил Кёнигсберг, изолировав обширные склады вооружений, расположенные в нём, от мобилизованных в Пруссии резервистов.

Войска же мирного времени, стоявшие в этом регионе, усиленные резервистами, удалось оттеснить к Висле и прижать к ней, обложив со всех сторон. Как писали газеты – «немец угодил в котёл, как кур во щи[50]». И теперь, не ожидая, пока Берлин изыщет силы для деблокирования своих войск восточнее Вислы, на них начал накатывать первый отдельный – не входящий в состав ни одного из фронтов, находясь в резерве Ставки Главнокомандующего – корпус Лейб-гвардии.

В этом варианте истории немцы концентрировали основной объём своих частей мирного времени не на Западном фронте, а на Восточном. Из-за чего их и «прижалось» к Висле приличное количество.

В самом Кёнигсберге стояли две пехотные бригады, одна кавалерийская и одна артиллерийская. Плюс туда отступило ещё столько же, образовав там довольно крепкий гарнизон, сидящий на обширных запасах боеприпасов и продовольствия. В Данциге также оказались заперты две пехотные бригады, одна кавалерийская и одна артиллерийская. Заметно пожиже, но всё равно неплохо.

В Западной Пруссии, по левому берегу Вислы, стояло девять бригад: шесть пехотных и три кавалерийские. Части второй армии Северного фронта прошли по Висле к Данцигу, практически не вступая в бои с этой группировкой. Те просто не успели адекватно отреагировать. Кое-какие бои, конечно, были. Но безуспешные, так как части 2‐й армии заняли оборону по левому берегу Вислы, подпираемые флотилией бронекатеров и речных канонерок, спустившихся из Варшавы[51]. Из-за чего этот жиденький кордон стал непреодолимым препятствием для достаточно легко вооружённых сил Кайзера в Западной Пруссии.

В Восточной же Пруссии в котле оказался довольно крупный кулак полевой армии. Штатно там стояли двенадцать пехотных, три кавалерийские и три артиллерийские бригады. Однако для усиления стратегически важной группировки в первые дни войны туда успели перебросить ещё восемь пехотных бригад из центральных районов Германии. Плюс поднять семь батальонов ландвера на местах и ещё восемнадцать перебросить из Западной Пруссии и Померании. Таким образом, в Мариенбургском котле оказалось порядка ста тридцати тысяч солдат и офицеров Кайзера.

Огромная сила! Одна только полевая армия, прижатая к Висле, числом превосходила весь Северный фронт. Но вот беда. Стратегические мобилизационные склады, расположенные в таких крепостях, как Данциг и Кёнигсберг, оказались недоступны для немцев. Связь с Германией была обрезана. Из-за чего за первые полторы недели боёв войска под рукой Гинденбурга практически полностью израсходовали запасы боеприпасов. Имелись, правда, проблемы и с вооружением личного состава. В духе присказок – по одной винтовке приходилось на двух бойцов. Но это было уже не принципиально, так как патронов всё равно практически не осталось…

Александр обернулся и посмотрел на Норико, вышедшую из вагончика следом. Она была рядом. Всегда рядом. Родила ему ребёнка. Скинула его на шею свекрови и за мужем обратно в армию подалась. Бегом. Где и служила при нём, достаточно успешно делая карьеру. Суховатая, подтянутая и гибкая, она была по-своему красива. И смертоносна. Блок видел, как эта женщина без малейших колебаний убивала. И знал – она и его убьёт, если посчитает нужным. В её дурной – насквозь феодальной – голове были свои понятия о чести с весьма вычурными и специфическими категориями морали.

Улыбнувшись супруге, которую откровенно побаивался, Блок отправился заниматься своими непосредственными обязанностями – командовать полком. Странные у них были отношения, но полные, страстные и насыщенные. И этот страх только добавлял ему возбуждения к своей «Прекрасной даме». Ей Александр и посвящал многие из своих стихов. Попробовал бы он посвятить их кому-то ещё. Так что – либо Норико, либо каким-нибудь цветочкам и прочим отвлечённым вещам.

Лейб-гвардии Гусарский полк таковым лишь числился. В реальности лошадей в нём применяли только для передвижения, то есть он стал, по сути, драгунским полком. А учитывая степень оснащения всякими вспомогательными техническими средствами, недалёк был тот день, когда от лошадей останется в полку лишь одно название. Так или иначе, но воевали бойцы полка пешком. То есть были по своей сути пехотой. Тяжёлой пехотой.

Блок зашёл на командный пункт, поздоровался с личным составом и осведомился о текущей обстановке. Прочитал сводку авиаразведки. Глянул на часы и пошёл пить кофе. Время до начала наступления было. Куда спешить?

Супруга отправилась следом.

Чёрный кофе без сахара и молока. Немного сладкого песочного печенья. Сигарета. Но ею он чуть не подавился, как, впрочем, и всегда, под тяжёлым взглядом супруги, полным неприкрытого осуждения. Та выпила кофе с молоком безо всего. Блюла фигуру и старалась жрать поменьше, тем более сильно «нажористых» продуктов, таких как, по её мнению, эти до приторности сладкие печенья[52].

Но время.

Вернулись на полевой командный пункт.

Полковник ещё раз взглянул на часы. И, чуть помедлив, отдал приказ о начале.

Сначала засуетились связисты. А минутой позже бойцы подразделений, также готовившихся к началу боя, перешли в движение.

Никаких выходок в духе «в полный рост на пулемёты». Нет. Эти глупости даже во времена Русско-Японской уже не практиковали в Лейб-гвардии. Нет. Всё было не так. Совсем не так.

Формально полк вёл наступление двумя из трёх своих батальонов.

Вот бойцы стрелкового отделения короткой перебежкой проскочили полсотни метров и залегли. Их ручной пулемёт тут же занял удачную позицию, выбранную ещё до рывка, и его «оператор» изготовился к открытию огня. А остальные солдаты настроились прикрывать и обеспечивать работу пулемётчика.

Вот, по отмашке командира взвода, короткой перебежкой проскочило второе отделение. И залегло. Со стороны противника это шевеление заметили. Прозвучало несколько выстрелов. В первую неделю войны немцы патронов не жалели, буквально взрываясь беспорядочной стрельбой. Сейчас – лишь обозначая её. Всё-таки дефицит боеприпасов сказывался. Тут же отработали пулемёты первого, третьего и четвёртого отделений, ударив короткими очередями по замеченным стрелкам. Где-то за спиной застучал станковый пулемёт, дав пару средних очередей на подавление. Тявкнул 37‐мм гранатомёт, отправив куда-то свою осколочную гранату.

Тем временем второе отделение изготовилось к бою и короткой перебежкой продвинулось вперёд третье. Четвёртое же держалось в тылу, рядом со средствами усиления взвода.

Так и продвигались.

Сотня метров. Другая. Третья.

Откуда-то из-за первой линии германских позиций ударили пушки. Явно пушки. 7,7‐см – не иначе[53]. Очень похожие по звуку выстрела и размеру облачка шрапнельного разрыва.

Все бойцы Лейб-гвардии носили лёгкие противоосколочные жилеты и стальные шлемы. Так что действенность шрапнели против них была слабой. Тем более обычной – с круглыми пулями. Бах. И узкий, глубокий пучок шрапнели полетел вдоль земли с неспешным снижением. Бойцы, лежавшие на пузе, просто прижались к грунту посильнее и опустили лицо, из-за чего их стальные шлемы «уставились» в сторону противника. Что снижало и без того слабую действенность такой шрапнели.

Русские артиллеристы не зевали.

На вооружении Лейб-гвардии Гусарского полка, как и любого иного полка Имперской гвардии, имелось по батарее 87‐мм лёгких полевых гаубиц. Считай – полковых орудий. Дальности их огня явно не хватало для контрбатарейной борьбы с ординарной полевой артиллерией противника – считай, дивизионного уровня. Поэтому с командного пункта связались с железнодорожным дивизионом, запросив поддержку. И уже оттуда по квадрату отработали шрапнелью 5‐дюймовые орудия.

Не по конкретным целям. Нет. Просто по квадрату. На подавление. Буквально усеяв его маленькими стрелками «русской шрапнели». Эти стрелки обладали малой энергией и, как правило, не убивали. Но их задача и не заключается в обязательной летальности для всех и вся. Нет. Они должны выводить из строя. Ибо каждый раненый бьёт по боеспособности противника сильнее, чем каждый убитый. Вот так вот – быстрым налётом обработали площадь, разогнав артиллеристов по щелям и укрытиям. А пехота тем временем продвигалась дальше.

Первое стрелковое отделение, второе, третье… первое, второе, третье. И наконец, как бойцы продвинулись слишком далеко, подтягивалось четвёртое отделение и средства усиления взвода. А потом, когда оба наступающих пехотных взвода достигли достаточной глубины продвижения, подтягивались ротные средства усиления и резервный, третий взвод. Рядом же по фронту наступления так же поступали соседние роты… и соседние батальоны.

Никаких захлебывающихся пулемётов, выпускающих ленту за лентой. Никакой канонады навзрыд.

Всё осторожно. Аккуратно. Не подставляясь лишний раз.

А фоном короткие очереди и редкие выстрелы из карабинов или чего-то существеннее. Изредка происходили взрывные всплески огневой активности. Застучал немецкий пулемёт? И тут же по нему начали работать либо 37‐мм гранатомёты, либо 60‐мм миномёты – средства усиления роты. Они начеку и готовы оперативно отреагировать в любой момент на угрозу. Хотя бы кто-то из них. Если же их не хватало и пулемёт оказывался прикрыт примитивным ДЗОТом или чем-то подобным, то подключались батальонные средства усиления или даже полковые. А там имелись и 90‐мм миномёты, и даже 87‐мм лёгкие гаубицы. То есть средств для оперативной эскалации воздействия и решения проблемы в самые сжатые сроки хватало. С запасом.

И вот, когда до немцев осталось около полусотни шагов, те по свисткам унтеров начали выпрыгивать из своих укрытий. И идти в атаку. В штыковую атаку. Всей своей массой. Патронов-то у них было всего ничего. Стрелять нечем. Вот и ждали, когда противник подберётся поближе.

Сюрпризом это не стало, так как применялось германской армией последние несколько дней повсеместно. И только первый раз позволило добиться хоть какого-то значимого успеха. Дальше сведения распространили по фронту, дойдя до командиров. Что позволило все подобные выходки своевременно парировать.

Поэтому, когда полк уже почти приблизился – все силы обеспечения изготовились. Затаили дыхание. И пехота начала медленно прощупывать врага, осторожно продвигаясь вперёд. Ловя тот момент, когда немцы полезут из своих траншей. Вот тут-то их и встретил шквальный огонь «из всех стволов». Стреляло всё. 87‐мм лёгкие гаубицы и 90‐мм миномёты закидывали свои «подарки» чуть дальше – за линию траншей, чтобы своих не задеть и выскакивающим по спине осколками бить. Остальные били в лоб. Все остальные. Даже рядовые бойцы колотили из своих карабинов Браунинга с ураганной скоростью.

Раз.

И шквальный порыв «смертельного ветра» смахнул «ударом доски наотмашь» вывалившую толпу немцев обратно в траншею. Чудовищная, просто запредельная для эпохи плотность огня оказалась непреодолима для живых тел[54]. Брызги крови. Разлетающиеся фрагменты тел, отстреленные пулями или отбитые осколками. И трупы, буквально сыплющиеся вповалку, словно свежескошенная трава.

Лёгкая пауза.

Коллективное вооружение перестало стрелять. И пехота возобновила своё наступление. Только уже по-другому.

От каждого отделения вперёд ползло по паре бойцов с гранатами на изготовку. Остальные же их прикрывали, стреляя в каждого противника, что высовывал голову из-за бруствера: с такого расстояния промахнуться сложнее, чем попасть.

Вот до противника осталось примерно двадцать или даже пятнадцать шагов. Рывок кольца. Бросок гранаты. И вжатие в грунт. Всем телом. Так, словно от этого зависит твоя жизнь… ну… она от этого в известной степени и зависела…

Взрыв.

Ещё граната.

Ещё взрыв.

Ещё.

Ещё.

И рывок пехотных отделений: они, подорвавшись, побежали вперёд на пределе своих скоростных возможностей. Оставив в тылу только пулемётчиков. Вот они влетают на бруствер и начинают стрелять. Оглушённые и деморализованные от взрывов гранат немецкие солдаты просто не в состоянии сопротивляться. А опыт, полученный их коллегами в Русско-Японскую, так и остался неусвоенным. Ведь пленные остались в России… строить железные дороги и копать каналы в строительных армиях на крупные сроки в 20–25 лет. Рассказать о тактике и практике боевых приёмов русских было просто некому. Поэтому Германия что-то смогла узнать только понаслышке. Из-за чего и не готовилась к подобным приёмам.

Добили бедолаг.

Спрыгнули в траншеи.

Глядь. А вот и немцы бегут контратаковать со второй линии.

Но тут снова заработали полковые виды коллективного оружия, и атака захлебнулась, так и не дойдя до штыковой. После чего началась новая фаза боя. Обед. Точнее, отдых и обед. Нельзя же постоянно находиться в нервном напряжении.

Часть бойцов вытаскивали из траншей тела убитых противников. Остальные отдыхали и приводили себя в порядок. Осматривали оружие. Если надо – чистили. Наполняли патронами расстрелянные магазины. Да и вообще – обихаживали как могли, восстанавливая боеспособность. А чуть погодя от полевых кухонь прибежали курьеры с термосами. С горячим питанием. Что им – из-за войны желудок себе портить[55]? Нет. Никуда это не годится. Тем более, что нужды в том и нет никакой. Вот покушают, передохнут, и можно будет где-нибудь после обеда повторить. Тем более что раненых, волей-неволей всё равно образующихся, нужно обиходить. Своевременно обиходить, притом должным образом, а не заваливая все проходы полевых лазаретов.

Странный немного подход, согласитесь. Он проистекал из качественных изменений в Вооружённых силах России. Император сделал ставку не на беднейшие слои общества, а на тех, кому есть что терять. На тех, кому есть ради чего сражаться. Точно так же, как поступали в Античности и Средние века[56]. Не все и не всегда, но не суть.

Беднота на войне при всей своей дешевизне крайне ненадёжна. Ради чего им сражаться? Ради чего жизнью рисковать? Ради эфемерной Родины? А что она им дала? Возможность нищенствовать? Великий дар, нечего сказать. Вот и оставалось Николаю либо очень плотно заниматься пропагандой и промывкой мозгов толпе, либо находить механизмы привлечения в армию более мотивированных людей. Кроме того, у ведения войны бедняками ещё один очень неприятный недостаток. Это ведь куча нищих людей с оружием. И жизнь их дерьмо. Тут даже невооружённым глазом видно, что сочетание не самое удачное. Сами-то по себе ребята они, может, и хорошие, но очень уж легко поддающиеся обещаниям да посулам всякого рода молочных рек и кисельных берегов.

Очень, очень рисковая стратегия.

Поэтому призыв в российскую армию был не тотальный, а ограниченный. Более того, любой мог отказаться от призыва. Не проблема. Ведь бонусы, получаемые мужчиной после службы в армии, выгоднее тем, у кого имелось уже хоть какое-то внятное имущество и проклёвывались интересные перспективы в жизни. Бедноту же Император старался не трогать и не вырывать в войско рабочие руки – они и так были на вес золота. Сам хочет служить? Отлично. Добро пожаловать. Если по здоровью подходишь. А нет, так и суда нет. Ступай с миром. Поэтому в Имперской гвардии плечом к плечу стояли преимущественно дети квалифицированных рабочих, зажиточных крестьян, клерков, инженеров, юристов и прочее, прочее, прочее. То есть тех семей, которым было что терять. Такой подбор контингента привёл к очень сильному перекосу многих старых армейских традиций, сформированных ещё в период рекрутчины. Ценность одной отдельной жизни стала намного выше, чем раньше. Даже простого солдата. А снаряжение и снабжение войск – стало вообще идеей фикс. Воровать на армейских поставках? Да тебя свои же растерзают, если узнают. Ведь у всех там дети, племянники, братья и так далее. Более того, состоятельные родители постоянно подкидывали деньжат в те части, где проходил службу их ребёнок, потому что от благополучия этой части во многом зависела жизнь их чада. Император тоже старался, и у него неслабо получалось улучшить быт и снаряжение солдат. Но без помощи населения ТАКОГО результата он бы не добился…

Глава 8

1914, апрель, 17, Пиллау

Ефрейтор Дранкель поежился и поправил воротник своей шинели, скосившись на рядового Шранкеля, что стоял рядом и с наслаждением жевал галеты. Где он их только брал? И этот мерзкий, прохладный туман, буквально залезающий за шиворот, его, казалось, совершенно не смущал. Вон какой бодрый и радостный. А ему, честному воину Райхсхеер[57], требовалось терпеть и мучиться, ибо жрать на посту галеты можно, а выпивать – нет.

– Что это? – тихо, охрипшим голосом поинтересовался Дранкель, прислушиваясь.

– Галеты, – с удовольствием чавкая, ответил Шранкель.

– Болван! Что это в море за звук?

– Звук? – переспросил ненасытный визави и замер, прислушиваясь. – И верно. Звук.

Не говоря более ни слова, они развернулись и побежали к дежурному. Тот имел наглость сидеть в тихом и уютном месте, избегая плотного общения с этим мерзким туманом.

– Что у вас? – сонно потирая глаза, спросил лейтенант Шмульке, когда эта «сладкая парочка» ввалилась на командный пункт. Что они явились вместе – он в общем-то не возражал. Привык. Но явились же. Эти двое по возможности обходили начальство стороной, предпочитая кухню. Значит, просто так прийти не могли. Что-то явно произошло.

– Шумы, господин лейтенант.

– Много, господин лейтенант.

– С моря, господин лейтенант, – наперебой, явно нервничая, начали рассказывать они.

Дверь осталась открытой, поэтому Карл прекрасно услышал тот звук, о котором говорили они.

– Гарнизон, к бою! – перебив их, жёстко гаркнул Шмульке, обращаясь к остальным присутствующим. – Передать в штаб о шумах. Подозрения на десант.

– Слушаюсь, – козырнул уже немолодой фельдфебель.

– Исполнять! – излишне жёстко произнёс лейтенант, а потом встал и быстрыми шагами отправился будить герра майора. Ситуация явно выходила из-под контроля. Но было уже поздно… слишком поздно…

Выйдя из плавучего дока больших десантных кораблей, лёгкие десантные баржи устремились к берегу, неся туда бойцов морской пехоты Российской Империи. Плоскодонные, тупоносые с передней аппарелью. Они двигались – как и опытные торпедные катера в Русско-Японской – на воздушной тяге, то есть приводились в движение парой воздушных винтов, крутящихся в противоположные стороны[58]. Из-за чего эти относительно лёгкие катера носились по воде очень быстро, глиссируя. И на берег выскакивали целиком, вполне уверенно ползая по песчаному пляжу.

Грузоподъёмность таких сверхлёгких десантных барж невелика. Но их задача и не заключалась в том, чтобы доставить всё и сразу. Они должны перевозить авангардные подразделения: те высаживались первыми и захватывали плацдарм. А уже следом должны следовать баржи покрупнее – такие, чтобы уже и пушки перевозили, и прочие тяжёлые виды вооружения. Но и те, впрочем, тоже теперь были на воздушной тяге, дабы пролезать по мелководью и выползать на самый берег по возможности.

Сверхлёгкие десантные баржи выскакивали на песчаный берег. Протягивали по песку. Откидывали аппарель. И тяжеловооружённые бойцы морской пехоты высыпали из неё, устремляясь вперёд.

Ручные и станковые пулемёты, 37‐мм гранатомёты, 60‐мм миномёты, 20‐мм крепостные ружья, карабины Браунинга, самозарядные лёгкие карабины Маузера, самозарядные пистолеты Люгера, штурмовые ружья и гранаты, гранаты, гранаты… целое море гранат. И даже несколько бойцов с лёгкими ранцевыми огнемётами выбежало. Причём вся морская пехота в стальных шлемах и лёгких противоосколочных жилетах, увешанная достаточно прогрессивной разгрузкой, позволяющей тащить с собой в бой максимум боеприпасов.

Топот.

Стрельба. Рваная, отрывистая, эпизодическая.

Редкие взрывы.

Крики. Постоянные крики. На русском и немецком. Сонные укрепления Пиллау пробуждались самым решительным образом…

Понимая, что воевать придётся больше с русскими, чем с французами, в Берлине начали после Русско-Японской войны заниматься укреплением именно восточного направления[59]. Сооружая целые крепостные системы в Кёнигсберге и подходах к нему, Данциге и прочих важных направлениях. Особенно они укрепляли Кёнигсберг: он к 1914 году в этом варианте истории мог бы вполне посоперничать с собой же образца 1944 года из оригинальных событий.

Железобетон. Много железобетона. В самом городе мощнейший комплекс защитных сооружений. Вокруг него – сеть фортов и малых укреплений, прикрывающих их. Плюс – Пиллау. О! Эта стрелка была буквально забетонирована. Это была, наверное, самая укреплённая позиция в мире. Ничего сильнее и крепче её нигде и не было. Да и быть не могло, ибо ни для кого в мире большого значения не имел столь незначительный клочок земли, чем для немцев здесь. Ведь Пиллау – морской ключ к Кёнигсбергу. Удержать эту косу – значит не пустить к городу боевые корабли с их чудовищными орудиями.

Город же этот для Германии был очень важен. Город королей. Место коронации очередного короля Пруссии. Он же правил в Райхе, выступая Кайзером. Грубо говоря, Кайзером Германии был король Пруссии. Поэтому этот город выступал идеологическим центром всей Германии. Этаким аналогом Ленинграда для большевиков. Поэтому, понимая грядущую угрозу, немцы его постарались укрепить максимально, не жалея ни железа, ни бетона, ни кирпичей. Город-крепость… или даже крепость городского типа.

Вот бойцы Райхсхеер заперлись в небольшом ДОТе. Мощная стальная дверь заперта. Не войти. Но и в тылу нельзя их оставлять. Не ровен час, выйдут и в спину начнут стрелять. Поэтому огнемётчик осторожно подкрался к пулемётной бойнице и, сунув туда дуло, нажал на спуск. Холостой патрон выбросил внутрь порцию горючей смеси, поджигая её.

Внутри раздались истошные крики и вопли.

– С дымком! – довольно хохотнув, отметил огнемётчик. Перезарядился и отправил ещё одну порцию горючей смеси в этот небольшой ДОТ. Неизвестно, соединён ли он переходами с чем-то ещё. Скорее всего да. Однако бойцы не отходили, готовясь защищаться. Вот и попались…

Тем временем сапёры морской пехоты установили на двери взрывчатку с электродетонатором. Подцепили к нему провода. Отбежали за угол. Крутанули ручку динамо-машинки и нажали ручку спуска.

Бабах!

Жахнул достаточно крупный заряд тротила, выламывая мощную стальную дверь.

И сразу же вперёд устремились бойцы морской пехоты со штурмовыми ружьями. Те сделаны по аналогии с карабинами Браунинга. Такие же lever-action конструкции. Такие же быстросменные коробчатые магазины. Такие же легко разбираемые для чистки и ремонта ствольные коробки и затворы. Только стволы покрупнее. Аж двенадцатого калибра[60]. Вот из них картечью ребята и долбили в закрытом помещении. В ту степь. Просто по силуэтам.

И вперёд. Вперёд. Вперёд. Не давая никому очухаться.

Кое-где возникали короткие перестрелки. Это гарнизон укреплений пытался контратаковать. Но куда им?

По сути, ведь немцы тех лет представляли только лёгкую пехоту. Шинель, пикельхельм[61] и винтовка или пистолет. И всё. А много ли с полноразмерной винтовкой в таких условиях навоюешь? Тем более – традиционного для тех лет формата с несменяемым магазином на пять патронов, снаряжаемым из обоймы. Длинная, неповоротливая, с низкой скорострельностью. Такая винтовка хороша в стрельбе на большие дистанции. Желательно лёжа и по неподвижным целям. Но никак не в скоротечном бою накоротке.

Русская морская пехота одними только своими карабинами могла своих противников просто задавливать огнём. Превосходя их по боевой скорострельности в несколько раз. Про удобство и разворотистость более компактного и удачнее сбалансированного оружия и речи не шло: просто несопоставимо.

А ведь там были ещё и лёгкие карабины Маузера, разработанные собственно германским оружейником для нужд России… и выпускались они на российском заводе этого дельца, для них и построенном. Это оружие – вариант самозарядного пистолета С96. Ему сделали нормальный откидной приклад, цевьё, переднюю ручку и быстросъёмный магазин. Ну и приспособили под патрон .360 Mars[62], сделав куда мощнее и действеннее, чем оригинальный пистолет…

Контратаки у немцев не получались, раз за разом натыкаясь на категорическое огневое превосходство. Они в таких вылазках получали словно лопатой по лицу – настолько сокрушительным был плотный огонь русской морской пехоты. Тяжёлой и вооружённой до зубов.

А спустя три часа после начала штурма Пиллау, от Кёнигсберга подошла целая пехотная бригада для парирования действия русских. То есть говоря по-простому, пытаясь сбросить их в море.

Но тут же, буквально с ходу, столкнулись с другой стороной этой пресловутой «тяжести» морской пехоты России – насыщенностью коллективным оружием. Если ручные пулемёты работали на штурме, то станковые стояли в обороне, как и 37‐мм гранатомёты и 60‐мм миномёты.

Более того, их уже подпирали 65‐мм и 92‐мм десантные гаубицы, сделанные на основе горных орудий. А это уже очень серьёзно. Крайне серьёзно. Потому что немцы планировали ударить как можно скорее и перебрасывали железнодорожными составами просто пехоту. Лёгкую. Как и всегда. Просто мужиков в шинелях с винтовками в руках. Много ли такие могут навоевать? Если против таких же, то почему нет? Вполне действенное средство. Но здесь, увы, им пришлось столкнуться с пехотой совсем другой эпохи: для неё такие вот противники просто корм… обычный корм…

Чуть попозже, когда удалось подавить все противокорабельные батареи в основании линии укреплений, в дело вступили эсминцы и корветы. Это окончательно переломило ход боя с германской пехотной бригадой в нужную сторону. Всё-таки 127‐мм и 152‐мм орудия – весомый аргумент в любом сухопутном споре. Тем более – применённые в таком количестве.

Командование в Кёнигсберге попыталось усилить давление. Но безрезультатно. Его пехотные части просто не смогли пробиться через кордон тяжёлой морской пехоты, поддержанной лёгкими силами флота. Так, несолоно нахлебавшись, им пришлось отойти и начать спешно копать траншеи, подготавливая оборонительные позиции.

К вечеру окончательно всё закончилось и на укреплениях косы.

Дольше всего немцы держались в центральном бункере и на артиллерийских складах. Самые хорошо укреплённые и продуманные комплексы. Их нельзя было просто взять и «продуть» огнемётом или закидать гранатами. Даже тяжёлой корабельной артиллерией не вскрыть просто так из-за слишком толстых железобетонных перекрытий.

Поэтому командование корпуса морской пехоты привлекло своих технических специалистов для решения этой задачи. И те не придумали ничего лучше, как организовать обычное выкуривание газом.

Они притащили с кораблей баллоны с углекислым газом: он там использовался для систем пожаротушения в отсеках с автоматическими жидкостными котлами высокого давления. И начали просто его стравливать. Углекислый газ в полтора раза тяжелее воздуха. Поэтому он стелился по земле и, легко проникая в щели, затекал в бункер через вентиляционные отверстия. И там опускался вниз… всё ниже и ниже… вытесняя кислород.

Сначала задохнулись те, кто закрылся в главном подземном хранилище артиллерийских боеприпасов. А потом и те, кто защищал центральный бункер. Что позволило уже ближе к вечеру взорвать двери и начать вентиляцию помещений. Не очень красиво. Да. Но что поделать? Цель ведь была не благородство проявить, а захватить наиболее укреплённую косу в мире. И так или иначе, но большинство защитников всё равно погибло бы…

Тем временем в Фришский пролив начали входить морские силы Российского Императорского флота. Для этих нужд из Вислы перебросили часть флотилии бронекатеров, а из-под Данцига все тяжёлые мониторы. И вот они, под прикрытием эсминцев и корветов, начали продвижение внутрь акватории.

Конечно, им попытались помешать. Но силы были слишком не равны, поэтому с утра 340‐мм орудия тяжёлых мониторов открыли огонь по укреплениям Кёнигсберга. Что означало одно: город обречён.

Это там, в Данциге, у русских просто не было сил для штурма, потому что армия была вынуждена прикрывать довольно широкий фронт ограниченным контингентом войск. А здесь, в Кёнигсберге, армия была всецело сосредоточена против крепости. И начало массированного обстрела укреплений носило не только психологический характер, но и военно-тактический.

Одновременно с этим над городом стали нон-стоп барражировать дирижабли, непрерывно поливая его многими тоннами либо флешетт, либо бомб. Флешетты больше просыпались на центральную часть города, стремясь увеличить нервозность и количество жертв в личном составе. А бомбы сбрасывались на укрепления, куда мониторы или не доставали, или им было не до того. Причём не только «пятисотки» летели вниз, но и «подарки» более увесистого формата – те же «двушки» и даже «десятки». То есть двух- и десятитонные бомбы с колоссальной разрушительностью. Просто чудовищной. Совершенно ни с чем не сравнимой. Тем более что их сбрасывали не по одной штуке, а сразу заходом, вываливая на позиции до сорока-пятидесяти тонн таких чушек…

Крепость Кёнигсберга затрещала по швам, норовя развалиться без всякого штурма…

Глава 9

1914, апрель, 21, Кёнигсберг и его окрестности

Герра майора кто-то потянул за шкирку, вытаскивая из завала. Откатил куда-то и перевалил на спину. Тот кое-как протёр глаза и… заорал самым что ни на есть истошным голосом. И было с чего. В сумраке бункера на него смотрели оскалившиеся белые зубы и глаза, словно зависшие в воздухе.

– Сашка, ну тебя к чёрту! – произнёс его напарник. – У трёх последних разрыв сердца. А скажут – скажут! – что мы их тут сапогами забиваем насмерть.

– Да чего они такие малахольные? – на неплохом русском, почти без акцента, произнёс негр.

– Кто же их знает? – пожав плечами, ответил морпех из Рязани своему сослуживцу, рождённому где-то на берегах озера Виктория.

– Зулу? – наконец, прооравшись, выдавил из себя герр майор.

– Зулус[63], зулус, – устало вздохнув, произнёс Александр и, подняв за шкирку этого немецкого офицера, обыскал его на наличие оружия и поволок на выход. Он уже смирился, что каждый немец почему-то считал его зулусом. Видимо, про войну англичан с зулусами слышали, а больше – нет. Как и о том, что в Африке очень много разных народов.

Морская пехота России. Негры.

Чудачество?

Нет. Просто прямое следствие политики Императора.

Николай Александрович твёрдо усвоил правило «We’re all living in Amerika»[64]. Да и слова Ганди «воспитанная колонизаторами элита – главный враг своего народа» он тоже помнил…

В Абиссинии у него были династические и экономические связи: он их всецело развивал через свой морской портал – Джибути. Железная дорога от порта Джибути до столицы Абиссинии построена ещё в 1898 году. К 1914 году она продлилась до озера Туркан и обзавелась десятком вспомогательных веток, что дало феноменальный экономический эффект для региона. Абиссиния не стала промышленным центром мира, но её сельское хозяйство заиграло совсем другими красками. Просто вследствие резкого роста транспортной доступности. Ну и денег Россия немного вложила, стимулируя выращивание кофе, сахарного тростника и хлопка, а также шерстяное овцеводство и разведение крупного рогатого скота.

Экономика – да. Так поступали, наверное, все страны в регионах, которые считали своими колониями. Однако Император дополнил эту схему комплексом мер культурно-образовательного характера. Он развернул в Абиссинии пусть и умеренную, но сеть начальных бесплатных школ. Через них искал толковых местных ребят. И тех, кто не только теоретически мог, но и хотел, то есть старался, тащил дальше… вывозя в Россию для обучения. Те, кто оплачивал обучение сам, могли вернуться обратно в свои земли без ограничений. А те, кто не мог, отрабатывали, служа в России. В том числе и в вооружённых силах, если получали военное образование.

Таким образом он стремился сформировать русскую элиту в этих удалённых регионах. Русскую не генетически, а в плане культуры и менталитета. И учитывая фактически открытые границы в этих далёких африканских землях, то в данном процессе участвовали жители отнюдь не только Абиссинии, но и всех прилегающих регионов. Поэтому даже в Найроби – столице Британской Восточной Африки – к 1914 году уже встречались негры с высшим образованием, бегло говорящие по-русски. Как несложно догадаться, к местным властям они были настроены по меньшей мере скептически, в отличие от России, давшей им «путевку в жизнь».

Аналогичные дела происходили и в других ассоциированных регионах. В Персии, Японии, на Филиппинах, в Новой Каледонии, русской Гвиане, на Кубе, в Панаме и даже в Испании, где состояние образования к началу XX века совершенно просело. В России же этот подход привёл к качественному и количественному росту образовательных заведений просто взрывным методом, увеличив за 1890‐е и 1900‐е годы количество учебных заведений в несколько раз. А местами и в несколько десятков раз, ведь Император и в самой России вёл с 1888 года «борьбу с безграмотностью»[65]. Резко, фундаментально выросли тиражи учебных[66] и научно-популярных книг. Появилась обширная сеть публичных библиотек, доступных для любого и каждого. Скромных. С очень небольшим количеством книг. Но она появилась…

Александр потащил герра майора на улицу и едва не столкнулся в дверях с полковником связи – Петром Ильичом Кузьминым.

– Господин полковник, туда пока нельзя.

– Много ещё?

– Не могу знать.

– Сколько вы помещений проверили? – нахмурился Кузьмин.

– Семь. Дальше сильное задымление пока. Проветриваем. Но ходить туда пока опасно. Может, немец задохнулся, а может, и без сознания лежит. Вдруг очнётся и палить станет?

– Ясно, – недовольно кивнул Пётр Ильич и отправился в полевой лазарет со своими бойцами. Выполнение задания пока откладывалось. Поэтому он надумал супругу свою навестить – Изабеллу.

Тихо прошёлся, прислушиваясь к канонаде. И изредка поглядывая на два воздушных шара, откуда его бойцы корректировали огонь флота и присматривали за обстановкой. Вон где-то высоко в небе пролетели три дирижабля в кильватерном строю. Огромных. Он-то их вблизи видел, и не раз. В этой кошмарной раскраске оскалившейся небесной акулы.

– Осторожнее, господин полковник! – окрикнул его кто-то со спины. Пётр Ильич оглянулся и тут же отошёл в сторону, пропуская бойцов, которые несли носилки с наспех перевязанным раненым. А следом ещё. И с ним медбрат с увесистой сумкой через плечо. В каждом взводе такой был. Не медсестра, а именно медбрат – физически очень крепкий парень, способный легко таскать раненых. Медсёстры были только в тылу, пусть и ближайшем.

Пётр Ильич покачал головой, проводя взглядом этих ребят с носилками. Скосился на тихо о чём-то болтающих двух девчонок в форме. И с винтовками в руках. Да-да. В армии были девчонки. Не очень много и на специфических ролях, но и это уже его раздражало. Хотя – чья бы корова мычала?

Наконец, дойдя до лазарета, он прошёл внутрь. Минул импровизированный кордон и вошёл в одну из палаток.

– Как ты? – с порога спросил он у Изабеллы, что лежала с мрачным видом на койке.

– Глупо.

– Но жива же.

– Надо было так напороться?

– Ты жива – и это главное, – с нажимом произнёс Пётр – и Изабелла, тяжело вздохнув, улыбнулась.

В конце Русско-Японской войны, опасаясь захвата этих сведений, японская сторона уничтожила всю свою документацию по агентуре в России. А вместе с тем и всех причастных. И чтобы не болтали, ну и за дело, так как объективных разведывательных сведений они не предоставили, втянув страну в самоубийственную войну. Поэтому дамоклов меч, что висел над головой Изабеллы, пропал. Однако она не отвернулась от Петра, не ушла от него, скрывшись в закате. Нет. Она осталась. Слишком сильным потрясением для неё оказались события тех дней. Да и парень смог произвести на неё впечатление.

Вот семья Изабеллы приняла Петра странно. Русский, да ещё и из крестьян. Как их дочь опустилась до такой низости? Особенно орал её отец, когда они пришли знакомиться. Но, получив в челюсть от Пети, заткнулся.

– Ещё раз повысите на мою жену голос, и я вам ноги переломаю, – прорычал он. – Медленно. Одну за другой. Каждую кость по очереди.

Отец осёкся, удивлённый реакцией парня, и только сейчас заметил две нашивки за ранение и боевые награды. Боевые: их могли вручать только за участие в настоящих делах, а не за тыловое сидение. А ведь он был представлен именно так – как «тыловая крыса».

– Извините, – пошевелив рукой челюсть, произнёс отец Изабеллы. И улыбнулся.

Тепла этот удар в их отношения не добавил, но, по крайней мере, его стали не то уважать, не то побаиваться. И при нём голоса не повышать. Особенно после того, как Пётр заявился на один из семейных вечеров со своим другом – известным российским поэтом – Александром Блоком и его очаровательной супругой. Той самой Норико, от которой и у мужа иной раз холодок по спине пробегал. Надо ли говорить, что после такого ужина Кузьмина в семье Изабеллы именовали не иначе как Пётр Ильич и посмотреть косо боялись, не то что выразить своё неуважение.

Эти две парочки познакомились случайно и совершенно дурацким образом. Под конец Русско-Японской войны. В одном из домов Кореи. Норико по какой-то причине знала часть условно-русской агентуры и, в частности, Изабеллу. Та ведь и японским языком владела, и в Японии бывала, будучи завербованной ещё до войны. В конце концов, красивая девушка европейской внешности в Японии на виду, такую не спрятать. Да и племянница известного генерала – тоже фигура видная.

Вот они и «раскорячились» в одном из особняков Кореи, наставив друг на друга свои пистолеты. Норико на Изабеллу. Пётр на Норико. Александр на Петра. А Изабелла на Александра. Общение получилось сложным. Но очень ярким и запоминающимся. И вот, год спустя, они вновь пересеклись. В этот раз уже в Летнем саду Санкт-Петербурга. Блок вернулся домой, а Пётр отправился к новому месту службы. Супруги же последовали за ними. Так и начали общаться, а потом и дружить. Семьями.

Изабелла же пристроилась в Имперскую контрразведку трудиться. Имея за плечами неплохой опыт собственной работы резидентом, довольно легко охотиться на своих бывших коллег. Да и авантюрный характер сказывался, из-за чего она проявляла чудеса изобретательности. Вот с войсками и выступила вперёд, чтобы быть поближе к мужу. Тут-то её и подстрелили. Пуля прошла ногу навылет, не задев ни кость, ни артерию. Повезло. Но на какое-то время она – капитан Имперской контрразведки! – была вынуждена вот так сидеть в лазарете и бездействовать.

– Стреляют… – тихо произнесла она, прислушиваясь. – Размеренно стреляют. На штурм ещё не пошли? Просто обрабатывают выявленные цели?

– Завтра с утра должны начать.

– Ты уж не лезь на рожон.

– Без тебя?

– Без меня, – вяло улыбнувшись, ответила супруга.

– Ты знаешь, у меня работа тихая. Под пулями бегать не нужно.

– У меня тоже, – кивнув на ногу, возразила она.

– Мне тут шепнули, что тот немец не зря в тебя стрелял. Ты там что-то интересное нашла.

– Что там может быть интересного? – отмахнулась Изабелла. – Просто перепуганный, загнанный в угол мышонок. Он стрелял, потому что боялся. Просто боялся. Он не выглядел грозным защитником.

– Я видел его труп. Обычный военный чиновник. Если этот человек осмелился стрелять, да ещё в женщину, значит, всё было совсем не просто.

– Пусть, – отмахнулась супруга с улыбкой. – Хочешь потешить моё самолюбие? Пожалуйста. Я не против. Ну же, рассказывай, что я там нашла? Королевские регалии Пруссии? Ничего ценнее, полагаю, в Кёнигсберге просто не было.

– Ты зря смеёшься.

– А, оставь, – махнула она небрежно рукой.

Так и болтали. Пётр старался отвлечь её и развеселить, отвлекая от грустных мыслей о бездействии. Он специально утаил от неё то, что штурмовые группы уже начали взламывать оборону Кёнигсберга.

Имперская гвардия и так являлась классической тяжёлой пехотой нового времени. Штурмовые же группы были тяжёлыми даже по сравнению с гвардией. В них отбирали самых физически крепких, но невысоких ребят. Этаких дварфов[67] с ломовым размахом в плечах и мощной, специально прокачанной мускулатурой. Надевали на них стальные кирасы из высоколегированной стали, шлемы из такого же материала, а потом вооружали буквально до зубов.

Например, здесь использовались новейшие лёгкие штурмовые карабины – новое детище Браунинга, сделанное под заказ Императора. Этакие ППШ‐41, только с рядом нюансов, изрядно усложнивших конструкцию.

Автоматика осталась прежней, основанной на свободном затворе. Только выстрел производился с переднего шептала, а не заднего, что кардинально поднимало точность одиночной стрельбы[68]. Появился довольно сложный трёхпозиционный переключатель, позволяющий вести огонь одиночными, «тройками»[69] и непрерывной очередью. Темп стрельбы, как и у оригинального ППШ, был высок[70]. Он получился даже выше, чем у оригинала, благодаря чему плотность очереди из такого агрегата изрядно повысилась. Использование патронов .360 Mars, приближающихся по своим характеристикам к знаменитому немецкому 7,92×33 Kurz[71], существенно подняло дальность и действенность боя. Конечно, не «штурмгевер» вышел, но уже далеко и не классический пистолет-пулемёт. На 400 и даже 500 метров он мог вполне уверенно работать одиночными выстрелами, в режиме самозарядного карабина. А на дистанциях до 300 метров им уже можно было продуктивно оперировать как автоматическим оружием.

Т-образный трубчатый приклад регулируемой длины, наклонная пистолетная рукоятка, перфорированный (как и в ППШ) кожух ствола, дульный тормоз-компенсатор (у ППШ передний скос кожуха работает в основном как компенсатор, но слабо – по сравнению с конструкциями посложнее – тормозит отдачу), передняя рукоятка и большой «барабан» патронов завершали образ. Такая тяжёлая «пушка». Плюс обвес, куда штатно вошёл специальный фонарик, облегчающий зачистку затемнённых помещений. Суровая машинка. Серьёзная. По тем годам уж точно. И ею вооружена добрая половина бойцов штурмовых групп…

Штурм вёлся без излишнего героизма.

Осторожно.

Аккуратно.

При подавляющем огневом превосходстве, создаваемом локально. Пулемёты и 37‐мм гранатомёты долбили по окнам и бойницам, вынуждая противника отойти или укрыться. Под прикрытием огня подходили штурмовики, и это становилось началом конца. Гранаты чередовались с плотным огнём из скорострельного личного оружия. Пленные были не нужны, как и лишние потери. Поэтому зачистка зданий и помещений превращалась в одну сплошную череду взрывов гранат, прерываемых кратковременными всплесками перестрелок. Очень кратковременными. Обычно просто одиночные выстрелы по контуженым, раненым или убитым. На всякий случай. Для контроля. Из-за чего на фоне канонады, устроенной 340‐мм орудиями тяжёлых мониторов, не только Изабелла, но и многие не замечали штурма…

Тем временем в Санкт-Петербурге был очень непростой разговор.

– Ваше Императорское Величество, – не унимался Ренненкампф. – Вы играете с огнём!

– Друг мой, вы излишне переживаете.

– Это война! Большая и серьёзная война! И для победы в ней нужно использовать все возможные ресурсы!

– Война – это продолжение политики иными средствами. Это просто инструмент для решения тех или иных экономических или хозяйственных задач. Не более.

– Что вы такое говорите?!

– И я не хочу, чтобы после победы от моей страны остались одни руины. Зачем мне нужна такая победа? Вам – понятно. Вы раб лампы и мыслите категориями войны. Но ещё Талейран говорил, что война слишком серьёзное дело, чтобы доверять её военным. Вы слишком увлекаетесь! Вы превращаете всё в войну ради войны. А это недопустимо.

– А допустимо будет, если немцы всё-таки проведут мобилизацию и раздавят нас как лягушек паровым катком?

– Вы настолько не верите в нашу армию? Серьёзно? Или столь высоко оцениваете германскую?

– Я не пренебрегаю численным превосходством, Ваше Императорское Величество. Бог на стороне больших батальонов.

– При прочих равных.

– Что, простите?

– Я говорю, что Бог на стороне больших батальонов при прочих равных. Чтобы компенсировать недостаток численности, применяют разные ухищрения – от занятия выгодной позиции до лучшего вооружения личного состава. Самым известным примером правильно занятой позиции являются триста спартанцев. Это всего лишь легенда, но она прекрасно иллюстрирует, насколько ничтожным может оказаться даже категорическое численное превосходство, если ты грамотно используешь рельеф и свои сильные стороны. Второе же не менее ярко демонстрирует сражение у Роркс-дрифт.

– Но там были дикари!

– А чем дикари в том случае отличались от цивилизованных людей?

– Всем!

– Это неверное утверждение. И там были мужчины, и там. То есть как минимум анатомически в своей основе они не отличались.

– Вы же поняли меня.

– Понял. Именно поэтому и пошутил. Битва при Ляо-Яне, где вы сами командовали – тоже, я полагаю, не в счёт?

– Там же были японцы!

– А потом, во время второй битвы у Ялу, что, тоже были японцы?

– Нет, но…

– Что «но»? Чем цивилизованные люди отличаются от дикарей? Отличие базируется на трёх китах: организация, выучка и снаряжение. Так? Так. Дай дикарям организацию, выучку и снаряжение, как у цивилизованных людей, и ты их не отличишь.

– Есть национальные различия…

– Которые лишь слегка корректируют ситуацию, но не более. Главное же заключается в другом. Мы в плане организации, тактики, выучки и снаряжения существенно превосходим немцев и австрийцев. Бои первых дней показали это в полном объёме. И я не вижу смысла в том, чтобы в угоду миражам рушить экономику России. Или вы забыли про экономику? Пусть катится колбаской по Малой Спасской! Ведь голод будет потом. И разруха тоже. Потом. Зато сейчас мы людей спасём немного. Так, что ли? Ну а что? Люди же погибнут! Уже сейчас. А то, что будет потом, не важно. Даже если в десять раз всё хуже – это произойдёт потом. А слеза ребёнка – вот она, уже катится. Как же вы можете пройти мимо? Вы что, бессердечный человек?

– Нет, – нахмурился Ренненкампф. – Я не это имел в виду.

– А что вы имели в виду? Золотое правило разумности – не делать того, что приведёт к ещё большим проблемам. Не поддаваться эмоциям. Что позволено Юпитеру, не позволено быку. Но зато с них и спрос выше. Обыватель может себе позволить простые человеческие эмоции, сострадание и прочее. А тот, чьи решения определяют судьбы миллионов, такой роскошью не обладает[72]. Он должен уметь спокойно смотреть на гибель тысяч, если понадобится сотен тысяч, чтобы спасти миллионы. Ибо Империя – превыше всего. Империя. А не его ничтожные страсти, которым он жаждет уступить и побежать творить всякую фигню.

– Николай Александрович, но солдаты же гибнут… Сердце кровью обливается.

– Работа солдат и офицеров сопряжена с высоким риском для жизни. Они могут погибнуть. Риски есть всегда – и немалые. И чтобы они ни в чём не нуждались, им нужен тыл. Хороший тыл. Крепкий. И спокойный. Чтобы там и с продовольствием беды не было, и с порядком. Вы же хотите поднять народное ополчение в погоне за численностью войска. А это не только разрушит тыл, но и лишит Россию того военного преимущества, каковым она обладает. Пока что наши бойцы лучше всего вооружены, организованы и применяют наиболее продуктивные тактики. Это следствия использования профессиональной армии. Не нужно их сильно и быстро разбавлять мобилизованными… иррегулярами, которых волею судьбы оторвали от их профессии и отправили заниматься вещами, о которых они знают лишь понаслышке. Да, потери в армии есть, и их нужно восполнять. Да, какие-то тыловые и второстепенные задачи не требуют столь серьёзных профессионалов. Но для решения этих вопросов проводить тотальную мобилизацию не требуется. Достаточно будет и ограниченной.

– А если вы… да и мы все в этих оценках ошибаемся? Что, если немец окажется сильнее, а наша армия не сдюжит?

– Тогда, друг мой, придёт время заключать мир, а не пытаться, надрывая задницу, превозмогать. Что, сейчас идёт война на уничтожение или истребление наших людей? Нет. Это просто война. Одна из многих. И нужно иметь ясное понимание: зачем и какими силами её нужно проводить. Смысла в войне любой ценой сейчас нет и не предвидится, понимаете? Да, конечно, я могу начать тотальную мобилизацию и провозгласить войну любой ценой до победного конца. Но ради чего? Что мы такого большого должны будем получить в качестве приза, чтобы вот так надрываться?

– Но… мда…

– Война, Павел Карлович, – с мягкой улыбкой произнёс Николай Александрович, – это просто инструмент. Как лопата. Вы можете взять лопатку и аккуратно вскопать земли под грядки, чтобы посеять на них редиску. А можете накопать бесформенных котлованов, увлёкшись самим процессом копания. Нам нельзя увлекаться. Ни мне, ни вам. Думаете, что я не хочу поднять всю страну на Великую войну и втоптать Германию с Австро-Венгрией в грязь? Хочу. Так же, как и вы. Но я контролирую свои страсти. О чём и вас прошу. Вы – министр. Вы не солдат. И думать должны как министр, то есть как руководитель, отвечающий за важный, но не единственный аспект жизни общества и государства…

Глава 10

1914, апрель, 22–24, где-то в Западной Пруссии

Не удалось Семёну Янковскому уйти на покой. Не отпустили. Не успел выбраться из Германии, как с ЧВК новый контракт заключили.

Едва не психанул.

Устал.

Просто устал от войны.

Три месяца отпуска пообещали после этой операции. А пока очень надо. Немец уж больно несвоевременно зашевелился. Не успевают взять Кёнигсберг. А пока он держится – целая армия Имперской гвардии скована по рукам и ногам. Вот все три ЧВК да отдельный корпус Лейб-гвардии в бой и бросают. Других резервов нет. Просто нет. Поднятые по мобилизации дивизии Имперского резерва пока ещё только приводили в порядок. И всё, на что могла рассчитывать Имперская гвардия – это маршевые роты пополнения, исправно поступавшие в войска. А ими сыт не будешь. Да, они полностью снаряжённые и более-менее готовые к бою ребята. Но их и количественно очень мало, и организационно совершенно недостаточно. Рота не дивизия и даже не полк. Тем более маршевая. Там ни офицерского штата, ни сработанности. Просто россыпь вооружённых людей. Поэтому у командования просто не было выбора. Семён же, не желая во всём этом участвовать, попытался покачать права. Но командир ему вспомнил жену. Ту самую, которую по контракту он должен был убить там на просторах Персии. А ему пошли навстречу, понимая, что надо… действительно надо. И он с нею счастлив. Разве не должен отплатить услугой за услугу? А сейчас надо уже им. И положение действительно очень поганое…

– Да что там произошло?! Что за мельтешение?!

– По Нижней Висле размазана вторая армия Северного фронта. От наших старых границ до Данцига. Его же и осаждает. Немцы, кое-как введя в оборот повреждённые мосты, уже успели сконцентрировать в Западной Пруссии крупные силы. По предварительным оценкам – до трёхсот тысяч, возможно, больше.

– И зачем вам я? Ребята в обороне у реки могут долго стоять.

– Ты уйдёшь – и всё, твоего подразделения нет. Сработанные ребята без хорошего командира – просто толпа. Тело без головы. И кого бы я ни поставил – потребуется время. Вероятно, продолжительное. А у нас его нет. Никакого. Так что твой уход – считай, четверть нашей компании в минус.

– Понимаю, – угрюмо кивнул Янковский. – Но зачем ему, – кивнул он куда-то наверх, – мы? Имперская гвардия, особенно если её подпереть корпусом Лейб-гвардии, легко удержит наши позиции у реки. Немец их с берега реки не сковырнёт.

– По оперативным данным, немцы будут наступать в междуречье Варты и Вислы, создавая угрозу для флангов Северного и Центрального фронтов. Выйдя вот сюда, – указал командир ЧВК на карту, – они обрежут снабжение первой армии Северного фронта. А вот сюда, – снова ткнул он пальцем в бумажку, – добьются окружения Центрального. Тем более что с юга вот так, – чиркнул он ногтем по карте, – двинутся части Австро-Венгрии. Таким образом, если немцам удастся задуманное, то они смогут окружить 2‐ю армию Северного фронта и весь Центральный фронт.

– Хреново, – чуть помолчав, наконец выдавил из себя Семён. – Этот же контракт – верная смерть. Вы думаете, что мы и отдельный корпус Лейб-гвардии сумеем их остановить? Триста тысяч? Не смешно.

– Все три ЧВК и отдельный корпус Лейб-гвардии действуют только в междуречье Варты и Вислы. Австрияков силами Центрального фронта придержат. Да и Южный фронт должен усилить давление, оттягивая часть сил на себя. Ваша задача не остановить. Ваша задача их замедлить. Выиграть время.

– А французы? Уже, считай, месяц прошёл как война началась. Чего они медлят?

– Мне это не известно.

– И всё же?

– Скажем так. Мне сказали на них не рассчитывать. Вообще. Даже не учитывать их как гипотетический фактор.

– Ясно… – ещё мрачнее произнёс Янковский.

– Семён – ты нужен нам всем. И прежде всего ты нужен ребятам, которых положат без тебя. В такие моменты и проверяется человек. Ты нужен здесь. Ради Арьи.

– Ради Арьи? Это же абсурд! Ты же задумал оставить её вдовой!

– Я буду с вами. Как и всегда. И если умирать, то прятаться за спинами не стану. Или ты думаешь, что моя жена обрадуется тому, что окажется вдовой? Ты ведь её хорошо знаешь. Скажи. Обрадуется?

– Извини. Я очень устал. Иногда глупости говорю. Ты бы знал, как я устал… мне сейчас хочется только одного. Добраться до дома. Обнять жену. Да так и лежать, прижавшись к ней, в тишине и покое… не думая ни о чём.

– Три месяца отпуска. Сразу как это дело закончится. Я обещаю. Лично Император обещал вывести нас на отдых.

– Деньги как обычно?

– Нет. Десятка.

– Ты серьёзно?! – удивился Семён. – Десятикратный коэффициент?

– Да.

– Твою мать… – тихо, почти шепотом произнёс Янковский. – Нас точно там всех поубивают…

Три ЧВК вышли вперёд в качестве авангарда, а отдельный корпус Лейб-гвардии начал готовить оборонительные позиции. В чём ему немало должны были помочь несколько бригад рабочих, оснащённых паровыми экскаваторами и бульдозерами. И даже парочкой специальных канавокопательных машин, позволяющих быстро прокладывать трубы. Трубы сейчас были ни к чему, а вот траншеи возводить требовалось много и так стремительно, что счёт шёл не на дни или часы, а на минуты. Эти бригады были подтянуты с ближайших строительных объектов в Польше. Можно и больше подогнать, но они находились слишком далеко. А время поджимало.

Наёмникам не требовалось держаться, цепляясь за каждый клочок земли. Нет. Их задача – замедлить продвижение немцев по принципу эластичной обороны. Противник ведь наступал не на всём пространстве междуречья Варты и Вислы. Нет, разумеется. Противник двигался по дорогам, как и всякий другой. Вот тут-то его засады и встречали. Одна за другой. Огневые и только огневые засады. Никаких рукопашных схваток или перестрелок. Как правило, немцы даже не видели своего противника…

Пётр спокойно и мрачно крутил педали велосипеда и проклинал свою судьбу. Ко всему привыкаешь. К хорошему особенно. И если когда-то он радовался возможности пусть и вот так, но вырваться из нищеты, то сейчас тяготился своим положением. А велосипеды? А что велосипеды? Их как начали использовать на Кубе во время Испано-Американской войны, так и не прекращали. И не только велосипеды, но и веломобили, кардинально повышающие вооружённость их лёгких подвижных отрядов. На таких тарантасах даже по полям можно утащить намного больше оружия и боеприпасов, чем на своём горбу. Причём быстро и тихо. Кормить не требовалось сами железки: ни сеном, ни топливом. Сами же наёмники использовали компактные сухие пайки повышенной калорийности[73]. Поэтому велосипеды были очень неплохим выбором. Тихо, быстро, удобно… но в первую очередь, конечно, тихо.

