Кэтрин Мерридейл

Ленин в поезде

Catherine Merridale's

Lenin on the Train

Перевод с английского под редакцией Александра Турова

© Catherine Merridale, 2016

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

1. Квартира Елизаровых

2. Петропавловская крепость

3. Особняк Кшесинской

4. Сампсониевский мост

5. Литейный мост

6. Финляндский вокзал

7. Тюрьма “Кресты”

8. Арсенал

9. Адмиралтейство

10. Зимний дворец

11. Эрмитаж

12. Британское посольство

13. Французское посольство

14. Артиллерийские казармы

15. Павловские казармы

16. Марсово поле

17. Михайловский театр

18. Редакция “Правды”

19. Здание Главного штаба

20. Гостиница “Астория”

21. Юсуповский дворец

22. Мариинский дворец

23. Гостиница “Европейская”

24. Казармы Литовского полка

25. Казармы Волынского полка

26. Казармы Преображенского полка

27. Таврический дворец

28. Смольный институт

29. Квартира Аллилуевых

30. Знаменская площадь

31. Николаевский вокзал

32. Царскосельский вокзал

33. Казармы Измайловского полка

Введение

Массам надо всегда говорить всю правду до конца, правду неприкрашенную, не боясь того, что эта правда отпугнет их.

Н. К. Крупская

Томас Кук сказал лет сто пятьдесят назад, что на Земле есть три места, которые нужно увидеть каждому, кто отправился в путешествие вокруг света: одно – это крепость Тимбукту в Сахаре, второе – старый Самарканд, а третье – Хапаранда в Швеции. Кука этот крошечный городок пленил, очевидно, северным сиянием. Сама Хапаранда могла гордиться разве что пиратским прошлым, но такое же было и у любой соседней гавани. Уникальной для Хапаранды была разве что местная легенда о волхве, который знал толк в травах и умел, словно большая птица, летать в длинной мантии сквозь полярную ночь. Городок одиноко лежал на самом краю освоенной земли, он одновременно и притягивал, и немного пугал.

Хапаранда находится у северной оконечности Ботнического залива, отделяющего север Швеции от Финляндии. Город стоит в устье реки; когда-то он включал в себя несколько островов и часть западного берега. Рядом возникали и другие поселения, среди них – более крупный город Торнио. Ради выживания приходилось делиться друг с другом всем, что давала природа: жители охотились на зимнего зверя, пасли скот на окрестных холмах, а в краткую оттепель, по колено в воде, ловили блестящих угрей.

Население Хапаранды мало походило на жителей Стокгольма, большая его часть говорила на местном диалекте, тем не менее вплоть до начала XIX века весь этот регион относился к Швеции. Однако по мирному договору 1809 года, завершившему очередную русско-шведскую войну, восточный берег реки вместе с центральным, самым оживленным, островом должен был отойти к Великому княжеству Финляндскому, только что присоединенному к Российской империи. Хапаранда осталась на шведском берегу и через реку глядела на большую свою сестру Торнио. Теперь они были чужими.

С самого момента установления этой границы она никогда не казалась надежной. Шведские власти не забывали об экспансионистских аппетитах России. Когда в Кируне, меньше чем в пятистах километрах к северо-западу от Хапаранды, было открыто огромное месторождение железной руды, стокгольмские инвесторы вынуждены были отказаться от планов провести туда железную дорогу – из опасения, что через Хапаранду, словно в распахнутые настежь ворота, в страну хлынут новые толпы русских. Эра паровозов была в Швеции в самом разгаре, рельсы, словно нервы, протягивались все дальше на север – но только не в Хапаранду. Летом, когда ни льда на реке, ни санного пути через нее не было, попасть из Швеции в Финляндию можно было только по единственному деревянному мосту.

С Первой мировой войной ситуация изменилась. Великие атлантические державы Европы, Великобритания и Франция, стали теперь союзниками Российской империи. Им нужно было не только обеспечить перемещение людей между Россией и Западной Европой; они также взяли на себя обязательство поставлять союзнику жизненно необходимые военные материалы (в частности, снарядные трубки и артиллерийские прицелы), однако прямой связи между Западом и Востоком не было. Все маршруты через Германию были, разумеется, перекрыты, а морские пути на Северном и Балтийском морях, там, где они не были сплошь заминированы, патрулировались немецкими подводными лодками. Единственно возможным, пусть и очень трудным, был кружной наземный маршрут через Северную Швецию. Томас Кук умер в 1892 году. Ему Хапаранда казалась экзотикой, взглянул бы он на нее в 1917-м!

Железная дорога появилась здесь только в 1915 году. Это была всего-навсего одноколейная тупиковая ветка, связанная с магистралью в городке Карунги, на некотором расстоянии к северу от Хапаранды. Хотя теперь эта дорога стала жизненно важной артерией военных перевозок, она все же обрывалась у финской границы, поскольку ширина железнодорожной колеи в Финляндии, как и во всей Российской империи, была не такой, как в Европе. Все грузы и пассажиров в Хапаранде приходилось выгружать из вагонов, переправлять через реку, втаскивать на противоположный крутой берег и вновь загружать в русские поезда. Зимой всё это проделывалось с помощью саней, запряженных оленями или крепкими местными лошадками; летом приходилось задействовать все лодки, которые только можно было найти в округе.

Для путешественников “бутылочное горлышко” Хапаранды было нелепым неудобством, досадной потерей времени, зато самому местечку предстояло пережить настоящий расцвет. Вместе со своей сестрой – финским Торнио – Хапаранда вскоре превратилась в самый оживленный коммерческий пограничный переход Европы. Городские заведения, в которых прежде выпивали лишь местные пастухи, теперь кишели различными темными личностями, контрабандистами и следившими за ними агентами полиции. Комнаты единственной гостиницы были забронированы наперед для дипломатов и политических деятелей (главным образом британских, французских и русских), которые вдруг повадились ездить через Хапаранду. Ни местный климат, ни невыносимо медленные поезда им совершенно не нравились, но более удобной дороги не существовало.

Этот огорчительный факт стал причиной и одного в высшей степени невероятного для здешних мест визита. Вдовствующая императрица Мария Федоровна в момент начала войны оказалась в Европе. Она попыталась добраться домой самостоятельно, но на датско-германской границе царский поезд застрял: власти Германии отказались пропустить его в Россию. Положение было отчаянным, но спасение принесли невиданной силы морозы января 1917 года. Когда лед на реке Торнион-Йоки, разделявшей Хапаранду и Торнио, стал достаточно толстым, целая армия рабочих навела временную железнодорожную колею через реку. Затем царский поезд (с вагоном-будуаром, тронным залом, кухнями и мобильным генератором) был частями, по два вагона за раз, переведен на другой берег и прицеплен к финскому локомотиву. Под вагоны были подведены специальные колесные тележки, соответствующие ширине русской колеи. Не успел поезд отбыть из Торнио, как на льду вновь появились люди с ломами – на этот раз чтобы разобрать дорогу^1.

С военных фотографий в местном краеведческом музее смотрят создания, словно явившиеся из иного мира: чопорные, затянутые в корсеты, холодно-отстраненные, в своих невероятных мундирах с золотым шитьем и целым набором шляп с перьями. Никаких следов этих духов прошлого сегодня здесь не осталось. Разделенные рекой Хапаранда и Торнио объединились (путеводители именуют город сокращением ХаТо), и, прогуливаясь по площади перед торговым центром, вы легко пересечете границу между Швецией и Финляндией, даже не заметив этого^2.

Время в Финляндии на час обгоняет шведское, что несколько затрудняет чтение автобусного расписания, зато от обычных пограничных неудобств – паспортного контроля, таможни, автомобильных очередей – не осталось и следа. Единственная заметная достопримечательность ХаТо – массивный синий куб: самый большой в мире филиал ИКЕА. В апреле вокруг него тоскливая пустыня, покрытая лужами с бензиновыми разводами и грязными сугробами, но стоит снегу растаять, как парковка тут же заполнится машинами. По-прежнему приезжают русские, бывают и финны, и оленеводы из Лапландии. Человек, о котором я собираюсь рассказать в этой книге, по достоинству оценил бы жизнь сегодняшней Хапаранды – в конце концов, он много писал о мировой торговле. Кроме того, он перешел реку Торнион-Йоки по льду – и эта прогулка изменила мир.

В апреле 1917 года, в разгар Первой мировой войны, вождь большевиков Владимир Ильич Ленин поездом вернулся из эмиграции в Россию. Еще до конца того же года он сделался повелителем нового революционного государства. Самое большое достижение Ленина состояло в том, что он претворил в идеологию управления те идеи, которые за сорок лет до него высказал Карл Маркс. Ленин создал советское государство, которое теперь правило страной от лица трудящихся, управляло распределением материальных благ и осуществляло столь же радикальные перемены в области культуры и социальных отношений. Ленинская программа обещала надежду на достойную жизнь многим обездоленным, не в последнюю очередь женщинам, которым она сулила небывалый уровень равенства в правах. Платой за это стали бесчисленные человеческие жертвы, начиная с десятков тысяч убитых еще при жизни Ленина, причем некоторые из них – за преступления не более серьезные, чем очки на носу. За семьдесят лет существования Советского Союза число безвинных жертв большевизма достигло миллионов. В то же время ленинизм с его прагматическим, лишенным сантиментов подходом к защите обездоленных стал идеалом для многочисленных революционных партий во всем мире – от Китая и Вьетнама до Индийского субконтинента и Центральной Америки. И завязкой всех этих событий – от рождения Советского государства до глобальной холодной войны – стало то самое знаменательное путешествие Ленина.

В начале нашей истории мы застаем Ленина в Швейцарии. Принужденный к эмиграции решениями царских судов, вождь большевиков был здесь в достаточной безопасности, однако теперь его снедало неудержимое желание своими глазами увидеть революцию, которую он пророчил в течение двадцати лет. Как и многие социалисты, он ожидал, что революция начнется где-нибудь в Западной Европе, однако в первые месяцы 1917 года вдруг стали поступать известия о массовых протестах в Петрограде. Еще большим шоком для мира стала весть о том, что русский царь отрекся от престола. Накануне летней военной кампании, в ходе которой предполагалось массированное наступление союзников на Западном фронте, будущее Российской империи вдруг стало совершенно неопределенным. В Петрограде царило ликование: страна вдруг стала республикой – по крайней мере, до принятия конституции.

Ленин, как и почти все русские эмигранты, был в восторге от этих новостей. Лидер самой боевой революционной партии России, он прежде всего хотел вернуться домой. Беда в том, что он оказался в ловушке. Ни Британия, ни Франция совершенно не собирались ему помогать: они знали Ленина как ожесточенного противника войны, в то время как их собственные дипломатические усилия были направлены как раз на то, чтобы Россия – свободная или нет – из войны не выходила и оставалась их союзником до победного конца. У Ленина оставался единственный маршрут: на поезде через Германию, затем паромом в Швецию и дальше добираться до пограничного перехода Хапаранда. Проблема заключалась в том, что Германия была врагом: начиная с 1914 года ее солдаты убили на Восточном фронте тысячи и тысячи русских. Дилемма, перед которой стоял Ленин, казалась неразрешимой: проезд по территории Германии означал измену, а остаться в Швейцарии – значит не воспользоваться моментом, которого он ждал всю жизнь.

Ленин, разумеется, выбрал первый вариант, который стал возможен благодаря неожиданной помощи главного командования германской армии. Затяжная окопная война и патовая ситуация на фронтах заставили воюющие державы обратиться к поиску каких-то преимуществ за пределами театра военных действий. В 1917 году у небольшой группы чиновников в недрах германского Министерства иностранных дел возникла идея использовать различных инсургентов и революционеров в странах Антанты, чтобы дестабилизировать положение в стане врага: поддерживать мятежников во французской армии, снабжать оружием ирландских националистов, а в идеале – поднять восстание на границах Британской Индии. Когда этим людям рассказали о Ленине, они сразу оценили его потенциал в деле подрыва военных усилий России. Если все пойдет удачно и немецкая армия сможет нанести сокрушительный удар Великобритании и Франции, помощь Ленина понадобится им лишь на самое короткое время.

Имея в виду этот радужный план, немецкие чиновники не видели проблемы в том, чтобы обеспечить лидеру большевиков безопасный проезд через территорию своей страны. Более того, они согласились и на требование Ленина считать вагон, в котором он поедет с группой сподвижников, экстерриториальным объектом, полностью изолированным от Германии: это должно было в будущем отвести от большевиков любые возможные обвинения в контактах с населением враждебного государства. Более того, было решено оказать Ленину и финансовую поддержку в его революционной деятельности – с помощью пресловутого “германского золота”. Англичане и французы что-то прознали о замысле с поездом, и, хотя отличить факты от слухов было не так-то просто, сама по себе репутация Ленина внушала беспокойство. Кое-кто считал, что его нужно остановить любой ценой – например, где-нибудь в безлюдных шведских лесах. Однако когда пришел подходящий момент, никто не решился взять на себя ответственность и нажать на курок.

Вся эта история словно вышла из-под пера Джона Бакена. В самом деле, всего за несколько месяцев до описываемых событий этот шотландский беллетрист (и сотрудник разведки) опубликовал шпионский триллер “Под зеленым плащом” (Greenmantle, 1916), главный отрицательный персонаж которого тоже строит козни против британцев и их союзников. Действие романа происходит не в России (Бакен предпочел Ближний Восток), однако важная пружина сюжета книги – решение главного героя, британского тайного агента Ричарда Хеннея, проехать через всю Германию в погоне за врагом. Сам Хенней рассказывает об этом следующим образом:

Я ожидал увидеть на немецкой стороне мощные заслоны из колючей проволоки, опутывающей окопы, но там не было ничего, кроме полдюжины часовых в форме мышиного цвета. Нас загнали в обширное и совершенно пустое помещение, в котором пылала громадная печь, и велели ждать. Затем нас по двое стали заводить в кабинет для досмотра, где заставили раздеться донага. Господа, выполнявшие эти процедуры, были достаточно вежливы, однако чрезвычайно скрупулезны^3.

Ленину пришлось подвергнуться такому осмотру в реальной жизни – в здании таможни в Торнио. “Чрезвычайно скрупулезным” в его случае был британский офицер, делавший свое дело под недоверчивыми взглядами служащих русской пограничной охраны.

Поездка закончилась на Финляндском вокзале Петрограда. Не демонстрируя ни малейших признаков усталости после восьмидневной дороги, Ленин, словно триумфатор, продвигался сквозь толпу восторженных встречающих, готовый навсегда изменить ход российской истории. Большевики мифологизировали это событие, однако наиболее яркий комментарий принадлежит Уинстону Черчиллю:

Необходимо уделить самое пристальное внимание гнусной затее германского военного руководства, которую оно уже реализовало. То, что оно использовало против России самое страшное оружие, внушает благоговейный страх. Оно переправило Ленина в пломбированном вагоне из Швейцарии в Россию, как чумную бациллу^4.

Вагон, собственно, не был “пломбированным”: двери вагона, выходящие на пути, в противоположную сторону от перрона, изредка открывались и закрывались, люди выходили и вновь входили. Кроме того, поездка была намного более трудной, чем можно представить себе по словам Черчилля. Русским пассажирам потребовалось не менее трех дней, чтобы проехать Германию, и все это время они не могли купить себе еды, не говоря уже о том, чтобы выйти на станции и размяться. Если они вообще спали, то сидя, уронив голову на грудь соседа, в спертом воздухе переполненных купе с жесткими полками. Однако метафора бациллы кажется мне близкой: на протяжении своей жизни я не раз была свидетелем великих интриг и глобальных игр дипломатического, экономического и военного свойства – таких же, как те, что были порождены Первой мировой войной.

Нестабильности в нынешнем мире едва ли меньше, чем во времена Ленина, и великие державы (пусть их перечень несколько иной) изо всех сил соперничают за роль мирового лидера. Одна из стратегий, которая используется в региональных конфликтах в тех случаях, когда прямое военное вмешательство обходится слишком дорого, состоит в поддержке и финансировании местных инсургентов. Некоторые из них уже находятся в нужной стране, а других – совершенно так же, как когда-то Ленина, – приходится туда завозить. Я имею здесь в виду и Южную Америку 1980-х, и бесконечные грязные войны в Центральной Азии, и переворачивающие мне душу нынешние конфликты в арабском мире. История поезда с Лениным принадлежит не только Советам. В каком-то смысле это притча о большой игре великих держав – и она доказывает, что великие державы почти всегда ошибаются.

Я понимала, что мне придется проделать тот же путь на поезде. Путешествие ведь состоит не только из пунктов А и Б, расстояний и промежутков времени, но и из всего того, что видит путешественник. Первым делом следовало удостовериться в правильности маршрута. Историки предлагают множество версий, но мне еще не приходилось видеть карту, из которой было бы ясно, по какому маршруту Ленин ехал на самом деле. Большая часть специалистов приписывает ему поездку по железнодорожной линии, которая в 1917 году еще даже не была построена, а по меньшей мере в одной книге – классической и постоянно переиздаваемой – маршрут отклоняется от реального примерно на полторы тысячи километров 5. Маршрут – вовсе не второстепенная деталь. Есть разница между морским путешествием по Балтике и долгим продвижением через снега Лапландии, а ехать по железной дороге, идущей через сплошные глухие леса, – не то же самое, что совершать прогулку на пароме вдоль сверкающего огнями побережья.

Несмотря на солидный объем и роскошные картинки, “Путеводитель по железным дорогам Европы” (Continental Railway Guide) Брэдшоу на 1913 год мне нисколько не помог. В военное время расписание поездов менялось каждую неделю, а в 1916 году к тому же появились новые железнодорожные линии. Поставив Брэдшоу обратно на полку, я вооружилась архивными расписаниями поездов на 1917-й, собственными выписками из 55-томного собрания сочинений Ленина и большой картой. Рядом с записной книжкой и ручкой в сумке у меня лежал маленький цифровой диктофон. Сейчас, когда я включаю его у себя на столе, я слышу песнь Европы в движении: целый хор языков, гул транспорта на соседних улицах, моторы, репродукторы, тормоза и шип закрывающихся дверей. Если бы я оставила прибор включенным подольше, он записал бы много часов разнообразных вагонных бесед, звучащих то приглушенно, то скучающе, то доверительно, то дерзко – но редко намного громче, чем фоновый стук колес.

Я планировала точно повторить расписание и маршрут Ленина. Из Цюриха я должна была выехать 9 апреля, а через восемь дней, преодолев 3200 километров, оказаться в Петербурге. Чтобы уложиться, нужно было спешить; но и Ленин был нетерпелив, а я должна была точно следовать ему. Даже в самых быстрых поездах мне, очевидно, предстояли долгие часы досуга, в течение которых я, как когда-то Ленин, смогу наблюдать смену пейзажей за окном. Сто лет прошло с тех пор, как он проделал этот путь. Аккуратно расставленные игрушечные домики немецких городов, которые Ленин видел тогда, теперь заслонены громадными офисными зданиями и автобанами. Города расползлись далеко за границы прежних своих пригородов. Но самое заметное отличие – полное отсутствие чувства опасности. Когда мой поезд пересекал швейцарско-германскую границу, он даже не остановился, а во времена Ленина эта граница ощеривалась оружием – ведь по ту сторону лежала страна с поистине убийственной репутацией. Мое путешествие было быстрым, гладким и надежным, а тогдашняя поездка Ленина по охваченной войной Европе – трудной и тревожной.

Сегодня Ленин не узнал бы городов и станций, которые он проезжал в 1917 году. Перед отъездом из Цюриха, в ожидании своего поезда, я пошла прогуляться по узкой улочке, на которой когда-то жил Ленин. Спускаясь к озеру, я зашла в несколько кафе, в которых когда-то собирались русские ссыльные. Тогда это был бедный район, а сегодня короткий отрезок пути от квартиры Ленина до библиотеки, где он любил работать, сплошь занят бутиками с устрашающими ценами. Ни рабочих, ни фабрик здесь больше нет. Одна из немногих сохранившихся примет того времени – самый фешенебельный отель города, пышный и дорогой “Бор о Лак”; он почти не изменился с 1915 года, когда здесь водворился Парвус, таинственный посредник, управлявший частью немецких денег Ленина. Столетие спустя хотя бы мечты богатых осуществились сполна.

После таких мыслей приятно было обнаружить выживший каким-то образом мелкий бизнес. Убаюканная покачиванием ультрасовременного немецкого поезда, я совсем забыла о том, что морской путь между Засницем и шведским портом Треллеборг в течение столетий был дорогой контрабандистов. Прежде чем я успела вкатить свой чемодан через металлический порог трапа, все кресла на открытой палубе парома – с прямыми спинками, словно стулья в пресвитерианской церкви, – были уже заняты семьями с детьми и мужчинами с мерцающими ноутбуками. Салон же с пластмассовыми пальмами и голубыми скамьями напоминал скорее Тирану или Бухарест, особенно когда вокруг внезапно поднялся страшный шум.

Громкие проклятия на смеси балканских языков зазвучали уже в Заснице. Несколько мужчин пытались втащить по ступенькам трапа монструозного размера блок немецкого баночного пива на деревянной палете; после поезда я устала, хотелось пить, и я подумала, что громоздкий груз предназначен для одного из баров парома. Но когда через порог салона перевалил десятый и двадцатый такой блок, я догадалась, что своими глазами наблюдаю поток алкогольной контрабанды. Накрытый чехлами и перевязанный веревками товар стеной громоздился вокруг торговцев, которые уселись играть в карты или уткнулись в свои мобильники.

Эти контрабандисты – наследники давней традиции. В течение Первой мировой войны их предшественники переправляли по этому же маршруту контрабандные лекарства, а также тайную корреспонденцию, написанную примитивными секретными чернилами. По иронии истории, сегодняшние магнаты мелкой пивной контрабанды родом из бывших коммунистических стран, в которых частная торговля была запрещена. Потом все резко переменилось, и это отчасти объясняет, почему в последнее время люди в России охладели к Ленину. Да, его превратили в куклу, его мозг подвергся тщательным исследованиям, но по-настоящему его никто не любит; сердце удалено из его забальзамированного трупа. Чернее всего память о нем в тех краях, где советскую власть насаждали силой. В одном из таких регионов, в Западной Украине, Ленина настолько ненавидят, что во время протестов 2014 года были разом снесены десятки памятников Ленину и возникло новое слово – ленинопад.

Одна моя попутчица оказалась родом из Софии. Мы разговорились. Вспоминая времена коммунистов в Болгарии, она сокрушенно прищелкивала языком. Ее достаточно удивлял уже тот факт, что я ничего не везла на продажу. Расскажи я ей про свой интерес к Ленину, она сочла бы меня сумасшедшей. Система, символом которой стал этот мертвец, ассоциируется в таких странах, как Болгария, с коррупцией, нуждой, ложью, злоупотреблениями власти и вызывает отвращение, которое способно отбить охоту интересоваться этой системой даже как мертвой окаменелостью. Но я знала, что когда-то эта окаменелость была живой, и, как все охотники за окаменелостями, мечтала оказаться в прошлом, в том мире, в котором они все еще дышали.

Шесть дней назад, когда я выезжала из Цюриха, там была весна – в Торнио мела ледяная метель. Простой кирпичный вокзал, еще один реликт времен Первой мировой, одиноко стоит на берегу реки, а на другом берегу, не совсем напротив (рисковать, как обычно, никто не хотел), виден более изящный вокзал Хапаранды. Оба бездействуют, движения поездов между ними нет уже много лет. Чтобы попасть к вокзалу из самой Хапаранды, нужно проехать мимо местной тюрьмы. Финский берег менее мрачный и выглядит симпатичнее, по крайней мере в наше время. На здании вокзала есть табличка в память о знаменитой поездке Ленина – единственная встретившаяся мне в Хапаранде-Торнио. Вроде бы советское правительство заставило финнов установить ее там. В 1960-х годах, когда отмечалось 50-летие пролетарской диктатуры, советские дипломаты настоятельно требовали от европейцев установить такие металлические доски повсюду, где бывал Ленин.

Со временем такие напоминания перестаешь замечать. Двумя днями раньше я попыталась найти подобную табличку в отеле “Савой” в Мальмё. Ленин и его товарищи остановились здесь, чтобы пообедать после долгого переезда на пароме из Германии, и сохранили воспоминания о великолепном зале ресторана и превосходном обслуживании.

Девушка-администратор на стойке регистрации была озадачена: “Ленин? Может быть, Джон Леннон?” Выяснилось, что табличка таки имелась на противоположной стене лобби – в числе других табличек с именами других почетных гостей, – но одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять причину затруднения девушки (которая, как ни удивительно, сама оказалась родом из России): медь ленинской таблички, по сравнению с другими, тщательно отполированными, так потемнела, что совершенно потерялась рядом с именами звезд совсем иного калибра – Джуди Гарленд, Брижит Бардо, группы АББА и писателя Хеннинга Манкеля.

По крайней мере один человек в Стокгольме знал, кто такой Ленин. Я провела в городе всего один день (как и Ленин в свое время), и многие удивлялись, куда я так спешу. “Вы гонитесь за Лениным? – воскликнул владелец одного магазина. – Но вы в курсе, что опоздали примерно на сто лет?” Мы оба рассмеялись, но на самом деле он попал в точку: я хотела не просто пересказать старую историю и заполнить лакуны новыми архивными данными. Мне хотелось большего. Я села в поезд, чтобы заново проделать путешествие столетней давности – и написать о нем сегодня, когда мир вокруг нас совершенно изменился.

Холодная война обеднила наше воображение и упростила наши представления о мире. Расположив всё и вся по ту или иную сторону от линии, разделявшей два полюса – за или против, право или лево, она лишила историю красок. Большинство из нас обратились к книжкам о Романовых и милых великих княжнах в белых платьях. Но когда я думала о Европе 1917 года и пыталась представить себе Ленина в ней, то я то и дело замечала аналогии с нашим временем. Ленинское наследие часто рассматривается как нечто абстрактное, как формальный перечень текстов и речей. Все эти собрания сочинений давят своим весом и не дают распознать те живые черты, которые в свете более поздних событий мировой истории оказываются наиболее значимыми. Список этих событий длинен и включает глобальное перераспределение сил, шпионаж и грязные игры, фанатизм и сложное многообразие революций.

Старые книги рассказывают о прибытии Ленина в Петроград каждая языком своего времени. В 1940 году Эдмунд Вильсон использовал этот сюжет как повод для размышлений о том, как вообще следует писать о социализме, и в течение десятилетий создавал свою классическую повесть о крушении надежд^6. В 1950-е годы Алан Мурхед (при частичной финансовой поддержке журнала Life) в поисках ответа на вопрос, правда ли Ленин воспользовался немецким золотом, предложил более сдержанный взгляд на эти события^7. Тем же сюжетом, но в более драматических тонах в 1970-е годы занимался Майкл Пирсон^8. Его работа надежна в том, что касается немецких поездов и английских сплетен, однако слаба и полна умолчаний в отношении политики. Если вас в те годы интересовала именно политическая сторона дела, то вам следовало читать социалиста Марселя Липмана, для которого история Ленина (как и в целом его сочинения) была “одним из самых ярких факелов, способных высветить определенные феномены современной политики”9. Такая точка зрения выглядит сегодня устаревшей, и почти никто не обращается за объяснением современности к Ленину. Тем не менее революции по-прежнему происходят и их вожди по-прежнему проповедуют внемлющим толпам ярость и насилие.

Универсум Маркса и Ленина когда-то был и моим собственным. Когда я в первый раз приехала в Россию, это был еще Советский Союз, города были серыми, ночное освещение – бедным, а хороший кофе вообще отсутствовал. Я совершила паломничество в Мавзолей Ленина и подивилась выражению искреннего почитания на лицах некоторых посетителей. Потом Москва превратилась в “северный Дубай”, в котором я жила среди строительной пыли и обломков прошлого. Окруженная благожелательностью русских людей, я изучала потери и нужду советских лет, как если бы речь шла о моей собственной семье. Слушая воспоминания об арестах и лагерях или посещая места массовых захоронений сталинского времени, я становилась свидетелем трагедий, которые принесло своим гражданам коммунистическое государство. Я не относилась к тем, кто всё в Советском Союзе считал злом, ложью или заблуждением, но я видела, что воздействие советского строя на жизнь было катастрофическим. Мне было понятно, почему повсюду в Европе, Северной Америке и в других богатых странах люди так радовались, когда советскому государству пришел конец. Своего рода праздник был и в самой России. Мы все вместе плакали от счастья, когда пала Берлинская стена, но все же ликование внешнего мира по поводу падения коммунизма в России оставило у многих русских привкус горечи.

Правда, которая выяснилась не сразу, состояла в том, что отнюдь не все в России радовались победе ценностей так называемого Запада, как того хотелось бы некоторым лидерам свободного мира. Говорить о победе рано, представление о некоем едином “Западе” и неудачно, и вводит в заблуждение. Британские дипломаты во времена Ленина делали ту же ошибку, когда полагали, что каждый человек в мире хочет быть добропорядочным английским малым, как они сами. Они так никогда и не осознали, что Ленин не был импортированным чужеродным демоном, отвратившим русских от их предназначения стать благодушной версией англичан. Англичане, как выяснилось, тоже поддерживали “своих” русских ссыльных и тоже сопровождали их в Петроград, чтобы те воздействовали на народ, но у них ничего не получилось. Миссия Ленина завершилась успехом, потому что он обещал вещи более важные, чем британская добропорядочность и британские пушки.

В 1980-х годах, когда я училась в Московском университете, догма марксизма-ленинизма-сталинизма уже стала пустой оболочкой (и руководство тактично отбросило последнюю часть формулы), но я знала, что когда-то в ней была жизнь. Самым светлым ее часом был 1917 год. Весной-летом этого года Ленин переживал пик творческой активности. Что бы ни происходило в период, когда человек из “пломбированного вагона” был у власти, он оставался неизменно популярным, потому что предлагал ясность и надежду. Его слова находили отклик у значительной части населения России, у тех, кто хотел от жизни большего, чем мог дать старый режим. Мое путешествие – безусловный географический факт, и тем не менее, пробираясь на север, я также проделала путешествие во времени, чтобы исследовать карту забытых возможностей.

Заканчивалось мое путешествие в сказочном Петербурге, Петрограде времен Ленина и Первой мировой войны, второй столице России. Тридцать лет спустя после конца коммунизма следы роковой поездки вождя стираются даже здесь. Упакованный в золотую обертку и выкрашенный в пастельные тона город решил заново пережить свое славное имперское прошлое. Но есть несколько мест, где пламени революции разрешено тлеть под контролем. Одно из них – на Петроградской стороне, недалеко от метро “Чкаловская”. Запущенная парадная старого доходного дома обдает вас застоявшимся запахом псины, табака и пива. Стены покрыты граффити, детские коляски новейших дорогих марок припаркованы у стен, но никто не заботится о том, чтобы собрать денег и построить в подъезде лифт достаточного размера, чтобы эти коляски можно было поднять наверх. Как и граффити на наружной стене дома, существующий лифт наглядно демонстрирует российское отношение к любой коллективной инициативе. Зато двери в квартиры по виду скорее похожи на банковские сейфы. Прорезанные гигантскими трещинами стены, кажется, едва держатся, но даже если дом рухнет – эти двери устоят.

Добравшись до верхнего этажа, я обнаруживаю на стене портрет Владимира Путина и понимаю, какую версию Ленина я увижу в сегодняшней России. Те, кто работает на этом этаже, восхищаются скорее великим лидером и учителем, чем революционером, который хотел разжечь мировой пожар. Женщина, протягивающая мне руку для приветствия, ухоженна, вежлива, безупречна. Даже доброжелательна – и, как только ей становится ясно, что я действительно хочу что-то понять, что я готова слушать и смотреть, она превращается в идеального гида. Помогает то, что обе мы когда-то застали советский мир. У нас есть общий язык, язык, которого молодые русские уже не знают.

Моя собеседница – директор музея-квартиры Елизаровых: здесь жила старшая сестра Ленина Анна со своим мужем Марком Елизаровым, с ними до своей смерти в 1916 году проживала и мать Ленина. Ранним апрельским утром 1917-го Ленин прибыл сюда прямо с Финляндского вокзала. Заглядывая в спальню, я представляю себе, как он сбрасывает пиджак на кровать, а его жена Надежда Крупская, с которой они вместе уже почти двадцать лет, тем временем вынимает булавки из шляпки и, сунув ноги в чужие домашние туфли, хлопочет вокруг, обустраиваясь в комнате. Супруги прожили здесь еще шесть недель, потеснив сестру с зятем и деля с ними хлеб и кров.

Сказать, что квартира бережно сохраняется, – значит ничего не сказать. В кухне стоит исправный утюг, медная ванна готова к употреблению. На двуспальной кровати супругов – с любовью вышитое Анной Ильиничной покрывало. Вещи матери Ленина хранятся в главной спальне, но среди них – его дорожный саквояж; он открыт, так что видны щетки, бритвенный прибор и флаконы для одеколона. Потертая кожа саквояжа – знак того, что лучшие годы жизни Ленин провел налегке: весь его багаж в путешествиях состоял из этого или такого же саквояжа, а домом были меблированные комнаты в разных европейских городах. И хотя этот чемоданчик в своем роде очарователен, задача его здесь, в этом музее, – иллюстрировать часть советского мифа о Ленине-ссыльном, Ленине-скитальце.

Чего я совершенно не ожидала – так это чопорности, удушливости, которая сделала бы честь любой диккенсовской гостиной. Повсюду разбросаны (очень мило разбросаны) подушки с рюшами и кружевные валики, и каждая фотография в рамке покрыта благородной патиной времени. Над одной кроватью есть даже шнурок, на который обитатель квартиры мог повесить на ночь свои часы. Кабинет напротив принадлежал Марку Елизарову, зятю Ленина, служившему в пароходной компании: коричневатые обои, вместо кружев и вышивки – шахматный столик. Нагромождение вещей на некоторое время занимает меня, но потом взгляд останавливается на кокосовом орехе. “У Елизарова были контакты за границей, – поясняет хранительница. – Он привез этот орех издалека, это было настоящее сокровище”. Я беру орех в руки и слегка трясу его; пересохшая копра внутри глухо шуршит. Несчастная штуковина лежит здесь уже больше ста лет. Если бы легкомысленность не была в этой ситуации столь явно неуместна, я бы, наверное, расхохоталась.

Отсюда мы переходим в гостиную. Здание, в котором находится квартира Елизаровых, похоже на корабль, и эта комната с эркером – его нос. Если бы муслиновые шторы хоть однажды были бы раздвинуты, треугольное пространство мгновенно наполнилось бы светом. Но вместо этого здесь электрические лампы. У Ленина было к ним особое пристрастие: “Коммунизм, – сказал он однажды, – есть советская власть плюс электрификация всей страны”. Сестры, очевидно, смотрели на электричество иначе: все лампы укрыты абажурами с тяжелой бахромой. “Их сделала Анна, – объясняет хранительница, – потому что она не хотела, чтобы вредные электрические лучи влияли на здоровье ее брата”.

Ленину здесь нравилось. Легко забыть, что он был респектабельным и сравнительно состоятельным человеком – типичным представителем буржуа начала XX века; жилетки, мебельные чехлы и всё такое. На обеденном столе лежит блокнот его жены. Листая его, я удивляюсь, как Надежда Крупская вообще находила время рисовать. У них с Лениным не было детей, и Надежда Константиновна едва ли не всю энергию отдавала делу революции, но в краткие минуты отдыха бралась за свой блокнот. Страницы покрыты пухлыми детскими личиками с лентами в локонах; вот маленькие мальчики играют со щенками, вот девочка с котенком. Кажется, что мы что-то упустили в нашем знании о мире успешного революционера. Эти шалуны явно родом из спокойных, усыпляюще мирных семейств. Своему времени они не были чужды, напротив, они были как бы запелёнуты в него.