Двигатели внутреннего сгорания не применялись из-за шумности и ненадёжности. Это в линейных войсках Имперской гвардии, наравне с масштабным применением велосипедов и паровой техники, шло внедрение и всяких там карбюраторных тарахтелок. Да и то – ограниченно. Слишком уж низкая у них была надёжность и крохотный ресурс. Что-то приличное показывали только достаточно тяжёлые двигатели, но их точно не было никакого смысла использовать в текущей обстановке. Император, конечно, прикладывал значительные силы, вливая выдающиеся ресурсы в это направление. Из-за чего тот же Нижегородский автомобильный завод Даймлера и Бенца был самым крупным в мире, выпуская массу техники. Но, пока, увы, только для гражданских нужд. Да и там ограничиваясь лёгким и сверхлёгким сектором, где современные «паровики» было не поставить. Не выходил у них пока Форд Т. Не выходил…

Занявшись совершенствованием паровых двигателей как важного эрзац-решения откровенно временного характера, Император, а точнее, группы инженеров и технологов, сведенные им в НИИ и опытные мастерские, добились поистине удивительных результатов. Сначала занявшись огнетрубными котлами среднего давления, их быстро довели до ультимативного качества благодаря «не экономии на спичках», то есть применив легированные стали и массу перспективных решений. Да, на первый взгляд это всё выглядело дороже. Но делало котлы надёжнее, компактнее и производительнее – при сохранении удобства обслуживания. А потом началась эпоха аммиака: он к 1914 году заменил воду в большинстве паровых машин Российской Империи. Новых, разумеется. А те, как несложно догадаться, стремительно вытесняли все старые, более тяжёлые, крупные и менее эффективные. Конечно, «махнули не глядя» далеко не всё. Но в целом переход произошёл. Аммиачные котлы компактнее, легче и существенно эффективнее. На этом, впрочем, не остановились, начав внедрять компактные автоматические котлы высокого давления на жидком топливе. Нет, угольные и дровяные котлы среднего давления никуда не делись. Они были очень важны и полезны, выпускаясь массово. Но именно эти новые «испарители» высокого давления с малым объёмом рабочего тела открыли для паровых машин новые горизонты. Параллельно же шло совершенствование и непосредственно двигателей, что позволило к 1914 году практически повсеместно перейти к прямоточным поршневым машинам и паровым турбинам.

Совокупно эти меры, как и начало массового строительства паровой техники, вытеснили ДВС на обочину. Слишком уж они были ненадёжны в те годы и обладали смехотворно маленьким ресурсом. Поэтому применялись только там, где можно обыграть их компактность. По дорогам же России уже достаточно массово бегали сёдельные тягачи[74] и грузовики с паровыми двигателями. Частью – на твёрдом топливе, а частью – на жидком. И последние, к слову, были крайне непривередливы, питаясь практически любыми горючими жидкостями: от сырой нефти и мазута до спирта и подсолнечного масла. Форсунки подрегулировал под вязкость – и всё. А ведь тот же бензин в те годы был копеечным топливом, что, к слову, в немалой степени определило успех ДВС. Почему копеечным? Так отходом он был в выгодном производстве керосина. Как и мазут. Куда их применять-то? Вот и нашлось.

Паровая техника расцвела как никогда, породив этакий Ренессанс стимпанка, совмещающий в себе массу синкретических элементов. Взять те же паровозы. Вроде продукт эпохи. Но какими они были! Например, основной магистральный локомотив России. Огнетрубный котел среднего давления. Надёжный и удобный в обслуживании. Но довольно компактный и вместо воды – аммиак. Отработанный пар, как следствие, уходил не в атмосферу, а в конденсатор. Ожидаемо. Но дальше – неожиданное. Паровая машина – V‐образная прямоточная, шестицилиндровая[75] с единым коленчатым валом, расположенным под котлом. То есть компактный котёл размещался в развале цилиндров. Такая компоновка кроме очень высокого для классических паровых машин КПД давала ещё одно преимущество: привод колёс шёл через карданный вал. От коленчатого вала уходили карданы к передней и центральной тележкам, а от центральной крутящий момент передавался на заднюю, тендерную. Все эти три тележки имели по две пары колёс. При этом передняя и задняя тележки были поворотными, что позволяло этому в общем-то довольно длинному локомотиву очень аккуратно вписываться в изгибы путей, не разрушая их. Да и восемь ведущих пар колёс – это круто. Просто круто, позволяя иметь очень впечатляющий сцепной вес.

И этот локомотив – основной паровоз Российской Империи, выпускающийся крупной серией. Что и стоимость его снижало, и ремонт с обслуживанием облегчало. И так во всём. Куча всяких паровых машин, благодаря ряду конструктивных решений, заглянувших из будущего, на удивление крепко стояли на ногах и успешно конкурировали с другими видами двигателей.

Да, несмотря ни на что, ДВС развивались, находя себе определённую нишу, будучи хоть и ломкими аппаратами с крошечным ресурсом, но по-настоящему компактными[76]. Во всяком случае в нише малых мощностей с ними новые паровые двигатели не могли конкурировать. Пока или вообще – непонятно. Сам Император терялся в оценках, так как не ожидал столь кардинального искажения технической истории из-за своей инициативы. Вкладывался в развитие ДВС, но пока не видел никаких радужных перспектив в разумные сроки.

Намного лучше складывались дела у электродвигателей: они оказались незаменимы в промышленном производстве[77]. Но магистральным трендом, во всяком случае, в России были паровые двигатели. Самые разнообразные. Что оказывало своё категорическое влияние на всё…

Наёмники хотели, но не могли использовать «тарахтящую» технику с ДВС, чтобы не выдавать своих манёвров звуком. Паровые машины, даже самые совершенные, к сожалению, для их задач тоже пока не подходили. Слишком тяжёлые и габаритные. А им иной раз приходилось перебираться по натуральным буеракам. Поэтому они использовали только велотехнику: как собственно армейские велосипеды, так и разнообразные веломобили, позволявшие им быстро перевозить оружие и боеприпасы. Да, не кавалерия и не мотопехота. Но они любой овраг могли достаточно легко форсировать, тупо перенеся свои транспортные средства на руках. Что было очень ценно в задуманной тактике.

Вот бойцы подкатывали к перелеску.

Пара наблюдателей ловко пробирались через это символическое препятствие из зарослей, больше скрывающее наёмников от лишних глаз, чем реально защищающее. Обнаружив противника, один из них возвращался назад, докладывал командиру отряда. Если ситуация слишком опасна, тот подавал сигнал обычным охотничьим манком и второй наблюдатель возвращался, а весь отряд двигался дальше. Если же всё было благоприятно, то к наблюдателю быстро протягивали провод и подцепляли к тому примитивные полевые телефоны. Параллельно разворачивались миномёты и шло спешное составление карточки стрельбы, с расчётом направления, возвышения и заряда. Плюс подготовка миномётных выстрелов.

И вот, по сигналу наблюдателя, резкий – на пределе скорострельности – артналёт. И тут же – спешная сборка. Провод телефонный скрутить. Миномёты погрузить. Бойцов усадить. И ходу. Ходу. Ходу.

Немцы, постреляв и посуетившись, выдвигали отряд для проверки потенциальных позиций противника. Но находили там только пустые ящики от миномётных мин, окурки, слегка притоптанную траву и несколько фекальных кучек в качестве доказательства того, что здесь кто-то был, причём совсем недавно. Ну и следы велосипедов. Особенно если грунт был влажным и протектор хорошо отпечатывался.

– Чёртовы спортсмены… – рычал в очередной раз германский фельдфебель или даже лейтенант, командующий передовым отрядом. Но ничего поделать не мог.

Иногда пытались догнать и покарать отрядом кавалерии. Но заканчивалось это плохо. Потому что у бойцов кроме 60‐мм миномётов были и 37‐мм гранатомёты и пулемёты, в том числе и станковые. Так что, заметив погоню, от которой не удаётся оторваться, наёмники останавливались. Разворачивались во всю свою огневую мощь. И угощали преследователей из всех стволов. Германские кавалеристы были вооружены очень слабо. Карабин, пика, сабля… у части пистолет. Да вот и всё. С таким вооружением много не навоюешь против столь сильно вооружённых противников. А что-то иное за столь сжатые сроки не придумать. Банально нет материальной части. Конная артиллерия и прочие средства усиления шли только на серьёзном организационном уровне – в кавалерийских полках и выше. Но с такими ребятами наёмники сталкивались выборочно, когда местность позволяла.

И ведь далеко не всегда подобные миномётные обстрелы были с фронта. Нередко наёмники обстреливали немцев и с флангов, а бывало, и вообще с тыла, вынуждая разворачиваться в боевые порядки и медлить, медлить, медлить. Почти непрерывно неся потери. Огромная, просто чудовищная махина накопленных Германией солдат буксовала и топталась на ровном месте. Они словно огромный медведь ревели от бессильной злобы и пытались угомонить пчёл, что жалили их со всех сторон. По чуть-чуть. Слегка. Едва заметно. Но это мешало им продвигаться вперёд. Из-за чего они теряли время: оно в сложившейся обстановке работало против них.

А ещё в линии непосредственного соприкосновения работали снайперы. Не егеря, что действовали непосредственно в боевых порядках пехоты. Нет. Именно снайперы. Настоящие снайперы. Их начали готовить сразу после окончания Русско-Японской войны, отбирая талантов и самородков по всей стране и не только. И вот их-то и стянули специально со всех трёх фронтов и даже из резерва Ставки, бросив на прикрытие наиболее опасного направления.

Каждый такой снайпер действовал с небольшой группой обеспечения из пяти человек. Перед ними была поставлена простая как мычание задача – уничтожение германских офицеров. Простой отстрел. Как куропаток. Казалось бы, мелочь? Однако падёж офицерского состава в наступающих войсках Райхсхеер приобрёл просто ужасающий масштаб. Из-за чего войска, и без того постоянно тормозящие из-за бесконечной череды засад, стремительно теряли управляемость и организованность.

Снайперы, кстати, также ездили на велосипедах. Хороших таких, добротных армейских велосипедах. Крепких. Основательных. Очень чем-то похожих на швейцарские армейские велосипеды тех лет, только имевших одну очень важную особенность – планетарную трёхскоростную коробку передач с одной нормальной и двумя пониженными скоростями. Всё-таки дура тяжёлая, да много всякого имущества тащить приходилось, что требовало снизить нагрузку на ноги бойцов. Не так быстро едут, да, но намного быстрее, чем пешком, и проще, чем на лошади, ибо кормить не надо и пулей не убьёт…

Часть 2

Vidi

Чем искушённее игра, тем искушённее соперник. Если соперник поистине хорош, то он загонит жертву в ситуацию, которой сможет управлять. И чем ближе она к реальности, тем ею легче управлять. Найди слабое место жертвы и дай ей немного того, чего ей так хочется. Отвлекай жертву, пока она корчится в объятиях собственной жадности.

Кинофильм «Револьвер»

Глава 1

1914, апрель, 28–29, Перемышль

Немцы продолжали наступать в междуречье Варты и Вислы, а австрийцы – на юге провинции Позен. Немцев «заняли делом» ЧВК и отдельный корпус Лейб-гвардии. А вот с «австрияками» вышла заминка. Центральный фронт был в известной степени раскорячен. Одна его армия наводила шорох в междуречье Варты и Одера, вторая частью поддерживала операцию Южного фронта в Галиции, а частью блокировала австрийцев… силами всего одного корпуса. Да, Имперской гвардии. Но не Лейб-гвардии, а просто. И без авангардного подкрепления безумно кусачими ЧВК. Так себе история. Австро-Венгерская армия не выглядела слишком уж могущественной. Но её тупо было много. И она на удивление проявляла излишнее упорство. Плюс – артиллерия. Хочешь не хочешь, а австрийцы – не японцы. Техническое оснащение на голову лучше[78]. Да и грамотного персонала хватало.

Недооценили в Главном штабе австрийцев. Недооценили… Потребовалось срочно отвлекать австрийцев, начиная штурм Перемышля. Он был радикально слабее укреплён, чем Кёнигсберг… но всё же являлся очень мощной крепостью…

Старший ефрейтор Джугашвили невольно вздрагивал каждый раз, как там, от подведенных железнодорожных путей, били пушки. Сильно били. Крепко. Ему постоянно казалось, что не по австрийцам, а по нему. Каждый раз. Слишком уж этот обстрел действовал на нервы. И не только ему. Вон – рядом все вздрагивали. Кто-то практически сдерживал себя, и эту реакцию мог заметить только внимательный взгляд наблюдателя. А кто-то не стеснялся своего страха. Отдельные же так и вообще молились. Иосиф же крепче сжимал свой ручной пулемёт, словно это было то последнее бревно, благодаря которому он ещё держится на плаву.

Прошёлся командир батальона, хмуро осматривая бойцов. В сопровождении ротного, что сопровождал его на своём участке. Взводный бодро козырнул, несмотря на слегка дрожащие колени, и попытался доложиться, держась лихо, но комбат отмахнулся. Он смотрел на солдат. Шёл и вглядывался в лица. Молча.

Иосиф едва заметно улыбнулся. В усы.

Прошло ещё минут пятнадцать. И всё затихло. Ни выстрелов. Ни разрывов. Так тихо, что в ушах зазвенело.

И тут же «заголосили» свистки унтеров, поднимая бойцов в атаку.

– Вперёд! Пошли! Пошли!

И они пошли.

Молча.

Тихо.

Сначала одно отделение перебегает и падает на землю. Потом второе. Третье. Четвёртое. И снова первое, начиная цикл заново.

Никто не стреляет.

В воздухе пыль, оседающая после разрывов.

И вот, когда до крепостных укреплений уже осталось метров сто двадцать, по ним открыли огонь. Плотный огонь. Из станковых пулемётов.

От русских позиций отозвались крепостные ружья и гранатомёты. Но они явно запаздывали. Да, пулемёты «загасили», заставив замолчать. Но то тут, то там начиналось лавинообразное нарастание стрельбы из индивидуального оружия.

Прижали.

Ни подойти, ни отойти.

Иосиф, стиснув зубы, вжимался в землю, проклиная тот день, когда «сел за баранку этого пылесоса». Это всё Като[79]. Это она его подбила. Он ведь не хотел. Было страшно, аж жуть. Пули, казалось, пролетали так быстро, что ещё чуть-чуть, и погладят. Но он держался.

Подключилась русская артиллерия.

Минута – и сплошная стена разрывов вновь накрыла австрийские укрепления. Иосиф в этот момент едва сдержался от естественной физиологической реакции. Одно дело, когда тяжёлые фугасы взрываются вдали, а другое дело – в полутораста метрах. Особенно после всего этого нервного напряжения. Но выдержал. Закусив губу до боли, но выдержал.

Артналёт прекратился так же внезапно, как начался. И от русских позиций зазвучали рожки, играющие наступление. Рядом же оживились бойцы. Вот первое отделение по приказу командира взвода пошло вперёд… и попало под длинную пулемётную очередь, его почти полностью выкосившую.

А потом ещё.

Австро-венгры не собирались отходить. Они переждали обстрел на местах и включились в бой сразу, как только взрывы прекратились. Да и пулемёты оказались не уничтожены, а подавлены… да и то – так…

Джугашвили осторожно выглянул из-за неровности грунта, скрывающего его от прямого прострела. Сразу бросились в глаза отдельные цели – станковые пулемёты. Отсюда их было хорошо видно. И мелькающие головы обычных солдат. Он осторожно подтянул к себе свой ручной пулемёт. Выставил его и, прицелившись, всадил весь магазин в замеченное им пулемётное гнездо. Да, пулемёт прикрыт щитком. Но ствол в водяном кожухе. А значит, его можно повредить. Да и пробиваемость 8‐мм пули на такой дистанции неплоха. Можно расковырять щиток.

И тут же ему пришлось нырять обратно, за укрытие. Потому что по нему, казалось, начали стрелять все австро-венгры в мире. Сразу. Из-за чего земля перед его естественным укрытием буквально вскипела от пуль. Пулемёт пришлось оставить как есть. Просто резко откатываясь назад. И эту железку тут же накрыло пулями. Тут повредило, там… в общем приводя в негодность.

Он оглянулся.

Второй номер лежал рядом и смотрел в небо пустыми глазами. Поймал пулю лбом. Рядом, в этой канаве, находилось ещё пятеро бойцов отделения в крайне нервном виде. Живые. Но ни командира, ни ещё пары оставшихся солдат он не наблюдал.

Отрефлексировать и толком обдумать ничего не получилось. Начался новый артналёт. А с позиций зазвучали уже звуки отступления.

Тряханув головой, Иосиф, на правах старшего в этой канаве, прохрипел:

– Как закончат стрелять – бегом. К своим. Пригнувшись. Поняли?

– Поняли, – нестройным хором ответили бойцы.

– Полсотни шагов, и падаем. Ясно?

– Ясно.

– И ждём нового обстрела, под которым и отходим…

Все поняли. Послушались. И побежали, как и условились. Сразу, как выстрелы и разрывы прекратились. И Иосиф вскочил, побежав вперёд. Но тут заметил офицера какого-то краем глаза. Тот пытался встать, но явно не мог это сделать, имея рану ноги. Поэтому, рванув к нему, он подхватил его руку, закинул себе на плечо и рывком поставил на ноги. В таком виде они и похромали в сторону русских позиций. А как зазвучали австрийские пулемёты, упали на землю и залегли, в надежде, что их не зацепит. Специально упали так, словно их подстрелили. Обвалились кулями. Это Иосиф предложил сразу, надеясь, что так они не привлекут к себе особого внимания.

Чуть позже начался новый артобстрел. И Джугашвили с командиром соседнего взвода кое-как доковылял до своих. Разве что в самом конце его зацепило пулей в руку. Но он устоял и офицера не уронил…

Его «обслужили» прямо в траншее. Слегка зацепило. Не страшно. Обработали рану, обеззаразили, перевязали. Позволили закурить…

Но не успел он дух перевести, как прибежал этот «неврастеник» со своими людьми. Снимать начал. Вопросы задавать. Они с ним и раньше пересекались, когда тот освещал работу профсоюзов и наиболее вопиющие нарушения работодателей. Но Джугашвили думал, что этот кадр где-то на севере. Однако – нет. Видимо, как зайчик скачет по театрам боевых действий. Не любил он его. Не любил. Почему? Кто знает. Но испытывал лёгкое не то омерзение, не то раздражение.

– Иосиф, вы вынесли на себе раненого командира с поля боя. Вы совершили подвиг! Что вы чувствуете?

– Рука болит.

– И всё?

– Ещё недурно было бы обеда отведать.

– Но как же так? Вас на поле боя коснулась благодать Святого Георгия. Ведь совершили подвиг, совершенно точно достойный креста или даже ордена. И ничего не чувствуете восторженного?

– Полагаю, что Святой Георгий – зрелый муж, а не восторженный юнец. Это была сложная и страшная атака. Явно неудачная. Когда мы отходили, я увидел раненого боевого товарища. Он не мог сам идти. Офицер он или солдат – мне было не важно. Я просто помог ему добраться до своих. И так поступил бы любой на моём месте. А сейчас вы меня извините, но я хотел бы сходить к полевой кухне, покушать горячего, получить свои пятьдесят грамм и поспать. Очень рука болит. Ранение нестрашное, сквозное, но болит оно от этого не меньше…

С этими словами Иосиф встал и, чуть пошатываясь, отправился к полевой кухне. А «неврастеник» начал, чуть закусив кончик языка, писать о мистической компоненте подвига. Ему невероятно понравилось то, что сказал этот грузин. Это только убедило Адольфа в сверхъестественной природе таких поступков. Ведь гордость – грех. А значит – что? Настоящий герой не должен бегать и на каждом углу кричать о своих подвигах. Да и удивительное внутреннее спокойствие, какое всеми силами демонстрировал Иосиф, ему тоже пришлось по душе. Он прямо влюбился в этот образ, который они вместе только что сочинили…

А наутро следующего дня штурм закончился. Просто закончился. Как и осада.

Не имея ни малейшего желания стачивать свои войска в бесконечных штурмах, Его Императорское Величество распорядился применить «малышей». Большие бомбы массой по двадцать тонн каждая. Их было изготовлено очень немного. Но всё равно их все загрузили в дирижабли, что базировались возле Варшавы, и отправили в Перемышль, добрав оставшуюся грузоподъёмность бомбами помельче.

Часов в десять утра 29 апреля в небе рядом с крепостью появилась небесная эскадра этих, разукрашенных под чудовищные акулы, воздушных судов. Они шли кильватером. Высоко. Но их размеры позволяли недурно разглядеть их даже невооружённым глазом.

Все солдаты на русских позициях побросали, если могли, свои дела и уставились на это чудо. Когда ещё им удастся посмотреть на столько военных дирижаблей одновременно? А операторы Адольфа крутили ручки кинокамер, снимая их подлёт.

Зрители собрались.

И шоу началось сразу, как только головной мателот подошёл к крепости. От него отделился какой-то крупный предмет и полетел вниз. Секунда. Другая. Третья… Двадцатая… Двадцать пятая… Полторы минуты… две… две тридцать…

И взрыв.

Нет. ВЗРЫВ!!!

Он потряс всех присутствующих. Это было что-то невероятное. Казалось, что вся крепость разлетится в пыль от такой мощи. А следом ещё, ещё и ещё. Эти чудовищные взрывы следовали один за другим, обильно сдабриваясь своими друзьями поменьше – от бомб в пятьсот и тысячу килограммов, просто теряющихся на фоне этих титанов. Они выглядели мелкими, едва различимыми пуками[80].

Флот дирижаблей прошёл. Заложил правильный разворот. И начал уходить обратно – к Варшаве. Но на него никто не смотрел теперь. Все смотрели на крепость. А точнее – на её руины.

Но долго рассиживаться людям не дали.

Раздались свистки унтеров, и Имперская гвардия опять перешла в наступление. В бой пошёл и Иосиф. Как легко раненный, он сам был вправе решать: оставаться в тылу или всё-таки идти в бой. Пулемёт выдали новый. И тащить его было очень непросто. Но он, стиснув зубы, всё равно шёл вперёд. Тем более что, учтя опыт вчерашней атаки, никто не медлил. Имперская гвардия просто рвалась, стараясь как можно скорее достигнуть укреплений… того, что от них осталось.

Но это было излишним.

Люди в крепости оказались либо убиты, либо ранены, либо контужены. Без исключений. Поэтому никто внятного сопротивления оказать не мог.

Это всё выглядело страшно. Очень страшно.

Адольф со своей группой операторов в этот раз также побежал в атаку. Теперь ходил с бледным видом. И всё шептал о каком-то гневе богов.

Камни были расколоты. Здания лежали разваленные. Чудовищных размеров дымящиеся воронки. И люди… он никогда не видел людей в таком состоянии. У кого-то были полные ужаса, ничего не видящие глаза. А у кого-то пустые, лишённые всякой осмысленности. Какие-то австрийские солдаты сидели и как-то дёргались в своём ритме, словно заевший механизм. Кто-то так и вообще сидел и пускал слюни с самым что ни на есть блаженным видом. Были и те, кто пережил бомбардировку нормально. Ну… относительно нормально. И даже пытался сопротивляться. Что непросто даже с лёгкой контузией. Однако наибольшее впечатление на Адольфа произвели именно эти – психологически сломанные – люди. И он снимал их, снимал… невольно пропитываясь тем чувством ужаса, который они испытали…

Крепость Перемышль пала.

В самом прямом смысле слова пала. Потому что после ТАКОЙ бомбардировки её нужно отстраивать едва ли не с нуля. Но главное – другое: целая армия Южного фронта, что сдерживалась этим укреплением, освободилась. И смогла пройти вперёд, создав угрозу флангового удара и даже тылового охвата австро-венгерским войскам, ведущим наступление в Позене. Что вынудило тех остановиться. Развернуться. И попытаться что-то предпринять в этой крайне неприятной обстановке. Слишком неожиданно быстрым оказалось падение столь мощной крепости. В Вене рассчитывали, что она сможет продержаться как минимум месяц, а то и больше. Они ведь тоже вкладывались в её укрепление, как немцы в Кёнигсберг. В существенно меньшей степени. Но так и «королевский город» считался вовсе неприступным, а Перемышль – одной из самых сильных крепостей Европы… ну и, как следствие, и всего мира…

Глава 2

1914, май, 2, Санкт-Петербург

Раннее-раннее утро. Или, скорее, ночь, чуть за полночь.

Николай не спал.

Он расхаживал по своему кабинету, время от времени останавливаясь и рассматривая карту мира с множеством значков. Французы, очевидно, решили его кинуть. Прошёл месяц с начала войны, а они продолжали кормить завтраками.

Условия договора были просты.

В случае начала войны Франции или России с Германией или Австро-Венгрией союзник обязан выставить не позднее месяца такие-то войска. Французы выставили. Ровно столько, сколько было оговорено. На германской границе. И даже её перешли, обозначив своё присутствие. Но на этом всё. Просто всё. Никаких боевых действий они не вели. Поэтому Германия и Австро-Венгрия всей своей мощью навалились на Россию.

Свинство? Несправедливость?

Нет. Просто политика.

Никому из европейских игроков не была нужна сильная Россия. А она стала слишком сильной в последнее время. Это пугало и настораживало. Впрочем, если положить руку на сердце, то никому в этом мире не был нужен кто-либо сильный, кроме них самих. Всё остальное – просто риторика лицемеров или ситуативные решения.

Николай вышагивал и думал.

Италия выбирала. Турция выбирала. Испания хотела бы поучаствовать, изначально, но теперь вряд ли просто так вступит. Осторожничать будет. Великобритания? О да – этот монстр тоже выбирал: за кого и как вступить. По сути, никакой внятной армии у Туманного Альбиона не было. Но – и это важно – у неё имелись чудовищные по размеру колонии с огромным населением. И что-что, а поднять толпы туземцев, кое-как их вооружить и отправить воевать они могли. Хуже того, они могли воспользоваться ситуацией и начать «решать вопросы» у персов или абиссинцев. Ведь Россия прямо сейчас их не сможет защитить. Англичане в этой войне были главными выгодоприобретателями. Пока. Имелись ещё и США, но после поражения в Испано-Американской войне они сидели очень тихо. И боялись связываться с европейскими армиями. Просто боялись. Урок на Кубе и Филиппинах оказался для них очень болезненным и унизительным.

Дипломаты Императора делали всё возможное, чтобы предотвратить вступление в войну Турции и Италии. Но результат был не очень хорошим. И та, и другая сторона преследовали свои цели и ждали, когда война качнётся в сторону победителя.

Падение Перемышля стало очень громким событием. В считаные дни фотографии дымящихся руин на месте некогда грозной крепости облетели весь мир. И породили панику. Ведь что мешало русским так проутюжить, например, столицу своих неприятелей? Газеты просто ревели о «небесной угрозе» и «варварских методах ведения войны». Дескать, «русский медведь» разбушевался. В том числе и во Франции.

Николай вышагивал и думал.

Его мысли лихорадочно крутились в голове, балансируя на грани паники.

Он не хотел проводить тотальную мобилизацию. Да, она позволит в сжатые сроки поставить под ружьё несколько миллионов относительно неплохо подготовленных человек. Да, она позволит достаточно уверенно разгромить и Германию, и Австро-Венгрию, показав остальному миру ТАКИЕ клыки, что многие на годы задумаются о том, нужно ли с Россией связываться. Но тогда экономика страны просто рухнет в пропасть. Всё, что он столько лет так старательно делал, окажется уничтожено, сгорев в пожаре войны.

Мировой войны.

Да и народ может сломаться.

При этом ни Россия, ни её народ от такой победы не выигрывали ничего. Вообще ничего. Ну, если свести дебет с кредитом и посмотреть на общий итог, он получался бы чудовищным минусом. И при формальной победе это было бы поражением. Страшным поражением.

Его, конечно, можно компенсировать. Можно. Но нужно ли? Ведь русским войскам придётся оккупировать земли противника и самым отчаянным образом их ограбить. Всё, что можно будет унести – вынести. От излишков продовольствия до редких, ценных зданий: их нужно будет разобрать, перевезти и собрать на новом месте. Да и людей тоже придётся забирать. Молодых и здоровых юношей и девушек вырывать из региона и насильно перегонять в Россию на поселение. И на работы. Поселяя не кучно, а вперемежку с местными. Для пригляда.

Всё это можно было делать. Но нужно ли? Каковы будут последствия таких поступков? Геополитические последствия.

Душно. Слишком душно. Николай расстегнул воротник. Не помогло. Распахнул окно. Вдохнул свежий ночной воздух, чуть освежённый недавним дождиком. Стало полегче.

Закрыв окно и занавески на карте, Император вышел в коридор, взял небольшое охранение и пошёл гулять. Пешком. Ночью. По пустынному спящему Санкт-Петербургу.

Тихо дошёл до Спаса на Крови, что у Екатерининского канала, и остановился напротив церкви. Прямо у набережной, облокотившись на парапет. Вода была черна и непроглядна. Словно там текла натурально живая нефть. Вязко. Тягуче. Он знал примерную глубину канала, но сейчас ему казалось, что тот бездонный. Просто бездонный. И какой-то нереальный. Мистический.

Где-то сбоку послышался звук подъезжающего автомобиля. Нормального автомобиля с достаточно мощным ДВС, гулко урчащего на низких оборотах. Где-то совсем близко. Хлопнула дверь. Раздались шаги вылезшего на брусчатку человека в явно подкованных сапогах.

Николай обернулся на источник звука, но там было пусто. Просто пусто. Фонари освещали набережную хорошо и полностью. Вон – прямо до Невского проспекта. И на ней не было не то что автомобиля, но даже и человека. Кроме пары бойцов охранения, распределившихся по периметру.

Безлюдно.

Хлопнула дверь храма.

Император удивлённо вскинул бровь. Дверь должна быть закрыта на замок. Но никого рядом не было. И главное – бойцы охранения как будто ничего этого не чувствовали.

– Допился, что ли? – тихо сам себе прошептал Николай. Помотал головой, отгоняя наваждение, и снова сосредоточился на своих мыслях.

Что делать?

Он мог выиграть, поставив на кон всё. Но он не хотел так играть. Не хотел совершенно. Отчаянно.

Николай потёр лицо руками и вздрогнул.

Опять хлопнула дверь храма.

Он развернулся и побледнел. От храма какой-то незнакомый мужчина в генеральском мундире тащил труп в дождевике. Достаточно молодой мужчина.

У парапета тот остановился. Огляделся. И тоже замер, прищуриваясь, вглядываясь в Николая. Так, словно он его или не видел, или едва различал. Достаточно молодой. Слишком молодой для генеральского мундира. На шее Святой Георгий. Да и вообще – иконостас впечатляющий. Сразу видно – боевой офицер. В принципе – форма и награды Российской Империи, но, приглядевшись, Николай увидел массу отличий и нюансов.

Этот незнакомец держал в руках кинжал, поэтому Император невольно извлёк пистолет и наставил его на визави. Но тишина. Тот помотал головой, с явным облегчением выдохнул. И, вспоров живот трупу, выкинул его вместе с дождевиком в канал. Утяжелив парой камней. Заметный всплеск, но охрана Императора даже ухом не повела.

Одёрнув форму, этот отмороженно выглядящий незнакомец вернулся в храм. Император, не убирая пистолета, последовал за ним. Подошёл. Протянул руку к кольцу. Потянул и… дверь открылась. Он был уверен, что храм закрывают. Но тот был открыт.

Николай вошёл и осмотрелся.

Догорали свечи. Тлели лампадки. Было душно и очень сально. Но внутри никого не было.

Император прошёлся по довольно небольшому пространству храма, гулко шагая в этой тишине. Заглянул в алтарь. И, взяв там бутылку церковного кагора, сел на ступеньках. Ему было очень не по себе. Впервые в жизни его посещали галлюцинации. Видимо, переутомился.

Хлебнул из горла.

– Дрянь… – сморщился Николай. Это приторно сладкое вино слишком отчётливо отдавало спиртом.

Тряхнул головой. И замер.

Перед ним был небольшой постамент с красиво украшенным гробом и толпа каких-то призрачных людей. Кого-то он даже узнал. Где-то едва различимым эхом звучит молебен. Едва-едва. Таким шепотом. И тут крышка гроба отлетела, чуть не придавив какую-то престарелую даму самого унылого вида. И из гроба выбрался тот самый молодой генерал. Выбрался. Прошёлся в алтарь. Прихватил оттуда бутылку кагора. Сделал несколько глотков.

– Ну и пойло… – воскликнул этот отмороженный молодчик и отбросил бутылку на пол, расколотив вдребезги.

Завязался краткий диалог. А потом этот мужчина запел песню «Норманны» от Княzz:

– Причалим ли мы к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам?..[81]

Хлопнула дверь храма, и видение исчезло, словно его сдуло порывом ветра. Последней развеялась эта наглая харя молодого генерала: его выряди в доспехи подходящие – сошёл бы за натурального викинга. Его лицо не то с усмешкой, не то с улыбкой растаяло словно улыбка Чеширского кота. Николай проводил взглядом остатки миража и обратил внимание туда, где гулким перестуком приближались явно женские ножки.

– Милый, что случилось? – спросила Клеопатра. – Я испугалась. Мне сказали, что ты пошёл гулять. Среди ночи. Почти без охраны. И… я в растерянности. Ты пьёшь? Но зачем? Тем более эту гадость.

– Действительно, – отбросив початую бутылку церковного кагора, произнёс Император. – Нужно обязать все храмы Имперского значения держать хорошее вино. Чтобы не позорить ни меня, ни веру. Чуть отвернёшься – и всё, снова на спичках экономят.

– Что случилось? Мне страшно. Ты такой странный.

– Я?

– Да, и тут мне очень не по себе. Пахнет жжёным мясом и потом. Даже ладан не перебивает. Что происходит?

– Путь до той звезды, что светит в небе ярче остальных, смертью нам грозит, но дело того стоит! Один – Бог войны – услышит в небе звон клинков стальных! Буря, лютый шторм нас только раззадорят! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны!

– Тебе плохо? – со смесью ужаса и участия в глазах произнесла супруга. – Что ты такое говоришь?

– Ты знаешь, мне кажется, я слишком увлёкся. Всё хочу сделать правильно, выверенно, умно. Выиграть разумно, малыми силами. Сберечь каждую жизнь, каждую копейку. Я, кажется, забыл изначальный смысл слова «Император».

– Ничего подобного! Твоя взвешенность многими очень высоко ценится. Люди любят тебя за то, что ты решаешь их проблемы.

– А кто решит мои? – слишком резко и жёстко произнёс он, вставая.

Клеопатра промолчала, чуть побледнев. Она НИКОГДА не видела супруга таким. Он казался диким… каким-то безумным… его взгляд пугал… его вид пугал… отчего она сделала несколько шагов назад. Неуверенно, но сделала.

– Ты же знаешь, что про меня болтают. Что не Император, а наседка, клушка, что всё квохчет вокруг своих цыпляток. Я о них беспокоюсь, а они – наседка. Дрянь… – процедил он, вкладывая в каждый звук столько эмоций… столько страсти… – Меня называют хитрым византийцем, а сами погрязли в интригах как дворняга в блохах. Врут. Врут. Хитрят. Предают. Твари! А в газетах что пишут? О кровожадном русском медведе, раззевающем свою пасть на Европу. И поливают помоями… непрерывно поливают помоями… Как же мне это всё надоело! Вот тут уже, – провёл он ладонью по горлу.

– Милый?

– Они хотят увидеть кровожадного русского медведя? Увидят. Хотят иметь дело с хитрым византийцем? Не вопрос. Они всё получат. Всё. Что заказывали. Все они… все… и эти, и эти… – прорычал Николай и быстрым шагом направился к выходу. Супруга отшатнулась. В глазах Императора пылали какие-то совершенно жуткие… чудовищные эмоции… страсти… а от него самого стало даже как-то иначе пахнуть… или не от него? Клеопатра даже чихнула от этих навязчивых запахов жжёного мяса, дешёвого сладкого вина и гари, подмешанных в ладан.

Через час по всей Российской Империи была объявлена полная, тотальная мобилизация. Всех и каждого, кто обязан службой, поднимали. Начинали вербовку в добровольческие батальоны охочих людей из союзных стран. А в Мадрид ушла короткая телеграмма:

«Будьте готовы. Николай»

– Ваше Императорское Вели… чество… – произнёс Великий князь Михаил Николаевич, когда утром зашёл по вызову к Императору. Он его не узнавал. ТАКОЙ взгляд.

– Через три дня я выезжаю в войска.

– Но… Ваше Императорское Величество, вы же не полководец.

– Там хватает полководцев. Боюсь, мы все забыли, что Император – это прежде всего главнокомандующий. И я действительно не полководец. Поэтому не вмешиваюсь в работу ни Главного штаба, ни Ставки. Но я – Император. И я должен быть с солдатами.

– Вас могут убить!

– Не переживайте. В штыковые я солдат водить не стану. Но и сидеть здесь, в глубоком тылу, когда решается судьба планеты, больше не намерен.

– Я… я понимаю… – нехотя произнёс старый мужчина, всем своим видом давая понять, что не разделяет и не принимает такого решения…

Глава 3

1914, май, 6, Берлин

– Что происходит? – Вильгельм II ворвался на заседание Генерального штаба в самом раздражённом виде.

– Ваше…

– Молчать! – рявкнул он. Прошёл вперёд, взял левой рукой за грудки начальника Генерального штаба и притянул к себе. – Вы клялись мне, что русские не будут проводить полную мобилизацию. Что сведения из верных источников! Что Николай хочет играть, как и в Русско-Японскую! Малой кровью. Красиво. Правильно. ЧТО ПРОИЗОШЛО?!

– Не могу знать, – нервно сглотнув, ответил его собеседник. – Наша разведка докладывает, что он сам не свой вот уже которые сутки.

– Почему?

– Никто не знает. Он словно обезумел. Его пугаются даже приближённые.

– Вы же понимаете, что просто так ничего не бывает?

– Вы позволите?

– Ну попробуйте, – отпуская мундир и отступая на шаг назад, произнёс Вильгельм.

– Вот это – вчерашняя шведская газета. Там интервью Императора Николауса шведскому журналисту. В нём он объясняет свой поступок.

– И что в нём?

– Я не смею…

– Говори уж, раз начал.

Начальник Генерального штаба Германии взял лист с машинописным переводом. Нервно чихнул. И начал читать:

«Я устал. Я годами работал над тем, чтобы преодолеть идеологические противоречия России с остальной Европой. Но эти чванливые свиньи продолжали показывать свою варварскую природу, своё отвратительное воспитание. Я вёл хорошую войну, то есть старался соблюдать законы и обычаи войны. Что здесь, в Европе, что там, в Маньчжурии, где бедной Японией просто воспользовались европейские игроки. Эти светские гуманисты, несущие на себе «бремя белого человека», самым циничным образом отправили на убой сотни тысяч человек, чтобы выгадать себе немного денег. На голод же и мучения тем самым они обрекли миллионы людей. Зато как говорили! Лицемерные мрази! Когда же дошло до войны, то оказалось, что их хвалёная армия не стоит и выеденного яйца. И что же? Вместо того чтобы сделать выводы, провести работу над ошибками и устранить недостатки, они принялись поливать помоями и победителей, и побеждённых. Они навыдумывали себе каких-то сказок и живут в них, напрочь игнорируя реальность. И то, что адмирал Того, природный японец, разбил германский флот, славный отличной выучкой, тому самый что ни на есть верный пример и доказательство. А как они его поносили! Как оскорбляли! На деле же что вышло? Что они сами – обычные обезьяны, только что слезшие с ёлок да осин. Тупые и невоспитанные варвары. Врущие… врущие… врущие… непрерывно врущие… Как они меня уже достали! Просто достали. Я устал за эти десятилетия выслушивать потоки лжи о России. Я устал за эти десятилетия терпеть с их стороны постоянное пренебрежение. Словно они соль земли. Сами дикари дикарями, только что в дорогих костюмах, а туда же. Я хотел вести эту войну правильно. По законам и обычаям. Как в старые добрые времена. Но что я слышу? В Вене и Берлине призывают не церемониться с русскими военнопленными, называя их неполноценными людьми… скотами. А Франция – молчит. Хотя нет. Во Франции тоже много чего пишут того, что заставляет усомниться в их союзных намерениях. Впрочем, это уже не важно. В Вене и Берлине говорят о «кровожадном русском медведе»? Хорошо. Они его увидят. Всё, что заказывали. Все увидят. Я просто устал видеть этот гнилой оскал мерзавца, распускающего о тебе, твоей державе и твоём народе всякие скабрезные мерзости. Не понимают по-хорошему? Не вопрос. Объясним на понятном для них языке…»

Начальник Генерального штаба дочитал и осторожно положил листок на стол. И взглянул на Кайзера.

– Что Франция? – сухо спросил тот.

– Продолжают осторожную мобилизацию. Приводят в порядок свежие полки, которых каждый день становится всё больше. Подтягивают к нашим границам.

– Что в Галиции?

– Провал.

– Полный?

– После взятия Перемышля русские вышли к верховью Вислы и ударили во фланг наступающих австрийских войск. Те начали отступление. Давление с юга на русских в Позене прекратилось и те смогли перебросить часть сил на поддержку отдельного Лейб-гвардии корпуса. Пал Кёнигсберг. Это также освободило войска. Целую армию. Она уже прибыла в Западную Пруссию. Наступление захлёбывается. Пока мы предпринимаем попытки взломать оборону отдельного Лейб-гвардии корпуса, но ничего не выходит. Сейчас же его уже начали подпирать более существенные силы, да и первые полки Имперского резерва, насколько нам известно, уже прибыли.

– Мы сумеем удержать Западную Пруссию?

– Пока об этом рано говорить. Сейчас она за нами. Но у русских уже входят в строй бригады и дивизии Имперского резерва. А потом – через месяц – другой – пойдёт большой поток мобилизованных. С Австро-Венгрией фронт стабилизировался по Карпатам. Русские их брать не пытаются, а австрийцы вылезти оттуда не могут. Горы мешают оперативному развёртыванию, из-за чего их войска перемалывают по частям. Мы считаем, что русские нанесут основной удар по нам. Позен пока удерживается Центральным фронтом, что создаёт угрозу для наших войск в Западной Пруссии.

Вильгельм тихо прошёл по залу и сел в дальнем углу. У окна. Уставившись куда-то туда… за пределы этого помещения. Он был бледен и как-то отрешён от мира.

– С вами всё в порядке? Вам плохо?

– Плохо? Ну уж тоже не хорошо! – прорычал вновь разозлившийся Кайзер. – Это ведь что получается? Из-за этих мерзавцев-писарчуков он взбесился?

– Но…

– Что – но?.. Клеменс!

– Слушаю, – щёлкнул каблуками зашедший с Кайзером министр внутренних дел. Вильгельм планировал устроить разнос Генеральному штабу, но… передумал.

– Подготовьте приказ. Всех журналистов, что писали про русских гадости, призывать, вне зависимости от заступничества и состояния здоровья, и отправлять на фронт. К русским. Прямо на передовую. Редакторов или ещё каких сочувствующих – туда же. Пускай объясняются с русскими сами, как смогут. Выживут – молодцы. Нет? Так туда им и дорога.

– Общество не поймёт, – осторожно произнёс министр.

– Чего оно не поймёт? Своей болтовнёй эти люди вынудили Николая начать плохую войну[82]. Вы понимаете, что это значит? Опубликуйте в газетах общее положение на фронтах, обращение Николауса и поясните, что эти борзописцы спровоцировали его на объявление плохой войны. И что им либо нужно будет объясняться с родственниками солдат, уничтоженных русскими, либо идти на фронт и кровью искупать свой длинный язык.

– Как вам будет угодно, – кивнул министр, поиграв желваками. Ему было крайне неприятно выполнять такое поручение.

– Что? Недовольны?

– Моя работа – служить вам.

– Мы проиграли, Клеменс. Судя по всему, мы проиграли. Хельмут, – обратился Кайзер к начальнику Генерального штаба, – вы, я полагаю, не считаете возможным удержать Западную Пруссию?

– Это будет сложно. Всё зависит от действий русских. Потеря не неизбежна, но вероятна.

– А какие планы в случае, если удержать не удастся?

– Отойти за Одер и закрепиться.

– Отойти и закрепиться? – переспросил Вильгельм.

– Да. Одер – крупная река. Если на её левом берегу возвести полевые укрепления, мы сможем получить значимое преимущество. К тому же отход за Одер откроет для русских коридор в междуречье Одера и Вислы, ведущий в Богемию и Моравию.

– Там же стоит сильная армия австрийцев.

– Вот пусть и займутся ими.

– А мы?

– А мы будем готовиться к кампании на Западном фронте. Нет, – покачал головой Мольтке Младший, увидев невысказанный вопрос на лице Кайзера. – Не к наступлению. К битве за Рейнскую область и стабилизацию обороны по Рейну, так же как и по Одеру. Если мы на этих позициях продержимся достаточно долго и измотаем наших противников, то мир можно будет заключить мягкий.

– А если русские войска вынудят сдаться Австро-Венгрию? Мы ведь не одни воюем. Если они прорвутся в Богемию? Это же угроза и для наших войск за Одером и для Вены.

Хельмут промолчал с каменным лицом.

– Ясно, – мрачно произнёс Вильгельм.

– Сражение за Западную Пруссию ещё не проиграно, – тихо произнёс начальник Генерального штаба. – Мы ожидаем ударов русских от устья Вислы и Варты. С приоритетом наступления от Вислы. Это для них выгоднее, так как они могут активно использовать свои мониторы и канонерские лодки. Но мы уже сейчас сосредоточили там достаточно значительные силы и интенсивно окапываемся. Кроме того, мы сумели продумать тактику противодействия русскому наступлению. Сражение за Западную Пруссию может стать очень кровопролитным, и у нас есть шансы его выиграть. А победа в таком сражении – ключ к Позену. Ключ к спасению Австрии.

– И каковы шансы? – изрядно посветлев лицом, поинтересовался Кайзер.

– Выше среднего. Не могу сказать, сможем ли мы после этого провести наступление против Центрального фронта русских, но удержаться имеем все шансы. Хотя гарантировать этого не стал бы. У русских могут быть сюрпризы.

– Хорошо. Работайте, – произнёс Вильгельм и, встав, быстрым шагом покинул зал, где проводил плановое совещание Генеральный штаб. За ним ушёл и министр иностранных дел, и прочие члены свиты…

Тем временем в Санкт-Петербурге разворачивалось не менее любопытное действо. Николай отравился. Чем и когда – не ясно. Но его со 2 мая несло. Он далеко от уборной отойти не мог.

– Да как же так?! – раздражённо восклицал он, смотря на очередные предписания врача. Но тот лишь разводил руками.

Впрочем, много позже он узнал, что это веселье ему устроило ближнее окружение, не желавшее, чтобы Император отправлялся в войска. И прежде всего супруга. Слова на Николая в таком состоянии не действовали, вот они и решились на крайние меры, опасаясь, что Император в таком настроении духа начнёт совать свою голову куда попало. Может и войска в контратаку повести.

Но это будет потом. Спустя годы. Сейчас же он недоумевал и пытался понять, от чего его так выворачивает. Пытался ограничить все потенциально опасные продукты, однако легче не становилось. Пил «укрепляющие отвары», но… они-то и способствовали «облегчению» частому и жидкому. В пределах разумного. Однако это «сортирное» сидение и непрерывное давление ближайшего окружения привели к тому, что Николай передумал ехать на фронт. Мало ли с ним там такая напасть приключится? Это ведь позор какой! Да даже тут: узнают – засмеют. Дескать, монарх обосрался от мыслей о фронте.

Да и с тотальной мобилизацией всё вышло сильно мягче. Его желание поставить «под ружьё» всех и каждого в течение пары дней трансформировалось в куда более разумный вариант. Экономика должна была работать. Хотя бы в усечённом формате. Хотя бы ключевые производства. Поэтому тотальность мобилизации оказалась не такой уж и тотальной. Да и не нужно было столько войск на фронте. Для них не имелось никаких организационно-штатных структур и командного состава. С нуля разворачивать было можно. Но это месяцы… долгие месяцы. Так или иначе, но размах мобилизации был существенно сокращён. Не отменён. Нет. Просто при формальной тотальности она была растянута по времени на достаточно большой срок. Из-за чего и овцы выходили сыты, и волки целы, и пастуху вечная память.

Лукаво? Ну а что поделать. С каждым может случиться. Ренненкампф получил свой сверхштатный объём мобилизованных для тыловых гарнизонов и нормальный поток пополнения. А страна сохранила Императора и экономику. Не полностью и не всю, но это было существенно лучше изначального желания Николая поставить «в ружьё» всех и каждого и отправить в бой, благо мобилизационные склады имели двенадцать миллионов карабинов Браунинга резерва, что позволяло теоретически подобные психи реализовать…

Глава 4

1914, май, 8, Вильгельмсхафен

Фридрих фон Ингеноль завтракал. Пил кофе с мягкими булочками. И читал свежую газету. Он пережил генеральное морское сражение и умудрился даже сохранить свой пост. Просто потому, что анализ битвы показал техническую невозможность победить. Слишком подавляющим выходило превосходство русских кораблей.

Свежая газета… да… Фридрих был поражён. «Плохая война» была плохим делом. И, положа руку на сердце, он понимал русского Императора. Все эти журналисты только горланить горазды. Ведь там, в бою, «дикие восточные варвары» выглядели совсем не так, как в карикатурном кривом зеркале газет.

Хуже того – это было уже не первый раз. Тогда, во время Русско-Японской войны, всё сложилось так же. Россия построила корабли, над которыми все смеялись. А потом взяла да удивила окружающих. Внезапно выяснилось, что лучшие английские броненосцы просто ничего не стоят перед линкорами «диких варваров». Бывает. Но разве кто-то сделал выводы из этой ситуации? Нет. Никто. Ну как? Какие-то выводы, конечно, последовали. Например, побежали строить кораблики, в какой-то мере повторяющие новые русские. Самих же авторов продолжали смешивать с дерьмом. Наступила новая война. И что? Да то же самое. Опять немногочисленные русские корабли оказались в выигрышной позиции. И Фридрих был готов биться об заклад: это не конец.

Журналистам же и политикам это обстоятельство никак не мешало разевать рот и нести чушь. Любые самооправдания. Любые «стрелки», переводящие ответственность на кого угодно. Поговаривали даже, что русские приносят жертвы древним богам моря и те даруют им победу… Чушь? Но неокрепшие умы в неё верили.

А сухопутная кампания? Кто-нибудь учел нюансы гибели японской армии и экспедиционного корпуса европейских держав? Нет. Просто взяли и объявили корпус неслаженным, а японцев ещё банальнее – обезьянами. Вот и всё. Удобно? До крайности. Выводы? Минимальные. Фридрих толком не знал, что поменялось в тактике «сапог», но пулемётов стали заказывать больше. И вроде бы всё. В остальном доктрина применения сухопутных войск не поменялась. Даже, насколько он знал, опыт боёв с русскими не учитывали, отмахнувшись от него. В какой-то мере фон Ингеноль мог объяснить это тем, что все участники экспедиционного корпуса оказались либо убиты, либо взяты в плен и до сих пор строили железные дороги где-то на Дальнем Востоке. В любом случае итог этой политики налицо. Потеря Кёнигсберга и Перемышля. Разгром и капитуляция германской армии в Восточной Пруссии. Потеря Позена, Восточной Пруссии и Галиции. Тяжёлые бои в Западной Пруссии и предгорьях Галиции. Поражение австро-венгерской армии в верховьях Одера и Вислы. Всё выглядело очень мрачно. А всё почему? Потому что Император получался прав. Кругом прав. Во всём. Вместо выводов и работы над ошибками они все занимались самооправданием и поливанием русских помоями. И надо сказать: он тоже этим занимался. И продолжал бы так себя вести и думать, если бы ему мозги не вправило во время того сражения, где его едва не убило.

– Господин адмирал, – спешно зашёл встревоженный адъютант.

– Что-то случилось?

– К городу идёт флотилия русских дирижаблей.

Фридрих поиграл желваками и помолчал немного, обдумывая эту новость. Учитывая обстоятельства высотных полётов новых русских дирижаблей, сейчас спешно пытались изготовить новые зенитные орудия на основе морских трёхдюймовок. Но просто не успевали. Никто и подумать не мог, что дирижабли станут летать на такой высоте. А для обычных высот вполне хватало 37‐мм и 47‐мм старых морских пушек, поставленных на новые лафеты. Особенно 37‐мм, совсем ни на что другое не годных[83]. Теперь же они и тут опростоволосились. Вроде бы и были они… а толку никакого. Их снаряды так высоко не залетали.

– Как далеко?

– Полчаса ходу.

Экипажей на борту кораблей почти не было. Только минимум. В основном там были рабочие. А значит, за указанное время поднять моряков, загнать на корабли, развести там пары и дать ход для активного маневрирования они просто не успевали.

– Моряков и мирное население в укрытия.

– А как же отражение налёта?

– Чем вы его отражать будете?! Молитвой?! – рявкнул Фридрих. – Людей в укрытия! Сохраним моряков – сохраним флот!

– Слушаюсь! – козырнул чуть раскрасневшийся адъютант. И пулей вылетел, постаравшись как можно скорее довести приказ до офицеров.

Сам же фон Ингеноль остался завтракать, наслаждаясь видом на гавань и флот. Было больно и обидно. В какой-то мере стыдно. В то же время Фридрих прекрасно понимал банальные вещи. Он что-то может сделать по отражению налёта и спасению флота? Нет. Просто не успевает. Поэтому не переживал. Хотя и чувствовал себя крайне погано. Точно: мрачно и крайне мерзко. Всё-таки это был его флот… его корабли… ими ему надлежало командовать… Наверное, поэтому он и остался тут, в кафе у большого окна, чтобы уйти под воду вместе со своим флотом…

Руки немного потряхивало. Было страшно. Он уже видел то, что стало с Перемышлем. Пытался убеждать себя в том, что там особые обстоятельства. Да и отношения русских с австрийцами в последние десятилетия являлись эталоном напряжённости. Вон – Кёнигсберг-то взяли штурмом. Обычным штурмом. А не превратили предварительно в груду битых кирпичей. Без разрушений не обошлось. Но не таких! Впрочем, эти самоутешения помогали мало.

Очень скоро началась беготня: люди прятались в подвалах домов. Либо, если кто мог, старались покинуть город. И уж точно держались подальше от порта. Ни у кого не было никаких сомнений – русские пришли добивать Кайзермарине. Бомбы будут кидать с большой высоты. Что-то попадёт. Что-то не попадёт. Но в любом случае – рядом лучше не находиться.

Кофе едва успел кончиться, как над городом заскользили крупные тени. Фридрих достал часы, отщёлкнул крышку и хмыкнул. Прошло двадцать восемь минут с момента доклада ему о подходе противника. Точно оценили скорость хода. Молодцы. Закрыв часы, он убрал их в кармашек жилета и вернулся к чтению. Газета была неинтересной. Однако ничем большим он себя занять не мог. Иначе не выдержал бы, не усидел бы.

Наконец раздался первый заунывный вой бомбы. Вот ещё… ещё… ещё… Казалось, всё вокруг затопил этот вой. Всё-таки с высоты в семь километров лететь не пару секунд.

И взрывы. Взрывы. Взрывы.

Они начали вставать одной сплошной стеной там, в порту. Из окна помещения, где Фридрих завтракал, был хороший вид на порт. Ему нравилось наблюдать за кораблями отсюда. Нравилось. Сейчас же – он отложил газету и смотрел с каким-то отрешённым видом, как с неба падала одна бомба за другой, поднимая тугие фонтаны воды. Иногда они попадали в корабль. Но палубы были тонкими. Поэтому эти безусловно фугасные бомбы легко их пробивали и взрывались где-то внутри. Он даже поймал себя на мысли, что любуется этой бомбёжкой: в ней, как он отметил, была своя прелесть… кошмарная… чудовищная… хтоническая и до крайности извращённая прелесть…

Чуть приглядевшись, фон Ингеноль обратил внимание на удивительно удачные попадания прямо под борт кораблям со стороны бухты. Вон ещё. Ещё. И ещё. Причём и последствия таких попаданий сказались незамедлительно.

В его голове промелькнула мысль: «Торпеды?» Но он её отбросил. Откуда здесь было взяться торпедам? Подводные лодки? Да, подводные лодки после Русско-Японской войны потихоньку строили. Но какие? В отличие от оригинальной истории – их увидели как развитие средств береговой и портовой обороны. Очень уж впечатлил штурм русскими кораблями японской военно-морской базы в Сасебо. Поэтому строили их достаточно компактными, лёгкими и с небольшой дальностью хода. Но и эта их роль была признана второстепенной, факультативной. Ведь в обороне порта больше внимания уделяли надводным силам, в том числе и торпедным катерам, так славно себя зарекомендовавшим. Из-за чего и в Германии, и в Великобритании, и во Франции разработка и строительство подводных лодок носили скорее опытный характер. Все усилия были сосредоточены на развитии и строительстве надводных кораблей нового поколения. Подводные лодки же оставались своеобразными уродцами и экспериментальными поделками. Поэтому Фридрих и подумать не мог, что кроме дирижаблей в нападении присутствуют и они.

А вот в России этому направлению внимание уделили. И даже построили десяток «корабликов». Сначала одну опытную. Потом вторую. Потом третью. А потом, пустив опытные на слом, заложили десяток серийных. В обстановке полной секретности, разумеется. А если где-то они и всплывали, то исключительно как специализированные суда для освоения Арктики. Ведь над Северным Морским путём в России очень плотно и вдумчиво работали.

Так Северная железная дорога от Архангельска не только протянулась до устья Оби, но и пошла дальше, практически уже достигнув Енисея. Это позволяло не только потихоньку вводить в промышленный оборот эти земли, но и ставить морские станции вдоль побережья. Станции, чьё снабжение было независимо от ледовой обстановки и погоды на море.

Эта дорога была очень непроста. Поэтому основной объём тяжёлых работ на её возведении проводили отряды заключённых. Прежде всего – расчистку территории и «правку ландшафта» лопатами. А дальше уже вступали в дело более квалифицированные рабочие бригады, оснащённые самой передовой техникой. Вечная мерзлота много где создавала проблемы. Поэтому был применён достаточно дорогой, но вполне эффективный подход. Паровые трактора с бурами сверлили лунки. Потом туда устанавливали небольшие стальные сваи, обмазанные битумом и заполненные керосином. Наглухо закрытые, разумеется[84]. Сверху же на эту опору укладывали своего рода «ленточный фундамент» под рельсы, формируя его из специального железобетона. Его армировали не только стальным прутком, но и примешиванием базальтового волокна[85]. Благодаря всему этому получалось достаточно стойкое и надёжное основание для железнодорожного пути. Дорогое. Непростое. Но эти заказы прогревали экономику страны уже больше десяти лет. Да и технологии немало двигали. Не говоря уже о том, что строительство этой железнодорожной магистрали позволяло вводить в оборот северные земли Российской Империи с их огромными сырьевыми запасами. И разворачивать инфраструктуру для создания продуктивного, безопасного и относительно дешёвого Северного морского пути.

Этот особый интерес Императора к Северу не был секретом ни для кого в мире. С ним было связано строительство достаточно мощного ледокольного флота. И много чего иного. Фактически этот акцент сформировал целый мир специализированной техники и технологий. Поэтому создание подводных научно-исследовательских судов не вызвало никаких подозрений. Тем более что их качества и свойства были засекречены в лучших традициях обновлённого Николая.

И вот – подводные лодки.

Десять достаточно крупных «подводных научно-исследовательских кораблей» вышли на позиции заранее. Самым малым ходом, буквально притираясь ко дну. За пару часов до налёта. Где и залегли. А минут за пять до контрольного времени всплыли на перископную глубину и приготовились. Все восемь носовых торпедных аппаратов каждой подводной лодки были заряжены. А сразу за ними, на откидных направляющих, уже находились запасные торпеды для перезарядки и повторного залпа.

Дирижабли появились над городом. И подводные лодки начали отправлять первые свои торпеды. Дистанция смехотворная: только чтобы не попасть под гидравлический удар от бомб, упавших мимо кораблей. Они подошли почти в упор. Поэтому промахнуться было невозможно. Разве что сама торпеда не сработает. Но этот вопрос контролировался. Выстрел. Контроль в перископ. Новый выстрел по этой же цели, если ничего не вышло. Если удачное попадание, то идём дальше, перенацеливаясь работой винтов враздрай: один вперёд, другой назад[86].

В качестве целей выбраны крупные корабли. По задумке командования – в каждый из таких кораблей требовалось влепить по как минимум одной торпеде. Чтобы наверняка ограничить возможность применения. Топить не обязательно. Нет. Это и невозможно в сложившихся условиях. Тем более что всё одно – поднимут и отремонтируют. Но это уже будет потом. Сильно потом. Сейчас же, расстреляв все свои торпеды из носовых аппаратов, подводники их спешно перезаряжали и пытались отстреляться ещё раз. Для чего на подводных лодках монтировались откидные направляющие с заранее установленными в них торпедами. Благодаря чему скорость перезарядки получалась впечатляющей. Убрал стопор. Откинул направляющую. Закатил торпеду в аппарат. И готово. Из-за чего к тому моменту, как последнюю «рыбку» подводная лодка выпускала из восьмого аппарата – первый был уже готов. И так – два раза, потому что на каждую пусковую было по две направляющие с запасом торпед. Не спешили. Да. То верно. Ведь дирижабли отвлекали на себя всё внимание немцев. Там ведь были небольшие бомбы. По пятьсот килограммов. Их на каждый такой «Августин» влезала пара сот штук. Много. Очень много. Но с высоты семь километров ими поражать такие небольшие цели крайне сложно. Однако шуму они делали немало. Вон – то в порту, то в гавани постоянные взрывы от них.

Но вот – конец.

Подводные лодки, расстреляв свои торпеды, последовательно разворачивались и уходили. Самым малым ходом. А чтобы не столкнуться под водой, применяли низкочастотные вибраторы, позволяющие акустикам прекрасно слышать: кто где.

Отбомбились и дирижабли. Развернулись в своём красивом величии над дымящимся городом – и ушли куда-то на восток.

Фридрих же продолжал сидеть за столом и наблюдать. Каким-то чудом ни одной бомбы рядом со зданием, где он находился, не упало. Это немного вгоняло в тоску. Его. Официант же, оставшийся при нём, стоял бледнее полотенца и нервно улыбался. Наверное, радовался.

– Ещё кофе, пожалуйста, – наконец произнёс адмирал. – С сахаром и сливками.

– Сей момент.

– И позовите там кого-нибудь, адъютанта или кто из дежурных остался.

Ему повезло. Он выжил в этом налёте. Хотя, конечно, сложно оценивать: повезло или нет. По головке его за этот налёт не погладят. Впрочем, наказать тоже не должны. Поэтому, дождавшись появления своих людей, адмирал допил кофе и отправился инспектировать порт и флот – точнее, то, что от них осталось. Нужно всё осмотреть своими глазами. И садиться за написание самого подробного рапорта наверх. Не только и не столько описание произошедшего. Нет. Меры и решения, направленные на предотвращение подобного.

Фон Ингеноль, пока сидел и пил кофе под этими взрывами, пришёл к одному очень важному выводу. Что нужно готовиться не к «прошедшей войне» или к парированию того, что есть у потенциального противника, а к перспективным видам вооружения. Ведь русские дважды сумели удивить. Сначала в Русско-Японской войне, теперь тут. И оба раза дело было в том, что их противники просто не имели никаких внятных средств противодействия. Им просто нечем было драться. Эту войну они, очевидно, проиграли. Но это не значит, что им не нужно готовиться к новой…

Глава 5

1914, май, 11, окрестности К ёнигсберга

Кёнигсберг пал.

И почти сразу за этим событием в него перевели оперативную базу Балтийского флота. Ну и ударный костяк из трёх новых и четырёх старых линкоров. Само собой – с корветами, фрегатами, эсминцами и массой кораблей обеспечения.

Налёт на Вильгельмсхафен стал шоком для всех. И для Германии, и для Кайзера, и… особенно для Великобритании. В недавно отгремевшем морском сражении русские смогли нанести немцам поражение. И даже утопить что-то. Но это было в пределах разумного и ожиданий. Даже во время Русско-Японской войны, когда оказалась пущена на дно масса кораблей первого ранга, это произошло в общем-то нормальным, привычным способом. А тут…

Германский флот не был способен в ближайшие недели и даже месяцы выйти в море и за что-то там побороться. Он был побеждён. С военной точки зрения этот налёт не имел никакого особенного смысла. А вот с политической – имел. Император Николай давал эффектную пощечину Германии, демонстративно её унижая. Но это то, что было на поверхности. Однако «попа заболела» не только в Берлине, но и в Лондоне, так как этот налёт показал: Россия в состоянии уничтожить Гранд Флит, даже не вступая с ним в бой.

Кошмар? О да!

Особенно после позора «Японской кампании», где британские моряки проявили себя крайне неудачно, это выглядело натуральным Апокалипсисом. В одночасье оказалось, что Туманный Альбион – это не неприступная крепость, защищённая от всего мира достаточно широкой водной преградой и мощным флотом, а… просто большой остров. Слабый и предельно уязвимый. В любой момент могли прилететь русские дирижабли и что столицу вогнать бомбами в каменный век, что Королевский флот уничтожить. Ну или как-то ещё поглумиться. А ведь был ещё и русский флот с его тремя «линкорами любви», с которыми в британском адмиралтействе просто не понимали, что делать… И одна Кхалиси[87] знает, сколько ещё иных сюрпризов имелось у Санкт-Петербурга.

Впрочем, если Великобритания просто замерла с бледным лицом и начала лихорадочно соображать, то Германия была просто вынуждена отреагировать. Причём быстро и жёстко, стараясь сохранить лицо после такой оплеухи.

Впечатленные успешным применением цеппелина в Русско-Японскую войну, немцы «наклепали» сто девяносто два дирижабля жёсткой конструкции. Не таких исполинов, как в России. Совсем не таких. Но тоже очень внушительно. Одна беда: они летали на обычных высотах, то есть до трёх-четырёх километров. Из-за чего оказались крайне уязвимы для средств противовоздушной обороны. В результате, потеряв в первые дни войны семнадцать дирижаблей от огня русских полевых зениток, немцы приостановили их использование. И начали думать, что с ними делать дальше. Всё-таки – мощь. И денег вложено немало. А толку?

Теперь же Кайзер приказал собрать их все в один кулак и идти на Кёнигсберг – топить русский флот. Ведь если у восточного соседа получилось, то и у немцев всё сложится. Да, что-то будет потеряно. И, возможно, заметно. Однако спустить такой выпад без ответа просто не было никакой возможности. Пусть с кровью. Пусть с надрывом. Но требовалось нанести ответный удар…

Пётр Николаевич Нестеров вёл свой полк в бой.

Поступили сведения с границы: движется армада германских дирижаблей. Их требовалось перехватить. Сбить или вынудить развернуться – не суть. Главное – они не должны дойти до Кёнигсберга и особенно до его порта.

Полк – самолётов-истребителей. Специальной постройки самолётов. Их проектирование началось задолго до войны.

Если в тяжёлых бомбардировщиках России были применены паровые турбины с автоматическими аммиачными котлами на жидком топливе, то лёгкие фронтовые истребители получили двигатели внутреннего сгорания. Ресурс у такого мотора был небольшой – всего часов тридцать‐сорок[88]. Но он был лёгким, что крайне важно. Причём выбор был сделан в пользу однорядных «звёзд» воздушного охлаждения, что ещё сильнее увеличивало это преимущество.

Эти самолёты сразу проектировались как истребители, поэтому и компоновались соответственно. Под стать технологиям и доступным техническим решениям. Перед конструкторами и Императором была поставлена очень непростая задача. Особенно перед монархом. Он знал хотя бы в общих чертах тенденции в самолётостроении. И поначалу хотел пойти обычным путём. То есть «заказать» истребитель обычной компоновки – биплан с тянущим винтом и одним или двумя пулемётами, стреляющими через синхронизатор. А последний, к слову, тоже нужно было разработать, и, как он помнил, это совсем непросто. Сам он устройство этого узла не знал и даже не представлял[89]. Плюс балансировка. Плюс аэродинамика. И так далее. Вот что-что, а то, как сильно влияет аэродинамика на скорость самолёта, Николай знал отлично. Особенно при недостатке мощных двигателей. Поэтому он остановился на биплане с толкающим винтом и правильным с аэродинамической точки зрения носовым обтекателем, куда и установлено вооружение. И не абы какое, а целая батарея из четырёх облегчённых станковых пулемётов с ленточным питанием.

Корпус изготавливался практически полностью из бальзы, за исключением сварной фермы двух хвостовых балок, выполненных из тонких стальных бесшовных труб. И никакой перкали или какой ещё тканевой обшивки. Фюзеляж выклеивался из тонких листов шпона, а потом красился и лакировался. Крылья представляли собой силовой каркас из дерева с обшивкой из тонких листов бальзовой фанеры. При этом самолёт одноместный, не имел никакого бронирования и оборудовался наклонным лобовым обтекателем кабины для дополнительного улучшения аэродинамики.

В итоге аппарат пусть и имел взлёт с куда большего пробега, чем его потенциальные конкуренты, но в воздухе развивал целых сто семьдесят два километра в час и обладал ультимативным лобовым вооружением. Вот эти машинки, в составе истребительного полка, приданного в качестве усиления Северному фронту, и встретили германские дирижабли западнее Кёнигсберга.

Полковник лично вёл своих бойцов в бой.

Каждый истребитель был в паре из ведущего и ведомого[90]. Две пары составляли звено. Три звена – эскадрилью. Три эскадрильи – полк. Плюс штабное звено. Четыре десятка машин по полному штату.

Перед ним – сплошная стена германских дирижаблей. А их вооружили. Не так чтобы хорошо, но по несколько пулемётов нёс каждый из них. Правда, вооружили в самый последний момент, из-за чего довольно бестолково. Но не суть.

Шли лоб в лоб.

Дистанция тысяча. Примерно.

Пётр Николаевич зажимает гашетку, и четыре курсовых пулемёта выплевывают короткую очередь трассирующих пуль. Этакий раскалённый плевок. Лёгкая оболочка германского цеппелина легко пробивается, и спустя какие-то мгновения он вспыхивает стремительно разрастающимся огненным шаром. Водород горит прекрасно.

Ещё короткая очередь. Ещё.

Рядом начинают отрывисто поругиваться пулемёты других истребителей полка. Коротенько так. Буквально по два-три выстрела с каждого ствола. Этого хватало.

Полк прошёл как ураган смерти.

А внизу под ними творился какой-то ад. Пылающие дирижабли резко теряли высоту. Пожар перекидывался на соседние баллоны с газом, быстро перебирался дальше. Потом ещё… ещё… ещё… В общем – к земле германский дирижабль приближался с весьма приличной скоростью. А потом буквально испарялся во взрыве своей бомбовой нагрузки.

Бум! И всё!

И нет ни дирижабля, ни его экипажа.

Полк истребителей пролетел сквозь строй германских дирижаблей, потеряв только три самолёта. Всё-таки те, поняв, что началось, начали палить из пулемётов как обезумевшие. Хотя с такой дистанции по столь юрким и быстрым целям попасть особенно не могли. Да и к баллистике непривыкшие они. Не говоря уже о том, что трассирующих пуль у них не было, из-за чего корректировать свой огонь им было очень сложно. Да, учитывая, что самолёт представлял из себя совершенную фанерку, ничем не защищённую, любое попадание могло быть фатально. Особенно в пилота. Но ты поди – попади ещё.

Истребители пролетели.

Командирский самолёт покачал крыльями, давая сигнал к перестроению. И ведомый поменялся с ведущим местами. Просто потому, что у того имелся полный боезапас. И снова в бой. Только теперь не общей массой, а отдельными звеньями. Ведь строй германских дирижаблей, пусть и условный, рассеялся. Все небесные великаны бросились в разные стороны. Вот и пришлось догонять. Впрочем, это ожидалось. Это планировалось. Поэтому все занялись своим делом…

Потсдам. Вечером того же дня.

Кайзер в немом молчании стоял у окна своей резиденции и смотрел на чистое небо. Голубое-голубое. Ни облачка. Даже птицы, казалось, не летают совсем. Во всяком случае, в поле зрения не было ни одной. За ним у двери стоял мрачный и какой-то потерянный адъютант с небольшим листком телеграммы. За ним – спешно вызванные министры.

– Прочтите ещё раз, – тихо, на пределе слышимости, произнёс Вильгельм II.

– Дирижабли уничтожены все. Семь сбито при пересечении линии фронта. Остальные расстреляли русские самолёты. Потеряно пять самолётов.

– Это точная информация?

Адъютант даже как-то растерялся от такого вопроса. Что на него отвечать? Нашёлся полковник, который в Генеральном штабе отвечал за разведку.

– Сбитых над прифронтовыми позициями мы сами видели. Действительно – семь. Судьба остальных не известна. Наши люди в Кёнигсберге подтвердили: налёта на город не было.

– То есть что-то остановило дирижабли? – с некоторой надеждой в голосе спросил Кайзер.

– Боюсь, что смерть, – тихо ответил начальник разведки. – Бой шёл вдали, но в прямой видимости города. Пылающие огарки, то и дело осыпающиеся на землю, многие видели. Да и последующие взрывы слышали в Кёнигсберге. Русские использовали весь полк специальных пулемётных самолётов[91]. Войска в Западной Пруссии и Позене прикрываются таким же. Из-за чего наши самолёты там практически не могут летать. Они очень сильно вооружены и быстры. Мы пока ничего не можем им противопоставить. Мы специально провели дирижабли так, чтобы они избежали контакта с их самолётами в Позене. И не знали, что под Кёнигсбергом стоит их столько.

– А что вы знали?! – с раздражением воскликнул Кайзер.

– Лётные данные этих самолётов были неизвестны. Мы смогли узнать, какие двигатели туда ставят и общее устройство. На основе этих данных наши конструкторы пришли к выводу об очень скромных лётных качествах. Но на деле всё оказалось не так. Они предполагают, что русские применили существенно более мощный двигатель. Сейчас мы над этим работаем.

– Понятно… – холодно произнёс Вильгельм. – А что, так сложно было оценить количество русских самолётов и где они базируются?

– Предприятие, где производят эти самолёты, является режимным, закрытым объектом. Перегонка осуществляется и днём, и ночью. Мы даже приблизительно не можем сказать, сколько этих пулемётных самолётов изготовлено. Там нужен свой человек, но с внедрением не складывается. Про размещение в Восточной Пруссии – тоже не очевидно. Нам было известно, что там размещались русские тяжёлые самолёты – вроде тех, что летали над Берлином. Видимо, вместе с ними и пулемётные самолёты стояли. Так как они располагались в тылу позиций и в операциях на линии фронта не участвовали, то… – произнёс начальник разведки и замолчал.

– А полёты? Разве они ничего не давали?

– Дирижабли надёжно сбивали, а самолётов у нас очень мало, и все они совершенно загружены в прифронтовой линии. Только с их помощью удалось оттеснить этих наёмников за линию фронта.

– Наёмники… – тихо, сквозь зубы прошипел Вильгельм, вспоминая, как орал на своих подчинённых, приказывая использовать все возможные ресурсы, чтобы этих мерзавцев или уничтожить, или хотя бы оттеснить.

– Да и наши самолёты сбивают не только в воздушных боях, – продолжил начальник разведки. – У русских на удивление много средств противовоздушной обороны. Они не стали использовать старые малокалиберные морские пушки. Они на их основе разработали новые, с длинными стволами и увеличенной зарядной каморой. И теперь эти узлы противовоздушной обороны постоянно мигрируют. Мы раз за разом натыкаемся на засады. Мы делаем всё возможное, но…

– Понятно, – мрачно процедил Кайзер и скосился на стол, где у него лежал доклад Фридриха фон Ингеноля об ошибках в подготовке к войне. – И что вы предлагаете делать сейчас?

– Как проверить слова русских?

– Судя по всему, им нет смысла врать. Нет, я о другом говорю. Очевидно, что наша разведка не справляется со своей работой. Если бы мы знали о размещении полка русских пулемётных самолётов в Восточной Пруссии, то вряд ли бы совершили попытку налёта дирижаблей. Это страшное поражение – целиком и полностью лежит на разведке. Какие меры собираетесь предпринять, чтобы в дальнейшем подобных ошибок не было?

Начальник разведки завис, обдумывая ответ.

– Ладно. Ступайте. Через три дня жду вас с докладом. Все ступайте и думайте. Мне надоело, что мы постоянно проигрываем. Думайте. Все думайте…

Кайзер был психологически раздавлен. Он хотел орать и карать, разя громом и молнией провинившихся подчинённых. Но эта новость, вслед за полным разгромом флота, совершенно его опустошила в эмоциональном плане. Даже чтобы покричать. У него просто не было сил. Поэтому, когда вызванные чиновники ушли, он безвольной тряпочкой стёк на пол. Прислонился к стенке спиной. И беззвучно заплакал, возводя глаза к небесам. За что ему всё это? За что? Чем он прогневил Всевышнего, что тот так карает его? Удар за ударом. Поражение за поражением. Унижение за унижением.

Правитель Германского Райха прокручивал в голове события с первого дня войны и скрежетал зубами. Что бы они ни начали делать – всё шло не так. За что бы ни брались – ничего не получалось. Даже в, казалось бы, беспроигрышной ситуации. Особенно ему было больно и обидно за промахи разведки. Сколько раз ему докладывали всякую чушь с умным видом? Сколько раз называли русских варварами и дикарями, используя эти эпитеты в качестве доказательств? И он слушал их… и принимал их доводы… Словно помешательство какое-то.

Последнее время он листал старые учебники истории и видел: в былые времена Россия тоже удивляла. Ни в одной стране мира не было полководцев, которые всегда побеждали. Ни в одной, кроме России. А там их аж целые две штуки нашлось: Ушаков и Суворов. Да, бывали и позорные страницы в её истории, но случались и удивительные успехи. Особенно в XVIII веке. Ещё за полвека до того её все били. А тут раз – и одна из сильнейших армий Европы! Шведов бьёт, турок бьёт, пруссаков бьёт… Потом новый период позора в XIX веке. И вот – вновь пошли успехи. Нет бы к ним присмотреться… нет бы подумать… Император правильно говорил: они навыдумывали себе каких-то сказок и жили в этом коконе самолюбования… обидно… больно… стыдно… И что делать дальше – непонятно. Война ведь проиграна. В этом Вильгельм уже не сомневался…

Глава 6

1914, май, 14, Москва

Вечерело.

Император стоял у окна Путевого дворца и задумчиво смотрел на цветущую черёмуху. Пахло одуряюще. Казалось, что этот поток благоухания просто сорвёт ему голову. Не так чтобы очень вкусно или приятно – просто насыщенно. Завтра его ждал важный день, о котором он как-то за всей этой вознёй с войной забыл.

Религия.

Опиум для народа[92].

Один из важнейших аспектов жизни людей.

И с ней нужно было что-то делать.

Да, конечно, его личная позиция в этом вопросе была очень близка к тому, что считал Бог-Император из франшизы Warhammer 40000. Он тоже думал, что люди станут по-настоящему свободны, когда последний камень последнего храма упадёт на могилу последнего священника[93]. Но в то же самое время Николай понимал, насколько нереальна и идеалистична эта позиция.

Почему религия так популярна? Любая. Будь то вера в Зевса или поклонение Светлому будущему? Потому что человек по своей природе – ленивая задница. Религия даёт простые ответы на сложные вопросы. Не верные. Но простые, легкоусвояемые и взаимосвязанные в единую картину мира. То есть позволяет объяснить всё или почти всё вокруг самым простым для человека способом. Да, когда люди ещё прыгали по ёлкам и пребывали в совершенной дикости, религия стала откровением, позволившим им выйти на организационно более высокий, сложный уровень. Но ложка дорога к обеду. Первобытные времена канули в прошлое. Появилась наука. Она позволила взглянуть на мир точнее, глубже, правдивее, казалось бы. Однако наука требует слишком большого количества усилий. Слишком всё сложно. Слишком всё долго. И чем сильнее развивалась наука, тем больше нужно было напрягаться для познания мира. Религия же так и оставалась на уровне примитивного мифа.

Контраст? Ото же!

А главное – большинству людей в жизни просто не требуется действительно адекватное восприятие реальности и окружающего мира. Дом – работа – дом – работа. И так из года в год. Причём работа монотонная и не требующая каких-то особенно широких и глубоких познаний о мире. В большинстве своём достаточно дисциплины и исполнительности, замешенной на хорошем знании своего небольшого участка. Причём без теории. Простое погружение в мелочи и рабочие нюансы, нужные именно здесь. Зачем им что-то большее? Оно им разве денег приносит? Нет. Лучше жить помогает? Нет. Вот и не напрягаются попусту, выбирая облегчённую и упрощённую версию, пусть и в корне кривую. Этакое краткое изложение «Войны и мира», которое нужно прочитать к уроку. Книга скучная. Книга неинтересная. Книга не приносит никакой пользы. И совершать над собой какие-либо значимые усилия ученики не хотят. Да и зачем? Им ведь нужно просто ответить преподавателю на типовые вопросы, чтобы потом забыть это всё как страшный сон. Поэтому, будучи хоть и ленивыми, но вполне разумными задницами, люди выбирают путь минимальных усилий.

Николай нередко ловил себя на мыслях о том, что, даже по-настоящему выйдя в космос и начав заселять другие звёздные системы, люди продолжат молиться духам кубрика или какому-нибудь очередному богу термоядерного реактора. Ну или чему-нибудь подобному. И Бог-Император из франшизы Warhammer 40000 прекрасно это показал. Как только он уничтожил все основные культы Империи, люди стали молиться… ему. Без религии, в представлении Николая Александровича, никак не обойтись, её невозможно изжить или победить. Никак. Вообще никак. В широких массах во всяком случае. Такова природа человека. А значит – что? Если чего-то нельзя избежать, это нужно стремиться возглавить.

Главной проблемой Российской Империи в этом плане было то, что религий получалось чего-то очень много. И придерживаться старой стратегии, опираясь только на одну из конфессий, было чревато проблемами. Да, православных насчитывалось сильно больше половины Империи. Но это было до того, как Николай Александрович начал «свою игру». Сейчас же Россия в той или иной форме была представлена практически везде. Африка, Азия, Америка… И её населяли православные, католики, протестанты, древневосточные христиане[94], иудаисты, сунниты, шииты, синтоисты, конфуцианцы, буддисты, индуисты, различные местные верования вроде тотемизма или ещё одна Кхалиси знает кто. Короче – всякой твари по паре. И православие в новой Империи уже было не столь доминирующим, как раньше. Да чего уж там – даже пятидесяти процентов не имело. Чего стоил один только Китай! А ведь он по итогу Русско-Японской войны был частично включён в состав России, а частично превращён в сателлита-колонию, и рабочие руки из него активно перетекали в Россию.

Конечно, можно было взять яйца в кулак и начать вводить на всём пространстве державы одну религию. Как в былые времена случалось не раз. Но это ни разу ничем хорошим не заканчивалось. В лучшем случае порождало продолжительные и весьма кровавые неурядицы. А они Империи сейчас ой как не нужны. Да, религию можно огнём и мечом утвердить единую, но какой ценой? Природный хомяк давил обновлённого Николая Александровича всей тяжестью своих щёк. Он никак не желал расставаться с таким количеством ресурсов ради каких-то там «невидимых друзей» и прочих форматов навязчивых идей и «коллективных галлюцинаций».

После довольно долгих размышлений Николай пришёл к выводу, что нужно перенимать передовой опыт прошлого. В частности – Римской Империи. Не Византии, нет. А ещё древней Империи, где деструктивные политико-экономические обстоятельства не вынудили принимать христианство[95]. Империи, а не Республики, потому что это всё-таки были два разных мира.

Священный Синод в России был упразднён ещё в начале 1890‐х годов, одновременно с возрождением Патриаршества. Да какого! Возвращение в лоно Константинопольского патриархата с переносом его резиденции в Москву. Новый грандиозный храм на Воробьёвых горах. Кремль, перестроенный под новый Ватикан… Однако в разгар этой войны наконец-то удалось завершить долгие и очень непростые переговоры. И собрать Вселенский собор. Причём не христианский. Нет. В нём были представители всех более-менее оформленных религий Империи и ассоциированных государств. Даже Папа римский и то прислал своего легата – представлять интересы католиков. Вот на этот Собор Император и прибыл.

Николай хотел упорядочить и хоть как-то регламентировать то фактическое многобожие, что сложилось на территории Империи[96]. И всецело ограничить развитие религиозного экстремизма. Отныне в Российской Империи разрешены без ограничений любые религии, но при условии, что они входят в постоянно действующий Духовный совет, а также безусловно поддерживают центральную власть. То есть поклоняться они могут кому угодно и чему угодно[97]. Хоть макаронному монстру. Главное, чтобы во главе угла была поставлена Империя (и Император). А все вопросы межконфессионального толка решались исключительно в рамках Совета. Все конфессии, входящие в этот орган, председательствовали по очереди. А те, что имели более дюжины процентов от населения, обретали право вето. Всех тех же, кто выступал против этой инициативы, ждала мрачная судьба. Им предлагалось в течение трёх месяцев покинуть территорию Империи. В противном случае их ждали конфискация имущества и пожизненный срок в строительных армиях. Что самих проповедников-сепаратистов, что их сторонников. Никаких казней. Цезарь банально забирал цезарево и оставлял их наедине с их богом за пределом своих владений.

Слишком грубо и жестоко?

Может быть.

Однако Николай был в курсе того, как много в обществе регулярно возникает всякого рода религиозных сект и какое чудовищно разрушительное воздействие на людей они оказывают. Что скопцы, что толстовцы, что ваххабиты, что ещё кто. Вот и взялся за наведение порядка в этом царстве, давая бардаку и сепаратизму бой. Много конфессий и богов? Пусть. Главное, чтобы плоскость взаимодействия их была конструктивной и ни одна из религий не выступала оппонентом Империи и Императора.

Эта сложная и непростая задача прорабатывалась с конца XIX века, после обретения Россией колоний и ассоциированных держав – таких как Персия, Абиссиния и Сиам. Долгие, многолетние переговоры. Торг. Споры. Снова спор. И новые споры. И лишь военные успехи Российской Империи в апреле 1914 года поставили окончательную точку. Вот и уступили духовные лидеры уговорам, поняв, что, завершив войну, Император продолжит давить. С уже новой позиции, куда менее конструктивной…

В дверь постучались.

Секретарь сообщил, что пришёл папский легат.

Николай Александрович тяжело вздохнул и велел приглашать. Очередной гость. Они, казалось, все желали пообщаться перед строго формальной «вечеринкой», где будут подписаны официальные бумаги.

– Ваше Императорское Величество, – с почтением произнёс тот и поклонился.

– Вы тоже пришли просить? – устало поинтересовался Николай.

– Нет, что вы, нет, – чрезмерно наигранно ответил легат.

– И что же вас привело ко мне в столь поздний час? Мне казалось, что мы всё уже обсудили в рабочем порядке и остались лишь формальности.

– Его Святейшество уполномочил обсудить с вами один вопрос, если позволите.

– Что за вопрос?

– Двадцать лет назад, приглашая Патриарха Константинополя в Москву, вы позиционировали себя как истинно православный монарх. Десять лет назад, совершив венчание на царство по византийскому обряду, вы только это подчеркнули. Всё было понятно. Всё было ясно. Вы придерживались очень веротерпимой позиции по отношению к католикам, но без всяких оговорок выставляли себя монархом православным. Сейчас же… Его Святейшество в некотором замешательстве. Вы ведь пригласили его лично участвовать в Соборе…

– И он не приехал, – перебил легата Император. – Все Патриархи древней Пентархии[98] прибыли, кроме него.

– Он опасается быть неправильно понятым в Германии и Австро-Венгрии.

– А почему он не боится быть неправильно понятым мною? Тем более что Германия и Австро-Венгрия проиграли.

– Мне кажется, что вы спешите с выводами. Да, Германия потерпела серию поражений и потеряла часть территорий. Да, Германия потеряла флот морской и небесный. Но она всё ещё сражается. И её дела не выглядят так уж плохо.

– Да-да, конечно. Особенно после измены Франции. Тоже католиков, к слову. Не их ли на самом деле опасается папа?

– Измены? – наигранно удивился легат.

– Ой, оставьте, – махнул рукой Император. – Мы здесь беседуем приватно и можем говорить прямо. Франция предала условия союзного договора. Впрочем, Россия на это и не рассчитывала. Поведение Франции что в 1888–1889 годах, что во время Русско-Японской войны было слишком показательно, чтобы кто-либо в здравом уме мог ей доверять. Демократия слишком продажна и ветрена. Боюсь, что в 1793 году французы отрубили собственную голову и теперь вместо неё там кочан капусты.

– Республика – их выбор.

– Права и свободы одного человека заканчиваются там, где начинаются права и свободы другого человека. Это их выбор. Но ровно до того момента, как он пересекается с моим. И мне было бы всё равно, каким именно образом они кидаются головой в навоз, если бы мне с ними не пришлось вести дела. И я расстроен. СИЛЬНО расстроен.

– К сожалению, Святой Престол не может повлиять на французов.

– И нашим, и вашим – всем спляшем? – усмехнулся Николай Александрович. – Боюсь, что выбирать сторону Святому Престолу всё же придётся.

– Сторону? Святой Престол, безо всякого сомнения, давно и прочно выбрал сторону Всевышнего, верно служа ему.

– Что не мешало ему вмешиваться в дела европейских держав, не так ли?

– Духовные дела.

– И политические, и экономические. А местами и провоцировать кровопролитные войны. Вас не смущает, что в основе чудовищных по своим злодеяниям религиозных войн в Европе лежат дела Святого Престола?

– Это всё в прошлом.

– Серьёзно? Тогда почему Рим не осуждает поступок Франции сейчас?

– Я не готов этот вопрос обсуждать сейчас, – осторожно отметил легат.

– Друг мой, а что вы готовы обсуждать? Вы выполняете задания французской разведки или всё же придерживаетесь интересов Святого Престола? Хотя это не так уж и важно. В России много католиков. А будет ещё больше. И мне важно, чтобы с религиозной точки зрения у них всё было хорошо.

– Это Святой Престол и смущает. Это невероятно приятно, но… Вы всячески показывали, что являетесь православным государем.

– Христианским.

– Что христианским?

– Я показывал, что являюсь христианским государем, для которого все эти распри мужиков в рясах, – с некоторым пренебрежением выделил этот эпитет Николай, – не имеют никакой ценности.

– Вы хотите унии? – оживился легат, проигнорировав выпад.

– Я хочу Империю. Настоящую Империю, а не все эти варварские поделки диких вождей.

– Я не вполне понимаю вас.

– А я вас. Что вы подразумеваете под словом «уния»? Признание руководящей роли папы православными? Но ведь Исидоровы декреталии[99] – подделка. Причём грубая. И это давно известно. На основании чего будет постулироваться его превосходство? Или католики готовы признать превосходство Вселенского Патриарха? Судя по вашему лицу, я рискну предположить, что нет. Тогда что же? Что вы подразумеваете под унией?

– Католиков больше… – несколько неуверенно произнёс легат.

– Это поправимое дело. В восточных патриархиях Пентархии тоже было много верующих. И денег было много. Но ровно до того момента, как исламские халифы не начали свои завоевания. За несколько десятилетий ситуация изменилась кардинально. И стоявшая в запустении и разорении из-за варварских набегов германцев Римская патриархия оказалась самой могущественной. Что мешает случиться аналогичному несчастью с ней?

– Вы… – начал было говорить легат, но замолчал, недовольно поджав губы.

– Я бы мог сказать, что угрожаю. Но нет. Не вижу в этом никакого смысла. Просто констатирую факт: неисповедимы пути Всевышнего. Святой Престол за историю своего существования не раз и не два делал всякие мерзости, а потому может быть наказан так же, как восточные патриархаты… Они слишком увлеклись чёрт-те чем. В своё время. Сейчас же пребывают в ничтожестве, так ничего и не осознав.

– Я передам ваши слова, – после долгой паузы произнёс легат.

– Передайте. А ещё вот это. – Достав из кармана золотую монету, Император кинул её легату, и тот на удивление ловко поймал её. Николай постоянно с собой таскал такие безделушки, обожая тискать золотой в руках во время размышлений. И, пользуясь положением, предпочитал использовать действительно редкие и ценные монеты. И то, что именно сегодня у него в кармане оказался золотой Октавиана Августа, – чистая случайность. Но раз оказался, почему на ней не сыграть?

– Что это? Это ведь монета Древнего Рима.

– Империи.

– И что это значит?

– Время собирать камни, друг мой, настало. И у каждого камня пока ещё есть выбор, куда ему ложиться. Кто-то станет основой стены, кто-то крыши, а из каких-то камней выложат сток клоаки.

Легат помолчал, остро глядя на Императора.

– Не хотите ничего спросить?

– Боюсь, что этот разговор зашёл слишком далеко… намного дальше моих компетенций.

– Тогда пригласите папу. Уверен, его компетенции будет достаточно. Или вы служите не ему?

– Я… – попытался было оправдаться легат, но был остановлен жестом Императора.

– Если вы передадите наш разговор кому-нибудь во Франции или тем более Великобритании – вам отрежут голову, – мягко улыбнувшись, произнёс Николай. – Я не пугаю и не угрожаю. Просто констатирую. Святой Престол не нуждается в людях, служащих местечковым интересам.

– Это не вам решать! – вскинулся легат.

– Если я могу приказать отрезать вам голову и это исполнят, то почему не мне? – максимально вежливым тоном осведомился Император. – У меня есть власть, и я могу её применить. Вы считаете, что этого недостаточно? Ну? Что же вы молчите?

– Меня будут спрашивать… – тихо произнёс побледневший легат.

– Безусловно. И молчание будет выглядеть глупо. Скажите, что я сильно нервничал и злился насчёт позиции Франции. Это близко к правде и ожидаемо. Относительно моего желания пообщаться приватно с папой говорить не нужно. И вообще – дела церкви мы не обсуждали. Эмоции. Одни лишь эмоции.

– Только Францию?

– Да. Вспоминал их поведение с 80‐х годов, костеря на чём свет стоит. Начиная с убийства моей невесты и заканчивая совершенно свинским поведением в этой войне. Говорил, что союзу конец. Россия достаточно сильна, чтобы не нуждаться в таких союзниках, а проблемы Франции теперь только её проблемы. Весь наш разговор строился вокруг этого вопроса. Мы ведь его немного касались, не так ли?

– Касались.

– Вот об этом и говорите.

– Я могу идти?

– Можете. Вы можете ходить, говорить… но главное – помнить, кому вы служите и зачем.

– Я никогда не забываю этого!

– Но не стесняетесь служить и другим. Деньги не пахнут. Понимаю.

Легат покрутил в руке золотой Октавиана Августа. Молча. Рассматривая его. Он прочитал надписи и в принципе понял, чья эта монета. Явно этого на монете не было написано, но профиль был узнаваемый.

– Вы ведь не думаете, что у вас получится? – наконец, после долгого раздумья, спросил легат.

– А разве Святой Престол не хочет этого? Не маленький итальянец Джакомо, а Патриарх Рима. Да. Не быстро. Не сразу. Но почему нет? Разве Святой Престол настолько измельчал, что стал прибежищем для всего лишь итальянца? Разве он утратил свои былые амбиции?

– Амбиции? Вы готовы принять католичество?

– Я готов принять христианство. Надеюсь, вы понимаете, о чём я говорю.

– Понимаю и не разделяю вашего оптимизма.

– В 1888 году я принял Россию в весьма запущенном состоянии. Армия была одной из худших в Европе. Флот – едва ли не туземным. Экономика такова, что ни современных станков, ни современных технически сложных изделий произвести в ней было нельзя. Разве что штучно и за огромную цену. Россия зарабатывала на вывозе леса, зерна, нефти и прочего подобного товара. Население же едва на шестую часть умело читать. Читать, писать и считать – лишь каждый десятый. Квалифицированных специалистов практически не было. Наука – в загоне. Образование на всех уровнях – миниатюрно и проблемно. Экономика откровенно колониальна. А всё окружение престола воровало… отчаянно, самозабвенно и безудержно. Про искусство и прочее не было и речи. Даже если что-то где-то появлялось, оно либо сразу утекало за пределы России, ибо здесь было не нужно, либо имело характер самый что ни на есть мрачный и упаднический. Одна сплошная проблема, а не страна. Куда ни ткни – или рукав порван, или сапог в дерьме. Прошло двадцать шесть лет. Двадцать пять полных лет, если быть точным. Четверть столетия. И вы видите, что получилось.

– Согласен. Результат поистине впечатляющий! Но мы говорим о несколько разных вещах, – осторожно пояснил легат.

– Разве? Вы знаете, как христианство стало Имперской религией? На самом деле, а не по церковному преданию.

– Я предполагаю, что у нас могут быть сильно разные взгляды на этот вопрос. Не забывайте – я лицо духовное. Впрочем, я с удовольствием выслушаю вашу версию.

– Вы помните про пять добрых Императоров?

– Да. Конечно. А при чём тут они?

– Для кого они были добрые? Никогда не задумывались? Нет? Так я подскажу – для Сената. Гай Юлий Цезарь в очередной раз попытался собрать воедино разрываемую на куски державу. Сенаторами разрываемую. Им всегда было плевать на благополучие Империи. Им было достаточно, чтобы они жрали сладко и спали мягко. А до того, что на другом краю Империи всё может пасть прахом, им дела не было. И первые пять Императоров были добрыми для Сената, потому что держались максимально компромиссной позиции. С ним. Но сенаторы не унимались, продолжая тянуть одеяло на себя и решать свои местечковые проблемы за счёт Империи. И Императоры были вынуждены вступить с ними в борьбу, чтобы всё прахом не пошло. Разве нет?

– Это… очень необычная трактовка событий.

– Допускаю. Однако разве я что-то говорю не так? Если, конечно, рассматривать эти события в рамках государственного интереса.

– Я не могу возразить вам, по существу во всяком случае. Возможно, вы и ошибаетесь, но я недостаточно хорошо владею материалом. Впрочем, я всё равно не понимаю, как всё это связано с христианством.

– Сенат был разрознен. Ему требовалась единая идеологическая площадка, чтобы оппонировать Императору. И этой площадкой стало христианство. Оно на заре своего существования было удивительным нигилизмом по своей сути. Оно отрицало всё. Оно отказывалось от всего. Даже от самой жизни. Оно оказалось той единственной религией, что прямо оппонировала Императору и всему, что связано с Империей. Поэтому в сжатые сроки христианство как идея охватило всю аристократию державы. И противиться ему становилось с каждым годом всё сложнее. Из-за чего Константину пришлось сделать ход конём: возглавить то, что было непреодолимо. Утвердить христианство государственной религией, автоматически выбивая идеологическую почву у всех оппозиционеров. Это спасло Империю. На время. Она всё равно не выдержала и развалилась: слишком чудовищным был тот политико-экономический кризис, что охватил её.

– Если вас послушать, то в развале Римской Империи, выходит, повинно принятие христианства.

– Принятие? Нет. Принятие позволило продлить её жизнь. Но вот дикое и неотёсанное христианство – да, выступало одним из важнейших негативных факторов. Важнейших, но не главным. Главным был Сенат и его желание решать свои местечковые проблемы. Именно в таком ключе мне и видятся фундаментальные проблемы христианства. Вы – сенаторы и ведёте себя как они.

– Сенаторы? – удивлённо переспросил легат.

– К сожалению, Константин ввёл христианство слишком поздно. Ни он, ни его наследники просто не успели привести его к удобоваримому виду. Сейчас же такой проблемы нет. И полчища германцев не терзают Империю. Они, конечно, пытаются… – улыбнулся Николай, – но у них ничего не получается. А значит, мы можем спокойно и вдумчиво навести порядок и устранить старые противоречия.

– Возможно. Но Империи нет. Той Империи.

– Империя жива, пока жив последний её солдат. Не так ли?

– Я всё равно не смею разделять вашего оптимизма.

– Главное, чтобы его разделял Святой Престол.

– Не хочу вас обнадёживать… – развёл руками легат.

– Вы считаете, что война ещё не выиграна?

– Почему же? Мы уверены, что Германия её проиграет. Вот только будут ли плоды вашей победы столь значимыми, как вы говорите? В Европе постоянно гремят войны. Иной раз оставляя после себя целые пепелища вместо тех или иных регионов. Но они так и остаются – всего лишь войнами…

– Ну что же… тогда считайте, что этого разговора не было. Французам скажите то, что мы обговорили. В остальном же… давайте подождём. Ваше недоверие оправдано. Впрочем, полагаю, что вам нужно помнить старую еврейскую мудрость: то, что вчера рыбы были большие и по три шекеля, совсем не значит, что завтра они не будут маленькими и по пять.

– Понимаю… – кивнул легат.

– Сомневаюсь, но допустим. Вы хотели узнать, почему я подчёркнуто хорошо отношусь к католикам, позиционируя себя как православного монарха. Вы узнали. Мне выгодно устранение раскола и слияние христианства обратно в единое целое. Пусть и в перспективе. И мне выгодно, и Империи. И я буду работать в этом направлении. И было бы очень неплохо, если бы Святой Престол вылез из коротких штанишек региональной италийской церквушки и помог мне в этом деле. Это всё, что вы хотели узнать?

– Да, Ваше Императорское Величество, – почтительно поклонился легат.

– Ступайте. И помните о голове. Ваш язык вполне может вам её отрезать. Но что поделать, работа такая…

Глава 7

1914, май, 22–26, Западная Пруссия

К середине мая германское наступление окончательно выдохлось. Австро-венгерское сдулось ещё раньше. Это не значит, что «австрияки» старались меньше и хуже немцев. Нет. Ничуть. Просто у них оказался очень неудачный и сложный театр боевых действий. Слишком быстрое падение крепости Перемышль привело к тому, что единственный коридор, где они могли проводить нормальное наступление, оказался перекрыт русской артиллерией. С гор же пытаться выходить и атаковать своих противников сколь-либо значимыми силами технически невозможно. Там просто негде развернуться, то есть провести развёртывание в боевые порядки сил крупнее полка. Но много ли навоюешь полком лёгкой пехоты в сложившейся ситуации? А тяжёлой у австрийцев, как и у немцев, не имелось. Готовились ведь они к совсем другой войне.

Немцы же «долбились лбом» в оборону русских очень упорно и методично, своевременно проводя смену наступающих частей. Несли большие потери, но продолжали давить, стремясь занять стратегически выгодную позицию. Такую, чтобы Центральный фронт был вынужден отойти из междуречья Варты и Одера, опасаясь окружения. Небольшая, но победа. После чего можно и переговоры начинать. Во всяком случае, именно так и полагали в Генеральном штабе Германской Империи. Но не осилили. Буквально десятка километров не осилили до выхода на опасную для Центрального фронта отметку. Да, отдельный Лейб-гвардии корпус поддавался и отходил, следуя принципу эластичной обороны. Но поддавался не просто так. И отходил, нанося обширные потери противнику, изматывая его, изнуряя. Тем более что он теперь был не один, подпираясь с каждым днём всё большим количеством полков и дивизий. Сначала подходили войска, выведенные с других участков для спасения положения, а потом и части Имперского резерва. Далеко не такие славные в своей выучке, организации и вооружении, как этот корпус, но всё равно – на голову превосходящие германские мобилизационные войска.

Фронт стабилизировался.

Германия взяла паузу, продолжив концентрировать в Западной Пруссии свои войска. Плюс – перебрасывать сюда союзные части из Австро-Венгрии. Той объективно требовалось только держать фронт. В сложившейся ситуации она просто не могла проводить наступление. А ресурсы были. Так почему бы не задействовать их там, где это важнее?

В Берлине полагали, что, выждав недели две-три, может быть, четыре, они продолжат наступление, накопив достаточно ресурсов в регионе. Да, русские укрепятся. Но по задумке Генерального штаба, австрийские войска постараются форсировать Варту и попытаются охватить фланг русского Центрального фронта с севера. Плюс – смогут теперь наступать на среднем течении Вислы, отвлекая на себя русских. Главное – не тянуть слишком уж долго. Потому что время работало против Германии. И они старались. Старались на пределе своих возможностей.

Русские дирижабли, конечно, летали и много чего видели, но авиационных ударов по мостам через нижнее течение Одера почему-то не наносили. В Берлине этого не понимали, гадая. Довольно быстро они объяснили это тем, что немцам удалось поставить эрзац-зенитные установки из старых морских трёхдюймовок Канэ, смонтированных на стационарных лафетах, переделанных из обычных тумбовых установок с сильно увеличенным углом возвышения. Причём много таких поставили. Буквально утыкав ими всё вокруг мостов. И эти зенитки постреливали, когда дирижабли подлетали слишком близко. И явно доставали. Вот, по мнению немцев, русские и не рисковали соваться. Хотя оставалась ещё ночь, но Генеральный штаб Германской Империи вполне удовлетворился этим объяснением и не морочил себе голову всякими странностями. И без того дел хватало.

И вот 22 мая 1914 года совершенно неожиданно для германского командования русские перешли в наступление. Формально – контрнаступление. Но не суть. Началось всё ранним утром там, где немцы и ожидали – в районе Данцига. Это было слишком очевидно. Вскрытие обороны возле Данцига и удар во фланг основной наступающей группировки выглядели достаточно опасно. Поэтому немцы накопали на этом направлении траншей и разнесли оборону в глубину на много километров.

Почему немцы готовились к наступлению тут? Не секрет. Доминирующее положение Балтийского флота с его тяжёлыми мониторами и эсминцами давало очень сильную и крайне манёвренную огневую поддержку. При таком огневом превосходстве удержать прибрежную полосу нереально. Поэтому они планировали её сдать с боем, а потом парировать наступление русских фланговыми контратаками.

Россия не подвела своего партнёра по этому геополитическому спаррингу. Она атаковала там, где и ждали. И выступила от души, подключив практически все силы флота, исключая линкоры. Чтобы шуму побольше. Пехота же продвигалась на редкость осторожно. Чуть что – сразу «звонок другу», и по выявленным позициям или огневым точкам прилетала «горсть» снарядов от морячков. А потом, как немного углубились, подтянулась железнодорожная артиллерия, сменившая на этом поприще своих мореходных коллег.

Ранним утром 22 мая фронт проходит в 20–25 километрах от Данцига. К исходу 24 мая – уже в 80, а местами и в 120. Нависание над флангом германской группировки стало очень серьёзным, и на этот плацдарм втянулась целая армия Имперской гвардии, подкреплённая пятью дивизиями Имперского резерва. Мощный кулак.

Однако чем дальше, тем хуже шло продвижение.

Сначала из работы выключились корабли, когда войска вышли из зоны действия их артиллерии. А потом внезапно выяснилось, что такой чудовищный расход боеприпасов для железнодорожных батарей – то ещё испытание. Точнее, не для них, а для снабжения. Произошёл логистический разрыв. Снаряды-то были, но где-то там, а не у орудий. Плюс немцы начинали сопротивляться всё более остервенело, стягивая к направлению удара все доступные резервы. Всё, что было под рукой.

Тут-то и наступило 26 мая…

Через среднее и нижнее течение Одера у немцев железнодорожные мосты были только в районе Кюстрина и Штеттина. И всё. В первых числах апреля их взорвали русские диверсанты. Немцы их кое-как отремонтировали. Спешно. И теперь по этим мостам эшелоны шли практически непрерывно…

В районе часа ночи 26 мая чуть выше по течению Варты, нежели лежал город Кюстрин, к берегу подъехало несколько паровых тракторов с «караваном» прицепов. Паровые трактора ведь, в отличие от своих ДВС‐собратьев, довольно тихие. И бойцы двух понтонных рот занялись своим делом.

Они снимали с прицепов блоки-лодки лёгкого понтонного моста и, оттаскивая их к реке, собирали воедино. Никаких гвоздей. Всё крепилось на болтах и гайках с «барашками». То есть без какого-либо инструмента вообще. Сначала понтоны собирались в гирлянду вдоль одного берега. Потом тот конец, что находился выше по течению, на надувных лодках заводили к другому берегу. И крепили кольями на растяжках. Их требовалось забивать. Но они были стальными, очень остро заточенными и забивались резиновыми киянками, чтобы звук по округе не разносился.

Дальше ещё проще. Готовые щиты настила приносили с прицепов и с помощью опять-таки больших болтов со всё теми же «барашками» прикручивали к лодкам понтонного моста, заодно увеличивая его жёсткость. А пока понтонная команда крутила-вертела, на тот берег перешла передовая команда из бойцов ЧВК с бесшумным оружием в руках. Они действовали доработанными карабинами Нагана с интегрированным глушителем, примененными ещё в Русско-Японскую войну. И должны были зачистить плацдарм от возможных наблюдателей.

Утром же, с первыми лучами солнца, началось веселье.

По лёгкому понтонному мосту через Варту перебирались бойцы и продвигались, стремясь заблокировать город со стороны Западной Пруссии. Рядом же с уже существующим мостом разворачивали два новых, больших, позволяющих проходить по ним и паровым тракторам, и тяжёлой артиллерии.

А тем временем три звена тяжёлых бомбардировщиков нанесли удар по мосту через Одер, отсекая Кюстрин от остальной Германии. Их паровые турбины были почти бесшумны по сравнению с рокотом ДВС. Поэтому их подлёт оказался полной неожиданностью для немцев. Они ведь вылетели ещё в темноте и, ориентируясь на едва заметную в отблесках «змею» реки, заранее сумели занять позиции выше и ниже по течению Одера.

Первые два звена заходили на цель довольно низко – метрах на пятистах от земли, идя на предельной скорости. Вынырнули в предрассветных сумерках и буквально засыпали мелкими бомбами подходы к мосту там, где располагались зенитные средства. Прямо сплошным ковром взрывов покрыли, скидывая осколочно-фугасные бомбы массой по полсотне килограммов.

Третье же звено несло бомбы куда существенней. Оно зашло вдоль моста и отработало по нему в полигонных условиях. Тихо. Спокойно. Размеренно. Благо разница между налётами составила каких-то полчаса… Раз – и буквально в одночасье железнодорожный мост через Одер пропал. А город с его госпиталями и складами оказался, таким образом, окружён.

В то же время возле Штеттина проходила не менее яркая история.

На мосты через Одер в тех краях зашли дирижабли. Прямо всем полком. И обработали их «пятисотками». Заходили с семи километров на рассвете. Прицелиться толком не могли. Но количество бомб компенсировало проблемы с точностью. Шутка ли? Каждый из дирижаблей нёс по сто тонн «подарков». Заодно и фарватер в этом месте углубили. Ну и постройки, что были недалеко от мостов, снесли. Ну… так получилось.

В этот раз зенитки ожили.

Задолбили.

И даже сумели сбить пару дирижаблей. Но на ситуацию в целом это никак уже не повлияло. Мосты были уничтожены. Основательно уничтожены. Фундаментально. Даже быки местами снесли. И вся огромная германская группировка войск в Западной Пруссии оказалась полностью отрезана от снабжения. Шестьсот двадцать семь тысяч солдат и офицеров перешли фактически на подножный корм! А ведь эти мосты и десяти минут не простаивали – по ним постоянно шли эшелоны с боеприпасами, питанием и воинским имуществом для обеспечения столь крупной группировки войск.

Да, немцы могли пробросить понтонные мосты. Только это не спасало ситуацию от слова вообще. Нужного объёма паровых тракторов у них не было, а телеги компенсировать железнодорожные составы не могли. Ситуация усугублялась ещё и тем, что одновременно с налётом на Штеттин на острова Узедом и Волин, что запирали Штеттинский залив, десантировалась морская пехота с самой деятельной поддержкой флота. Он ведь больше не был нужен для прикрытия операции возле Данцига…

Глава 8

1914, май, 28, Берлин

Вильгельм уселся в кресло и мрачным взглядом обвёл присутствующих. Тоже явно невесёлых. Окружение в Западной Пруссии ТАКОЙ группировки войск выглядело натурально катастрофой. И если поначалу он просто хотел расстрелять всех причастных за то, что проворонили беду, то теперь остыл и просто пытался спасти положение хоть как-то.