Прервав мои мысли, хранительница приглашает меня присесть. Она поднимает крышку непременного пианино (канделябры, немецкая работа, готический шрифт) и ставит на клавиши свои руки школьной учительницы. Я сижу в гостиной, где Ленин любил отдыхать в окружении всех этих безделушек и дамского рукоделья, и она начинает играть. Пианино расстроено, но я слишком захвачена происходящим, чтобы обращать на это внимание. Заглушая звуки петербургской улицы, хозяйка музея выжимает из инструмента знаменитую первую часть бетховенской “Лунной сонаты”. Играет она неплохо, однако немного приторно, с привкусом всех этих вышитых подушечек.

Утверждение, будто Ленин любил музыку, а особенно фортепьянную, кочует из книги в книгу, как и рассказы о том, что он любил детей и котят. Тот Ленин, которого я пытаюсь отыскать, не был таким нежным. Я хочу найти человека, горящего всепоглощающим, безжалостно холодным огнем. Не кружева и кокосовые орехи изменили мир. Я вижу, как он ходит взад и вперед по комнате, в нетерпеливом раздражении от этих мягких звуков. Как и шахматы, в которые он тоже любил играть, музыка отвлекала Ленина от революции.

Ничего не знаю лучше Apassionata, – сказал он однажды, – готов слушать ее каждый день. <…> Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей <…>. А сегодня гладить по головке никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно <…>10.

Глава 1. Темные силы

Сегодня министр – завтра банкир; сегодня банкир – завтра министр. <…> На войне наживается кучка банкиров, которая держит в руках весь мир.

В. И. Ленин

В марте 1916 года британский офицер по имени Сэмюел Хор отправился в Россию. Меньше всего он думал о социализме и революции. Если бы кто-нибудь спросил Хора, зачем он едет, он бы, наверное, пробормотал что-то вроде того, что хочет послужить Англии. Когда началась война с Германией, Хор был среди первых, кто записался в Добровольческую кавалерию Норфолкского полка, но выяснилось, что по слабости здоровья он негоден для фронтовой службы. Вместо этого 36-летний Хор был завербован сэром Мэнсфилдом Смит-Каммингом, легендарным “К”, для работы на британскую разведку в Петрограде^1. Пока другие представители его класса сидели в окопах, Хор овладевал наукой шпионажа, перлюстрации и шифрования. По всей вероятности, ему приходилось также экспериментировать с изменением внешности. Новый начальник был на этом буквально помешан и заказывал свои конспиративные одеяния в театральной мастерской Уильяма Берри Кларксона на Уодор-стрит в Сохо^2.

Задание, которое получил Хор, было непростым: он должен был выяснить, соблюдают ли русские союзники военное эмбарго на торговлю с Германией. Британцы были особо заинтересованы в этом вопросе: после победы в войне они надеялись продвинуться на русский рынок. А тем временем существовали опасения, что продолжающиеся торговые сношения между Россией и Германией могут служить прикрытием для шпионажа и, возможно, саботажа. В сотрудничестве с довольно хаотически работающим российским Комитетом по ограничению снабжения и торговли неприятеля Хору предстояло постоянно отслеживать пути российского импорта, игроков на этом рынке и любые жалобы на тот или иной дефицит^3.

Еще одним заданием в российской столице стало составление подробного критического отчета о деятельности английской разведки. Хотя это было больше похоже на военную задачу, однако и здесь Хор получил инструкции сосредоточиться на экономическом аспекте. Руководитель русского отдела британской разведки Фрэнк Стэгг напутствовал Хора в Лондоне словами о том, что

надежные позиции в России, вероятно, дали бы возможность добывать информацию, которая была бы лакомым кусочком не только для британского правительства, но и для представителей финансовых и торговых кругов Сити^4.

Эта работа требовала большого такта. Настоящими знатоками России были французы. Десятилетиями они занимали прочное положение при дворе в самых разнообразных качествах – как торговые партнеры и инвесторы, как законодатели мод и поставщики шампанского. Французские офицеры имели близкие контакты с русской контрразведкой, что в известной мере было полезно, так как к 1916 году взаимопонимание внутри Тройственного союза Антанты – Англии с Францией и их обеих с Россией – было уже недостаточно полным. В конце концов, в момент, когда по окончании войны английские экспортеры начнут продвигаться на территорию Российской империи, эти самые французы превратятся в конкурентов.

Но у “К” был в России и целый ряд более насущных проблем. С самого начала возникло известное напряжение между его агентами и британским военным атташе в Петрограде полковником Альфредом Ноксом; при этом офицер, которого “К” первоначально назначил в Россию, майор Арчибальд Кэмпбелл, был только что отозван в результате целого вала жалоб на него^5. Вдобавок ко всему посол, сэр Джордж Бьюкенен, был человеком старой школы, и тайные операции были ему в принципе отвратительны. По словам Хора,

трудности возникали из-за споров о том, какое именно в государственной иерархии место должны занимать секретные службы^6.

Эта формулировка представляет собой образец знаменитой британской сдержанности. Будучи членом парламента и баронетом, Хор, без сомнения, являлся именно тем человеком, который был способен наладить дело.

Новоиспеченный шпион должен был сам добраться до места службы. Хор забронировал каюту на норвежском пароходе “Юпитер”, отправлявшемся из Ньюкасла. Среди пассажиров, прогуливавшихся по палубе и напоминавших в тумане стаю каких-то экзотических птиц, была и группа направлявшихся в Россию французских модных портних со свитой манекенщиц. На этот раз модный бизнес был чрезвычайно рискованным, поскольку морские пути, словно магнит, притягивали к себе немецкие подводные лодки. С того момента, когда “Юпитер” вышел из устья реки Тайн, все пассажиры не отрывали глаз от водной глади. Но на этот раз плавание прошло без происшествий, и Хор вместе с чиновниками, коммерсантами, контрабандистами и манекенщицами благополучно сошел на берег в Бергене. Дальше его путь лежал в норвежскую столицу Христианию (Осло), а оттуда спальным вагоном в Стокгольм.

Хор вспоминал, что через скандинавские страны он вынужден был путешествовать в штатском, спрятав свою офицерскую саблю в чехол для зонта^7. Будь он задержан полицией в нейтральной Швеции, ему, как действующему офицеру одной из воюющих армий, грозило бы интернирование. Однако это была лишь теория. В реальности, как он убедился, Швеция просто кишела шпионами, хотя благожелательно, как показалось Хору, относились только к немецким. В гостях у британского посла в Стокгольме сэра Эсме Ховарда Хор узнал, насколько переменчивым стало настроение в Швеции. Запрет на торговлю военной продукцией с Германией нанес стране тяжкий удар; под угрозой оказались доставка продуктов питания и рабочие места, поскольку британский флот настаивал на праве досматривать суда не только воюющих сторон, но и нейтральных государств. Не хватало лекарств для детей, предприниматели лишились прибыли, а торговцы – рынков сбыта для своей древесины, зерна и железа. Значительная часть шведской правящей элиты выступала за более тесные отношения, а то и союзнический договор с Германией – ведь Балтийское море не столько разделяло две страны, сколько объединяло их^8. Стоило Хору войти в стокгольмский “Гранд-отель” и повесить свою шубу на крючок в гардеробе, как он с удивлением увидел вынырнувшего откуда-то немецкого агента, который тут же обыскал карманы его шубы.

Чем дальше на север, тем более уместной была шуба. Из Стокгольма путь Хора вел в удаленный регион Норланд – заснеженную глушь, страну охотников-саамов, лосей, песцов и медведей. Писатель Артур Рэнсом, в свое время проделавший тот же путь, заметил, что “все вокруг обещало быть крайне интересным, но очень холодным”9. Хор, однако же, был как-никак членом парламента от округа Челси и поэтому на всем протяжении пути ехал первым классом.

Дорога была спокойной и однообразной, – напишет он потом. – На некоторых участках поезд полз никак не быстрее пяти миль в час, а остановки на определенных станциях всегда были достаточно длительными, чтобы получить превосходную горячую еду^10.

Одной из этих станций, почти в 960 километрах к северу от Стокгольма, был порт Лулео на Ботническом заливе, причалы которого использовались для экспорта железа, добытого в рудниках Кируны и Елливаре. Хор знал, что прошлой осенью на рейде этого порта капитан Кроми, командир британской подводной лодки, приказал затопить большое число шведских судов, которые в нарушение блокады собирались доставить в Германию тысячи тонн железной руды^11.

Для британского офицера места эти были небезопасны, а Хор держал курс на самый дикий из здешних городков. В довоенных расписаниях даже не было дороги, по которой он ехал: ее построили только летом 1915 года. Артур Рэнсом, пробиравшийся в Россию в то время, когда рельсы еще заканчивались в Карунги, вспоминал, что последние мили по территории Швеции он проделал

лежа плашмя в санях при свете короткого зимнего дня и согреваемый теплом тела возницы-лапландца, который оказал мне любезность, усевшись мне прямо на живот, пока мы мчались по снежной колее вниз с берега и дальше по речному льду к шведско-финской границе у Торнио^12.

Пятнадцать месяцев спустя Сэмюел Хор наслаждался относительным комфортом, пока его поезд продвигался вперед между валами почерневшего от копоти снега и деревьев, скелеты которых были едва видны за клубами пара. Под конец пути на каждой станции высились огромные штабеля деревянных ящиков, затем появились оленьи упряжки и седовласые мужчины в городской одежде. Хор прибыл в Хапаранду, важнейший пограничный пункт на дороге из Европы в Россию и дальше в Шанхай.

Хор не стал задерживаться для осмотра достопримечательностей. Он мог бы исследовать покрытые льдом болота, где, на временно устроенных площадках и складах, словно второй город, громоздились ящики с грузами из США, Великобритании, Дании, Франции и самой Швеции. Мог бы зайти в бар, в котором проводили время рыбаки и погонщики оленей, и разом услыхать новости трех континентов. Через несколько месяцев здесь – в противоположном направлении – будет проезжать командированный в Лондон русский политик Павел Милюков и своей камерой “Кодак” сделает в Хапаранде снимки полуночного солнца^13. Революционер Александр Шляпников, который так часто пересекал эту границу, что знал каждую лазейку, восхищался здесь зрелищем полярного сияния. Но Хора как истого англичанина больше всего поразила погода.

Утром моего прибытия в Хапаранду всё сверкало белизной в ярких лучах солнца, – вспоминал он. – На снегу не было ни пятнышка, так что на его сияющем фоне шапки из белой овчины на головах солдат шведского гарнизона казались желтыми^14.

По сравнению с Хапарандой русская пограничная застава в Торнио выглядела почти безжизненной. Почти всем приезжим приходилось проводить много времени в избах, служивших царской пограничной охране пунктами досмотра. Хор ехал в Россию по государственной надобности и мог бы прибегнуть к помощи местного агента британской разведки, который здесь почти наверняка имелся, но новый шпион из ведомства “К” не хотел привлекать излишнего внимания. Артур Рэнсом после нескольких досадных проволочек на границе придумал отличный способ: он предъявлял пограничной страже официальное письмо на гербовой бумаге. Хотя на самом деле это было всего лишь требование Лондонской библиотеки вернуть просроченные книги, подпись директора библиотеки д-ра Чарльза Теодора Хагберга Райта была столь витиеватой, что при ее виде даже самый суровый русский бюрократ становился елейно раболепным^15.

Однако большинство путешественников, не столь изобретательных, как Рэнсом, с ужасом вспоминали ожидание в Торнио. Хору пришлось ждать так долго, что группа русских солдат решила сплясать на потеху публике, чтобы собрать немного денег с проезжающих. Прошло, казалось, полжизни, но вот нужные штемпели наконец проставлены, багаж кое-как заново упакован, и Хор смог наконец сесть в финский поезд, направляющийся на юг^16.

Дорога вновь была по большей части одноколейной. Поезд продвигался медленно, выпуская клубы черного дыма: с начала войны паровозы на этой линии работали на дровах вместо угля. Стоило приоткрыть окно в вагоне, как в него врывались тучи пепла. Облака серого дыма и пара заволакивали виды знаменитых финских озер. Долгота дня стремительно увеличивалась, но все же, когда поезд Хора прибыл на пограничную станцию Белоостров, было еще совершенно темно. На границе, отделявшей Финляндию от остальной России, Хор должен был вновь выдержать многократную проверку документов и выслушать непонятные приказы на чужом языке. Помятый и потерянный, в полночь он наконец прибыл к северным воротам Петрограда – на Финляндский вокзал. Перрон и зал прибытия были едва освещены и пустынны^17. Хор уже был готов впасть в панику, когда наконец увидел знакомую британскую униформу – это был его служебный шофер. Багаж Хора был аккуратно погружен, и, устроившись на подушках сиденья, он, наконец вновь почувствовал себя спокойно и уверенно после краткого столкновения с миром варваров.

Они пронеслись через рабочие кварталы за вокзалом, пересекли широкую, наполовину еще покрытую льдом реку и направились в район аристократических дворцов, где Хора ждал номер в гостинице. Каждый дипломат знал, что следует избегать улиц, на которых живут и работают простые люди.

Этот урок Хору предстояло выучить в ближайшие дни – как и правила дворцового этикета; пришлось решать и проблему надежной домашней прислуги. Теперь он был в Петрограде и готовился приступить к работе в британской разведывательной службе – “ведомстве новом, секретном и обладающем не вполне определенным статусом”.

В 1916 году население Петрограда, выросшее с начала войны на несколько десятков тысяч человек благодаря сезонным рабочим и беженцам, превысило два миллиона^1. Сама топография города, построенного в устье Невы, способствовала расселению жителей в соответствии с их социальным положением. Бедные жили в основном у гавани, в фабричных районах, выросших вокруг новых металлообрабатывающих и оборонных предприятий. Улицы за Финляндским вокзалом вели в тесные дворы Выборгской стороны, на которой расположились заводы Нобеля и Лесснера, в настоящее время производившие в основном оружие и взрывчатые вещества, старая Сампсониевская ткацкая фабрика, телефонный завод Эриксона и несколько больших сталелитейных предприятий.

К юго-востоку лежала Охта с ее пороховыми фабриками и снарядными заводами, а к юго-западу громоздился мощный Путиловский завод, выпускавший самую разную продукцию – от рельсов и паровозов до артиллерийского вооружения. Тяжелая промышленность в последние годы перед войной была золотой жилой для спекулянтов, однако инвестиции в жилье для десятков тысяч промышленных рабочих и работниц казались гораздо менее привлекательными^19. Тем не менее, невзирая на все трудности, люди из деревни по-прежнему устремлялись в город в поисках работы.

Петербуржцы с достатком, которые могли позволить себе экипаж и постоянную ложу в театре, предпочитали южную сторону Васильевского острова, набережную Петроградской стороны и фешенебельные улицы близ Зимнего дворца. Высокие доходные дома, стоявшие вдоль городских каналов, предлагали для состоятельных жильцов просторные квартиры в бельэтаже, однако в более дешевых мансардах и полуподвалах теснилась самая пестрая публика – от мелких торговцев до неудачливых литераторов.

Контакты богатых людей с суровой русской жизнью ограничивались, как правило, общением с прислугой – лакеями, кучерами, швейцарами. С другой стороны, бедняки из низших классов нечасто появлялись на Невском проспекте. В случае социальных потрясений (как, например, во время революции 1905 года) губернатор мог приказать поднять мосты через Неву, превратив реку как бы в гигантский замковый ров, отгораживающий фешенебельный центр города почти от всех опасных предместий. Досадным образом рядом с Невским проспектом находился главный городской вокзал, а за дворцами по-прежнему маячили трубы заводов. Зато для бунтовщиков всегда стояли наготове тюрьмы – Петропавловская крепость и “Кресты”, две достопримечательности на берегу великолепной реки.

Британское посольство занимало большую часть дворца Салтыковых по адресу Дворцовая набережная, 4. Местоположение было отличное: всего несколько минут пешком до Зимнего дворца, а из окон открывался вид на Петропавловскую крепость с ее золотым шпилем. Здание посольства, по воспоминаниям дочери посла Мэриэл Бьюкенен, было “громадным, просторным и добротно комфортабельным, хотя и не слишком красивым”20. Наиболее примечательными в нем были парадная лестница и бальный зал с окнами, выходящими на реку. Однако рабочие кабинеты были неудобными, и к тому же посольству приходилось делить здание со старой хозяйкой – графиней Анной Сергеевной Салтыковой, которая со своей челядью и престарелым, но чрезвычайно болтливым попугаем занимала задние покои дворца^21.

Хору вскоре предстояло познакомиться с собственными подчиненными, однако дипломатическая часть его миссии – восстановить межведомственный мир – требовала, чтобы он начал с визита к послу. Сэр Джордж Бьюкенен с 1910 года представлял Британию в России, и у него была репутация наиболее надежного и наиболее опытного дипломата Петрограда. Хор тоже вскоре подпал под его обаяние.

Если бы кто-нибудь попросил меня очертить образ идеального британского посланника, – вспоминал он, – я бы дал портрет сэра Джорджа Бьюкенена. Благородный, сдержанный, почти скромный, с внешностью, отвечающей устаревшим на двадцать лет представлениям о привлекательности^22.

Роберт Брюс Локкарт, правая рука сэра Джорджа в Москве, высказывался о нем сходным образом:

Меня приветствовал стройный человек с усталым, грустным взглядом – его монокль, тонкие черты и красивая седина придавали ему почти театральный вид^23.

В сборнике рассказов Сомерсета Моэма “Эшенден, или Британский агент” (Ashenden or The British Agent, 1928), основанном на личных впечатлениях автора (Моэм в годы войны тоже служил в британской разведке), сэр Джордж выведен под именем Герберта Уитерспуна: это неизменно гостеприимный хозяин званых ужинов, словно баронет в каком-нибудь английском поместье. Менее доброжелательный свидетель вспоминает, однако, “холодное безразличие” сэра Джорджа, от которого “даже у белого медведя побежали бы по спине мурашки”24.

Хотя Бьюкенен и презирал шпионов, он бы убежден в том, что Россия должна воевать в Великой войне до полной победы союзников^25. Ради этого он готов был вступить в отношения хоть с самим дьяволом, присланным из Лондона, так что Хор стал своим человеком в посольстве. Ему оказывали знаки внимания и супруга посла леди Джорджина, и ее дочь Мэриэл, и даже их капризная сиамская кошка. Хору доводилось сидеть за одним столом и с некоторыми звездами европейской дипломатии, в частности с французским посланником Морисом Палеологом и с итальянским послом – маркизом Андреа Карлотти ди Рипарбеллой (их американский коллега Дэвид Фрэнсис всегда предпочитал хорошую партию в покер крахмальным скатертям и кларету Бьюкенена).

Однако среди британского персонала посольства тоже были интересные личности^26, и с ними Хор мог познакомиться в канцелярии на первой площадке парадной лестницы. Молодые люди в костюмах из тонкой шерсти целыми днями печатали донесения, шифровали или расшифровывали их. Никаких русских секретарей, поскольку совершенная секретность – даже в отношениях между союзниками – ценилась превыше всего.

Мне показалось, – писал Локкарт, – что это похоже на какое-то машинописное бюро или телеграф, только вот все машинистки и телеграфисты – старые добрые выпускники Итона^27.

Собственный кабинет Хора был в нескольких шагах от посольства: по Дворцовой набережной до навевавшей меланхолию кроваво-красной громады Зимнего дворца, за ним повернуть налево. Отсюда открывалась гармоничная панорама зданий на другой стороне Дворцовой площади. В этих зданиях, также выкрашенных в цвет бифштекса, размещались главные правительственные учреждения, включая Генеральный штаб. В нескольких комнатах верхнего этажа приютился филиал британской разведки, въехавшей сюда вслед за французскими коллегами. Возможно, в этом было известное удобство, однако Хор никогда не испытывал симпатии к своему рабочему месту:

Фасад в его истинно русском духе был лучшей частью этого здания. За Генеральным штабом простирался лабиринт зловонных, грязных и в высшей степени нездоровых проходных дворов, затруднявших подходы к зданию^28.

Но в конце концов, Хор приехал в этот город не для того, чтобы любоваться дворцами. Принимаясь за работу в своем душном кабинете, он должен был сначала свыкнуться со странностями русской жизни. Несмотря на всю чопорность английского воспитания Хора, церемониальные формальности столицы его угнетали. Счастье, что шведы не обнаружили его саблю: в России предполагалось, что он должен являться на службу при оружии. Другая неприятная неожиданность состояла в том, что у русских не было единой секретной службы, с которой Хор мог бы сотрудничать. Генеральный штаб, штабы армий, министерство флота – у каждого из этих ведомств имелись собственные секретные агенты, причем они настолько яростно конкурировали между собой, что им было не до Хора. Наиболее эффективные сети были у Министерства внутренних дел и Священного синода, однако ни те ни другие не собирались делиться информацией с каким-то иностранцем.

Чем дольше я жил в России, – вспоминал Хор, – тем яснее во мне оформлялась давно уже мелькавшая у меня мысль: так, как ведем войну мы, британцы, ее больше никто не ведет. Чиновники в Лондоне <…> строят свои планы исходя из того, что площадь Зимнего дворца – это некоторый аналог Уайтхолла. Однако русские военные усилия были совершенно хаотичными и не пользовались никакой общественной поддержкой^29.

Возможно, Хор понял бы больше, относись он внимательнее к тем своим коллегам, которые уже задолго до него работали в этих тесных кабинетах, выходящих окнами на Мойку. К моменту приезда Хора шефом российского офиса секретной службы был майор Кадберт Торнхилл – тертый калач, много лет прослуживший в Индии и “мастерски владевший винтовкой, дробовиком, духовым ружьем и окопной катапультой”30.

Летом 1916 года, когда Хор принял руководство британским отделом разведки, Торнхилл был переведен на должность помощника военного атташе. Теперь в распоряжении Хора находилась небольшая и – по крайней мере в теории – активная группа сотрудников. Лейтенанты Стивен Элли и Освальд Рейнер бегло говорили по-русски и располагали хорошей сетью контактов в Петрограде. Капитан Лео Стивени помогал Торнхиллу в сборе данных войсковой разведки, включая информацию о немецкой военно-морской и стратегии^31.

Трения с военным атташе полковником Альфредом Ноксом были неизбежны с самого начала. Согласно официальному мнению одного из чиновников посольства, на Ноксе “держалась реальная связь между Британией и Россией”32. Сам Нокс всячески подогревал эту репутацию и держался так, будто знает Россию лучше, чем все остальные члены британской колонии, вместе взятые. Однако он был родом из Северной Ирландии, а значит, имел недостаточно высокое происхождение, чтобы его можно было прикомандировать к царской Ставке. В результате эта должность досталась совершенно некомпетентному человеку, носившему, однако, пышное имя – сэр Джон Хэнбери-Уильямс^33.

Напряженность между разведчиками и атташе буквально висела в воздухе; тем не менее всем этим людям удавалось сдерживать взаимную неприязнь достаточно долго для того, чтобы в течение нескольких месяцев до прибытия Хора добывать бесценную информацию – в том числе (как позднее признавал Стевени) и сведения, которые в 1915 году позволили англичанам перехватить часть немецкого “флота открытого моря” у банки Доггер и дать ему сражение^34.

Хор вскоре обнаружил, что остальная часть британской колонии больше всего напоминала какой-нибудь оксфордский колледж, по ошибке перенесенный в Петроград. Помимо целого собрания ученых, тут имелась группа весьма разговорчивых писателей, промышлявших колонками для различных британских газет. К ним относился и уже упоминавшийся Артур Рэнсом, но самым блестящим был Гарольд Уильямс – лингвист, эссеист и корреспондент трех газет, женатый на Ариадне Тырковой, известной деятельнице либерального толка. Через свою жену (“женщину прогрессивных взглядов”, по определению Бьюкенена) Уильямс был знаком почти со всеми политическими фигурами Петрограда.

Это был очень тихий человек, – вспоминал Артур Рэнсом, – и чрезвычайно благожелательный. Не думаю, что у него когда-либо имелся хоть один враг^35.

И если Нокс считался связующим звеном посольства со всей Россией, и прежде всего с российской армией, то Уильямс связывал британцев с крепнущим политическим классом, критиками режима и реформаторами, стремившимися к установлению современного конституционного правления.

Прошло совсем немного времени, и над Хором стали сгущаться тучи мрака. В то время как Элли и его группа продолжали свою секретную деятельность, к Хору обратился некий представитель православной церкви с просьбой о помощи: возник серьезный дефицит свечного воска. До начала военной блокады немецкая фирма “Штумпф” ежегодно поставляла для нужд русских церквей 13,5 тонны воска. Мотивы политиков, перекрывших поставки из Германии, были совершенно понятны, однако верующие по-прежнему нуждались в свечах для молитвы. Блокаду (и косвенным образом Британию) винили и в других трудностях тогдашнего российского быта. Через некоторое время Хор смог организовать импорт английского воска через Архангельск, но развеять всеобщий мрак он, конечно, не мог. Залы петроградских театров стояли наполовину пустыми, магазины представляли собой грустное зрелище, а в обществе и на улице обсуждали в основном дурные вести с фронта и невеселые прогнозы.

Петроградское общество перестало существовать, – отмечал Хор. – Большинство тех, кто составлял его цвет в довоенной столице, теперь на фронте, а для людей с более скромным состоянием и достатком участие в общественной жизни сделалось почти невозможным^36.

У Хора было достаточно и своих проблем. Плата за жилье в последние месяцы резко поднялась. Даже сэр Джордж Бьюкенен был обеспокоен тем, что некоторые из его сотрудников, в том числе семейные, вынуждены были переехать в гостиничные номера, потому что квартира стала им не по карману. Цены на основные продукты настолько выросли, что не хватало даже дипломатического жалованья. В сентябре 1916 года Морис Палеолог записал в своем дневнике, что яйца и дрова по сравнению с последним довоенным годом подорожали вчетверо, а масло – впятеро^37.

Как со всем этим должны были справляться русские рабочие, оставалось загадкой. Длинные очереди перед продуктовыми лавками – Хор пишет о “серых женщинах” – стали в 1916 году постоянной приметой жизни. Общая атмосфера была настолько накаленной, что появились слухи, будто антивоенные настроения подогреваются немецкими агентами^38. Каждый справлялся как мог. У Хора был слуга-англичанин, который приходил к нему ежедневно, но тем не менее обзавелся двумя ливреями и по вечерам подрабатывал поочередно на приемах то в английском, то во французском посольстве.

От войны страдали, конечно, все страны, но Россия, кажется, больше других. Лондон думал, что трудности можно преодолеть дополнительными поставками пушек и предлагая больше кредитов российской бирже, но в Петрограде довольно быстро стало ясно, что одной доброй воли и импорта недостаточно. Ничто не работало как следует – ни транспорт, ни Генеральный штаб армии, ни полиция, ни снабжение топливом. Работа политического механизма также застопорилась – из-за саботажа со стороны царя и царицы, а также, как теперь думали, вследствие сложного германского заговора, направленного на подрыв России.

Направляющей воли, – писал один из ведущих политических деятелей того времени, – плана, системы не было и не могло быть <…>. Верховная власть <…> была в плену у дурных влияний и дурных сил^39.

О положении дел Хор, очевидно, узнавал от готовых к общению либералов и состоятельных предпринимателей, которые составляли российский политический класс. Посол был слишком высокомерен, чтобы в этом участвовать, и потому Хор организовывал такие встречи с помощью Гарольда Уильямса, который знал всех – от председателя Думы Михаила Родзянко до реформаторов Павла Милюкова или Александра Гучкова^40. Все говорили одно и то же: Россия на полной скорости несется к краю обрыва. Хватало двух рюмок коньяка, чтобы любой русский заговорил об этом открыто. Но главной проблемой был царь.

С тех пор как в августе 1915 года Николай II принял на себя личное командование армией и проводил все больше и больше времени в Ставке, он утратил последнюю способность к управлению страной. Он игнорировал или отвергал решения Думы, продолжая при этом комплектовать Совет министров – высший орган исполнительной власти – людьми настолько бездарными, что это было даже смешно^41. Министров Хор знал не понаслышке, так как недавно был на приеме в Мариинском дворе – резиденции Совета. Там пахло отчаяньем и нафталином, а за чаем на него насел некий господин, который был столь глух, что принял британского офицера за немца и стал громко поносить низменность англичан и английские демократические привычки^42.

Список ошибок царя стремительно рос. В январе 1916 года Николай снял своего премьера, 76-летнего Ивана Логгиновича Горемыкина. Назначенный на его место Борис Владимирович Штюрмер был не менее реакционен и еще менее эффективен. Штюрмер не нравился никому, включая Гарольда Уильямса, который с вызовом объявил, что “более коррумпированного, циничного, некомпетентного и лживого функционера в России не сыскать”43. Павел Милюков вспоминал о Штюрмере:

Совершенно невежественный во всех областях, за которые брался, он не мог связать двух слов для выражения сколько-нибудь серьезной мысли^44.

Не обращая внимания на эту критику (как и на неизбежные подозрения, которые вызывала немецкая фамилия нового премьер-министра), летом 1916 года царь передал Штюрмеру также функции министра внутренних дел и министра иностранных дел. Единственной способностью, которой этот человек обладал перед лицом насущных задач государства, было его умение пресмыкаться перед царской фамилией, проявленное во время ее проезда по России по случаю 300-й годовщины дома Романовых.

Дума заседала на другом конце города, в знаменитом своими сквозняками Таврическом дворце. Учрежденная в качестве уступки обществу после революции 1905 года, Дума была все же скорее генеральной репетицией парламента, чем собственно парламентом. Портрет царя в полный рост, изображающий его во время путешествия по Италии (даже не по России), громоздился над трибуной Думы. Царь глядел поверх голов и словно насмехался над вульгарной идеей демократии. Хор отмечал, что сами депутаты Думы

были, очевидно, разочарованы и пребывали в отчаянии от безнадежности своего положения^45.

Сама Дума относилась к своей политической деятельности со всей серьезностью, однако царь переносил ее заседания при каждом затруднении и несогласии депутатов с его собственным мнением. На последних выборах в 1912 году в Думу вошли несколько марксистов, главным образом меньшевиков, но почти все они сразу были арестованы и сосланы. Кроме них, по-настоящему радикальными были только члены кадетской партии; однако, хотя они и придерживались курса реформ, никто из них не был достаточно непримиримым, чтобы не заседать в одном из думских комитетов. “Нашу партию составляли юристы, врачи и профессора”, – писал Павел Милюков^46. Бернард Пэрс, аккредитованный британский корреспондент при российском Министерстве иностранных дел (будучи племянником “К”, он немного занимался шпионажем в свободное время), писал, что взгляды Милюкова

ничем особенно не отличались от того, что обычно говорилось в Национальном либеральном клубе в Лондоне.

Милюков стремился направить Россию на путь конституционной монархии. В Петрограде 1916 года подобная программа превращала его в “красного смутьяна”.

Во время войны список требований Думы вырос^47. В 1915 году группа депутатов, среди которых были и кадеты, основала Прогрессивный блок – для защиты военной чести России и попранных конституционных прав ее народа^48. Как представитель левого крыла коалиции, Милюков считал, что Россия более не имеет права удерживать под своей властью угнетенные национальные территории, такие как Польша и Прибалтика. Автономия и равноправие (но не полная независимость) выдвигались в качестве компромисса ради сохранения целостности империи. Внутри же самой России следовало положить конец дискриминации религиозных меньшинств, включая евреев. Другие кадеты вели речь о профсоюзах и правах работников, об амнистии политических заключенных и отмене цензуры, которой в то время подвергались даже печатавшиеся в газетах тексты выступлений в Думе.

В целом программа блока включала войну до победного конца, поддержку торговли, укрепление России на международных рынках и выработку более гибкой системы управления, высвобождения ее из пут бюрократии. В интересах поддержания промышленности и торговли Милюков, всегда питавший особый интерес к Балканам, выступал за установление российского контроля над Константинополем и проливами. Именно эта перспектива заставляла его с маниакальным упорством настаивать на войне до победного конца. При этом он слишком хорошо знал, какой ценой дается победа: год назад на австрийском фронте погиб его младший сын.

Осенью 1916 года, когда над Невой уже вился первый снег, жителей Петрограда занимали не либеральные реформы и даже не ужасающие потери на фронте. Город был охвачен страхом перед тем, что именовалось “темными силами”. Ходили слухи, что двор попал под влияние немцев. Цель их состояла якобы в том, чтобы принудить Россию к выходу из войны; тогда Берлин смог бы сосредоточить усилия на единственном оставшемся фронте и перебить французов и англичан, как мух. Соблазн для России был в возможности прекратить ужасающий поток жертв; кроме того, крайне правые надеялись, что прусское офицерство, образец дисциплины и иерархии, поможет им восстановить подобающее (то есть реакционное) правление. Переговоры-де происходят в полной тайне, то в Стокгольме, то в Копенгагене^49.

Британский предприниматель по имени Стинтон Джонс предположил, что на самом деле игра идет еще более грязная, чем думали русские. Заговорщики, пояснял он, хотели бы срежиссировать в России народное восстание, чтобы сделать ее неуправляемой. Возникший таким образом кризис, согласно зловещему плану, стал бы предлогом для подписания сепаратного мира с Германией.

В результате репутация России в глазах всего мира была бы потеряна, и, когда у Германии появится наконец возможность разгромить Россию, последней никто не придет на помощь и Германия сделает еще шаг к своей цели – мировому господству^50.

Цепочка всех этих слухов вела напрямую к императрице. Александра Федоровна была урожденной принцессой Гессенской и Рейнской, и многие считали ее немецкой шпионкой. Сэр Джордж Бьюкенен отвергал эту идею.

Она отнюдь не является немкой, действующей в интересах Германии, – писал он в феврале 1917 года. – Она просто реакционная царица, желающая без помех оставить престол своему сыну.

Однако вмешательство государыни в процесс назначения министров сделало ее, по мнению Бьюкенена, “невольным инструментом в руках других людей – которые и в самом деле суть немецкие шпионы”51. Либеральные критики считали, что назначение Штюрмера нельзя объяснить не чем иным, как волей императрицы. Когда в сентябре 1916 года Министерство внутренних дел перешло к льстивому Александру Дмитриевичу Протопопову, одному из фаворитов Александры Федоровны, подозрения, казалось, получили подтверждение. Протопопова, который считался не вполне нормальным (он страдал от дегенеративной болезни нервов, связанной с продвинутой стадией сифилиса), видели беседующим с неким немецким агентом во время визита министра в Стокгольм^52.

В действительности Протопопов, психически неуравновешенный человек, был более склонен к мистическим видениям, чем к составлению заговоров, однако в свите Александры Федоровны были и реальные агенты германского кайзера. Морис Палеолог полагал, что к этой “теневой партии” принадлежали члены Священного синода, представители балтийского дворянства, крупные финансисты, пронемецки настроенные индустриальные магнаты.

Главный двигатель реакционной партии, – писал он, – это страх, страх, который внушали непрерывные близкие контакты России с демократическими державами Запада^53.

В октябре французский посланник провел вечер с неким “высокопоставленным придворным”, который сообщил Палеологу некоторые дополнительные детали. Источник предупреждал, что

для достижения своих целей эти люди не остановятся ни перед чем, они на все способны. Они доведут дело до забастовок, мятежей, погромов, нищеты, голодных бунтов: повсюду в стране они создадут такую нужду и безнадёжность, что продолжать войну станет невозможно^54.

Собеседник Палеолога был настолько осторожен, что не хотел произнести ни слова, пока хозяин не отпустил всю прислугу.

Шпионов готовы были видеть везде и почти рефлекторно обвиняли в шпионаже евреев – навет, к которому англичане прибегали никак не реже русских. Джордж Бьюкенен высказался на этот счет следующим образом:

Евреи как класс поддерживают немцев, и, судя по всему, от них исходят слухи, распространяемые с целью посеять недовольство и недоверие в самой России или в союзных ей странах^55.

В остальном ничего рутинного не было. В декабре 1916 года Сэмюел Хор сообщал военной разведке следующее:

Наиболее примечательная черта [слухов о заговоре] состоит в том, что впервые в русской истории все слои общества объединились против небольшой группы, состоящей наполовину из придворных, наполовину из бюрократов, в попытке осуществить абсолютный контроль над властью^56.

Бьюкенен вспоминал:

Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли при этом убиты и император, и императрица или только последняя^57.

Абсолютным приоритетом для Бьюкенена было принуждение России к тому, чтобы продолжать войну. В последующие критические недели каждая акция оценивалась с точки зрения ее значимости для предстоящей весенней кампании, каждый новый министр или открытая забастовка – по тому, как они влияют на боевой дух народа. И картина менялась чрезвычайно быстро. Началось с очередной сессии Думы, открывшейся 1 ноября 1916 года. После раздоров внутри Прогрессивного блока обстановка была и без того напряженной, однако почти каждая речь на открытии сессии становилась сенсацией.

Нападки Милюкова на царское правительство подверглись цензуре (газеты в знак протеста оставили на полосах пустые прямоугольники на месте вымаранных слов), тем не менее его речь вскоре разошлась на цитаты. Милюков перечислил многочисленные ошибки правительства в последние месяцы, делая выразительные паузы для того, чтобы вопросить: “Это глупость или измена?”58 Ответ звучал как обвинительное заключение (“Выбирайте любое. Последствия те же”), и в результате этой речи Штюрмер был все же снят со своего поста. Даже Охранное отделение с неохотой констатировало, что Милюков “стал героем дня”59.

Геройство геройством, но положение масс населения, все более недовольного правительством и войной, улучшить не удавалось. Зима 1916–1917 года была самой голодной за годы войны. Недовольство рабочих перешло в открытый гнев. Обвиняли царицу и войну. Заработная плата, несмотря на инфляцию, в последние месяцы даже сократилась, так как при недостатке рабочих-мужчин рабочие места занимали неквалифицированные деревенские женщины, которые соглашались на любые условия. Хотя бастующим рабочим грозила отправка на фронт или на принудительные работы, по мере повышения цен число забастовок удвоилось – и все громче на них звучали политические требования. Во время одной из забастовок на заводах “Рено” в октябре 1916 года некоторые солдаты, вызванные для разгона бастующих, перешли на сторону рабочих и стреляли в своих офицеров. Разложение зашло так далеко, что многие кавалерийские офицеры Петроградского гарнизона просили о переводе на фронт, чтобы им не пришлось стрелять в соотечественников^60.

На второй день Рождества 1916 года Хор отправил весьма мрачную телеграмму в Лондон:

Будет, вероятно, правильно сказать, что огромное большинство гражданского населения России выступает за мир. Условия жизни стали невыносимы, потери России велики, возрастные и сословные границы призыва раздвинуты донельзя, управление дезорганизовано, а правительство ненадежно. Неудивительно, что обычные люди хватаются за возможность мира как за соломинку. Лично я совершенно убежден, что зиму Россия не продержится^61.

Последнее предложение было выделено курсивом.

Не прошло и недели, как эти размышления были прерваны убийством Распутина. В обществе злополучный старец вызывал ненависть примерно в той же мере, что и его покровительница и почитательница Александра Федоровна. Подозревали, что он сочувствовал немцам, был сторонником тирании, что он подпустил к императрице немецких агентов. К тому же Распутин был мерзок, грязен, коварен и груб. Его убийство, совершенное группой патриотически настроенных представителей высшего общества, было способно отвлечь, пожалуй, от любой из тягот, которыми грозил наступающий Новый год. К своему десятистраничному отчету об убийстве Хор предпослал следующее пояснение:

Если говорить языком Daily Mail, то мое заключение таково: вся эта история абсолютно сенсационна и по этой причине не может рассматриваться лишь как один из эпизодов военного времени^62.

Конечно, ни с каким духовным лицом в Лондоне ничего подобного произойти не могло.

С первыми лучами солнца первого дня 1917 года петроградская полиция обнаружила в снегу на набережной одного из притоков Невы мужскую калошу большого размера. Полиция обследовала покрытую льдом реку и в конце концов нашла изуродованный труп. Громадное и тяжелое мертвое тело Распутина было извлечено из-подо льда и сразу опознано. Его отравили цианистым калием, избили и выпустили в него по меньшей мере две пули, после чего тело было обмотано тяжелой цепью и спущено под лед. Безутешная императрица облачилась в траур сразу, как только узнала об убийстве. Весь остальной город был, судя по всему, охвачен радостью.

Публика ликовала, когда позавчера стало известно о смерти Распутина, – записал Палеолог. – Люди обнимались на улице и ставили свечи в Казанском соборе^63.

Хор сообщал в Лондон:

Если о самом покойном никто доброго слова не скажет, то хотя бы о его смерти можно сказать “только хорошее”64.

Хор, очевидно, не хотел говорить о том, что в организации и осуществлении убийства могли быть замешаны его собственные люди. Смертельный выстрел, возможно, был сделан Освальдом Рейнером после многочасовой пытки и допроса Распутина о том, знает ли тот что-нибудь о немецком влиянии при дворе. Согласно подготовленной заранее легенде, которая быстро получила распространение, убийство было исключительно актом русского патриотизма, но с некоторого времени даже в речи сотрудников британской разведки, как заметил Хор, глагол “ликвидировать” стал звучать с подозрительной частотой 65. По признанию того же Хора, убийство показало, что ликвидация вполне возможна, но что этим было достигнуто?

Столица скоро вернулась в состояние безнадежного отчаяния. Руководствуясь чистой злобой, Совет министров запретил намеченный на первые дни нового года съезд земских обществ и благотворительных организаций. Выборы в Московскую городскую думу сопровождались бессовестными манипуляциями. Настроение в Петрограде в январе Роберт Брюс Локкарт оценивал как

еще более нездоровое, чем прежде. Шампанское текло рекой. Самые роскошные отели города, “Астория” и “Европейская”, были забиты офицерами, которым полагалось быть на фронте <…>. Даже в посольстве царила безнадежность. Сэр Джордж выглядел усталым и измученным^66.

После некоторой борьбы с собой и с дипломатическими правилами Бьюкенен решил нарушить протокол и сделал попытку предупредить царя. Накануне русского Нового года, 12 января, посланнику была дана аудиенция в Царском Селе. Предчувствуя дурные вести, царь принял Бьюкенена не так тепло, как обычно. Пока сэр Джордж говорил, оба стояли.

Когда его величество отверг всякие опасения как необоснованные, я заявил, что наши усилия до тех пор недостаточны, пока во всех союзнических странах не утвердится полная солидарность всех слоев населения.

Николай выслушал, почти ничего не сказав в ответ, и, лишь отпустив посетителя, дал волю чувствам – его буквально трясло от гнева^67. Должно быть, императрица поспешила утешить его (как потом узнал Палеолог, она слушала разговор через приоткрытую дверь).

Так или иначе, Россия оставалась союзной державой, а союзникам приходится искать общий язык. Еще в декабре 1916 года в Шантильи состоялась встреча представителей британского, французского и итальянского главных штабов – обсуждалась предстоящая кампания. Трудности в организации поездки помешали России участвовать в этой встрече, поэтому было решено направить делегацию трех западных союзных держав в Петроград^68. Делегацию подобного уровня должен был бы возглавить британский военный министр лорд Китченер, и он уже направился было в Россию еще прошлым летом, однако погиб, когда крейсер, на котором министр следовал в Архангельск, нарвался на немецкую мину на выходе из военно-морской базы Скапа-Флоу на Оркнейских островах.

Китченера явно не хватало в руководстве делегации, которую теперь возглавили лорд Милнер и французский генерал Кастельно; оба они имели самое смутное представление о России. “Союзнический Ноев ковчег”, как его назвал Хор, в январе 1917 года взял курс на порт Романовна-Мурмане (ныне Мурманск). Успешно ускользнув от немецких подводных лодок, члены делегации оказались в числе первых пассажиров только что построенной Мурманской железной дороги. Путь до Петрограда занял четыре дня.

Локкарт был в отчаянии:

Вряд ли когда-либо в истории великих войн был другой момент, когда столько важных министров и генералов на столь долгий срок оставили свои обязанности ради совершенно бессмысленного демарша^69.

Не желая, чтобы миссия Милнера хоть как-то осложнила отношения с союзниками, русские, писал Хор, решили не дать делегации делать что бы то ни было вообще. Программа визита была заполнена парадными обедами, ужинами, балами и концертами. Мэриэл Бьюкенен вспоминала:

Придворные кареты, блистающие упряжью и пунцово-золотыми ливреями лакеев, сновали по улицам. А перед Hotel d'Europe, где жили члены делегации, выстроилась бесконечная вереница автомобилей.

Хор уговорил петроградского градоначальника держать ресторан “Медведь” открытым всю ночь, чтобы делегаты могли развлекаться там с полюбившимися им звездами балета и оперы:

Русские были готовы демонстрировать свое гостеприимство, покуда будет хватать запасов водки и икры^70.

Хотя переговоры о финансовой поддержке, поставках и предстоящей кампании тоже имели место, лорд Альфред Милнер не думал, что результаты их будут столь уж значительными: слишком много участников в каждой переговорной группе, слишком шумно и слишком много шпионов вокруг.

В феврале гости отбыли. Отъезд держался в таком секрете, что делегатов попросили пожертвовать обувью: их туфли, как обычно выставленные на ночь для чистки за двери номеров, оставались там еще долго после того, как гости уехали: персонал отеля (или немецкие наемные убийцы) должны были думать, что члены делегации все еще в гостинице^71. Возможно осознавая, что события опережают его, упаковал свои чемоданы и сэр Сэмюел Хор. Он утверждал, что успешно выполнил свою миссию – отдел разведки в Петербурге к моменту отъезда Хора насчитывал семнадцать сотрудников и крепко стоял на ногах, – однако на всякий случай сослался и на пошатнувшееся здоровье^72.

Вместе с членами делегации Хор погрузился в поезд до порта Романов. Обратное путешествие на британском военном корабле “Килдонен Кэсл” подействовало отрезвляюще: по ночам пассажирам мерещились взрывы, и многие пытались отвлечься составлением отчетов. Когда на горизонте появились скалистые берега Оркнейских островов, почти у каждого пассажира был готов по меньшей мере черновик.

6 марта лорд Милнер сообщил членам британского кабинета, что русские “в большой мере азиаты – весьма недоверчивы и подчас узколобы, однако готовы пойти за способными лидерами”73. В лидерстве-то и была проблема, однако Милнер уверял Локкарта в том, что “и те из русских, кто хорошо информирован, и союзники, похоже, едины во мнении, что, пока идет война, революции не случится”74.

Оставшейся в Петрограде Мэриэл Бьюкенен казалось, что после отъезда делегации морозы стали еще сильнее. Когда отошел наркоз от непрерывных развлечений (и шампанского), признаки усиливающегося социального напряжения проступили еще более явственно. Говорили, что Протопопов (возможно, под влиянием очередного мистического озарения) якобы приказал на случай народного бунта разместить пулеметы на крышах важнейших административных зданий города 75. Очереди еще больше выросли, число забастовок увеличивалось с каждой неделей. В 1916 году в российских городах было отмечено 243 политические стачки, а в 1917-м только за январь и февраль их насчитывалось больше тысячи 76. Локкарт сообщал из Москвы о том, что заказ на ручные гранаты, размещенный на одной из оружейных фабрик, был отменен,

формально на том основании, что новая партия гранат сейчас не нужна, но на самом деле потому, что правительство, имея в виду возможную революцию, боялось общественного контроля над производством столь опасных объектов^77.

Впрочем, небывалый даже для России мороз, казалось, совершенно парализовал жизнь. Пока ртутный столбик стоял на отметке минус 38 градусов, ни у кого, вероятно, не было особого желания выходить на улицы и швыряться гранатами.

Тем временем в лондонском парке Сент-Джеймс уже зацвели нарциссы – первые предвестники Пасхи. Депутат парламента майор Дэвид Дэвис, также входивший в делегацию Милнера, представил британскому кабинету свой отчет.

Никто не верит, – писал Дэвис, – что народное возмущение имеет хоть малейший шанс на успех. Более вероятен дворцовый переворот с целью устранения царя и царицы.

Российскому участию в войне это якобы не помешает, так как, “по всей вероятности, народ молча примет переворот как свершившийся факт”. Следовательно, победа достанется союзникам, и тогда придется делать следующий шаг. Дэвис предупреждал:

После войны немцы, несомненно, приложат все усилия, чтобы вернуть себе потерянное господство над русской торговлей, так что нашей задачей будет своевременно развернуть нашу собственную торговлю и добиться достаточного влияния на развитие событий в стране. <…> Мировой прогресс в большой мере зависит от укоренения на русской почве британских понятий^78.

Глава 2. Черный рынок

Иной мерзавец только потому может быть нам полезен, что он мерзавец.

В. И. Ленин

У немцев были собственные планы на создание агентурной сети в России. Но сначала нужно было восстановить утраченные звенья: с началом войны германские дипломаты были высланы из страны, многие немецкие коммерсанты и инженеры депортированы. Министерству иностранных дел Германии оставалось наблюдать, как на глазах тает список контактов в России, а у немногих оставшихся не было связей при дворе. “Полагаете ли вы возможным некоторым не компрометирующим правительство образом, исключительно от себя лично, деликатно послать к Витте голубя с оливковой ветвью?” – вопрошал своего корреспондента немецкий канцлер Бетман-Хольвег в Рождество 1914 года^1. Он полагал, что крупный предприниматель Альберт Баллин все еще мог бы обратиться к своему старому другу Сергею Витте, бывшему министру финансов России. Об отчаянном положении канцлера свидетельствует то, что единственный русский, у которого Хольвег надеялся найти поддержку, был человек на пороге смерти, давно переживший всякое свое влияние.

Любой немец вызывал в России подозрения, поэтому нужно было найти подходящего по убеждениям человека из нейтральной страны. И Швеция, и Дания могли предложить выгодных кандидатов. Посол Дании в Петрограде Гаральд Скавениус в течение войны не раз отправлял депеши в Берлин, пользуясь дипломатической почтой^2. Немецкие дипломаты обхаживали и датского короля Христиана X, у которого, благодаря родственным узам, был доступ к русскому царю^3. Налаживание такого рода связей не раз брал на себя германский посланник в Копенгагене Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, который к тому же был в родстве с датской королевской фамилией. Все это было скрыто от посторонних глаз (немецкие власти не хотели показаться трусами, пытающимися избегнуть сражений), тем не менее в первые два года войны германское посольство в Копенгагене не раз выступало инициатором мирных переговоров с Российской империей. Однако ни одна из инициатив не имела успеха^4.

В одном случае, как подозревали петроградские либералы, была сделана попытка использовать родственные контакты Александры Федоровны. В феврале 1915 года сын германского императора, кронпринц Вильгельм Прусский, просил о посредничестве брата русской царицы, великого герцога Гессенского. Месяца два спустя немецкий министр иностранных дел Готлиб фон Ягов со своей стороны предложил, чтобы великий герцог напомнил сестре о превосходстве немецкого оружия и о бессмысленности мучений простых русских солдат^5.

Ягов не ошибся, апеллируя к чувствам Александры, однако он явно недооценил ее верность России. Несмотря на то что императрица искренне страдала от зрелища продолжающегося кровопролития, она не сделала ничего, чтобы положить войне конец. С начала войны и до конца 1916 года Россия потеряла пять миллионов человек – убитых, раненых, пропавших без вести, – но царь по-прежнему оставался опорой Антанты^6. Даже румынский поход 1916 года, в котором одна из малых союзнических держав была почти уничтожена, не заставил Николая переменить мнение. Еще одним ударом стало для Берлина убийство Распутина: захлопнулась одна из важных дверей во дворец, и антигерманская фракция при дворе ободрилась.

Шансы на то, что Германии удастся организовать дворцовый переворот, были невелики, поэтому специалисты из Министерства иностранных дел на берлинской Вильгельмштрассе, пытаясь найти способ подорвать военную мощь России, рассматривали и альтернативу: разжигание социальной напряженности в тылу врага. Тактика была рискованной и требовала тщательных консультаций. Министерство иностранных дел привлекло к решению задачи таких вдумчивых экспертов, как Курт Рицлер и Карл-Людвиг Диего фон Берген. Оба они кое-что понимали в России, однако в выработке общей стратегии участвовали и такие люди, как Теодор Шиман, стареющий и разочарованный остзейский аристократ, особенно интересовавшийся будущим малых наций^7. Шиман указывал на то, что на окраинах Российской империи уже несколько десятилетий тлеют националистические движения. Существовало множество тайных сообществ и подпольных организаций – только выбирай; проблема была в том, чтобы опереться на правильную группу и не потратить время и ресурсы, которых вечно не хватало, на каких-нибудь романтических глупцов. Немцы начали наводить мосты с националистическими группами на Кавказе, в Финляндии, в Украине и в Польше – но везде требовалась основательная работа на местах. Позднее один из историков замечал:

Они, казалось, не понимали, что не могут одновременно разжигать священную войну мусульман на Кавказе и поддерживать грузинских сепаратистов-христиан^8.

Наибольший успех был достигнут в Великом княжестве Финляндском, которое, войдя в состав Российской империи, сумело в большой мере сохранить автономию и унаследованное от предыдущей эпохи законодательство. Антимонархические и антироссийские группировки существовали там издавна, но теперь надежды на успех были как никогда велики. Зимой 1915–1916 годов две тысячи финнов были тайно вывезены из страны и прошли обучение в 27-м Прусском егерском батальоне, чтобы затем плечом к плечу с немцами сражаться на Восточном фронте^9.

На другой национальной окраине Российской империи – на польских землях, оккупированных в 1915 году германскими и австро-венгерскими войсками, – было провозглашено марионеточное Польское королевство (1916–1918), недолговечный сателлит Германии. Однако Украина, большая часть населения которой рассматривала себя как исконных подданных Российской империи, была гораздо менее предсказуема. Германия не могла помешать союзной Австро-Венгрии поддерживать так называемый Союз освобождения Украины (который отчасти координировался также из Константинополя). К немецким покровителям Союза относился, в частности, посол Германии в Берне Гизберт фон Ромберг, и его резиденция в нейтральной Швейцарии не раз служила местом тайных переговоров. Но в самом Берлине преобладало скептическое отношение к возможности революций в такой огромной стране со столь рассредоточенным населением. Диего фон Берген высказался особенно покровительственно:

Украинцы поднимутся только в том случае, если мы введем туда войска^10.

Тем не менее сторонники идеи возмущения национальных окраин России не сдавались. В этот период международная репутация Германии была омрачена ее агрессивным милитаризмом. Поддержка, оказанная малым странам (и открывавшая возможность доминировать в них после окончания войны), позволила бы, возможно, сместить акценты и представить Германию как освободительницу – романтическую, вдохновенную и энергичную, противостоящую на востоке российской тирании, а на западе тому, что Рицлер называл “пустопорожней англо-американской говорильней”11. Более того, царская Россия была не единственной империей, которую немцы надеялись развалить. Британская империя, ввиду своих огромных размеров, была еще более уязвимой. В самом деле, именно неустанные усилия Германии по расшатыванию Британской империи привели к тому, что наступившая мировая война добралась до самых отдаленных уголков Земли.

Немецкие провокаторы еще до начала военных действий активно действовали на британских территориях, от Ирландии до Афганистана^12. По Каиру расползались слухи о каком-то мятежном братстве мусульман. Некая германская тайная миссия побывала в 1915 году в Кабуле, следствием чего стали несколько попыток заговорщиков развязать священную войну. Еще более экстравагантным казался план подготовки Ирландского республиканского легиона с целью развернуть его против англичан в Египте^13. Эта идея не осуществилась, однако страх перед возможным мятежом вынуждал Лондон держать на Суэцком канале десятки тысяч солдат, и это отвлечение британских сил немецкие стратеги вполне могли считать своим успехом. На некоторых этапах Первой мировой войны казалось, что националистические движения представляют настолько серьезную опасность для Британской империи, что кабинет порой почти забывал о России и всех этих дворцовых переворотах^14.

В этой глобальной теневой войне было четыре признанных центра. Самым экзотическим был Константинополь, столица Османской империи, ворота Ближнего Востока. На протяжении целого столетия Европа как зачарованная наблюдала постепенный закат великой империи на Босфоре, и едва ли не у каждой европейской державы имелись планы на ту или иную часть османских владений. Британия сосредоточила свое внимание на Суэце и арабских землях. Заветной мечтой России был Константинополь, поскольку предвоенный экономический бум на Украине и на российском Юге стал возможен только благодаря морскому торговому маршруту через Босфор и Дарданеллы. В настоящее время, однако, Османская империя (точнее, то, что от нее осталось) была союзником Германии и Австрии, Константинополь наводнили военные советники, а фешенебельный отель “Пера палас” превратился в своего рода немецкий клуб. По ту сторону залива Золотой Рог, на узких улочках старого Стамбула, шпионы, пробиравшиеся в Алеппо и Медину, собирали крохи информации, потягивая сладкий чай с мятой^15.

Три других шпионских центра, отмеченных на карте каждого тайного агента, находились в Европе. Швейцария, нейтральная страна, граничащая с Германией, представлялась британской разведке столь многообещающей, что в 1914 году была сделана попытка открыть там постоянную резидентуру. Идея основать для этой цели фиктивную транспортную компанию оказалась неудачной, тем не менее британские агенты в Женеве, Лозанне и Берне продолжали действовать. В 1915 году был завербован литератор Сомерсет Моэм, которого отправили сперва в Люцерн, а затем в Женеву с легендой английского драматурга, работающего над своей пьесой^16.

Несколько месяцев Моэм просидел в гостиничном номере, время от времени переправляясь на французский берег Женевского озера, чтобы передать информацию своим кураторам. Однако озерный воздух вредил его легким, а постоянная напряженная готовность была весьма утомительной. Моэм находил Швейцарию скучной. Он, кажется, не обратил никакого внимания на революционный потенциал колонии русских эмигрантов, не говоря уже о собственных коллегах – британских агентах, шпионивших за этими русскими^17. Дипломатический корпус Берна, в мирное время состоявший из семидесяти одного человека, к концу войны раздулся до двух сотен с лишним, и многие из этих дополнительных сотрудников вели в той или иной степени секретную работу^18.

Если бы у Моэма был выбор, он, вероятно, предпочел бы Копенгаген. Как и Швейцария, нейтральная Дания была относительно недорогой страной, и это привлекало сюда спекулянтов со всех концов света. К тому же Копенгаген был портовым городом, и здесь обреталось множество бывших ссыльных и беженцев из охваченных войной районов на границе с Россией. Большевик Александр Шляпников, прибывший сюда в 1914 году, вспоминал о Копенгагене как о городе, который

кишел <…> шпионами и корреспондентами всех стран. Во время войны отсюда выходили все мировые сплетни, выдумки и “пробные шары”19.

Шпионские сети держали под наблюдением контрабандные пути через Копенгаген в Норвегию и Швецию, и некоторые персонажи, заказывавшие винтажное шампанское в ресторанах живописного старого города Стокгольма и представлявшиеся торговыми агентами, на самом деле были агентами царского Охранного отделения^20.

Наименее страшным следствием всех этих подслушиваний и записываний был расцвет пропаганды в воюющих странах. Первенство в этой области принадлежало Германии, поскольку еще тридцать лет назад “железный канцлер” Отто фон Бисмарк основал для подкупа продажной прессы так называемый Рептильный фонд^21. К началу 1917 года германское Министерство иностранных дел потратило 382 миллиона рейхсмарок на антивоенную пропаганду на территории противника. В Румынии и Италии эти усилия оказались бесполезными (обе страны вступили в войну на стороне Антанты), однако тайное германское финансирование четырех французских газет продолжалось^22. В отношении России цель состояла в том, чтобы усугубить усталость и депрессию в обществе и всячески поддерживать уже бродившую идею о том, что “Великобритания будет сражаться до последней капли русской крови”.

Эта интеллектуальная гонка вооружений вынудила британцев создать собственное пропагандистское бюро, которое работало бы на удержание России в войне. Во главе этого бюро был поставлен писатель Хью Уолпол, которому помогал в Москве англофильски настроенный секретарь Московского художественного театра Михаил “Лики” Ликиар-допуло. Капитан Бромхед, будущий менеджер киностудии “Гомон”, организовал на русской линии фронта передвижные киносеансы агитационных фильмов. За один только апрель-май 1916 года киноленты, рассказывавшие о том, как воюет британская армия, посмотрели 3000 русских офицеров и 100 000 солдат^23.

Проблема с пропагандой в том, что она работает слишком медленно. И по мере того как в Берлине продолжали размышлять о ситуации в России, несколько чиновников начали обсуждать гораздо более драматический сценарий. Даже самый недалекий клерк германского Министерства иностранных дел прекрасно знал, что в России уже давно существуют революционные партии (тем более что эти последние вдохновлялись идеями, имевшими в конечном счете немецкие корни). Революция 1905 года показала, в какой хаос может ввергнуть страну восстание рабочих. Забастовки и уличные беспорядки даже заставили царя прекратить войну – в тот раз это была война с Японией. Хотя прямое разжигание революции было опасной затеей (не стоило забывать, что у Германии имеются свои собственные социалисты), перспектива создания некоторого общественного хаоса была, безусловно, притягательной. Доморощенные организации революционеров, известных возмутителей спокойствия, имевшиеся в России, могли бы взять на себя эту работу. Трудность заключалась в том, чтобы установить с ними контакт, не связавшись случайно, с одной стороны, с представителями готового на любые услуги преступного мира, а с другой – не попавшись в сети царских шпиков, следивших за революционерами.

Опираясь на местных симпатизантов Германии и на стратегическую сеть двойных агентов (многие из них были прибалтийскими или украинскими националистами), представители германского Министерства иностранных дел приступили к изучению русской революционной среды, в особенности ее эмигрантского крыла, то есть тех людей, которые бежали из России еще до войны. Наибольшие надежды внушала группа эмигрантов, обосновавшихся в Швейцарии. Дополнительным удачным обстоятельством был тот факт, что немецкий посланник в Берне Гизберт фон Ромберг давно интересовался Россией и славянами. Ромберг питал недоверие к социалистам (предпочитая иметь дело с аристократами) и посвятил много энергии созданию националистических подпольных сетей на российских окраинах. Так или иначе, он гораздо лучше разбирался в русском революционном подполье, чем его французские и британские коллеги в Берне – те, казалось, были убеждены, что всякий русский эмигрант есть немецкий агент^24. Ромберг понимал, что большинство ссыльных социалистов готовы бесконечно сидеть в Швейцарии, продолжая дискуссии о структурных особенностях буржуазных правительств и моральной ценности религии. Он знал, что где-то в недрах этой колонии есть группа радикалов, но легко могло оказаться, что это просто бандиты, прикидывающиеся революционерами^25.

Скепсис Ромберга в отношении русских эмигрантов сдерживал его усилия, однако ради успеха германского оружия он был готов оставить свои сомнения. Более существенная проблема заключалась в том, что все пригодные для дела русские были сосредоточены в Западной Европе. Если идея состоит в том, чтобы поставить на службу Германии их ненависть к царизму, они тем более не должны были догадаться о том, что их поддерживает Германия – и какова степень этой поддержки. Тот или иной революционер мог считать себя врагом всех вообще империй, но при этом разделять все националистические предрассудки эпохи. Даже для интернационалиста, призывающего к уничтожению всех национальных границ, принять помощь от правительства, армия которого истребляет тысячи и тысячи его соотечественников, означало бы политическую смерть.

Трудности такого рода полностью проявились в случае Виктора Чернова, бывшего депутата Думы, лидера самой большой революционной партии России – эсеров. Как и другие его русские коллеги, Чернов пытался издавать в эмиграции (во Франции) партийную газету. В 1915 году под давлением французской цензуры (а также из-за нехватки денег) газете грозило закрытие, и тогда немецкий агент под кличкой Вайс (на самом деле русский двойной агент по фамилии Цывин) 26 получил задание выйти на Чернова. Вайс выдал себя за пацифиста, который ищет партнера для издания новой газеты, и сумел завоевать доверие Чернова. Однако сам Чернов в это время находился в Италии и не мог выбраться оттуда через перекрытые войной границы, а Вайс предлагал издавать газету (тайно финансируемую Германией) в Норвегии, откуда ее через Торнио можно было бы переправлять в Россию. Но для бедного Чернова Норвегия была все равно что Луна: англичане никогда не пропустили бы ни через Ньюкасл, ни через Шотландию русского революционера, направляющегося в Скандинавию, а что касается маршрута через Германию, то каждый разумный человек понимал, что российский подданный ни за что не получит немецкую транзитную визу.

Чиновники в Министерстве иностранных дел Германии искали альтернативные решения. Они бы с превеликим удовольствием выдали Чернову визу (и даже были готовы отправить его первым классом), но русский ни в коем случае не должен был догадаться, что германские официальные лица имеют к этому отношение. Вайсу было поручено осторожно разузнать у Чернова, согласился бы он принять визу, если бы выяснилось, что она получена обманным путем – скажем, на том основании, что заявителю необходима поездка в Норвегию на три недели для лечения (несуществующей) болезни легких. Но Чернов оказался все же не настолько наивен, чтобы согласиться на подобное предложение, и план пришлось оставить.

Лишь через несколько месяцев Вайс смог уговорить Чернова воспользоваться поддельным швейцарским паспортом, уверив его, что немецкие пограничники не обращают на граждан Швейцарии никакого внимания и пропускают их без всякого контроля. В январе 1916 года Чернов наконец добрался до Норвегии, где немедленно выяснилось, что все планы финансирования газеты растворились в воздухе. Тем временем оставшемуся не у дел Вайсу была поставлена гораздо более скромная задача – собирать слухи и сплетни в среде русских эмигрантов^27.

Берлин больше не мог себе позволить подобные фальстарты – на это просто не было времени. И немецкие чиновники с чувством некоторого облегчения обратились к другим возможностям. Надежда забрезжила здесь еще в январе 1915 года, когда в МИДе была получена телеграмма от немецкого посланника в Константинополе Ханса фон Вангенхайма. Речь шла о коммерсанте по имени Александр Гельфанд, у которого, по-видимому, имелся план уничтожения царизма. Упомянутый коммерсант объяснил Вангенхайму, что интересы германского правительства абсолютно совпадают с интересами русских революционеров. Гельфанд полагал, что следует действовать быстро, чтобы “разложить” русских солдат антимонархической пропагандой еще до их отправки на фронт. Кроме того, он предлагал созвать съезд русских революционеров в изгнании, чтобы побудить их объединить усилия. Гельфанд, по словам Вангенхайма, заявил, что готов взять на себя первые необходимые шаги в этом направлении, однако ему потребуются значительные суммы денег^28.

Вангенхайм понятия не имел, что значительные суммы денег для Гельфанда – совершенно обычное дело. Этот человек был настоящим волшебником финансов. В кино его мог бы сыграть зрелый Орсон Уэллс. Как и “третий человек” Уэллса в одноименном фильме, Гельфанд купался в дыму и тенях войны, как в родной стихии, и, подобно своему двойнику в кино, совмещал в себе харизму визионера с бездонной алчностью.

Гельфанд родился в 1867 году в Белоруссии в полуголодной семье еврея-ремесленника; в какой-то момент семья перебралась в Одессу. Когда ему исполнилось двадцать, Гельфанд уже был социалистом – жизненный выбор, предполагавший в то время непрерывные путешествия. Студентом он жил в Швейцарии (которая ему не понравилась), позднее – в Мюнхене и Штутгарте, где стал журналистом революционных газет. Германию он полюбил с самого начала и осел здесь. Даже великий Карл Каутский, вождь немецкого социалистического движения, выказывал ему знаки уважения, а затем и восхищения. В 1894 году Гельфанд, огромный и тучный, словно тюлень (дети Каутского прозвали его “доктор Элефант”), взял себе псевдоним Парвус (лат. “маленький, малыш”). Под этим именем он и остался в истории^29.

Парвус-Гельфанд был мастером общения; его мюнхенская квартира нередко становилась своего рода камерой культурной декомпрессии – пространством, в котором любой новый русский эмигрант мог адаптироваться к миру европейской политики. Почти все эмигранты рано или поздно оказывались в доме Парвуса, среди них и Ленин, побывавший здесь впервые в 1899 году.

Парвус был, несомненно, выдающейся марксистской фигурой конца прошлого и самого начала нынешнего столетия, – напишет позднее Троцкий. – Он <…> глядел широко, следил за всем существенным на мировой арене, что при выдающейся смелости мысли и мужественном, мускулистом стиле делало его поистине замечательным писателем^30.

Эти качества и так уже выделяли Парвуса на фоне унылой журналистики того времени, однако его влияние было не только в словах. Прирожденный бизнесмен, он знал толк и в издании газет; восемь выпусков подпольной революционной газеты “Искра” были изготовлены в специальной, всегда запиравшейся на ключ комнате его квартиры; именно у Парвуса собиралась редколлегия газеты до начала 1902 года. Уже на этой ранней стадии некоторые немецкие товарищи считали Парвуса слишком грубым, но Ленину и его русским друзьям нравилось, что голос толстяка начинал звенеть, как только речь заходила о стачках и бомбах^31.

Троцкий появился в доме Парвуса в январе 1905 года, всего через несколько дней Кровавого воскресенья – расстрела демонстрации на Дворцовой площади, положившего начало первой русской революции^32. Готовясь посвятить свою жизнь борьбе за рабочее дело, Троцкий и его жена на некоторое время стали неформальными гостями Гельфанда, сразу окунувшись в мир последних новостей и непрерывно обсуждая с хозяином его революционные теории за чашкой крепкого кофе или бокалом хорошего вина. Парвус и Троцкий говорили о революционном потенциале всеобщей забастовки, носились с идеей мировой революции (в которой России отводилась роль стартовой точки) и убеждали друг друга скорее купить билеты и вернуться в Россию. Сначала поехал Троцкий: весной 1905 года он пересек украинскую границу империи, – а в октябре в Петербург направился Парвус. В течение нескольких месяцев оба они чуть ли не каждый вечер выступали в великолепном зале Технологического института на митингах, организованных Советом рабочих депутатов. Кроме того, Парвус и Троцкий помогали издавать и распространять революционную “Русскую газету”. Парвус, казалось, был больше склонен к эффектности, чем к эффективности, однако никто не мог бы упрекнуть его в пустом теоретизировании.

Надежды, которые пробудила весна 1905 года, вскоре развеялись. В апреле 1906-го Парвус был арестован, и вскоре он уже мерил шагами мрачную камеру Петропавловской крепости. “Толстяк похудел”, – отмечала польско-немецкая левая социалистка Роза Люксембург, посетившая Парвуса в тюрьме накануне его отправки в ссылку по приговору суда. Как и можно было ожидать, на одной из глухих станций на долгом пути на восток Парвусу удалось одурачить своих стражей и сбежать. При нем были поддельный паспорт, деньги и адреса множества местных членов партии, которые могли ему помочь^33. Пробираясь на запад по замерзающей грязи дорог, в ноябре 1906 года Парвус был уже по ту сторону границы. В Россию он больше не вернется. С этих пор в его ненависти к царизму, независимо от теоретических взглядов, всегда будет что-то личное.

Вопрос о том, каким именно образом Гельфанд заработал свое состояние, – пишет один из его биографов, – навсегда останется в области предположений^34.

По крайней мере часть этого богатства составили средства, украденные у товарищей по революционной деятельности. Пользуясь практически полным отсутствием в России законов об охране авторского права, Парвус начал издавать в Германии произведения русских писателей в немецких переводах. Наиболее прибыльной оказалась пьеса Горького “На дне”. По уговору с автором Парвус обязался отдавать определенный процент дохода в партийную кассу. Вместо этого, однако, он потратил львиную долю прибыли на путешествие в Италию с некой барышней (это было, “наверное, очень приятное путешествие”, заметил Горький)35. Через некоторое время после того, как исчезли деньги, растворился в воздухе и сам Парвус, бросив своего мюнхенского компаньона-издателя на произвол судьбы с кучей долгов.