– Сколько у нас людей там?

– Шестьсот двадцать семь тысяч двести девятнадцать строевых и двести девяносто тысяч сто семнадцать сотрудников тыловых подразделений. Кроме того, порядка восьмидесяти двух тысяч гражданских специалистов, привлечённых к транспортным, строительным и прочим задачам. То есть около миллиона задействованных людей, не считая мирного населения.

– А материальная часть? Хотя, впрочем, не важно. Это уже не важно… – тяжело вздохнув, произнёс Кайзер. – Миллион человек в окружении… Миллион! Куда вы смотрели?

– Не в окружении, – осторожно отметил глава Генерального штаба.

– Да? А как это назвать?

– Строго говоря, русские не окружили наши войска. Да и не могут они это сделать, так как не обладают подходящей численностью. Они отрезали их от снабжения.

– Вы их можете оттуда вывести?

– Быстро – нет.

– Почему?

– Потому что через Одер на текущий момент нет мостов. Все возводимые нами понтонные переправы русские с изрядной методичностью уничтожают. Не дирижаблями. Нет. Аэропланами. Их тяжёлые аэропланы тихие и удивительно разрушительные.

– Вы не можете их снабжать. Вы не можете их отвести. Как же это называется, кроме как окружение? – холодно поинтересовался Кайзер.

– Но…

– Если русские смогли окружить такую крупную группировку столь малыми силами, то зачем лукавить? Не окружение! Как будто это что-то изменит? Они воспользовались рельефом местности, прежде всего реками и горами, чтобы получить преимущество. И они его получили. У них в окружении миллион. Мой миллион! Что ВЫ планируете предпринять, чтобы вызволить МОИХ людей из той неприятности, в которую вы их сами загнали?

– Прежде всего необходимо обеспечить поставки продовольствия. Пока русские не предпринимают каких-либо активных боевых действий ни возле Данцига, ни южнее. Какие-то бои, причём строго оборонительные, ведутся ими лишь в районе Кюстрина. То есть расход боеприпасов у наших солдат довольно скромный. А вот с продовольствием – проблемы. Уже упомянутые тяжёлые аэропланы непрерывно наносят бомбовые удары по армейским складам.

– Они не предпринимают ничего потому, что не могут, или потому, что у них другие планы?

– Если верить данным нашей разведки, – начальник Генерального штаба это особенно подчеркнул, – то в Позене, Восточной Пруссии и на западе Мазовии русские сосредоточили основные свои войска. Их Южный фронт практически не получил усилений. Более того, насколько мы можем судить, там намечается ротация частей. Оборонительные позиции будут занимать войска Имперского резерва, а Имперская гвардия пойдёт на усиления Северного и Центрального фронтов. Во всяком случае, мы ожидаем именно такого поведения.

– Резервы? У них есть резервы для наступления?

– Достаточно ограничены. Русские хоть и объявили тотальную мобилизацию, но не спешат завалить нас солдатами. Если они действительно поставят под ружьё всех военнообязанных, то смогут выставить на каждого нашего по полтора бойца. В сложившихся условиях это было бы очень плохо для нас. Однако пока этого не происходит. Мобилизованные крайне ограниченными контингентами поступают в учебные части, где подтягивается их уровень подготовки. И уже оттуда маршевыми ротами уходят на пополнение тех или иных уже сформированных дивизий. Ни новых дивизий, ни новых полков не разворачивается. Из-за этого в моменте ввести в бой большое количество резервов они не могут. Их просто нет, и взять их неоткуда. А вот поток и качество пополнения у них очень хороши. Но это другое.

– То есть вы считаете, что для сдерживания наших войск русские задействовали всё, что у них есть?

– Практически всё. В тылу каждого фронта есть по две-три дивизии резерва, находящиеся в прямом подчинении Ставки. Плюс ещё какие-то незначительные части. Для завершения окружения им нужно провести наступление. Либо от островов Штеттинского залива на юг, либо от Кюстрина на север. В обоих случаях им нужно будет совершить десантную операцию и действовать в условиях открытого поля. Каждую дивизию… каждый полк Имперской гвардии мы стараемся отслеживать, насколько это возможно. Потому что в полевых сражениях они могут удивить. Особенно части отдельного Лейб-гвардии корпуса. Имперский же резерв обладает кардинально меньшей боеспособностью. В обороне они довольно стойкие. Но наступать умеют не сильно лучше наших солдат. По нашим оценкам, пока они могут выставить для завершения окружения не более трёх – максимум пяти – дивизий. Мы сможем их парировать, развернув в районе Шведта группировку из двух-трёх корпусов. У них ведь не будет там поддержки железнодорожной или морской артиллерии. Кроме того, по паре дивизий нужно будет разместить в районе Штрелица и юго-западнее Кюстрина для нанесения фланговых ударов.

– А что французы?

– Пока не предпринимают никаких действий. Судя по всему, наблюдают за исходом битвы за Западную Пруссию, – встав, произнёс начальник разведки.

– Судя по всему?

– Насколько мы смогли узнать – французы выжидают. Если мы сумеем вывести войска из этой ловушки и закрепиться на Одере, то они готовы пойти на мирные переговоры. Они хотят вернуть Эльзас и Лотарингию. В обмен – завершить войну. Если мы проиграем, то они захотят большего. Ведь сил сопротивляться у нас не будет. Скорее всего, речь пойдёт о всей Рейнской области. Минимум.

– Ясно. А англичане?

– Они переваривают бойню в Вильгельмсхафене. У них паника.

– Сильная?

– Очень. Парализующая. Сначала сражение при Бронгхольме полностью обесценило их многочисленные линейные крейсера. А потом это показательное избиение в Вильгельмсхафене. Мы предполагаем, русские специально для них его и провели. В Лондоне сейчас не знают, за что хвататься. Мы, очевидно, проигрываем, и по здравому смыслу англичанам было бы разумно вступиться за нас, чтобы не дать окончательно разбить и чрезмерно усилить Францию с Россией. Но они боятся русских. Видимо, осознали, что их снова поставили в неловкую позу, как десять лет назад в Жёлтом море.

– И как же они поступят?

– Неизвестно. Скорее всего, всё сейчас решается в Западной Пруссии. Если мы спасём войска, то англичане, как и французы, постараются всё решить миром. Если нет – то набросятся на нас как стервятники, чтобы и себе урвать хоть немного.

– Позиция Италии не прояснилась?

– Тоже ждут.

– А турки?

– Тише воды, ниже травы. Они уже ничего не ждут. Они просто боятся своего северного соседа и прикладывают все усилия, чтобы не обострять с ним отношения.

– Ясно… – мрачно произнёс Кайзер. Перевёл взгляд на начальника Генерального штаба. И спросил: – Вы вытащите моих солдат?

– Это вполне реально.

– Я спрашиваю не это. Вы вытащите моих солдат?

– Да, – после долгой, очень долгой паузы ответил начальник Генерального штаба, слегка побледнев.

– Что вам потребуется?

– Первое. Экстренная прокладка временной железнодорожной ветки до тяжёлого понтонного моста. Мостов. Там их лучше сделать два или даже три, так как составы по ним смогут проходить очень медленно. Второе. Максимальное насыщение этого района средствами противовоздушной обороны. Это жизненно необходимо. И расположить их требуется не только возле мостов, но и на подходах с радиусом в несколько километров. Чтобы русские аэропланы или дирижабли если туда и влетали, то находились постоянно под обстрелом. На всех высотах. То есть придётся задействовать всё – от пулемётов на специальных станках до тяжёлых морских орудий на переделанных лафетах.

Кайзер вопросительно взглянул на командующего уже несуществующим Кайзермарине.

– Разумеется. Флот вам поможет всем, чем сможет. Мы выделим орудия, боеприпасы, людей.

– Третье, – кивнув, продолжил начальник Генерального штаба. – Необходимо сосредоточить в Западной Пруссии максимальную концентрацию аэропланов. Мы должны прекратить бомбёжки складов. Кроме аэропланов туда также нужно поставить всё возможное количество лёгких зенитных пушек и пулемётов на зенитном станке. Дирижабли обычно не используются для нанесения ударов по складам – это работа аэропланов. Мы должны так насытить все ключевые области Западной Пруссии средствами противовоздушной обороны, чтобы просто летать там было для русских крайне небезопасно.

– Это будет сложно, – отметил командующий Кайзермарине. – Мы попробуем, но никаких результатов не гарантирую. Тем более сроков.

– От вас намного важнее будет правильно применить торпедные катера. Мы должны попытаться выгнать русских из Штеттинского залива. Единственный способ это сделать – использовать торпедные катера самым дерзким и решительным образом. Ночные налёты. Засады. Что угодно. Главное – чтобы корабли русских боялись там находиться и не обеспечивали поддержку своей пехоте, высадившейся на островах.

– Чем же это так важно?

– Штеттин – единственный транспортный узел, который мы можем восстановить. Кюстрин контролируют русские. Контроль над Штеттином позволит нам в достаточно разумные сроки восстановить имеющиеся там мосты. Пусть и не полноценно. Пусть используя деревянные фермы. Но восстановить и пустить составы.

– Хорошо, – кивнул Кайзер. – Задействуйте всё, что потребуется. От успеха этой операции зависит исход не только этой войны, но и, по всей видимости, будущее Германии и… – Вильгельм скосился на молчаливо-мрачного представителя Вены, – Австро-Венгрии. Так что не подведите.

Тот всё понял правильно и сухо заметил:

– Моя держава поможет всем, что будет в её силах. Мы уже сосредоточили в Богемии крупные силы и постараемся в ближайшие дни предпринять давление на русские войска в Позене.

– По узкому коридору в междуречье верховий Одера и Вислы? – поинтересовался начальник Генерального штаба.

– Вероятно. Подробности мне не известны.

– Это может быть интересно. Насколько нам известно, вас остановили дивизионы железнодорожной артиллерии. Они у русских очень сильные, но не такие уж и многочисленные. Из-за чего они активно маневрируют от фронта к фронту. Именно они поддерживали на втором этапе их наступление под Данцигом. И именно они оказались переброшены экстренным маршем в Позен для поддержки десанта под Кюстрин. Предлагаю скоординировать удар. Наши войска подготовят массированное наступление на Кюстрин из Западной Пруссии, благо пока с боеприпасами у них всё нормально. А вы, несколькими часами позже, попытаетесь прорваться по коридору и отрезать русские войска в Позене от снабжения. Они не смогут быть одновременно на двух участках.

– Я непременно сообщу ваше предложение. Думаю, что представители нашего Генштаба свяжутся с вами сегодня же…

Так они и беседовали, продумывали меры. Тем временем в Ватикане шла не менее напряжённая беседа.

После переговоров с прибывшим из Москвы легатом папа оказался на крайность возбуждён. Бенедикт XV, известный в миру как Джакомо, маркиз делла Кьеза, отчётливо наблюдал политический и духовный кризис Святого Престола. После объединения Италии в 1870 году Рим утратил былое значение. Папская область была упразднена, а вместе с ней ушли в прошлое и какие-либо значимые финансовые возможности папы. Ведь национальные католические церкви лишь формально ему подчинялись, а не всецело, как некогда. Да, какие-то деньги шли. Но скромно… очень скромно… Из-за чего с 1870 года Святой Престол и находился в непрекращающемся конфликте с королём Италии и всеми её светскими властями. Что никак не способствовало единению страны и порядку в ней. Грубо говоря – светские власти боролись против церковных, балансируя на грани откровенного террора по отношению к слишком своевольным священникам. Папа искал опору и поддержку в этом кризисе. Но не находил ничего и уже подумывал о масштабных уступках, чтобы договориться хоть с кем-нибудь. Всё-таки в этот период общество было одержимо великими идеями, мистикой и различными формами атеизма. Классические религии ему были малоинтересны.

Республиканское правительство Франции с 1860‐х годов держалось антиклерикальных позиций. Испания держалась особняком после потрясений XIX века и не сильно рвалась целоваться в дёсны. Правительство Австро-Венгрии, только-только отошедшее от практики Императора Иосифа по отношению к церкви, так и не сумело восстановить отношения с Римом. Собственно, за попытку восстановить своё влияние в Австрии Святой Престол и пострадал в 1870‐м, став в глазах революционеров изменником их идеям. С Германией отношения складывались ещё сложнее. В общем – куда ни кинь, везде клин. Понтифик и всё его окружение выглядели словно загнанные звери. А тут – такие слова… и поступки. Ведь Император действительно создал коллегию, распространившую своё действие на всю его державу. Многонациональную и многоконфессиональную. Почему ему требовалось возвращение единства христианства – также предельно ясно. Это давало абсолютное большинство при голосовании по любым вопросам. То есть при формальной демократичности утверждалось бы доминирование именно христианской веры. Папа, зная характер Императора, не сомневался ни на секунду: будь у него во владениях большинство подданных мусульман – он бы постарался собрать в кулак исламское духовенство. Главное – полный контроль над ситуацией при формальном равенстве и демократии.

Это был шанс!

Да, легат что-то там лепетал о том, что русские войска хоть и сильны, но до победы им ещё далеко. Но Джакомо на это было плевать. Он начал собирать коллегию кардиналов. И тут, незадолго до собрания столь уважаемых людей, пришли известия о германской трагедии в Западной Пруссии. Два лёгких – можно даже сказать, изящных – удара, и огромная военная группировка германских войск оказалась в крайне сложном положении.

Безусловно – немцы могли вырваться.

Безусловно – русские всё ещё не победили.

Но папа увидел в этом успехе знамение. Словно Цезарь, который некогда загнал в свою ловушку в Алезии кельтов, Император окружил войска германцев. Вырвутся ли они оттуда? Джакомо не думал.

– Вы верите ему? – с некоторым раздражением поинтересовался один из кардиналов.

– А он когда-нибудь обманывал?

– Он? Этот русский?! – удивились присутствующие.

– Да. Он. Он хоть раз обманывал? Даже тогда, с кораблями, он просто не спешил сообщать правду, позволяя журналистам самим выдумывать их характеристики.

– Но… – начал было говорить один из кардиналов, но осёкся и задумался.

– Вот. Он ни разу не обманывал никого публично. Ни для того, чтобы покрасоваться, ни для того, чтобы получить выгоду. Да, у него иной раз очень странные трактовки. Но… трактовки – это не ложь.

– Вы думаете, что он уверен в своей победе и мы просто что-то не знаем?

– Да. Как тогда, во время боёв в Маньчжурии. Помните? Все ведь только и делали, что говорили о глупом русском царьке, что решил помериться силой с уважаемыми державами. И даже предлагалось выслать японцам свою, итальянскую поддержку, чтобы и наши войска оказались в числе победителей этого варвара.

– А он не варвар?

– А в чём он варвар? В том, что правит державой на окраине Европы? Так Филипп Македонский тоже не был исконным правителем мелкого и совершенно никчемного осколка Пелопоннеса. Что ничуть не помешало ему подчинить силой оружия всю Грецию. А его сын смог совершить невозможное – не просто победить Персию в войне, а завоевать её. Никто до Александра и помыслить тогда не мог о таком. И эти два «варвара с окраины» сковали греков в единый народ и привели их к славе и могуществу.

– Он не стремится выделять церкви земельные наделы.

– Но он и не борется с нею. Много вы знаете ныне правящих монархов, что если и не с трепетом, но хотя бы с рациональной зрелостью относятся к церкви? Двадцать пять лет назад он ради веры был готов развязать войну. А сейчас, опасаясь потрясений в духовной жизни, участвует в церковных делах и делает всё для того, чтобы христианство смогло улучшить своё положение. Но так, чтобы явного конфликта и столкновения лоб в лоб с другими религиями не было. Вы ведь понимаете, зачем ему нужно, чтобы церковь воссоединилась?

– В рамках его державы его интересы понятны. Но какая нам с того польза в Европе… хм… остальной Европе?

– Время собирать камни пришло.

– Эти камни очень сильно разбросаны. Их не собрать.

– Кто знает? Кто знает… – тихо произнёс папа, разглядывая в окно ночной Рим.

– Вы думаете, что он сможет?

– Двадцать пять лет назад он принял правление над пусть и большой, но самой отсталой европейской державой. У него не было ни дорог, ни денег, ни армии, ни флота, ни промышленности, а престол окружали воры. И что вы видите теперь? Кто бы мог подумать после той ничтожности, которую продемонстрировали русские солдаты в 1877–1878 годах, что эта армия способна уверенно бить немцев? Немцев, которые в 1870 году сумели быстро и решительно разгромить самую сильную армию Европы! А перед этим победить Австрию, тоже далеко не последнюю силу в мире. Кто бы мог подумать, что десять лет назад эти самые русские разгромят превосходящие силы англичан? И это после позора Крымской войны, когда они предпочли затопить свои корабли, нежели дать бой, хотя бы самый декоративный, превосходящим силам англичан и французов! А деньги? Вечно пустая казна России наконец-то наполнилась монетами, избавившись от чудовищных внешних долгов. А товары? Ещё двадцать пять лет назад его страна зарабатывала, вывозя зерно, лес, пеньку и прочие природные дары. Сейчас же торгует промышленными товарами.

– Оружием!

– А это не промышленные товары? Идите и сделайте хорошее оружие, много и дёшево. А я на вас посмотрю. Русские карабины вывозятся многомиллионными партиями и продаются по всему свету. А пароходы?

– Вы имеете в виду эти лоханки? Да ну, – махнул рукой один из кардиналов. – Вон немцы и англичане стремятся к настоящим кораблям! А эти…

– На текущий момент каждый пятый пароход, плавающий на просторах Мирового океана, построен в России. Дешёвые, доступные, простые, разумных размеров. Да, в них нет ничего выдающегося… кроме дешевизны и количества. Сколько их построено! Вы представляете?! Каждый пятый пароход! И это – несмотря на то, что национальные правительства пытаются противодействовать их распространению. Однако против цены не попрёшь, слишком уж она выгодная. И дельцы покупают их. И будут покупать. Не говоря уже о винджаммерах… И таких примеров масса. Это разве не чудо? Он разве не совершил невозможное?

– Так вы хотите поддержать Императора в его желании? – хмуро спросил один из кардиналов.

– Поддержать? Да. Но не сейчас. Он должен доказать, что действительно хочет собирать камни. Однако это не мешает нам начать готовиться. Для этого я вас и пригласил. Дело, сами понимаете, очень непростое…

Глава 9

1914, июнь, 2, Санкт-Петербург

Вечерело.

Где-то там, вдали, шла война и кипели страсти. Здесь же Николай Александрович проводил вечер с семьёй. Он регулярно этим занимался, уделяя не только супруге, но и сыновьям очень много времени. Особенно сыновьям.

Обновлённый Император прекрасно знал, что главная беда всех Великих правителей – их дети, чьим воспитанием они, как правило, не занимались. Отдавая на откуп мамкам-нянькам или позволяя расти как сорнякам. Поэтому с 1894 года, как родился его первенец – Ярослав, он уделял своему потомству самое пристальное внимание. Сначала питание, спорт и развивающие игры. А потом и вовлечение в дела по мере возможностей.

Ярослав сидел напротив отца и с умным видом смотрел на фигуры, разместившиеся на шахматной доске. Хоть Николай Александрович и не любил шахматы, но играл в них очень недурно и не избегал, когда приходил черёд поиграть в них с сыновьями.

И вот – старшенький. Почти что двадцать лет. Он немного нервничает, но внешне это почти не заметно. Императору, как опытному игроку в покер, подобные нюансы видны «невооружённым глазом», для обычного же человека – Ярослав невозмутим. Он начинает. Белые начинают и выигрывают. Должны выигрывать при прочих равных. Но он всё равно нервничает, не уверенный в своих силах.

За его спиной – Таисия, его невеста, известная в юности как Тошико, девятая дочь Императора Муцухито. Именно её в 1904 году выбрали для заключения династического брака между Россией и Японией, с тем чтобы рождённые ею дети унаследовали престол обеих стран. Были и другие кандидатуры, но Николай Александрович остановился на этой девочке из соображения подходящего возраста и характера. Она с тех пор проживала в России, получая образование и воспитание, сообразное её будущей судьбе. Не изолированно от своих родственников. И она, и Ярослав уделяли немало внимания японской культуре и традициям. Но воспитание она всё же имела не только европейское, но и весьма светское.

Таисия прекрасно чувствовала это едва заметное напряжение своего будущего мужа. И выдавала своё понимание взглядом, который неосторожно бросала то на него, то на шахматную доску, то на Императора.

В полной тишине прошло десятка полтора ходов. Пока Николай Александрович не спросил сына:

– Ты уверен?

– Да, – после достаточно долгой паузы произнёс Ярослав.

– Разве? Мне кажется, что ты сомневаешься, – произнёс Николай Александрович и сделал свой ход.

– Я уверен в том, что делаю.

– Серьёзно? Тогда почему ты так долго думаешь? Тебя гложут сомнения?

– Папа, но мне же нужно подумать!

– Думать не только можно, но и нужно. А вот оправдываться – лишнее. Ты уже потерял душевное равновесие. А что будет, если твои враги начнут тебя нарочно провоцировать и дразнить? Сохранишь ли хладнокровие? – сказал Император и сделал свой следующий ход.

– Но ты не враг! – воскликнул Ярослав и сделал ход. Поспешный. Слишком поспешный, а потому необдуманный.

– А ты не думал, что жертва должна поверить в то, что ты её друг? Это расслабляет жертву. Позволяет приблизиться без лишних усилий на расстояние рывка. Не так ли? Что скажет Святополк? – обратился Николай Александрович к своему среднему сыну, что сидел поблизости и наблюдал за игрой. Он был младше старшего на четыре года, так как Император берёг свою Клеопатру и давал её организму хорошенько оправиться и отдохнуть от родов.

Рядом со Святополком сидела Серафима – его пятнадцатилетняя невеста, происходящая из правящего дома Империи Цин. Она так же, как и Таисия, воспитывалась с 1904 года в Санкт-Петербурге.

Средний сын задумался. Серафима что-то ему шепнула на ухо. Едва заметно. Но тот отмахнулся, сосредоточенно смотря на шахматную доску. Однако прежде чем тот что-то сказал, младший сын Всеволод хохотнул и произнёс:

– Слава проиграл, отец.

– Он не тебя спросил! – воскликнул Святополк, уязвлённый такой фразой. На что Всеволод беззаботно пожал плечами и жестом предоставил ему слово. Хотя в глазах сверкнул нехороший блеск. Этот двенадцатилетний паренек никому и ничего не прощал. Да и был не по годам умён и… мудр, что ли. Конечно, он позволял себе такие выходки, привлекая внимание отца, но никогда просто так не шёл на обострение, позволяя старшим братьям конкурировать между собой. Или даже стравливая их.

Николай вкладывался в них троих равномерно, однако результат у каждого был свой. Старший пошёл в деда – крупный и сильный, но безвольный и совершенно не собранный. Всё больше музыкой и живописью увлекался. Средний собран, но интеллектуальный труд его не прельщал. Он был слишком прям и бесхитростен. Честный, открытый, трудолюбивый и… откровенно глупый. Нет, не дурак. Но оказавшись в незнакомой обстановке, терялся… вот как сейчас. Ведь отец играл не с ним, и он, по своему обыкновению, не отслеживал ситуацию. А вот младший…

– Продолжим? – не дождавшись ответа от среднего сына, спросил отец у старшего. Тот кивнул, раздражённо скосился на довольно улыбающегося Севу и сделал свой ход.

– Ты меня специально дразнишь? Зачем?

– Потому что, когда ты станешь Императором, тебя постоянно будут дразнить. И ты должен отчётливо осознавать это, – произнёс Николай, постучав пальцем себя по лбу. – Они тебя станут смешить лишь для того, чтобы вытащить твои золотые зубы.

– Но кому же мне верить?

– Никому. Порой даже себе нельзя верить, ибо человек склонен к самообману в сложной ситуации. Мне верить можно.

– Но ты же говоришь, что никому нельзя.

– Каламбур?

– Бессмыслица. Я порой тебя не понимаю, отец.

– Тебе кажется, что я сказал многозначительную глупость? Только честно.

– Да, – с трудом выдавил Ярослав.

– И ты усомнился в моих умственных способностях?

– Да, – уже легче произнёс старший сын и сделал ход. – Шах.

Николай улыбнулся.

– Когда жертва начинает сомневаться, что соперник ей равен, на самом деле она сомневается в своих собственных интеллектуальных способностях, – сказал он и сделал ход.

Ярослав, охваченный некоторым раздражением, сделал свой ход, практически не задумываясь.

– Серьёзно? – удивился Император. – А, впрочем, какой победитель думает о поражении.

И сделал ход.

Ярослав свой. Снова почти не думая.

Ещё ход.

Ещё.

Ещё.

– Правда?

– Да!

– Прекрасно! – произнёс Император и сделал свой ход. – Шах и мат.

– Чёрт! – в сердцах воскликнул Ярослав и чуть не ударил по шахматной доске.

– Не выражайся! – грозно прикрикнула на него бабушка. Она также присутствовала в этом зале и с огромным интересом наблюдала за такими играми. Каждый раз, если могла, старалась прийти. Как, впрочем, и супруга монарха – Клеопатра.

– Чтобы победить, – произнёс Николай Александрович, – я должен был скармливать тебе маленькие кусочки, заставляя поверить, что ты сам их выиграл, потому что ты умён, а я, стало быть, глуп. В каждой игре всегда есть тот, кто ведёт партию, и тот, кого разводят. Чем больше жертве кажется, что она ведёт игру, тем меньше она её в действительности контролирует. Так жертва затягивает на своей шее петлю.

– Но… это ведь нечестно! Это уловка!

– Это победа.

– Твоя победа! Не моя! Как я научусь побеждать?

– Чтобы поумнеть, играй с более умным противником. Или ты думаешь, что лёгкие победы сделают тебя лучше? Когда ты станешь Императором, всем вокруг будет плевать на то, честно они тебя обманули или не очень.

– Но… я не понимаю.

– Ты потерял контроль над собой. Увлёкся соблазном. И попался в ловушку. Твои эмоции взяли верх. Не позволили увидеть ситуацию в целом.

– Но ты дразнил меня!

– Привыкай. Ты – будущий Император. Ты будешь всю жизнь на витрине – в фокусе всеобщего внимания. Тебя будут дразнить. Тебя будут провоцировать. Тебя будут оскорблять. Тебе будут льстить. Чего только не будут делать. Причём непрерывно. А всё для того, чтобы вывести на эмоции и воспользоваться тобой для решения каких-то своих проблем. Ты понимаешь?

– Эмоции… – мрачно произнёс Ярослав. – Они… иной раз я их не в силах сдержать. Они меня просто переполняют.

– А почему тебя охватывают эмоции, ты понимаешь? Почему Святополк разозлился, понимаешь?

– Нет, – после долгой паузы ответил старший сын.

– Есть в каждом из нас что-то такое, о чём обычно мы даже не подозреваем. То, что мы стараемся отрицать до тех самых пор, пока не будет слишком поздно. Это то, что заставляет людей по утрам подниматься с постели, не выспавшись, и идти на работу. А потом терпеть, когда их донимает занудный и, безусловно, тупой начальник. Терпеть кровь, пот и слёзы. Не догадываешься, о чём я?

– Нет.

– Всё дело в том, что нам хочется показать другим, какие мы на самом деле хорошие, красивые, щедрые, трудолюбивые, забавные и умные, – произнёс Николай Александрович и, скосившись в сторону Всеволода, подмигнул ему. Тот хмыкнул и немного смутился. – Люди – это наркоманы, сидящие на игле одобрения и признания. Мы готовы на всё, лишь бы нас похлопали по плечу в той или иной форме. Даже когда бунтуем или стремимся разрушить всё вокруг. Мы все хотим, осознанно или подсознательно, чтобы тот маленький мальчик, что живёт внутри нас, завоевал очередную медальку или с гордостью сел натирать до блеска свой любимый кубок. Это всё сводит нас с ума[100].

– Жутко, Ники… – покачала головой Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна.

– Полностью с тобой согласен, мама. Жутко. Но, к сожалению, мы не более чем обезьяны, всего лишь нацепившие костюмы цивилизации. Под самым красивым павлиньим хвостом скрывается обычная куриная жопка. Такова природа человека. Её не изменить. Она – данность. А то, что нельзя преодолеть, нужно использовать.

– А для того чтобы что-то использовать, это нужно осознать, – произнёс Всеволод.

– Именно, – кивнул Император…

Они ещё немного посидели и разошлись. А уже перед самым сном Николай Александрович зашёл в комнату к Клеопатре и устало присел в кресло у камина. Потёр лицо и посмотрел на супругу с печалью.

– Тебя что-то тревожит?

– Наши дети.

– Что-то случилось? – вскинулась она.

– Сева… ты ведь заметила?

– Он… он сложный мальчик.

– Он-то как раз правильный… был бы… Император. Но он младший. И это опасно. Крайне опасно.

– Он не пойдёт против своих братьев.

– Он уже идёт. Сева мог бы и промолчать, но он не упустил возможности их унизить. Очень аккуратно. Ужалил и сразу отступил, вроде бы он нечаянно и без задней мысли. Но от этого не менее болезненно. Понятно, что дети – жестоки. Однако ты видела, как на него смотрели Таисия и Серафима? Девочки всё прекрасно поняли. Скорее почувствовали. А он молчал и смеялся им в лицо одними глазами. И это уже не первый раз. Конфликт нарастает. Парня явно задевает то, что он младший. Острый, изворотливый ум, упорство и воля. Гремучая смесь. Если бы они не были моими детьми, то я бы не поставил на старших ни копейки.

– Ты хочешь убрать Севу из «Великой сотни[101]»?

– Нет. Я просто не знаю, что делать. Их конфликт неизбежен. Старших задевает, что «мелочь пузатая» умнее их. Из-за чего они его третируют. А он взамен возвращает им сторицей при любом удобном случае. И как возвращает. Я боюсь… очень боюсь, что они начнут усобицу после моей смерти. Или даже раньше.

– Слава проиграл из-за слов Севы? Или в тот момент он действительно совершил ошибку? – после долгого молчания спросила Клеопатра.

– Он совершил ошибку. Она была не вполне очевидна. Но… она была. И Сева её увидел.

– Что же делать? – тихо прошептала Клеопатра, а по её щеке пробежала одинокая слеза, которую она ловко смахнула. – Они же… это же…

– Я не знаю, как лучше поступить, – не менее мрачно произнёс Николай Александрович. – Но, я надеюсь, вместе мы что-нибудь придумаем. Сейчас не паникуй. Успокойся. Ещё годы. Но нужно думать. Нужно искать пути и варианты. И вдвоём нам будет легче это сделать…

Глава 10

1914, июнь, 6–8, Восточная Померания, Потсдам

Немцы спешили. Очень спешили с противодействием возможной десантной операции в Померании, дабы обезопасить Штеттин. Однако не успели. Уже 29 мая, рано утром, преодолев шестисотметровый пролив между островом Узедом и материком, русские высадились в устье реки Пене. По её правому берегу. И стремительным велопробегом достигли железнодорожного узла Анклам.

Когда же не столь манёвренные и подвижные соединения Кайзерхеер сумели подойти и что-то предпринять, оказалось, что на материк уже втянулась целая дивизия Имперской гвардии. Её перебросили из-под Данцига, где, по сути, она была уже не нужна. Поэтому, поняв, откуда будет проводиться наступление для завершения окружения германской группировки в Западной Германии, немцы и австрийцы начали готовиться к его отражению. Не предпринимая попыток выбить русских с плацдарма в Померании. Нет. Отнюдь. Они стали готовить для них ловушку с мощным фланговым ударом.

Однако что-то пошло не так… снова… Просто потому, что на плацдарм в Померании для усиления дивизии Имперской гвардии был переброшен первый в этом мире танковый полк…

Строго говоря не танки[102], а ТАНКи, то есть тяжёлые артиллерийские наступательные конструкции. Другая этимология, порождённая через аббревиатуру, была натянута как сова на глобус только лишь для того, чтобы Николаю не ломать себе голову с непривычным для него названием.

Создавались подобные машинки в условиях абсолютной секретности. Впрочем, на фоне огромного количества тяжёлой паровой техники, разрабатываемой и производимой в Российской Империи к 1914 году, очередное КБ просто терялось. Да, туда были сведены одни из лучших специалистов. Ну и что? Так регулярно поступали.

Итак – танки. Какими они были? Максимально адаптированными к условиям тех лет. С «поправкой на ветер», разумеется. Так как и технологии были интереснее, и сам Николай намного лучше местных аборигенов представлял себе, что нужно сделать. Они представляли собой сварную коробку из катаных листов марганцовистой броневой стали. С боков и кормы стенки вертикальные, нос имел долотообразные скосы: верхний – побольше, нижний – поменьше. И тупая узкая носовая плита. Причём толщина материала везде одинакова для упрощения технологии: 15 мм. Каркаса как такового не имелось – вместо него реализован принцип несущего корпуса с лонжеронами и прочими узлами усиления и жёсткости, вваренными изнутри.

Ходовая – две спаренные тележки, скомпонованные по принципу «ножниц» с одной витой пружиной на каждую пару, один поддерживающий ведущий каток и переднее ведущее колесо. Мелкозвенчатая гусеница безумно напоминала гусеницу от БМП‐1 всем, кто её хоть раз видел… то есть только Николаю Александровичу. Она выполнена тоже из марганцовистой стали[103] и обладала очень приличным ресурсом благодаря материалу и правильной геометрии. Катки и гусеница имели резиновые накладки.

Башня крупная, просторная, но лёгкая, опять-таки сварная. В качестве основного орудия в ней установлена установка, разработанная на основе 63‐мм горной гаубицы. А также спаренный с нею ручной пулемёт. В целом же по силуэту танк напоминал британский Mk.VI – этакая «головастая коробочка».

Изюминкой конструкции являлась силовая установка. По каждому борту установки находилось по двухцилиндровой V‐образной связке прямоточных паровых цилиндров двойного действия[104] с длинным ходом поршня. Они питались от достаточно компактного автоматического жидкостного котла высокого давления. Очень небольшого и компактного, так как ни большая мощность, ни скорость не требовалась.

У механика-водителя – ручка регуляции объёма подачи перегретого пара. Не водяного – аммиачного. Он после отработки уходил в достаточно компактный конденсатор. Ведь объём рабочего тела очень небольшой, да и отводимая мощность скромная. И два рычага, как на обычных гусеничных тракторах. Ими перекрывалось окно подачи пара на левый или правый блок цилиндров, что приводило к снижению тяги на нём. Гибкому и очень аккуратному, что позволяло очень мягко подруливать и выписывать довольно изящные криволинейные траектории движения. Плюс на каждый блок цилиндров имелась своя реверс-система со своей независимой ручкой её включения. Ничего хитрого: банальное переключение между двумя блоками золотников парораспределения.

Никакой КПП. Никаких сцеплений. Никаких фрикционов. Даже карданного вала нет. Технически очень простая схема, позволяющая пусть не быстро, но легко возить все свои семь тонн веса. Пятнадцать километров в час по шоссе машина развивала вполне уверенно. А больше и не требовалось. При этом работать могла на любом жидком топливе – бензине, керосине, газойле, сырой нефти, подсолнечном масле, спирте… да на всём, что горит. Просто залил, отрегулировал форсунки в камере сгорания и поехал.

Аммиак – штука рисковая. Однако его особенности позволяли использовать котел высокого давления с малым запасом рабочего тела, исключающим неприятности. Считай, этакий вариант на тему двигателя Добл[105], только лет на десять раньше и с рядом недоступных братьям фишек и решений. Что и не удивительно. Ведь над этим направлением силовых установок не частные энтузиасты работали, а специально организованные КБ с мощным финансированием и стимулированием, да вот уже как два десятилетия не только ведя свой поиск, но и отрабатывая удачные идеи из будущего, творчески их осмысляя. А Император хоть сам и не был силён в технике, но идей из пула разного рода технологий мог накидать массу. Языком вертеть ведь не мешки ворочать. Что, впрочем, хуже не делало, позволяя категорически ускорять научно-исследовательские процессы благодаря уменьшению бесплодных попыток и вариантов…

Эти машинки были сблокированы по две в отделение. По восемь во взвод. Три таких взвода сводились в танковую роту, по три роты в батальон, а три батальона уже в полк. Никаких сложностей. Никаких необычностей или «гостинцев» из эпохи Второй мировой. Почти всё в рамках Первой мировой, во всяком случае на уровне философии. Император был уверен: лишнего пока показывать не нужно – самому пригодится. Поэтому он решил применить танки самым банальным и подходящим для эпохи вариантом – в качестве средств поддержки пехоты в наступлении.

И применил.

Шутка ли? Двести шестнадцать танков! И у каждого плотность огня – ух! Считай, передвижной пушечный дзот… с дополнительным ручным пулемётом: тот тоже немало дел мог наделать.

А за ними двигались пехота Имперской гвардии. Как могла. С личным составом, конечно, провели беседы. До всех офицеров и унтеров довели тактику, а те её проговорили по несколько раз с нижними чинами. Но для них всех танки были в новинку. И взаимодействие с ними оказалось чем-то крайне диким. Даже такое примитивное. Но немцам это не помогло. Вообще. Никак.

Танки выкатывались из-за гребня складки местности всей толпой и шли вперёд малым ходом. Достаточным для того, чтобы пехота за ними поспевала. Шли и вели на ходу огонь из своих орудий и пулемётов, стремясь подавить вражеские позиции и не давать им стрелять по сопровождающей их пехоте.

Подходили на дистанцию в полсотне метров и останавливались, пропуская пехоту вперёд и поддерживая её огнём. А та, прорываясь к траншеям, закидывала немцев гранатами и добивала плотным стрелковым огнём в упор.

И сразу продвигались дальше.

Сапёры устанавливали заряды в стенках траншей.

Взрывы.

И танки один за другим перекатывались по этой канаве с пологими стенками на другую сторону. Благо гусеничный двигатель и паровая машина позволяли очень здорово тянуть на малом ходу. Ни один ДВС не сравнится. Так что пёрли они как… как танки.

И снова в бой.

Танки выкатывались вперёд, открывая огонь из своих орудий на подавление противника, пехота пряталась за ними и шла следом, готовясь атаковать рывком следующую «полосу препятствий». Причём само собой как-то получилось, что пехотинцы не рассеивались по фронту, а сбивались в кучи за танком, используя его как щит. Ведь идти приходилось в полный рост, чтобы успевать.

Немецкая оборона сыпалась и крошилась, разваливаясь. Ведь у Кайзерхеер не было никаких средств противотанковой обороны. Даже винтовочных патронов с бронебойными пулями. Да, имелись 37‐мм гранатомёты, сделанные по аналогии с русскими образцами, но они своими снарядами ничего пробить не могли, ибо те были не бронебойными, а либо осколочными, либо шрапнельными. И их 15 мм подобной брони, особенно наклонно, уверенно держали. Имелись и пушки – калибров и в три дюйма, и больше. Но совершенно не пригодные для стрельбы по малоразмерным подвижным целям. Тем более что располагались они, учитывая опыт Русско-Японской войны, на закрытых позициях.

Какие-то потери, конечно, происходили. То гаубичный фугас слишком близко взорвётся и сорвёт гусеницы или повредит катки. То крупным осколком или близким взрывом заклинивает башню. А то уничтожает машину прямым попаданием. Но в целом это были редкие частности. Немцы были удивлены. Немцы были шокированы. Немцы были сломлены.

Фланговый удар? О да! Его попытались нанести.

Только не успели.

Наступление танкового полка, подкреплённого дивизией Имперской гвардии, сумело за день боёв вскрыть и разгромить хорошо эшелонированную линию обороны глубиной в десять километров. Это 6 июня. И уже 7 июня окончательно опрокинули всякую германскую оборону на участке. А потом развернулись и 8 июня встретились лоб в лоб во встречном сражении с теми двумя германскими дивизиями, что пытались ударить во фланг и тыл наступающим русским. Благо запас хода позволял такие манёвры проводить.

Конечно, уничтожены или разбиты оказались далеко не все части и соединения тех двух германских корпусов, что были сосредоточены против русских. Но их оборона была пробита. И они в беспорядке отходили, стараясь избежать ударов во фланг и тыл уже себе. Ведь за дивизией Имперской гвардии шли четыре дивизии Имперского резерва.

Так или иначе, но к исходу 8 июня русская группировка в Померании разбила немцев в сражениях у Ратебура и Фридланда, после чего достигла Пренцлау. Что вынудило немцев спешно отводить свои войска из Восточной Померании для защиты Берлина: до него оставалось всего каких-то девяносто километров…

Вечерело.

Кайзер Вильгельм II тихо и вульгарно пил коньяк из эмалированной кружки, сидя в беседке недалеко от своего дворца в Потсдаме. Его семья спешно эвакуировалась в Баварию, в Мюнхен, дабы не рисковать. Он же решил остаться в Берлине. Ну… рядом с ним.

Начальников Генерального штаба и разведки, что десяток дней назад кормили его обещаниями, он велел расстрелять. Сначала хотел повесить, но его отговорили. Всё-таки офицеры. Но его отговаривали только от формы казни, но не от неё в принципе. Никто из высшего генералитета не сомневался: это поражение в Восточной Померании – начало конца. Тем более что седьмого июня русские дирижабли совершили ночной налёт на понтонную переправу и разбомбили её в пух и прах. Утром, когда офицеры попытались оценить потери, оказалось, что не осталось ничего. Вообще ничего. Бомбы не только растерзали понтоны, но и повредили немало различных объектов на берегу.

Торпедные катера не сумели прорваться в Штеттинский залив. Их встретили в узкостях и расстреляли. Там ведь дистанции совершенно смехотворные, а эти автоматические шестиствольные 20‐мм русские пушки идеально подходили для противодействия таким кораблям…

Какой-то успех был достигнут только австрийцами в верховье Одера и Вислы. Но и то – локальный. Их действия вынудили русских перебросить туда железнодорожную артиллерию. Что позволило выбить их из Кюстрина. Однако теперь эта потенциальная удача, которую можно было бы развернуть в стратегический успех, становилась ничем… пустыми играми…

Вильгельм плеснул коньяка и с осоловевшими глазами повернулся на звук. Кто-то явно приближался. Медленно сфокусировав взгляд, он увидел супругу.

– Зачем ты здесь? Почему вернулась?

– Ты думаешь, это поможет? – мрачно кивнула она на бутылку.

– Предлагаешь застрелиться, чтобы не видеть позора?

– У русских есть пословица: «За одного битого двух небитых дают». Это поражение – боль. Но нужно жить дальше.

– Как? Сейчас на Германию как свора шакалов набросятся все эти мерзавцы, что только и ждали момента… пока мы воевали. Боже! Какие они твари! Какая мерзость! Мы воевали, а они… мы и русские… Мне не обидно проиграть Николаю. Нет. Он показал, чего стоит. Но теперь я проиграю ещё и этим шакалам. И от этого я чувствую нестерпимый позор… боль и позор… их не заглушает даже это… – махнул он рукой, опрокинув бутылку.

– Ты думаешь, Николай с ними будет делиться?

– А ты думаешь, что нет?

– Вспомни его слова про Францию. Он её ненавидит.

– И что с того? Он и Австро-Венгрию ненавидит. Что не помешало ему действовать рационально, наступая там, где он в состоянии победить. Он ведь не лез в горы. Не штурмовал снежные перевалы. Нет. Он наступал там, где мог быстро и легко достигнуть успеха.

– Он не Австро-Венгрию ненавидел, а Франца Иосифа… который уже давно преставился. И тех, кто его окружал.

– И что это меняет?

– Не теряй присутствия духа. Мы ещё не проиграли.

– Это вопрос решённый. Теперь Франция действительно вступит в войну. И нам конец.

– На нашей западной границе почти пятьсот тысяч австро-венгерских войск. В Вене прекрасно понимают всю глубину трагедии. И отчётливо осознают, что с ними сделают, если они останутся одни.

– Австро-венгерских… – с презрением произнёс Вильгельм. – Они не устоят перед французами.

– Это ещё не поражение.

– Почему ты так решила?

– Вот, – произнесла она и протянула письмо, что до того прятала в рукаве. – Оно не подписано, дабы не вызывать подозрений. Мало ли к кому оно могло попасть? Но детали, освещённые в тексте, говорят однозначно о написании его Марией Фёдоровной, матерью русского Императора.

– И что там? – безучастно спросил Вильгельм, даже не попытавшись взять протянутое ему письмо.

– Не хочешь прочесть?

– Нет.

– Зря. Она говорит, что он высоко ценит немцев за их стойкость и боевой дух… и совершенно презирает французов.

– И что? Это и так всем известно. Но воюет-то он с нами.

– То интервью шведской газете… оно дано не столько для нас, сколько для англичан и французов. Немцы, конечно, увлеклись. Но не настолько. Да и вообще – в этой войне мы, конечно, понесём потери. Но не проиграем.

– Серьёзно? – грустно усмехнулся Вильгельм. – Она так и пишет?

– Нет, конечно. Она пишет намёками. Весьма, надо сказать, прозрачными. И очень просит, чтобы я поддержала тебя, чтобы ты не сломался, потому что, если это произойдёт, Николай может передумать, – произнесла она и силком впихнула в руку Вильгельма письмо. – Поэтому я здесь.

После чего она взяла со стола бутылку коньяка и молча отвела её в сторону, выливая содержимое на землю. Кайзер с пустотой в глазах посмотрел на это. Пожал плечами. Достал ещё одну из ящика, стоящего рядом. Открыл и… супруга быстрым и резким движением вырвала её и так же невозмутимо вылила на землю.

– Не забывайся! Я твой муж и Кайзер!

– Пока что ты жалкий алкаш.

– Что?!

– Сейчас не время хандрить. Я никогда на тебя не давила. Всегда была покладистой и мягкой. Но сейчас, я чувствую, у тебя есть шанс… У нас всех есть шанс.

Он скрипнул зубами и взял ещё одну бутылку коньяка из ящика. Немного помедлил. После чего скрипнул зубами и, вернув её на место, протянул руку, взял скомканное им письмо со стола. Разгладил его. И, запыхтев, вчитался. Благо писала Мария Фёдоровна на немецком…

Часть 3

Vici

Люблю измену, но не изменников.

Гай Юлий Цезарь

Глава 1

1914, июнь, 10, Рейнская область

Французы очень внимательно следили за ходом боёв Германии и Австро-Венгрии с Россией. Можно даже сказать – пристально, потратив крайне внушительные средства, чтобы держать руку на пульсе. В Париже, как и предполагал Николай Александрович, не желали победы России… как, впрочем, и Германии. Их вёл страх, густо замешенный на вполне рациональных рассуждениях.

Германия была их непосредственным соседом. И она ещё в 1870 году наглядно показала, что один на один французы с ней справиться не могут. Слишком сильно революционные процессы разрушили некогда могущественное государство, позволив ему погрязнуть в демократии, бардаке и коррупции, иной раз неотличимых друг от друга.

Да, в идеальном мире демократия, сменяемость власти и прочие подобные штуки были бы полезны. Но мы живём не в идеальном мире, и люди, в основной своей массе, частенько ведут себя как ленивые задницы, одержимые предрассудками и примитивными страстями. То ведьм на кострах жгут, то вышки сотовой связи[106]. То Солнцу поклоняются, то Светлому будущему. В общем – в каждом поколении какие-то свои формы этого рода игрищ. Беда? Беда. Однако основная масса популяции как пребывала в условно разумном состоянии во времена неолита, так и осталась там до сих пор. Благо для обычной, повседневной деятельности чего-то большего, как правило, не требуется. Достаточно минимальных знаний, привычек и общеупотребимых социальных ритуалов. Печально? Может быть. Но других людей у нас нет и, что примечательно, никогда не будет, потому что такова природа человека. И не нужно удивляться, что на практике демократия в державном строительстве повышает лишь уровень коррупции, а эксплуатацию населения не только не снижает, но и увеличивает, порождая новые, причудливые формы.

Вот и во Франции раз за разом происходила смена шила на мыло, сопряжённая с изменением или – как минимум – коррекцией политического курса. Ведь новая группировка должна показать, что лучше прежней, даже если и не отличалась от неё никак. Что влекло за собой метания, иной раз самого полярного толка. А это никак не улучшало положение ни державы, ни населения. Да, происходил какой-то рост всеобщего благосостояния. Но он шёл только за счёт развития техники и технологий, хоть как-то компенсирующих организационный упадок.

Так или иначе, но французский истеблишмент, стремясь защитить свои интересы, был заинтересован в максимальном ослаблении Германии. Своих сил для этого ему не хватало, и это ясно осознавалось, поэтому они и пошли на союз с Россией. Оптимальным было бы разрушение Райха через раскол его на сонм маленьких державок, как было всего каких-то полвека назад. Ну, или хотя бы совершенное истощение и ограбление. Точно такое же, какому сами немцы подвергали Францию в 1870‐е годы. Оптимальным. Но на практике истеблишмент был готов к разным вариантам, лишь бы они все вредили немцам и чем сильнее, тем лучше.

С Россией отношения складывались у них не сильно лучше. Да, Франции был нужен союзник в сухопутной войне против Германии. Но союзник, преследующий французские интересы, а не свои. А Россия за последние двадцать пять лет пугающе усилилась. И Русско-Японская война это наглядно показала. Формально – от этого фактора французам должно быть ни жарко, ни холодно. Ведь каких-то прямых территориальных претензий между Санкт-Петербургом и Парижем не было. Ну, почти не было. А те, что имелись, можно было урегулировать. Однако всё было намного сложнее и хуже.

Экономика Российской Империи последние четверть века стремительно развивалась и менялась, проходя реструктуризацию. Особенно это явление усилилось после 1904 года, когда у Санкт-Петербурга появились фактически огромные колонии на востоке. Так-то оно и с 1892 года пошло-поехало из-за создания Таможенного союза: он фактически открыл для России рынки Персии, Абиссинии, Сиама и Гавайев. Но с взятием Китая, Кореи, Японии рост российской промышленности стал просто чудовищным. Ведь у Императора были деньги для своевременных инвестиций. И он вливал ровно столько, сколько требовалось.

Побочным следствием этого процесса стал фактический уход Франции из экономики России. Как через утерю контроля над ключевыми предприятиями, так и через категорическое снижение французского импорта. Он стал просто не нужен. Хуже того – Россия активно продавала свои промышленные товары, продвигая их на мировом рынке. То есть не только теснила французов у себя дома и в своих де-факто колониях, но и действуя на территории традиционно французских экономических зон. Чему очень сильно способствовало строительство кораблей. Например, сто три винджаммера Российского торгового флота практически полностью вытеснили всех серьёзных конкурентов с международного рынка дешёвых грузовых перевозок всякого промышленного сырья. Прежде всего потому, что были объединены в одну компанию и обладали колоссальной гибкостью, экономической манёвренностью и очень низкой удельной стоимостью работ. И это только парусный флот. А ещё имелись и пароходы. Дешёвые, типовые пароходы. Их строили серийно… как транспорты типа «Либерти». А потом не только продавали всем желающим, но и сами использовали: как транспортные и промысловые. Но не суть. Главное то, что Россия непрерывно наступала на самое важное для Франции – на её кошелек. И вот этого ей уже простить никак не могли.

Единственным способом побороться с этой проблемой было бы тяжёлое военное истощение России. За чужой счёт, так как своих сил лоб в лоб сталкиваться с «русским медведем» у французов не имелось. Из-за чего Франция и тянула до последнего, стараясь дать Германии и России как можно сильнее друг друга измотать в боях. Идеально – до начала бунтов и восстаний. А если повезёт, то и смены государственных режимов на более удобные для Франции – республиканские.

Признаться, в Париже совсем не ожидали, что русские так хорошо отыграют эту партию. Малыми силами, быстро, да ещё на чужой территории. Они рассчитывали на достаточно долгую войну. Поэтому до самого конца надеялись, что немцы выкрутятся и смогут перехватить инициативу. Но не вышло. Миллионная группировка Германии оказалась в окружении в Западной Пруссии… и перспектив на её спасение было немного. Это выглядело приговором для Германии. Но отдавать её на разграбление России крайне недальновидно. Поэтому французы постарались занять самую промышленно развитую часть Райха – Рейнскую область, где и столкнулись с германскими и австро-венгерскими корпусами.

Французская пехота перешла в наступление. Массированное. Двумя основными колоннами. Первая двигалась на Мец и далее вдоль реки Мозель на северо-восток. Вторая – продвигалась к Страсбургу. Французы, в отличие от германцев и австро-венгров, повоевать с русскими ещё не успели. И действовали в парадигме довоенного применения войск. Немцы, впрочем, мало от них в этом вопросе отличались. Ведь дивизии, стоявшие на французской границе, с русскими не сражались и боевого опыта не имели. А распространить его на остальные части и соединения немцы просто не успели, так как прошло только два месяца боёв.

Ровными колоннами, под шрапнельными разрывами, французы продвигались вперёд. Потом разворачивались в цепи. И рвались в штыковую. А рядом так же поступали другие пехотные полки… дивизии… И даже кавалерия. Да, кавалерия. Если в армии Райха и Австро-Венгрии из-за невыносимо чудовищных потерь этот род войск практически прекратил своё существование, то у Франции кавалерии было ещё достаточно. И она шла в атаку. В том числе и пытаясь использовать белое – холодное – оружие.

В общем – наступали дуриком, как по меркам Восточного фронта. Но войск было много. Хуже того: им удалось добиться высокого сосредоточения войск на направлениях главного удара. Поэтому германские полки и дивизии трещали по швам и отходили. А вместе с ними и австро-венгерские, выступавшие частями второй линии в германской обороне на западе. Не сыпались. Нет. Просто отступали, оказавшись не в силах противостоять в два-три раза превосходящим силам противника. Тем более что на этом направлении были собраны далеко не самые боеспособные части центральных держав…

Вечер.

Уставший, но довольный рядовой французской армии сидел у костра и просушивал портянки. Весь день они маршировали. Где-то недалеко шли бои. Но их полк не успевал туда. Поэтому возникало ощущение, что канонада повсюду… Из-за чего настроение было хоть и приподнятое, но нервное. Его сослуживцы пребывали в таком же расположении духа. Впрочем, эта лихорадочная нервозность была не только из-за этой стрельбы.

Война… наконец-то война…

Для них это двухмесячное ожидание было очень мучительным. Никто не понимал, почему правительство тянет. Люди нервничали. А кое-кто по вечерам и на перекурах говаривал, что русские им этого не простят.

– Да куда они денутся? – раздражённо как-то воскликнул капрал, которого все эти разговоры порядком уже достали.

– А мы куда денемся? Вот повоюют они. И сговорятся с немцами.

– Они не посмеют!

– Чего это? Кто их остановит?

– Они заключили с нами союзный договор!

– Мы тоже его заключили. И вот мы здесь, суп варим. А они – там, дерутся. Насмерть дерутся. Или в газетах врут?

– Почему врут? Нет, – как-то стушевался капрал.

– Вот. Мы заключили договор. Только они его исполняют, а мы – нет.

– Помалкивай! Не тебе это решать!

– Я-то молчу. Что я? Обычный солдат. Верой и правдой служу Франции. Но русские разве давали присягу Франции?

– Хватит! Прекратить разговоры! Разойтись! – скомандовал раздражённый капрал.

– Есть прекратить разговоры и разойтись! – хором гаркнули тогда солдаты и разошлись, прекратив при капрале это обсуждать. Но мрачные мысли никуда не делись. И даже усилились после того, как оппозиционные газеты Франции опубликовали интервью Николая Александровича шведскому журналисту. Семи пядей во лбу не потребовалось, чтобы на волне этого явного чувства вины провести необходимые параллели. Тут уж и офицеры зароптали. Слишком яркие и сильные эмоции испытывал монарх России, если верить словам интервью. Тем более что эта оппозиционная монархическая газета не постеснялась и развернула в подробностях то, как французское правительство вело себя по отношению к русским. Газету попытались изъять, но получалось плохо. В общем – в войсках продолжали бродить нехорошие настроения, а боевой дух никак не желал подниматься… до тех пор, пока им не отдали приказ о наступлении. Это прямо всколыхнуло людей.