Он устал от удушающей добропорядочности немецких социал-демократов, но от скандалов он тоже устал. Он скрылся где-то на Балканах, постепенно наладил связи в Софии и Бухаресте, а в ноябре 1910 года объявился в Константинополе. В этот период своей жизни Парвус был настолько беден, что ему приходилось старательно маскировать дыры на своих башмаках. Однако через два-три года все изменилось: благодаря торговым махинациям, а также сделкам с турецкими, а затем и немецкими агентами он превратился в настоящего магната^36.

Изучив дело, младший государственный секретарь Министерства иностранных дел Артур Циммерман рекомендовал своему шефу пригласить Парвуса для переговоров в Берлин^37, и в марте 1915 года тот имел беседу с Куртом Рицлером. Примерно в это время Парвус составил черновик доклада под заголовком “Подготовка массовой политической забастовки в России” – своего рода план революции. В качестве такового он был великолепен, поскольку обещал именно то, что было нужно немцам: от сепаратистских восстаний (например, в Украине и Финляндии) до инициируемой из Константинополя волны забастовок российских моряков.

Собственно, массовая стачка должна была стать подлинно эпическим предприятием, которое полностью парализует все военные усилия России. По мысли Парвуса, она должна была проходить под лозунгом “Мир и свобода”. Языком, близким сердцу немецких романтиков революции, Парвус говорил о том, что речь идет никак не меньше, чем о

глубочайшем потрясении системы политического централизма – основы основ царского режима, которая, если дать ей сохраниться, продолжит оставаться угрозой для всеобщего мира^38.

Парвус запросил гонорар в размере одного миллиона рейхсмарок плюс “компенсация потерь на обменных курсах валют плюс любые дополнительные расходы”. 11 марта 1915 года германское Императорское казначейство утвердило выплату двух миллионов марок “на поддержание русской революционной пропаганды”39. Это была гигантская сумма, но уже в июле она была щедро увеличена еще на пять миллионов. Впрочем, дипломаты на Вильгельмштрассе бдительно следили за Парвусом. Революционный магнат быстро закруглил свои дела в Константинополе и переместился в Данию, где немецкий посланник Брокдорф-Ранцау должен был встретиться с ним и затем представить отчет о встрече. 14 августа 1915 года Ранцау сообщал в Берлин:

Парвус – человек чрезвычайной важности, необыкновенные качества которого, я совершенно убежден, необходимо использовать во время войны, независимо от того, насколько для нас лично приемлемы его убеждения 40.

Запланированная кампания по объединению русских нелегальных организаций началась в марте 1915 года. Как обычно, Парвус поставил дело на широкую ногу. Апартаменты, которые он снял для себя в фешенебельном цюрихском отеле “Бор о Лак”, не оставляли сомнения в том, что он не намерен лишать себя привычного комфорта. Война войной, а Парвус всегда выбирает лучший отель в городе.

“Бор о Лак” был славен во многих отношениях, однако обессмертил себя премьерой сцены вести о смерти из оперы “Валькирии” – в октябре 1856 года Вагнер лично пропел здесь эту сцену под фортепианный аккомпанемент Франца Листа^41. К тому времени, когда Гельфанд занес свое имя в книгу гостей отеля, эти стены уже повидали и кайзера Германии, и русского царя с его свитой. По словам биографов Парвуса,

он не просто поселился в “Бор о Лак”, он устроил здесь собственный двор. Словно восточный паша, он окружил себя богатством. <…> Обычно он бывал окружен корпулентными блондинками. Притчей во языцех стала его любовь к тяжелым дорогим сигарам и склонность к шампанскому (по бутылке за завтрак)42.

Отсюда, из этого гротескного опорного пункта на озере, Парвус намеревался связываться со своими товарищами по эмиграции. Вероятно, ему не приходило в голову, что у большинства из них не было ни гроша за душой.

Однако и его план объединения фракций оказался слишком оптимистичным. В 1903 году Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП), основанная меньше шести лет назад, пережила раскол – на первый взгляд, из-за одного сугубо организационного вопроса. Дебаты продолжались долго. Большинство делегатов поддерживали обходительного Юлия Мартова и его сторонников, но непримиримый Ленин воспользовался редким моментом перевеса, чтобы объявить свою фракцию “большевиками”. Остальные делегаты (в действительности именно они составляли большинство) должны были смириться с несправедливым и уничижительным наименованием “меньшевики”.

Больше других это задевало Мартова – журналиста по профессии, спокойного, вежливого человека с биографией, похожей на ленинскую: революционная деятельность, тюрьма, ссылка. Мартов был возмущен хорошо рассчитанной оскорбительной резкостью в словах своего старого товарища по партии. Время их яркого, взаимно обогащающего товарищества, очевидно, миновало, было трудно представить себе, что эти два человека смогут когда-нибудь примириться. Война застала обоих в Швейцарии. Будучи оба марксистами, Ленин и Мартов имели больше общего, чем хотели признать, однако споры между ними продолжались и в эмиграции и бывали зачастую весьма жесткими. И все же Парвус убеждал себя, что Мартов и Ленин смогут договориться.

До сих пор, – сообщал он немцам в марте 1915 года, – противодействие союзу исходило от радикалов, однако теперь, две недели назад, их вождь Ленин вроде бы сам предложил меньшевикам объединение^43.

Оснований для такого вывода скорее не было, но не таков человек был Парвус, чтобы из-за каких-то мелочей отказаться от мечты всей своей жизни. В мае 1915 года он отыскал Ленина с женой в скромном цюрихском ресторанчике, и после обеда они пригласили его зайти в гости. Там Парвусу пришлось, втиснувшись в мелковатую для него мебель, выслушать отповедь: не может быть никаких договоренностей с социал-шовинистами, компромиссы невозможны, сам Парвус – ренегат и мошенник, немногим лучше, чем немецкий буржуазный мальчишка Каутский.

Такова, по крайней мере, одна из версий этой встречи^44. В официальных документах советского времени, когда Ленин был бог, а Парвус – всеми забытый выскочка, упоминаний о ней вообще нет. В составленной в советский период летописи жизни (“биографической хронике”) Ленина под маем 1915 года отмечено, что Ленин взял в публичной библиотеке Берна книгу под названием “Влияние высокогорного климата и горных экскурсий на человека”, однако о встрече с Парвусом ни слова^45. В ноябре 1915 года лидер большевиков атаковал в печати своего недавнего гостя, назвав основанную Парвусом социалистическую газету “Колокол” “клоакой немецкого шовинизма”, а о самом издателе написал, что тот “опустился теперь <…> до… последней черты”46.

Но на самом деле Парвус стал теперь слишком важной фигурой, чтобы Ленин мог его игнорировать. Ни один из тогдашних революционеров не пошел бы на риск ссоры с Парвусом. Его газета имела очевидный успех – “Колокол”, как выяснилось, особенно любили школьные учителя, – но у Парвуса были гораздо более амбициозные планы. Особенно бурную деятельность он развил летом 1915 года, вернувшись в Копенгаген, где основал институт для исследования социальных последствий войны. В институте работало много русских эмигрантов, что вызывало у датской полиции серьезные подозрения, но никто не мог доказать, что сотрудники института занимались чем-либо иным, кроме статистики и научного творчества.

В августе 1915 года человек по имени Макс Циммер, знавший Парвуса еще по Константинополю, отправил в Берлин донесение о его достижениях. Недавний совместный ужин, очевидно, удался: Парвус внушил своему гостю, что прорыв близок. Циммер пришел к выводу, что Парвус “экономно” распоряжается предоставленным ему немецким бюджетом и с помощью своего научного учреждения настолько скрытно осуществляет тайные маневры, что “даже господа из вышестоящей организации не подозревают, что за всем этим стоит наше правительство”. Парвусу удалось убедить Циммера и в том, что ему вскоре удастся объединить разделившиеся фракции русского революционного движения^47.

Тем временем появились и новые источники обогащения. С помощью немцев Парвус занялся импортом угля, что позволило ему приумножить состояние; попутно он занимался агитацией среди портовых рабочих Дании^48. Кроме того, Парвус контролировал основанную летом 1915 года посредническую “Компанию экспорта и торговли” (Handels- og Eksportkompagmet). Компания с конторой в Копенгагене поставляла товары из Германии через Данию и Швецию в Россию; конторой управлял польский еврей-эмигрант Яков Фюрстенберг, известный также под именем Якуб Ганецкий.

Мало у кого из своих сотрудников и партнеров он вызывал приязнь. Главными достоинствами Ганецкого были неистощимая работоспособность и пухлая адресная книжка. Уже через пару месяцев он стал ближайшим помощником Парвуса и, несмотря на вялое, словно у саламандры, рукопожатие, во всем остальном теперь выглядел как заправский бизнесмен: кожаные туфли ручной работы, костюм, сшитый на заказ, белоснежные перчатки и цветок в петлице^49.

Бизнес-модель “Компании” была чрезвычайно простой. Вся Европа отлично знала, что до войны большая часть российского импорта обеспечивалась Германией. Свечной воск, с которым пришлось возиться Хору, был сущей мелочью. Императрица Александра Феодоровна ездила на автомобиле марки “даймлер”, та же фирма поставляла арестантские фургоны для петербургских тюрем^50. Магазины в русских городах были полны немецких товаров – от велосипедов и швейных машинок до электрических выключателей и консервов. Военное эмбарго стало для русского рынка тяжелым ударом. В 1915 году, когда Фюрстенберг открывал свою датскую фирму, Россия испытывала крайнюю нужду в ряде товаров, особенно важных в военное время: не хватало лекарств, перевязочных материалов, градусников, шприцев, противозачаточных средств.

Именно этот дефицит и призвана была покрыть контора Фюрстенберга. Выстроив вдоль Северного транспортного пути надежную цепочку посредников, Фюрстенберг был в состоянии удовлетворить любые пожелания заказчика (скажем, согласно спецификациям, на российский рынок поставлялись исключительно “презервативы с резервуаром”)51.

Российский Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля был не в силах поставить под контроль нелегальную коммерцию Фюрстенберга. Используя контакты на черном рынке, фирма ввозила товары из Германии в нейтральную Данию (что было законно) и там паковала их заново, снабжая датскими этикетками (что было незаконно). В январе 1917 года полиции удалось уличить мошенников, проверив в датском порту Фредериксхавн подозрительную партию товара, предназначенного для отправки в Швецию. В трех ящиках сотрудники полиции обнаружили 1150 градусников, 114 шприцев и 40 килограммов медикаментов – всё это в конечном итоге направлялось в Россию. Товары были немецкого происхождения (хотя какие-либо сопроводительные бумаги отсутствовали), но большинство из них прошло через множество посредников, прежде чем оказаться на складе Фюрстенберга^52.

Торговец был взят под стражу; его несколько дней допрашивали, но его ответы только больше запутывали дело. В итоге деятельность “Компании экспорта и торговли” была признана незаконной, Фюрстенберга оштрафовали и в январе 1917 года выслали из страны. Поселившись в Швеции, он немедленно возобновил свой доходный бизнес. У фирмы появился совладелец по имени Георг Скларц – немецкий агент, работавший с Парвусом^53. Сам же Фюрстенберг, на первый взгляд, казался совершенно заурядным, пусть и весьма успешным дельцом черного рынка.

Будь датские полицейские немного более амбициозными, они бы изучили круг знакомств Фюрстенберга и тут же выяснили бы, что они с Парвусом живут рядом в модном районе Копенгагена Водрофсвей, так что следить за ними обоими было бы несложно. Среди деловых контактов Фюрстенберга был и еще один немецкий агент по кличке “К” – его предприятие занималось контрабандным импортом резины в Германию с помощью скандинавских фирм^54. Австро-венгерский дипломат по фамилии Гребинг, живший тогда в Копенгагене, позднее рассказывал, что ему было известно об этих сделках:

Парвус и Фюрстенберг-Ганецкий могли вести и действительно вели, с помощью Германии, экспортную торговлю через Скандинавию с Россией. Этот экспорт германских товаров в Россию шел регулярно и в значительных количествах через фирму Парвуса – Ганецкого^55.

Парвус получал немецкие поставки, Фюрстенберг направлял их дальше, контролируя процесс с помощью надежных людей в Петрограде. Деньги поступали на счет в одном из известных шведских банков. Связь с Берлином, передавал Гребинг ходившие тогда слухи, поддерживалась через специальный департамент МИДа с кодовым названием “Стокгольм”.

Гребинг полагал при этом, однако, что немецкие поставщики так и не получили денег за свои товары (“за эти проданные товары они [Парвус и Фюрстенберг] Германии ничего не платили”)56. Последнее звено цепочки, возможно, вело в Цюрих, так как Фюрстенберг-Ганецкий был не только другом и компаньоном Парвуса, но и одним из самых доверенных помощников Ленина^57.

Господа, возглавлявшие Министерство иностранных дел, очевидно, вплоть до 1917 года не понимали, кто такой Ленин. Разжигание революции было по меньшей мере опасной игрой, однако если Россия и впрямь шла прямиком к революции, то именно Парвус, по единодушному мнению специалистов, был идеальной кандидатурой для управления этим процессом. А пока он готовил обещанную волну забастовок, те же эксперты занимались и другими клиентами из своего списка. Так, на начало 1916 года ирландские республиканцы планировали восстание, которое могло бы значительно подорвать мощь Британии, причем за сравнительно небольшие деньги.

Этот проект, как и романтические обещания Парвуса, не принес ничего, кроме разочарования. В июне Берлин сократил финансирование тайных операций, и инициатива опять перешла к военным с их новыми идеями – неограниченной подводной войной и применением горчичного газа на фронтах. К сентябрю 1916 года идея об использовании социалистических инсургентов в качестве боевого оружия была практически заброшена, и даже наиболее изощренные стратеги делали попытки договориться с царем о мире^58. Несмотря на всё это, наблюдательный чиновник мог бы заметить, что в секретных документах нередко всплывало имя Ленина – и Парвус был не единственным агентом, который его упоминал.

Еще в 1914 году, всего через несколько дней после объявления войны, эстонец по имени Александр Кескюла появился в немецком посольстве в Берне^59. Как и Парвус, он ненавидел Российскую империю, а будучи националистом, мечтал поднять престиж своей страны в глазах Европы и достичь этого путем присоединения к Эстонии псковских земель и, возможно, самого Петрограда^60. Кескюла имел репутацию радикального социалиста, так как в 1905 году он на короткое время примкнул к большевикам. Скоро он установил прочные контакты в нелегальной среде и в сентябре 1914 года впервые встретился с Лениным^61.

Александр Шляпников, один из наиболее прагматичных людей из окружения Ленина, относился к Кескюле [Шляпников называет его Кескула] с недоверием. Тот, вспоминал позднее Шляпников,

предлагал через посредство различных лиц деньги, оружие и все нужное для революционной работы в России. Все это предлагалось такими путями и через таких лиц, что источник мог казаться надежным. Однако, будучи всегда настороже, я смог установить, что за этими деятелями стоит стратегический маневр милитаризма^62.

Впрочем, Кескюла, хоть и считался марксистом, находился на периферии русской эмигрантской колонии. Как у всякого аутсайдера, разделение эмигрантов на мелкие фракции и группировки вызывало у него недоумение. Он представлял себе дело таким образом: члены одного влиятельного блока (Кескюла называл их “социал-патриотами”) исключали всякие враждебные действия по отношению к русскому правительству до тех пор, пока идет война, – и вообще подозревали, что Россия не так уж и готова к социализму. Это позволяло им забыть о каких-либо действиях и проводить время в бесплодных теоретических дискуссиях. Другие русские социалисты, казалось, считали, что кайзер ничем не лучше царя, и это соображение тоже давало им возможность пребывать в сладкой дреме, пропитанной папиросным дымом. И лишь одна группа, сообщал Кескюла Ромбергу в сентябре 1915 года, хочет, может и готова свергнуть русское самодержавие.

По мнению Кескюлы, – передавал Ромберг в Берлин, – важно срочно поддержать движение Ленина в России. Он [Кескюла] готов лично сделать доклад об этом в Берлине. Согласно мнению его информантов, момент для свержения правительства был благоприятным, <…> но <…> действовать нужно без промедления, чтобы не дать социал-патриотам перехватить инициативу^63.

Кескюла утверждал, что уже обсуждал с Лениным условия, на которых в случае победы революции новое правительство России заключит мир с Германией. Ромберг скептически оценивал всю эту информацию: оценки Кескюлы ему представлялись раздутыми, а революционный потенциал большевиков – преувеличенным. Однако, прочитав пассаж об условиях сепаратного мира, он понял, что этот момент сам по себе можно использовать как инструмент пропаганды.

Если этот документ умело предать гласности, – писал Ромберг, – то, учитывая чудовищное невежество французов в иностранных, и в частности русских, делах, наибольшего успеха можно было достичь именно во Франции. <…> Я бы предложил с помощью наших тайных агентов распространить эти сведения среди членов оппозиции, чтобы создать видимость того, что у нас созревает соглашение с влиятельными русскими кругами.

О возможной реакции британцев Ромберг ничего не писал, но нет сомнений, что, если бы записка Кескюлы стала известна в Лондоне, она бы вызвала там большое беспокойство. Возникала тревожная вероятность того, что в случае победы революции Ленин согласится отправить русские войска в Азию, чтобы помочь немцам уничтожить британскую Индию^64.

Четыре месяца спустя, когда революция все еще оставалась весьма отдаленной перспективой, Кескюла находился в Швеции. В январе 1916 года он сообщал представителю Главного командования германской армии о своем новом контакте, который, по словам Кескюлы, даст ему возможность работать по всей Скандинавии и по всей России.

На днях этот тайный агент отправится недели на четыре в Россию, с тем чтобы обсудить с тамошними революционными центрами финансовую помощь из Западной Европы.

Кескюла предлагал финансировать сразу несколько проектов, среди них подпольную типографию:

Сегодня или в ближайшие дни из России Ленину будут отправлены крайне любопытные революционные документы. Я просмотрел их вчера, но не имел возможности снять копии. Не смогли бы вы сделать копии и прислать их мне? Прошу также обращаться с этими бумагами со всей возможной осторожностью, поскольку я не хотел бы хоть каким-то образом омрачить Ленину его русское Рождество^65.

Как и Парвус, Кескюла получал за информацию и пропагандистскую работу щедрое вознаграждение: в общей сложности более двухсот тысяч рейхсмарок^66. Как и Парвус (и как почти все остальные), он в какой-то момент поссорился с Лениным (вероятно, на почве своего любимого национального вопроса), и с осени 1916 года всякие контакты между ними прекратились.

Если верить Шляпникову, Кескюле никогда не доверяли и поэтому он почти с момента своего появления был исключен из узкого круга большевиков. Сам же Кескюла уже на склоне лет сделал экстравагантное заявление, которое, может, и не соответствует действительности, но зато многое говорит о революционном подполье тех лет – с его борьбой амбиций, безумными планами, пачками наличных в конвертах и тайными кличками, которые можно произносить только шепотом.

Ленин был моим протеже, – сказал Кескюла историку Майклу Футреллу. – Это я вывел Ленина в люди^67.

Пустое бахвальство? Разумеется, но пронзительное, словно эпитафия.

Глава 3. Красное озеро

Социалисту всего тяжелее не ужасы войны, <…> а ужасы измены вожаков современного социализма, ужасы краха современного Интернационала.

В. И. Ленин

В отличие от Парвуса, Троцкого и Моэма, Ленину Швейцария пришлась по душе. Ему нравились горы и озера, возможность, как он писал матери, “гулять, плавать и ничего не делать”1. Комнату в таком большом городе, как Цюрих, найти было нетрудно. Кухня Ленина устраивала, тем более что он едва ли придавал значение еде. К тому же в Швейцарии и в военное время, когда остальная Европа бедствовала, были и молоко, и сыр, и свежий белый хлеб. После полудня, когда любимая его библиотека была закрыта, Ленин, закусив дешевым (“по пятнадцать сантимов”) ореховым шоколадом, шел с Крупской гулять. Хотя плата за визиты к врачам была высокой, случись нужда, он не стал бы лечиться ни в какой другой стране. Свою первую поездку в Швейцарию Ленин совершил еще лет двадцати с небольшим – проконсультироваться у специалиста по болезням желудка.

В 1916 году Ленин постоянно осел в Цюрихе. Отчасти из-за относительной дешевизны, но во многом из-за центральной библиотеки, только что открывшейся в просторном здании поблизости от средневековой Проповеднической церкви (Predigerkirche). Здесь, облюбовав себе определенное место, он собирал материал для новой работы.

Он старался использовать все время, пока была открыта библиотека, – вспоминала Крупская, – шел туда ровно к девяти часам, сидел там до двенадцати, домой приходил ровно в двенадцать часов десять минут (от двенадцати до одного часу библиотека не работала), после обеда вновь шел в библиотеку и оставался там до шести часов^2.

Он напряженно работал – обложившись стопками книг и не выпуская из рук остро отточенного карандаша.

Мы все <…> постоянно восхищались умом нашего лектора, – вспоминал один из слушателей Ленина на занятиях в социалистическом кружке, – продолжая острить между собою, что от слишком большого ума у него волосы вон лезут^3.

Как следует из заметок Ленина, за время пребывания в Цюрихе он прочитал 148 книг и 232 статьи на русском, английском, французском и немецком языках, среди них сочинения Аристотеля и Гегеля, Чехова и Фейербаха. К июню 1916 года он подготовил пространную статью, позднее опубликованную под заголовком “Империализм как высшая стадия капитализма” 4.

Других эмигрантов притягивало кабаре “Вольтер”, находившееся на той же улице, где жил Ленин. На открытии этой колыбели дадаизма играл оркестр балалаечников, а в анархических шоу, которые проходили в кабаре по вечерам, иногда принимал участие цыганский хор^5. Если же диссонанс и деструкция приедались, то в Цюрихе можно было найти множество других культурных возможностей. Город в нейтральной стране, свободный от повинностей и тягот войны, он как магнит притягивал к себе людей искусства и литературы. К западу от района, где жил Ленин, на набережной реки Лиммат находилось кафе “Одеон”, где постоянно бывали Стефан Цвейг и Джеймс Джойс, Альберт Эйнштейн, Эрих Мария Ремарк и злополучная Мата Хари. Ленин ничего не имел против одной-другой чашки чаю в кафе, но никогда не забывал о том, что его жизнь посвящена более высокой цели, чем пустая болтовня. Никакое веселье не могло отвлечь его от дела: рассказывают, что однажды он в парижском кафе настолько погрузился в чтение газеты, что Амедео Модильяни смог поджечь ее прямо в руках у Ленина^6. Неслучайно в большевистской среде его называли Старик, хотя в 1916 году ему было всего сорок шесть.

Будучи главой наиболее непримиримой фракции марксистов, Ленин выглядел опасным исключением на фоне большинства русских эмигрантов. Он нисколько не сожалел о том, что в 1903 году втянул партию в раскол на большевиков и меньшевиков. Через год после этого события, отзываясь на брошюру Ленина “Шаг вперед – два шага назад”, Юлий Мартов писал, что она дышит “мелкой, подчас бессмысленной личной злобой”, “поразительной самовлюбленностью”, “слепой, глухой и вообще какой-то бесчувственной яростью”7. Однако самому Мартову его собственные слова только вредили, а харизму Ленина – усиливали^8.

В любом собрании европейских социалистов Ленин сразу ощетинивался. В 1907 году, слушая программную речь чрезвычайно авторитетного марксиста Георгия Плеханова, он весь издергался, он не находил себе места, плечи его тряслись “в беззвучном смехе”. На банкете в честь Августа Бебеля, одного из самых заслуженных социалистов Германии, он в своей речи бросил публичный вызов почетному гостю^9. Такая агрессивность, конечно, объяснялась самозабвенной погруженностью в тактику революционной борьбы, но она много говорила и о его личности.

В 1916 году румынский марксист Валериу Марку, пацифист и в тот момент беженец, решил, что он непременно познакомится с человеком, которого он называл “атаманом разбойников”. Этот импульс был одновременно романтического и политического свойства, так как Марку был очарован некой фантазией о России, в которой он никогда не бывал и которая пленяла его одновременно образами революции и бескрайних сибирских просторов. Может ли реальность соперничать с подобным величественным представлением?

В погоне за своей химерой Марку углубился в переулки, отходящие от набережной Лиммата, и забрел в ресторанчик, который содержала белокурая дама лет сорока с небольшим по имени фрау Преллог. Поднявшись по шаткой деревянной лестнице на второй этаж, он обнаружил, что заведение состоит, собственно, из узкого коридора с голыми стенами, большую часть которого занимает длинный некрашеный деревянный стол. Пахло плесенью – “как в погребе”, подавали “жидкий суп, пересушенное жаркое и дешевые десерты”10.

Ленин пока не пришел, и молодой человек мог еще несколько минут побыть наедине со своим воображаемым идеалом. В заведении фрау Преллог, как обнаружил Марку, Ленина знали под его настоящим именем – господин Ульянов, – здесь его уважали и любили. Марку думал увидеть рослого и привлекательного или, по меньшей мере, импозантного господина – образ, часто возникавший в воображении читателей Ленина. Как такой выдающийся герой мог столоваться у фрау Преллог, было не вполне ясно; другие посетители за столом были “сплошь молодые мужчины, на вид смелые и весьма загадочные”11.

Но когда появился Ленин, фантазии Марку должны были уступить место реальности. Легендарный орел революции был невысок (“коренастый рыжеватый человек среднего роста”, как вспоминал другой восторженный юноша), почти лысый, с редкой рыжеватой растительностью вокруг крупного черепа. Молодой человек ожидал хмурого и неприветливого взгляда, но лицо Ленина “мгновенно растянулось в насмешливую улыбку” 12.

Не только Валериу Марку – многих вид Ленина сбивал с толку. Роберт Брюс Локкарт, встретившийся с ним позднее, считал, что первый в мире и, безусловно, выдающийся руководитель социалистического государства выглядит как “провинциальный лавочник”13. Максим Горький, тоже находивший, что Ленин “как-то слишком прост”, замечал: “Не чувствуется в нем ничего от «вождя»”14.

С полицейской фотографии 1895 года на нас смотрит презрительное, малосимпатичное лицо молодого человека с брезгливостью во взгляде. По словам Ариадны Тырковой, жены журналиста Гарольда Уильямса, глаза у Ленина были “волчьи, злые”15. Но лицо его притягивало и каждого заставляло взглянуть на него еще раз. Лицу Ленина была свойственна живость, которую не передает ни одна фотография. Лучше всего видел его тот, кто смотрел ему прямо в глаза. По словам Глеба Кржижановского, они были “необыкновенные, пронизывающие, полные внутренней силы и энергии, темно-темно-карие”16.

Эти глаза вспыхнули от удовольствия, когда после обеда фрау Преллог высказалась в том смысле, что солдатам на фронте хорошо бы перестрелять своих офицеров и вернуться домой. “Перестрелять офицеров! Великолепная женщина!” – воскликнул он. Это было первое, но далеко не последнее, что поразило Марку. Ленин пригласил его в гости, и на следующий день молодой человек уже стучался в дверь квартиры по адресу Шпигельгассе, 14 – в одном из многочисленных старинных домов в лабиринте горбатых улиц старого Цюриха. Ленин и Крупская снимали жилье у сапожника, которого Ленин с удовлетворением отрекомендовал как “интернационалиста”. Комнаты были маленькие и душные: окна открыть было невозможно из-за тухловатого запаха, доносившегося из колбасного цеха, разместившегося в подвальном этаже^17. Тесная квартира с простой мебелью казалась суровой (“как тюремная камера”, по отзыву другого посетителя). За разговором о забастовках, гражданской войне в Европе и тому подобном незаметно пролетели два часа. То, что говорил тогда Ленин, Марку запомнилось навсегда. Даже особенности речи собеседника помогали памяти (его грассирование усиливало империализм, превращая его в имперрриализм)18.

Одно меня удивляет, – говорил Ленин, – вы и ваши друзья хотите целиком изменить этот мир, который провонял низостью, рабством и войной, и все-таки вы категорически отвергаете всякое применение силы.

Среди молодых левых пацифизм стал распространенной формой реакции на войну – точка зрения Ленина была иной. Открыв ящик стола, он вынул черновик только что дописанной статьи [“О лозунге «разоружения»”] и прочитал:

Угнетенный класс, который не стремится к тому, чтобы научиться владеть оружием [тут он тоже грассировал], иметь оружие, такой угнетенный класс заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались как с рабами. <…> Требование разоружения в нынешнем мире является не чем иным, как проявлением отчаяния^19.

В печатной версии статьи, опубликованной в сентябре 1916 года, те же мысли были сформулированы еще жестче:

Если теперешняя война вызывает у реакционных христианских социалистов, у плаксивых мелких буржуа только ужас и запуганность, только отвращение ко всякому употреблению оружия, к крови, смерти и пр., то мы должны сказать: капиталистическое общество было и всегда является ужасом без конца 20.

В Цюрихе нельзя было расслышать артиллерийскую канонаду на европейских фронтах, но все же такой отклик на страшную катастрофу Европы казался странным.

Марку смог убедиться в том, что ленинское видение будущего заключало в себе черты скорее апокалипсиса, чем просто вооруженной борьбы. Беседуя со своим гостем в сытом Цюрихе, лежащем на берегу прекрасного озера, вождь большевиков пророчил мировую революцию, говорил о серии хорошо скоординированных и безжалостных кампаний насилия, которые позволят навсегда уничтожить двойное угнетение – и капиталистическое, и империалистическое. Буржуазия должна погибнуть, крупные земельные владения и поместья исчезнут в огне, рабовладельцы сами превратятся в рабов.

Ленин не планировал никаких вторжений извне, – вспоминал Марку, – лишь восстание внутри страны <…>. Каждый революционер, говорил он, должен способствовать поражению своей собственной страны. <…> Главная задача состоит, полагал он, в том, чтобы <…> организовать все моральные, физические, географические и тактические элементы будущего восстания и чтобы собрать воедино всю ненависть, пробужденную империализмом на всех пяти континентах^2^1.

В 1914 году Ленин сформулировал это следующим образом:

Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг^22.

“Он писал так, будто тысячи людей жадно ожидают его слов, – вспоминал Марку, – как будто наборщик уже стоит у дверей” 23. Этот человек не удовлетворился бы мирными переговорами или планами общественного контроля над капиталистическими фабриками; его целью было разрушить до основания систему, порождающую войны. Павел Аксельрод, меньшевик и соратник Мартова, еще в 1910 году говорил о Ленине как о человеке, “который двадцать четыре часа в сутки занят революцией, который не думает ни о чем другом, кроме революции, который во сне видит сны о революции”24. “Недаром, – писал Троцкий, – в словаре Ленина столь часты слова непримиримый и беспощадный”25.

Старая революционерка Вера Засулич еще раньше приходила к похожим выводам, сравнивая молодого Ленина с Плехановым, пользовавшимся наибольшим авторитетом среди эмигрантов-марксистов:

Вера Ивановна, по ее собственному рассказу, говорила Ленину: “Жорж (Плеханов) – борзая: потрепет, потрепет и бросит, а вы – бульдог: у вас мертвая хватка”. Передавая мне впоследствии этот диалог, – вспоминал Троцкий, – Вера Ивановна добавила: “Ему (Ленину) это очень понравилось. «Мертвая хватка?» – переспросил он с удовольствием”. И Вера Ивановна добродушно передразнивала интонацию вопроса и картавость Ленина^26.

В Швейцарии Ленину нравилось, однако поселиться там его вынудила война. До ее начала они с Крупской жили в тихом местечке Поронин в предгорьях Татр (на территории тогдашней Австро-Венгрии, ныне Южная Польша). Более близкое от России место изгнания трудно было и вообразить. Якуб Фюрстенберг помог ссыльной паре с устройством на месте и с документами. Другой добровольный помощник, Григорий Зиновьев, поселился со своей второй женой Зиной поблизости, и Ленин объявил Поронин штабом заграничного бюро большевистского ЦК. Ленин часто ездил на важные встречи руководящих социалистов Европы, но в остальное время он вел в сонном Поронине тихую жизнь, работал над вопросами революционной теории, отвлекаясь на дальние прогулки и походы за грибами. Нервические головные боли, до этого мучившие его годами, понемногу утихли, да и вести из России были неплохие. Для царизма лето 1914 года было тяжелым: в Баку бастовали рабочие, в Петербурге строились баррикады^27. Но 6 августа австрийское правительство объявило России войну, и мирная жизнь вдруг оборвалась.

Тысячи людей в Европе внезапно оказались не на своем месте. Ленин с женой находились теперь на территории Австро-Венгрии в качестве подданных враждебного государства. На рассвете у дверей их жилища выросли жандармы, обыскали дом и нашли множество листов, исписанных четким нетерпеливым почерком большевистского вождя: по преимуществу это были статистические выкладки и заметки по сельскому хозяйству. Один из жандармов обнаружил пистолет – заряженный браунинг. В военное время русский в приграничной зоне в любом случае вызвал бы подозрения, а тут налицо было свидетельство шпионской деятельности в Австрии.

Ленин был арестован и вечером того же дня помещен в тюрьму окружного центра Новый Тарг. Вновь помог Фюрстенберг, который организовал кампанию по его освобождению^28. Благодаря телеграммам и переговорам власти отпустили Ленина, убедившись в том, что ни один австриец не мог ненавидеть русское правительство яростнее, чем этот человек. Несколько дней спустя одному из друзей в Берне Ленин скажет:

Тот не социалист, кто во время империалистической войны не желает поражения своему правительству^29.

Тем не менее было очевидно, что Ленину и Крупской нужно переехать. Тем летом, пока еще не начались бои, супруги подумывали о Швеции, но через Германию они теперь проехать не могли, а другого пути не было. Тогда Ленин выбрал Швейцарию: там были надежные связи и, несмотря на повышение цен с начала войны, вполне доступные питание и жилье. Выбор этот имел непредвиденные последствия. Когда вещи были упакованы, главной заботой Крупской было привести в порядок бумаги и документы и выяснить расписание поездов в военное время. Ленин лишь изредка проявлял беспокойство по поводу различных жизненных неурядиц, да и то в несколько абстрактном духе, так что практическая сторона дела была полностью возложена на Крупскую. Сам он в это время был поглощен тем, как сформулировать свою первую реакцию на мировую войну.

Писать он начал еще на пути в Вену, а к моменту прибытия в Берн черновик был почти готов. Опасаясь потерять швейцарский вид на жительство, Ленин не решался поставить под статьей свое имя и в конце концов опубликовал ее анонимно, указав, что текст якобы заимствован из некоего воззвания, опубликованного в Дании^30. Впрочем, каждый, кто когда-либо читал Ленина, легко узнал бы его стиль. Ленинская оценка противостояния была кристально ясной: война идет “за рынки и грабеж чужих стран”. Лидеры европейских государств обнаружили, по его мнению,

стремление одурачить, разъединить и перебить пролетариев всех стран, натравив наемных рабов одной нации против наемных рабов другой на пользу буржуазии – таково единственное реальное содержание и значение войны^31.

Всё это, говорит Ленин, разумеется, не явилось неожиданностью. Неслыханная низость, преступление против рабочего класса состоят, по его мнению, в том, что трусливые предатели европейской социал-демократии, те, кто должны были вести массы в их борьбе, отказались от классовой политики в пользу “буржуазно-шовинистического” национализма. Немецкие социалисты, только что заявлявшие о своем пацифизме, предоставили кайзеру необходимые для покупки оружия деньги. Узнав об этом предательстве, Ленин якобы сказал:

С сегодняшнего дня я перестаю быть социал-демократом и становлюсь коммунистом^32.

Социал-демократы, вызвавшие гнев Ленина, были членами Второго Интернационала, в который входили все сколько-нибудь значительные социалистические партии Европы. Теоретически их коллективная оппозиция мировой войне считалась такой же естественной, как и их неприятие империализма и рабовладения. На Штутгартском конгрессе 1907 года социалистические вожди из разных стран Европы призывали своих последователей к активной антивоенной кампании. Пятью годами позже, в 1912-м, они угрожали великим державам забастовками и даже революциями в случае, если правительства этих держав продолжат предпринимать шаги, ведущие к большой войне^33.

Однако в 1914 году нарастающее дипломатическое напряжение привело к тому, что многие социалисты – в том числе и большинство членов многочисленной и очень влиятельной социал-демократической партии Германии (СДПГ) – неожиданно перешли в стан патриотов. Летом фракция СДПГ в рейхстаге под нарастающим милитаристским давлением отказалась от риторики братства и всеобщего мира и проголосовала за выделение военных кредитов правительству. Глава фракции Карл Каутский выступал против, но при голосовании подчинился воле партии. Каутский “теперь вреднее всех”, – писал Ленин в октябре 1914 года Александру Шляпникову^34.

Никто не был удивлен, когда и британские левые отошли от мирных идеалов довоенной эпохи. В свое время Ленин и Крупская жили в Лондоне и были поражены бесхребетностью местных социалистов, в чем Крупская усмотрела одно из проявлений “бездонной пошлости английского мещанского быта”35. Тем не менее в 1912–1913 годах международный комитет лейбористской партии организовал ряд антивоенных митингов. Второго августа 1914-го многие известные лидеры левых вышли на историческую Трафальгарскую площадь с намерением решительно осудить военную горячку. Перед собравшимися выступили ветеран пацифистского движения Кейр Харди и депутат парламента Артур Хендерсон. Но через каких-нибудь несколько дней парламентская фракция лейбористов проголосовала, как и их немецкие коллеги, за военные кредиты. Кейр Харди умер на следующее лето от удара, Хендерсон же полностью погрузился в политику времен войны и присоединился к созданному в мае 1915 года коалиционному правительству, в котором поддерживал все военные меры, включая контроль над ценами и всеобщую военную обязанность^36.

Во Франции события могли пойти иначе – здесь сопротивление милитаризму возглавил сам вождь социалистов Жан Жорес. В соответствии с духом Второго Интернационала и в знак протеста против военных планов он пробовал организовать не только во Франции, но и в Германии всеобщие забастовки. Но в июле 1914 года Жорес был убит националистом, верившим, что действует во славу Франции. Потеряв Жореса, даже его бывшие соратники, такие как Эдуар Вайан, были вынуждены пойти на национальное примирение и заключить с правительством соглашение, которое назвали Священным союзом (Union sacree)37. Общественное мнение было на их стороне, поскольку французы мечтали о реванше и возврате Эльзаса и Лотарингии, отторгнутых Германией в 1871 году. Многие русские эмигранты во Франции были заражены этими настроениями и записывались в добровольцы, чтобы бороться с врагом как своей приемной, так и исторической родины. Даже некоторые большевики из парижской эмиграции собирались идти на фронт, по крайней мере до того момента, когда они узнали о взглядах Ленина по этому вопросу^38.

В самой России ура-патриотов было немало. В момент, когда кавалерийские полки на фронтах разворачивались в боевые порядки, Павел Милюков писал:

Каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, наш первый долг – сохранить нашу страну единой и неделимой и защищать ее положение мировой державы, оспариваемое врагом^39.

Идея священного союза на какое-то время отвлекла внимание общества от критики изъянов царского правительства. “Все мои русские знакомые, у кого только была какая-нибудь растительность на голове, – записывал Артур Рэнсом, – обрились наголо и облачились в униформу”40. Живя в эмиграции, великий Георгий Плеханов не стал осуждать ни французских, ни русских патриотов; он был убежден в том, что поддержка войны оправдана необходимостью национальной обороны^41.

Другие русские социалисты шли против европейского течения. Левая фракция в Думе была чуть ли не единственной парламентской группой на континенте, которая с самого начала не соглашалась на военные кредиты (еще одна такая группа имелась в парламенте Сербии)42. Мартов в Париже агитировал за немедленный мир и призывал участников военных действий отказаться от всех планов захвата новых территорий. Вместе с Троцким, находившимся в Швейцарии, Мартов с января 1915 года начал издавать газету “Наше слово”, которая была призвана помочь созданию антивоенной оппозиции во Франции. В эти усилия были вовлечены как французские левые, в частности Анри Гильбо, так и русские эмигранты^43.

По мере того как люди начинали осознавать настоящее лицо войны, оппозиция усиливалась, поначалу, правда, очень робко. На февраль 1915 года была назначена конференция социалистов в Лондоне, однако французские делегаты отказались приехать в том случае, если будут участвовать немцы. Мартов тоже не смог принять участие в дебатах, поскольку его паспорт не давал права въезда в Британию. Весной требование созвать антивоенную конференцию социалистов стало, однако, звучать повсюду – от Берлина до Брюсселя, от Парижа до Турина. Только Ленин стоял особняком, не желая присоединяться к столь вялому делу, как борьба за мир. В дни Лондонского съезда в феврале 1915 года (в котором он сам в любом случае не смог бы принять участия) Ленин созвал собственную конференцию в Берне.

Пропаганда мира в настоящее время, – заявил он своим ближайшим единомышленникам, – не сопровождающаяся призывом к революционным действиям масс, способна лишь сеять иллюзии, развращать пролетариат внушением доверия к гуманности буржуазии и делать его игрушкой в руках тайной дипломатии воюющих стран. В частности, глубоко ошибочна мысль о возможности так называемого демократического мира без ряда революций^44.

На этой точке зрения Ленин будет настаивать независимо от решений любых социалистических конгрессов. В мае 1915 года он отчитал авторов антивоенной статьи в The Economist, обвинив этот, по определению Ленина, “журнал английских миллионеров” в том, что он “стоит за мир именно потому, что боится революции”45. В июле, когда левоцентристские социалисты Карл Каутский и Роберт Гримм из Швейцарии пробовали организовать общеевропейские переговоры, Ленин требовал продолжения кровопролития, потому что “мы вполне признаем законность, прогрессивность и необходимость гражданских войн”46.

Нет ничего пошлее, нет ничего презреннее и вреднее, – продолжал он уже позже, в сентябре 1915 года, – как ходячая идея революционных филистеров: “забыть” разногласия “по случаю” ближайшей общей задачи в наступающей революции. Напротив, жизнь идет <…> к гражданской войне в Европе^47.

Что касается Мартова и его группы, сплотившейся вокруг газеты “Наше слово”, то в мае 1915-го стало ясно, что никаких шансов договориться с Лениным не оставалось.

После двухсот дней проповеди интернационализма, – иронизировал Ленин, – “Наше слово” расписалось в своем полнейшем политическом крахе <…>. Двести дней мы говорили о сплочении интернационалистов и пришли к выводу, что ровно никого, даже самих себя, редакторов и сотрудников “Нашего слова”, мы сплотить не можем^48.

Главную опасность для себя Ленин видел не столько в самой войне, сколько в том, что европейские левые смогут объединиться на платформе борьбы за мир. Это движение вполне могло стать популярным, но это еще было не самое плохое. Хуже всего было то, что он вряд ли смог бы возглавить это движение: заслуженный Карл Каутский или, скажем, бельгиец Эмиль Вандервельде имели гораздо больше шансов занять это место. Когда война вступила во второе свое лето, антивоенное движение стало пополняться все новыми сторонниками почти из всех социалистических партий Европы. Чтобы предотвратить успех движения, представлявшийся Ленину катастрофой, он должен был вбить еще более надежный клин между проповедниками мира и собственными сторонниками. На каждой встрече социалистов он не упускал случая подчеркнуть глубину разногласий. В сентябре 1915 года Роберт Гримм созвал конференцию социалистов, чтобы перезапустить Интернационал на мирной платформе. Ленин был готов к тактическому наступлению.

Тридцать восемь делегатов прибыли в бернский “Фолькс-хаус”. Гримм понимал, что ресторан полон шпионов, и сделал все, чтобы как можно скорее раздать участникам билеты на экипажи и отправиться в горное селение под Берном. В своих воспоминаниях Троцкий отмечает трагикомичность ситуации:

Делегаты плотно уселись на четырех линейках и отправились в горы. Прохожие с любопытством глядели на необычный обоз. Сами делегаты шутили по поводу того, что полвека спустя после основания Первого Интернационала оказалось возможным всех интернационалистов усадить на четыре повозки^49.

Для маскировки решено было выдать это собрание людей из разных стран – Швейцарии, Швеции, Германии, России и стран Восточной Европы – за встречу орнитологического общества^50. Группа отправилась в Циммервальд, деревню в два десятка дворов, разбросанных по травянистому осеннему склону. Все время пребывания делегаты почти не отлучались из гостиницы, а их развлечения ограничивались йодлями в исполнении Гримма^51. Всё предприятие в целом было благородной жертвой – большинство участников видели в конференции шанс заново основать Интернационал без участия в нем мелкобуржуазных патриотов. В известном смысле это удалось. 8 сентября 1915 года был утвержден манифест, подписанный всеми участниками (включая Ленина), так что в следующие три года всякого социалиста, который отвергал войну или побуждал правительство к мирным переговорам, называли циммервальдцем.

Для Ленина Циммервальдская конференция означала возможность заявить о себе как о вожде истинных европейских левых. Швейцарский коммунист Фриц Платтен вспоминал, что великий большевик был на конференции внимательнейшим слушателем, но его собственные выступления действовали как ядовитый душ, всегда рождали обиду и раздоры. Он настаивал на масштабных совместных действиях, призванных обрушить всё здание империализма. Буржуазные правительства, внушал он, рассуждают о шансах на победу или на поражение, в то время как европейский рабочий класс сможет победить лишь тогда, когда ему удастся уничтожить саму систему угнетения.

Сильная сторона Ленина, – заключает Платтен, – состояла в том, что он с невероятной ясностью понимал законы исторического развития^52.

На всех этапах дебатов фракция Ленина составляла лишь меньшинство (иногда казалось, что он остался вообще в одиночестве), тон, однако, почти во всех дискуссиях задавали именно большевики, так что Гримм и меньшевики вынуждены были с этим считаться^53.

В конце концов составилась группа из восьми левых, к которым перешел и Фриц Платтен. В группу входили шведские делегаты Туре Нерман и Цет Хёглунд, а также давний и верный соратник Ленина Григорий Зиновьев. Кроме того, к удивлению Ленина, к ним примкнул и живой, эмоциональный новичок по имени Карл Радек. Этот непредсказуемый и весьма разговорчивый господин был опытным беглецом в самых разных смыслах этого слова. Уроженец Львова, а значит, австро-венгерский подданный, Радек скрывался в Швейцарских Альпах от воинской повинности; одновременно он искал новый политический лагерь, к которому мог бы прибиться: из двух политических организаций он уже был изгнан при неясных обстоятельствах (ходили слухи о больших недостачах в партийных кассах)54.

Его легкий живой стиль был весьма популярен в газете Гримма, но свое подлинное призвание Радек ощутил среди ленинской братии в Циммервальде. Он был почти уродлив, прошлое его было сомнительным, однако в немного обезьяньем лице Радека, в его круглых очках ощущалось нечто неизменно притягательное. К тому же он заразительно хохотал, а его аппетит к чтению и общению был ненасытен. Он был просто создан для того, чтобы стать связным Парвуса, и при первой же возможности посетил институт последнего в Копенгагене 55.

Обращение в большевизм этого одаренного одиночки (при всей переменчивости его привязанностей) ясно продемонстрировало, каких результатов Ленин добился в Циммервальде. На международной арене он стал признанным вождем определенного политического направления, а именно европейского движения радикальных социалистов, которых отныне будут называть циммервальдскими левыми. В последующие месяцы Ленин и его единомышленники приложили усилия к тому, чтобы расширить свой круг. Во Франции эта задача была возложена на старинную подругу (и, возможно, бывшую любовницу) Ленина Инессу Арманд. Невзирая на сопротивление Троцкого, который по-прежнему оставался политическим союзником Мартова, зиму 1915–1916 годов Арманд посвятила тому, чтобы возбудить у парижских социалистов интерес к идеям Ленина^56. В апреле 1916 года, когда цим-мервальдская группа собралась вновь, на этот раз в швейцарской деревне Кинталь, атмосфера была еще более накаленной. Группа центра, защищавшая идею мира, казалась более уязвимой, и ленинисты, в особенности Радек, перешли в наступление 57. Количество левых радикалов росло, росла их уверенность в себе, и перед Лениным забрезжила надежда на победу.

Ленин держал социалистов мертвой хваткой, но успокаиваться было рано. За исключением тех часов, что он проводил за горами книг в Центральной библиотеке, он постоянно вел непримиримую борьбу за особый курс своей фракции. В 1903 году он рассек надвое партию русских социалистов, теперь он собирался то же проделать и со швейцарской партией. Ленин признавал:

Раскол – тяжелая, болезненная история. Но иногда он становится необходимым, и в таких случаях всякая слабость, всякая “сентиментальность” <…> есть преступление^58.

Когда в конце 1916 года в Цюрихе стало известно о возможности мирного договора между царем и кайзером, Ленин, по словам Марку, “рычал как лев”59, потому что в случае выхода России из войны разлеталась в прах его надежда на восстание, а вместе с ней – и на доминирующую роль в среде европейских левых.

Империалистская война, – писал он в ноябре 1916 года, – не может кончиться никаким иным, кроме как империалистским миром, если эта война не превратится в гражданскую войну пролетариата с буржуазией за социализм^60.

Или в другом месте:

Лишь после того как пролетариат обезоружит буржуазию, он может, не изменяя своей всемирно-исторической задаче, выбросить на слом всякое вообще оружие^61.

Одно дело – вызвать на поединок европейских сторонников пацифизма, но совсем другое – завоевать сторонников среди рабочих, крестьян и солдат внутри самой России. Как бы ни были торжественны европейские встречи социалистов, как бы ни агрессивны были тексты Ленина, он оставался русским партийным лидером, и идеи его требовалось укоренять именно в России. Была серьезная опасность потерять почву под ногами. Начиная с 1914 года он все больше полагался на швейцарские газеты, так что петроградские новости доходили до него с задержкой в два дня. Переутомление сказывалось на здоровье и настроении. “Нервы никуда не годятся, – написал он после того, как отказался от одного публичного выступления, – мне страшно делать доклады”62. Ленин превращался в вечного эмигранта, отрезанного от своей страны и едва ли релевантного для России (в чем он сам никогда бы не признался). Валериу Марку словно высказал глубинный страх самого Ленина, написав:

[Около 1916 года] вся большевистская партия <…> состояла из кучки приятелей, переписывавшихся с ним из Стокгольма, Лондона, Нью-Йорка и Парижа^63.

Ни Марку, ни Ленин не представляли себе в точности, как обстоит дело с большевизмом внутри России. Картина была не такой плохой, как им, возможно, казалось. Хотя Охранное отделение – царская тайная полиция – годами пыталось искоренить всякую подпольную деятельность, большинство наблюдателей в России сходились в том, что среди тогдашних социалистических образований большевики представляли собой наиболее организованную и решительную группу^64. Члены этой партии, родившейся в среде профсоюзов и рабочих касс взаимопомощи, были по большей части молоды и сравнительно образованны. Активное ядро партии, пережившее репрессии 1906 года, продолжало рекрутировать новых членов, несмотря на неуклонное ухудшение политического климата. Местные активисты, которые вели работу в пролетарской среде, разбирались не только в теориях Маркса, но и в практических вопросах типа выплат по больничным листам и других деталей трудового права^65. В результате этих усилий большевики имели убежденных сторонников среди рабочих тяжелой индустрии, в рядах матросов и железнодорожников. Опорным пунктом партии был Петроград: согласно оценке Александра Шляпникова, в конце 1916 года около трех тысяч рабочих города были большевиками^66. Патриотический пыл войны не ослабил преданности этих рядовых членов партии, однако вследствие нескольких ударов “охранки” партия была истощена в финансовом отношении и осталась, по сути, без руководства.

У Охранного отделения было по меньшей мере двенадцать надежных информантов в главном штабе большевиков^67. Один из них, Роман Малиновский, как раз в дни пребывания Ленина в Поронине должен был предстать перед партийным судом из трех человек. Против него были выдвинуты тяжелые обвинения: предательская деятельность Малиновского привела к “мощной оргии арестов, обысков и облав”, – писал Сталин еще в 1913 году, за несколько дней до того, как он сам стал жертвой доноса Малиновского^68.

Однако Ленин все еще не был уверен. Он попросил Фюрстенберга и Зиновьева приехать в Поронин и помочь ему разобраться с собранными против Малиновского уликами. Втроем они изучили сообщения своих возмущенных товарищей из России, однако в конце концов пришли к выводу о невиновности Малиновского. Скоро он остался единственным в Петрограде большевистским руководителем, который все еще находился на свободе; на самом деле его доносы имели опустошительные последствия для партии. Одной из обязанностей Крупской было ведение партийной адресной книги, включавшей список важнейших имен и адресов. В 1916 году в книге было в общей сложности 130 имен, из них максимум 26 политических активистов находились в России. К 1917 году число этих последних сократилось до десяти^69.

Полиция пристально следила за всеми. Еще один шпион “охранки”, Мирон Черномазов, смог проникнуть в редакционное бюро большевистской газеты “Правда”, с 1912 года издававшейся в России. В июле 1914-го газета была запрещена, многие сотрудники арестованы. Партия потеряла при этом не только популярный инструмент пропаганды: “Правда” приносила доход, и теперь нужно было искать другие его источники^70. Еще худшая ситуация сложилась в декабре 1914 года, когда ЦК большевиков собрался на тайное совещание на окраине Петрограда. Среди присутствовавших были пятеро делегатов Думы от большевиков, в частности старый друг и советчик Ленина Лев Каменев. Полиция уже ожидала их на месте, и все были арестованы^71. В феврале 1915 года в ходе следствия Каменев нанес партии еще один удар своим публичным отречением от антиимпериалистического и антивоенного курса заграничных руководителей. Однако это его не спасло, и Каменев вместе с другими отправился в длительную ссылку в Сибирь.

Аресты продолжались, продолжалась и война. Когда Шляпников в 1916 году приехал в Петроград, он нашел большевистскую организацию пусть и не окончательно разгромленной, но в крайне ослабленном состоянии. Центральный комитет, призванный возглавлять движение, в результате арестов последних месяцев почти полностью перестал существовать. Оставшиеся на свободе члены собирались редко. Они отказались от ведения письменных протоколов, избегали постоянных мест собраний и встречались под видом прогулки в пригородном районе Лесной^72.

Такую ситуацию Шляпников счел неприемлемой и решил основать новое Русское бюро для контроля над повседневной деятельностью членов партии. В члены бюро вошел радикально настроенный молодой большевик, называвший себя Молотовым, а также некоторые испытанные товарищи из городского подполья. Однако параллельно существовала и другая местная большевистская организация, гораздо более активная, чем Российское бюро, – Петербургский комитет (его члены после начала войны отказались от патриотического переименования в Петроградский). В декабре 1916 года полиция провела операцию, в результате которой несколько членов Комитета были арестованы; особенно тяжелым ударом стала конфискация бесценного оборудования стратегически необходимой подпольной типографии^73.

Утрата собственного печатного станка была катастрофой: распространение информации среди членов движения почти полностью замерло. Тайком передавали друг другу устаревшие, зачитанные листки. В январе 1917 года петроградские большевики даже не могли напечатать листовки к очередной годовщине Кровавого воскресенья^74. Поддерживать постоянное поступление печатных новостей, а тем более манифестов и воззваний, и без того было трудно – царская цензура была строга, а в военное время еще более ужесточилась. Альтернативным источником информации с давних пор служили материалы, которые ввозились из-за границы – их зашивали в подол платья, прятали за корсет, закладывали между книгами. Все эти уловки еще больше затрудняла война: пограничный досмотр в Торнио был весьма тщательный.

В ответ Ленин стал еще больше писать. Главной опорой его пропагандистской деятельности была газета “Социал-демократ”, которую он сразу же по прибытии в Швейцарию возобновил с помощью жившего в Женеве библиотекаря Вячеслава Карпинского. Первый номер вышел в ноябре 1914 года. Члены партии ценили эту газету, но уступок массовому вкусу она не предполагала. Главным (и зачастую единственным) ее автором был Ленин. В военное время стало недоставать бумаги и типографской краски. Не хватало и средств, поэтому “Социал-демократ” выходил нерегулярно и объем его редко был больше, чем один лист убористой печати^75.

Но главной проблемой была пересылка. Экземпляры газеты почтой отправлялись в Скандинавию, откуда Александра Коллонтай и изобретательный Шляпников должны были переправлять их в Россию. Шляпников с помощью своих контактов в профсоюзах рыбаков Прибалтики организовал транспортировку газет, скрученных в рулоны, с острова на остров и далее в Финляндию. Имелся также некий сапожник в Хапаранде, который

фантазировал об устройстве особой переправы литературы через реку Торнио-Йоки в герметически закрытой посуде^76.

Сеть эта, однако, была не слишком надежной, так что нередко единственными читателями ленинских излияний в Петрограде оказывались агенты Охранного отделения, перехватившие нелегальный груз.

Ослабление руководства вынуждало рядовых членов партии к инициативности. Партийная организация Выборгского района Петрограда, насчитывавшая около пятисот членов, отличалась своим радикализмом^77. В августе 1914 года выборгская группа горячо поддержала воинственные тезисы Ленина – первые номера “Социал-демократа” были зачитаны в лохмотья. Один из участников событий с восторгом вспоминал: идеи Ленина

внушали нам смелость, оправдывали и вдохновляли нас, воспламеняли наши сердца непреодолимым желанием идти вперед, ни перед чем не останавливаясь^78.

Тем не менее не только Выборгский комитет, но и партия в целом должна была убедить широкие массы рабочих и солдат. Самое большее, что большевизм мог предъявить, была мускулистая (и маскулинная) воинственность, при этом большинство ленинских текстов – то ожесточенно ругательных, то академически сухих, нашпигованных незнакомыми иностранными именами, – оставались не только труднодоступными, но и малопонятными.

К тому же было похоже, что разрыв между большевиками-эмигрантами и их сторонниками внутри России в первые месяцы 1917 года усугубился. Этот вопрос французский посланник в Петрограде Морис Палеолог обсуждал в декабре 1916 года в беседе с одним из наиболее осведомленных своих информантов:

Я спросил Б***, имеет ли шансы распространиться в армии “пораженческая” теория знаменитого Ленина, живущего в эмиграции в Женеве. “Нет, – сказал он, – эту теорию здесь поддерживает горстка сумасшедших, о которых говорят, что они работают на Германию <…> или на Охранное отделение. В социал-демократической партии пораженцы <…> составляют ничтожное меньшинство”79.

Ленин разразился бы проклятиями, услышав эти слова. К счастью, он привык заново отстраивать свою фракцию после каждого очередного поражения; чем меньше членов, тем строже дисциплина. Но настоящим ударом для него стала бы информация о том, что в разных городах России различные социалистические фракции начинают вступать в коалиции.

Ленин настаивал на различиях, которые отделяли большевиков от всех остальных группировок русской эмиграции, в то время как некоторые его сторонники в России шли на сближение с меньшевиками и другими социалистами^80. Такие большевики считали врагами не социалистов другого толка, а капиталистов-работодателей, полицию, ненавистного царя. Идея общеевропейской гражданской войны, которую проповедовал Ленин (и которая была главным камнем преткновения для многих членов партии), ужаснула бы их, если бы они вникли в нее более подробно. Главными проблемами для этих уставших от войны, изможденных людей были нищета и голод. Выбраться из кризиса можно было только сообща. А о разобщенности политических групп в России, особенно в Петрограде, не нужно было специально заботиться – с помощью дезинформации и массовых арестов с этим и без Ленина успешно справлялась охранка^8^1.

Некоторые большевики решительно выступали за размежевание, однако многих простых членов партии больше соблазняла идея совместных усилий с интернационалистами из левых меньшевиков, а также с небольшой группой левых социал-революционеров (эсеров). В октябре 1913 года в столице был создан межрайонный комитет (“межрайонка”), имевший целью объединение всех социалистов^82. Двое из основателей комитета были большевиками. Хотя и не очень многочисленный (в 1917 году в него входило около ста пятидесяти членов), он был отлично организован и пользовался большим влиянием.

Когда-то, в 1912 году, Сталин, в то время просто рабочая лошадка партии, написал в “Правде”:

Только на кладбище осуществимо “полное тождество взглядов”! Но это еще не значит, что пунктов расхождения больше, чем пунктов схождения. Далеко нет! <…> Поэтому “Правда” будет призывать, прежде всего и главным образом, к единству классовой борьбы пролетариата; к единству во что бы то ни стало^83.

Ленин был в ярости, но он был далеко. Межрайонный комитет, вооруженный эффективной типографией, продолжал агитацию в рабочих районах. Когда в первые недели 1917 года поднялась волна забастовок, усиливаемая антивоенными настроениями, члены объединенного Комитета печатали листовки день и ночь.

Глава 4. Алые ленточки

Условия буржуазной демократии очень часто заставляют нас высказываться о целой массе мелких и мельчайших реформ, но надо уметь или научиться высказываться за реформы так (таким образом), чтобы нам <…> в каждой получасовой речи 5 минут говорить о реформах, а 25 минут – о грядущей революции.

В. И. Ленин

14 февраля 1917 года состоялось первое в новом году заседание Государственной Думы. В эти дни, когда социальное напряжение усиливалось, а многие члены Думы были замешаны в заговоры с целью свержения царя, сессия обещала быть бурной. Однако вместо этого депутаты, по выражению одного из представителей Прогрессивного блока, бродили “как сонные мухи”:

Никто ничему не верит, у всех опустились руки. Все чувствуют и знают свое бессилие^1.

Председатель Думы Михаил Родзянко признавал, что “настроение в Думе было вялое”, а речи тусклы^2. Прогрессисты, либералы, монархисты вслепую искали выхода из общего отчаяния. Но не только они ощущали свое бессилие: у руководителей революционного подполья настроение было не лучше. Николай Суханов, в то время пятидесятитрехлетний литератор и социалист на полулегальном положении, вспоминал:

Ни одна партия не готовилась к великому перевороту. Все мечтали, раздумывали, предчувствовали, “ощущали”3.

Совсем другое настроение преобладало в рабочих районах за Невой. Если в распоряжении имущих классов по-прежнему был свежий белый хлеб, то в рабочих семьях царил настоящий голод. Дело было не только в инфляции (хотя цены на все товары, от керосина до яиц, непомерно выросли): главная проблема Петрограда была в нехватке зерна, а нарушение нормального железнодорожного сообщения еще более затрудняло подвоз хлеба из провинции. Городские запасы зерна и муки в январе сократились более чем на 30 процентов, и многие жители города остались вовсе без хлеба. Согласно донесению одного из агентов Охранного отделения, если до войны булочная продавала 10 тысяч буханок за день, то теперь 8 тысяч расходились за два часа^4. Нередко можно было увидеть женщину, которая, раздобыв две буханки, благодарно крестилась со слезами на глазах.

Недовольство сильнее всего в больших семьях, – сообщал один из агентов тайной полиции, – где голодают дети и где только и слышно: “Мир, немедленный мир, мир любой ценой”5.

Правительство реагировало в духе известной фразы (приписываемой Марии-Антуанетте): “Если у них [бедных] нет хлеба, пусть едят бриоши”. Чтобы сберечь скудные запасы муки, уполномоченный по продовольствию запретил печь и продавать пироги, пирожные и прочий кондитерский товар. Новые ограничения были наложены на поставки муки на фабричные кухни и рабочие столовые^6. Все эти меры почти не повлияли на количество хлеба в городе, но лишь усилили возмущение трудящихся. Так как рабочие не участвовали в управлении (лишь немногие обладали правом голоса) и не могли воздействовать на власти легальным путем, им не оставалось ничего иного, как объединяться для протеста, который обычно принимал форму забастовки. Атмосфера настолько накалилась (по словам Павла Милюкова, “жили как на вулкане”), что пошли слухи, будто кризис подстроен нарочно. Настроенные наиболее нервно усматривали тут экзотический германский заговор, другие были уверены, что власти хотят искусственно вызвать голодные беспорядки, чтобы создать повод для массовых арестов и террора^7. Так или иначе, мысль о том, что даже самые сильные проявления недовольства имеют экономические причины, казалась утешительной. Все забастовки, телеграфировал сэр Бьюкенен в Военный кабинет в Лондоне незадолго до начала очередной сессии Думы,

объясняются главным образом недостатком продовольствия <…>, и маловероятно, что произойдут серьезные волнения 8.

Сэр Джордж не понял, что сам хлеб теперь стал политикой. Именно голод социалисты использовали как повод вступить в разговор с людьми на фабриках и верфях, в мастерских и казармах. Листовки, речи и лозунги объясняли прямую взаимосвязь между нехваткой продовольствия, войной и самодержавием. Голод служил первым толчком, но стоило рабочему хоть раз принять участие в забастовке, как его, воодушевленного песнями и лозунгами, увлекала революционная волна. 9 января 1917 года, в годовщину Кровавого воскресенья, также прошли забастовки, имевшие очевидный политический характер. 14 февраля, в день открытия сессии Думы, Межрайонный комитет и поддерживавшие его организации вновь призвали рабочих к забастовке, на этот раз под лозунгами мира, демократии и даже республики^9.

Массовые забастовки случались и раньше, но их размах теперь был совершенно иным, а требования начали выходить далеко за пределы вопроса о хлебе. Перемена настроения была заметна даже такому стороннему наблюдателю, как Морис Палеолог, – 6 марта (21 февраля по новому стилю) он записал в дневнике:

Сегодня утром у булочной на Литейном мне бросилось в глаза злобное выражение лиц всех этих бедных людей в очереди, большинство их простояли тут всю ночь^10.

Спокойствие в Петрограде зависело от градоначальника генерал-майора Александра Павловича Балка, от полиции (3500 человек на город с населением в два с лишним миллиона) и от командующего гарнизоном генерал-майора Сергея Семеновича Хабалова. Их действия координировал министр внутренних дел Протопопов, который при начале кризиса прежде всего обратился за советом к духу Распутина^11. Подчиненных Протопопова отравляло взаимное недоверие. Балк, в частности, обвинял Хабалова в том, что тот “неспособен руководить собственными подчиненными”12. На шефа полиции Алексея Тихоновича Васильева, получившего эту должность исключительно благодаря дружбе с Протопоповым, надеяться тоже было нечего, а главным достоинством самого Балка считалось аккуратное делопроизводство^13.

Всё это было бы не так и важно – к некомпетентности правительственных чиновников в России было не привыкать, – если бы можно было положиться на солдат под командованием Хабалова. Петроградский гарнизон составляли 200 тысяч солдат, которые размещались в казармах в центре города. Большинство этих людей жили в условиях, мало чем отличавшихся от положения их крепостных предков^14. Как вспоминал Альфред Нокс,

столичный гарнизон составляли гвардейские батальоны запаса и несколько линейных частей <…>, большинство из которых никогда не участвовали в боевых действиях. Ими командовали офицеры, уволенные с фронта после ранения и рассматривавшие службу в столице как род восстановительного отпуска, или недавние выпускники военной академии.

Один скептически настроенный русский генерал говорил Палеологу в ноябре 1916 года:

По моему мнению, столицу давно уже следовало бы очистить от охраняющих ее частей. <…> Если Господь не упасет нас от революции, то развяжет ее не народ, а армия^15.

Генерал ошибался. Армия в самом деле сыграла решающую роль, но она вступила в игру, когда народ уже взбунтовался. Все началось с праздника, пусть импортированного и не совсем полноценного. Международный женский день был придуман перед войной немецкой социалисткой Кларой Цеткин. В Петрограде его отмечали 23 февраля, через полтора месяца после годовщины Кровавого воскресенья. В первые годы многие русские товарищи сомневались в том, стоит ли отмечать этот праздник, и споры о его пропагандистской ценности продолжались и в феврале 1917 года. Планировалось шествие, но были опасения, что участников будет слишком мало и что придут главным образом женщины.

Мы должны научить рабочий класс выходить на улицы, – писал Шляпников Ленину, – но времени на это не было^16.

Он добавлял (и не в первый раз), что типографии у него больше нет, а без манифестов и прокламаций большевики не смогут повести за собой никого. Другие фракции, однако, видели в празднике некоторый шанс для своей пропаганды. Листовка, выпущенная “Межрайонкой” и воспроизведенная у Шляпникова, была недвусмысленна:

Виновато правительство. Оно начало эту войну и не может ее закончить. Оно разоряет страну и несет ответственность за то, что вы голодаете <…>. Довольно! Долой преступное правительство и банду воров и убийц! Да здравствует мир!17

Если бы морозы снова усилились, или в город завезли бы достаточное количество муки, или хотя бы в заводских уборных хватило угля, чтобы оттаяли замерзшие канализационные трубы – забастовки, возможно, были бы более сдержанными. Однако утром в четверг 23 февраля работницы Торшиловской прядильно-ниточной мануфактуры на Выборгской стороне были настроены решительно. Митинг по случаю Женского дня завершился массовым прекращением работы. Во время шествия к женщинам присоединялись рабочие с заводов “Новый Лесснер” и “Эриксон”. К полудню на главной улице Выборгской стороны, Сампсониевском проспекте, собралось около 50 тысяч протестующих^18.

Это выступление текстильщиц означало явное игнорирование постановления районного комитета партии, – вспоминал о своем тогдашнем удивлении и возмущении большевик Каюров с завода “Эриксон”. – Сам же я еще накануне призывал работниц к выдержке и дисциплине. И вдруг забастовка. Казалось, для этого не было ни цели, ни повода^19.

Большую часть того дня Шляпников провел неподалеку от эпицентра событий, в штаб-квартире Русского бюро на Сердобольской улице. Темы обсуждения на этом собрании большевиков не имели отношения к забастовке, и присутствующие колебались: поддерживать ли женский марш? Настало ли время для выступления? Только когда Шляпников оказался на улице, по пути домой он начал соображать, что в городе что-то происходит. Его трамвай маршрута № 20 (“двадцатка”) был битком набит рабочими, направлявшимися с Выборгской стороны на другой берег, в район Литейного проспекта. Перед въездом на Литейный мост трамвай остановила полиция; проверили пассажиров и вывели из вагона тех, у кого руки были слишком натружены, а одежда слишком изношена, – бедным с их протестами не место в “чистой” части города^20.

Система подъемных мостов могла служить, в частности, и для защиты центральных, более дорогих кварталов города, однако в мороз поднимать мосты ради этой цели едва ли имело смысл – демонстранты могли свободно перейти Неву по льду. Несколько групп рабочих с Выборгской стороны пробрались в центр города на закате этого первого дня. В тот вечер Александр Гучков, который вскоре станет военным министром Временного правительства, в разговоре с генерал-майором Альфредом Ноксом назвал нехватку продовольствия самой страшной катастрофой, с которой столкнулась Дума, более парализующей и опасной, чем любое поражение на фронтах. Гучков говорил, что предчувствует приближение беспорядков.

На вопрос об отношении городских рабочих к войне, – писал Нокс, – Гучков признался, что от 10 до 20 процентов рабочих приветствовали бы поражение, так как это помогло бы им сбросить правительство^21.

Наступившая пятница была пасмурной и туманной, шел ледяной дождь. Но ни непогода, ни появление страшных казаков не уменьшили решимости демонстрантов. Шляпникову казалось, что “события развивались с головокружительной быстротой”, возможно потому, что он по-прежнему плохо понимал, что происходит^22. К полудню в забастовках на Выборгской стороне участвовало 75 тысяч человек (две трети всех здешних рабочих)23. Демонстранты подошли к Литейному мосту, против них встали казаки. Ряды конных и сверкание оружия должны были действовать на бастующих устрашающе, однако, как оказалось, посланцы правительства разделяли недовольство рабочих. Впервые на памяти людей казаки проехали сквозь толпу, не обнажив сабель и не размахивая нагайками.