– Война! Наконец-то война!

Солдаты были счастливы. Они были окрылены её началом. Настоящим началом, а не прежним сидением по траншеям на границе. А ещё тем, что Император пока честно воевал с немцами. И что они всё ещё союзники…

Глава 2

1914, июль, 11, Лондон

Король Великобритании мрачно смотрел на листочки с какими-то докладами, лежащие перед ним. Но буквы расплывались, и он никак не мог сосредоточиться на тексте и его смысле. Слишком сильным оказалось волнение.

– Ваше Величество, – поняв, в чём дело, подал голос премьер-министр Великобритании Герберт Асквит. – Германская группировка в Западной Пруссии капитулировала.

– Но как? Не понимаю. Почему так быстро?

– Проблемы с продовольствием. Русские методично уничтожали их склады. А новое продовольствие никто не подвозил, так как для этого не было никакой возможности.

– И что? Они находились на территории целой провинции. Там еды им хватило бы на несколько месяцев. Почему они не стали реквизировать продовольствие у населения?

– Они получили приказ, – произнёс Эдуард Грей, министр иностранных дел.

– Приказ?

– Да. Им поступил приказ сложить оружие от начальника Генерального штаба.

– Он ещё жив? Помнится, предыдущего за меньший проступок Кайзер велел расстрелять.

– Тому поступило письмо от Кайзера, и он действовал на основании его. По слухам, правда, Вильгельм II говорит, что никакого письма не писал. Однако сам начальник Генерального штаба пока не арестован.

– Это подложное письмо?

– Вероятно. Мы подозреваем, что русские повторили приём Бейбарса I при взятии Крак-де-Шевалье[107]. В условиях того бардака, в котором находится сейчас Германия, это вполне допустимо.

– А что за письмо? Там так и говорится о том, чтобы армия просто сдалась?

– Насколько мне известно, нет. Там автор письма в несколько нервной и запутанной форме пишет о том, что нужно спасти жителей Западной Пруссии от кошмаров войны, от голодной смерти и так далее. Учитывая тот факт, что Кайзер несколько дней пил, да и потом был в крайне нервном состоянии… мы в растерянности. Он вполне мог написать такое письмо.

– Он не арестовал начальника Генерального штаба, – произнёс Первый лорд Адмиралтейства, – это показатель.

– Строго говоря, он пытался. Вызвал к себе. Хотел показательно покарать. Но тот показал письмо, и арест не состоялся. Говорят, что Кайзер растерялся.

– Чёрт с ним! – раздражённо воскликнул король. – Что с группировкой? Она подчинилась этому приказу и сложила оружие?

– Безусловно. Этот приказ им доставили аэропланом.

– И он пролетел?! Да неужели?! – удивился Георг V. – Вы же говорили о том, что русские лёгкие аэропланы режут своих германских визави как волки овец!

– Активность русской авиации в этом районе последние пару дней невысокая. Они только склады бомбят тяжёлыми аэропланами. Лёгкие же силы действуют на другом направлении. Часть из них в Померании поддерживает наступающие войска, выполняя их прикрытия и авиаразведку. Другая часть – в междуречье верховья Вислы и Одера, там они работают против войск Австро-Венгрии. Так что технических сложностей доставить приказ не было.

– Как быстро русские высвободят свои войска? Когда они смогут вновь со всей силой навалиться на Германию?

– От двух недель и больше, – произнёс военный министр Дэвид Ллойд Джордж. – Я бы рассчитывал на месяц-полтора. Всё-таки в Западной Пруссии миллион человек в плен сдаётся. Это не меньше, чем количество русских войск, которые их окружают. Так что сразу большую массу им не принять. Придётся работать маленькими партиями.

– Значит, французы успеют занять большую часть западной Германии?

– Вероятно. Там не очень много сил. Кроме того, в дивизиях Австро-Венгрии началось массовое дезертирство.

– Во всех?

– Нет. Только в стоящих на французской границе. Они туда выводили свои самые неустойчивые и небоеспособные части. И вот – следствие.

– Плохо… очень плохо… – мрачно произнёс король. – Получается, что в ближайшие месяц-полтора русские и французы займут всю Германию.

– Для этого им потребуется месяца два-три, – заметил военный министр. – Если всё пойдёт так, как идёт.

– А что может пойти не так?

– Французы могут не справиться с германской обороной на Рейне. Всё-таки эта река – крупное препятствие. Русских немцы планировали сдерживать именно на большой реке – Одере. Вряд ли угрозу французского вторжения они игнорировали. Насколько мне известно, они возводили какие-то укрепления по правому берегу Рейна.

– И у них хватит сил?

– Неизвестно. Одно можно сказать: до Рейна французы, безусловно, займут всё. А вот за ним – вопрос. Во всяком случае, в сжатые сроки.

– То есть речь идёт о том, кто из них займёт большую часть Германии?

– Да. Скорее всего так.

– И что будем делать мы? – очень тихо спросил король, обводя взглядом присутствующих. – Это ведь не соответствует нашим интересам. Это ведь катастрофа!

– За Германию вступать в войну уже поздно, – отметил Первый морской лорд.

– Да и чем бы мы ей помогли? – удивился военный министр. – Против таких паровых катков, что на неё надвигаются, мы бы не устояли.

– И что вы предлагаете?

– Включиться в делёж пирога, – не задумываясь ответил Ллойд Джордж. – Подключить к нему как можно больше других участников. По возможности, чтобы русским и французам досталось как можно меньше. Мы можем попробовать захватить Ганновер[108] и Вильгельмсхафен. Если французы какое-то время протопчутся у Рейна (а они это непременно сделают), а русские у Одера, то у нас есть месяц, может быть полтора, чтобы нанести удар и отхватить себе кусок территории.

– А русские нас не выкинут оттуда? Французы, понятно, так поступать не будут. Но русские… Мне кажется, Николай сейчас несколько не в себе.

– Вы имеете в виду его интервью шведской газете? – спросил Генри Асквит.

– Да. Уверен, что это просто недоразумение. Он потерял контроль над собой и позволил себе слабость. Однако вы представляете, что у него внутри? Полагаю, что Николай в ярости, глухой, холодной ярости.

– А он разве не о немцах там говорил? – удивился Джон Фишер.

– Вы шутите? – расплылся в дежурной улыбке Эдуард Грей. – После этой выходки в Вильгельмсхафене только слепой может не понимать, что он имел в виду именно нас. Из-за чего лично я очень сильно опасаюсь лезть во всю эту историю.

– Да-да, – кивнул Георг V. – Вильгельмсхафен выглядит прямым предупреждением. Никакого другого смысла в этом нет.

– Но Николай же не может не понимать, что мы просто не можем остаться в стороне? – удивился Ллойд Джордж.

– Я поэтому и говорю – он несколько не в себе. До меня дошли слухи, что он лишил своих старших сыновей права на престол.

– Серьёзно? – удивился Ллойд Джордж. – Может, он просто сходит с ума?

– Не исключено, – грустно улыбнулся король.

– Прямо вот так взял и убрал из списка престолонаследия?

– Нет. На семейном совете он заявил, что с этого года начнётся большое Имперское соревнование. Каждый из его сыновей будет зарабатывать очки, стремясь показать себя с лучшей стороны как будущий Император. Каждый год будет проводиться подведение итогов. На их основании и будут распределяться их места в порядке престолонаследия.

– И что, старшие не смогут обойти малыша? – удивился Джон Фишер. – Ему ведь всего двенадцать лет или около того.

– Ум – не лучшее качество старших. Поэтому при дворе считают, что это отодвинет их от престола. Хуже того, Николай вообще обсуждал на том совете совершенно чудовищную вещь – изменение порядка наследования в Великой сотне, переводя всё с принципов родства на основание соревнования. А это грозит отодвинуть старших сыновей ещё дальше. В общем, команды, которые формировались вокруг Ярослава и Святополка, крайне недовольны. Да и они сами тоже. Ярослав, говорят, на том семейном совете не сдержался и наговорил отцу гадостей.

– Мы не можем это использовать?

– Сложно сказать. Остальные Романовы очень сильно оживились: ведь технически это открывает перед ними и их отпрысками довольно серьёзные перспективы. Так что теперь ни Ярослав, ни Святополк не могут на них положиться и опереться. Что они им предложат? Хотя тех, кто хотел бы увидеть Ярослава на престоле, хватает. Он для многих намного удобнее, чем Николай: тот слишком опасен и в любой момент может вмешаться и помешать выгодному бизнесу. И эти люди вкладывают немало средств в расположение к себе Ярослава.

– Николай в своём репертуаре, – развёл руками Эдуард Грей.

– А что из себя представляет это соревнование? – поинтересовался Фишер.

– Точно мне пока не известно, – после небольшой паузы произнёс король. – Источник не вполне надёжен. Как я понял, соревнование будет делиться на секции. В каждой из них можно будет набрать некоторое количество баллов. Это и образование, причём по трём направлениям, и физическая подготовка, и поручения Императора: их в обязательном порядке теперь должны выполнять члены Великой сотни. Промахи в области репутации станут сильно бить по набранным очкам. Если какое-то из направлений будет заброшено или там окажется набрано слишком мало очков – пойдут штрафы. В общем – всё очень запутанно и напряжённо.

– Но ведь это потенциально позволяет провести на престол не собственного сына, пусть и младшего, а вообще кого-то из дальних родственников! – воскликнул Ллойд Джордж.

– Так и есть, – кивнул король. – И тут этот безумец предложил совершенную мерзость. Он что-то там говорил про усыновление лучших[109]… но толком я пока не знаю.

– Да уж… – покачал головой Ллойд Джордж, совершенно потрясённый этими словами.

– Своим детям яму роет, – ему вторили остальные, кроме Джона Фишера. Тот задумчиво промолчал, рассматривая какую-то точку на столе. Он был потрясён не меньше остальных этим известием. Однако по иной причине. Джон осознал то, на какую жертву оказался вынужден пойти Николай ради торжества Империи и её успеха в дальнейшем. Ведь проблема любой монархии всегда упирается в монарха – в личность… одну личность. Она может оказаться в достаточной степени беспомощной, чтобы вогнать всю державу в ничтожество. Монарх был слабым местом монархии. Всего одним, но таким существенным. Фишер был поражён… потрясён… шокирован… но в хорошем смысле, в отличие от своих собеседников. Это не ускользнуло от их внимания, так что пришлось как-то уводить тему беседы.

– И что этот хитрый византиец готовит нам? Если Вильгельмсхафен – предупреждение для нас, а мы всё равно влезем, то как он может на это отреагировать? Начнёт с нами войну?

– Боитесь? – в шутливой интонации спросил Генри Асквит.

– Да. Вы не хуже меня знаете, что его «Эроты» как кость в горле у нас. Они в состоянии догнать и уничтожить любой наш крейсер, а от любого линкора уйти. Преимущество в скорости колоссально. Это даёт им тактическое и стратегическое преимущество, которое нам нечем компенсировать. То есть если мы сейчас высадимся в Ганновере, то немцев, да, скорее всего побьём и займём какую-нибудь территорию. И французы это проглотят. А русские? Вы готовы к войне с ними? Если что, я вам прямо говорю: обеспечить снабжение наших войск в Ганновере Королевский флот не сможет. Они его не сразу, но растерзают как волки, раздёргав по кускам словно стадо овец. Да и уверенности в том, что наша пехота устоит перед русской, у меня нет.

– Вы так невысоко оцениваете английских солдат? – скривился Ллойд Джордж.

– В Корее они уже показали себя во всей красе, сэр.

– Как и английские моряки, сэр, – вернул шпильку военный министр.

– Поэтому, сэр, я и не говорю, что мы сдержим русских.

– Ваше Величество, – чуть пожевав губы, произнёс Эдуард Грей, – а этот Ярослав, он ведь пока наследник? Никаких законов или постановлений, меняющих это положение дел, Николай ещё не подписал?

– Ах вот вы к чему. Пустая затея. Вы в курсе, сколько было на Императора покушений? Не советую вам даже начинать. Покойный Франц-Иосиф отошёл в лучший мир с тавром на афедроне. И я не хочу закончить свой жизненный путь так же. Не забывайте: Николай – безжалостный и кровожадный тиран. Он не пожалел своих родственников, которых заподозрил в измене. Сгноил их на каторге, как обычных разбойников, невзирая на пол, возраст и положение.

– В сложившейся ситуации все меры хороши… У меня есть кое-какие выходы в его ближайшем окружении.

– Ваш предшественник был убит при невыясненных обстоятельствах. Все считают, и не безосновательно, что это стало следствием его российских проектов. Повторяю: Николай – безжалостный и кровожадный тиран. Если он узнает, что вы организовали покушение на него – вы труп, а я стану обладателем парочки весьма унизительных тавро. И это – в лучшем случае. Поэтому подобные игры – плохая идея. Очень плохая.

– Если мы сейчас не вмешаемся, то Россия и Франция разорвут Германию. И трупом будет уже Великобритания, а не только мы.

– Почему вы считаете, что они её разорвут? – повёл бровью король.

– До меня дошли слухи о том, что Император провёл переговоры с представителем Святого Престола. И папа сильно оживился.

– И как это связано?

– Император предложил папе возрождать «Древнюю Империю», сказав, что «настало время собирать камни». До победы в Восточной Померании я не придавал этим словам никакого значения. Мало ли? Просто русские искали союзника на поле идеологии, чтобы надавить на французов. Однако победа в Померании показала, что Император не шутит. Всё об этом говорит. И задумал он это очень давно. Вы ведь помните, что он короновался по обрядам Византии в 1904 году. Тогда это выглядело юродством… тогда, а не сейчас.

– Не понимаю.

– Россия позиционирует себя как Империя Востока. И, очевидно, в такой парадигме нужна Империя Запада. Кто ею выступит? Самым очевидным кандидатом является Франция. Она таким образом сможет возродить Империю Карла Великого.

– Но Франция – республика! – воскликнул Ллойд Джорд. – Кроме того, у неё крайне натянутые отношения с Россией.

– О! Это поправимо. Последнее время монархические газеты Франции оживлённы не на шутку. Кажется, что они решили припомнить республиканцам все их промахи. Тем более что во Франции до сих пор всё ещё сильны монархические партии.

– И кто будет монархом?

– Да кто угодно. Во Франции им может оказаться любой популярный человек. Тем более что дом Бонапартов очень близок к Санкт-Петербургу. Да, его ветвь, происходящая от Луи-Наполеона, на Николая сильно обижена, но остальные-то нет. А там кандидатов хватает. В крайнем случае у Николая в кармане есть Бурбоны в лице лояльного к нему Альфонсо. Поле вариантов – огромное. В любом случае, если Император задумал действительно возрождать Империю Запада, то… нам конец. И немцам конец… конец всему старому миру…

– Отдавать Германию на разграбление Франции тоже не сильно лучшая идея, – отметил Ллойд Джордж. – Эта Империя – вилами по воде писана. Одни домыслы. А тут – Франция. И получив такие ресурсы, она окрепнет чрезвычайно.

– У Франции нету флота. Серьёзного, во всяком случае. И в ближайшее время не появится, – заметил Джон Фишер. – Да, они строили корабли, но их бардак и финансовые проблемы наложили свой отпечаток[110]. Воруют слишком много там, где не надо.

– Смерть Николая в сложившейся ситуации ничего не поменяет, – чуть помедлив, произнёс Георг V. – Его сын, даже если взойдёт на престол до срока, вряд ли откажется от успеха в войне.

– Поэтому его нужно занять чем-то более интересным. Например, борьбой за престол. Мы должны прекратить это безумие. Мы слишком долго наблюдали за ростом могущества этого чудовища. Да и Францию, я уверен, мы сможем занять чем-то интереснее, чем война с Германией. В конце концов, в 1871 году у них так удачно произошла революция… так вовремя. Что мешает недовольным рабочим высказать своё пролетарское недовольство сейчас?

– Вы ступили на тонкий лёд, – тихо произнёс Георг V.

– Мы там все уже стоим. Вынужденно.

– Вы уверены в этом?

– Абсолютно.

– Все согласны? – спросил король, обводя взглядом присутствующих. Те нехотя кивали. – Ну что же… действуйте… – едва слышно прошептал он, понимая, что требуется его санкция. – И постарайтесь не ошибиться…

Глава 3

1914, июнь, 16, Санкт-Петербург

Николай Александрович захлопнул крышку часов и задумчиво посмотрел на сидевшего рядом с ним бойца лейб-конвоя. Улыбнулся. Вроде бы нормально и по-доброму, но лёгкая нервозность чувствовалась. Едва различимая.

Взял со стола чашку горького кофе без сахара и молока. Зёрна слабой обжарки, чтобы больше кофеина сохранить. Отпил глоточек. И закрыл глаза, прислушиваясь.

Шаги.

Вдали были слышны шаги.

«Неужели удалось? – пронеслось у него в голове. – Сынок… сынок…»

Николай Александрович регулярно оставался в своём кабинете поработать по вечерам. Когда дел было слишком много. В отличие от оригинала, он обязанностями монарха не манкировал, относясь к ним очень ответственно. Что все знали. И нередко искали именно там. И, что немаловажно, находили.

Самым важным во всей этой истории была система охраны. Зимний дворец охранялся. Очень хорошо охранялся. Но по системе периметров. Всё выстраивалось от массивного вторжения извне. Поэтому вход во дворец был последней и самой мощной линией обороны. Несколько других, включавших систему круглосуточного наблюдения, охватывали очень приличное пространство вокруг здания. Внутри же вся внутренняя территория выступала зоной свободного перемещения. Николай Александрович не желал, чтобы его дом напоминал тюрьму с постами на каждом углу. И это оказалось главным уязвимым делом в его безопасности…

Император и раньше знал, что его сыновей очень плотно окучивают. И чем выше старшинство, тем больше. Это было естественно и ожидаемо. Будущий правитель – лакомый кусочек. Многие хотели бы иметь на него влияние. Это касалось всех, вот буквально всех – от чиновников и бизнесменов до иностранных послов. И англичане в этом празднике жизни тоже участвовали. Однако он не ожидал, что их участие будет ТАКИМ массированным. Причём не явным, а каким-то партизанским. Публичная группа тоже была, но такая… не вызывающая лишних подозрений. А вот исподволь с Ярославом работали так плотно, что это пугало и завораживало одновременно.

Да, Николай был виноват. Кругом виноват. Это всё была его вина и только его. Слишком уж он расстроился, поняв, что старшенький слабоват умом. Вот и налегал на этот аспект развития, стараясь выжать из того, что есть – максимум. А потом и средненький подтянулся с близкими проблемами. Тоска. Горе. Неудовольствие. Они застилали ему глаза и заставляли самозабвенно работать над устранением этого недостатка.

А вот воспитание он упустил. Как-то всё мимо проскочило. И вот – сам того не заметил, как старшенький уже вырос. И удивил его. Сильно и крайне неприятно удивил. Нет, конечно, при нём-то Ярослав держался молодцом. При нём и Клеопатре. А когда родителей не было рядом, преображался и вытворял по-настоящему чудовищные вещи. Но все молчали. Он ведь следующий Император. Сейчас, пожалуй, промолчит, а потом что будет? Ведь припомнит, обязательно всё припомнит. И, судя по тому, что он творил, лучше бы, чтобы припоминал он это кому-то другому…

Николай Александрович так бы ничего и не узнал до самой своей смерти, если бы младшенький своей очередной вызывающей выходкой не спровоцировал разбирательство. Поначалу-то что? Император думал, что Всеволод растёт маленьким чудовищем. Да, умным. Наконец-то умным. Но коварным, мстительным и избалованным, наслаждавшимся мучениями окружающих и даже самых близких людей. А оказалось, что нет.

Очень скоро, после начала разбирательств, выяснилось, что этот карапуз ещё неплохо держится. Да, до Николая Александровича и раньше доходили отголоски несколько предвзятого отношения старших братьев к нему. Но внимания он тому не придавал, путая причинно-следственные цепочки. Он-то что думал? Правильно. Что Всеволод старших дразнит и те дёргаются, третируя его в ответ. Но при более близком и вдумчивом изучении вопроса оказалось, что источником конфликта был совсем не он… парень ещё очень хорошо держался, находясь под постоянными и весьма язвительными издёвками старших.

Типаж внешности Ярослава и Святополка был один – близкий по своему виду к образу Александра III. Очень такая характерная внешность. Глянешь – не ошибёшься. Да и сам Николай такой обладал в какой-то мере, хоть и сильнее скорректированной влиянием матери. А вот младший имел внешность другую – достаточно резонансно отличавшуюся. Из-за чего эти мерзавцы постоянно называли его «плодом любви»: дескать, они-то законные Романовы, а его мама нагуляла на стороне. Всеволода это бесило чудовищно. Просто невероятно. Но отличия во внешности он тоже прекрасно замечал и потому молчал. Видимо, в глубине души и сам сомневался в своём происхождении и положении, из-за чего отчаянно старался соответствовать.

Почему так себя вели старшие? Вопрос невеликой сложности. Нашлись доброхоты, вбившие им очень «интересные» мысли в голову. В основном они пели о том, что они – богоизбранные, золотые дети, а остальные – дерьмо, а не люди. Об остальных можно вытирать ноги и ни во что их не ставить. И за этих остальных они и младшего старались выдать. Дескать, мать излишне увлекалась одним служивым лейб-конвоя. Вот и «вылупилась» на свет божий «эта мерзость». Николай Александрович был абсолютно уверен, что эти наговоры не имели ни малейшего основания под собой. Они ведь жили на виду. Даже в туалет сходить так, чтобы об этом не узнала половина дворца, было ровным счётом невозможно. А уж секс, не говоря уже о романе, утаить было нереально. Тем более что их брак начался в сложных условиях, когда свежи были воспоминания о покушениях. Как на него самого, так и на его первую невесту. Поэтому она если и могла где уединяться, то в сортире. Да и то: всегда кто-то поблизости был, прислушиваясь, нормально ли всё? Не нужно ли помочь? Они оба были окружены людьми так плотно, что утаить подобные игры, даже намёки на них, было нельзя. Технически. А уж секс… даже, казалось бы, спонтанный, проводимый максимально вдали от чужих глаз, обсуждался после половиной дворца. Шёпотом. Но всё равно. Иногда в деталях.

Нет… нет… это было невозможно. Тем более что юный Всеволод своим видом сильно напоминал молодого прапрадеда – Николая I. Что прозрачно намекало на другую рекомбинацию генов. Но разве старшим братьям это что-то объясняло? Нет. Они видели в нем гадкого утёнка. Они видели в нём того, кто умнее и лучше их, во всяком случае в том, что так ценил их отец. Из-за чего очень легко поддавались внушению со стороны. Такое оправдание ведь решало всё.

Но это было бы полбеды.

Да чего уж там? Сотой частью.

Оказалось, что старших, особенно первенца, не только стравливали с младшим, но и развращали самым паскудным образом. Их приучали к тому, что им можно всё. Ведь они – лучшие из лучших. И держались неплохо они только с отцом и матерью. Они играли с унижением окружающих. Наслаждаясь им. И если бы только унижением…

Это был гнойник. Настоящий. Зрелый. Мерзкий. И на удивление огромный, так как вокруг старшего и в меньшей степени среднего сына уже сформировалась тусовка, всецело разделяющая их увлечения. Страшные. Чудовищные увлечения. О каких Николай Александрович даже и не догадывался, глядя на них. Да, девочки рядом с ними крутились странноватые и излишне распущенные, но он принимал это за излишнее либидо. Однако… если бы это было только им…

Так, прорабатывая сначала Всеволода, а потом окружение его братьев, и удалось выйти на английскую агентуру. Очень хорошо замаскированную агентуру. И надо сказать: это произошло крайне своевременно. Ещё бы чуть-чуть – и всё: не успели бы.

Николай не выдержал и нервно дёрнул щекой.

Когда он всё узнал, то ему не хотелось верить. Расследование ведь проводилось быстро. Но это во многом объяснялось тем, что по чудачеству его детишек и их свор у полиции и Имперской безопасности хватало материалов. Обезличенных. Но хорошо проработанных. Не всегда ведь сразу удавалось выяснить, что расследовать эту тему нельзя. Николай Александрович в тот день и час просто сидел и покачивался… просто как какой-то заведенный болванчик. У него всё это не умещалось в голове. Никак. А потом… потом вдруг что-то в нем перещёлкнуло, и он понял, наверное, самую важную во всей этой истории вещь…

Он столько говорил, что «Империя превыше всего!», что и сам в это поверил. Не зря же говорят: если долго кого-то называть свиньей, то он рано или поздно захрюкает. Николай слишком свыкся с этой фразой… с этой идеей… Он растворился в собственной идее и стал её рабом. Хотя рабом ли? Большой вопрос, на самом деле, как эту ситуацию называть. Если подумать, то эта самая Империя и была его настоящим, истинным ребёнком. Не было во всём мире ничего, ради чего он пожертвовал стольким. Время, силы, эмоции, ресурсы… всё… он вкладывал в своё детище всё… вообще ВСЁ! Даже детей своих биологических рассматривал только и исключительно в интересах благополучия своего настоящего дитяти.

А тут, когда ему рассказывали с документальными подтверждениями о похождениях Ярослава и в какой-то мере Святополка, он вдруг понял, что его Империя может умереть. Вот так вот взять и сдохнуть по мановению руки. Да, конечно, когда-нибудь всё умирает. Но не так же быстро? Просчитать сценарий, задуманный англичанами, оказалось несложно. Это был бы конец всего. Могущественный и вполне самодостаточный конгломерат Евроазиатской Империи раскололся бы и погряз в пучине кровавых разборок.

«Всё под небесами!»

Этот девиз Николай Александрович, под соусом наследия Цинь Ши Хуан-ди, старался внедрить на всём просторе своей Империи. Да, конечно, он знал, что в китайской традиции это высказывание звучит диковато, потому что «Под небесами» может быть только срединное царство. Но он подавал свою идею под соусом начала новых времён. Что, дескать, пришло время расширять Тэнся до новых пределов, дабы в обновлённом Срединном царстве снова был покой и порядок, как некогда поступил Ин Чжэн[111]. И что же? Неужели тень этого могущественного человека прошлого настигнет его, поделившись судьбой? Неужели его Империя умрёт вместе с ним[112]?

В приёмной послышался какой-то шум. Крики. Возня. Несколько ударов.

Николай Александрович уставился куда-то в пустоту перед собой. В какую-то несуществующую точку. Он прекрасно представлял то, что происходило там, за стеной. Кто туда вошёл. Как им навстречу вышли отборные бойцы лейб-конвоя, а их боевые товарищи зашли со спины заговорщикам, окружая и не давая им никаких шансов. Как проходил сценарий «беседы». Как их «вяжут» и обыскивают… И как в своей комнате плачет и молится Клеопатра, потрясённая заговором по-своему, по-женски…

Наконец затихли.

Стук в дверь.

– Ваше Императорское Величество, разрешите? – спросил командир тех, кто руководил этим участком операции.

– Входите, – громко произнёс Николай Александрович и невольно стиснул рукоятку лёгкого автоматического карабина, лежавшего у него на столе. Опытная модель. Чрезвычайно опасная на такой дистанции.

Дверь открылась, и бойцы лейб-конвоя начали вводить задержанных, жёстко и довольно грубо фиксируя их. Быстро. Все помятые. Лица кое-кого с кровоподтёками: видно, что усмиряли их прикладом, без какого-либо пиетета. Ярослав, кстати, чистенький. Просто бледный, но следов сопротивления нет.

«Пожалели или сам не дёргался?»

Император встал. Подошёл к первому субъекту. Девица. Развращённая и избалованная особа. Редкая тварь, упивавшаяся своей безнаказанностью. Как-никак любовница самого наследника престола. Хотя удалось вскрыть по меньшей мере два десятка жутких, просто кошмарных смертей замученных ею людей. Очень уж она любила извращённый садизм. Как только на неё вышли, сразу всплыли попавшие под сукно дела и фотографии тех изуродованных трупов… молодых девушек и юношей, чьи смерть и боль доставили ей сексуальное удовольствие. Ярослав, судя по всему, в этом не участвовал, но покрывал свою любовницу и не осуждал.

Или участвовал?

Николай Александрович скосился на сына и увидел на его пальце кольцо. Такое, неприглядное на первый взгляд. Когда он его впервые заметил, то поинтересовался: откуда. Тот сказал, что подарок любовницы. Этакое баловство. В одном из дел, что достали из-под сукна, это кольцо тоже фигурировало. Не в виде фото, нет, но с достаточно точным описанием. Оно, со слов матери одной из замученных девушек, было обручальным подарком её дочери… и оно пропало…

Ярослав, заметив этот взгляд отца, вздрогнул, побледнел ещё пуще прежнего и невольно отвёл руку за спину, скрывая кольцо с глаз.

– Знал? – хрипло спросил Николай Александрович.

Тот промолчал, выглядя совершенно оцепеневшим. Император перевёл взгляд на его любовницу. О! Это был огонь! Покорность и вызов. Страх и вожделение. Красивая. Смазливая. Воплощённое желание. Она, видимо, истолковала этот внимательный взгляд по-своему и пошло улыбнулась, выразительно проведя языком по губам. Явно приглашая монарха поразвлечься.

Секунда.

Николай Александрович спокойно достал кинжал из ножен, что висели у него на поясе. И просто, без замаха, ударил им ей в живот. Дёрнул обратно. Но рука подвела: лезвие пошло не только назад, но и вверх, распоров ей живот почти до грудной клетки. Всё-таки Император не был профессиональным мясником или ликвидатором, а потому не умел уверенно работать ножом по живому телу.

Девица раскрыла рот в беззвучном крике и начала оседать на пол. Кивок. И бойцы лейб-конвоя её отпустили. Мгновение. Другое. И вот она уже на полу в стремительно увеличивающейся луже собственной крови и дерьма. Глаза выпучены. Рот открыт и она, словно рыба, выброшенная на берег, пытается им что-то сказать. Но не может. Видимо, боль столь сильна, что не давала ей даже кричать. Тело скрючилось, а кишки бесформенной кучей вывалились наружу, частично освободившись от содержимого. Помещение сразу же наполнилось характерным запахом парного мяса и дерьма.

С отвращением глядя на дело рук своих, Николай вспомнил фотографии в прочитанных досье. И там жертвы этих тварей выглядели ещё страшнее. Поэтому он подошёл к следующему задержанному и ударил его ножом уже вполне осознанно. И новое тело оседает на пол. Пока ещё живое. Но ненадолго. Следующий. Ещё. Ещё. Ещё…

Наконец он подошёл к сыну.

Весь в крови с ног до головы. Глаза стеклянные. Пустые. Никакого выражения на лице. Просто спокойствие… словно он не испытывал никаких эмоций.

– Отец… – проблеял Ярослав.

Никакой реакции.

– Отец, я нужен тебе! – затараторил он. И начал взахлёб рассказывать, что его дети, рождённые дочерью Тэнно, унаследуют Японию. А её нельзя упускать. Она очень нужна для Империи. И так далее, и тому подобное.

Тишина. Император стоял и смотрел на своего сына как какой-то бездушный механизм. Ярослав ведь шёл его убивать. И что теперь? Как с ним поступать?

– Значит, не пожалели… – тихо произнёс Николай Александрович, поняв, что парень даже не попытался оказать сопротивления. Даже та девица и то получила по лицу прикладом, пусть и несильно. Значит, пыталась дёргаться, несмотря ни на что. А этот – нет… вот и сейчас…

– Отец… – снова, сквозь слезы, произнёс Ярослав, упав на колени. – Не убивай меня… Пожалуйста… Я не виноват… Это всё они… Они… Я больше не буду… Молю! Ради мамы!

Как в этот момент Император сумел отвернуть клинок и ударить кулаком – никто не знает. Чудо – не иначе. Но ударил он так, что выбил Ярославу несколько передних зубов, уронив на спину.

– Увести, – прохрипел Николай Александрович. – Попытается бежать – убить.

– Слушаюсь, – максимально нейтрально произнёс командир этой команды и, кивнув парочке бойцов, отправился выполнять приказ.

Император же повернулся. Прошёл среди этих тел к своему столу. Переступил через ту, первую, девицу. Она всё ещё была жива и тихонько выла на каком-то едва различимом ультразвуке. Скребя руками по паркету и пытаясь собрать обратно в себя вывалившиеся кишки. Она оставалась последней живой из всех приговорённых им к казни на месте. Но ей такая участь была поделом. Ещё легко отделалась, если верить результатам расследования.

Он сел за стол.

Отхлебнул глоток кофе. Поморщился. Раскурил сигару. Достал вечернюю газету и начал её читать.

Прошла минута. Другая. Пятая.

Послышались быстрые шаги.

В открытую дверь заглянул один из адъютантов и замер на пороге кабинета, больше напоминавшего скотобойню. В этот момент тело девицы захрипело, выгнулось и наконец затихло.

– Что там со Святополком? – максимально ровным голосом спросил Николай Александрович.

– Своей комнаты не покидал. Мертвецки пьян, – перекрестившись, произнёс адъютант.

– А должен был?

– Должен. Они, – кивнул парень на трупы, – за ним заходили.

– Хорошо. Ступай. Хотя нет. Распорядись приготовить ванну…

Примерно в то же самое время было совершено покушение на президента Франции. И оно удалось… Он ведь не выступал дирижёром этой провокации. А нужды в нём более не было.

Самым интересным стало утро.

Оказалось, что «неизвестные» разослали во все ведущие газеты Санкт-Петербурга сенсационные известия. Кому-то о том, что Николая II убил собственный наследник. Кому-то – что французы. Кому-то – что средний сын или даже младший и даже жена. В общем – всем свою версию. Но везде было только одно общее: Император мёртв, его убили.

Та ещё провокация. В случае его реальной смерти она могла бы заварить удивительно кровавую кашу. Впрочем, те люди, что всё это рассылали, к утру куда-то пропали. Все-все. Имперская контрразведка действовала очень жёстко, решительно и быстро, применяя методы военно-полевого допроса. Так что первые лучи солнца освещали совершенно пустой особняк английского посольства, где не было ни души. Задержали и вывезли на базу под Санкт-Петербургом всех, включая самого последнего истопника.

Ярослав активно говорил, сдавая всех… вообще всех, будучи потрясён до глубины души тем, что произошло в кабинете отца. А Имперская контрразведка и рада стараться, накрывая подпольные клубы, выходя на «поставщиков», вскрывая и вычищая этот гнойник до самого донышка.

В этот раз Император не проявлял показного гуманизма. В этот раз никаких трудовых лагерей. Всех… всех, кто проходил по этому делу и оказывался замешан, «кололи», без оглядки на сохранение товарного вида, и убивали, сваливая в братскую могилу. В большой овраг. Включая тех чиновников и сотрудников службы безопасности, кто покрывал деятельность Ярослава и его компании. Без жалости. Без сострадания. Рядовых-то сотрудников, понятно, не трогали, так как не они принимали решения. Но всех офицеров, что молчали, пустили под нож. Такое прощать нельзя. А потом, когда экстренное следствие закончилось, туда, к уже затухшим трупам вывезли Ярослава и имитировали расстрел.

Дескать, он последний.

Велели раздеваться догола. Поставили на край оврага и вывели комендантский взвод. Тот выстрелил в него холостыми патронами. Обмякшего, потерявшего сознание парня увезли приводить в чувство. А овраг с трупами бульдозером засыпали толстым слоем земли. И распорядились наваливать сверху мусорную свалку, чтобы вонь перебивать. Ну и так… символично для тех, кто в теме…

Самым удивительным оказалось то, что Великобритания промолчала. Она не сказала ни слова. Вообще. Ну исчезли несколько десятков её подданных и нанятый ими персонал, в том числе и публичные лица. И что? Подумаешь? Всякое бывает.

Совсем молчать-то, конечно, она не смогла. И если про покушение на Николая Александровича и говорить было нечего (так как этот вопрос вообще никак не обсуждался публично ни одной из сторон), то смерть президента Франции вызвала в ней бурный отклик, вылившийся в красивую и даже в какой-то мере пафосную речь о том, что «это великая трагедия для всех нас…»

Николай Александрович тоже промолчал.

О чём вообще тут можно говорить? Да, покушались. И что с того? Но виноват-то он сам. Запустил дела… запустил…

Спустя пару недель вся семья вновь собралась за одним столом, включая Ярослава и Святополка. Средний сын сидел бледный и на удивление молчаливый. А старший… он даже глаз поднять не решался. Вежливый. Тихий. Слова не скажет, если не спросишь. Рядом сидела его будущая супруга, исподволь бросающая на вполне благожелательного Николая Александровича испуганные взгляды. Потому что лицо его дружелюбно улыбалось, а в глазах был ТАКОЙ лёд… да и всё окружение её жениха куда-то исчезло. Раз. И по мановению волшебной палочки буквально за пару дней все, с кем тот рос, все, с кем он столько общался, исчезли. Просто исчезли. Словно сквозь землю провалились.

Невеста дома Айсинь Гьоро тоже обратила на это внимание. Но в Китае, в отличие от Японии, подобное было вполне в норме вещей. И особого ума ей не потребовалось, чтобы понять суть произошедшего. Поэтому – в отличие от японки и Ярослава со Святополком – она посматривала на Императора с уважением. Страхом, да, но ещё и с уважением…

Глава 4

1914, июнь, 22, Санкт-Петербург

Пока в Санкт-Петербурге шла достаточно потная и кровавая чистка, вызванная попыткой государственного переворота, в армии шло всё своим чередом. Император выжил. И он продолжил гнуть свою линию, не мешая генералам воевать. И те воевали.

Получалось, правда, не очень…

Основные силы Северного и Центрального фронтов пока ещё не высвободились и сковывались миллионной армией, капитулировавшей в Западной Пруссии. Вот уж поистине выходило как в старом анекдоте:

– Я медведя поймал!

– Так тащи сюда.

– Не могу.

– Так бросай.

– Не пускает.

Формально войска сдались. Формально никаких боёв не шло. Формально инженерно-сапёрные подразделения сдавшихся германских соединений совместно с российскими спешно восстанавливали железнодорожные пути, чтобы в Западную Пруссию поехали со стороны России эшелоны с продовольствием. Но всё это было так не быстро… всё так долго и мучительно. И уйти не уйдёшь. И взять не возьмешь.

А ещё – довольно крупная группировка Австро-Венгрии нависала над южным флангом Центрального фронта. И бои, несмотря на все усилия, там ещё шли. Оборонительные. Наступать на таком узком фронте выглядело сущим безумием. Мясорубкой. Не иначе. В Вене, может быть, так же думали, но всё одно – пытались. Что сковывало много войск.

Поэтому пришлось работать очень ограниченными силами в попытках как можно скорее прорваться к Берлину. Да, письмо, отправленное супруге Вильгельма II, было подлогом. Ну так, серединка на половинку. Точнее, даже не подлогом, а подстраховкой. Если удастся с ходу взять Берлин, то оно будет лишним. А если нет? Мало ли, что-то пойдёт не так? И оно пошло.

Танковый полк, подкреплённый пехотной дивизией Имперской гвардии, попытался обойти германские войска с фланга. Очень уж не хотелось вновь лезть в лобовую атаку. Это ведь были, по сути, последние доступные прямо вот сейчас войска. Больше не имелось. А значит – что? Аккуратнее надо быть. Тем более что после боёв в Восточной Померании у него из двухсот шестнадцати осталось всего сто двадцать восемь машин. Да, далеко не все оказались безвозвратно потеряны. Но наступательный потенциал полка резко сдулся, что также наложило свой отпечаток. В основном – мелкие повреждения ходовой. Однако не суть. Потому как по факту эти машины были не на ходу и принять участие ни в чём не могли, кроме обороны. Да и там только как неподвижные огневые точки. В общем – не вариант.

Немцы же агрессивно маневрировали. Насколько могли, опираясь на свою железнодорожную сеть. Новый глава Генерального штаба не сильно хотел следовать за своим предшественником. Поэтому старался.

Наконец, после нескольких дней напряжённых манёвров, войска вышли к Эльбе, где и произошло вынужденное встречное сражение. Тяжёлое и очень потное. В танковом полку осталась всего двадцать одна машина, да и пехотная дивизия очень сильно просела, потеряв до трети личного состава. Однако германские войска оказались разбиты и спасались бегством, отходя в беспорядке.

Хорошо это или плохо?

Николай Александрович посчитал, что обычно. Это был один из наиболее вероятных сценариев, по которым должны были развиваться события. Император готовился к нему. Да, имелся и удачный вариант. Он обойдёт с фланга. Сомнёт германцев минимальными усилиями. Займёт Берлин. Что откроет для него очень широкое окно возможностей. Но не вышло… ну и чёрт с ним. Не беда.

У него были проблемы посерьёзнее.

Медленно идя по коридору, он накручивал себя всё сильнее и сильнее. Ему предстоял семейный совет. Как ему доложили, там уже собрались все, включая детей и супругу. Ждали только его. Полчаса уже ждали. А он всё не решался. Его ожидала мерзкая работёнка, но кто-то её должен был сделать.

Дверь.

За ней тишина. Практически гробовая.

Взгляд на дежурившего адъютанта в предбаннике у двери. Тот молча кивнул, быстрым шагом прошёл к двери и распахнул её, отступая с дороги. Николай Александрович чуть заметно улыбнулся и прошёл внутрь. Туда, где, как ему казалось, в воздухе витало что-то невообразимое… что-то густое, словно кисель.

Вошёл.

Замер.

По помещению разнёсся шелест приветствий. Люди очень тихо здоровались. Буквально на грани слышимости.

– И вам не хворать, – громко, даже слишком громко для такого мёртвого царства произнёс Николай Александрович. И, нарочито чеканя шаг, чтобы тот гулко разносился по всему помещению, прошёл к своему креслу. Рядом с ним было пусто. Даже супруга постаралась сесть на некотором отдалении и не смотрела на него.

– Как вам всем, надеюсь, хорошо известно, на днях мой сынок попытался провернуть дворцовый переворот, – произнёс Император, уставившись на Ярослава. – Взял в руки пистолеты и пришёл со своими дружками и любовницами меня убивать. Смелый поступок. Не так ли?

Старший сын молчал, уставившись в пол. Остальные тоже.

– И ладно бы просто власти захотел. Подумаешь! Вся мировая история красной нитью прошита такими выходками. Так нет. Этот гений умудрился пойти на поводу у англичан, втягивающих с его помощью Империю в Гражданскую войну. И как повёлся! О! Это песня!

– Папа… – попытался промямлить Ярослав, но не смог.

– Что папа? О чём ты думал?

– Я… я… прости меня…

– Простить? Простить – значит понять, а понять, что ты вытворял, я не в состоянии. Когда ты осознанно участвовал во всех этих зверствах и развращался, о чём ты думал? Что ты избранный? Что ты золотой мальчик? Что любое преступление тебе сойдёт с рук? Он вам не хвастался? А чего так, сынок? Почему ты не поделишься с мамой, бабушкой и остальной роднёй увлекательными рассказами о том, как ты с любовницами истязали и замучивали насмерть девиц? Причём вы как настоящие эстеты искали девственниц и, желательно, обручённых. Почему не расскажешь, какие кровавые игрища устраивали? Как потрошили их, иной раз живьём? Как купались в их крови?

– Ярослав?! – строго спросила Вдовствующая Императрица Мария Фёдоровна. Но тот ничего не ответил. Лишь ещё сильнее поник головой.

– Ты удивлена, мама? О! Представь, как я был удивлён. Наш пай-мальчик оказался настоящим чудовищем. Ещё интереснее стало то, под каким соусом его во всё это втянули. Оказывается, поняв, что дурачок, он вместо упражнений и учёбы стал искать ленивый вариант роста над собой. На этом его и поймали английские агенты. Балбеса нашего. Познакомили с колдуном одним. Тот ему и наплёл с три короба сказок всяких.

– Колдуном? – удивлённо переспросила Мария Фёдоровна.

– Колдуном, магом? Кто их, этих шарлатанов, разберёт? Но не суть. В общем – поверил Ярослав. Сначала всё было безобидно. Но потихоньку ритуалы становились всё интереснее. Парня окружили девицы, погружавшие его в пучину разврата и непрерывно певшие, что он самый лучший, самый умный и так далее, а я просто придираюсь. Дальше ритуалы наполнились сексом. С каждым разом всё более безумным и распущенным. А потом пролилась кровь. Ярослав слишком увлёкся. Ему нравилось общество этих людей. Они его постоянно хвалили… и учили избегать проблем, а не решать их. Вот они и рассказали ему во время очередного гадания, что он избранный, что он рождён править всем этим миром… и нужно лишь чуть-чуть усилий, чтобы пробудить в нём великую славу и могущество.

– Бред… – тихо произнёс Великий князь Александр Михайлович.

– Бред. Но он в него поверил, – кивнул Император в сторону сына. – Сначала они зарезали на алтаре бродяжку. Потом ещё одну. Потом его начали кормить сказками о том, что сильные колдуны сковывают его потенциал и нужно преодолеть эту порчу. И так с каждым разом ритуал становился всё безумнее, а жертв всё больше и больше. Секс, кровь, насилие… они затягивают. И если поначалу он робел, то постепенно вошёл во вкус и начал смаковать изнасилования с последующим изуверским потрошением своих жертв. Привязанным на кресте девицам прямо во время соития вспарывали животы и начинали извлекать органы. Прямо из живых. Не прекращая соития.

– Боже! – ахнула Клеопатра.

– Откуда это удалось узнать? – нахмурившись, спросила Мария Фёдоровна.

– Он ведь там был не один. Или ты думаешь, мама, что английское посольство просто так опустело? Я не стал миндальничать, столкнувшись с этим ужасом. Всех причастных хватали и, вывозя за город, под пытками выбивали всё, что они знали. А потом сравнивали, выявляя истину.

Николай Александрович произнёс и, криво улыбнувшись, окинул взглядом своих родственничков, наслаждаясь откровенно жалким видом некоторых. И, судя по тому, как им становилось дурно прямо на глазах, они поняли: Император в курсе.

– И где эти задержанные? – поинтересовалась Вдовствующая Императрица.

– Они хотели устроить гекатомбу? Я им помог. Их всех свезли к одному оврагу в глуши, где перерезали глотку. А потом этот скотомогильник завалили мусором. Обычным бытовым мусором. Что вонял не хуже, чем эти отбросы. На самом деле я хотел туда свезти всех причастных, с тем чтобы завершить чистку, – заметил Император, наслаждаясь чуть ли не паническим ужасом в глазах тех родственничков, кто в этих играх принимал участие. – Но я пока в раздумье. Может быть, лучше оставшихся сжечь на костре? Как ты думаешь? Или сварить заживо в чане с маслом?

– Ты так говоришь, сынок, – прищурившись, произнесла Мария Фёдоровна, – будто здесь присутствует не только вну… этот человек, – кивнула она на Ярослава, – но и другие участники этого ужаса.

– Так и есть, – кивнул Николай Александрович. – Святополк пролил кровь только одного человека во время жертвоприношения. Не успел развернуться. Юн слишком, – начал говорить Император и пошёл дальше, перечисляя «достижения и успехи» каждого из членов монаршей фамилии, уличённых в подобных игрищах.

И чем больше он говорил, тем хуже становилось его матери. Хотя она держалась. А те, кого он называл, реагировали кто как. Но после того, как Ярослав не выдержал и упал на колени, они также последовали за ним. Мария Фёдоровна окинула взглядом эту жутковатую картину и нервно сглотнула подкативший к горлу липкий комок.

– Видишь, мама, чем закончилось увлечение безобидной мистикой. В самом сердце Империи завелась нечисть. Частью я её проредил четверть века назад. Но там были обычные мерзавцы, потерявшие берега. Они попытались вернуть золотой век благословленного Александра и великолепной Екатерины, при которых высшая аристократия могла творить всё, что ей заблагорассудится. А Империя? А что Империя? Это всего лишь их личная кормушка. Проредил. Сгноил на каторжных работах. Но уроком это не стало. Наоборот. Народилось новое поколение мерзавцев, что пошли дальше и переплюнули своих предшественников. Это ведь удумать надо! Мда. И что мне с вами делать? Вы же, мерзавцы, не под меня копали. Император пришёл и ушёл. Всякое бывает. Вы на усладу своей чёрной души, под Империю копали.

– Это всё просто невероятно… – тихо произнесла Мария Фёдоровна, вставая и оглядываясь… – этого просто не может быть…

– Может, мама, может. Те кружки, что вызывали духов в твою молодость, нарастили мясо и перешли к качественно более продвинутому уровню бреда. Они пытались, опираясь на наработки различных шарлатанов, что называли себя магами и колдунами, призвать ангелов и демонов, дабы обрести – кто-то могущество, кто-то вечную молодость. И так далее. Но лично меня пугает не это. Лично меня пугает то, что все молчали. Словно так и надо. Ни одна сволочь ничего мне не сказала… ни ты, мама, ни ты, любимая.

– Ники…

– Что Ники?! – рявкнул Император, вставая. – Сердобольные больно? Вы ведь знали!

– Нет… нет…

– Но догадывались!

– Я знала только, что он каким-то оккультным кружком увлекается, – тихо-тихо произнесла Клеопатра. – Но что конкретно они там делают, он никогда не рассказывал.

– Я и этого не знала, – полностью сохранив самообладание, ответила Мария Фёдоровна.

– Чёрт! Проклятье! Два сына коту под хвост! Жёваный крот! Вы понимаете?! Если бы сразу мне сказали о том, что они чёрт-те чем занялись, это можно было бы исправить!

– Но это выглядело так безобидно! – пропищала Клеопатра.

– Безобидно было бы, если бы он учился и тренировался! А не всяким бредом занимался! Или ты не заметила, как с каждым годом он начинал всё хуже себя вести? Я опросил слуг. И чем больше опрашивал, тем гаже мне становилось. Ты что, этого не видела? Нет?

– Нет… – тихо произнесла она, повесив голову.

– Врёшь! Я знаю, что ты пыталась с ним говорить.

– Я не понимала, что происходит. Думала, что это юность голову ему кружит. Прости… я…

– Прости? И это всё? – тихо произнёс Император и перевёл взгляд на мать. Но та была хоть и бледна, но спокойна и пребывала в полном самообладании. Видимо, скандал её мобилизовал. – Выносить такой сор из избы нельзя. Если люди узнают, это будет конец репутации нашей семьи, на которую я потратил четверть века.

Тишина.

Николай Александрович посверлил взглядом виновников, поиграв желваками. После чего подошёл к окну и залип там, наблюдая за воронами, что сидели на крыше здания Главного штаба.

Никто не говорил ни слова.

– Ярослав, Святополк… – наконец после долгой паузы начал перечислять тех, кто был уличён в этих мистических игрищах сатанинского толка. – Вы лишаетесь всех прав, всех наград и всего имущества. Вы исключаетесь из Великой сотни.

– Папа! – воскликнул Ярослав, вскакивая.

– И должны будете решить здесь и сейчас свою будущую судьбу. Я предлагаю вам выбор: либо немедленная смерть, либо пожизненное послушание в ските особо строгого режима без права переписки и общения с кем-либо. Каждый будет сидеть в отдельной келье, без света, без разговоров, без переписки, без чтения, без каких-либо развлечений и потех. Но живой.

– ПАПА! – вскочил Святополк.

Но Николай Александрович посмотрел на них каменным, лишённым всяких эмоций лицом. Пугающим. И решительным.

– Прости! Прости! – завопили они хором, сквозь слёзы.

– Остальным – последнее предупреждение. Империя превыше всего – это не пустые слова. Я готов простить любое преступление, кроме попытки по дурости или злому умыслу разрушить Империю. Это – непростительно. Никому.

Произнёс и уставился на младшего сына, который хоть и был бледен, но держался. Почти как Мария Фёдоровна. Причём не жался ни к кому, а просто держался.

– Империя – превыше всего! – повторил Николай Александрович. – Всем, кроме осуждённых, покинуть помещение.

– Ники, – тихо произнесла Мария Фёдоровна, смотря на сына. Она даже не пошевелилась. В то время как остальные постарались убраться из этого зала как можно быстрее. Серафима даже подхватила Клеопатру за талию и постаралась увести. Она вполне недурно держалась, даже несмотря на возраст. Подобные кошмары в Запретном городе, видимо, были обычным делом. И психологически она была готова к такому повороту событий.

– Я не позволю никому судить своих родственников. И если я вынесу кому-либо из них смертный приговор, то мне его и исполнять. Так будет справедливо. Уходи.

– Ты уверен в том, что не ошибаешься? – тихо спросила Мария Фёдоровна. – Ещё не поздно проявить милосердие.

– Ты знаешь, что они творили. Ты знаешь, что они задумали. И ты просишь милосердия?

– Не важно, что сделали они. Важно, что сделаешь ты. Подумай, простят ли остальные?

Николай Александрович повернулся и взглянул ей в глаза.

– И ты тоже не простишь?

– Этих, – едва заметно кивнул на прочих родственников, осуждённых Императором, – прощу. Мне они никто. А Ярослав и Святополк – моя кровь. Каким бы дерьмом они ни были.

– Предлагаешь тебя тоже казнить?

– Как пожелаешь, – невозмутимо ответила Мария Фёдоровна, твёрдо, глядя сыну в глаза.

– Они насилуют и потрошат невинных людей на усладу своему больному воображению. Они бросаются на меня с оружием. Они угрожают ввергнуть Империю в пучину хаоса. А ты предлагаешь мне их понять и простить? Ты серьёзно?

– Не простить. Наказать. Но не так сурово.

– А как мне их наказывать? Ты видела, что они вытворяли? Видела фотографии тел тех девушек, которых они растерзали во время этих ритуалов? Это уже не люди. Это звери. Дикие, безумные животные. Я могу понять, когда убивают ради власти, наживы или из-за страха. Но этого понять не могу. Это просто какая-то психопатия. Безумство.

Мария Фёдоровна промолчала, не отводя взгляда.

– Что ты молчишь?

– Ты хочешь остаться один? Они все от тебя отвернутся. И закончишь как Павел. Ты ведь не хочешь выносить сор из избы. Народ и не узнает о том, от чего все в Зимнем дворце так мрут. Ты и так перегнул с оврагом. Слишком много крови. Ты настолько уверен в тех, кому поручил расследовать? Ты настолько уверен в тех, кто исполнял приговор?

– Я знаю, что дальше, свои же и раньше… меня грохнут в той роще, так будет им проще… – продекламировал Николай Александрович слова из песни Павла Пламенева.

– Грубо. Но по сути верно. Ты уже сейчас для них крысиный король. Тебя боятся. Прояви милосердие. Не ради них. Не ради моей крови, которую ты хочешь погубить. А ради Империи, о которой ты так печёшься. Ведь ты рано или поздно умрёшь. И они тебе всё вспомнят. Всё. И постараются уничтожить всё, что было тебе дорого, из мести за свой страх.

Долгая пауза.

Николай Александрович поиграл желваками, глядя куда-то в пустоту перед собой. Эти слова услышать было больно и страшно.

– Боль меняет сознание. Страх взрывает дыхание. Кровь в венах играет.

Тишина.

– Ты права. Верни тех, кто ушёл.

Мария Фёдоровна кивнула и вышла. А те члены августейшей фамилии, что уже успели покинуть зал, вскоре начали возвращаться обратно.

Собрались.

Приговорённые жались кучкой чуть в стороне и молились. Судя по их разговорам, они все решились пойти на смерть, нежели в пожизненное заключение особо строгого режима. И теперь готовились принять свою судьбу.

– Все вернулись? – громко спросил Николай Александрович.

– Все, – ответила за них Мария Фёдоровна.

Император взглянул на Клеопатру. Та сидела на кресле и тихо плакала с дрожащими губами. Оно и понятно. Какой матери просто принять казнь своих детей?

– Я посоветовался с мамой и решил, что предложенное мною наказание слишком суровое. И если я приведу его в исполнение, то ничем не буду лучше, чем эти скоты. Да и державный интерес от этого явно пострадает. Поэтому каждый из обвинённых должен сам придумать себе достойное наказание, дабы искупить свою вину перед Империей и семьёй. И через неделю здесь же – выступить и обо всём сообщить. А мы подумаем – как с ними поступить. Но одно всё же я вынужден сделать уже сейчас. С сего момента вы оба, – указал он на Ярослава и Святополка, – временно исключены из Великой сотни. Всеволод – первый наследник. В случае чего – Мария Фёдоровна при нём регент до совершеннолетия. Окончательное решение будет принимать совет семьи через неделю.