Тем временем улицы на Петроградской стороне тоже заполнились народом. Произошли первые нападения на хлебные и продуктовые лавки. Вскоре восстание перекинулось на верфи, на Балтийский судомеханический завод на Васильевском острове. Реакция министров заставляла себя ждать. Дума, заседавшая в Таврическом дворце, требовала, чтобы ей был передан контроль над продовольственным снабжением города, пытаясь хотя бы в последнюю минуту удовлетворить непосредственные экономические нужды^24.

В субботу началась трехдневная всеобщая забастовка. В числе ее руководителей были представители “Межрайонки”, и несколько активистов различных левых группировок, в том числе (к неудовольствию Шляпникова и его Русского бюро) члены Комитета большевиков Выборгской стороны. Все они ночь напролет распространяли обращения к населению города с призывом к участию в забастовке, и утром царило праздничное настроение. Из Сестрорецка и других пригородов прибывали битком набитые поезда, многие семьи ехали с детьми. По словам Шляпникова,

с самого раннего утра рабочие кварталы столицы были переполнены празднично одетыми группами рабочих. Всюду господствовало оживление и боевое, антиправительственное возбуждение^25.

Всего в этот день на марш вышли более 200 тысяч человек. К бастующим рабочим присоединились служащие, учителя и студенты, и, когда шествие проходило мимо богатых домов, демонстранты порой замечали бледную руку, махавшую им из окна верхнего этажа. Протесту сочувствовали самые разные круги петроградского общества, но именно рабочие – некоторые из них с ножами или сумками, полными остро заточенных больших гвоздей, – решились первыми шагнуть на невский лед.

Целью была Знаменская площадь (ныне площадь Восстания) у Московского вокзала, которую вскоре после полудня запрудили толпы народа. Над головами реяли красные флаги, мелькали лозунги с требованием немедленного мира. Между речами некоторые энтузиасты запевали “Марсельезу” (в России по законам военного времени это считалось изменой). Некоторые демонстранты подготовились к стычкам с казаками, зашив в свои шапки и картузы защитные металлические щитки; подобным образом была защищена и одежда. Однако большинство участников видели защиту в своей многочисленности и в объединяющем чувстве товарищества и собственной правоты.

В три часа с небольшим жандармский пристав Крылов, сидя верхом на лошади, отдал приказ рассеять демонстрантов. Казаки врезались в толпу, началась давка, но, когда казаки повернули назад, чтобы перестроиться, стало очевидно, что они готовы использовать свои шашки скорее против полиции, чем против народа.

Крылов был убит. В течение примерно часа у людей (по крайней мере у тех, кто видел, что происходит в первых рядах) была надежда на победу^26. Но в тот день происходили и другие столкновения между солдатами и толпами народа, были жертвы среди демонстрантов и случайных прохожих. Точных сведений о происходящем не было ни у кого, поскольку газеты не выходили, а публичных телефонов в Петрограде не существовало^27. Когда вечером меньшевики собрались на квартире Горького (которая будет местом их встреч вплоть до отречения царя), они осудили действия руководителей большевиков.

Их прямолинейность, – писал Суханов, – а вернее, их неспособность вдуматься в политическую проблему и поставить ее производили на нас угнетающее впечатление^28.

Следующий день еще больше разочаровал интеллигентов и литераторов из круга Суханова. Ночью командующий войсками Петроградского военного округа генерал Хабалов отдал приказ о введении военного положения. На рассвете были разведены мосты. На главных перекрестках и площадях сосредоточились вооруженные полицейские и солдаты, наготове стояли повозки Красного Креста, запряженные полудохлыми клячами, забракованными для фронта. Хабалов угрожал, что “войска в случае повторения демонстраций применят оружие”29. Двадцатипятилетний большевик Федор Раскольников, которому вот-вот предстояло сдавать выпускной экзамен в Отдельных гардемаринских классах, вспоминал свой путь в казармы в морозный рассветный час:

На следующий день, 26 февраля, я шагал по пустынным улицам в свои ненавистные классы. Наше ротное помещение имело вид вооруженного лагеря. На конторках были разложены подсумки; повсюду стояли винтовки с примкнутыми к ним штыками. Оказалось, что начальство классов вооружило всех гардемарин 30.

Недолго думая, юные кадеты нарушили приказ своих командиров и влились в толпу на улицах – освещенные солнцем, почти ликующие, высоко подняв красные флаги, они шли к Невскому проспекту. Надежда и товарищество – против жесткости и насилия. На этот раз полиция и гвардейские части подчинились приказу офицеров и открыли огонь. Самое кровопролитное столкновение снова произошло на Знаменской площади, где были убиты по меньшей мере сорок человек, многие были ранены. Участники демонстрации в панике бежали, и к ночи площадь опустела. Остались утоптанный снег, несколько луж алой крови, шапки, фуражки, калоши и сорванные красные ленточки^31.

Руководители подпольных партий были как никогда едины во мнении, что забастовки нужно прекратить. Шляпников по-прежнему считал, что рабочий класс не может победить в одиночку: без поддержки армии он якобы бессилен. Даже Выборгский комитет, до сих пор проявлявший наибольшую воинственность, в тот вечер принял решение остановить рабочее движение – другого выбора нет. Однако все до смерти устали, и никаких конкретных мер выработано не было^32. Меньшевики, собравшиеся в квартире Горького, были в полной растерянности. Суханов вспоминает:

Часу в восьмом Горький позвонил, между прочим, Шаляпину, спрашивая, что слышно в его сферах. Шаляпин рассказал странную историю. Ему только что звонил Леонид Андреев, квартировавший в доме на Марсовом поле, рядом с Павловскими казармами. И он лично видел из окна, как какая-то пехотная часть с Марсова поля в течение долгого времени систематически обстреливала Павловские казармы. Больше ничего Андреев сообщить не мог, и насчет смысла всего этого, по словам Шаляпина, они оба в полном недоумении… Сомневаться в достоверности этих сведений как будто было нельзя. Но истолковать их действительно не было возможности^33.

Действительность в самом деле могла обескуражить и самых радикальных революционеров. Дело дошло до военного бунта. В неразберихе 26 февраля группа рабочих сообщила солдатам Павловского полка о том, что некоторые их товарищи якобы открыли огонь по гражданским лицам. Несколько солдат из четвертой роты были настолько возмущены этим, что решились взбунтоваться. Звучали крики: “Ни за что не примем народную кровь на белые павловские петлицы!” Солдаты ворвались в цейхгауз, захватили винтовки и с оружием в руках устремились на улицу. Демарш не увенчался успехом (в конце концов павловцы были разоружены военной полицией, допрос 19 арестованных проводил лично генерал Хабалов), но он стал знаком перемены настроения в гарнизоне, символом бунта, который нисколько не зависел ни от Думы, ни от образованных радикалов, ни от каких бы то ни было революционных ячеек^34.

27 февраля 1917 года митинги переросли в революцию. Мятеж павловцев стал примером для других солдат. Пока Хабалов готовил силовые меры, взбунтовались и другие части столичного гарнизона. Первым поднялся Волынский полк, солдаты которого накануне участвовали в противостоянии с толпой. Возмутившись тем, что на их товарищей была возложена карательная миссия, волынцы перестали повиноваться своим офицерам и колонной вышли из полковых казарм на улицу. Вскоре к ним присоединились солдаты Литовского и Измайловского полков. Возмутился даже привилегированный Преображенский полк. Пути назад уже не было, так как во многих случаях взбунтовавшиеся солдаты, пробиваясь из казарм, перестреляли своих офицеров. Суханов, сидевший на телефоне в квартире Горького, узнал, что к полудню по меньшей мере 25 тысяч солдат гарнизона перешли на сторону революции. Молодые люди с винтовками в руках патрулировали улицы, в то время как другие тащили мешки с продуктами из разграбленных продовольственных магазинов. Было очевидно, что рабочие не собираются слушать своих вождей, призывавших к мирному сопротивлению. Ночью группа боевиков напала на арсенал в районе Лесной и захватила там винтовки, револьверы и боеприпасы в количестве, достаточном для всеобщего вооруженного восстания против правительства^35.

Восстание не было ни слепым, ни анархическим. Рабочие логично выбирали цели, захватив тюрьму “Кресты”, здания судов, а также пушки в мастерских Орудийного завода. Когда солдаты взбунтовавшегося гарнизона явились в “Кресты”, чтобы освободить заключенных, они были столь хладнокровны и вели себя столь дисциплинированно, что французский военный атташе полковник Лавернь решил, будто они действуют по официальному приказу. Однако не везде было так спокойно. Английский предприниматель Стинтон Джонс, свидетель событий, вспоминал:

Вскоре весь город озарился заревом горящих зданий, что в сочетании со звуками перестрелки усугубляло ситуацию, которая выглядела много хуже, чем была на самом деле.

И далее:

Толпа имела странный, почти гротескный вид. Солдаты, рабочие, студенты, хулиганы и выпущенные из тюрем преступники беспорядочными группами бродили по улицам. Все они были вооружены, но с каким-то странным разнообразием: студент с двумя винтовками, перепоясанный пулеметной лентой, рядом с ним другой – со штыком, приделанным к длинной палке. Пьяный солдат с ружейным стволом без приклада, который, очевидно, оторвался при попытке взломать ружьем замок какой-нибудь лавки^36.

Из окна своей квартиры на верхнем этаже генерал Нокс наблюдал, как восставшие направляются к зданию Артиллерийских казарм:

Сначала мы увидели двух солдат – своего рода дозорных, – которые вышли на середину улицы и направили свои ружья на мародеров, чтобы очистить дорогу. Один из них выпустил две пули в какого-то несчастного шофера, который подвернулся им под руку. Затем показалась громадная, беспорядочная масса солдат, залившая всю мостовую и оба тротуара. Впереди с невероятным достоинством вышагивал крошечного роста студент. Офицеров не было вовсе. Все солдаты были вооружены, и у многих привязаны к штыкам красные флаги^37.

Эти “красные флаги” – обычно просто лоскуты ткани или обрывки ленточек – вскоре красовались на всех шапках и штыках. “Если ленточки у вас не было, – вспоминал Стинтон Джонс, – сразу раздавалось: «Городовой, шпион, бей его!»”38 Страх толпы перед полицией был оправдан, потому что и в этот, и в следующий день от ее пуль погибали демонстранты. “Когда улицы пустели, – пишет Джонс, – на мостовой оставалась добыча пулеметов – человеческие тела; некоторые были неподвижны, а иные корчились в агонии”39.

Тем временем на рабочей Выборгской стороне местные большевики начали составлять планы вооруженного захвата власти и передачи государственного управления в руки переходного органа, который они предполагали назвать Временным революционным правительством^40. Их вожди хотели устроить штаб в здании Финляндского вокзала, очевидного стратегического ядра района. Но пока крайне левые радикалы оставались на Выборгской стороне, большинство участников восстания потянулись к Таврическому дворцу, резиденции Думы. Не вполне понятно, чего конкретно они хотели здесь добиться, однако Таврический дворец, без сомнения, был был важнейшим центром политической власти и в этом качестве стал естественной целью революционных устремлений.

Царь, находившийся в своей фронтовой Ставке, был настолько обеспокоен известиями из Петрограда, что ранним утром того дня издал указ о роспуске Думы. И к тому моменту, когда масса солдат, студентов и рабочих собралась перед зданием дворца (многие приехали в битком набитых автомобилях, “реквизированных” у законных хозяев), в стране уже не было ни одной легальной институции, которая могла бы отражать волю народа. Единственным символом народной власти остался сам Таврический дворец, помнивший эпоху Екатерины Великой и князя Потемкина.

Быстро справившись с чугунными воротами, восставшие ворвались во дворец, который показался им совершенно пустынным. Впечатление это, однако, было ложным – просто никому из этих людей прежде не доводилось бывать в залах такого размера. Гигантский экстравагантный дворец, возведенный богатейшим человеком XVIII столетия, было нелегко заполнить людьми. Бальный Белоколонный зал, скажем, был рассчитан на пять тысяч гостей – и все они могли танцевать, не тесня друг друга. Другие залы, хотя и меньшего размера, были достаточно велики, чтобы в любом из них можно было устроить цирковое представление с дрессированными слонами. Суханов прибыл во дворец к вечеру и сразу обратил внимание, как обслуживающий персонал дворца с его “белыми манишками, мрачными рясами и степенными армяками” сторонится пришельцев в “шубах, рабочих картузах и военных шинелях”41.

Обширное здание дворца состояло из центрального корпуса и двух мощных флигелей, соединенных с ним длинными галереями. В центральном корпусе за вестибюлем-ротондой, увенчанным невысоким куполом, располагался Белоколонный бальный зал, а за ним – бывший зимний сад екатерининских времен, теперь приспособленный в качестве зала заседаний Думы. Большинство депутатов использовали для работы также кабинеты в правом крыле дворцового комплекса. В одном из этих кабинетов и собрались для совещания ведущие члены только что распущенной Думы, в то время как толпы народа заполняли Белоколонный зал.

Господа депутаты были в затруднении: продолжать заседания вопреки указу государя было явной изменой, однако зрелище толпы в бальном зале Потемкина позволяло с легкостью забыть о повиновении. Шли часы, а думцы продолжали спорить, но так и не могли прийти к согласию даже о том, имеют ли они право призвать к порядку население города, в котором уже началась революция. После полудня 27 февраля группа депутатов после некоторых колебаний объявила себя Временным комитетом Думы “для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями”42. Выбор, как его сформулировал правый депутат Василий Витальевич Шульгин, был следующим:

Может быть два выхода: все обойдется – государь назначит новое правительство, мы ему и сдадим власть… А не обойдется, так если мы не подберем власть, то подберут другие, те, которые выбрали уже каких-то мерзавцев на заводах^43.

Временный комитет не имел никакого легального статуса, что сильно беспокоило юристов, входивших в его состав; важно было, однако, что членами комитета стали известные общественные фигуры, среди них Михаил Владимирович Родзянко (председатель Думы), Шульгин, Павел Милюков, а также председатель левой думской фракции “трудовиков” по имени Александр Федорович Керенский.

В кабинете, где они заседали, было по крайней мере тихо. Но драма, которая разворачивалась в Белоколонном зале дворца, могла бы напугать любого из этих почтенных господ с моноклями. Павел Милюков никогда не смог забыть впечатления от грубой толпы, валившей по дорогому паркету и персидским коврам:

Таврический дворец к ночи превратился в укрепленный лагерь. Солдаты привезли с собой ящики пулеметных лент, ручных гранат; кажется, даже втащили и пушку. Когда где-то около дворца послышались выстрелы, часть солдат бросилась бежать, разбили окна в полуциркульном зале, стали выскакивать из окон в сад дворца. Потом, успокоившись, они расположились в помещениях дворца на ночевку^44.

Одна классическая работа по истории русской революции дополняет эту картину:

У стен были свалены всевозможные трофеи мародеров. На куче мешков с ячменем и мукой громоздилась свиная туша. Гвалт стоял невероятный. Члены Думы приходили в ужас от гигантских толп, которые разоряли Таврический дворец и вели себя так, будто они отмечают здесь какой-то большой уличный праздник^45.

Дворец, казалось, притягивал к себе весь город. Федор Раскольников вспоминает:

В то время как мостовую Шпалерной улицы занимали манифестанты, на ее тротуаре толпилась интеллигентско-буржуазная публика. В то время каждый обыватель считал своим долгом украсить грудь пышным бантом из красного шелка или кумача.

Многие явились просто поглазеть (Раскольников с удивлением приметил “знакомую физиономию одного жандармского офицера, на широкой груди которого развевался красный бант колоссальной величины”)46, но многие другие прохожие, несмотря на свои сюртуки и белые воротнички, в самом деле всю жизнь мечтали о революции. “По-прежнему не оставляло сознание беспомощности, – признается Суханов, вспоминая, как вечером того дня он спешил домой от дворца, – и сосала тоска по непосредственной большой работе”47.

В понедельник вечером в Таврическом дворце появились заметные публичные фигуры, в том числе лидеры рабочего движения, только что выпущенные из “Крестов”. Большинство социалистов считали своей первоочередной задачей созыв Совета рабочих депутатов – подлинно демократического органа, который мог бы представлять интересы революции, но при этом наладить нормальную жизнь в городе. Население бедствующих окраин Петрограда отлично знало, о чем идет речь. Изначально подобный совет (видную роль в котором играли Парвус и Троцкий) был создан рабочими на пике революции 1905 года. Как и 12 лет назад, теперь люди вновь выбирали своих представителей из собственных рядов, и было решено, что первое заседание Совета состоится сегодня в семь часов вечера здесь же, в Таврическом дворце^48.

Однако нужно было найти помещение. Центральные залы были забиты людьми, шум стоял невыносимый. Свободные кабинеты еще оставались в левом крыле. Родзянко решительно возражал против того, чтобы вообще позволять этому сброду устраивать какие-то совещания, однако Керенский убедил председателя Думы предоставить депутатам Совета кабинет № 12 – “кто-то же должен, в конце концов, заняться рабочими”49.

Прославленный впоследствии Петроградский совет, созданный в тот вечер в хаосе потемкинского дворца, сразу приступил к работе. Не обошлось без многословных взаимных поздравлений и длительных аплодисментов, однако нужно же было и решать насущные проблемы. От продовольственного кризиса до неконтролируемого распространения по городу взрывчатых веществ и боеприпасов – все это требовало немедленных практических мер; необходимо было организовать и что-то вроде вооруженной милиции, которая восстановила бы порядок и безопасность в городе. Одним из первых шагов Совета стали выборы в Исполнительный комитет (Исполком), который и должен был заняться этими насущными проблемами. В эту небольшую руководящую группу вошли по преимуществу не рабочие, а представители интеллигенции. Председателем стал юрист Николай Чхеидзе, грузинский меньшевик, бывший член Думы. Чхеидзе не пользовался репутацией особенно решительного политика, но это был достойный, хотя и не блестящий выбор (как кто-то заметил – лучший из возможных, поскольку все настоящие политические тяжеловесы находились в этот момент в эмиграции или в ссылке). Еще одним юристом в Исполкоме оказался Матвей Скобелев, также меньшевик. Суханов был избран благодаря своим журналистским талантам. Большевиков в Исполкоме представляли Александр Шляпников и рабочий активист Петр Антонович Залуцкий.

Наиболее заметным членом был товарищ председателя Исполкома Александр Керенский, одновременно (в другом крыле дворца) избранный в состав Временного комитета Думы. Керенский, как и Ленин и Протопопов, родился в Симбирске (причем отец Керенского служил директором гимназии, в которой учился Володя Ульянов, а Протопоповы были близкими соседями семьи Ульяновых). Адвокат по профессии, Керенский славился своим ораторским искусством и изысканным гардеробом (Суханову, знавшему Керенского много лет, запомнились, в частности, его шелковые домашние туфли и “ослепительно-пестрый туркестанский сартский халат”. В феврале 1917 года Керенский был постоянно бледен и физически слаб после операции по удалению почки, однако он с воодушевлением бросился в водоворот революции, принимая все предложения послужить делу народа с театральной признательностью – словно оперная дива, которой поднесли особенно роскошный букет. Подобные драматические жесты станут характерной чертой Керенского. Локкарт отмечал:

У него как будто болезненный вид, но линия рта твердая, коротко стриженные волосы энергично зачесаны наверх^50.

Еще до войны Охранное отделение дало Керенскому кличку Скорый: он имел обыкновение, уходя от слежки, очень быстро ходить, почти бежать, на ходу запрыгивать в трамваи и внезапно спрыгивать с них^51. В тот вечер понедельника Керенский, однако, никак не проявил ловкости в своей двойной роли: перспективы политической карьеры в Комитете Думы занимали его гораздо больше, чем планы рабочего движения, и членам Совета приходилось брести через длинные анфилады дворца в кабинет № 12, чтобы отыскать там своего нерадивого товарища.

События развивались стремительно. Совет еще не успел собраться, когда в ротонде Таврического дворца вдруг появился какой-то студент и с ним – дрожащий от страха царский министр под конвоем двух солдат. Имперская администрация растворилась в воздухе. Когда на улицах началась стрельба, министры попрятались кто куда, но теперь они начали выходить и сдаваться. Всю вторую половину дня в неразбериху бального зала одного за другим приводили арестованных пожилых господ. Когда наступил вечер, оказалось, что единственное место, где можно оставить на ночлег задержанных, был зал заседаний Думы, преимущество которого (с точки зрения думского Временного комитета) состояло в том, что в него пока что не проникала революционная толпа^52. Что же касается Исполкома, то никакие неудобства не отвлекали его от работы. В первую очередь обсуждался вопрос о продовольствии, затем – о гарнизоне, далее – о мерах по восстановлению важнейших муниципальных служб. Так как город все еще жил без надежной информации, Исполком принял решение об издании газеты “Известия”, первый выпуск которой и вышел на следующее утро.

В противоположной части дворца, по другую сторону от великолепного Белоколонного зала, также до глубокой ночи заседали Родзянко и члены его Комитета. Приказ об аресте министров исходил не от думцев (и когда сообщили о первом задержанном, Родзянко сделал попытку немедленно освободить его)53, однако было непонятно, как теперь действовать. Родзянко сетовал:

Бог знает что творится в городе, никто не работает – а мы, между прочим, находимся в состоянии войны^54.

Тысячи солдат находились на фронте, и никто не взялся бы предсказать их реакцию на известия из Петрограда. Необходимо было ответить на ключевой вопрос – кому же теперь принадлежит право приказывать. И ответить быстро.

Первое заседание Совета закончилось поздней ночью, но еще и под утро 28 февраля Таврический гудел, словно улей, и, как вспоминал Шляпников,

несмотря на темноту, раннее утро и порядочный мороз, около дворца было очень много вооруженных солдат^55.

Суханов был среди тех, кто остался во дворце ночевать: “Везде, где только можно, лежали, сидели и спали”. Пробравшись через амфитеатр безжалостно неудобных встроенных кресел в зале заседаний Думы, он нашел укромное местечко и устроился прямо на полу, подстелив шинель. Стеклянный потолок зала озарялся отблесками множества костров, и каждые несколько мгновений раздавался отдаленный выстрел. Суханов заснул под приглушенные разговоры солдат, вдыхая запахи влажной шинельной шерсти и консервированной селедки, из которой его соседи готовили поздний ужин.

Тем временем в Ставке царь подписал указ о подавлении восстания любой ценой. Ввиду очевидной неспособности Хабалова вместо него был назначен генерал Николай Иудович Иванов. Никто не мог даже примерно вообразить, как повернутся события, если генералу вдруг удастся успешно выполнить указ.

Как почти все жители Петербурга, Суханов пребывал в эйфории. Первое, что он увидел, открыв глаза после трудной ночи, были два солдата, которые выдирали из рамы репинский портрет Николая II^56. Позже, на улице, Суханов ощутил, что “впервые идет по свободному городу новой России”, его размышления

то и дело пронзались светлыми снопами острой радости, торжествующей гордости и какого-то удивления перед тем необъятным, лучезарным и непонятным, что совершилось в эти дни^57.

Триумфом революции по праву наслаждался народ, однако в краткосрочной перспективе именно таким людям, как Суханов и Керенский, предстояло решать, что же из всего этого выйдет. Неотложных задач было множество. Народ ненавидел государыню и ее окружение, однако Николай II все еще оставался на троне. Каждый солдат на фронте принес присягу государю, хотя неясно было, как долго еще солдаты будут чтить эту присягу.

Кто-то должен был позаботиться и о безопасности города. Исполком уже сформировал для этого рабочую милицию, но и Временный комитет Думы считал необходимым принять соответствующие меры. 28 февраля Родзянко издал приказ, предписывающий мятежным частям столичного гарнизона сложить оружие^58. Целью приказа было наведение порядка в городе, однако хаос только усилился: взбунтовавшиеся солдаты не желали возвращаться в казармы, поскольку боялись военного трибунала и виселицы. Нервные и голодные, они готовились к дальнейшему вооруженному противостоянию на улицах. Совет был на их стороне, тем более что на пленарных заседаниях солдатских депутатов было больше, чем рабочих. Неясным оставалось, какой из двух флигелей дворца контролирует гарнизон. Именно 28 февраля была произнесена отчаянная фраза Милюкова:

Двоевластия быть не должно!59

У Выборгского комитета большевиков уже было готовое решение. Считая, что буржуазия непременно отберет у народа с таким трудом завоеванные права, Комитет выступал за создание временного многопартийно-революционного правительства на основе рабочих советов. Такие советы теперь возникали повсюду в городе и за его пределами, однако члены Исполкома пока не готовы были взять на себя бремя государственной власти. Кое-кто в Таврическом дворце симпатизировал Выборгскому комитету, однако, по словам Суханова, эти члены Исполкома

лишь глухо “поговаривали” и “пописывали” <…>, но они и не думали вступать в сколько-нибудь реальную борьбу за эти принципы 60.

Было ясно, что и Петроградский совет в целом не стремится взять власть. Колебания по этому поводу имели отчасти идеологический характер, поскольку большинство членов Совета составляли марксисты, догматически убежденные в том, что всякая революция непременно должна происходить в несколько строго определенных этапов. В Петрограде, рассуждали они, начался “буржуазный этап”, в ходе которого должна в том или ином виде установиться парламентская демократия. Власть рабочих, не говоря уже о социалистической системе, возможна лишь позднее, когда народ накопит достаточный опыт демократического управления. Задолго до этих событий меньшевик Александр Потресов формулировал это следующим образом:

В момент буржуазной революции классом, который в общественном и в психологическом смысле наиболее подготовлен к решению национальных проблем, является буржуазия 61.

В момент, когда каждый, кто думал о власти, боялся ее взять, такая теория была не только красивой, но и полезной. В ситуации, когда к столице приближались карательные части генерала Иванова, никому особенно не хотелось становиться революционным министром. Большая часть армии пока еще повиновалась приказам своих командиров, и эти люди с оружием и в униформе могли стать на любую сторону. Даже дезертиры в какой-то момент, возможно, повернули бы оружие против революции, которой сами же и способствовали. Именно поэтому Совет призвал солдатских депутатов выработать особые правила для восстановления порядка в частях столичного гарнизона. Суханов пояснял:

Обращаться с гарнизоном тогда было необходимо до крайности деликатно, и было необходимо немедленно, во что бы то ни стало создать для него непререкаемый авторитет, в который бы он верил, который бы считал своим и потому ему повиновался…62

Знаменитый приказ № 1, изданный Советом в сумятице первого марта, помог сократить случаи спонтанной стрельбы на улицах. Солдаты вернулись в казармы, сохранив при себе оружие, однако обязавшись выполнять приказы. Суханов и его друзья полагали, что в конце концов Совет “должен доверить власть крупнобуржуазным элементам, своему классовому врагу”, поскольку лишь таким образом возможно защитить и развить завоевания революции. Вопрос, по мнению Суханова, был в том, “захочет ли цензовая Россия принять власть при таких условиях”63.

Думский комитет, как и Совет рабочих депутатов, всячески отстранялся от власти. Большая часть его членов давно желала перемен, но воцарившийся хаос застал их врасплох, и теперь они не были едины во мнениях о желательной форме правления. Левое крыло (Керенский) предпочло бы социал-демократическое решение, для других (в частности, для Милюкова) идеалом была конституционная монархия британского типа. Единственное, в чем сходились и Комитет, и Совет, было понимание того, что нынешнее положение и незаконно, и опасно. Депутаты Думы и члены Совета взяли на себя ответственность, будучи загнаны в угол обстоятельствами, однако многие из них предпочли бы как можно скорее сложить ее. Обе стороны оказались в ловушке, и единственным выходом из этого положения были переговоры в поисках той или иной сделки.

Переговоры начались вечером 1 марта. Насколько понимал Суханов, задача стояла следующая: преодолев нежелание депутатов Думы, все же убедить их взять власть. Основным спикером от Комитета (правого крыла Таврического дворца) был Милюков. Его особенно тревожило, что Совет (левое крыло дворца) может выдвинуть условие о немедленном прекращении военных действий, поскольку требование мира оставалось главным лозунгом рабочих. К величайшему облегчению Милюкова, в тот вечер Совет решил отложить это требование, во всяком случае на какое-то время.

Стороны согласились и в том, что любое будущее правительство будет временным, поскольку постоянное решение может возникнуть лишь в результате свободных выборов и созыва Учредительного собрания. На подготовке последнего и следует сосредоточить усилия.

Члены Совета знали, что Милюков хочет в реформированном виде сохранить монархию, однако сочли, что этот вопрос можно отнести к компетенции будущих авторов российской конституции, которые также будут избраны свободным голосованием. Одна из “красных линий”, за которую ни в коем случае не желал заступить Исполком, состояла в том, что ни один из его членов не должен стать министром буржуазного временного правительства. Вместо этого они сосредоточатся на защите прав рабочего класса. Дебаты продолжались много часов подряд, и в конце концов почти все переговорщики, включая Чхеидзе и Керенского, буквально валились с ног от усталости^64.

Этим двум сторонам хорошо было бы обсуждать условия дуэли. Достигнутое второго марта соглашение стало возможным главным образом благодаря тому, что Исполком только и искал предлога для капитуляции. В результате было согласовано создание Временного правительства с широкими полномочиями, задуманного как объединение честных граждан, которые будут управлять страной до выборов и установления постоянного режима власти. Председателем правительства стал князь Георгий Евгеньевич Львов, приветливый московский филантроп, известный своей выдающейся работой в области образования, здравоохранения и других социальных услуг. Сам князь в этот момент отсутствовал в Петрограде, однако сообщил телеграммой о своем согласии. Милюкову, который был назначен министром иностранных дел, было поручено сделать публичное заявление в Белоколонном зале.

Милюков тщательно подготовил речь, но большая ее часть потонула в гуле и ропоте толпы. Милюков объявил, что главой правительства избран князь Львов, назвав его “воплощением российской «общественности», гонимой царским режимом”. Кто-то из зала выкрикнул, что Львов представляет лишь общество собственников (“цензовую общественность”). Милюков парировал:

Цензовая общественность – это единственная организованная общественность, которая даст возможность организоваться и другим слоям русской общественности!65

Этот ответ немедленно повлек за собой прямолинейно грубый, однако очевидный в этой ситуации новый вопрос: “А вас самих-то кто выбрал?” В ответ, вспоминает Милюков, он “мог бы написать диссертацию”, но в тот момент предпочел дерзкую ложь:

Мы выбраны русской революцией!66

Это не полностью развеяло скепсис публики, но впереди были еще более драматические события. Группа Милюкова рекомендовала в министры двоих членов Исполкома – Чхеидзе и Керенского. Чхеидзе сразу отказался, сославшись на решение Совета о том, что представители рабочих не могут быть министрами Временного правительства. Он полностью отдает себя в распоряжение Совета, этого разящего жала революции. Керенский, напротив, принял пост министра юстиции, поклявшись служить народу до последнего издыхания. Обращаясь к притихшей публике, он сказал:

Я говорю, товарищи, от всей души… из глубины сердца, и если нужно доказать это. если вы мне не доверяете. я тут же, на ваших глазах. готов умереть.67

Разразилась овация, которую Керенский истолковал как карт-бланш на любые его действия на посту министра. Затем он исчез в кабинете Думского комитета, оставив членов Исполкома в состоянии “изумления, уныния и ярости”68. Как напишет позднее Альфред Нокс, Керенский

обладал всеми театральными качествами Наполеона, но у него не было ничего от силы духа последнего^69.

Одновременно группа монархистов во Временном комитете строила планы в отношении царя. Пока все взоры были устремлены на Таврический дворец, новый военный министр Гучков вместе с Шульгиным провели секретную встречу с государем в Ставке. Предложение, переданное царю Гучковым и Шульгиным (и всецело одобренное Милюковым), заключалось в том, что Николай должен немедленно отречься в пользу своего младшего брата, великого князя Михаила Александровича. Скрепя сердце Николай согласился, лишив при этом своего единственного сына, ребенка с очень хрупким здоровьем, права наследования престола. Второго марта 1917 года царствование Николая II закончилось. Михаил Александрович также немедленно отрекся от престола (Керенский назвал это “актом высшего патриотизма”), в противном случае России пришлось бы выбирать между конституционной монархией и губительным, возможно смертельным, кризисом: революция еще не настолько окрепла, чтобы можно было уверенно говорить о том, какая форма правления нужна России, однако великое множество граждан было самым очевидным образом настроено против любого царя.

Когда о тайной миссии Гучкова стало известно, британский посол удостоил Керенского похвалы за его попытку утихомирить гнев республиканцев в Совете^70. Консерваторы и монархисты были, напротив, возмущены. Морис Палеолог, кажется не совсем понимая ситуацию, записал в дневнике:

Из страха перед безумцами, засевшими в Финляндском вокзале и в крепости, представители Думы уступили. Правит отныне Совет 71.

Точнее был бы другой диагноз – кошмар Милюкова стал реальностью: народ остался верен своему Совету, при этом никем не избранное и полное нерешительности Временное правительство сосредоточило в своих руках еще не испытанную, но теоретически безграничную власть^72. Перед Россией была перспектива длительного двоевластия.

Отречение породило республику. Ликование на петроградских улицах заглушало любые сомнения и страхи. Никто пока не знал, однако, как к новой власти отнесется армия и какова будет реакция в больших и малых провинциальных городах. Даже люди, сотворившие революцию – фабричные рабочие с заскорузлыми руками и женщины в заплатанных жакетах, замотанные в неопрятные зимние платки, – не были уверены, что они в самом деле победили.

Вечером 2 марта, когда Суханов выходил из Таврического дворца, его окружила толпа; люди просили, чтобы он произнес речь. “Они жаждали новостей”, – вспоминает Суханов, добавляя, что на самом деле слышать хотели “Керенского или, в крайнем случае, кого-нибудь из членов Исполнительного комитета”:

Разыскать Керенского было невозможно. Да и не мог же он говорить речи народу целые дни. Меня подхватили под руки и потащили на улицу. С крыльца, на которое мы едва выбрались, я увидел толпу, какой не видел еще ни разу в жизни. Лицам и головам, обращенным ко мне, не было конца: они сплошь заполоняли весь двор, затем сквер, затем улицу, держа знамена, плакаты, флажки. Уже вечерело, шел снег, меня сразу охватил мороз. Мне подняли воротник пиджака, надели на голову чью-то папаху и подняли на плечи, пока один из моих провожатых рекомендовал меня толпе. Я стал рассказывать о положении дел. Не знаю, какая часть толпы слышала мой слабый голос, но все, насколько хватал глаз, напряженно тянулись и хранили мертвую тишину^73.

Глава 5. Карты и планы

Человеческое достоинство – этого в мире капиталистов искать нечего.

В. И. Ленин

Воодушевление этих дней прошло мимо сэра Джорджа Бьюкенена. Решающий первый акт драмы он пропустил: у посла был намечен краткий отпуск в Финляндии, и незадолго до начала первых забастовок он уехал. Вернувшись, сэр Джордж нашел Петроград в состоянии хаоса. В зданиях судов и полиции бушевал огонь, улицы были полны крикливых молодых мужчин, раздавались выстрелы, открытые автомобили, битком набитые пьяными молодцами с флагами, пролетали по набережной под окнами посольства. Генералу Ноксу пришлось лично встретить дочь посла Мэриэл на Финляндском вокзале, так как общественный транспорт в столице не действовал. Вся жизнь в городе расстроилась, передвигаться было опасно. Супруга сэра Джорджа была в тот день столь обеспокоена, что постаралась до темноты отправить по домам участниц своего швейного кружка^1.

1 марта (14-го по календарю, который употреблялся в Англии) сэр Джордж счел разумным успокоить общественность своей страны. В одной из многочисленных телеграмм этого дня он просил напечатать в газетах сообщение о том, что все две тысячи британских граждан, находящихся в Петрограде, живы-здоровы. Он не знал, что в Лондоне было решено относиться к новостям из России с осторожностью, как к бомбе, готовой взорваться.

Военный кабинет принял решение не сообщать о петроградских событиях прессе, – гласила аккуратная резолюция на телеграмме сэра Джорджа. – Поэтому подобное сообщение, будь оно опубликовано, требует тщательной “отделки” (dressing)2.

Союзники рассматривали российское восстание как измену. Их заботило даже не то, что красные флаги могут вдохновить их собственных бунтарей, – в конце концов, России и в самом деле давно было пора перейти к разумной демократии^3. Наиболее тревожным казалось то обстоятельство, что все эти рабочие с серыми лицами и в овчинных полушубках, живущие так безмерно далеко, требуют мира – что могло критическим образом повлиять на судьбы Европы.

Англичане не могли допустить, чтобы революция устремилась в непредсказуемом, произвольном направлении, но они были достаточно осторожны, чтобы для начала пустить в ход немного англосаксонского шарма. 3 / 16 марта, когда стало ясно, что царизм рухнул, Бьюкенен получил по телеграфу из Лондона копию приветственного адреса, составленного руководителями британского патриотического профсоюзного движения с помощью Министерства иностранных дел и направленного “месье Керенскому и месье Чхеидзе”. В начале этого документа говорилось:

Рабочие организации Великобритании с большой симпатией следят за усилиями русского народа, направленными на избавление от <…> реакционных элементов, препятствующих продвижению к победе.

Далее следовало:

Мы, рабочие Англии и Франции, давно уверены, что деспотизм Германии должен быть сокрушен, чтобы открыть европейским нациям возможность свободного и мирного развития. Эта убежденность вдохновила нас на беспримерные усилия и жертвы, и мы уверены, что можем помочь русским рабочим достичь нашей общей цели. Мы искренне надеемся на то, что вы внушите вашим сторонникам главное: всякое ослабление [военных] усилий ведет к катастрофе^4.

Смысл послания не мог быть более ясным: несмотря на любую революционную риторику, от русских ожидалось, что они будут воевать до тех пор, пока все союзники совместно не решат закончить войну. Однако неофициально вельможи в Министерстве иностранных дел выражали сомнения в том, что новое демократическое правительство России, каким бы оно ни было, пойдет на это. Петроградский совет, сообщал Бьюкенен в Лондон,

хочет мира любой ценой, и <…> приход его к власти в военном отношении будет означать конец.

Инструкции, который посол 4 / 17 марта получил в ответ, были совершенно недвусмысленными. Признает ли Лондон новый режим в России, будет зависеть

исключительно от позиции нового правительства по отношению к войне. Все Ваше влияние должно быть положено на весы против всякой администрации, которая не обладает решимостью бороться до конца^5.

Советник британского посольства Фрэнк Линдли писал из Петрограда 7 / 20 марта:

Подлинная трудность состоит в том, что у нас тут два правительства: одно настоящее с князем Львовым во главе, но еще и Комитет рабочих и солдатских депутатов, без приказа которого ни один член правительства не сделает шагу. Британская колония, естественно, нервничает, поскольку все русские едины во мнении, что под поверхностью тлеет ужасая классовая ненависть, и, если она вырвется наружу, последствия будут чудовищны^6.

Тем не менее было очевидно, что “настоящее” правительство вполне дееспособно, поскольку состоит исключительно из людей, отлично понимающих, что такое безупречная служба. 9 / 22 марта канцлер казначейства (министр финансов Великобритании) Эндрю Бонар Лоу приветствовал новую администрацию России от лица британского парламента – несколько выдавая желаемое за действительное и явно пренебрегая фактами:

Настоящим парламент посылает Думе братский привет и шлет русскому народу сердечные поздравления с учреждением свободных институций^7.

Разумеется, адресовать приветствие следовало Временному правительству, а не Думе. Кроме того, почтенный канцлер казначейства, вероятно, представлял себе российскую Думу как собрание безупречных джентльменов, таких же, как он сам. Историк-славист и журналист Бернард Пэрс также был несомненным поклонником нового правительства:

Это были мои друзья, – писал он впоследствии, – из двенадцати новых министров семеро писали для моего Russian Review в Ливерпуле^8.

Со своей стороны, Милюков в свое время был представлен королю Георгу V И, несмотря на свою марксистскую молодость, заявлял в Лондоне, что он принадлежит к “оппозиции его величества” (Николая II), а не к “оппозиции против его величества”9.

К вящему удовольствию Лондона, именно Милюков, похоже, был движущей силой новоиспеченного правительства, хотя официально занимал лишь пост министра иностранных дел. Председателю правительства москвичу князю Львову потребовалось несколько дней, чтобы перебраться в Петроград. “Мы почувствовали себя наконец au complet”[1], — записал Милюков после прибытия Львова в Таврический дворец. Вскоре, к сожалению, обнаружилось, что таланты Львова не включают способность к решительному государственному управлению. Милюков вспоминает:

Князь был уклончив и осторожен, он реагировал на события в мягких, расплывчатых формах и отделывался общими фразами.

Милюкову вторит Набоков-старший:

Он сидел на козлах, но даже не пробовал собрать вожжи^10.

Сэмюел Хор, наблюдавший за событиями из Англии, пришел к выводу, что Львов

предназначен быть скорее председателем Совета Лондонского графства, чем главой нестабильного правительства в сердцевине великой революции^11.

Бьюкенен, находившийся в Петрограде и наблюдавший события изнутри, с самого начала был сдержан в отношении нового режима. 5 / 18 марта он сообщал:

Если бы нынешнее правительство сумело удержать ситуацию под контролем, то лучшим решением было бы оставить его у власти в качестве переходной администрации на время войны^12.

В частной беседе, однако, сэр Джордж признавался, что новые русские министры не внушают ему больших надежд:

Большинство их уже сейчас выказывают напряжение и выглядят как люди, взвалившие на себя непосильный груз^13.

Французский посланник был более откровенен и оценивал революционное государство с уверенностью знатока. По его мнению, Россия нуждалась в Дантоне (если не в Робеспьере). Вместо этого ей навязали какой-то комитет, которому даже частным клубом руководить было бы не под силу^14. Палеолог писал французскому премьер-министру Александру Рибо:

В самое ближайшее время встанут экономические, социальные, религиозные, этнические проблемы, В период войны эти проблемы чрезвычайно опасны, так как славянское воображение, далеко не такое созидательное, как латинское или англосаксонское, имеет скорее анархическое, разрушительное направление.

Прогноз его был самым мрачным:

В нынешней фазе революции Россия не способна ни на войну, ни на мир^15.

Единственной светлой личностью в правительстве был, по общему мнению наблюдателей, Александр Керенский. Палеолог замечает:

Он, очевидно, оригинальнейшее явление во Временном правительстве и, без сомнения, предназначен для того, чтобы очень скоро стать его основной движущей силой.

Бьюкенен считал Керенского единственным человеком, с которым можно связывать надежды “заставить Россию продолжать войну”16. Министр юстиции был вездесущ, встречи следовали одна за другой – у британского посланника, у петроградского военного губернатора, в Таврическом дворце, в его собственной масонской ложе^17. Хотя Керенский оставался членом Петроградского совета, его симпатии были всецело на стороне Временного правительства. В середине марта он уверял Альфреда Нокса, что “нынешняя ситуация с двумя правительствами невозможна” и что “Совет теряет почву под ногами”18. Очарованный Нокс записал:

Есть только один человек, который может спасти эту страну, и это Керенский <…>, так как он все еще пользуется доверием предельно ясной в выражении своих симпатий петроградской толпы <…>. Без него Временное правительство в Петрограде не смогло бы существовать^19.

Сам Керенский позднее писал об этом волнующем времени:

Первые недели Временного правительства относятся к счастливейшим воспоминаниям моего политического пути 20.

Но как бы ни был счастлив и воодушевлен вновь назначенный министр, Совет продолжал существовать. 11 / 24 марта посланники Великобритании, Франции и Италии передали Временному правительству ноты об официальном признании (экстравагантный посол США Дэвид Р. Фрэнсис сделал это двумя днями ранее), а тем временем присутствие Совета в ярко освещенных окнах Таврического дворца продолжало ощущаться, словно шевеление какого-то чудовища из балтийских болот. В секретном письме начальнику штаба верховного главнокомандующего военный министр Александр Гучков с тревогой писал:

Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках <…>. В частности, по военному ведомству ныне представляется возможным отдавать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлениями вышеназванного Совета^21.

Более того, Гучков прямо подчеркивал, что Временное правительство существует лишь постольку, поскольку его существование допускает Петроградский совет. Сознание этой зависимости сильно портило дело. Однако, как доверительно сообщил Гучков генералу Ноксу, это была еще не худшая из проблем. Атташе передавал в Лондон:

Сегодня я несколько минут говорил с военным министром. Он <…> обеспокоен уменьшением производительности на верфях. Петроградские фабрики производят лишь 30–60 % от объема, который они выпускали до революции. <…> Даже Совет рабочих и солдатских депутатов бессилен перед радикальным элементом, состоящим из евреев и кретинов. Он признал, что рано или поздно придется меряться силами с экстремистами, однако у правительства пока нет никакой физической власти, на которую оно могло бы опереться. Он просил меня хранить всё это строго в тайне. Совет держит в своих руках ключи ко всем шифрам правительства и контролирует телеграф^22.

Не хватало только того, чтобы из-за границы в Россию потоком устремились экстремисты еще более ужасного толка. Однако Совет быстро и решительно занимался именно возвращением всех революционеров из эмиграции и ссылки в Петроград. Первые ссыльные из далекой глубинки, из деревень, где им было назначено жить царским режимом, начали возвращаться в столицу уже в первую неделю революции. С ними пришло напоминание о всеобъемлющей проблеме, которая тлела за пределами больших городов, – о крестьянах с их вековым голодом по земле.

Земельный вопрос был самым большим вызовом для любого правительства, уважающего права собственности, поскольку этот вопрос нельзя было решить, не посягнув на собственность землевладельцев. Хуже того, это была огромная проблема и для Петрограда, поскольку армия, которая была ключом к любому установлению порядка в хаосе революции, состояла, как и в целом население страны, по большей части из крестьян.

В сравнении с заботами такого масштаба союзники с их рутинными требованиями были, казалось, мелочью, однако пренебречь ими было нельзя. Старый режим, как обнаружилось, связал себя с Францией и Англией множеством разнообразных секретных договоренностей и обязательств. Важнейшие тайные сделки относились еще к 1915 году, когда предшественники Милюкова в Министерстве иностранных дел отказались от интересов, которые еще оставались у России на Адриатическом побережье (услышав об этом, один темпераментный член Временного правительства вскочил со своего места с криком: “Никогда! Никогда мы не должны признать этих договоров!”) 23. С другой стороны, еще одно столь же тайное соглашение предусматривало, что Россия получит Константинополь и Дарданеллы (разумеется, в случае победы союзников).

Милюков, который всю свою жизнь был увлечен “восточным вопросом”, не мог противостоять соблазну. Работая над официальной внешнеполитической декларацией (она будет опубликована 7 / 20 марта), он, вероятно, уже видел в мечтах будущий русский город на берегах Золотого Рога. Декларация гласила:

Правительство будет свято хранить верность всем договоренностям, которые связывают нас с другими державами, и будет последовательно осуществлять достигнутое с союзниками соглашение 24.

В момент публикации этого текста мало кто знал наверняка, чему именно предполагалось “свято хранить верность”. А когда это стало известно, то даже ближайшие сподвижники Милюкова в его новом ведомстве в Мариинском дворце отнеслись к такой формулировке скептически. “«Договоры» я извлек из архивов Министерства, – вспоминал министр, – и снабдил мой доклад подробными картами”. К его разочарованию, князь Львов назвал предполагаемую аннексию проливов “грабежом” и потребовал, чтобы Россия отказалась от “ложного” обещания^25.

В Исполкоме Петроградского совета документ вызвал еще большее возмущение. Совет к середине мая разросся до 3000 депутатов, большинство из которых были солдатами. Даже Таврический дворец уже не мог их вместить (как писал Керенский, дворец “стонал и вздрагивал от могучих ударов людских волн”26), так что Совет переехал сначала в Михайловский театр, а затем в Морскую академию на Васильевском острове. Но где бы он ни находился, вся его деятельность казалась одним сплошным бесконечным заседанием, бурным и многословным, с краткими перерывами на сон. В воспоминаниях участников этот первый месяц революции предстает как хаотический одуряющий сон, пропитанный дымом дешевого табака и пронизанный безнадежным желанием хорошенько выспаться.

Теперь водораздел в Совете пролегал не между крайними левыми и всеми остальными. Новые линии напряжения и новая повестка возникли в результате массового притока солдатских депутатов, многие из которых явились прямо из фронтовой зоны. Петроград по-прежнему желал мира, однако эти солдатские активисты не хотели, чтобы жертвы, принесенные их товарищами на фронте – страдания, ранения, смерть, – были принесены напрасно. Еще в Таврическом дворце какая-то женщина-агитатор (по мнению Суханова, большевичка) “едва не была принародно растерзана солдатами” за лозунг “Долой войну!”27. Армия представляла собой силу в семь миллионов мужчин, собранных со всех концов страны. Настроение армии оставалось тайной.

Исполком (который по-прежнему оставался в Таврическом дворце, поэтому из дворца в штаб-квартиру Совета и обратно беспрерывно носились автомобили) был озабочен наметившимся опасным расколом. За исключением краткого заседания 3 / 16 марта, члены Исполкома избегали дискуссий о войне и занимались в первую очередь неотложными городскими вопросами. Рабочие (так формулирует Суханов, имея в виду на самом деле лишь собственную группу) “инстинктивно чувствовали”, что вопрос о войне и мире

мог оказаться в высшей степени сложным и начиненным разнообразными невидимыми препятствиями^28.

Однако на второй неделе марта стало очевидно, что кто-то должен говорить от лица Совета: нельзя было полностью уступить инициативу Милюкову и правой прессе. И, словно желая направить мысли Совета в нужном направлении, в Таврический дворец 12 / 25 марта вдруг явился Волынский полк – в полном составе и со всеми своими офицерами. Волынцы, которые две недели назад одними из первых перешли на сторону революции, призвали депутатов Совета вспомнить об их товарищах в окопах и поддержать войну до победного конца^29.

Исполком бился над формулировками. Для социалистов в его составе цели революции всегда включали европейский мир. Большинство из них знало о формуле, которая была выработана в Циммервальде и которую еще раз озвучил в середине марта вождь швейцарских рабочих Роберт Гримм:

Самая важная и совершенно неотложная задача русской революции в настоящий момент – борьба за мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов, – борьба за мир в международном масштабе 30.

Принцип “без аннексий и контрибуций” означал прежде всего отказ от Дарданелл. Он также означал отказ от любых русских авантюр на территории разделенной Украины. Но он также означал “нет” и притязаниям Франции на отторгнутые у нее провинции Эльзас и Лотарингия. Если Исполком собирался вступить на такое минное поле, он должен был бы сперва договориться с солдатами.

Ответом Совета стал манифест с гордым названием “К народам мира” (14 / 27 марта). Целью этого документа было не только прояснить идеи самих революционеров, но и побудить правительства Европы начать мирные переговоры. Манифест гласил:

Российская демократия повергла в прах вековой деспотизм царя и вступает в вашу семью полноправным членом и грозной силой в борьбе за наше общее освобождение^31.

Одного этого хватило, чтобы вызвать возмущение у французского посланника, отметившего в своем дневнике: “Я подожду ответа германского пролетариата”32. Однако Манифест не только не предлагал никакого плана мирных переговоров, но и не призывал русских солдат сложить оружие. Совет осуждал войну и предлагал начать “решительную борьбу с захватными стремлениями правительств всех стран”, но русские пушки по-прежнему были направлены на запад, а солдатские штыки – примкнуты к винтовкам.

“Наступила пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире”, – заявлял Совет. Если же союзники не пересмотрят свои цели в войне, то немедленно начнется конфликт внутри самой российской власти. В настоящую минуту Совет, несмотря на усталость народа от войны, мог лишь пообещать, что “будет всеми мерами противодействовать захватной политике своих господствующих классов”. Совет не обладал полномочиями заключить мир и не хотел предавать армию и своих собственных солдатских депутатов. Чтобы удержать последних, Совет заверял:

Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой.

Председатель Совета Николай Чхеидзе, поясняя эту мысль, писал в своей передовице в “Известиях” от 16 марта:

Когда мы обращаемся к германскому или австрийскому народу, то у нас речь идет не о тех, которые толкнули нас на войну, а о народе, и народу мы говорим, что хотим начать мирные переговоры ”.

Прочитав отчет о последних выступлениях в Петроградском совете, Ленин захлебнулся от ярости: “Какая подлость! Повторяю: подлость!”34 Куда бы он ни направлял перо в этом марте, было ощущение, что он выдергивает чеку из гранаты. Незадолго до того как пришло известие о революции, Крупская сравнила Ленина с белым волком из лондонского зоосада – единственным тамошним зверем, который так и не смог примириться со своим пленом. Теперь его фрустрация стала невыносимой. О восстании в Петрограде Ленину первым сообщил польский революционер Мечислав Бронский. Ленин и Крупская как раз выходили из дома, направляясь в библиотеку. Новость подействовала как удар током: “Ильич метался”, рубил воздух руками, восклицая:

Потрясающе! Вот это сюрприз! Подумать только! Надо собираться домой, но как туда попасть! Нет, это поразительно неожиданно! Невероятно!35

Но единственное путешествие, которое он мог себе позволить в этот момент, была прогулка по крутому переулку вниз, к газетным киоскам на берегу озера^36. В эти дни он пишет старой приятельнице Инессе Арманд:

Мы сегодня в Цюрихе в ажитации: от 15.III есть телеграмма в Zurcher Post и в Neue Zurcher Zeitung, что в России 14.III победила революция в Питере после 3-дневной борьбы, что у власти 12 членов Думы, а министры все арестованы. Коли не врут немцы, так правда^37.

Арманд жила в то время в Кларане, еще одном центре русской эмиграции в Швейцарии, так что письмо с сообщением о революции было лишь предлогом для просьбы о помощи:

Я бы очень хотел дать Вам поручение в Англии узнать тихонечко и верно, мог ли бы я проехать.

Но Арманд медлила, а Ленин нервничал.

Я был уверен, что Вы поскачете тотчас в Англию, ибо лишь там можно узнать, как проехать и велик ли риск <…> и т. д. Вчера писал Вам открытку с дороги, думая, что Вы, несомненно, уже думаете и решили ехать в Берн к консулу. А Вы отвечаете: колеблюсь, подумаю. Конечно, нервы у меня взвинчены сугубо. Да еще бы! Терпеть, сидеть здесь. Вероятно, у Вас есть причины особые, здоровье может быть нехорошо и т. д.

Теперь Ленин находит для Арманд задание, которое можно выполнить в самом Кларане:

Добыть паспорта (а) у русских, кои согласились бы дать свой (не говоря, что для меня) на выезд теперь другому лицу; (b) у швейцарок или швейцарцев, кои могли бы дать русскому^38.

Известие из Петрограда потрясло всю русскую колонию в Швейцарии. Русский консул в Давосе устроил прием, чтобы приветствовать наступление новой эры свободы (жест отчасти вынужденный, поскольку консул отнюдь не был революционером). В многочисленных объединениях, поддерживавших эмигрантов, начались разговоры о скорой репатриации^39. В Швейцарии жили теперь семь тысяч русских, и на них уже начинали посматривать косо, но никакого простого способа вернуться в Россию по-прежнему не существовало^40. Англичане не видели для себя никакой выгоды в том, чтобы помогать русским революционерам добраться домой через Северное море, а Временное правительство, со своей стороны, было в ужасе от всех, кто принадлежал к лагерю, по выражению Гучкова, “радикалов, евреев и слабоумных”. Зажатые между двумя правительствами, совершенно не желавшими им помогать, Ленин и его товарищи с досадой и завистью читали в газетах о тех, кто возвращался в Петроград из эмиграции в Скандинавии – через нейтральные города, по надежному железнодорожному пути. В сравнении с этим счастливым уделом вынужденное сидение в Швейцарии как никогда походило на мучения белого волка в проклятой клетке зоосада.

Газеты пристально следили за событиями в Петрограде. Керенский был звездой воодушевляющей русской драмы. Стоило ему появиться в театре или на любой импровизированной трибуне, как толпа приходила в экстаз. Ленин называл его “мелким буржуа”, однако у этого человека был кредит доверия, необходимый для проведения ряда важных реформ: Россия стала самой свободной страной мира после того, как новое правительство объявило амнистию политическим заключенным, отменило смертную казнь и распустило тайную полицию^41. Воодушевленные реакцией солдат на либеральные обещания изданного Петросоветом приказа № 1, члены правительства создали комиссию по реформе армии^42. Ленин, однако, не желал радоваться; напротив, он оплакивал тот факт, что “буржуазия успела втиснуть свои зады в министерские кресла”43. Уничижительный отзыв он припас и для Керенского, который будто бы “играет роль балалайки для обмана рабочих и крестьян”44.

Его раздражение выливалось в изложенные рубленым языком инструкции для социалистов, возвращавшихся в Россию через Торнио. Группе большевиков, ехавших по этому маршруту и остановившихся в Христиании (Осло), он 6 / 19 марта направил (по-французски) следующую телеграмму:

Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями. Телеграфируйте это в Петроград. Ульянов^45.

Через несколько дней Ленин начал размышлять, каким образом советы рабочих депутатов смогли бы по-настоящему взять власть. 11 / 24 марта он писал:

Нам нужно государство, но не такое, какое нужно буржуазии, с отделенными от народа и противопоставляемыми народу органами власти в виде полиции, армии, бюрократии (чиновничества). <…> Пролетариат же <…> должен “разбить”, выражаясь словами Маркса, эту “готовую” государственную машину и заменить ее новой, сливая полицию, армию и бюрократию с поголовно вооруженным народом^46.

Проблема была в том, что он все еще наблюдал происходящее, по его собственному выражению, “из далёка”. В одном из множества раздраженных писем к Якубу Фюрстенбергу в Швецию (от 30 марта) Ленин жаловался:

Вы можете себе представить, какая это пытка для всех нас – сидеть здесь в такое время. Мы должны ехать, хоть сквозь пекло!47

Поскольку Ленин считал, что его имя у англичан в черном списке (“Я уверен, что меня арестуют или просто задержат в Англии, если я поеду под своим именем”, – писал он Инессе Арманд)48, он несколько раз пытался раздобыть поддельный паспорт, чтобы пробраться в Россию тайно. Вячеславу Карпинскому в Женеву 6 / 19 марта он шлет просьбу:

Возьмите на свое имя бумаги на проезд во Францию и Англию, а я проеду по ним через Англию (и Голландию) в Россию. Я могу надеть парик^49.

Крупская рассказывала:

Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы. Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду. Стоило это сказать вслух, как ясна становилась неосуществимость, нереальность этого плана. Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны, лучше всего шведа: швед вызовет меньше всего подозрений. Паспорт шведа можно достать через шведских товарищей, но мешает незнание языка. Может быть, немого? Но легко проговориться. “Заснешь, увидишь во сне меньшевиков и станешь ругаться: сволочи, сволочи! Вот и пропадет вся конспирация”, – смеялась я^50.

Оставалась одна, но совершенно абсурдная возможность. Швейцарские изгнанники теоретически могли бы проехать через Германию до Балтийского моря, оттуда переправиться в Швецию, а затем через пограничный финский Торнио въехать в Россию. Первым речь об этом завел Радек, очевидно прознавший о том, что русским, работавшим на Парвуса в Копенгагене, немцы выдавали транзитные визы. Много лет спустя Радек вспоминал, что это именно он убедил некоего журналиста (“если не ошибаюсь, фамилия его была доктор Дейнгард”) осторожно навести соответствующие справки у германского полномочного представителя в Берне^51.

Как бы то ни было, Ленин эту идею поначалу отверг. Воспользоваться во время войны помощью врага значило навлечь на себя обвинение в измене, что для уважающего себя революционера было недопустимо. Но, в конце концов, целью его была не моральная чистота, а всемирная гражданская война. Напряжение войны сказывалось и на германском правительстве. В незыблемой твердыне протокола, министерстве иностранных дел, появился не вполне обычный новый руководитель: на место Готлиба фон Ягова был назначен Артур Циммерман – прусский карьерный дипломат со склонностью к непредсказуемым решениям, поклонник мозельского вина (литр которого он выпивал за обедом) и страстный любитель тайных операций^52.

Вскоре после вступления в должность новый министр начал интригу с Мексикой, желая привлечь ее на сторону Германии: возможность того, что США вступят в войну на стороне Антанты, становилась все более реальной. В телеграмме, отправленной в январе 1917 года по каналам дипломатической почты нейтральных Соединенных Штатов, Циммерман дал понять мексиканскому правительству, что в обмен на поддержку в Северной Америке Германия готова помочь Мексике вернуть отторгнутые у нее территории – в настоящее время американские штаты Невада, Нью-Мексико и Аризона^53.

Британцы сумели перехватить “телеграмму Циммермана” и не могли поверить своему счастью. Последовала краткая пауза, в течение которой Лондон решал, каким образом лучше организовать утечку информации: перехват шифрованной корреспонденции, отправленной по дипломатическому каналу дружественной державы (в данном случае США), считался все же делом не вполне приличным. Выждав до начала марта, они обнародовали содержание депеши и использовали разразившийся скандал для того, чтобы еще ближе подтолкнуть США к войне. Официально Вашингтон объявил войну Германии 4 апреля 1917 года.

Теперь, когда за оружие взялись и американцы, военное давление на Берлин могло только усилиться, но немецкие стратеги и так уже несколько месяцев знали, что времени у них немного. Тыл был истощен до предела, а морская блокада, которую осуществлял британский флот, привела к тому, что зимой 1916–1917 года во многих германских городах разразился голод, сравнимый с тем, что привел к революции в Петрограде (в немецкой истории этот период известен как Steck-rubenwmter — “зима на брюкве”). До революции пока не дошло, но то здесь, то там уже отмечались вспышки насилия^54.

Вести о событиях в России, появившиеся в момент, когда на смену зимнему мраку готовилась прийти весна, вряд ли могли подействовать на немецкое общество более зажигательно. Германская монархия выглядела все более нелепой и противоестественной. Новости, поступавшие из Петрограда, были бы опасны для любого режима, отчаянно нуждающегося в реформировании, но в Германии к тому же имелась мощная и уважаемая социалистическая партия, которая не замедлила использовать эти новости в своих политических целях.

Тем не менее у немецкой армии еще была пара тузов на руках. Поскольку британский королевский флот полностью доминировал на морях, то главное командование германской армии решило перейти к неограниченной подводной войне: было объявлено, что немецкие субмарины будут топить любые гражданские суда, которые будут замечены начиная с 1 февраля 1917 года. Разумеется, массовая гибель мирных пассажиров (в том числе американцев) почти неизбежно вовлечет в войну США (именно эта перспектива побудила Циммермана начать интригу с Мексикой), однако это случится только через некоторое время: сначала войну должен одобрить Конгресс, а потом понадобится еще пара месяцев для подготовки американского экспедиционного корпуса… Этого времени, вероятно, хватит для того, чтобы германские войска успели окончательно разгромить французов.

Что же касается разгрома России, то последняя кампания на Восточном фронте с ее победами в Румынии была просто великолепна. Если дело так пойдет и дальше, Германия вполне может надеяться заключить сепаратный мир на востоке, чтобы развязать себе руки для последнего смертельного удара на западе.

Впрочем, всякие надежды на возможную сделку с Николаем II улетучились задолго до начала революции, в ноябре 1916 года, когда император Германии издал “Манифест о создании Польского королевства” (значительная часть которого расположилась на землях, которые Российская империя считала своими). Чтобы в такой ситуации усадить царя за стол переговоров, требовалась по меньшей мере революция, поэтому вести о восстании в Петрограде были восприняты в Берлине буквально как дар небес.

Согласно одной яркой версии событий, немецкая разведка узнала о событиях в Петербурге, подслушав телефонные переговоры в Хельсинки: в перехваченных телефонограммах командиры русских военных частей пытались выяснить, какому государственному органу им теперь следует подчиняться^55. На немецкой стороне тут же возникла лавина шифрованной переписки, в которой предлагались самые разнообразные идеи насчет того, какие военные преимущества можно извлечь из политического кризиса в России.

Решающую роль сыграло предложение немецкого посланника в Швеции Хельмута Люциуса фон Штёдтена. Посол информировал Берлин о том, что нынешние правители России не были едины. Если Германия сейчас устоит перед соблазном немедленного наступления, то верх в Петрограде с большой вероятностью одержат сторонники мира. К числу наиболее знающих информаторов фон Штёдтена относился немецкий социалист Вильгельм Яжон, который мог быть очень полезен Берлину. Некоторых русских товарищей Янсон знает лично, и теперь самое время отправить его к ним для переговоров^56.

Однако первым делом следовало перенастроить пропаганду. Немецким агентам было непросто отбросить привычную стратегию, которая изображала Британию злодеем, эксплуатирующим страдания воюющего русского крестьянства. В течение многих месяцев на позиции русских войск забрасывались листовки, в которых говорилось, что единственные, кому выгодна война, – это лондонские банкиры. Когда стало ясно, что с царствованием Николая покончено, появились листовки, обвинявшие британцев в том, что это они вынудили отречься от престола “помазанника Божия”.

Теперь новые листовки призывали русских солдат уходить с фронта и возвращаться домой, чтобы “спасти народ и матушку Россию”. Уже через пару дней стало очевидно, что эта стратегия тоже никуда не годится, и тогда германские пропагандисты решили сыграть на благоговейных чувствах русских православных солдат. В одном из таких документов, попавших в руки Нокса, говорилось, что Германия

готова заключить мир, хотя у нее в этом и нет необходимости; но она готова терпеливо ждать, пока новая и свободная Россия не начнет переговоры о мире в эти святые дни Христова Воскресения^57.

Пока в Берлине ждали, что из всего этого выйдет, немецкий посланник в Дании Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, хорошо знакомый с министром Циммерманом, интенсивно работал со шпионами. Вскоре порог его кабинета переступил Парвус. У толстяка по-прежнему были надежные контакты в Петрограде. Будучи социалистом, Парвус имел собственные планы в отношении России (включая вооруженные восстания и массовый земельный передел), но в качестве сторонника Германии он был всецело в распоряжении господина Ранцау. Для себя Парвус, как обычно, попросил денег (аванс в размере пяти миллионов рейхсмарок на финансирование революционной пропаганды), но при этом настоятельно рекомендовал Ранцау поддержать большевиков. За нескольких встреч в Копенгагене он убедил немецкого посланника в том, что помощь “экстремистским элементам” даст возможность ускорить развал России и не более чем в три месяца покончить с войной на Восточном фронте^58. При этом надо понимать, что единственный возможный путь для Ленина в Россию лежит через Германию.

Министр иностранных дел Циммерман обожал заговоры. 10 / 23 марта он писал представителю Министерства иностранных дел при Главном штабе Курту фон Лерснеру:

Так как мы заинтересованы в том, чтобы преимущество в России перешло к радикальному крылу революционеров, видится желательным выдать революционерам разрешение на проезд через Германию^59.

Военные были вполне с этим согласны, но убедить самого Ленина – это совершенно другое дело. В поисках удобных подходов к лидеру большевиков Парвус обратился за помощью к Фюрстенбергу. Тот, как, вероятно, было известно Парвусу, состоял в ежедневной телеграфной переписке с Лениным; Фюрстенберг был правой рукой Ленина в Скандинавии. Чаще в этот период Ленин писал только Инессе Арманд^60.

Во всем, что касалось путешествий, знания и опыт Фюрстенберга были неоценимы. Как только известие о революции достигло Швеции, он вместе с еще несколькими русскими, проживавшими в Стокгольме, организовал комитет по репатриации политических эмигрантов^61. Когда Ленин уже совершенно отчаялся найти легальный путь в Торнио, именно Фюрстенбергу он послал свою фотографию (спрятанную в переплет книги) с тем, чтобы Фюрстенберг раздобыл ему фальшивый паспорт^62. Вполне естественно, что Георг Скларц, первый агент, которого Парвус и его коллеги подослали к Ленину, назвался представителем Фюрстенберга (тем более что он и правда был его партнером по “Компании экспорта и торговли”).

Однако Ленин был кто угодно, но не дурак. При первом же неверном шаге Скларца – тот предложил Ленину оплатить его поездку – Ленин выгнал его вон, справедливо заподозрив здесь какие-то германские махинации. Немецкий посланник в Берне Гизберт фон Ромберг 21 марта / 3 апреля сообщал в Берлин, что, хотя он сигнализировал этим emigrés о своей готовности к сотрудничеству, с ним никто так и не вступил в контакт – очевидно, потому, что emigrés боялись себя скомпрометировать перед соотечественниками в Петрограде. У немецкого правительства, полагал фон Ромберг, нет другого выхода, как ждать^63.

Со дня отречения царя прошло две недели. Русские эмигранты обсуждали возможность возвращения, многие их иностранные друзья предлагали посредничество в переговорах с немцами о помощи. Фракция меньшевиков во главе с Мартовым настаивала на официальном приглашении от Временного правительства, однако большевики отказались сотрудничать с Мартовым.

Французская газета Le Petit Parisien напечатала краткую статью, в которой передавалось заявление Милюкова: всякий русский эмигрант, вернувшийся в Россию с помощью немцев, будет немедленно арестован прямо на границе. Но другой возможности проехать не было. Ленин, словно заправский юрист, составил список условий, на которых он согласится на какое-либо сотрудничество с немцами. В конце марта он (взяв с собой в качестве свидетеля французского журналиста Анри Гильбо) встретился с представителем немецкого посольства. Кроме того, Ленин согласился на посредничество руководителя швейцарских социалистов Роберта Гримма^64. В период между 16 / 29 марта и 20 марта / 2 апреля тот четырежды встречался с Ромбергом, однако о Ленине Гримм был невысокого мнения, к тому же его раздражали бесконечные раздоры среди русских эмигрантов. Со 2 апреля Гримм перестал участвовать в трехсторонних переговорах, и начиная со следующего дня на его место заступил швейцарский последователь Ленина – ветеран циммервальдского движения Фриц Платтен.

5 апреля вконец измученный всем этим Ромберг передал полный список ленинских условий в Берлин^65. Наиболее заметным пунктом было требование экстерриториального статуса для “русского” вагона^66. Фриц Платтен должен был стать нейтральным посредником между пассажирами и их немецкой охраной, и никто другой не имеет права без разрешения входить в вагон. Кроме того, поезд должен был делать как можно меньше остановок и никого из пассажиров не могли высадить по дороге. Паспортного контроля не будет, и никакая дискриминация потенциальных пассажиров на основании их политических взглядов не допускается.

Немецкие переговорщики приняли все эти условия ради помощи группе, руководителей которой они в глубине души считали самыми гнусными преступниками. Однако немцы верили в успех авантюры. Привлекательность большевиков заключалась в том, что они, кажется, готовы были навсегда сокрушить Россию. Однако могли потребоваться месяцы, пока их усилия принесут плоды.

Более безопасным ходом было бы начать переговоры со Львовым, Гучковым или Керенским, однако в этом случае и возможные плоды сделки выглядели не такими соблазнительными. 2 апреля Ранцау высказался в том смысле, что, если до конца года война не закончится победой, Германия должна будет предпринять попытку rapprochement[2] с находящимися у власти в России умеренными партиями^67. Поддерживая Ленина, Циммерман делал более рискованную ставку, однако был уверен, что дело стоит того. Эта азартная игра могла привести к целому ряду непредсказуемых результатов (в том числе и ничтожных), но зато оставалась надежда, что в конце концов русский колосс будет повержен навеки.

О переговорах Ленина в течение нескольких часов стало известно во всех цюрихских кафе. Джеймс Джойс, услышавший об этой истории сидя в баре, счел, что предложение немцев о безопасном проезде через их территорию есть признание “довольно дурного положения их дел”68. Ромен Роллан осудил Ленина и его спутников, назвав их “просто инструментами в руках врага Европы”69. 8 апреля в Швейцарии наступала Пасха, и чиновники надеялись погрузить русских в их поезд до прихода праздника. Однако именно праздничные дни оказались особенно нервными. Дело усугублялось тем, что каждый шаг отъезжающих сопровождался перепалками и руганью: те эмигранты, которые все еще ожидали официального приглашения от Милюкова, недолго думая объединились со швейцарскими левыми, объявив Ленина изменником.