Оба парня закивали. Да и все остальные. Клеопатра перешла в плач навзрыд, уже совсем не сдерживаясь. Видимо, прорвало окончательно. А Мария Фёдоровна, стоявшая рядом с сыном, шепнула ему на ухо:

– Спасибо.

– Тебе спасибо, – так же тихо ответил он. – Пойдём, нам надо поговорить. Вопрос, который ты подняла, действительно очень важный.

После чего развернулся и, не прощаясь ни с кем, отправился на выход из помещения. Мария Фёдоровна, немедля и не колеблясь, последовала за ним…

Глава 5

1914, июля, 1, окрестности Лауэнбурга

Николай Александрович подошёл к берегу Эльбы и осмотрелся.

Прямо у реки стояли его войска. С этой стороны. А с той расположились немцы. Вон какая толпа. И те, и другие, впрочем, стояли открыто, демонстративно. С оружием, но никто никуда не целился, даже напротив – все держали «стволы» подчёркнуто опущенными в землю.

Чуть-чуть помедлив, Император подошёл к лодочке. Сел в неё. И несколько бойцов, мерно работая веслами, без всякой спешки и суеты повезли его к большому, крупному плоту, что зафиксировали посреди реки на якорях.

С той стороны так же поступил Вильгельм II, до того нервно куривший вот уже несколько минут прямо на берегу. Прохаживаясь, словно на прогулке.

Пристав к плоту, один из бойцов вылез на него и помог выбраться Императору. Тот прошёл к центру и сел на небольшое плетёное кресло, поставленное там. Одно из двух, стоящих напротив друг друга, но не в оппозицию берегам, а с ориентацией на север и юг, чтобы обоих переговорщиков можно было разглядеть с любого берега. А лодка же, дождавшись выхода на плот Вильгельма II, отчалила, как и её германская товарка, дабы не мешать приватной беседе.

– Доброго дня, – без всякой радости в голосе произнёс Николай.

– Доброго дня, – ответил Вильгельм, присаживаясь в кресло. – Я вижу, вы не в настроении беседовать.

– Очень надеюсь на то, что это не помешает нам решить наши разногласия.

– Это так вас подкосили проблемы в семье? Понимаю, – едва сдерживая усмешку, подпустил колкость Вильгельм, давая понять, что он в курсе всего, как и, вероятно, все заинтересованные лица. Но тут же осёкся от взгляда Императора, пугающего… жуткого…

Николай сверкнул глазами, давая возможность проявиться накрывающей его ярости, и тут же взял себя в руки. Его лицо разгладилось и стало безмятежно нейтральным. Как и вообще весь вид. Спокоен. Уверен в себе. Доволен жизнью. Как клерик Тетраграмматона Джон Престон в финале своей истории. Раз – и всё. Перед Вильгельмом уже совсем другой человек, с маской холодной вежливости на лице. И это разительное изменение испугало Вильгельма куда больше, чем вспыхнувшая на мгновение безумная ярость в глазах собеседника… такая сильная, что он подумал, будто тот на него сейчас набросится.

– На свете не существует проблем, Вилли. Есть лишь ситуации.

– Понимаю, – с трудом выдавил из себя Вильгельм. – Но это такой удар.

– Англичане и вам объявили войну.

– Войну? – выгнув бровь, переспросил Кайзер. – Да какая это война? Как шакалы набросились, норовя урвать и себе кусок.

– Это не самое мерзкое, что они могли сделать, – всё тем же благожелательным тоном возразил Император.

Позавчера произошёл семейный совет.

Благодаря очень своевременным словам Марии Фёдоровны Николай Александрович сумел понять, в какую удивительно мерзкую, прямо-таки патовую ситуацию загнали его англичане. Поэтому он был вынужден проявить некоторую гибкость и дать этим мерзавцам чувство надежды.

А сам… сам занялся подготовкой Августейшей фамилии. Её членов, не запятнанных в игрищах с сектантами, он поочерёдно приглашал к себе в кабинет и просто давал фото жертв. Тех самых растерзанных девушек и юношей. Да-да. Юношей там тоже забивали, хоть и менее изощрённым способом, но от того не менее жутким.

Первой в списке стала Мария Фёдоровна. Видимо, у неё было не очень живое воображение и там, при устном, кратком пересказе, она не поняла всей глубины грехопадения своих внуков. А тут… первым делом её вырвало от вида этих фотокарточек. А потом она озверела. Николай её никогда ТАКОЙ не видел. Особенно после слов, что в финале цикла ритуалов они должны были пролить родную кровь, дабы «снять порчу». Аналогичный эффект эти фотографии произвели и на остальных. И если мужчины ещё держались, то женщины… их накрывало.

Ничего дополнительно пояснять, как правило, не требовалось.

Просто фото.

Их хватало.

Поэтому, когда через неделю ободрённые и окрылённые мерзавцы стали рассказывать всякий вздор, вроде пожизненного лишения сладкого, судьи это не оценили. Именно судьи. Потому что их родственники, не замешанные в работе секты, превратились из адвокатов в судей. Сам Николай Александрович даже слова не произнёс. Просто сидел в стороне и молча наблюдал, доверив судьбу этих «трупов» своим родственникам.

Мария Фёдоровна правильно сказала: накажи их он сам – ему бы не простили. Второй чистки среди Романовых семья бы не стерпела. И если не сейчас, то после смерти постаралась бы отомстить. Не ему, так его делам. Пусть не сразу. Пусть не в полном объёме. Но это ничего не меняло. Поэтому он и доверил судьбу этих мерзавцев их же собственным родственникам, предварительно всё подготовив. То есть дал стае возможность загрызть этих «бешеных собак» самостоятельно. Тем самым «повязав их кровью». Всех. Причём публично. Ведь в опубликованном 30 июня манифесте было указано, что эти члены Августейшей фамилии наказаны за преступления против Империи. И наказаны по решению семейного совета с поимённым указанием тех, кто проголосовал. То есть Николай Александрович переложил ответственность за наказание с себя на них… и так, чтобы они уже потом не отвертелись…

Всех причастных к этой секте лишали прав, наград и достоинств, а также имущества движимого и недвижимого. Вплоть до несчастных трусов. Их удаляли из Великой сотни без права на восстановление под любыми предлогами. Их лишали фамилии. Их лишали родства. От них просто отказывались и отворачивались. Также им запрещали в принципе занимать какие-либо руководящие, выборные или публичные должности. И после этого, последним штрихом, приговаривали к двадцати пяти годам исправительных работ без права переписки. Кое-кто предлагал просто убить, но семейный совет, посовещавшись, посчитал, что смерть – это будет слишком просто и быстро. Даже какая-нибудь жуткая, вроде сжигания на костре или варки в масле заживо.

Таким образом, выходило, что даже если кто-то переживёт четверть века каторжных работ, то на свободу он выйдет никем, ничем и без каких-либо шансов и надежд. Хотя, конечно, пережить столько лет каторги – чудо, не иначе.

Исключения касались только Ярослава и Святополка.

Да, приговор оставался в силе. Но исполнение откладывалось на неопределённый срок. Семейный совет посчитал, что разбрасываться людьми, чьё потомство должно будет унаследовать Китай и Японию, – бесхозяйственно. Поэтому их сажали под домашний арест до тех пор, пока их супруги не родят двух детей, переживших трёхлетний возраст. Девицы, разумеется, жили отдельно и посещали Ярослава со Святополком только для выполнения супружеского долга по собственному разумению и желанию…

– Понимаю, – кивнул Кайзер. – Вы будете мстить?

– Разумеется. Не каждый день теряешь двух сыновей. Для этого я и пришёл сюда.

– Серьёзно? Сюда? Но почему? Не понимаю.

– Англичане боятся чрезмерного усиления России и Франции. Поэтому организовали два покушения – на меня и на президента Франции. Как вы знаете, последнее удалось. Франция обезглавлена, пусть и на очень непродолжительное время. Ведь президент – просто выборный представитель. Он мало на что влияет. Особенно в этой стране[113]. Скоро там всё встанет на круги своя. А я… я выжил. Но они меня слишком сильно сковали в политическом поле. Продолжать войну мне будет трудно с такими тылами. Не невозможно. Просто трудно. Поэтому я предлагаю её прекратить. Но на условиях, которые устроили бы только нас с вами, ударив по этим мерзавцам и их интересам.

– Я весь внимание, – подавшись вперёд, произнёс Вильгельм.

– Вы знаете, я провозгласил Россию – Империей Востока и прямой наследницей Imperium Romanum Orientale. В этой парадигме не хватает очень важного компонента. А именно Imperium Romanum Occidentalis… то есть Империи Запада. Что я и предлагаю исправить.

– Но как?

– Для начала Германия и Россия заключают сепаратный мирный договор. Без участия остальных держав. Германия отдаёт России все свои земли к востоку от Эльбы, сделав эту реку – границей. И отказывается от своих претензий на эти земли.

– Вы серьёзно?! – воскликнул Вильгельм, отшатнувшись.

– Есть альтернатива. Я продолжаю войну и разделяю с этими шакалами всю Германию на куски, прекращая её существование, как некогда Польши. Вас ведь такой вариант меньше всего устраивает. А именно он и есть тот путь, по которому идёт Германия сейчас. Не идёт. Нет. Бежит.

– Но это Кёнигсберг! Это Берлин! Как?! Как я могу их вам отдать? Это же сердце Германии!

– Не Германии. Кёнигсберг – это столица Пруссии – старинного прибалтийского государства, некогда захваченного германцами. Померания и Мекленбург – это старинные славянские государства, в некоторых из них до сих пор правят потомки древних славянских династий. Бранденбург – это занятая в XII веке старая славянская земля с их столицей в Браниборе, названном позже немцами Бранденбургом. Ну и так далее. Как вы понимаете, чтобы завершить эту войну успехом в глазах своего народа и оправдать траты денег, людей и прочих ресурсов, я должен буду достичь какой-нибудь крупной, значимой цели. Технически я мог бы вам оставить Восточную Пруссию, как земли не славян, а балтов[114]. Но этот анклав в глубине территории – плохая идея для нас обоих. Поэтому я предлагаю провести границу по Эльбе и в следующие десять лет помогать жителям, желающим переселиться, это сделать. Кто-то захочет остаться в землях по левому берегу Эльбы, кто-то – по правому. Пусть люди сами решают, как им поступить.

– Допустим. А я что с этого получу? Это ведь не сильно лучше полного раздела Германии. Если Россия отрежет такой кусок, то она фактически лишит Райх возможности драться хоть сколь-либо долго. Мы просто не устоим перед французами и англичанами. Особенно после тех ударов, что нам нанесли вы. Да и в чём смысл? Война закончится. Германия останется изуродованным калекой, не способным ни к чему.

– Как я уже сказал – на основе Германии будет создана Империя Запада. Вы перенесёте столицу в Аахен[115]. И при моей поддержке завоюете Францию. Забирая её себе и восстанавливая таким образом Империю Запада в формате Карла Великого. Плюс-минус. Таким образом вы передадите мне славянские земли востока, а я вам помогу вернуть земли германцев на западе. Ведь франки – это германцы[116]. Ну одичали, да и говорят теперь на каком-то непонятном языке. Подумаешь! Пожри лягушек с их[117] и не так заквакаешь. Славяне вон, населяющие весь восток и север Германии, тоже не на своём языке говорят. Они даже не в курсе, кто они[118]. Но что это меняет? Германия забирает запад, Россия – восток. Да, вы ослабли. И я не уверен, что вы сможете забрать всю Францию целиком даже с моей поддержкой. Но и это поправимо. Всегда можно привлечь Испанию. Она не откажется откусить от Франции кусочек. После победы в Испано-Американской войне и реформы вооружённых сил им нужен военный успех в Европе для начала борьбы за утраченные колонии в Латинской Америке[119]. Так что в любом случае у Франции просто не будет шансов. Да и у англичан тоже…

Кайзер промолчал, задумчиво жуя губы.

– Какова будет ваша поддержка?

– Я немедленно освобождаю всех пленных. То есть вся миллионная армия в Западной Пруссии возвращается в бой. Я начинаю поставки продовольствия, стратегического сырья и вооружений под беспроцентный кредит. Также вам будет передан в лизинг Российский Императорский флот для охраны побережья от англичан.

– А что будет с Австро-Венгрией?

– Карфаген должен быть разрушен, – пожав плечами, произнёс Николай.

– Но почему? Франц Иосиф ушёл.

– Франц Иосиф был лишь проводником антироссийской политики. Её Вена вела из года в год, из столетия в столетие. Хуже австрийцев только англичане. И то меня нередко терзают сомнения относительно того, кто же из них гаже. Англичане, конечно, те ещё скоты, но столько боли исподтишка, сколько её причинила нам Австрия, не смог сделать никто. Кроме того, Австро-Венгрия есть естественная помеха на пути воссоединения Империи Востока с её историческими территориями.

– Хотите забрать проливы?

– Хочу.

– Вы ненасытны.

– А вы?

– Я тоже, – хохотнув, произнёс Вильгельм.

– Вот видите.

Помолчали.

– Я могу вам чем-то помочь… в этой ситуации? – спросил Кайзер.

– Нет. Это моя ошибка, и мне за неё отвечать. Судя по всему, мне теперь придётся перестраивать всю систему безопасности, дабы избегать в дальнейшем подобных эксцессов.

– Романовых становится мало. Об этом много кто в Европе говорит. Вас это не пугает?

– Нет. Не пугает. Я ведь пытаюсь возродить Империю Востока. А значит – и воспринимаю её передовой опыт в таких делах.

– Передовой опыт? Она же погибла пять веков назад!

– А перед этим прожила больше тысячи лет, продержавшись в период ТАКИХ ураганов и бурь, что никто иной бы не выжил. В известной степени это было связано и с определёнными нюансами её политической системы. Не самой совершенной, но достаточно устойчивой.

– Как знаете, – пожал плечами Кайзер. – Ваша Империя – вам и решать. Но что будет, если перемрёт вся ваша династия?

– Меня это мало волнует. Мне важнее, чтобы выжила Империя. Если для этого потребуется пустить под нож всех Романовых, включая того, кто перед вами – значит, так тому и быть. Это вполне приемлемая жертва.

– Ясно, – произнёс Кайзер, посмотрев на своего собеседника совершенно диким взглядом…

Глава 6

1914, июль, 1, Лондон

Король Великобритании испуганно глянул на дверь, откуда слышались приближающиеся шаги. И нервно втянул плечи. Едва заметно скрипнула створка, и в помещение вошёл премьер-министр.

– Ваше Величество, – с порога произнёс он, – дворец оцеплен. Мы задействовали лучшие подразделения лондонской полиции. Вы в полной безопасности. Ни одна мышь не прошмыгнёт незамеченной.

– Вы уверены?

– Да.

– Эдуард тоже говорил, что уверен. Выяснили, что случилось?

– Только в общих чертах. Неизвестные проникли к нему в дом и перестреляли всю его семью с ним заодно. Пули от револьвера Уэбли, но никто не слышал звуков выстрела. В каждом трупе по одной пуле и добавлять не требовалось, что говорит о высоком мастерстве стрелявшего. Или стрелявших.

– Столько выстрелов и никто ничего не услышал?

– Именно. А там пристрелили даже собак, чтобы не поднимали шума.

– Это не связано с… этим… – неопределённо повёл рукой король, не желая озвучивать совершенно лишние слова при своём окружении. Здесь ведь сидели и супруга, и дети, и прочие родственники. Их всех собрали в одном месте, чтобы легче было охранять.

– Ваше Величество, может быть..?

– Вы думаете? – неохотно переспросил король.

– Да, им было бы недурно знать, что происходит.

– И что же происходит? Почему весь дворец подняли на уши и нас всех загнали сюда? – поинтересовалась королева с едва скрываемым раздражением.

– Дело в том… – начал было говорить Георг V и замолчал, не зная, что сказать.

– Дело в том, – нашёлся премьер-министр, – что покойный Эдуард Грей слегка увлёкся в свои игры по русскому вопросу. Через что не только сам преставился, вместе со своей супругой, слугами и многими подчинёнными, но и поставил под удар вашу фамилию.

– Так его убили русские?! – воскликнула королева. – Почему?! Как они посмели?!

– Дело в том, что… Эдуард Грей перешёл грань дозволенного, – нехотя и излишне тихо произнёс король.

– Что же он такое сделал?

– Вы слышали про манифест 30 июня? – поинтересовался премьер-министр.

– Так это его рук дело?

– Это последствия его усилий. Если очень кратко, то он организовал в Санкт-Петербурге кружок сатанистов, куда вовлёк старшего и среднего сыновей Императора и часть иных членов фамилии. В манифесте очень обтекаемо говорится о преступлениях против Империи. Просто чтобы не баламутить народ. Потому что в кружке практиковались человеческие жертвоприношения и прочие весьма мерзкие ритуалы. Эдуард планировал использовать эти сведения для шантажа будущего Императора. Он же решился совершить покушение на жизнь ныне действующего монарха России силами активистов кружка, дабы облегчить участь Германии, чьё окончательное поражение не отвечало политическим интересам Великобритании.

– Вы вот сейчас серьёзно говорите? Сатанисты, человеческие жертвы, покушение. Это звучит чудовищно… и невероятно.

– К сожалению, серьёзно. Мы только вчера выяснили, что именно делал мистер Грей для дестабилизации излишне усилившейся России. Он собирался руками старших братьев убить Николая Александровича, а потом вывалить подробности их приключений на обозрение всей общественности. А также провести ряд других мероприятий, направленных на разжигание в России Гражданской войны, дабы отвлечь её от дел в Европе.

Королева удивлённо посмотрела на премьер-министра, а потом на мужа. И тот, тяжёло вздохнув, кивнул. А премьер-министр продолжил:

– Манифест 30 июня – это только вершина айсберга. В нём отражены те люди, которые вообще удостоились хоть какого-то суда. Все остальные, кто хоть как-то были сопричастны с кружком сатанистов, уничтожены. Просто уничтожены. Включая весь персонал английского посольства, часть сотрудников службы безопасности Императора и так далее. Их бесхитростно приехали, забрали, вывезли куда-то и казнили. По нашим сведениям – в общей братской могиле. Членов Августейшей фамилии тоже не пощадили. Даже детей Императора не простили. Изначально, насколько нам было известно, Николай хотел казнить их лично, но потом передумал и отдал вопрос на откуп совету семьи. А те посчитали казнь слишком быстрым и лёгким наказанием.

– И много там было принесено человеческих жертв? – спросил старший сын и наследник короля.

– Около двух сотен человек, если верить бумагам Эдуарда Грея. Большая часть из них были юными девицами, убитыми очень неприятным образом.

– Как ты это допустил? Ты знал? – строго спросила королева, обращаясь к супругу. – Понимаю, Россия опасна, но делать ТАКОЕ… Ты в своём уме?!

– Я не знал. Эдуард не рассказывал ничего о том, какими именно он пользуется средствами. Но факт – сведений собирал о внутренней кухне России намного больше, чем его предшественник. Если бы я только знал…

– И все мы сидим здесь, потому что убийцы Императора нас ищут? В нашей собственной столице? Серьёзно? Что за вздор?! Всё! Я ухожу!

– Ваше Величество! – воскликнул премьер-министр, заступая ей дорогу. – Это небезопасно. Эти убийцы за последние сутки убили в Лондоне свыше четырёхсот человек, вырезав всех, кто вместе с покойным Эдуардом работал по русскому вопросу. Подожгли здание министерства, уничтожая основной корпус документов. И один Бог знает, что ещё они могут сотворить.

– Вы сказали, что дворец оцеплен. Значит, нам нечего опасаться.

– Мы не знаем, как были убиты все эти сотрудники министерства.

– Как не знаете? Вы же нам сказали – застрелены.

– Да, но никто выстрелов не слышал. В этом деле слишком много белых пятен. Мы не можем рисковать вами.

– Я не могу понять, почему вы считаете, что мы под ударом?

– Вы знаете, кто поставил тавро на афедроне Франца Иосифа? Тогда Император был моложе и в нём играли озорные нотки. Сейчас он стал намного суровее и холоднее. К тому же кроме покушения на него самого Эдуард вынудил его фактически приговорить к смертной казни старших сыновей, лишившись двух наследников из трёх. Формально-то это, конечно, не смертная казнь. Но фактически его сыновей приговорили к долгой и мучительной гибели на каторге. Это всё позволяет предположить весьма негативный сценарий.

Королева сделала два шага назад и села.

– Всё настолько плохо?

– Мы не знаем. Очевидно, что Император психанул. Вы ведь слышали о его встрече с Вильгельмом и чем она закончилась.

– Как убили этих девушек? – спросила семнадцатилетняя принцесса Мария.

– Я не хотел бы…

– Я ХОЧУ ЗНАТЬ! – с нажимом произнесла она.

Премьер-министр скосился на короля. Но тот лишь, опустив голову, смотрел с отрешённым видом в пол. Перевёл взгляд на королеву, и та кивнула.

– Их сначала изнасиловали, а потом очень болезненным и унизительным образом умертвили.

– Каким?

– Я… позвольте не говорить.

– КАКИМ?

– Их потрошили. Живьём.

– О боже! – ахнула королева.

– Что значит потрошили? – захлопав глазами, переспросила принцесса.

– Им вспарывали животы и извлекали внутренние органы. Живьём. А чтобы девушки жили как можно дольше, их опаивали наркотиками, притупляющими боль. И прошу вас, не просите мне демонстрировать фотокарточки. Они ужасны. Хотя Эдуард Грей собирал и их, подготавливая доказательства. Большая часть погибла в огне, но он кое-что хранил и дома.

Девушка побледнела… позеленела… и, не удержав завтрак, поделилась им прямо с дорогим ковром. Но никто её не осуждал. Королева сама была не сильно лучше. А король… он хоть и сидел бледный, но даже у него уши горели от стыда.

– Ты знал, чем этот мерзавец занимается? – холодно спросила королева у супруга. Тот промолчал. – ТЫ ЗНАЛ?! – рявкнула она, вставая.

Но добиться ответа ей не удалось. Просто не успела.

Едва заметно скрипнула дверь, и в помещение вошли какие-то люди в форме полицейских. Причём двое тащили обоих бойцов охраны, что стояли недалеко от комнаты. Точнее, их тела. Потому что, войдя в помещение и расслабив хватку, они позволили трупам соскользнуть с кинжалов.

Третий быстро и ловко прикрыл двустворчатую дверь.

А четвёртый и пятый уронили на пол какие-то свёртки, выступающие лишь прикрытием для оружия. Странного оружия. Этакие револьверы со слишком длинными и толстыми стволами.

– Кто вы такие?! – воскликнул премьер-министр.

И получил пулю в лоб. Молча. Без каких-либо комментариев. После чего спокойно и без промедления один боец расстрелял боеприпасы в барабане своего оружия, перебив практически всех детей Георга V. Осталась только Мария и её младший брат Джон. Второй же – тот, что тоже стоял с револьвером – тем временем был на подстраховке, готовый положить любого, кто дёрнется. Ведь людей в помещении хватало.

– Выжить должен только младший сын, – безучастно посмотрев на парализованного от страха малыша, произнёс тот боец, что стрелял. И, наведя свой револьвер на Марию, нажал на спусковой крючок. Боёк щёлкнул. Но выстрела не произошло. Патроны кончились. Чему он явно не удивился. И даже, едва заметно улыбнувшись своей чудовищной шутке и пожав плечами, добавил: – И дочь.

– Из помещения не выходить, – произнёс второй стрелок, тот, что контролировал ситуацию. – Оно заминировано. Будете сидеть тихо – выживете.

После чего они вышли, аккуратно прикрыв дверь. На всё про всё ушла минута от силы.

Раз, и всё. А по полу растекаются лужи крови из свежих трупов.

Королева медленно, мелкими крошечными рывками, больше похожими на дрожание, повела головой по сторонам. Фиксируя, что четырёх её сыновей только что застрелили. И рухнула в обморок. За ней следом отправилась и Мария, пережившая ещё больший стресс. А король медленно осел на колени и, упав на тело старшего сына, зарыдал. Младший же – Джон – лишь икал, не в силах совладать с волной ужаса и страха.

Присутствовавшие при всём этом действе родственники были просто в ступоре. Они, когда зашла пятёрка странных полисменов, замерли и старались не отсвечивать. Вот и сейчас сидели, словно парализованные, пытаясь переварить услышанное и произошедшее. Ведь что, по сути, произошло? Впервые в истории кто-то взял и сурово, без лишних слов, покарал Великобританию за то, что она излишне увлеклась своими играми… И как покарал! Демонстративно. Просто зашёл к ней в дом и подчёркнуто дерзко указал на то, что никто теперь не сможет быть в безопасности… и что за свои деяния можно и ответить. И принимать решение об ответственности будет не свой собственный суд или монарх, а кто-то за пределами Туманного Альбиона… Эта новость была жуткой. Кошмарной просто. Ломающей в их головах старый мир… старое мировоззрение…

Глава 7

1914, июль, 12, Берлин

Николай Александрович тихо брел по Унтер ден Линден – одной из самых примечательных улиц Берлина. Уже его Берлина. По договору. Окончательно всё утрясли и оформили. Но радости это не добавляло. Потому что события минувших дней говорили: ничего ещё не закончилось… всё только начинается…

Сначала подвёл Вильгельм.

Этот усатый кадр просто взял и умер. Вместе со всей своей семьёй. После встречи с Императором 1 июля он отправился в Потсдам, чтобы подготовиться к переговорам. Вильгельм был окрылён, предвкушая, как прогуляется по Парижу… своему Парижу. Однако… всё закончилось печально. Та ночь была довольно прохладной, около девяти градусов. Поэтому ещё с вечера, озябнув, он распорядился протопить дворец. Вот ночью кто-то и провёл диверсию – прикрыл задвижки на дымоходах и подбросил дровишек в печки да камины. Эффект оказался фатальный. Вся семья Вильгельма II преставилась, угорев. Да и слуги частью погибли. А те, что выжили, разбежались, опасаясь наказания. Из-за чего установить детали произошедшего стало невозможно. Во всяком случае, в сжатые сроки.

Скандал!

Николай лишь скрипнул зубами, понимая, что кто-то очень ловко сорвал ему переговоры. Да, оба монарха успели сделать публичные заявления после своей встречи на Эльбе. И кто-то, очевидно, постарался сорвать их планы. Решительно. Жёстко. Быстро. До Николая этот кто-то явно не мог достать, поэтому ударил по Вильгельму. Ведь если в переговорах нет одной из сторон, то как их проводить? А время в сложившихся обстоятельствах играло против Германии и, пожалуй, России.

– Англичане? – раздражённо спросил Император у начальника своей разведки.

– Мы не знаем, – развёл тот руками. – Мы не занимались прикрытием Кайзера. Только отслеживали его контакты и переговоры. Сработали они достаточно чисто: не только умудрились убить, но и вывели исполнителей. Во дворце, где умер Кайзер, было свыше двухсот слуг. Большая часть из них разбежалась.

– Мы можем выйти на заказчика?

– Мы можем пытаться, но результата, скорее всего, не будет…

Однако Генрих Прусский, младший брат и наследник Вильгельма II, уже 2 июля передал, что готов обсудить вопросы перемирия, завершив начатое братом дело. Через что совершенно обломал задуманное неизвестными. Их встреча произошла уже 3 июля и прошла в куда более конструктивном ключе. Всё-таки Генрих был практичным прагматиком – полной противоположностью своему старшему брату…

Однако, едва удалось утрясти переговоры с Генрихом, произошло новое потрясение. Уже дома. Ярослав и Святополк сбежали.

Вот так взяли и сбежали. Не средь бела дня, конечно, а под покровом ночи. Но всё же. Аукнулись масштабные инвестиции в развитие и тренировку их интеллекта, проводимые Императором… и теми сектантами, что столько лет в них вкладывались. Скромные интеллектуально от природы, они обладали довольно широким кругозором. Да и заготовок различных решений у них в голове хватало на разные случаи и ситуации.

Историю в подробностях Николай Александрович не знал. Только в целом. Оказалось, что у Ярослава и Святополка ещё оставались союзники из числа тех, кого не удалось выявить сразу. Они-то и устроили в Зимнем дворце пожар, отвлекая внимание. Мария Фёдоровна с толпой слуг отправилась вывести в безопасное место посаженных под домашний арест сыновей. Тут-то на неё и напали. Ткнули чем-то острым и бросились бежать. Слуги прыснули в стороны, не ожидая такого поведения. В суете пожара парням и удалось скрыться. Измазались в саже. Накинули на себя тряпки слуг. Подожгли их. И, с дикими криками выбежав из здания, бросились к набережной и выпрыгнули в Неву. А дальше… они просто уплыли. Выгребли на стрелку Васильевского острова возле ростральных колонн – и бежать. Больше их никто не видел.

Мария Фёдоровна осталась жива, хоть и потеряла много крови. Врачи успели спасти её, да и парни явно не хотели бить наповал. Служба безопасности лихорадочно проводила проверку. А Николай Александрович получил новую порцию проблем. Очень большую порцию. Такую, что можно и не переварить.

Сразу встал в полный рост кризис отношений с Японией и Китаем. Ведь теперь Россия не могла выполнить свои обязательства согласно договору. И по всему выходило, что если следовать букве закона и международного права, то земли, отчуждённые от Китая, требовалось вернуть, так как они шли под видом приданого. Да и договоры являлись более недействительными, нуждаясь в переработке. А с кем их перерабатывать? В 1904–1905 годах в Японии, например, был жив-здоров Император Муцухито. Однако после его смерти в 1912 году в этой стране было введено правление регентского совета в ожидании воцарения наследника. А им, законно, мог быть только ребёнок от младшей дочери Муцухито и старшего сына Николая. Но парень сдёрнул. И если бы он умер, то формально передал бы старшинство следующему и так вплоть до третьего сына. Поэтому можно было выждать ещё время и организовать тому гарем из двух и более благородных дам. Но, увы, парни просто сбежали, через что создали массу неприятностей. Не только в отношениях с Японией и Китаем. Они обеспечили потенциально создание мощной несистемной оппозиции в самой России, вплоть до «правительства в изгнании». Ведь наверняка найдутся желающие так или иначе их поддержать.

Но и это ещё не всё! Как поговаривают в популярных ток-шоу и телемагазинах. Оказалось, что его супруга, Клеопатра, известная в прошлом как Клеопатра де Мерод, на днях совершила неописуемую глупость. Она написала отречение от престола[120] и приняла монашеский постриг. О чём мужа и извещала письмом, где просила прощения за всё… и прежде всего за то, что не справилась с воспитанием детей.

– ДУРА! – взревел Император, узнав эту новость.

Но было уже поздно. Он не мог бросить переговоры в Берлине и спешно вернуться в Санкт-Петербург наводить порядок. Просто не мог. А Клеопатра, прекрасно понимая, что, вернувшись, Николай может все её публичные акты аннулировать, сдёрнула в Египет, поступив монашкой в один из православных монастырей Александрийского патриархата.

И ладно бы её статус соправителя. Чёрт с ним. Беда была больше связана с Панамой. По продавленной там конституции монархом должна быть супруга Императора России. А тут раз – и всё. Междуцарствие. А значит – критический кризис власти, грозящий вырвать из рук России этот геополитически важный межокеанский канал. А он уже введен в строй и полностью функционировал. Причём, в отличие от оригинальной истории, был бесшлюзовым, что категорически облегчало и ускоряло прохождение судов. Всё-таки активное использование взрывотехники для выемки грунта и механизация земляных работ позволили очень многого добиться.

Эти же приёмы обеспечили России введение в эксплуатацию глубоководных Беломоро-Балтийского и Волго-Донского каналов и Балто-Волжского судоходного пути, позволяющих пусть и не быстро, и не круглый год, но проводить между Балтийским, Белым, Чёрным и Каспийским морями корабли размером вплоть до перспективных линкоров. Разгруженных и на подведённых баржах, уменьшающих осадку, да на буксире, но проводить, что решало извечную беду России с её дроблением флота на изолированные осколки.

Впрочем, не суть. Речь-то шла о Панаме. Она вот таким нехитрым образом утекала из рук Николая. А это не только деньги, но и контроль за одним из двух фундаментальных логистических узлов в мире. Там ведь кроме канала строились склады, терминалы и прочее, прочее, прочее, превращая этот клочок земли в важнейший торгово-транспортный узел на планете.

Удар шёл за ударом. Один дурнее другого.

Гибель склонной к эпатажу, но максимально предсказуемой «истерички» – Вильгельма – лишала Россию шанса на тихую жизнь после раздела Европы. Вилли ещё много лет купался бы в лучах славы и наслаждался успехом. Генрих был не таким. Прагматик, да ещё с родственными связями в Лондоне. Это боль… это большая боль. Но игнорировать его Николай не мог. Потому что мир с ним давал если не уверенность в долгом мире, то гарантию хотя бы лет десяти передышки. Обновлённая Германия ведь тоже должна была подготовиться к войне. К новой, по-настоящему Большой войне за мировую гегемонию.

Бегство Ярослава и Святополка только укрепляло уверенность Николая в том, что эта война неизбежна. Они всплывут. Обязательно всплывут. И потребуют себе корону, опираясь на Генриха: он, безусловно, будет заинтересован в максимальном ослаблении слишком опасного соседа. Кроме того, их бегство ставило под вопрос законность контроля России над Японией и Китаем. Да, удержать их удастся, наверное. Но какой ценой?

Уход в монастырь (то есть по сути бегство) Клеопатры выбивал почву из-под ног России в Панаме. Да и её отречение сильно било по престижу Августейшей фамилии, и без того расшатанному последними событиями. Тем более что кое-кто из её членов также посчитал разумным покинуть пределы Империи… вместе с Клеопатрой. Что только подливало масла в огонь будущего грандиозного кризиса власти, способного дойти вплоть до Гражданской войны. Ведь в новой России хватало внутренних конфликтов и противоречий. И религиозных, и политических, и национальных. Местные, территориальные элитки недовольны излишней централизацией. Национальный вопрос, несмотря на все усилия, всё ещё актуален. Особенно сейчас, после включения в состав Империи практически всех польских земель[121] и приличной части германских. Проблем межнациональных будет вагон и маленькая тележка. Как и религиозных. Особенно религиозных, потому что, кроме православия и католичества, существовала целая прорва других религий с куда меньшей степенью консолидации и централизации. А значит, даже оформленный центр их, по сути, не контролировал, и на местах могло твориться одна Кхалиси знает что.

Да, все эти проблемы можно было бы преодолеть, будь августейшая фамилия монолитом, выступающим единым фронтом. И достаточно легко преодолеть. Однако… что-то пошло не так. Николай Александрович не был гением. Он не мог одновременно заниматься всем и сразу. Просто не мог. Особенно при таком масштабе работ. И тут либо бегать – курировать экономику с передовыми разработками, либо сидеть наседкой с детьми. Да, он уделял достаточно много времени детям, сосредоточившись на самом слабом их аспекте – интеллектуальном развитии. Однако постоянно он с ними находиться не мог, так как Империя не могла подождать, пока он там наиграется в папашу. Слишком много было неотложных дел, требующих его личного влияния в качестве локомотива, перемалывающего противоречия. Из-за чего вся тяжесть их воспитания всё равно оставалась на матери. Она, очевидно, не справилась. Так-то да, не справился он – как руководитель. Недоглядел, недосмотрел, не сумел предупредить кризис. Но что это меняло?

Николай Александрович обессиленно рухнул на скамейку и пустым взглядом уставился на брусчатку перед собой. Ему было тошно. Ему было больно. Ему было обидно. Казалось, будто бы он преодолевает сопротивление всех людей вокруг. Будто бы только ему одному надо объединить всё евразийское пространство, прекратив там бесконечные мелкие войны и обеспечив условия для бурного и продуктивного экономического роста. И ладно бы какие-то элиты на местах могли иметь психологию мелких лавочников и мыслить категориями своей деревни. Но ведь на самом верху всё было то же самое.

Хуже того, оказалось, что прогнила за эту четверть века не только его фамилия, уже один раз почищенная им в 1889 году. Оказалось, что заплыли жиром и потеряли бдительность многие структуры. В том числе и связанные с безопасностью. И если по тем направлениям, которых касалось пристальное внимание Императора, они работали ещё неплохо – то в остальных аспектах совершенно потеряли бдительность и адекватность.

Ну разгонит он их. Накрутит хвосты. И что дальше? Снова лет на сколько-то? И не факт, что надолго. Так как в этот раз люди начнут лениться умнее. Сразу и не заметишь. Да и «читальные избы» в сложившейся ситуации начинали у него вызывать подозрения. Они пока собирали информацию и агрегировали её, выдавая массу полезных сведений. Но точных ли? Не врут ли? Не ленятся ли? И не только они. Волны подозрения и недоверия накрыли Императора с головой. Не ко всем на свете. Нет. К своим. К тем, кто окружал его. Пожалуй, он только матери доверял, Марии Фёдоровне, да и то только потому, что в её интересах было играть за него, а не против. Или нет? Слишком уж сильно её поведение вызывало вопросы. Да и предавала она его уже один раз, тогда, на заре его правления, когда против Императора выступила Великокняжеская фронда.

Николай Александрович потёр виски.

Взлёт Империи умудрился плавно перетечь в её кризис. Да, пока его ещё никто не наблюдал, кроме него самого. Но он уже был. И связан прежде всего с тем, что в своё время он опирался на так называемые «ленивые решения», что испокон веков терзали Россию. Например, «не трогай то, что работает». Звучит красиво. Но беда в том, что, когда это перестало работать, трогать уже поздно. Оно ведь сломалось. Оно обвалилось. И нужно в аварийном, авральном режиме, надрывая задницу, устранять беду. Глупая стратегия чуть более чем полностью, но очень популярная. Более того, ею многие гордятся и ставят в пример как образец прагматизма и здравого смысла. Или вот, к примеру, извечное стремление к «секвестрированию» расходов там, где нельзя пустить пыль в глаза начальству. В результате чего «макияж» в делах выходит толковым, и кажется, что всё по уму. А как заглянешь «под капот», так сердце щемит… Но ведь туда обычно никто и не заглядывает, ведь «не трогай то, что работает…»

И тут от размышлений Императора отвлёк некий шум. Он словно очнулся из забытья.

Один из бойцов внешнего периметра охраны пререкался с миниатюрной дамочкой весьма приятной наружности. Хрупкая, изящная, красивая, но удивительно решительная. Она хотела пройти тут, а её пытались развернуть, отправив на другую сторону бульвара. Особенно контрастировала она с бойцом внешнего периметра – крепким парнем, которого она, казалось, совершенно не опасалась. Это так заинтересовало Николая Александровича, что он встал со скамейки и подошёл к этой скандалистке.

– Добрый день, фроляйн, – произнёс он тусклым и каким-то бесцветным голосом. – В чём проблема?

– Я хочу здесь пройти!

– Что мешает вам сейчас пройти вон там, – махнул он рукой на другую сторону дороги, – а здесь пройти попозже, например, вечером?

– Потому что вы не вправе мне этого запрещать!

– Вы так думаете?

– Да! Вы такой же прохожий, как и я. И то, что на вас работают эти морды, – махнула она своей хрупкой рукой, чуть не задев ею лицо одного из сотрудников службы безопасности, – не делает вас лучше меня!

– Как вас зовут?

– Марта. Я Марта Бетенфельд.

– А как меня зовут?

– Какая мне разница? Вы тот, кто мешает мне пройти!

Николай Александрович улыбнулся. Достал из кармана золотой империал и, крутанув его пальцами, кинул девице. Та на удивление ловко поймала монету, с подозрением уставившись на Николая.

– Посмотрите.

– На что? Я знаю, что это золотой империал русских.

– Российской Империи.

– И что это меняет?

– Посмотрите на него внимательнее.

Она пожала плечами и посмотрела на монету. Новенькую и совсем не обтёртую. Словно только что со станка. С одной стороны был герб Империи, который она прекрасно знала. С другой – портрет этого кровавого тирана, который… девушка медленно подняла глаза и уставилась на Николая. Потом подняла монету и сравнила.

– Похож, но нет. Вы слишком лысый и старый.

Вместо злости или оправданий Николай Александрович засмеялся… нет, заржал. Как конь. Эта дерзкая девчонка его порадовала, повеселила.

– Вам смешно? – удивилась она. – Почему?

– Ваше Императорское Величество, – подчёркнуто торжественно произнёс адъютант, подошедший следом. – Марта Бетенфельд, также известна как Марта Ришар. Это самая известная проститутка Франции. Скандальная баба. Говорят, она работала в «общественных банях» на улице Годо-де-Моруа – самом мерзком и ничтожном месте в Париже.

Женщина сверкнула глазами, но промолчала. Причём сверкнула так, что если бы взглядом могли убивать, то бедного адъютанта просто бы разорвало в межзвёздную пыль.

– Так вы француженка? – с лёгким удивлением спросил Император, никак не выдавая своего отвращения или раздражения. – Что вы делаете в Берлине?

– Мой супруг погиб. А я… я вернулась на родину предков.

– Супруг?

– Да, – кивнула она. – Анри Ришар. Его убили в первый день наступления французской армии. И я решила уехать на родину предков. Через Швейцарию это сделать несложно.

– Мне кажется, что вы врёте, – мягко улыбнувшись, произнёс Император. – Вы шпион, не так ли? Работаете на французскую разведку?

Женщина дёрнулась было, но оказалось, что её уже обступили бойцы внешнего периметра охраны. Не все. Контур безопасности сохранялся. Но для того, чтобы эту малявку заблокировать, их было достаточно.

– Не переживайте, – продолжая улыбаться, произнёс Николай Александрович, – я не выдам вас Генриху и его людям. Я вас использую иначе.

– Я – не проститутка! – гордо вскинув голову, заявила она.

– Вы состоите в национальном реестре проституток Франции, – предельно вежливо произнёс адъютант. – Более того, работали проституткой в борделях Нанси и Парижа. Вы, наверное, самая известная шлюха Европы. О вас все знают.

– Я не шлюха! – со всё тем же вызовом воскликнула она. – Я авиатор!

– Авиатор? – удивился Николай Александрович.

– Её муж купил ей аэроплан для баловства.

В этот момент Император даже чуть напрягся, потому что эта девица ещё чуть-чуть и бросилась бы на адъютанта. Убить вряд ли убила бы, но морду лица она бы ему расцарапала почти наверняка.

– Полегче, – осадил его Николай Александрович. А потом, повернувшись к этой особе, произнёс: – Марта, у вас есть время?

– Нет! – вскинув подбородок, гордо произнесла она.

– Ну если у вас нет времени, то вам и нельзя его потерять. Логично? Как там в песне? Если у вас нету тёти, то вам её не потерять.

– Что вы хотите? – холодно поинтересовалась эта женщина, помрачнев на глазах.

– Я хочу пригласить вас в кафе. Выпить чашечку кофе. Скушать пирожное. И пообщаться. Вы, признаться, меня очень заинтересовали.

– Ваше Императорское Величество, – воскликнул адъютант. – Но она же шлюха! Что скажут журналисты?

– И что? Шлюха не человек?

– Но…

– Марта, что скажете?

Та с нескрываемым презрением посмотрела на адъютанта и, мило улыбнувшись Императору, назвала самый дорогой и респектабельный ресторан Берлина.

– Почему нет? – пожав плечами, ответил Николай Александрович. – Признаться, никогда там не был. Отличный повод побывать.

– Будьте осторожны, – не унимался адъютант. – Говорят, что она болеет «французской» болезнью. Заразилась ею ещё подростком, когда работала шлюхой в солдатском борделе.

– Сифилисом? Серьёзно? – уточнил Император, проигнорировав пояснения. Эта мерзкая зараза была не тем, с чем он хотел бы познакомиться.

– Я вылечилась. Давно вылечилась.

– Вздор! – воскликнул адъютант. – Не прикасайтесь к ней, Ваше Императорское Величество. Это опасно! Прошу вас! Давайте её прогоним?

Император несколько секунд поколебался, всматриваясь в её лицо. Но видел лишь раздражение, обиду и уязвлённую гордость. Поэтому он сделал шаг вперёд и, чуть наклонившись, шепнул ей на ушко:

– Я вам верю.

– Вы верите больной сифилисом шлюхе, к тому же работающей на французскую разведку? – наигранно, передразнивая по голосу и интонации адъютанта, произнесла она. – Это глупо. Давайте меня прогоним?

– Разумный довод, – кивнул он. – Но мне сейчас нужно отвлечься, и я не вижу смысла не потешить своё любопытство таким образом. Да и нервы иногда нужно щекотать вызовами.

Она взглянула на испепеляющего её взглядом адъютанта, потом на Императора и мягким, томным голосом произнесла:

– Тогда этот с нами не идёт. Он меня бесит.

– Этот идёт со мной.

– Тогда не иду я! – заявила она и упёрла руки в боки.

– Вы удивительно дерзкая особа, – произнёс Николай Александрович, шагнул вперёд и, схватив её, поднял на руки. – Не идёте так не идёте. Ваш выбор. Но присутствовать будете.

Нести было недалеко. До машины. Куда он Марту и сгрузил. Дал необходимые распоряжения и сел рядом. У его спутницы по красивому лицу медленно потекли слезы.

– А вот это – лишнее, – произнёс он и осторожно утёр их платочком.

– Что вы себе позволяете?!

– Я угощаю даму кофе. Вы против?

– Против.

– Тогда вы будете пить чай.

– Вы чудовище… – покачав головой, произнесла она.

– Возможно. Но только не для вас, Марта. Вам ничего не угрожает. Я просто хочу поговорить.

– Кого вы обманываете? – горько усмехнулась она.

– Вы слышали, чтобы я хоть раз, хоть кого-то обманул?

Она промолчала, поджав губы.

– Тем более, на что я могу претендовать? Такой лысый и старый.

– Я сказала лишнее.

– Вы сказали, что думали.

– О чём вы хотите поговорить? – постаралась сменить тему Марта.

– Мне интересна ваша история. Я хочу, чтобы вы рассказали о своей жизни. Сожалею, что сорвал вам вашу разведывательную деятельность, но в ней больше нет никакого смысла.

– Я не шпион!

– Разумеется. Вы разведчик. Шпион – это разведчик врага. А вы работаете не на своего врага и не занимаетесь шпионажем в его интересах. Поэтому вы разведчик. Для себя, во всяком случае.

– Какой вздор! Какое безумие! Вы – старый безумец! – воскликнула она и, нахохлившись, замолчала. Так и молчала всю дорогу, изредка кидая испепеляющие взгляды на Императора. Приехали они, к её полнейшему удивлению, действительно к тому ресторану, который она назвала.

– Прошу, – произнёс Николай Александрович, протягивая ей руку.

– Вы всё-таки безумны, – намного тише и с совсем другими интонациями произнесла она.

– Мы все в какой-то мере безумны, – пожав плечами, произнёс Император и лучезарно улыбнулся…

Утром следующего дня Николай поморщился от солнечных лучей, что ударили ему в глаза. Проснулся. Но вставать не хотелось. Голова немного гудела от выпитого накануне.

Он открыл глаза. У окна стояла обнажённая Марта. Она как будто ждала этого момента, чтобы потянуться, демонстрируя свою фигуру… всю себя… такую стройную, такую красивую, такую притягательную…

Их беседа накануне затянулась.

После того как Николай Александрович привёз её в названный ресторан и угостил тем, что она пожелала, Марту попустило. И разговор пошёл интереснее. Дальше они немного выпили. Потом ещё. Ещё. И сами не заметили, как пошли в номера.

Николай чувствовал лёгкую нервозность. Он поверил ей и теперь мог быть обладателем целого букета венерических заболеваний[122]. И эта мысль пульсирующими ударами долбилась в его голове, вызывая раздражение и злость на самого себя. Но другая часть его сознания была довольна. В сложившейся обстановке именно это безумие ему требовалось, чтобы отвлечься от той печали, что грозила погрести Императора под ворохом проблем.

– Всё-таки Пётр Великий был прав.

– Пётр Великий? Кто это? – спросила Марта, легко повернувшись на одних носках и упругой, игривой походкой направившись к постели.

– Основатель Российской Империи.

– И в чём он был прав?

– В том, что взял себе в жены бывшую шлюху. В этом что-то есть.

– Ты совсем спятил, – покачала она головой и упала рядом с ним на шёлковое одеяло. – Старый, спятивший мужчина.

– Но ты сама меня сюда потащила, не так ли?

– А какой с меня спрос? Всем известно, что я лишена здравомыслия. Я человек-безумие. Я и не должна совершать благоразумные поступки. Но это я, а не ты.

– Мне давно в жизни стало недоставать этой толики безумия, – улыбнулся Николай. – Всё стало слишком скучно и размеренно.

– Но зачем впадать в крайности?

– Возраст у меня такой.

– А у меня?

– А ты и без возраста весёлая девчонка… К тому же мне срочно нужна супруга. Она позволит разрешить назревающий Панамский кризис. Почему не ты?

– Я шлюха. Пусть и бывшая.

– Тем лучше. Лучшего способа уязвить все эти благородные морды и не найти. Я очень долго не понимал Калигулу. Думал, что он был просто кровожадным, распущенным психом. Но потом проявил больший интерес к его персоне и с удивлением узнал, что на самом деле он был очень толковым Императором. Одна беда: он проиграл, и аристократы, которых он притеснял в интересах народа, постарались замазать его память дерьмом. В его правление шла борьба с хищениями и коррупцией, строились новые дороги и акведуки, наконец-то наполнилась казна из-за того, что, несмотря на поверье, он оказался не такой уж и распущенный товарищ. Во всяком случае, не хуже своих предшественников и преемников. Но больше всего меня впечатлил конь, которого он ввёл в Сенат и сделал консулом. О! Это было просто потрясающе!

– Чем же?

– Сенаторы-аристократы разрывали Империю на куски своими местечковыми интересами. И не хотели ничего ни видеть, ни слышать. Вот он и показал, что они для Империи ценность имеют меньшую, чем хороший боевой конь. Указал им на их место. Заодно заняв своим конём позицию второго консула[123]. Жаль… как жаль, что он не справился. История бы могла пойти совсем иначе…

– Так я для тебя конь, которого ты собираешься ввести в Сенат?

– Ты? Нет. Ты намного лучше. Ты мне нужна для того, чтобы показать: вся эта старая аристократия ничего не стоит. Страшные, тупые ублюдки, выродившиеся из-за близкородственных браков. Ты шлюха. В глазах общества – женщина, находящаяся на самой низкой ступени социума. Но даже ты – во сто крат лучше их всех.

– А ты? Ты ведь тоже аристократ.

– Ну извини, малыш. Со мной тебе придётся смириться. Я хоть и презираю эту всю старую аристократию… эти все уродливые, тупые и заносчивые морды, но не стремлюсь избавить этот мир от своего присутствия.

– Лицемер! – фыркнула Марта.

– У всех свои недостатки… – пожав плечами произнёс Николай, откинувшись на спину. А девица, чуть помедлив, прижалась к нему своим обнажённым телом…

Через три часа они обручились[124] в берлинском кафедральном соборе при минимальном количестве гостей. Буквально на бегу. Купив по пути какие-то подходящие по размеру кольца[125] в ювелирном магазине, находившемся на пути к храму.

Глава 8

1914, июль, 15, Санкт-Петербург

– Ты рехнулся! – пылая безумным взором, заорала Мария Фёдоровна, когда Николай Александрович вошёл к ней в зал под ручку с Мартой. – А ты, – указала она на неё, – вышла! И чтобы духу твоего здесь не было!

– Вы не Император, – побледнев и подобравшись, произнесла Марта.

– Мама, ты в себе?

– Это же я хотела спросить у тебя? Ты что творишь?

– Я творю?

– Да, ты! Как ты посмел притащить эту дрянь к нам во дворец?

– Скажи мне, мама, а кто отвечал за воспитание моих сыновей?

– Твоя супруга. И я говорила, что это плохая идея!

– А кто занимался воспитанием моей супруги?

– ЧТО?! ТЫ ОБВИНЯЕШЬ МЕНЯ?!

– Сядь.

– Не указывай мне!

– СЯДЬ! – рявкнул он и резко шагнул вперёд, из-за чего Мария Фёдоровна отшатнулась и села в кресло, откуда только что поднялась.

– Мама. То, что произошло – это кошмар. Это коллапс. Это катастрофа. Ты разве этого не понимаешь?

– Ты сам к этому шёл. И сынок, пусть она выйдет.

– Нет.

– Она шлюха! Ты понимаешь?

– Что это меняет?

– Это меняет всё!

– Мама. Вот скажи, добрые и светлые аристократы, за которых ты так радеешь, разве не оказались замешаны в том жутком дерьме с сектантами? И ладно бы просто аристократы, а твои внуки. Нет?

– Сектантами? – удивилась Марта, которая была не в курсе.

– Да, – кивнул Николай. – Так вот, мама. Разве они поступали хорошо? Разве моя бывшая супруга не упустила этот вопрос их воспитания? Шутка ли? Она на полном серьёзе считала, что раз они дети Императора, то им позволено творить всё, что им заблагорассудится. Разве ты не упустила вопрос воспитания Клеопатры?

– Это не то.

– Это то, мама. То самое.

– Я не могу и не хочу видеть её рядом с тобой. Если ты не отменишь помолвку, я уеду. Куда угодно. Да хоть в тот же монастырь, что и Клеопатра. Или к своим родственникам в Лондон.

– Ты так не поступишь.

– Ну ты же посмел плюнуть мне в душу этой выходкой, – махнула она рукой в сторону Марты.

– А ты мне посмела плюнуть в душу выходкой с Клеопатрой и сыновьями. А ещё вспомни: ты меня уже однажды сдавала бунтовщикам. Тебе не кажется, что мой поступок не идёт ни в какое сравнение с тем, что себе позволяешь ты? Клеопатра, когда я её привёл в дом, была юна и полна надежд. Что сделала ты? Ты разве воспитала из неё Императрицу? Ты сделала из неё безвольную, запуганную клушу, потакающую тебе и своим сыновьям. Да всем вокруг. А когда она осознала, что натворила, то просто сбежала от проблем. Спрятала голову в песок.

– А эта будет лучше? – скривилась Мария Фёдоровна, уязвлённая словами сына.

– Эта хотя бы тебе не подчиняется. Я её сразу предупредил, что моя жена будет подчиняться только мне.

– Сынок… это безумие… от тебя все отвернутся…

– Из-за тебя, мама. Я доверился тебе, надеялся, что ты сможешь прикрыть этот крайне важный участок работ. Что ты сможешь не упустить воспитание Клеопатры и детей. А что в итоге? Ты пыталась их сломать под себя. Чтобы они пресмыкались перед твоей волей. Только Император – я. А ты это забыла. И что теперь? Обвиняешь меня. Ты серьёзно? Она шлюха. Но она хотя бы честно делала свою работу. А ты? А остальные члены Августейшей фамилии?

– Не ставь меня рядом с ней! – прошипела Мария Фёдоровна.

– Присаживайся, – произнёс Николай Александрович Марте, кивая на кресло, что стояло рядом с Марией Фёдоровне.

– Не смей! – рявкнула Вдовствующая Императрица на эту девицу. От чего та аж вздрогнула. Но, чуть помедлив, улыбнулась и, пройдя эффектной изящной походкой, шлёпнулась в кресло и с удовольствием вытянула ноги.

– Она подчиняется только мне, мама. Я здесь Император. Я. Не ты. И меня всё это достало.

– Ты не один живёшь, – холодно процедила Вдовствующая Императрица.

– Не один. Ты права. И я ошибся, когда послушал тебя. Мне нужно было виновных казнить в тот же день. На месте. А потом передушить всех, кто против. Но ты проявила мудрость, вынудив меня совершить глупость. И что теперь? Династический кризис. Всеволод ещё подросток. И других детей у меня нет. Остальной дом практически разбит. Александровичи вымерли, как и прочие ветви. Кое-что осталось только от Константиновичей и Михайловичей. Но там нет никого, кого готовили бы к престолу. Умри я сейчас – и всё. Дело всей моей жизни рухнет как колосс на глиняных ногах.

– Ты сам резал династию!

– Я резал предателей и изменников, которых воспитали вы с папой и дед. Распустили. Дали вкусить власти, денег и крови. Эта чёртова опухоль, как казалось, поразила всю Империю.

– Что ты несёшь?!

– Правду, мама. Правду. Скажи, мерзкая штука?

– И что ты будешь делать с этой опухолью?

– Вырезать. Без жалости и сожаления. И, судя по всему, без анестезии.

– Ну вырежешь ты всех, и кто останется? Ты блажишь!

– А что предлагаешь ты?

– Прекратить весь этот балаган и стать благопристойным правителем. Понимаю, что тебя прельщают лавры Петра Великого и Ивана Грозного с их склонностью к юродству. Но это, – кивнула она на Марту, – перебор.

– А когда британский королевский двор санкционировал создание секты сатанистов у меня под боком, это был не перебор? Когда моих детей втягивали в это кровавое зрелище, это был не перебор? Когда ты закрывала глаза на всё происходящее, это был не перебор?

– Что ты хочешь от меня? – устало произнесла Мария Фёдоровна.

– Чтобы ты признала её и не смела обижать и тем более унижать.

– Это невозможно.

– Предлагаю сделку. Ты делаешь так, как я хочу, а я не отправляю по следам Ярослава и Святополка спецназ. Это ведь ты всё устроила.

Мария Фёдоровна вскинулась.

– Что? Удивлена? Я изучил медицинский отчёт и докладные записки моей контрразведки. Ранение совершенно безопасное. Ничему не угрожающее. Для человека с твоим характером – что пощечина, ни о чём. Да и никто, кроме тебя, не мог организовать всё это дело. И потом, я хорошо запомнил твои слова в тот день. Про то, что все остальные для тебя – никто. А они… родная кровь, которой можно простить всё. Ты ведь спасала их от гибели. Ты спасала их от заслуженного наказания. Да и Клеопатру явно ты же подбила на отречение и бегство. Не отрицай. Это слишком очевидно. Ей духу бы не хватило самой такое сделать.

– Секта сатанистов? Убийства? Измены? – с наигранным восторгом произнесла Марта. – А я наивно думала, что это у меня жизнь – огонь.

– Из огня да в полымя, малыш.

– Тогда хватит.

– Что хватит?

– Твоя мать услышала то, что ты ей сказал. Давить и требовать решения от неё нет смысла. Ей нужно всё обдумать. Кроме того, даже если она сейчас со всем согласится, то что это даст? Если она делала всё то, что ты говоришь, то разве она не продолжит играть против тебя и дальше?

– Тварь! – прошипела взбешенная Вдовствующая Императрица.

– Змея! – с милой улыбочкой вернула колкость Марта.

– Мой сын образумится, и ты очень сильно поплатишься за свои слова.

– Образумится в чём? В том, что вы решили заменить его более управляемым внуком? И, судя по всему, этот размен вы пытались сделать уже не впервой. Ведь так? Вас ведь бесит то, что он вам не подчиняется. Признайтесь? Моего отца, к примеру, бесило то, что я ни во что его не ставила и отказывалась ему подчиняться. Он меня бил и оскорблял. Но добился этим только того, что при случае я сбежала. Меня вернула полиция. И он меня наказал. Ой как наказал. Бил страшно. Я неделю ходить толком не могла. Ну и что? Это что-то изменило? Я просто сбежала от него вновь. Моя жизнь сложилась погано. Но я – не подчинилась. Я – не уступила. И я горжусь этим.

– Малолетняя дура! Нашла чем гордиться!

– Ваш сын любит говорить: по делам их узнаете, по плодам. И вот я тут. А родилась в бедной семье. И мой удел был от восхода до заката надрываться на фабрике за нищенскую зарплату. Приходить домой, к вечно пьяному мужу, недовольному своей судьбой. Который бы бил и обижал меня словами, а потом сдох бы лет в сорок, оставив в наследство только долги и целый выводок детишек, которых нужно кормить… и которых не ждёт ничего хорошего в этой жизни.

– И чтобы этого избежать, ты пошла работать шлюхой? – съязвила Мария Фёдоровна.

– Пошла? Нет. Меня продали. Человек, которого я полюбила, и продал. Предав и обманув в лучших чувствах. Вас когда-нибудь продавали в бордель?

Мария Фёдоровна нахмурилась и промолчала.

– Нет? О, это незабываемое зрелище! Вас раздевают и выставляют на обозрение «покупателей». Они обсуждают, осматривают, суют всюду свои пальцы, «пробуют товар». А ведь я была ещё подростком. Всего лишь подростком. И этот мерзавец знал, что делает, когда меня им продавал. Как позже я узнала, он это делал не впервой. Поэтому я прекрасно понимаю вашего сына. Вы ведь его предали и фактически «продали в бордель». Ради чего? Вы уже старая! А всё за власть цепляетесь. Смешно. Грустно и смешно.

– Не тебе меня осуждать!

– Почему? – улыбнулась Марта. – Если это всё станет достоянием общественности, то вас осуждать будет каждый портовый пьяница. А, поверьте, это намного хуже, чем шлюха. Мы, по крайней мере, в канавах не валяемся без сознания от перепоя. И мозги все не вымываем дешёвым пойлом.

– Пойдём, малыш. А ты, мам, действительно – подумай. Я устал от твоих выходок. Ты предала меня дважды. Нет. Уже трижды. А это уже система. Я не знаю, как мне доверять тебе впредь.

Они вышли и молча пошли по коридору. Прямо на небольшое, камерное заседание остатков семейного совета, куда Марию Фёдоровну не пригласили.

Император вошёл в зал. Следом – Марта. И сразу на ней скрестились взгляды всех присутствующих. Очень холодные или откровенно злые. Преимущественно во всяком случае.

– Зачем ты привёл сюда эту сифилитичку! – с нескрываемым раздражением спросил Пётр Николаевич.

– Это наветы! Я проверил лично. Нет никакого сифилиса, – произнёс с невозмутимым видом Император, а Марта пошло улыбнулась, чтобы посильнее позлить присутствующих.

– Я ухожу! – произнёс Пётр Николаевич, вскакивая.

– СИДЕТЬ! – рявкнул Император, осаживая своего дядю. – Если ты выйдешь отсюда, то отправишься на исправительные работы. Пожизненно. Это ясно?

– Ваше Императорское Величество, – процедил тот. – На основании чего? Вы ведь чтите законы.

– На основании измены.

– Но я не изменял!

– Серьёзно? А мне кажется, что изменял. Сядь. Пришло время решать очень важные вопросы. И пока мы их не решим, никто отсюда не выйдет.

– Она точно должна присутствовать? – осторожно спросил Александр Михайлович.

– Да. Как будущая Императрица.

– Вы серьёзно? Это всё похоже на какую-то безумную шутку… излишне затянувшуюся.

– Да нет. На шутку похоже то, что мы творили. Вы понимаете, что произошло? – произнёс Император и обрушился с жестокой критикой на своих родственников. Вдумчиво и со вкусом перемывая кости.

Всеволод сидел тут же и молча слушал, лишь изредка и с любопытством посматривая на Марту. Ему уже успели сказать, что эта женщина – самая известная шлюха Франции. И он пытался понять, зачем его отец так поступил. Он внимательно слушал то, что тот говорил, вгоняя в краску то одного, то другого члена Августейшей фамилии. Не трогал и не касался только его… Всеволода. Рассказал, что это бабушка подстроила бегство старших братьев. И что он очень сильно пожалел, что послушал её тогда и не привёл приговор в исполнение на месте.

Но эта женщина…

Обида? Нет. Всеволод не был обижен. Бегство матери он тоже, как и отец, не понял. Почему он так быстро хочет жениться – тоже не вызывало у него вопросов. Панама – важнейший геополитический узел. Его ценность едва ли не выше, чем у Суэцкого канала. И терять его нельзя никак. Но почему шлюха? Причём такая известная. Почему не первая попавшаяся прохожая? Тут был какой-то подтекст. Какой-то смысл. Какая-то затея. Поэтому он и смотрел на Марту с любопытством, а не злостью или раздражением. Очередной ребус… очередная загадка…

Закончился этот семейный совет глубоко за полночь. Скорее под утро. Ближе к десяти вечера к нему присоединилась и Мария Фёдоровна, просто испепелявшая взглядом совершенно невозмутимую Марту. Но кроме взгляда, ни словом, ни жестом не смевшая её более оскорблять.

– Мы виновны все. И я, и вы. И, если действовать по справедливости, нас всех нужно казнить. Ну, разве что кроме детей, которые просто не успели измараться. Но, как вы понимаете, это глупо.

– И что ты предлагаешь? – тихо спросила Мария Фёдоровна.

– Ты возвращаешь Ярослава и Святополка, – она от этих слов вскинулась, – а ты, ты и ты, – указал он на сыновей покойного Михаила Николаевича, – едете в турне по Японии и Китаю. Ваша задача – провести переговоры и нащупать тех, с кем можно договариваться. Тех, кто обладает там реальной властью. Мы явно упустили это направление, понадеявшись на авось.

– Я… – попыталась возразить Мария Фёдоровна.

– Ты, мама, возвращаешь моих сыновей и прекращаешь заниматься всей этой фигнёй. Они виновны. Они будут наказаны. Но они нужны. И страдания одного – ничто по сравнению со страданиями многих. Даже если это твой внук. Даже если это ты сама. У тебя есть три дня. Иначе я начинаю их искать сам. И тогда те люди, что служили тебе и помогали тебе, умрут. Под пытками. На твоих глазах. А Ярослав и Святополк всё равно вернутся. Это всего лишь вопрос времени. Все заготовки, которые они могут применить, мне известны. Им не выкрутиться. Им не убежать. Есть ещё вопросы?

– Клеопатра. Я могу её вернуть, – тихо произнесла Мария Фёдоровна.

– Не нужно. Я сделал свой выбор.

– Пожалуйста. Сынок… Молю!

– Это мой выбор. Эта женщина молода и в целом здорова. И она в должной степени самоуверенна, чтобы не быть тобою подмятой. Ведь я не хочу, чтобы ты и её загнала под каблук, как по обыкновению своему пытаешься поступить со всеми, кто меня окружает.

– Ты её тоже коронуешь?

– Возможно. Но сына я короную совершенно точно. Как младшего соправителя. Выбор сделан, и ему нужно погружаться в государственные дела. Ярослав и Святополк сами сделали всё для того, чтобы новым Императором стал он, – после чего он повернулся к сыну и строго на него посмотрел.

– Я понимаю, отец. И постараюсь тебя не подвести.

– Хорошо. Потому что нам предстоят очень большие и сложные дела. Не знаю, доживу я или нет, но Россию ждёт новая война. Куда как страшнее той, что только что отгремела. И к ней нужно готовиться. Нам всем нужно готовиться. И не болтать! – рявкнул он. – Хватит уже! Вы либо служите Империи, либо просто биологический мусор! Право рождения – это просто право. Только в ваших руках – реализовывать его или нет.

Он обвёл их хмурым взглядом.

– Это последний шанс для всех нас. Потому что, если мы не справимся, наша династия потеряет власть и её сменит другая. Вы понимаете? Мы все и так сделали достаточно для самоуничтожения. Теперь нужно попытаться выжить.

Александр Михайлович скосился на Марту, откровенно уставшую от столь долгих дебатов. Но она держалась. И старалась сохранять маску самодовольной скотины.

Разговор закончился.

Император отправился пить чай и что-то обсуждать со всё ещё раздражённым Петром Николаевичем, а Марта вышла на балкон… на свежий воздух. Там-то к ней и подошёл Александр Михайлович.

– Вы действительно не больны? – спросил он, подходя со спины.

– Нет, если это имеет хоть какое-то значение, – ответила она, потирая виски. – Голова просто раскалывается. Что же у вас за семейка такая? Ники называл её довольно странно.

– Ники? Вы называете его так?

– Он просил.

– А как он нашу семью назвал?

– Он сказал, что пойдёт меня знакомить с семейкой Аддамс. Но это ведь не ваша фамилия. С его слов это была шутка. Что-то вроде «безумной семьи» из какой-то книги[126].

– Безумной? Возможно.

– Вы ненавидите меня? Хотя… глупый вопрос. Конечно, ненавидите.

– Ваша предшественница жила полтора десятилетия в изоляции. Никто из правящих домов Европы не желал иметь с ней никаких дел. Боюсь, что вам будет сложнее. Намного сложнее. Может, лучше уехать и самой отказаться от всего этого?

– Вот ещё! Поверьте, в солдатском борделе намного хуже.

– Хуже?

– Представьте себе, что вам необходимо ежедневно обслужить полсотни мужчин. И все ведут себя с вами как с животным. Бьют, хамят, грубят, унижают. И так изо дня в день. Сами понимаете, по доброй воле туда никто не идёт. Кто на такое согласится? Поэтому девушек ловят и продают туда насильно. Как в рабство. Или вы думали, что мы все там такие распутные шалавы, одержимые похотью? Думали, оно нам в радость? Большинство не выдерживает и нескольких лет. С ума сходит. Или умирает от венерических заболеваний. Выживают и выдерживают это единицы. Это ужасно… это настоящий ад на земле… Лучше на какие-нибудь каменоломни или галеры, чем туда. Хотя кто-то по глупости может думать иное. И главное – оттуда очень сложно сбежать. А если и удаётся, то вас уже записали в реестр проституток и никакой приличной работой вам скорее всего не удастся заняться. Вы прокляты. Вы унижены. Вы втоптаны в грязь.

– Извините, – тихо произнёс Александр Михайлович.

– За что? Не вы меня туда продали, – произнесла Марта и, повернувшись, посмотрела на него пустым взглядом. Мысли её были где-то далеко… где-то в воспоминаниях.

– А кто?

– Что?

– Кто вас туда продал?

– Зачем вам? Хотите поворошить моё грязное бельё?

– Разве вам не хотелось бы с ним вновь увидеться?

Марта внимательно посмотрела на Александра Михайловича и после очень долгой паузы назвала ему не только имя, но и вообще всё, что знала об этом человеке. Её визави всё это тщательно записал в блокнот и откланялся.

– Он тебе хамил? – спросил Ники, чуть погодя входя на балкон.

– Мне кажется, ты их напугал до колик… до ужаса…

– Так и было задумано.

– Наша сделка выполнена?

– Да. Сделка выполнена. Но тебе придётся задержаться. Я уже отправил телеграмму патриарху Александрии с обещанием оторвать ему голову, если он не вернёт мне Клеопатру. Полагаю, что она в настоящий момент уже едет обратно. На том же дирижабле, на котором убежала. Но я хотел бы, чтобы вы встретились.

– Жестоко.

– Да, но это полезно. Они совсем распустились.

– Ты выполнил то, что пообещал?

– Разумеется. Сегодня мне телеграфировали, что тебя исключили из всех картотек французской полиции. Вообще из всех. Там, где не удалось договориться, неизвестные сожгли отделения. Голова того человека, что продал тебя в бордель, уже едет сюда. В корзинке со льдом. Желаешь на неё взглянуть?

– Нет. Я верю тебе на слово.

– Не нужно.

– Если ты позволишь, я хотела бы уехать раньше возвращения твоей супруги. Ей и так досталось. Не делай ей больнее.

– Куда ты поедешь?

– Туда, где ты меня никогда не найдёшь. Я ведь теперь слишком много знаю. Я не дура… я прекрасно понимаю, что знать такие подробности – смертельно опасно. Или… ты убьёшь меня сразу? Так ведь проще. Ведь кто я такая? Обычный отработанный материал. Простая шлюха…

– Я предлагаю тебе работать на меня.

– Я могу отказаться?

– После того, что ты наговорила матери? Плохая идея. Она тебя точно найдёт – и поверь: твоя судьба в борделе покажется тебе счастливым временем. Она умеет мстить.

– Я так и знала, что этим всё кончится… – процедила Марта. – Кем я буду работать? Пугалом для твоих родных? Что, дескать, ты в любой момент можешь взять меня в жёны?

– Да, но формально – личным помощником. Ты действительно видела слишком много. Поэтому должна быть у меня на виду, чтобы тебя тихонько не придушили. А секс? Посмотрим. Тем более что, полагаю, нам обоим теперь нужно лечиться. Минутная слабость – плохой советчик в жизни. Хорошо, что передо мной не стоит задач в зачатии наследника. Их у меня осталось мало, но пока ещё имеются.

– Я здорова. Я не запускала болезнь[127]. К тому же мы предохранялись.

– Доверяй, но проверяй.

Глава 9

1914, июль, 15, Аахен

Вечерело. Генрих спокойно работал с документами: их стало удивительно много в последнее время. Став Кайзером, он погрузился в работу с головой, стараясь как можно лучше принять дела у своего предшественника. Пока Кайзером. Он уже получил телеграмму от Папы римского: тот выражал своё полное согласие на коронацию Генриха Императором Запада. Оставалось дело за малым: завоевать Францию. И придумать, что он скормит Святому Престолу в благодарность.

Тихо скрипнула дверь, и в кабинет зашла его супруга Ирэн. Прошла и безвольным мешочком опустилась в кресло рядом со столом мужа.

– Это какое-то безумие…

– Что-то случилось?

– Что-то? Ты разве не в курсе, что творит этот безумец?

– О ком ты говоришь?

– Об этом Императоре! О Николае!

– Милая, – отложив документы, произнёс Генрих. – Никогда, слышишь, никогда даже мысли такой не допускай. Николай не безумен. Он довольно злой. Это верно. Но он упорядочен, дисциплинирован и предельно разумен. Конечно, Николай лишён всяких моральных и нравственных ограничений, однако, будучи злодеем законопослушным, он старается преступать законы и неписаные обычаи только тогда, когда не может добиться своих целей по правилам. Да и вообще – все эти его выходки, как правило, просто игра, отвлекающая внимание, либо провокация. Он всегда всё делает с каким-то умыслом. Даже если тебе кажется, что вот теперь он точно спятил, это значит только то, что теперь-то ты, как и все, попался на его крючок.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? – покачав головой, спросила супруга.

– Конечно. Иначе бы я этого не говорил.

– Хорошо. Как ты тогда объяснишь, что он женился на шлюхе?! На сифилитичке!

– Во-первых, не женился, а обручился. Причём по весьма спорному обычаю. Она католичка, он православный, а обручение произошло в евангелической церкви. Во-вторых, она не болеет сифилисом: давно от него излечилась. И это общеизвестно. В-третьих, она не шлюха вот уже много лет как. Детали важны.

– И что они меняют?

– Как правило, они меняют всё. Хотя пока я не могу объяснить, зачем Николай всё это устроил. Но, поверь, скоро мы всё узнаем.

– Ты думаешь?

– Уверен. Так было всегда. Николай мастер провокаций и сложного, нелинейного планирования. Я очень пристально за ним наблюдаю с тех самых пор, как узнал о подготовке к войне. Мне нужно было понять, что ожидать от русских. И если поначалу я думал так же, как и ты, то постепенно мнение моё менялось.

– И что же его изменяло?

– Детали. Если их собрать в одну единую мозаику, то многое предстаёт совсем не тем, чем кажется. Вспомни ту попытку устроить дворцовый переворот на второй год его правления. Если не вглядываться, то покажется, будто бы Николай по неосторожности наломал дров. Молодой. Зелёный.

– А это не так?

– О нет! Как мне удалось выяснить, Император в те годы в России был очень сильно ограничен властью Великих князей, по сути являясь их заложником. Поэтому Николай и устроил всю эту комбинацию. Она включала в себя массу компонентов – от специально сорванной коронации до подготовки лично преданных головорезов. И когда он оказался готов, то просто взмахнул палочкой и все эти родственнички побежали его свергать. А он их принял на пулемёт в узком коридоре. Хуже того, после этого разгрома общество ему рукоплескало, потому что он сумел всё грамотно подготовить и выставить злодеями бунтовщиков. В то время как Николай I, действуя в близкой ситуации на вполне законных основаниях, оказался кровавым тираном и душителем свобод.

– Вот как? Хм. А как тогда объяснить эту Варфоломеевскую ночь в Лондоне?

– День.

– Что день?

– Это была не ночь, а день. И масштаб жертв не сопоставим.

– Но это же кровавое безумие!

– Тебя задевает это событие только потому, что он убил твоих родственников. Но если отбросить в сторону личную трагедию, то и крови пролилось немного, и никакого безумия не было. Просто показательная акция устрашения. Ты ведь в курсе, что Георг устроил в России?

– Организовали какой-то там кружок в России. И что, из-за этого…

– КРУЖОК?! – изумился Генрих. – Вообще-то там практиковались человеческие жертвоприношения.

– Так русских же, – безучастно пожала плечами Ирэн. – Кто их считает?

Муж на неё очень серьёзно посмотрел, а потом холодно произнёс:

– В сложившихся условиях безопаснее было бы убивать англичан.

– Что?! – вскинувшись, произнесла она.

– Ты не злись. Сама подумай. Николай ещё очень деликатно действует. Вспомни, что случилось с Францем Иосифом.

– Как такое можно забыть? Этот мерзавец поставил ему тавро на задницу.

– Строго говоря, не «этот мерзавец», а его люди. Но не суть. Ты знаешь, почему «этот мерзавец» так поступил?

– Это имеет значение? Тавро! На задницу монарха! Это никак и ничем нельзя оправдать.

– Вообще-то Франц Иосиф организовал несколько покушений на Николая и занимался открытой поддержкой бунтовщиков в его землях, давая им приют у себя и деньги с оружием. И эта «выходка» с тавро – очень показательна. Если бы Николай убил в ответ – ничего бы хорошего не вышло. А так он дал понять, что его люди могут достать кого угодно, где угодно и сделать с ним что угодно… что ему угодно. Францу Иосифу этого хватило, чтобы прекратить вести свои игры в России, а твоим родственникам…

– А почему ничего бы хорошего не вышло из смерти? – удивилась Ирэн. – Если бы Франц Иосиф умер, то проблема бы решилась. Это он хотел зла Николаю.

– О нет! Проблемы бы только начались, породив общеевропейскую войну за Австрийское наследство. Потому что в тех условиях Австро-Венгрия раскололась бы как минимум на два государства. Как минимум. И спровоцировала бы целую россыпь далеко идущих военных конфликтов. Прямо на границе России, что Николаю было невыгодно. Ему пришлось бы воевать, а его армия была пока не готова.

– А министра иностранных дел Великобритании зачем он тогда убил? В 1904‐м.

– Затем же. Это тоже была демонстрация с массой символизма. Министр застрелен в сортире, что само по себе весьма унизительно. И не где-нибудь, а в самом центре Лондона, в одном из самых значимых зданий Великобритании. Подтекст тот же самый: Император вправе решать, кому и где умереть. И он может исполнить свой приговор. И никто не уйдёт от его приговора. Но твои родственники этого не поняли. Они не только не прекратили, но и увеличили градус бреда.

– Бреда?!

– Именно. Вот они-то как раз словно с ума сошли. Это удумать ещё нужно: секту сатанистов создать. Да ещё с человеческими жертвоприношениями, в которые вовлекли членов семьи Императора, включая его старших сыновей. Они дураки? Они зачем это вообще затеяли? Для будущего шантажа? Они идиоты? Они хоть понимали, что с ними сделали бы эти развращённые ими же чудовища, если бы пришли к власти? Николай никогда не убивает просто так. Он рационален и практичен. Эти же уже привыкли наслаждаться чужой смертью и болью. Нужно быть кретином, чтобы таким чудовищам дать власть, тем более в столь могущественной стране. Получится её ввергнуть в пучину Гражданской войны – хорошо. А если нет? Это же кошмар! Идиоты! Вот уж настоящие безумцы! Из-за глупости твоих родственников этот мир мог по-настоящему утонуть в крови. И Николай это отчётливо понимает.

– Если всё так плохо, – нахмурившись, произнесла Ирэн, – то почему он не убил Георга? Тот всё это разрешил. Отнял у него многих родственников. Их Николаю пришлось приговорить к мучительной смерти. Вот и приговорил бы Георга, а вместе с ним и семью его для устрашения остальных.

– А зачем Императору убивать их всех? Что бы это дало Николаю? Если бы он вырезал всю королевскую семью во главе с Георгом V, то перед Великобританией встал бы в полный рост династический кризис. Да, у покойного Эдуарда VII есть ещё три дочери, и формально наследники имеются. Но их положение очень неустойчиво. Первая состоит в морганатическом браке, вторая – вообще не замужем, третья – королева Норвегии. Но за ними за всеми нет никаких значимых сил. А ведь есть ещё и братья Эдуарда VII, с куда большим влиянием и весом. Так что гибель короля и его детей вела бы, вполне вероятно, к затяжному политическому кризису, рискующему вылиться в полномасштабную Гражданскую войну в духе противостояния Алой и Белой розы из двух и более сторон. Только сейчас Великобритания – это не огрызок острова Британия. Сейчас это огромная Империя, раскинувшаяся на все материки мира. И такая Гражданская война породит массу беспорядков и проблем буквально у всех. А Николаю это нужно? Очень вряд ли. А торговля? А международный транспорт? Ты знаешь, сколько он зарабатывает на англичанах и на их колониях? Ему бардак и хаос у них – что удар по собственному кошельку. Тем более затяжной.

– То есть ты считаешь, что эта кровь – демонстрация? Простая демонстрация силы?

– Ну, не простая. Но в целом – да. Николай постарался довести даже до самых тупых голов, что он может сурово покарать тех, кто гадит ему исподтишка. Тем более так мерзко. Именно по этой причине он демонстративно казнил всех причастных к организации секты в России. А нежелание ввергать Великобританию в хаос заставило его оставить живым Георга. Плюс месть, в ходе которой люди Императора оставили Георгу одного наследника.

– А дочь?

– Ты же понимаешь, что эта соплячка не имеет веса. А его младший сын болен и тоже не сможет быть полноценным королём. То есть выходит, что он оставил ему две половинки целого наследника. Видишь? Безумия нет. Есть расчёт. Всегда. Во всём.

– И эта шлюха, по твоему мнению, тоже расчёт?

– Да. Безусловно. Он поставил на шахматную доску новую, не предусмотренную правилами фигуру. Она всех раздражает, и никто не знает, чего от неё ждать. Никто не знает ни её статуса, ни её возможностей, ни даже того, как она ходит. Никто, кроме Николая. Кроме того, к ней прилипло всё внимание окружающих. А это – опасно. Это значит, что он может где-то делать что-то тихо и спокойно, не опасаясь быть раскрытым раньше времени. Вариантов – масса. Однозначно только то, что он опять что-то задумал.

– А Вильгельм? Его он тоже убил?

– Поверь, он многое бы отдал за то, чтобы узнать, кто убил нашего Вильгельма. Особенно с его старшим сыном. Они ему были нужны.

– Нужны? Они? Бред… милый, мне кажется, ты переутомился. Этот напыщенный петух был нужен столь продуманному, как говоришь, человеку? Что за вздор! Зачем?

– Чтобы на многие десятилетия прекратить войны в Европе. Вильгельму хватило бы и того, что Николай предлагал. И дальше он бы просто купался в славе. Его старший сын такой же.

– А ты?

– А я достаточно умён, чтобы понять – он скармливает мне Францию, чтобы не дать набрать силу ни мне, ни Франции. Чтобы выиграть время. Он, видимо, не вполне уверен в своих силах завоевать в сжатые сроки Европу. Его чудо-оружие – танковый полк за два напряжённых боя потерял большую часть своих машин. Да, он добился успеха. Но всё. Его больше нет. Значит, палочкой-выручалочкой он работать не может. Хотя, видимо, на него и была сделана ставка, как на «Эроты» на море. Кроме того, его очень больно ударили англичане, ослабив его позиции в Китае и Японии. Статус этих стран теперь висит на волоске, как и его права на владение ими. Да, он их удержит. Но теперь ему точно не до войны. Поэтому он и делает хорошую мину при плохой игре. Не будь этих двух промахов, он бы просто и бесхитростно завоевал сначала Германию, а потом и остальные страны Европы.

– Слава богу! – искренне воскликнула Ирэн и размашисто перекрестилась, скосившись на небо.

– Зря ты радуешься. Он отступил, но он вернётся. Он ещё не так стар и может попытаться дожать Европу, чтобы получить в свои руки Империю, объединяющую всю Евразию и, вероятно, Африку.

– Обалдеть! И ты говоришь, что он не безумен? Как вообще кто-то разумный может желать такого?

– Чего-то подобного желали Александр Македонский и Чингисхан. И уж что-что, а безумием они не страдали. Просто очень амбициозные.

– Мы справимся?

– Шансы есть, – чуть подумав, произнёс супруг и взял в руки отложенные ранее бумаги. – Шансы есть. Но нам нужно будет очень хорошо поработать. Всем нам.

Ирэн задумчиво посмотрела куда-то перед собой. Покивала. И пожелав супругу спокойной ночи, направилась к выходу из комнаты. Лишь у дверей она остановилась и, обернувшись, тихо спросила:

– И каково это?

– Что именно? – вопросительно выгнул бровь Генрих.

– Ты Николаем так восторгаешься. Ты им словно одержим. Он для тебя кумир. И тут такая внезапная и нелепая смерть брата с семьёй. Было бы наивно предполагать, что после той кровавой бани, что Николай устроил англичанам, это сделали они.

– Расследование показало…

– Расследование показало только то, что удобно всем, – перебила мужа Ирэн. – Каково это? Что ты чувствуешь, убив брата и всю его семью?

– Я чувствую скорбь и боль утраты, как и должно чувствовать хорошему брату, потерявшему столько родственников по вине коварных врагов. Как и ты.

– Понятно, – кивнула она и молча, не прощаясь, вышла.

Глава 10

1914, июль, 25, Санкт-Петербург

Обстановка в мире стремительно менялась. Буквально каждый день.

Сначала Италия и Великобритания вступили в войну на стороне, казалось бы, побеждающей коалиции из России и Франции. Точнее – Франции, так как переговоры о присоединении к альянсу велись именно с ней, подчёркивая, что она главная в нём, а не Россия. По крайней мере, номинально.

Потом, когда новые страны-участницы объявили о начале войны и что-то там начали, из войны вышел Санкт-Петербург, заключив с Германией сепаратный мир. Но только с Германией. С Австро-Венгрией война продолжалась – однако номинально. Николаю Александровичу был нужен мир из-за нарастающего кризиса на востоке, поэтому он охотно начал нащупывать способы для переговоров с Веной. И это не скрылось от глаз всех окружающих.

Баланс сил изменился? Да. И очень сильно.

И тут в войну вступила Испания… на стороне Германии. Германии, а не коалиции Центральных держав. То есть будучи союзником Аахена, Мадрид оставался нейтрален Вене. Сложная ситуация. Но вполне обычная для европейской политики: та и не такие финты ушами видала.

Но только ситуация успела уложиться в головах европейских обывателей, как случился новый поворот. Да ещё какой! В Австро-Венгрии произошёл дворцовый переворот…

Франц Фердинанд, возглавивший весной 1914 года Двуединую монархию после смерти Франца Иосифа, не желал спешить заключать с Россией мир. Зачем? Он вполне справедливо полагал, что Санкт-Петербургу продолжать военные действия больше невыгодно. Поэтому он хотел просто тянуть время, удерживая оборону в горных районах на востоке. Там ведь ожидалось затишье. Удобный для Вены рельеф местности останавливал русского монарха от наступления: он слишком берёг своих солдат. Император же Австро-Венгрии планировал тянуть время и ждать, пока Николай сподобится к переговорам на выгодных для Вены условиях. А сам тем временем сосредоточился на спокойной и планомерной войне с Италией в надежде вернуть кое-какие области на севере этой макаронной страны.

Конечно, можно было бы и самому пойти навстречу России. Но Франц Фердинанд считал, что в сложившемся раскладе это не в его интересах. По его мнению, России нужен мир. Ей, не ему. А значит, можно в идеале всё свести даже к довоенным границам.

Беда в том, что не все в его окружении так считали. Прежде всего – его тёзка Франц Конрад фон Хётцендорф[128]. Старый соратник этого монарха ещё с 1898 года. Так вот – этот генерал[129] оценил ситуацию совсем иначе. Он был прекрасно осведомлён о германском опыте столкновения с танковым полком. И не тешил себя иллюзиями относительно возможности долго и без проблем сдерживать русских на восточных границах. Конрад фон Хётцендорф, будучи лидером «армейской тусовки», убедил и себя, и других генералов в том, что продолжать войну с Россией смертельно опасно. По крайней мере, сейчас. По его мнению, восстановившись и отремонтировавшись, русские могут ударить танковым полком в верховья междуречья Вислы и Одера. Прорвать австро-венгерский фронт. И, введя в прорыв части Имперской гвардии, выйти к Вене за трое-четверо суток. И парировать это удар нечем. Основной ударный кулак будет действовать сильно западнее, а заслоны в Богемии и на Карпатах не успеют ничего предпринять. Стоящие в Чехии и Моравии войска технически могли бы нанести мощный фланговый удар, но это вряд ли будет возможно из-за того, что русские, безусловно, задействуют на направлении главного удара и флотилию бронекатеров, и довольно мощную железнодорожную артиллерию, и авиацию.

В общем – паники он навёл знатно. Причём не безосновательно. Однако Франца Фердинанда убедить не удалось. Тот отмахивался от этой угрозы, ссылаясь на то, что остановить русские танки несложно. И немцы уже показали, как это делать. И что это всё вздор. И умер… просто умер… причём скоропостижно. То ли маслиной подавился, то ли собственным мнением.

И сразу же началось настоящее веселье.

Его наследник – двенадцатилетний Максимилиан – взошёл на престол Австро-Венгрии. Формально. По букве закона. С регентством, осуществляемым его матерью – Софией Хотек[130]. Однако в Венгрии отказались признавать парня. Ведь Франц Фердинанд сам в своё время поклялся, что его дети не станут наследниками. Да, взойдя на престол, он, под давлением австрийской аристократии, пошёл на уступки. Но то – австрийского. С венграми он договориться не успел. Да и с чехами. Просто не успел. Слишком рано умер.

Как итог – страна раскололась, зависнув в междуцарствии. Не только на Австрию и Венгрию, а намного круче. В считаные дни появилось по меньшей мере три десятка различных политических партий и блоков. Каждая из них стояла за что-то своё. Кто-то хотел сохранить целостность страны. Кто-то – поделить её по тому или иному принципу. Вот Франц Конрад фон Хётцендорф заключил перемирие и прискакал в Санкт-Петербург – решать назревающий кризис. Ему был нужен мир. Мир любой ценой, чтобы сосредоточиться на внутренних проблемах стремительно рассыпающейся державы.

– Друг мой, – улыбнулся Николай, – зачем мне с вами заключать мир? Что это мне даст?

– А что вы хотите?

– Галицию, Лодомерию[131] и Буковину.

– Это приемлемо, – кивнул Франц.

– Это ещё не всё. Это минимум, после которого нам вообще можно о чём-то разговаривать. Главный момент в другом. С Австро-Венгрией я подписывать мирный договор не буду. Не хочу. Слишком много она принесла зла России. Немотивированного. Зачастую действуя исподволь, тайком. Сколько было в её пределах организовано покушений на монархов России? Сколько создано проблем в пограничных регионах? А польский вопрос? А украинский вопрос? А удары в спину России во время совместной борьбы с османами? Просто ради того, чтобы мы не могли воспользоваться плодами своих побед. Поэтому – Карфаген должен быть разрушен. Даже если мне придётся своими войсками штурмовать ваши горные массивы. Чего я не хочу. Да и вы, полагаю, тоже. Поэтому, я думаю, мы сможем договориться.

– Возможно, – кивнул Франц. – Но вот беда, я уполномочен вести с вами переговоры только от имени Австро-Венгрии. Все мои верительные грамоты подписаны регентом Двуединой монархии. Значит, всё, о чём мы договоримся в ином ключе, не будет иметь законной силы.

– Насколько велики ваши полномочия?

– Я вправе заключать с вами любой мир, кроме полной капитуляции.

– Неплохо, очень неплохо, – покивал Николай Александрович и задумался.

– Но только от лица Австро-Венгрии, – сразу же дополнил визави.

– Я уже понял. Давайте поступим следующим образом. Я готов заключить мир с Австро-Венгрией, приняв от неё земли Галиции, Лодомерии и Буковины. Немедленно. Но при условии, что в течение месяца после подписания мирного соглашения Австро-Венгрия выполнит ряд моих условий. Целиком. Без исключений.

– Я этого гарантировать не могу.

– Если они выполнены не будут, то через месяц наше соглашение станет недействительным и война продолжится. У меня как раз будет время подготовиться и отремонтировать танки.

– Я понял вас, – кивнул Франц, немного помрачнев. – Что именно вы хотите, чтобы сделала Австро-Венгрия?

– Дочь покойного Франца Фердинанда, София[132], принимает корону Чехии и Моравии, принимая под свою руку земли словаков и украинцев[133], что ныне лежат под венграми. После чего она обручается с моим сыном Всеволодом. Сохраняя за собой эти титулы и передавая право на эти земли своим наследникам. Максимилиан принимает титул короля Австрии, забирая оставшиеся владения австрийской короны. Его брат Эрнст принимает титул короля Венгрии. Ну и наконец, проводится конференция, где Австро-Венгрия признается распущенной.

– Это будет очень сложно сделать. Сами понимаете.

– Я со своей стороны гарантирую их права на престол силой оружия, если потребуется. И независимость новых государств в течение первых пяти лет их существования. Дальше уже сами, но уж что-что, а никто из крупных игроков вас под шумок не проглотит.

– Очень хорошо. Но… Вы выдвигаете излишне радикальные требования.

– Карфаген должен быть разрушен. В отличие от Рима – я готов к намного более спокойной и гуманной форме «разрушения». Для меня важнее сама идея разрушения Австро-Венгрии, чем фактическое уничтожение всех отличившихся на подпольной борьбе со мной. Слишком много крови. Не хочу. Хотя у меня и имеются поимённые списки. Однако, если вы не выполните моих требований, я буду вынужден возобновить военные действия и вести их до конца… со всеми вытекающими последствиями. Благо завершив кампанию против Германии, я могу сосредоточить против вас все свои силы, включая переброшенные с Кавказа бригады горных стрелков.

Франц внимательно посмотрел на Императора и кивнул, принимая его слова. О чём можно ещё тут разговаривать? Ему фактически выдвигался ультиматум. Причём хуже всего то, что он специально давал время на «подумать и всё уладить». А это в сложившейся ситуации гарантировало только одно – ослабление единства внутри рассыпающейся по швам державы. И даже если ультиматум не будет исполнен, каждый день перемирия играл на руку России, а не Австро-Венгрии…

Эпилог

1914, декабрь, 26, Санкт-Петербург

Заканчивался тихий зимний вечер. Рождество только-только отпраздновали. А оно в этом году собрало вместе практически все остатки августейшей фамилии. Впервые за несколько лет. Император, получив сильный удар по этому направлению, решил более не передоверять столь важную работу. Мама его подвела, увлёкшись борьбой за собственную власть. Супруга не справилась, не устояв перед давлением свекрови. И вот – он расхлёбывает последствия своей доверчивости. Хотя, казалось бы, как можно было всё так упустить? Но удалось…

Николай Александрович играл с сыном в го. Со Всеволодом. Молча. Он был очень уставшим, а сын делал мало ошибок. Надо сказать, что они редко играли. Тем более публично. И ещё реже заканчивали партии, стараясь оставлять их открытыми, дабы не было ни победителя, ни проигравшего. Держа в уме то, какой травле подвергали младшего сына старшие, он старался как-то смягчить боль от этой психологической травмы. Конкурировать им было не нужно. Совсем не нужно. Да и вообще – он старался работать с ним в другом аспекте: таскал с собой на различные дела, давая «пощупать» власть своими руками и посмотреть на то дерьмо, с которым приходится ежедневно сталкиваться. И всё, что Всеволод не понимал, рассказывал. А выяснять, что непонятно, просто: достаточно после того или иного действия попросить парня объяснить, что он увидел, услышал и понял. После чего скорректировать оценку, указав на упущенные детали…

Невдалеке на диване сидели София, Серафима и Таисия. Они довольно живо обсуждали что-то. Николай особо не слушал, лишь отслеживал общую тональность разговора. Если быть совсем точным, то беседу вели Таисия и Серафима, а София просто теребила локон волос и слушала. Она ещё слишком плохо понимала по-русски. Из-за чего чувствовала себя некомфортно, вынуждая Всеволода или Клеопатру постоянно быть с нею, благо они недурно говорили по-немецки.

Австриячка из дома Габсбургов[134]. Формально – ужас-ужас. Ведь в этом доме практиковали близкородственные браки, из-за чего старые его ветви и вымерли уже. Причём испанские Габсбурги заканчивали особенно ужасно. В данном конкретном случае таких проблем не было. Прежде всего она относилась к побочной, Лотарингской ветви Габсбургов, где подобные игры не практиковали. Ну и главное, София не имела никаких признаков вырождения. И по внешности приятна, и со здоровьем всё нормально.

Более того, Николай Александрович слышал в прошлой жизни об её братьях. Их после захвата Гитлером Австрии арестовало гестапо и посадило в Дахау из-за их политической позиции. Там-то они и просидели до конца войны. Из чего можно сделать вывод о том, что и со здоровьем, и с совестью у них всё в порядке. Вряд ли у их сестры дела обстояли иначе. Поэтому Император и выписал своему Всеволоду такую принцессу…

Николай перевёл взгляд на Клеопатру. Та сидела в окружении жён Великих князей Михайловичей и о чём-то с ними ворковала. Статус соправителя ей Император возвращать не стал. Слишком слаба и легко внушаема. Однако это не помешало ей забеременеть. Да, возраст уже близок к предельному, но она всё равно решилась.

С Михайловичами было вообще всё интересно.

Через Зинаиду, дочь покойного Менелика II, Сергей Михайлович стал в 1913 году правителем Абиссинии. Алексей Михайлович через свою супругу Софью, дочь шаха Мозафереддина, оказался шахом Персии. А Виктория дала Михаилу Михайловичу положение короля Гавайев. У одного только Сандро не вышло утвердиться в Сиаме. А проводить силовое решение Император не стал: и так всё шло хорошо, без формализации власти. Кроме того, Сандро со своей Василисой оказался с головой погружён в Восточный кризис…

После того как Муцухито умер, Императорский дом Японии эмигрировал из страны, не желая быть «просто знатью» в «завоёванной варварами стране». Николай пытался им предложить особый статус, но они отказались. Ну отказались и отказались. Чтобы сохранить лицо, он выкупил у них недвижимое имущество и помог с переездом. Введя на территории Японии временную администрацию. Временную, пока Ярослав и Таисия не родят им нового Императора.

Однако после того как Ярослава лишили всех прав, в Японии начались беспорядки. Людям не хотелось видеть своим монархом сына обесчещенного человека. По их понятиям, Ярослав, чтобы спасти положение, должен был сделать сэппуку. Но это невозможно в силу его характера. Из-за чего резко стало расти недовольство. Оно довольно скоро породило волнения. Те, в свою очередь, стремительно переросли в открытый стихийный бунт. Его пришлось подавлять войсками в августе – сентябре. И принимать решительные меры.

Возвращать права Ярославу было уже поздно. К этому времени просочилось в информационное поле то, за что он был наказан. Да и психика у парня, как показали беседы с ним, поплыла. Слишком много крови… слишком сильным оказалось развращение… Он испортился необратимо. Поэтому его пришлось убирать с игровой доски. Срочно. Опасаясь проблем уже в России. Он был отправлен на четверть века на исправительные работы, на строительство северной железной дороги, что тянулась вдоль океана. Но уже через месяц погиб: убит при попытке к бегству. Да как погиб! Убив трёх охранников и покалечив ещё двух. Ушёл громко. Но никто в столице этого шума не услышал, так как «без права переписки» – это особое положение. Ни встреч, ни передач, ни переписки. Родных запрещалось уведомлять даже о том, что осуждённый умер до истечения срока приговора. Так что Клеопатра просто плакала, переживая за судьбу сына, но не более. Надеясь, что спустя несколько лет удастся уломать Николая его амнистировать.

Что же до Японии, то Император поступил следующим образом.

На её территорию введены войска на постоянной основе во главе с Николаем Михайловичем. Ему дарован титул сэйи-тайсёгун[135]. Таисия удочерена Императором и отдана в жёны новому сёгуну. Императором же стал сам Николай.

Недовольных этим событием в Японии хватило. Так что сёгуну работы по умиротворению региона предстояло много. А чтобы ему легче жилось, Николай Александрович решил мобилизовать все самурайские дома, в том числе и обнищавшие, на службу Империи. Да с интересными льготами в обычной жизни. Многие из них отменили в эпоху Мэйдзи[136]. Например, самураям даровано право носить в присутственных местах мечи. Как прежде. Этот шаг открывал большое окно возможностей по умиротворению региона, так как самураи столетиями до того служили не Императору, а даймё – князю – или сёгуну и, в сущности, не сильно-то и стояли за власть Тэнно. Для них важнее были их традиции, чем божественная власть Императора.

Так или иначе, но в Японии всё кое-как удалось стабилизировать. И даже наметилась определённая перспектива в масштабе всей Империи, грозя подарить «особых юнитов», откровенно ошпаренных на всю голову.

А вот с Китаем события развивались по негативному сценарию. Вводная причина та же. Китайцам не понравилась идея того, что ими будет править сын обесчещенного человека. Только вот правящий дом, в отличие от Японии, покидать страну не решил. Он ушёл в подполье и к ноябрю породил целых пять «законных Императоров», что обосновались в южных регионах.

России также пришлось ввести войска. И тоже пытаться нащупать военное сословие для опоры. Но вот беда: в Китае «из хорошего железа не делают гвоздь, из хорошего человека не делают солдата». То есть внятного и уважаемого окружающими военного сословия как такового там попросту не имелось. И иметься не могло.

Ввод войск – тоже вопрос спорный. И дорогой. Вечно на нём не протянешь. Поэтому Император лихорадочно искал выход из ситуации. Дошло до того, что он занялся реабилитацией Святополка. Тот убил во время ритуала всего одну девушку, поэтому сильно поплыть головой не должен был. Поэтому произведен пересмотр дела и «установлено», что он соучаствовал, а не убивал. Мерзко? Очень. Ведь фактически его отмазывали от справедливого наказания. Но он был очень нужен, чтобы замирить Китай. Да и сам парень почувствовал шанс, надежду, начал стараться. Отчаянно стараться, делая всё, чтобы реабилитироваться и оправдаться. Тем более что в дворцовом перевороте он не рискнул принять участие, а должен был согласно их уговору.

Но это годы… это долгие годы работы… и какого-то простого решения там не было. Николай Александрович прямо радовался тому, насколько своевременно он закончил войну…

А вот Марта уехала. Как угроза со стороны Марии Фёдоровны минула, так и уехала. Сразу. Взяла кофр с деньгами и растворилась в закате, отправившись в джунгли Латинской Америки устраивать новую жизнь. Сказала один адрес, а поехала по другому. Впрочем, 15 августа – на её день рождения – Император всё равно прислал ей открытку с поздравлениями. Да, он немного сожалел об этой утрате. Ему нравилась эта бойкая дама. И его устраивало её положение – личного секретаря по сексуальным делам. Его. Но не её. Марта не рискнула связываться с этой «семейкой Аддамс» на постоянной основе. Слишком много крови и прочей мерзости. Слишком высоки шансы «проснуться» утром с кинжалом в сердце или ядом в желудке… А она хотела жить. И жить как можно лучше, слаще и дольше. Поэтому, убедив Николая выплатить ей «выходное пособие», она попыталась «скрыться в лесах Амазонки…»

В Европе всё шло своим чередом.

Франция капитулировала и была разделена между Германией и Испанией. Они её просто растерзали. Испания забрала себе Окситанию[137], а Германия – всё остальное. Причём немцы перенесли свою столицу в Париж. Так было дешевле. Потому что в этом городе имелась вся необходимая инфраструктура для размещения правительственных учреждений, в отличие от Аахена. Тот требовалось отстраивать фактически с нуля: для практичного Генриха – слишком неразумно. Колонии также разделили по-братски. Алжир, Тунис, Марокко, Французский Индокитай и французские острова отходили Испании, остальное – Империи Запада, как отныне именовали Германию.

Италия тоже пострадала.

Австро-Венгрия приняла ультиматум Императора и развалилась на три королевства. При этом так получилось, что в руках Австрии оказались самые значимые и боеспособные вооружённые силы. Вот ими она и навалилась на итальянцев с востока… Что стало совершенно неожиданно для Рима, посчитавшего Австро-Венгрию вышедшей из войны. В результате весь север Италии оказался захвачен австрийскими войсками и отошёл по итогам мирных переговоров к Вене[138].

Колонии у Италии тоже утекли. И тоже к Австрии. Та очень сильно укрепила этим своё положение.

Оставалась ещё Великобритания. Но после того как испанские войска взяли Гибралтар, она поспешила заключить мир, потому что воевать в сложившихся условиях было попросту невозможно. Ведь русский флот, находившийся в лизинге у немцев, вынуждал англичан концентрировать в Гранд Флите почти все свои силы, оголяя Средиземноморье. А это грозило катастрофой. Начни германо-испанские войска наступление в Северной Африке… и всё… их останавливать было бы нечем. Тем более что и османы зашевелились, облизываясь на совсем недавно потерянный ими Египет. Вот англичане мира и запросили. И Генрих его охотно заключил. Ему тоже не было резона сейчас бодаться с англичанами. Ведь, если слишком много откусить, можно и подавиться…

Война завершилась. Война, но не борьба, ознаменовав собой всего лишь завершение очередного раунда.

Эта Мировая война была не такой, как в оригинальной истории. Она даже не успела выплеснуться толком за пределы Европы. И продлилась вместо долгих четырёх лет всего полгода, а для России и того меньше. Но мир перекроила куда сильнее, чем её товарка из привычной нам истории. Россия выиграла. Но не смогла добиться ни гегемонии, ни покоя в долгосрочном горизонте. Новая война была неизбежна. Вопрос только во времени… Однако одно было ясно уже сейчас. Кто бы в ней ни победил, мир уже никогда не будет прежним[139]…

Сноски

1

Отсылка к указу Петра I от 9 декабря 1709 года: «Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство».

2

Айсинь – в переводе с маньчжурского «золото» – название ветви рода Гьоро, взявшей власть в Китае в 1644 году и правившей им под названием Цин до 1912 года.

3

К началу XX века в России ещё была довольно популярна шкала Реомюра. Но Николай Александрович, естественно, пользовался привычной ему шкалой Цельсия. И вообще продвигал в своей стране метрическую систему.

4

Вопрос с малярийными комарами Император решил, пользуясь проверенным ещё в Панаме методом (хорошо известным с середины XIX века по опыту в Африке). Осушение болот, вырубка кустарников и распыление инсектицидов (ядов против насекомых) на зелёные массивы вокруг города. В Сочи, после Панамы, удалось справиться ещё быстрее, проще и дешевле.

5

На заре становления автотехники паровые и электрические автомобили представляли очень значимую её долю. В отдельных случаях оставляя автомобилям с крайне ненадёжными и недолговечными ранними ДВС едва ли треть рынка. И, если бы не Генри Форд со своим народным автомобилем за 300 долларов, ещё неизвестно, как сложилась бы техническая история.

6

Veni (лат.) – «пришёл». Часть известного высказывания Гая Юлия Цезаря «veni, vidi, vici» – «пришёл, увидел, победил».

7

Сербский народ ещё в Средневековье разделился по вере: православные – собственно сербы, католики – хорваты, мусульмане – босняки. Вдобавок сами сербы разделились на два государства: Черногория отделилась от Османской империи ещё в XVIII веке. Наконец, многие великосербские энтузиасты считали своей ещё родственную, но всё же отличную от сербов, Словению, и запад Болгарии – Македонию. В реальной истории всё это удалось объединить по итогам Мировых войн, но уже в 1991 году объединённая Югославия распалась – да ещё и с немалой кровью.

8

Формально Франц Иосиф был Императором Австрии, королём Венгрии и прочее, прочее, прочее. Двуединая монархия или Австро-Венгрия – название государства, мало связанное с титулом.

9

Панамский канал в этом варианте истории построили без шлюзов благодаря активному применению в выемке грунтов взрывотехники и механизации. В результате канал проложить получилось быстрее и проще, что увеличило транзит по сравнению с реальной историей. Кроме того, непрерывно шли работы по расширению и углублению канала. На что направлялось до трети доходов от его эксплуатации. Опять-таки с активным использованием взрывотехники и механизации.

10

В данном случае имеется в виду статистическая особенность в шахматах: право первого хода, закреплённое за белыми фигурами, даёт тактическое превосходство и обеспечивает от 52 до 56 % побед (в зависимости от способа подсчетов). При ожидаемом нормальном распределении 48–4–48 или 49–2–49 – то есть на победы и поражения приходится по 48–49 %, а 2–4 % – на ничью.

11

Ещё в XIX веке Верн и Фламмарион описали множество вариантов возможных бедствий, приходящих из космоса. К описываемому моменту у всех на слуху написанная в 1913‐м повесть Уэллса «Отравленный пояс». А уж пандемии тяжелейших – в том числе массово смертельных – болезней регулярно случались безо всякой фантастики. Так что тема глобальной катастрофы была тогда не менее актуальна, чем сейчас.

12

Немецкое Reich – райх (в русской традиции – рейх) – дословно переводится как «порядок». Применительно к политике – «государство» (как и латинское status – «состояние»): место, где установлен единый порядок. В русской политической традиции принято передавать как «империя», ибо сами немцы на протяжении большей части своей истории были поделены между множеством государств разного авторитета (от графств до королевств), но хотя бы формально признавали своё единство и единого верховного правителя, считая его примерно равноценным римскому императору, ибо короли не соглашались подчиняться никому ниже. Первым таким единым государством считалось Западное (оно же Священное Римское), учреждённое Карлом Великим в 800 году и формально упразднённое Францем II в 1806-м, вторым – Германское (куда не вошли Австрия, Дания и несколько стран помельче), учреждённое Вильгельмом I в 1871 году. В реальной истории германские нацисты, придя к власти, назвали государство Третьим, поскольку сочли эпоху действия конституции, принятой в Ваймаре 31 июля 1919 года, утратой полноценной государственности. Третьего номера скорее заслуживает нынешнее государство: по международным обычаям безоговорочная капитуляция (в данном случае – подписанная в ночь на 9 мая 1945 года) прекращает само существование государства, и в дальнейшем оно может быть разве что пересоздано по воле победителей. Но сами немцы сейчас предпочитают называть своё государство Bund – союз – именно во избежание ассоциаций с нацистскими временами. Даже в официальном названии указано Bundesrepublik – союзная республика (в немецком языке взаимосвязанные слова зачастую сливаются воедино). Райхстаг – дословно «государственное собрание».

13

В переводе с тюркского – красноголовые. Так их называли за 12 пурпурных полосок – в память 12 шиитских имамов – на головном уборе.

14

Стратегия Ивана III – Ивана IV по противодействию степи основывалась на пассивной обороне и парировании нападений. Приводила к чудовищному перерасходу ресурсов, категорически тормозила развитие страны и не давала значимого результата. Противостоит стратегии ранних Рюриковичей: те предпочитали атаковать неповоротливые кочевья, громя тылы степняков, а не их подвижные мелкие отряды. В отличие от «стратегии Иванов», ранние Рюриковичи минимальными усилиями быстро достигали резко положительных результатов.

15

При прочих равных условиях оседлое земледелие вырабатывает на одной и той же площади многократно больше продовольствия (хотя и с заметно меньшим содержанием белка, зато с большей концентрацией многих других полезных веществ), чем кочевое скотоводство. Отсюда и разительная разница в плотности населения.

16

Его поверхность на десятки метров ниже уровня Мирового океана. Поэтому канал требует особо сложной системы шлюзов – чтобы не только преодолеть горы на пути, но и предотвратить переток океанской воды, способный заметно повлиять на сложившуюся в крупнейшем озере мира биологическую систему. Но такая задача посильна уже сложившемуся (с участием Николая) в начале XX века уровню техники.

17

Латинское «venator» означает «охотник». В данном случае «Венатор» – название тяжёлого дирижабля жёсткого типа, действовавшего в интересах этой группы ЧВК.

18

1435 мм – 56,5 дюйма – между центрами пятен контакта рельс и колёс одной пары. Русская колея – 1524 мм = 60 дюймов = 5 футов – обеспечивает несколько лучшую устойчивость подвижного состава к боковым колебаниям, позволяя повысить нагрузку и/или скорость. Но разница не столь велика, чтобы нельзя было её компенсировать, например, улучшением амортизирующих свойств подвески. Зато при пересечении границы не тратится время на смену колёсных тележек (а для вагонов, не оборудованных таким креплением, – полную перегрузку содержимого). Поэтому при активной международной торговле перевод российских железных дорог на европейскую колею в целом выгоден. Кстати, сейчас, в реальной истории, российская колея – 1520 мм. Ещё в советское время разработан новый профиль рельс и колёс, увеличивающий пятно контакта под нагрузкой и соответственно повышающий несущую способность. Центр нового пятна контакта на 2 мм ближе к плоскости симметрии дороги.

19

В оригинальной истории корпуса и армии в Российской Империи сводились только после начала войны. Здесь же они существовали и в мирное время, так как подготовке личного состава штаба и тылового обеспечения Император уделял огромное внимание. Введя на корпусном и армейском уровне большие штаты паровых тягачей.

20

Орудия 340‐мм/40, аналогичные установленным на эскадренные броненосцы типа «Петропавловск» и линкоры типа «Святогор».

21

Журавлиный – новое название острова Эзель Моонзундского архипелага.

22

Император ввёл в практику термин «флот» как название оперативно-тактического соединения, а не как средство описания территориального дробления наличного парка кораблей. Флот обычно состоял из 2–5 эскадр и средств усиления.

23

Линкор типа «Позен»: 26 тысяч тонн водоизмещения, 4×2 356‐мм/40 пушек, скорость 21 узел. Линкор типа «Гельголанд»: 30 тысяч тонн, 6×2 356‐мм/45 пушек, скорость 21 узел. Линкор типа «Баден»: 31 тысяча тонн водоизмещения, 4×2 381‐мм/45 пушек, скорость 21 узел. Линейный крейсер типа «Гебен»: 28 тысяч тонн водоизмещения, 4×2 356‐мм/40 пушек, скорость 26 узлов. Линейный крейсер типа «Лютцов»: 31 тысяча тонн водоизмещения, 6×2 356‐мм/45 пушек, скорость 28 узлов.

24

После успешной Русско-Японской войны в мире с лёгкой руки Императора стала распространяться придуманная им классификация крейсеров. Разве что англичане дополнили её линейными крейсерами.

25

Благодаря лучшей баллистике орудий и конструкции снарядов немецкие 280‐мм орудия были несколько лучше английских 305‐мм, а 305‐мм почти не уступали английским 343‐мм. Но всё же немцам и в реальной истории пришлось после появления у американцев 356‐мм орудий, а у англичан 381‐мм также перейти на 381‐мм орудия. Прежде всего потому, что наращивание длины и веса снаряда при сравнительно малом калибре резко ускоряет износ ствола.

26

Романов – Крамп. Вскоре после попадания в XIX век Император привлёк к радикальному развитию российского судостроения владельца и руководителя (что в ту эпоху ещё было нормой, а не исключением) филадельфийской верфи, в реальной истории давшей Российскому Императорскому флоту эскадренный броненосец «Ретвизан» и бронепалубный крейсер «Варяг», бывшие в числе лучших по техническим характеристикам в своих классах, да и в Русско-Японской войне проявившие себя не худшим образом в рамках сложившихся обстоятельств.

27

При прочих равных условиях паровая турбина весит в расчёте на единицу мощности тем меньше, чем сама мощность больше. Но разница растёт куда медленнее, чем сама мощность, и в корабельных силовых установках легко выйти на предел, позволяющий пренебречь дальнейшим повышением весовой эффективности.

28

В его составе было 3 линкора типа «Эрос» (45 тысяч тонн, 3×4 340‐мм/55, 30 узлов), 2 фрегата типа «Перун» (16 тысяч тонн, 4×4 203‐мм/55, 32 узла), 5 корветов типа «Абрек» (12 тысяч тонн, 4×4 152‐мм/55, 34 узла) и 12 эсминцев типа «Новик» (2,1 тысячи тонн, 5×1 127‐мм/55, 35 узлов).

29

В его составе было 4 линкора типа «Святогор» (27 тысяч тонн, 4×2 340‐мм/40, 21 узел), 3 фрегата типа «Аврора» (12 тысяч тонн, 4×2 203‐мм/45, 26 узлов), 6 корветов типа «Варяг» (10 тысяч тонн, 4×3 152‐мм/50, 31 узел) и 4 эсминца типа «Святослав» (1100 тонн, 4×1 127‐мм/45, 31 узел).

30

Центр управления артиллерией.

31

Гексоген открыт ещё в конце XIX века. Император его начал производить с 1900 года, потихоньку наращивая выпуск для нужд флота и в какой-то мере армии.

32

Особенности китайского образа жизни – включая питание – весьма регулярно порождают новые инфекционные факторы. Эпидемии оттуда – в основном грипп – докатываются до прочего мира практически ежегодно, начиная по меньшей мере с пандемии гриппа 1918–1920 годов (её назвали «испанка», поскольку Испания не участвовала в Первой мировой войне, газеты там не подвергались цензуре и первыми описали новую болезнь). Обсуждение разнообразных способов борьбы с эпидемиями – включая карантин, в том числе и добровольный – тоже вспыхивает весьма часто. Так что главный герой вполне мог слыхать обо всём подобном (в молодости – хотя бы о гонконгском гриппе) ещё задолго до выпадения из нашей общей истории.

33

Фильм Никиты Сергеевича Михалкова «Утомлённые солнцем» получил «Оскар», насколько можно судить, не за упоминание репрессий, а за ярко показанное превращение героя Гражданской войны под лозунгом равенства в барина, наслаждающегося вновь обретёнными возможностями, явно недоступными громадному большинству.

34

В образованных сословиях России французский язык к тому времени заметно потеснил немецкий, почти обязательный (в основном в нижненемецких – бытующих в низовьях Рейна, побережье Балтики, Нидерландах – диалектах) со времён Петра I. К моменту первой из французских революций немецкий язык был всё ещё необходим во многих отраслях техники, военном и морском деле, но французский стал разговорным для большинства русских дворян.

35

Марш из https://ru.wikipedia.org/wiki/Command_&_Conquer:_Red_Alert_3 3‐й части выпуска «Red Alert» – «Красная тревога» – компьютерной игры «Command and Conquer» – «Командуй и завоёвывай» – столь пародийный, что в русскоязычной среде воспринимается как воплощение западного страха перед непредсказуемыми русскими возрождениями. Послушать (и посмотреть один из эффектных вариантов видеоряда) можно, например, на https://www.youtube.com/watch?v=Kxl_SNgmH1M

36

РВ‐0, РВ‐1 и РВ‐2 были опытными моделями. На них Сикорский с 1906 года отрабатывал решения, затем воплощённые в РВ‐3.

37

Необратимо твердеющий при синтезе (а при значительном нагреве не размягчающийся, но разлагающийся) сополимер фенола и формальдегида (в реакцию должно вступать равное число молекул каждого вида) открыл в 1907 году Лео Бакеланд и назвал в свою честь. Николай II отслеживал его ещё на стадии разработки и сразу взял в оборот как первый промышленный полимер очень широкого назначения. В частности, лучшие фанеры делают из листов шпона, пропитанных фенолформальдегидной смесью, полимеризуемой при нагреве по ходу прессования.

38

То есть основная нагрузка ложится на обшивку, а внутренний набор только страхует её от «хлопунов» – резких провалов при потере устойчивости.

39

Технология производства стекловолокна известна ещё в 1890‐е годы. Николаю II ещё до 1904 года удалось построить кое-какие мощности (плюс базальтового волокна, изготавливаемого аналогично). После РЯВ же производства только расширялись.

40

Абнер Добл (во многих русскоязычных источниках – Добль) при участии своих братьев Джона, Уоррена и Уильяма смог построить один из самых совершенных паровых двигателей в истории (в 1910–1930‐е годы), выпуская на нём элитные автомобили с заоблачными динамическими и эксплуатационными показателями и совершенно невероятным ресурсом механизмов, на фоне ничтожного моторесурса ДВС первой половины XX века. Ключевая особенность их двигателя – компактный паровой котёл высокого давления с малым объёмом рабочего тела. Но он работал на воде. Такой же, только на аммиаке, будет существенно компактнее, легче и эффективнее.

41

Площадь конденсатора определяется отводимым от него потоком тепла (а также скоростью и плотностью обдувающего воздушного потока). Но при меньшем объёме рабочего тела можно использовать трубки потоньше и добиться хорошего теплоотвода при меньших массе и поперечном размере конструкции.

42

Немецкое «Кайзер», как и русское «Царь» – производное от латинского «Caesar», в разные эпохи произносимого и через «К», и через «Ц». Почему ветвь древнего рода Юлиев (по римскому преданию, потомков Юла – одного из спутников успевшего бежать из уже захваченной греками Трои Энея, младшего сына последнего её царя Приама), давшая Риму первого постоянного императора (до него этот титул давали только военачальникам на время командования кампанией и последующего триумфа – парада победы), получила такое прозвище – точно не известно. Версий много. Например, созвучное этрусское «aisar» означает «бог». В Этрурии есть также город Цере – ныне Черветери: отсюда предположение, что некто из Юлиев уехал туда из Рима, что и дало прозвище его потомкам. В любом случае немецкое «Кайзер» соответствует принятому в большинстве европейских языков титулу «Император».

43

Первая индустриализация России начата Алексеем Михайловичем и в полной мере реализована его сыном Петром I Великим. В эти полвека буквально с нуля создана вполне современная по тем годам мануфактурная промышленность, обеспечившая экономически и технически взлёт в Золотой век России – XVIII век. Но дальше Пётр умер и развитие пошло инерционно. Второй индустриализацией занялся Александр II Николаевич в 1860‐е годы, создав современную фабричную промышленность России, начав массово строить железные дороги и прочее. Но взлёт этого этапа упёрся в узость внутреннего рынка: негде развернуться. Из-за чего Россия попыталась закрепиться в Китае с целью превращения его в свою колонию, что вылилось в Русско-Японскую войну. В оригинальной истории Россия её проиграла, что и спровоцировало, по сути, резкое обострение внутренних противоречий её элит. И, как следствие, падение Империи. Здесь же Россия выиграла войну, получив Китай, Корею и Японию себе фактически в колонии, да ещё и прогревалась по схеме Франклина Делано Рузвельта.

44

Фразу «Бог на стороне больших батальонов» мы знаем благодаря Наполеону. Но появилась она куда раньше. Ведь ещё Вольтер, умерший, когда Наполеону было лет девять, возразил на неё: «Бог на стороне не больших батальонов, а метких стрелков». Император принципиально старался избегать концепции «больших батальонов» из-за её категорической разрушительности для экономики и социума. Тот же Наполеон оставил Францию после своего окончательного падения в жесточайшем экономическом кризисе и демографической яме.

45

Такой подход эффективен, когда противника удаётся разгромить достаточно быстро. Например, в Великой Отечественной войне превосходно подготовленные вооружённые силы Германии постепенно «сточились» о менее опытные, но не менее мотивированные и упорные войска СССР, после чего те, набравшись боевого опыта и непрерывно пополняясь через учебные подразделения (даже добровольцев народного ополчения при малейшей возможности направляли на учёбу сроком от месяца до трёх в зависимости от предыдущей военной подготовки, а на фронт отправляли пехоту из гарнизонов, частично заменяемых ополченцами), легко били свежемобилизованные и не имеющие достаточного времени на подготовку (в Германии вследствие ставки только на боевое мастерство уже к началу войны ни в одном роде войск не было существовавших ранее учебных программ продолжительностью менее полугода) силы противника. Николай, зная о таком опыте, сознательно выстраивал свою политику так, чтобы противник оказывался в условиях, позволяющих не затягивать кампанию против него до времени полной его мобилизации, когда слишком возрастает риск подставить специалистов под неумелый, но массированный огонь.

46

Так в обновлённой России именовались генералы и адмиралы, а не члены их штабов.

47

В реальной истории немцы пришли к такому решению по опыту Первой мировой войны и нескольких локальных войн. Правда, они сделали ставку на единый пулемёт – приемлемо лёгкий для использования в качестве ручного и в то же время достаточно прочный и жёсткий для огня со станка с хорошими кучностью и – для длинных очередей – жаростойкостью. В СССР единым стал пулемёт Калашникова 1961 года, а пулемёт Дегтярёва 1927 года работал только как ручной (на его основе в 1939 году Дегтярёв создал станковый пулемёт, но тот оказался непригоден для длинных высокотемповых очередей). Малый по сравнению с лентами немецких пулемётов магазин ДП (47 патронов) привёл к меньшей огневой производительности, вследствие чего наши пехотинцы оказались вынуждены вести винтовочный огонь активнее немцев.

48

В них использовалось много металлических деталей для повышения прочности, лёгкости и надёжности. А, например, колесо стандартного образца шло сразу оснащённое роликовым подшипником качения. Грубым и дешёвым, но одно только это решение повысило удельную эффективность использования повозок благодаря кардинальному снижению силы трения. То есть, по сути, подняло грузоподъёмность повозок.

49

После реформы 1890‐х Лейб-гвардия приведена к общему Имперскому стандарту и теперь полком в ней командовал полковник, а не генерал-майор и уж точно не генерал-лейтенант.

50

Есть трактовка данной пословицы «попал как кур в ощип». Но данная пословица встречается уже в рукописных сборниках допетровского времени и в те годы бытовала только в одной форме: «как кур во щи». Кур – старое название петуха. То есть «попал как петух в щи»: зарезан и сварен для получения традиционного российского блюда – щей.

51

Для немцев особо обидно оказалось то, что всего век назад Варшава принадлежала им. При разделах Польши в 1772–1795 годах собственно польские регионы разобрали Австрия и Пруссия, а Россия взяла себе только земли, входившие в неё до Батыя и даже в XVIII веке населённые в основном русскими. Но на Венском конгрессе 1814–1815 годов при переразделе Европы по итогам войн с Францией Пруссия, изрядно намаявшаяся к тому времени с онемечиванием доставшейся ей части поляков, всучила России Великое герцогство Варшавское. Россия переименовала его в Царство Польское, дала ему конституцию (в самой России созданную почти через век) и связала с собою личной унией: царство считалось формально независимым, но имело того же монарха, что и Россия. Поэтому, кстати, 14 (1 по юлианскому календарю) сентября 1917 года – после постановления Временного правительства о провозглашении России республикой (не дожидаясь созыва Учредительного собрания, уполномоченного решать подобные вопросы) – Польша (и Финляндия, имевшая статус конституционного Великого княжества, связанного с Россией личной унией) оказалась формально независима от России, что и утверждено по итогам Первой мировой войны.

52

В полевой обстановке энергия расходуется заметно быстрее, так что высококалорийная пища оказывается вынужденной необходимостью. Но физическая нагрузка на командира полка – да ещё и в окопной, по сути, войне – куда меньше, чем на рядового в наступлении. Поэтому стандартный армейский паёк и впрямь избыточен для обоих супругов Блоков в описываемый момент.

53

Имеются в виду 7,7‐см полевые пушки FK 96 или их аналоги.

54

По опыту мировых войн установлено: 5 пуль в минуту на погонный метр фронта достаточно, чтобы пехота, атакующая с дистанции 100–150 метров, до подхода к окопам потеряла убитыми и ранеными по меньшей мере 3/4 личного состава, чего достаточно, чтобы штурм захлебнулся независимо от выучки и мотивированности войск. В данном случае дистанция примерно вдвое меньше, но плотность огня существенно выше. Поэтому даже то, что русские войска не укрыты окопами, не помогло немцам.

55

Порядок полевого питания, принятый в германских войсках во Второй мировой войне, предусматривал плотную – и по возможности горячую – еду только вечером, а с утра и в середине дня ели легко и всухомятку. Почти пустые желудок и кишечник чуть безопаснее при ранении в живот: меньше вероятность перитонита. Но такой режим привёл к массовым заболеваниям пищеварительного тракта. Основным средством лечения стало выведение больных во Францию на диетическое питание. Для удобства запасные полки – и даже целые дивизии – формировали там из страдающих одними и теми же расстройствами. В советской пехоте старались обеспечить основные приёмы пищи с утра и по возможности в середине дня, причём с горячими супом и вторым блюдом (в полевых кухнях горячее обычно готовили ещё ночью, чтобы дым не привлёк внимания противника, и сохраняли в котлах кухонь, имевших неплохую теплоизоляцию, или больших металлических термосах, удобных и для переноски пищи на боевые позиции). Доля страдающих расстройствами пищеварения у нас оказалась в разы меньше, чем у противника. Да и перитонита было не больше – благодаря лучше организованной помощи раненым на всех уровнях.

56

Тяжеловооружённые греческие пехотинцы покупали броню и оружие за свой счёт. Так же, как правило, поступали средневековые наёмники. Римские легионеры были на казённом снабжении, но набирались в основном из зажиточных крестьян, а не из городского пролетариата (тех, кто может служить отечеству разве что своим потомством – proles), и по окончании службы получали новые наделы – побольше.

57

Райхсхеер (Reichsheer) – краткое название сухопутных войск – Heer – в эпоху Кайзера. Дословно переводится как Государственные (в русской традиции – Имперские) сухопутные войска. Полное название Deutsches Kaiserliches Heer – немецкие императорские сухопутные войска.

58

На передней стороне гребного винта при достаточной скорости вращения давление падает настолько, что вода вскипает. Мелкие пузыри пара схлопываются, как только поток выносит их в зону, где давление чуть повыше. Это явление называется кавитацией (от латинского cavitas – пустота). Ударные волны, возникающие при схлопывании пузырьков, сильно разрушают поверхность винта. Этого можно избежать защитным резиновым покрытием и/или подбором формы винта, обеспечивающей схлопывание пузырьков уже позади задних кромок лопастей. Но эффективность всё равно падает, поскольку на создание пузырьков уходит ощутимая часть общей энергии, отдаваемой на винт. Поэтому для быстроходных судов воздушные винты оказываются выгоднее: в воздухе пузырьки пара не возникают.

59

На западном направлении – в Лотарингии, Эльзасе, Рейнской области – за многие века войн Франции с различными германскими государствами накопилось столько крепостей, что артиллерия из них после появления бездымного пороха полностью простреливала проходы между ними. На востоке Германии войн было куда меньше, и соответственно многократно меньше оказалась плотность укреплений.

60

В охотничьих гладкоствольных ружьях калибр измеряют числом круглых пуль соответствующего диаметра, отливаемых из одного английского фунта – официально 453.59237 грамма – чистого свинца. На практике обозначение уже давно стало довольно условным: так, 12‐й калибр у разных изготовителей имеет реальный диаметр 18,20–18,93 мм. Это вызвано и применением не чистого свинца, а различных сплавов, и разным устройством гильз. Кроме того, сферические калиберные пули давно вышли из употребления, ибо имеют низкую кучность боя. На практике применяют пули сложной формы с ведущими поясками или дробь разного размера – в данном случае картечь, чьи шарики сходны с пистолетными пулями ещё и по энергии.

61

Кожаный шлем с острым металлическим навершием, напоминающим наконечник пики. Трубчатая часть навершия обеспечивает вентиляцию подшлемного пространства: вентиляционные отверстия перекрываются поворотом внешнего слоя трубки. Лёгок, благодаря многослойности хорошо защищает от сабельных ударов. Разработан Николаем I Павловичем Романовым совместно с придворным живописцем генерал-майором Людвигом Карлом – Львом – Ивановичем фон Киль на рубеже 1830–1840‐х годов. В прусской армии введен указом короля Фридриха Вильгельма IV в 1842 году на основе опытного образца, подаренного его младшему брату Карлу во время его дружественного визита к российскому Императору в 1837‐м.

62

360 Mars (9×26) разработан в конце 1890‐х в Великобритании для экспериментального тяжёлого пистолета Mars конструктора Габбет-Фэйрфакса. По своим боевым характеристикам сопоставим с американским .30 Carbine (дульная энергия более 900 и более 1300 джоулей соответственно), представляя собой по сути уже скорее лёгкий промежуточный патрон (у современных – 1300–2000 Дж), чем тяжёлый пистолетный (у большинства армейских пистолетов и того же Mauser C96 – 400–600 Дж).

63

В нескольких германских языках, включая английский, «-s» – окончание множественного числа. У нас его зачастую воспринимают как часть базовой формы слова. В русский многие английские и/или прошедшие через английский слова вошли во множественном числе: зулус от zulu, бутс от boot, рельс от rail…

64

«Amerika» через «k», потому что песня немецкая – группы Rammstein. Подробнее прочтите в https://ru.wikipedia.org/wiki/Amerika_(песня_Rammstein) и послушайте, например, в https://youtube.com/watch?v=dvzfVQiYEFw

65

К 1914 году грамотность (чтение, письмо, счёт) составила 94 % среди населения от 9 до 60 лет.

66

Стандартный базовый учебный комплект состоял из «Букваря», тетрадей-прописей для освоения русского письма, «Хрестоматии» для основ чтения, учебников «Русский язык», «Арифметика», «Основы естествознания» и подарочной книги выпускнику начальной школы «Краткий курс истории России». Этот комплект печатался за счёт государства и бесплатно предоставлялся каждому подданному Российской Империи, вне зависимости от возраста. Также он активно утекал за пределы России в ассоциированные регионы, выступая своеобразным инструментом влияния.

67

В нашей литературе этих персонажей англосаксонского фольклора (в других германских языках – цверги) чаще именуют гномами, хотя это слово стало популярно благодаря средневековым алхимикам и означало у них не рудокопов, а элементалей – духов стихии – Земли.

68

Заднее шептало фиксирует затвор в открытом положении. Выстрел происходит сразу после его прихода в переднее – закрытое – положение: зачастую ударник связан с затвором жёстко и накалывает капсюль ещё до того, как затвор ударит по заднему срезу ствола. В любом случае движение затвора изрядно сотрясает всё оружие. Переднее шептало фиксирует отдельный ударный механизм, и выстрел происходит уже после того, как затвор дойдёт в закрытое положение и успокоится там.

69

При обычных сочетаниях скорострельности ручного автоматического оружия и его сотрясения отдачей не более трёх пуль укладываются в габариты туловища человека на дистанции до 200–300 метров.

70

Техническая скорострельность (при стрельбе непрерывной очередью без смены магазина) ППШ – 1000 выстрелов в минуту. Это приводит к быстрому расходованию боезапаса, но во многих обстоятельствах полезно. По сходной причине немецкий единый пулемёт MG42 (и его современный вариант MG3) имеет темп стрельбы 1200–1800 выстрелов в минуту (в комплект поставки входят два затвора разной массы: с тяжёлым темп ниже). Во многих станковых пулемётах есть переключатели темпа стрельбы (в советском ДС – Дегтярёв станковый – 1939 года 600 выстрелов в минуту при огне по наземным целям и 1200 по воздушным). Впрочем, в большинстве пистолетов-пулемётов (да и обычных пехотных пулемётов) техническая скорострельность 400–600 выстрелов в минуту: боевой опыт показал, что в обычном пехотном сражении (не у штурмовых групп, как в данном случае) этого хватает.

71

Kurz – короткий. 1909 джоулей при стрельбе из нижеупомянутого Sturmgewehr. Для сравнения: советский патрон 7,62×39 – точнее, 7,62×38,7 – развивает в автомате Калашникова разных модификаций до 2000 Дж, а в более длинноствольных видах оружия до 2200 Дж; американский патрон 5,56×45 – в зависимости от длины ствола – 1560–1890 Дж; советский патрон 5,45×39 – точнее, 5,45×39,82 – 1143–1528 Дж.

72

Говорил наш герой, а сам вспоминал: до чего довела излишняя сердобольность оригинального Николая II, ставившего семью и личные рефлексии выше дела.

73

В единице массы пищи для человека меньше энергии, чем в такой же единице массы моторного топлива. Но КПД пищеварительной системы и мышц заметно выше, чем тогдашних тепловых двигателей.

74

Император продолжал внедрять концепцию «стандартного контейнера» для железнодорожного, автомобильного и корабельного транспорта. Начал ещё в 1890‐е и продолжал с упорством барана. Что дало свои плоды, аукнувшиеся радикальным ростом объёмов перевозок. Ведь раньше перегружать массу товаров нужно было вручную, что требовало армий грузчиков, а те были не всегда и не везде. Из-за чего корабль мог совершать переход за неделю и три недели стоять в порту на разгрузочно-погрузочных работах. А теперь один подъёмный кран на транспортном узле за восьмичасовую смену делал работу значительно большую, чем несколько сотен рабочих. Из-за чего перегрузки «автомобиль – поезд», «автомобиль – корабль» и «поезд – корабль» стали очень быстрыми.

75

Чтобы более полно использовать энергию пара, созданы машины тройного расширения: пар, сработав в сравнительно тонком цилиндре высокого давления, поступает в цилиндр потолще – среднего давления, а оттуда в самый толстый – низкого. Это компактнее, чем создавать цилиндр такой длины, чтобы в нём одном пар расширился от изначального давления в котле до атмосферного. V‐образная машина содержит по паре цилиндров каждой из трёх ступеней.

76

Львиную долю энергии, не использованной внутри ДВС, уносят выхлопные газы. Паровые же агрегаты – хоть поршневые, хоть турбинные – работают, как правило, по замкнутому циклу, и всю неиспользованную энергию приходится отдавать в окружающую среду через конденсатор. Поэтому он при равной мощности агрегата в несколько раз больше, чем вся система охлаждения ДВС, включающая масляный радиатор и оребрение воздушного охлаждения или радиатор водяного.

77

Ещё в начале XX века на большинстве предприятий все станки приводились в действие ремнями, переброшенными через шкивы на валу, проходящем через весь цех и вращаемом паровой машиной за стеной цеха. Не говоря уж об изрядных потерях на скольжение ремней по шкивам и частых остановках вследствие разрывов ремней (или попадания масла на ремень, отчего он начинал проскальзывать), система крайне опасна для работников: прикоснёшься к ремню – и он что-то тебе оторвёт. Но главное – для простейшей перестановки станков нужно переделать полцеха. Индивидуальный привод каждого станка электромотором несравненно удобнее и надёжнее.

78

В реальной истории к началу Первой мировой войны австрийская – в основном чешская – военная промышленность для сухопутных войск количественно уступала немецкой, французской и русской, а качественно – разве что немецкой, и то далеко не во всем.

79

Екатерина Семёновна Сванидзе в этой реальности не умерла в 1907 году от тифа, а тут выжила. Да и сам Джугашвили в целом держался осторожнее. Ему «повезло». Император приглядывал за этим необычным грузином и постарался направить его работу в конструктивное русло. Поэтому помог тому организовать Имперский профсоюз рабочих под его личным патронажем, занятый независимым аудитом условий труда на местах. Вот на каком-то этапе Джугашвили пришлось идти в Имперское ополчение, чтобы обрести статус Имперского гражданина. А потом и в Имперскую гвардию нижним чином, дабы выбрать ценз государственной службы и вернуться к своим профсоюзным делам уже в новом ключе. Нижним чином, чтобы быстрее и проще.

80

Размер зоны разрушений примерно пропорционален кубическому корню из энергии взрыва. Поэтому при прочих равных условиях выгоднее одну и ту же массу взрывчатки распределить между многими малыми зарядами, а не вкладывать в одну точку. Но каждый взрыв должен превысить прочность мишени. Скажем, для разрушения обычного европейского 3–5-этажного жилого дома постройки 1830–1930 годов, как правило, хватает авиабомбы массой около 100 кг. Но если вместо неё сбросить на тот же дом 100 бомб по 1 кг, развалится разве что чердак и, возможно, потолок верхнего этажа. На крепостные сооружения рубежа XIX–XX веков бессмысленно бросать бомбы весом менее 500 кг. Бомбы же весом более 2000 кг гарантированно сносят в такой крепости всё, во что попадут, но 20 000 кг уже заметно избыточны там: их имеет смысл применять против сооружений покрупнее – вроде плотин. Зато психологический эффект более чем убедителен: достаточно взглянуть на фотографии разрушенных фортов, чтобы захотелось быть от них как можно дальше.

81

См. «Безумный Макс», том 4, часть 1, глава 7. Песню можно послушать, например, на https://youtube.com/watch?v=1MbeueyHPpk или (заодно прочитав текст) на https://reproduktor.net/gruppa-knyazz/normanny/

82

В европейской традиции было разделение на «хорошую» войну и «плохую» (der boese Krieg). В «хорошей» старались сохранить лицо, соблюдать правила и обычаи войн. «Плохую» вели с особой жестокостью. Типичным примером «плохой» войны является составная часть Второй мировой – Великая Отечественная.

83

Во Второй мировой войне орудия калибра 37–40 мм составляли основную массу противовоздушной обороны на фронтах и флотах: при тогдашних бомбовых прицелах работать по малоразмерным целям или окопам первой линии можно было с пикирования, когда траектория бомбы близка к траектории самого самолёта, или в лучшем случае с высоты 1–2 км.

84

В реальной истории эту технологию начали использовать в 1970‐х в СССР. Зимой керосин охлаждается в верхней части трубы, уплотняется, опускается, вытесняя наверх более тёплый и поэтому менее плотный, и промораживает грунт вокруг сваи. Летом же тёплый керосин остаётся наверху, а собственная теплопроводность и керосина, и металла достаточно мала, чтобы грунт вокруг нижней части сваи успел разогреться до оттаивания.

85

Перед остриём трещины действует растягивающее напряжение вдоль неё, равное, по расчётам английских прочнистов конца 1960‐х годов, 21 % напряжения, растягивающего стороны самой трещины. Поэтому, если прочность границы основного и армирующего хрупких материалов равна 1/5 прочности основного материала, то трещина притупляется и её развитие прекращается. Примерно таким же образом тормозится трещина в пластичном материале, если его деформация начинается при 1/5 от предела прочности на разрыв. Книгу одного из участников этого исследования Джеймса Эдварда Гордона «Почему мы не проваливаемся сквозь пол» можно найти, например, на https://dwg.ru/dnl/2567 (заодно стоит прочесть его же книгу https://dwg.ru/dnl/2562 «Конструкции, или Почему не ломаются вещи»). В данном случае трещины, начинающиеся в бетоне, останавливаются на границах бесчисленных базальтовых волокон и не достигают заметного размера. Остаётся покрыть бетон обмазкой из того же битума, чтобы в микротрещины не попадала вода, расклинивающая их при замерзании – и фундамент простоит многие века.

86

На современных атомных подводных лодках, как правило, один большой винт на конце каплеобразного корпуса: так выгоднее, когда лодка почти постоянно под водой. На лодках дизельных, движущихся в основном в надводном положении, диаметр винта должен быть меньше, да и обводы корпуса более приспособлены к ходу на границе двух сред. Поэтому там целесообразны два винта бок о бок.

87

В читанном главным героем до попадания в конец XIX века цикле романов Джорджа Мартина «Песнь льда и пламени» кхалы – вожди народа дотракийцев (сам Мартин придумал лишь несколько слов их языка, а полную разработку провели в ходе экранизации «Игра престолов»), кхалиси – их жёны. Дейенерис Таргариен, ставшая женой (а потом вдовой) вождя Дрого, совершила столько волшебств, подвигов и злодеяний, что, говоря «кхалиси» без уточнения имени, обычно имеют в виду именно её – что и подчёркивают заглавной буквой.

88

В реальной истории таков был межремонтный ресурс большинства моторов для истребителей к началу Второй мировой войны. А, например, советский двигатель ВК‐107 – конечный результат многоэтапной глубокой модернизации под руководством Владимира Яковлевича Климова французского Hispano-Suisa 12ybrs – при номинальной мощности 1450 л.с. (у прототипа 1934 года – 860, а у лучшей французской модификации 1939‐го – 1000) и взлётной (до 5 минут подряд с последующей работой не выше номинала не менее 5 минут подряд) 1650 имел к концу войны моторесурс 20 часов, чего считалось в целом достаточно, ибо далеко не каждый истребитель мог столько провоевать без повреждений.

89

Обычно это фигурный кулачок, связанный с коленчатым валом двигателя. Он блокирует спусковой механизм в моменты, когда выстрел может угодить в лопасть винта, или, наоборот, нажимает на спуск, когда выстрел гарантированно пройдёт между лопастями. Но тонкостей и в механике взаимодействия кулачка со спуском, и в синхронизации его именно с положением лопастей столько, что в реальной истории от замысла до первого осуществления в 1916 году на фабрике нидерландского конструктора Антони Фоккера прошло около года – и это в разгар войны, когда умственное напряжение заметно ускоряет прогресс! Правда, ещё в 1915 году французский теннисист и лётчик-истребитель Ролан Гарро (в его честь назван открытый чемпионат Франции по теннису) установил сзади на лопастях – напротив ствола пулемёта – броневые пластины, направленные под углом 45° к траектории пуль. Основная масса пуль пролетала между лопастями, а те, что всё же попадали, отражались вбок – под углом 90°. Но такая конструкция легко пробивается даже пулями с твёрдым сердечником, не говоря уж о разрывных или зажигательных, да и бесполезный расход боезапаса неприятен. Потому, собственно, когда немцы пригрозили Фоккеру, что не будут покупать у него истребители, не способные стрелять через плоскость винта, ему и пришлось придумать синхронизатор.

90

В Первой мировой войне чаще применялся строй клином: ведущий и два ведомых. По части управления и командования в бою 2–3 подчинённых на одного руководителя оптимальны – особенно при хорошей связи. Но по мере роста скорости всё чаще ведущий при манёвре оказывался на пути одного из ведомых, вынуждая того нарушать строй и препятствуя оказанию им помощи ведущему. В начале гражданской войны в Испании – в 1936 году – немцы полностью перевели свою истребительную авиацию на действия парами. В СССР учли многие иные особенности воздушного опыта противника, но на пары перешли только в 1942–1943 годах. В бомбардировочной авиации тройки сохранились по обе стороны фронта до конца войны: так удобнее защищать друг друга пулемётами в поворотных установках, а манёвры бомбардировщиков достаточно плавны, чтобы не препятствовать соседям.

91

В первые годы ПМВ истребители не называли истребителями, именуя просто «пулемётный самолёт» или «самолёт с пулемётом». В России термин «истребитель» уже введен Императором, в Европе ещё нет.

92

Георг Фридрих Филипп фрайхерр (дословно – свободный господин: титул, равноценный французскому «барон») фон Харденберг (1772–1801) – романтик под псевдонимом «Новалис» – в 1798‐м написал: «Ваша так называемая религия действует как опий: она завлекает и приглушает боли, вместо того чтобы придать силы». Маркс пересказал кратко: «Религия – опиум народа». Кто добавил в эту фразу слово «для» – неизвестно. До конца XIX века в распоряжении медицины почти не было иных обезболивающих. Только после их появления опиум стал восприниматься исключительно как одурманивающее средство. Хотя и морфин – главный его действующий компонент, и некоторые производные морфина по сей день применяются как сильные обезболивающие на крайний случай.

93

Перефразировка одного из призывов Великой Французской буржуазной революции: удавить последнего короля кишкой последнего попа.

94

Церкви, сформировавшиеся до Никейского собора 322–323 годов, где завершено формулирование христианского канона. Они придерживаются некоторых догматов, на соборе признанных неканоническими, а то и еретическими. Тем не менее из почтения к усилиям организаторов этих церквей признано, что для их адептов данные догматы не препятствуют спасению души. Например, Армения первой – ещё в 301 году – признала христианство государственной религией, но в монофизитской (от греческого «монос физис» – одна природа) версии: по ней Христос имеет одну – божественную без примеси человеческой – природу. В никейском каноне Христос имеет две природы – божественную и человеческую, причём они в нём нераздельны – каждое деяние порождено их взаимодействием – и неслиянны – в каждом деянии можно различить божественный и человеческий мотивы. Но для армян (а также коптов – потомков доарабского населения Египта – и ещё нескольких народов), остающихся в лоне церкви своих предков, монофизитство душеспасительно в той же мере, в какой дифизитство для прочих христиан.

95

Дохристианский Рим подыскивал богам завоёванных племён аналоги в своей мифологии (так, греческие мифы состыковались с римскими почти дословно, ибо к моменту возвышения Рима значительная часть Италии уже была населена греками или потомками их браков с местными жителями), а если приемлемого соответствия не обнаруживалось, просто включал новых богов в свой реестр. Войны с новыми противниками начинались с обряда эвокации – призывания: римские жрецы и полководцы, стоя у границы, торжественно обещали богам противника уважение со стороны римского народа и сохранение всех обрядов и жертвоприношений, за исключением человеческих (те ещё у этрусков – от них Рим заимствовал немало культурных явлений, хотя даже не изучил их язык – трансформировались в гладиаторские бои, уже не воспринимаемые как религиозные церемонии).

96

Строго говоря, иудаизм, ислам и христианство считают единственным одного и того же бога, описанного в первых пяти книгах Ветхого Завета. Но полагают исходящими от него столь разные указания (сверх десяти заповедей, снесённых Моисеем с горы Синай на двух каменных плитах) и приятными ему столь разные обряды, что даже наличие общего первоисточника не привело к согласию между ними. Что и говорить о религиях, восходящих к иным традициям!

97

Ещё Спиноза показал: если бог всемогущ и тем самым бесконечен, то возможно бесконечно много равно боговдохновенных религий. Краткое рассуждение на ту же тему http://odnako.org/blogs/edinstvenniy-bog-bolshe/ «Единственный бог больше» Николай в принципе мог успеть прочесть до попадания в конец XIX века.

98

На 4‐м Вселенском соборе в 451 году введен Иерусалимский патриархат. Следующий – Грузинский – возник только в конце X века. Поэтому 5 патриархатов – Римский, Константинопольский, Александрийский, Антиохийский, Иерусалимский – более пяти веков воплощали всю полноту католической ортодоксии (в переводе с греческого – всеобщего православия) и по сей день рассматриваются как ярчайшее осуществление христианской традиции.

99

Декреталия – постановление папы, оформленное в виде послания конкретному адресату (в отличие от буллы, адресованной Городу – то есть Риму – и миру). Первый сборник декреталий записал Дионисий Малый в начале VI века. В конце VII века издан сборник, приписанный Исидору Севильскому, где подборка Дионисия Малого заметно дополнена, в том числе непапскими сочинениями, обосновывающими многие претензии. В середине IX века на основе этого сборника в Реймской епархии выпущен новый – с новыми подделками. Всего их набралось 35. Их подложность надёжно доказана в нескольких трудах второй половины XVI века.

100

В этой главе в большом количестве использованы фрагменты диалогов из фильма «Револьвер» Гая Ричи – как в точной передаче, так и в адаптированной.

101

«Великая сотня» – официальный публичный документ, определяющий строгий порядок престолонаследия.

102

В оригинальной истории первые гусеничные бронемашины британцы назвали танками – цистернами – для противодействия германской разведке, дабы их перевозка не отличалась от обычных железнодорожных цистерн (под брезентовыми накидками они и выглядели похоже). Здесь же Император пошел иным путём для получения привычного ему названия.

103

В 1882 году Роберт Аббот Гадфилд начал производить сталь с весьма высоким – 11–14,5 % – содержанием марганца (и 0,9–1,3 % углерода). Она допускает большую пластическую деформацию, что позволяет штамповать из неё конструкции сложной формы вроде армейских шлемов и кирас. В то же время она хорошо держит ударные нагрузки, причём под ними наклёпывается – твердеет. В частности, из неё делают эффективные камнедробилки. Гусеницы из такой стали выдерживают не десятки (как обычные высокоуглеродистые), а тысячи километров пробега. В реальной истории переход на такие гусеницы во второй половине 1930‐х годов позволил отказаться от колёсно-гусеничных систем, где гусеницы использовались только на пересечённой местности и/или в бою, а дальние пробеги шли на колёсах.

104

Попеременная подача пара по обе стороны поршня повышает мощность почти вдвое. Почти – потому что с одной стороны часть цилиндра занята штоком, связанным с поршнем и выходящим из цилиндра через уплотнение, выводя усилие на шатун. В двигателях внутреннего сгорания двойное действие употребляется существенно реже, чем в паровых, в основном из-за большей термической нагрузки на уплотнение.

105

Котлы высокого (и сверхвысокого) давления с малым рабочим телом впервые реализованы братьями Добл в 1920‐х. В любой момент времени в котле всего несколько граммов рабочего тела, что делает его безопасным (в плане взрыва): слишком мало энергии запасено в этих граммах. Другое следствие такой конструкции – очень быстрый прогрев и запуск всей системы, так как столь малая порция рабочего тела, попадая в испаритель, быстро испаряется и перегревается. Так, совершенно остывший котёл авто братьев Добл, простоявшего ночь в холодном гараже, позволял хоть как-то ехать уже после 30 секунд прогрева.

106

Данная форма мракобесия началась ещё в XX веке, задолго до нынешней истерии вокруг технологии пятого поколения – 5G.

107

В 1271 году султан Египта Бейбарс I отправил в Крак-де-Шевалье – технически неприступную крепость крестоносцев на Ближнем Востоке – подложное письмо от имени графа Триполи с приказом сдаться. 8 апреля гарнизон подчинился.

108

В 1714 году курфюрст Ганновера стал королём Британии Георгом I. С тех пор и до воцарения 20 июня 1837 года королевы Виктории – последнего в Британии короля из Ганноверской династии – Ганновер был в личной унии с Британией. Виктория утратила власть над Ганновером потому, что в большей части германских государств, в том числе и в Ганновере, править могли только мужчины. Поэтому престол получил её дядя Эрнст Август I, и прямая связь со следующей династией – Саксен-Кобург-Гота по мужу Виктории саксонскому принцу Альберту – прервалась. Тем не менее захват Ганновера в описанных обстоятельствах мог считаться правомерным воссоединением земель, поскольку в самом Ганновере династия оказалась умалена при его вхождении в объединённую Германию.

109

На заре Римской Империи такова была обычная практика: император отбирал лучшего (в его поле зрения) преемника и официально усыновлял его. В какой-то мере она сохранялась и в Византии, но заметно реже.

110

Дело не только в организационных проблемах. Французская кораблестроительная школа – крайнее выражение общего для французских инженеров тяготения к эффектным (порою весьма элегантным, но чаще неестественно вычурным) решениям, сложным в осуществлении и зачастую обладающим множеством непредвиденных и в основном неприятных побочных эффектов. В реальной истории замечательным примером сопоставления школ стали построенные для Российского Императорского флота почти одновременно по сходным спецификациям броненосцы – американский «Ретвизан» и французский «Цесаревич».

111

Ин Чжэн, известный также как Цинь Ши Хуан-ди, стал первым Императором Китая, впервые в истории объединившим его в единое государство. Объединение стало возможным через завоевание Ин Чжэном всех своих цивилизованных соседей и подчинение их своей воле.

112

Империя Цинь погибла через 4 года после смерти ее первого монарха… но лишь для того, чтобы практически сразу возродиться под правлением новой династии, продержавшейся 4 века.

113

В тогдашней – третьей – конституции Франции президент избирался парламентом и обладал в основном церемониальными функциями, не имея возможности напрямую вмешиваться в работу правительства, также формируемого парламентом. Правда, президент председательствовал на заседаниях кабинета министров. Протоколы заседаний не велись, кабинеты сменялись часто ввиду изобилия партий и проистекающей из этого неустойчивости коалиций, так что зачастую только президент мог объяснить новым министрам причины принятия старых решений. Поэтому его неофициально называли памятью республики.

114

Племя пруссов относится к балтской языковой группе. Из неё дошли до наших дней диалекты, сформировавшие современные латышский и литовский языки. Среди вымерших балтских языков известнейшие – прусский и ятвяжский. Есть также теория образования славянской группы языков в III–IV веках смешением в разных дозах балтских языков с иранскими (из них сейчас распространены собственно иранский и осетинский, а известнейшие среди вымерших – скифские).

115

Аахен часто служил столицей франкских королей. В 807 году Карл Великий сделал его столицей своего государства – возрождённой Империи Запада.

116

Основная масса существовавших к моменту распада западной части Римской империи предков современных французов – галлы – относится к кельтской языковой группе. Но франки, давшие название стране и народу, – германцы. Язык же образовался на основе латыни со сравнительно небольшими кельтскими и германскими вкраплениями просто потому, что к моменту франкского нашествия на Галлию и большинство кельтов, и многие германцы достаточно долго прожили под властью Рима и худо-бедно владели латынью.

117

Значительная часть экзотических блюд появляется на почве длительного голода. Кому придёт в голову на сытый желудок пробовать улиток или заплесневелый сыр?

118

По меньшей половина живших к моменту формирования империи Карла Великого предков немцев, живших к моменту данного разговора, – славяне. Но единственное в Германии Вильгельма II славянское племя, сохранившее родной язык и самосознание, – сербы, живущие в области Лужица (в немецком произношении – сорбы и Лаузен соответственно) на территориях Саксонии, Бранденбурга и Нижней Силезии. Крупнейшие сейчас города – Хотебус (Котбус) и Будышин (Бауцен). В VII веке область входила в древнейшее известное славянское государство Само, простиравшееся также на часть земель нынешних Чехии и Нижней Австрии.

119

К моменту данного разговора большинство формально независимых латиноамериканских государств были под финансовым контролем Великобритании, а политически полностью подчинялись США.

120

В 1904 году Николай Александрович короновался по византийскому обряду и короновал Клеопатру как свою соправительницу.

121

В описываемый момент юг Польши с первой её столицей – Краковом – ещё числился австрийской собственностью. Австрии же принадлежали западные русские земли по обе стороны Карпатских гор, где к тому времени уже полвека шла жёсткая кампания дерусификации под польским лозунгом «Украина – не Россия».

122

С сифилисом научились бороться задолго до появления антибиотиков. Ещё в конце XIX века появились препараты на основе йода, задерживающие развитие сифилиса до степени, почти равноценной излечению: их по сей день применяют для большей эффективности работы других лекарств против него. Первое прицельное средство, уничтожающее возбудитель сифилиса и почти безвредное для человека, разработал в 1907 году Пауль Эрлих. Результат своего 606‐го эксперимента он назвал сальварсан – спасительный мышьяковый. Лечение сифилиса стало довольно быстрым и стопроцентно надёжным. Правда, у сальварсана есть несколько противопоказаний, в связи с чем тот же Эрлих доэкспериментировался до препарата 914 – неосальварсана – с существенно меньшим спектром расстройств организма, при которых применение нежелательно. Прочие известные к тому времени заболевания, передаваемые половым путём, тоже неплохо излечимы тогдашними средствами. Другое дело, что любые лекарства от любых болезней желательно применять чем раньше, тем лучше, ибо не все повреждения организма болезнью быстро и полно заживают после исцеления. В данном случае Николаю Александровичу ничто не грозит, если он не слишком отложит обращение к врачу. А вот в душевном здравии партнёрши он пока вряд ли уверен, ибо не знает, сколько времени она проболела, а достаточно длительный сифилис, помимо прочего, повреждает нервы, включая спинной и головной мозг.

123

В республиканскую эпоху в Риме старались управлять коллегиально. В частности, консулов – высших руководителей – избирали парами: обычно по одному от патрициев и плебеев. В это слово даже входит «con» – «вместе». Должность консула сохранилась и в имперское время: одним из двоих консулов был император. Официально консульство упразднено в 705 году – через 229 лет после падения Рима.

124

Обручение – не заключение брака, а только официальное признание намерения заключить его в дальнейшем.

125

Обручальное кольцо заменяется венчальным в момент заключения брака. Сейчас, когда официальное обручение не практикуется, обручальным обычно называют венчальное кольцо.

126

Персонажи примерно 1300 комиксов Чарлза Сэмюэла Аддамса (7 января 1912 – 29 сентября 1988 года), созданных им в стиле чёрного юмора с 1938 года до самой смерти. Обладают множеством сверхъестественных способностей, не чувствуют боли, не поддаются повреждению и смерти, а потому увлечены разнообразным садомазохизмом и страстью к разрушению, но совершенно не понимают, насколько пугают окружающих. Стали героями уже четырёх кинофильмов, трёх сериалов, двух анимационных сериалов, одного полнометражного анимационного фильма, двух видеоигр.

127

Марта Ришар – реальный исторический персонаж. Родилась 15 августа 1889 года в Нанси (Лотарингия, в тот момент в очередной раз – с 1871 года – принадлежавшая Германии) в семье Луи и Мари-Элизабет Бетенфельд. В 1904 году впервые сбежала из дома, но её вернула полиция. В 1905 году второй раз сбежала из дома, после чего её продал в солдатский бордель её возлюбленный. Там в 16 лет она заразилась сифилисом и сбежала в Париж, где вылечилась от него. Работая шлюхой в «общественных банях», встретила среди клиентов состоятельного парижанина Анри Ришара, ставшего её первым мужем. Переехала к нему в дорогой особняк. Увлеклась авиацией. Стала 6‐й француженкой, получившей лицензию пилота, и муж подарил ей самолёт. В 1913 году потерпела аварию и три недели пролежала в коме, но придя в себя, увлечение не бросила. Её муж Анри погиб под Верденом, после чего Марта пошла служить во французскую разведку, где, отличившись, стала героем войны. В 1926 году вышла замуж второй раз – за англичанина Томаса Кромптона – и некоторое время жила в Великобритании. В годы Второй мировой войны Марта была одним из лидеров французского Сопротивления. Разоблачена и схвачена, но чудом избежала казни: из-за окончания войны её просто не успели казнить. В 1946 году протолкнула во Франции закон, закрывший бордели, где нещадно эксплуатировали женщин как рабынь. Умерла 9 февраля 1982 года на 93‐м году жизни.

128

Прадед Франца Ксавера Иосифа – Франц Антон – в 1816‐м прибавил к своей фамилии Конрад полученный от жены титул – граф фон Хётцендорф: её мужская родня, обладающая правом на этот титул, вымерла.

129

В реальной истории он стал фельдмаршалом только 25 ноября 1916 года.

130

София Мария Йозефина Альбина, дочь графа Богуслава Хотек фон Хотков унд Вогнин, с 1 июля 1900 года супруга Франца Фердинанда (брак признан морганатическим, то есть София не обрела титул эрцгерцогини, а их общее потомство не включено в систему престолонаследия), с 1907 года светлейшая герцогиня Хохенберг (по-немецки – высокая гора), и этот титул дети получили.

131

Галицко-Волынское княжество Руси и Краковское воеводство Польши, войдя в Австрию, стали королевством Галиции и Лодомерии. Название «Лодомерия» – от латинизированной формы названия города Владимир-Волынский, бывшего столицей собственно Волыни. Та примерно соответствует современным Волынской (со столицей Луцк) и Ровенской областям, но в разное время включала ещё запад Житомирской области, север Тернопольской и Хмельницкой, восток Люблинского воеводства.

132

Полностью – София Мария Франциска Антония Игнатия Альберта.

133

Идею отделения украинцев от остальных русских впервые отчётливо сформулировал в 1864 году польский историк и политик (а под конец жизни ещё и священник) Валериан Калинка. С конца 1860‐х годов австрийские власти активно её поддерживали, финансируя и продвигая карьерно тех русских, кто соглашался отречься от этого названия, и всячески ущемляя (в реальной истории – включая физическое истребление в концлагерях Талергоф и Терезин в ходе Первой мировой войны) тех, кто сохранял самоназвание «русин» и поддерживал связь с остальным русским народом. Поэтому независимо от того, как сам Николай Александрович относился к сепаратизму, он употребил термин, понятный и привычный его собеседнику. В данном случае речь идёт о Подкарпатской Руси на западном склоне Карпатских гор – нынешней Закарпатской области (со столицей Ужгород).

134

Имя роду дал горный замок Хабихтсбург – Ястребиная крепость. Именно оттуда его владельцы стали заметно для окружающих вмешиваться в их политику, постепенно подчиняя, а потом и присоединяя их.

135

Дословный перевод: полководец, возглавляющий поход против северо-восточных варваров. С 1192 года – наследственный (хотя и подтверждаемый формально Императором для каждого нового наследника) титул военного правителя страны. В быту сокращено до сёгун – полководец. В 1192–1867 годах именно сёгуны обладали всей полнотой фактической власти, а Император (точнее, Тэнно – небесный хозяин) исполнял только ритуальные обязанности.

136

Дословный перевод: просвещённое правление. Девиз правления (от обретения всей полноты власти 23 октября 1868 года до смерти 30 июля 1912 года) Императора Муцухито. Титул он унаследовал 30 января 1867 года, но ему пришлось завершать гражданскую войну между сторонниками перемен, группировавшимися вокруг сёгуна, и приверженцами традиций, формально требовавшими восстановления императорского полновластия.

137

Исторический регион, охватывающий юг Франции от Атлантики до Альп, включая несколько долин в Альпах, ныне принадлежащих Италии, и участок испанских Пиренеев. Зона распространения окситанского языка, сходного с каталонским. По площади около трети современной Франции. Крупнейшие города – Бордо, Лимож, Марсель.

138

Часть нынешней Италии к северу от главных альпийских перевалов и на северном побережье Адриатического моря в разное время входила в Австрию. Почти вся она в 1859 году отвоёвана Францией при поддержке королевства Сардиния. Король Сардинии получил эти земли, а заодно и неформальное разрешение объединить под своей властью всю Италию, в обмен на передачу Франции своих западных владений – герцогства Савойя, откуда и пошла эта династия, и графства Ницца. Некоторые пограничные регионы тогда остались в Австрии, а в Италию вошли только по результатам Первой мировой войны.

139

Мир вообще никогда не остаётся прежним. Он меняется постоянно, и вернуть его в прошлое состояние невозможно. Даже Бурбоны, в 1814 году вернувшиеся во Францию в обозе антинаполеоновской коалиции, хотя, по слову современника (так вроде бы первым – в 1796 году – сказал о роялистах адмирал де Пана), «ничего не забыли и ничему не научились», не смогли вернуть былые порядки: даже слабая попытка напомнить о них обернулась Ста днями Наполеона в 1815‐м, а желание Карла X усилить цензуру в 1830‐м вызвало революцию с воцарением младшей ветви Бурбонов – Орлеанов, причём новый король, чтобы подчеркнуть разрыв с прежней традицией, назвался не Людовик XIX, а Луи Филипп. Впрочем, и его свергли в 1848 году – опять же за желание меняться медленнее, чем мир. Тем не менее выражение «мир уже не будет прежним» достаточно популярно – как выражение удивления скоростью перемен.

Content

Михаил Ланцов
Николай Хмурый. Западная война

Предыстория

Пролог 1914, март, 26, Сочи

Часть 1 Veni

Глава 1 1914, апрель, 1, Санкт-Петербург

Глава 2 1914, апрель, 4, Бреслау

Глава 3 1914, апрель, 4–5, где-то на Восточном фронте

Глава 4 1914, апрель, 11, Балтийское море

Глава 5 1914, апрель, 12, Санкт-Петербург – Берлин

Глава 6 1914, апрель, 13, Санкт-Петербург

Глава 7 1914, апрель, 13–15 Восточная Пруссия

Глава 8 1914, апрель, 17, Пиллау

Глава 9 1914, апрель, 21, Кёнигсберг и его окрестности

Глава 10 1914, апрель, 22–24, где-то в Западной Пруссии

Часть 2 Vidi

Глава 1 1914, апрель, 28–29, Перемышль

Глава 2 1914, май, 2, Санкт-Петербург

Глава 3 1914, май, 6, Берлин

Глава 4 1914, май, 8, Вильгельмсхафен

Глава 5 1914, май, 11, окрестности К ёнигсберга

Глава 6 1914, май, 14, Москва

Глава 7 1914, май, 22–26, Западная Пруссия

Глава 8 1914, май, 28, Берлин

Глава 9 1914, июнь, 2, Санкт-Петербург

Глава 10 1914, июнь, 6–8, Восточная Померания, Потсдам

Часть 3 Vici

Глава 1 1914, июнь, 10, Рейнская область

Глава 2 1914, июль, 11, Лондон

Глава 3 1914, июнь, 16, Санкт-Петербург

Глава 4 1914, июнь, 22, Санкт-Петербург

Глава 5 1914, июля, 1, окрестности Лауэнбурга

Глава 6 1914, июль, 1, Лондон

Глава 7 1914, июль, 12, Берлин

Глава 8 1914, июль, 15, Санкт-Петербург

Глава 9 1914, июль, 15, Аахен

Глава 10 1914, июль, 25, Санкт-Петербург

Эпилог 1914, декабрь, 26, Санкт-Петербург

Сноски