Хуже всего приходилось Ромбергу и Платтену. Обоим приходилось заботиться о бесчисленных мелочах, обоим была отвратительна сама мысль о необходимости поговорить друг с другом, оба знали, что их излишне требовательные хозяева могут в любой момент загубить всю их работу. Для немцев было важно, чтобы маршрут, начиная от самой границы Швейцарии, был точно определен и одобрен военными. “Из соображений безопасности” требовалось, чтобы немецкая охрана вагона владела русским языком (но чтобы пассажиры об этом не знали). На определенном этапе возникла идея, чтобы услужливый Вильгельм Янсон в качестве представителя немецких профсоюзов сопровождал русских на всем пути через Германию. Ромберг отверг этот план и даже вынужден был покинуть пасхальное богослужение, чтобы еще раз объяснить Берлину, что проезд по территории враждебного государства грозит русским эмигрантам серьезной опасностью – возможно, даже уголовным преследованием со стороны русских властей. Поэтому для них, эмигрантов, крайне важно, чтобы они могли доказать, что за все время путешествия ни разу не говорили ни с одним немцем. Теперь Платтен должен был объяснить это Янсону^70.

Пока Берн и Берлин непрерывно обменивались телефонограммами, Ленин почти ежедневно мотался из Цюриха в швейцарскую столицу и обратно. Многие из собравшихся в путь были слишком бедны, чтобы оплатить поездку через всю Европу, но брать деньги у немцев напрямую Ленин не хотел. Терпеливый Роберт Гримм одобрил создание специального комитета с целью собрать денег среди швейцарских социалистов. В последнюю минуту Платтену было поручено позаботиться о том, чтобы русским разрешили взять с собой в дорогу собственную провизию. Вдобавок ко всему возникли запросы от некоторых желающих присоединиться к группе и некоторые сложности с окончательным согласованием условий^71.

В свободные минуты Ленин жадно глотал обрывки новостей из России и непрерывно думал и писал. Утром перед отъездом он предпринял последнюю отчаянную попытку получить благословение союзников и позвонил в американское посольство в Берне. Взявший трубку сотрудник знал имя Ленина, однако было пасхальное воскресенье, и молодой человек спешил на теннисный матч. “Попробуйте позвонить в понедельник”, – ответил он и, положив трубку, мгновенно забыл о звонке. Молодого дипломата звали Аллен Даллес; став впоследствии одной из самых влиятельных фигур в ЦРУ, он всегда рассказывал эту историю новичкам.

В понедельник пасхальной недели, 9 апреля, путешественники наконец собрались в кафе “Церингерхоф” на привокзальной площади Цюриха. Всего в группе было 32 взрослых, в том числе Надежда Крупская и Инесса Арманд. Должно быть, немало ревнивых взглядов было незаметно брошено на корзинки с провизией, взятыми в дорогу теми или иными товарищами, на все эти булочки и плитки шоколада. Зиновьев явился со своей женой и девятилетним сыном, но в последний момент, и несомненно к его немалому раздражению, к группе присоединилась его эффектная первая жена Ольга Равич.

В составе группы были двое грузин: молодой литератор Давид Сулиашвили и заслуженный революционер Миха Цхакая – усы и экзотическая овчинная папаха, которую он сохранял в течение долгих лет парижской эмиграции, делали его похожим на опереточного бандита. Оказалось, что у Цхакаи вообще не было с собой ни багажа, ни провизии на долгую дорогу^72, но никто не стал упрекать его в этом. Среди пассажиров был и Григорий Усиевич, ехавший с женой Еленой; Ленин считал Усиевича “безоглядным сумасбродом”, а отца Елены Феликса Кона вообще не выносил и называл старым дураком^73. В группе было также несколько юристов, двое детей и по крайней мере один зубной врач.

Оставалось последнее: обед в “Церингерхофе” – шумный банкет с прощальными речами. Для Ленина это был последний шанс как-то привлечь на свою сторону тех критиков, которые по-прежнему пытались предотвратить поездку. Однако Ленин предпочел лобовую атаку. Одним махом он обругал и Гримма, и правых социал-патриотов, пообещав, что “эту грязную пену на всемирном рабочем движении сметут быстро волны революции”:

Объективные условия империалистской войны служат порукой в том, что революция не ограничится первым этапом русской революции, что революция не ограничится Россией. <…> Превращение империалистской войны в войну гражданскую становится фактом^74.

Ленин возвращался в Россию не ради соглашений с буржуазией и не для того, чтобы обдумывать тактические тонкости, устроившись поудобнее на подушках служебного автомобиля. Его цель – перевести революцию во вторую стадию и поднять европейских левых. В заключение Ленин от лица всей группы зачитал заявление (на французском и немецком языках). Они возвращаются в Россию вопреки угрозе Милюкова засадить их в тюрьму^75. Каждый из пассажиров подписал официальную бумагу с условиями поездки, взяв на себя тем самым связанный с нею риск^76.

Под свист и шиканье группа шла через площадь к первому своему вагону. Это был всего лишь местный швейцарский поезд до Шаффхаузена, который должен был доставить группу в пограничный Готмадинген, однако вид у отъезжающих был такой, словно они всходят на эшафот. Ленину, впрочем, больше понравилось лестное сравнение, предложенное Платтеном: они словно римские гладиаторы, “бесстрашно, с гордо поднятой головой” выходящие “на арену навстречу смерти”77.

Когда поезд уже готов был тронуться, Ленин обратил внимание на какого-то незнакомого человека (присутствие которого было совершенно естественным, поскольку это не был какой-то особенный поезд и уж тем более не пломбированный вагон). Незнакомцем оказался немецкий социалист Оскар Блюм, решивший наудачу присоединиться к группе. Однако вождь большевиков, убежденный, что перед ним шпион, схватил Блюма за шиворот и вытолкал его из вагона^78.

Глава 6. Пломбированный вагон

Опыт войны, как и опыт всякого кризиса в истории, всякого великого бедствия и всякого перелома в жизни человека, отупляет и надламывает одних, но зато просвещает и закаляет других.

В. И. Ленин

После всего этого первые два часа поездки казались отдыхом, по крайней мере по стандартам большевиков. Отъехав от Цюриха, пригородный поезд шел по краю долины, покрытой промерзшими обрубками виноградных лоз. Для большинства пассажиров зрелище серых ферм и далеких альпийских склонов было давно привычным. Но перед Нойхаузеном поезд замедлил ход, и у всех захватило дыхание – прямо под ними шумел Рейнский водопад, самый большой в Европе. Станция Нойхаузен, одна из последних перед границей, заставила пассажиров забыть о романтике: через несколько миль, в пограничном Шаффхаузене, их поджидала целая команда швейцарских таможенников. И пусть немцы обещали этой банде иностранцев свободный проезд через свою территорию – швейцарцы сразу же дали ясно понять, что они-то никаких соглашений не подписывали.

Ленин и его спутники должны были выйти из вагона. Пока они ждали (на платформе № 3), таможенники рылись в их поклаже – пледах, книгах, провизии. Выяснилось, что на время войны введены особые правила вывоза продуктов из Швейцарии. Колбас и сыра оказалось больше разрешенного количества, однако сваренным вкрутую яйцам было дозволено следовать дальше. Потрясенные пассажиры наблюдали, как обращается в ничто их недельный запас еды (от него остались только тщательно пересчитанные бутерброды и таможенные квитанции).

Все и так уже достаточно нервничали, но чуть дальше, в Тайнгене, еще одна группа людей в униформе провела еще один тщательный досмотр. Когда швейцарский поезд достиг конечной станции Готтмадинген, откуда до Германии оставалось всего несколько метров, пассажиры были уже близки к панике. Мало того, на платформе виднелись две мрачные фигуры в серой униформе – именно таких типов присылают, когда планируется внезапный арест.

Эти два немецких офицера и в самом деле были отобраны самым тщательным образом. Младший из них, лейтенант фон Бюринг, понимал по-русски (о чем пассажиры не должны были догадаться). Его командир ротмистр фон дер Планиц получил подробные инструкции лично от заместителя начальника Генерального штаба – обер-квартирмейстера Эриха фон Людендорфа^1. После стерильных швейцарских бюрократов Бюринг и Планиц в своих сверкающих сапогах, отдававшие честь с четкостью часовых механизмов, выглядели точь-в-точь как карикатурные немцы из какого-нибудь пропагандистского военного фильма. Они приказали русским построиться в две шеренги в зале ожидания третьего класса – мужчины по одну сторону, женщины и дети по другую. Мужчины инстинктивно сгрудились вокруг Ленина – словно муравьи вокруг своей гипертрофированно огромной царицы^2. Шли минуты, никто не решался заговорить, но каждый спрашивал себя: как же мы умудрились сами забраться в этот немецкий капкан.

За время этой паузы немцы могли, вероятно, пересчитать вновь прибывших, присмотреться к ним и еще раз изучить их багаж. Возможно, это был рассчитанный ход, сразу дававший понять русским, кто здесь главный. Когда офицеры решили, что желаемый эффект достигнут, они без каких либо объяснений вновь вывели группу на перрон. Там уже ждал окутанный белым паром локомотив. Берлин до последней запятой соблюдал условия соглашения.

Эта поездка и так уже обошлась немцам настолько дорого, учитывая и деньги, и зеленый свет для поезда через всю Германию (бесценная услуга в военное время!), что они вполне могли бы расщедриться на пуховые перины и бесплатное шампанское для Ленина и его группы, однако русские эмигранты не притязали ни на что, кроме самых дешевых мест. Именно это они и получили: в единственном вагоне этого поезда, деревянном и выкрашенном в зеленый цвет, было три купе второго и пять купе третьего класса, а также две уборные и багажное отделение. Это и был знаменитый впоследствии “пломбированный вагон”. На самом деле все меры безопасности сводились к тому, что, как только все эмигранты заняли свои места в вагоне и были пересчитаны, три из четырех дверей со стороны перрона были заперты^3.

Неловкий момент возник, когда русские решали, кто где (и с кем) будет сидеть. Сначала Ленин с женой отнекивались, но потом все же согласились занять первое из трех купе второго класса в передней части вагона. В двух других разместились те, кто ехал с женщинами и детьми. Георгий Сафаров и его жена Валентина вместе с Инессой Арманд, Ольгой Равич и Радеком уселись в купе рядом с ленинским, следующее заняла чета Зиновьевых и еще две семейные пары. Остальные пассажиры разместились в жестких и душных отделениях третьего класса. Немецкие сопровождающие ехали в задней части вагона. Чтобы поддержать иллюзию того, что у русских нет никаких контактов с врагом, на полу между соответствующими частями вагона провели меловую черту. Пересекать эту черту имел право только официальный посредник – швейцарец Фриц Платтен.

Поезд тронулся и медленно двинулся на север. Сгустились сумерки. Ленин стоял у окна своего купе, заложив большие пальцы в кармашки жилета, – скромная фигура в пыльном костюме. За своим отражением в стекле Ленин различал начинавшие зеленеть ольховые рощи. В длинных тенях сумерек еще можно было угадать белое и желтое – анемоны и чистотел, первые полевые цветы наступающей весны. Долина расширялась и переходила в поля, Швейцария исчезла за клубами паровозного дыма, ритмичный стук колес рождал ощущение энергичного импульса, целеустремленности, неуклонного движения вперед. Однако Ленин не успел вполне отдаться этому завораживающему, гипнотическому чувству: заскрипели тормоза, и поезд снова замедлил ход.

В темноте ночи едва можно было различить крутой утес потухшего вулкана Хоэнтвиль, который, словно гигантская пирамида, возносился на 700 метров над окружающими холмами. Гора, увенчанная средневековой крепостью, были единственной достопримечательностью городка Зинген, в котором пассажирам поезда предстояло провести ночь. Рядом с железной дорогой громоздилась фабрика – воплощение эпической мощи капиталистического способа производства. Из ее огромного, похожего на крепость здания с утра до вечера лился неиссякаемый поток пакетиков с прославленным порошковым супом “Магги”.

На ночь вагон с русскими эмигрантами отогнали на запасной путь, а немецкая паровозная бригада отправилась ночевать в город. Ночная фабрика молчала, луга и леса погрузились в тишину, уснул и городок Зинген. Словно для контраста, в “русском” вагоне стоял дым коромыслом. Особенно шумным оказалось купе рядом с ленинским (раньше этот факт несколько заглушался стуком колес): от самой швейцарской границы пассажиры пели “Марсельезу”, а теперь из купе доносились взрывы смеха, прерываемые баритоном Радека и звонким голосом Ольги Равич. Настроение пассажиров в особенности поднялось после того, как Планиц и Бюринг отправились в город, притащили оттуда немецкое пиво и гору бутербродов и переправили все это через меловую черту^4.

Ленин был не из тех, кто готов долго терпеть утомительных соседей. Он ворчал и даже несколько раз стучал в стенку купе. Однако шум не стихал, а деваться было некуда – у Ленина даже не было возможности выйти из вагона и размять ноги. Именно в эту ночь в Зингене он начал сочинять свои знаменитые впоследствии правила поведения в поезде. Первое правило гласило, что определенные часы, отведенные на сон, суть часть коммунистической дисциплины. Таким образом, сон переставал быть частным делом того или иного товарища, он становился партийной обязанностью каждого большевика. Кроме того, Ленин сделал попытку отселить Равич в другой конец вагона. Однако вопиющая несправедливость этого решения была очевидна всем, так как больше всего шума производил Радек. Итак, Равич была спасена, а Ленину ничего не оставалось, как вернуться в свое купе и поплотнее притворить за собой дверь. По мере того как бутерброды постепенно заканчивались, соседи перешли на шепот, а хохот сменился сдавленным смехом.

Кроме того, они курили! Ленин с самого начала запретил курение в купе и коридоре вагона, а поскольку возможность на минутку выскочить на перрон и сделать пару затяжек была совершенно исключена, единственным местом для курения оказался туалет на “русской” половине вагона (второй туалет остался на немецкой территории). Очень скоро в туалет выстроилась длиннющая очередь, причем тем пассажирам, которые намеревались использовать туалет по его первоначальному назначению, приходилось занимать места за толпой курильщиков. Решение Ленина (которое Радек назвал “примером организационной партийной работы”) состояло в том, чтобы выдавать билеты в туалет: курильщикам вручались билеты “второго класса”, а некурящие получали билеты “первого класса”, дававшие приоритет на посещение туалета. В результате шумная очередь под дверью ленинского купе быстро рассосалась, однако Радек и компания продолжали громогласно обсуждать сравнительную ценность, с философской точки зрения, двух типов физического императива^5.

Поспать так никому и не удалось. Наутро все сидели с красными глазами, разбитые, раздраженные и с отвратительным вкусом во рту. Когда в пять часов утра раздался свисток локомотива, а шипение выпускаемого пара заглушило песню скворцов, все испытали облегчение.

В это второе утро путешествия, во вторник 10 апреля (28 марта по русскому календарю), поезд шел вверх по долине Неккара, между Шварцвальдом и Швабскими Альпами. Миновали готический городок Ротвайль и древний замок Хоэнберг в Хорбе… Пассажиры дремали. Тихие холмы настраивали на покой. Лишь время от времени глаз развлекался зрелищем очередной игрушечной деревушки с непременной маленькой церковью, увенчанной куполом-луковкой.

Поражало почти полное отсутствие людей; поля лежали в запустении, а мужчин трудоспособного возраста, которые могли бы их обработать, и вовсе не было видно. Редкие прохожие выглядели изможденными и передвигались очень медленно. Когда поезд замедлял ход, крестьяне провожали взглядом пассажиров, жевавших у окна свои бутерброды, но значение этих голодных взглядов русские поняли только потом, когда узнали, что белого хлеба в Германии практически не видели с самого 1914 года^6. Немецкая пресса предусмотрительно оповестила население о том, кто именно едет в поезде (у Берлина появилась, наконец, возможность выказать доброжелательность), но враждебность местных жителей объяснялась именно тем, что проезжающие были сыты, – а не тем, что они были социалисты или русские.

В немецких пейзажах для пассажиров было мало интересного: они их хорошо знали по поездкам на конференции довоенного времени. Знакомы были и станции: Тутлинген, Херренберг, затем Штутгарт. Даже Ленин уже не стоял у окна, пока другие спали или болтали друг с другом в очереди курильщиков. Все пытались подавить тягостное впечатление от зрелища истощенной Германии, которую они привыкли видеть великой и процветающей державой, вдохновляющим образцом для всех других стран.

В городах мужчин тоже почти не было. На некоторых станциях люди на перроне грозили пассажирам в окнах вагона кулаками и разворачивали перед ними газеты с карикатурами на свергнутого царя. Елена Усиевич вспоминала впоследствии, что полиция пыталась отогнать зевак от поезда, но образ голодных злых призраков преследовал ее еще много лет^7. Более восторженные члены русской группы предпочитали видеть в гневе немцев доказательство того, что Германия и сама стоит накануне революции, – и на просторах Баден-Вюртемберга вновь и вновь звучала “Марсельеза”, пока немецкие офицеры охраны не указали Платтену на неуместность исполнения на территории Германии гимна враждебной державы. Певцам ничего не оставалось, как опять впасть в дрему.

В середине дня вдруг появилась возможность развлечься. Началось с того, что Платтена вызвали в немецкую часть вагона: ротмистр фон дер Планиц желал знать, согласится ли Ленин принять нового пассажира – Вильгельма Янсона, который, оказывается, уже находился в поезде. От плана внедрить его в группу русских (“в качестве представителя немецких профсоюзов”) в самом начале поездки, в Готтмадингене, немцам пришлось отказаться, однако они все же посадили Янсона в вагон в Карлсруэ в надежде, что Ленин даст согласие.

Но сначала нужно было куда-то спрятать Радека. Будучи австрийским подданным, он вряд ли мог сойти за русского эмигранта, мирно возвращающегося в Петроград. Недоброжелательный наблюдатель мог бы указать, что Радек – военнообязанный и вообще-то должен в настоящую минуту находиться на фронте. Кроме того, сразу несколько деятелей немецкого профсоюзного движения очень хотели бы задать Радеку пару вопросов по поводу его довоенных делишек: речь шла о краже личных вещей товарищей (несколько книг, чье-то пальто и какая-то шляпа), а также о присвоении денег из партийной кассы. Чтобы Радек не попался Янсону на глаза, его спрятали в багажном отделении, выдав ему для развлечения кипу газет и наказав сидеть тихо. Только после этого Ленин передал через Платтена свой официальный ответ на товарищеский запрос Янсона:

Скажите ему, что, если он проникнет на нашу половину вагона, мы его поколотим^8.

Пусть ленинский вагон не был особенно комфортабельным, но во всяком случае в нем хватало места. Другие революционеры, которые в настоящий момент добирались в Петербург из своей сибирской ссылки, и мечтать не могли о таких сиденьях, как в немецком третьем классе. После того как петроградский Совет разрешил солдатам пользоваться гражданским транспортом, каждое путешествие по железной дороге в России превратилось в нескончаемую битву за места. Поезда были забиты мужчинами в серых шинелях – солдаты ехали на фронт, в отпуск или из отпуска, были среди них и небольшие группы дезертиров^9. Самые отчаянные пассажиры гроздьями висели снаружи, уцепившись за двери. Колесные рессоры протестующе скрипели под весом перегруженных вагонов. Британский дипломат с купейным билетом до Баку, прибыв к поезду на вокзале в Петрограде, обнаружил, что все места в его купе заняты солдатами и матросами.

Начальник вокзала <…> сказал, что попытка выдворить их вон может кончиться кровопролитием, – сообщал генерал Нокс в Лондон. – Пришлось отказаться от идеи ехать в тот вечер.

В некоторых городах стало совершенно невозможно пользоваться трамваями, поскольку все они тоже были набиты пассажирами в солдатских шинелях, не собиравшимися платить за проезд^10.

Но политических ссыльных в России не пугали все эти неудобства, они ехали и ехали. Среди первых в Петроград вернулись два видных большевика: многолетний помощник Ленина Лев Каменев и Иосиф Сталин; оба они прибыли в столицу 12 / 25 марта. Но первая настоящая звезда явилась в Петербург чуть позже, 18 / 31 марта. Этому человеку предстояло сыграть ведущую роль в революции. Как и Ленина, его ожидали в Петербурге с величайшим благоговением; как и Ленин, он провел свое путешествие в напряженных размышлениях.

Грузин Ираклий Церетели обладал манерами князя и вкусами поэта. Тридцатишестилетний красавец, в пышных усах которого почти не было седины, он словно сошел с портрета работы Пиросмани: знаменитому грузинскому примитивисту наверняка понравились бы его пепельное лицо и бархатные, словно у лани, темные глаза. Он совсем не был похож на рябого Сталина с его волчьим оскалом.

Церетели происходил из привилегированного класса, но с ранней юности со всей своей энергией и темпераментом отдался делу революции. В 1907 году Церетели стал депутатом Думы, однако после ее разгона в том же году был осужден на несколько лет тюрьмы и длительную ссылку, в результате чего его моральный авторитет в стане левых был необычайно высок. В отличие от Ленина, Церетели всю свою жизнь провел в пределах Российской империи. В 1917 году, когда началась революция, он жил на поселении под Иркутском. Географически он в этот момент находился вдвое дальше от Петрограда, чем Ленин, и это с самого начала во многом определило реакцию Церетели на революционный кризис.

Известие о Февральской революции достигло Иркутска на одном из последних почтовых поездов царского времени^11 Заголовок в газете, которую 2 / 15 марта кто-то беззаботно оставил на столе в губернском управлении, вызвал в городе целую бурю. Солдаты местного гарнизона почти сразу перешли на сторону революции, и старый режим в Иркутске прекратил свое существование. Созданный тут же местный комитет самоуправления, в который вошел и Церетели, немедленно арестовал губернатора, выпустил заключенных из городской тюрьмы и провозгласил наступление эры свободы в Иркутске.

Несколько дней в городе царила ничем не сдерживаемая эйфория, тем более что никакого сопротивления революции никто не оказывал. Однако даже в далеком Иркутске, почти за 5000 километров от фронта, революционеры вынуждены были считаться с тем, что война продолжается. Как бывший член Думы и прагматик, Церетели был убежден, что Россия не может просто бросить поле боя. Как и Чхеидзе и другие члены петроградского Исполкома, Церетели боялся прусской агрессии так же сильно, как желал скорейшего мира.

Революция должна найти в себе силы закончить ее [войну] так, – писал он, – чтобы не поступиться идеей свободы и спасти страну. В противном случае она сама должна была стать жертвой внешнего врага и внутренней контрреволюции^12.

Случай проверить эту теорию представился очень скоро. Иркутск был важнейшим перевалочным центром на Транссибирской магистрали. Пули и винтовки, муку и сталь, каучук и взрывчатые вещества – все это везли через Иркутск из Владивостока. Церетели вовсе не был ястребом, он еще с 1914 года выступал против военных кредитов правительству. Но теперь, в одно прекрасное утро революционного марта, к нему обратились иркутские железнодорожники с вопросом о том, как им теперь поступать с военными грузами. Разрешить их транспортировку означало бы поддержать войну, но Церетели не мог обречь на верную гибель русских солдат – возможно, сыновей иркутских матерей, – оставив их без оружия и боеприпасов. Не мог – даже ради общеевропейского мира^13.

Этот момент Церетели впоследствии вспоминал как психологически переломный^14. Мучительно трудно было совместить теорию марксизма и практику управления. Через десять дней подобного напряжения нервы Церетели не выдержали. Садясь в поезд до Петрограда, он надеялся за время долгой поездки прийти в себя.

Его путешествие оказалось более коротким, чем у Ленина, но оно не было таким же гладким и спокойным. Ленин и его спутники были ограждены от любых контактов с немецким населением, в то время как Церетели и других политических ссыльных, ехавших на том же поезде, то и дело дергали с места и просили выступить с речью перед местными жителями, толпы которых собирались на каждой станции. Сам Церетели, от переутомления начавший кашлять кровью, мог только слушать, но публика, перед которой выступали его товарищи, была возбуждена, полна энтузиазма и смутных идей. “Было впечатление, что народ искал вождей”, – вспоминал Церетели^15.

Престиж Петроградского совета здесь, в провинции, был необычайно высок и далеко превосходил авторитет Временного правительства, но никто не понимал, каким образом эти две институции планируют поделить между собой власть. Церетели казалось, что он это понимает, и он считал, что обязан объяснить это и другим – причем с учетом политической неискушенности аудитории. Из его подробных заметок видно, что он считал революцию буржуазной, рассматривал ее как первую стадию длительного процесса и был убежден, что рабочие должны признать Временное правительство. По мысли Церетели, петроградский Совет, как и все советы, возникшие в городах провинции, призван быть

не органом, который борется за власть с правительством, а центром сплочения и политического просвещения трудящихся классов, гарантией того, что эти классы сохранят свое влияние на ход революции^1^6.

Сформулировав эту мысль, он взялся за газеты. Чем ближе поезд подходил к столице, тем больше вырастала темная тень войны. Из газет можно было понять, что положение Временного правительства становится все более трудным. У его буржуазных лидеров были серьезные разногласия в том, что касалось обязательств России перед союзниками, но все они, кажется, были уверены, что народ, освобожденный революцией, найдет в себе достаточно свежей энергии, чтобы воевать до победы. Даже “Известия” держались в целом патриотического направления. В одном из свежих выпусков был напечатан манифест Совета от 14 / 27 марта; некоторые пассажи этого документа наполняли сердце Церетели гордостью.

Мы будем стойко защищать нашу свободу, – читал он, – от всяких реакционных посягательств как изнутри, так и извне. Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой^17.

В следующем выпуске газета сообщала о демонстрации Семеновского резервного батальона, который в парадной форме и с военным оркестром явился к Таврическому дворцу, чтобы заявить свои требования. “Война до победного конца!” – было начертано на красных полотнищах, “Да здравствует свободная Россия!” и “За свободу и победу над Вильгельмом!”. Этот репортаж мало что говорил о настроениях более широких кругов общественности, но к моменту, когда поезд подходил к петроградскому перрону, Церетели был уже искренне убежден, что солдаты в целом категорически против любого постыдного и поспешного мира.

Ленин также использовал свое путешествие для того, чтобы еще раз уточнить некоторые идеи. Он непрерывно работал, делая заметки в линованном блокноте или приглашая к себе в купе кого-нибудь из доверенных спутников для обсуждения того или иного вопроса^18. Его стратегическая догма диктовала, что ведущую роль в революции будет играть Европа, а Россия с ее отсталым крестьянским населением обречена плестись в хвосте^19. Однако, размышляя о будущем революции, он не имел возможности оценить степень готовности немецких товарищей к восстанию.

Непосредственно соприкоснуться с местным населением ему удалось лишь однажды, да и то случайно. Ранним вечером 28 марта / 10 апреля поезд сделал остановку во Франкфурте. Так как “русский” вагон мог привлечь к себе ненужное внимание (в утренний час пик на вокзале было особенно многолюдно), то его отогнали на отдаленный запасной путь, а немецкие стражи вместе с Платтеном снова ушли на ночь в город – повидаться с друзьями, выпить пива, да и просто размять кости. Именно в тот момент, когда никакой охраны не было, в одинокий вагон через незапертые двери вломилась группа немецких солдат. “В каждой руке у них было по бутылке пива, – вспоминал Радек, – и они набросились на нас с небывалым рвением, желая немедленно узнать, будет ли заключен мир и когда”.

Немецкие власти не хотели, чтобы столь возмутительное общение повторилось. Русские несколько выбились из расписания во Франкфурте, так что на следующее утро в Галле, чтобы пропустить поезд Ленина, пришлось задержать личный поезд самого кронпринца^20. Прибыв в Берлин 29 марта / 11 апреля, ленинский поезд все еще сильно опаздывал, и когда вагон вновь отогнали на ночь на дальние пути, охране пришлось позабыть и о пиве, и о развлечениях в городе (хотя несколько тарелок с тефтелями и другими закусками немцы все же раздобыли). Даже Платтену было запрещено покидать поезд без сопровождения. Насколько смог разглядеть Радек, на перроне были одни шпионы^21.

Двадцать часов они просидели взаперти в Берлине, и никто не знает точно, чем путники занимались все это время. Позднейшие домыслы о том, что в эти часы Ленин якобы встретился с представителями германского Министерства иностранных дел^22, не подкрепляются никакими фактами. Задержка объяснялась тем, что путешественники опоздали на паром, уходивший в Швецию в среду. И когда они прибыли в Берлин, выбор был такой: либо ожидать здесь, либо сразу отправляться на балтийское побережье. Однако порт Засниц, откуда паромы в Швецию отправлялись ежедневно после полудня, немцы сочли недостаточно безопасным местом для ожидания: городок находился на острове Рюген – в стратегически важной, но малонаселенной лесистой местности. Меловые скалы Рюгена были изрезаны множеством бухт, удобных для тайной высадки, и укромными пещерами. В определенный момент чиновники дипломатического ведомства даже сняли там “запирающуюся комнату”, в которой русские могли бы переночевать, но Берлин все же казался более надежным^23, да и следить за путешественниками здесь было легче. Итак, пока русские в Берлине жевали свои унылые тефтели, “запирающаяся комната” в Заснице была отменена, и министерские клерки отправились закупать три десятка билетов на завтрашний паром.

До Засница было пять часов неторопливого железнодорожного хода, и 12 апреля группа прибыла в порт. Если бы Ленин хоть на секунду оторвался по дороге от своего блокнота, который он безостановочно заполнял ровными строчками, и выглянул в окно, он увидел бы плоскую равнину цвета хаки, только что освободившуюся от зимних снегов, и северный лес, в котором дубы и клены Южной Германии уступили место березам. День теперь был более бледным, свет – холодновато-серым, а лужи в колеях мокрой дороги отражали набухшее дождем небо. Видны были вороны, такие же, как в России, и первые стаи вернувшихся с юга журавлей – они бродили по раскисшим полям, жадно выклевывая что-то во влажной земле. Крестьянские дворы и деревни так же пустовали, как и на юге; и лошади, и хозяева были на фронте.

Вид настраивал на меланхолический лад, но времени на меланхолию уже не оставалось – поезд приближался к Штральзунду, старому ганзейскому городу на Балтике. Крики чаек были знаком того, что путешественники добрались, наконец, до моря, хотя Штральзунд был не последней их остановкой на немецкой территории. Моста через пролив Штрелазунд, отделяющий Рюген от материка, в те времена еще не было, поэтому вагон погрузили на паром, а на острове по местной одноколейной дороге потихоньку дотащили до Засница.

На день позже, чем предполагалось, группа русских эмигрантов во главе с Лениным взошла на борт парохода “Королева Виктория”, чтобы уже через четыре часа оказаться в Швеции. Их игра с врагом стоила свеч. Лесистые мысы Рюгена, походившие на лапы гигантской амфибии, запустившей когти в Балтику, постепенно терялись вдали. Большинство из этих людей никогда больше не увидит Германию.

С точки зрения союзников России, более неподходящий момент для революции трудно было выбрать. В дни, когда Ленин покидал Цюрих, главной новостью стало вступление в войну Соединенных Штатов. Париж и Лондон завершали подготовку к весеннему наступлению на реке Эна в Северной Франции. Командующий операцией французский генерал Нивель убедил англичан в том, что именно эта кампания победоносно завершит войну.

Британская Третья армия начала свою часть операции 9 апреля, как раз тогда, когда товарищи Ленина собрались на прощальный обед в кафе “Церингерхоф”. В момент, когда ленинский поезд двигался на север в сторону Штутгарта, французские части атаковали немецкие наблюдательные посты в Сен-Кантене. Тайные агенты во Фландрии и в бассейне Рейна внимательно наблюдали за всеми поездами, однако их интересовали в первую очередь перемещения солдат и вооружений, а не какие-то русские эмигранты. К чести британской разведки нужно сказать, что отъезд ленинской группы был все же замечен – о нем сообщил бернский агент SW5. При этом, по словам агента, выехавшие революционеры “составляли меньшинство среди русских в Швейцарии” и “были носителями фанатичных и узких взглядов”.

По моему личному мнению, – доносил агент, – эти люди были бы абсолютно безвредны, если бы другим русским тоже разрешили вернуться, что, к сожалению, не так^24.

Несколько британских агентов были более отчетливы в формулировках; они нисколько не сомневались в том, что Ленин опасен при любых обстоятельствах. Если вспомнить о том, с какой готовностью такие же офицеры согласились принять участие в убийстве Распутина, остается только удивляться, что ни один из этих проницательных агентов не выхватил свой служебный “уэбли” и не последовал рекомендации, которую шеф шпионов “R” у Сомерсета Моэма (на самом деле “К”) дает в похожей ситуации одному из своих агентов:

Пристрелите его и, черт возьми, сделайте это побыстрее!25

В целом надо сказать, что в тогдашней переписке как британских дипломатов, так и разведчиков бросается в глаза их нежелание признать окончательность (и тем более легитимность) Февральской революции. Это отрицание иногда выглядело как фарс. В конце марта, когда Троцкий сделал попытку морем вернуться в Россию из Нью-Йорка, он был задержан каким-то британским офицером во время остановки в порту Галифакс в канадской провинции Новая Шотландия. “Для этого человека русская революция не существовала”, – вспоминал позднее Троцкий. Его вместе с пятью его спутниками доставили в лагерь для немецких военнопленных в Амхерсте и, по словам Троцкого,

подвергли в конторе лагеря обыску, какого мне не приходилось переживать даже при заключении в Петропавловскую крепость.

Раздев догола в присутствии других, каждого задержанного обыскали, допросили, а затем заперли в камерах на неопределенное время^26. Так местные власти отреагировали на сообщение британского агента в Нью-Йорке, передавшего в Лондон (ошибочную) информацию о том, что Троцкий, “выдающий себя за русского социалиста”, на самом деле немец^27.

Путешествие Ленина вызвало у британцев сходное замешательство. В Петрограде Бьюкенен обсудил “пломбированный вагон” с Павлом Милюковым, и министр иностранных дел выразил мнение, что, согласившись на немецкую помощь, Ленин безнадежно скомпрометировал себя в глазах всех русских. Эти слова не вполне удовлетворили Бьюкенена, но он ничего больше не мог сделать, не нарушив свои собственные правила дипломатического этикета. Английский посланник в Стокгольме, сэр Эсме Ховард, был настроен более реалистически, в частности, потому, что в его посольство обращалось много русских эмигрантов и он наслышался самых разных историй. Ховард был бы рад каким-нибудь образом остановить Ленина, в идеале – еще до того момента, как этот тип ступит на шведскую землю.

Наиболее остроумное предложение сделал Александр Кескюла, который надеялся, что англичане окажут помощь его любимой свободной Эстонии. В одном частном разговоре Кескюла высказал мысль о том, что Ленина можно было бы задержать под предлогом карантина. Ведь группа большевиков въезжала из Германии, а там, согласно шведской прессе, недавно было отмечено 32 тысячи случаев оспы^28. Идея казалась заманчивой, но никто не был уверен в том, что столь грубое вмешательство не испортит дела еще больше.

Пока союзники тайно взвешивали все pro и contra, кайзеровская Германия с тем же напряжением сил помогала Ленину. Как выяснилось, никто из членов его группы не озаботился тем, чтобы запросить у шведов транзитные визы. И вновь всё устроили немцы. Еще 10 апреля, когда поезд Ленина шел на северо-восток через германскую землю Гессен, между Министерством иностранных дел и Стокгольмом происходил напряженный обмен телеграммами. Лишь поздним вечером, когда лампы на канцелярских столах были потушены, а усталые чиновники отерли пот со лба, в Берлине было получено разрешение от шведов на транзит русских эмигрантов. Это был трудный день, и в течение нескольких часов казалось, что в план транспортировки Ленина в Россию в последнюю минуту потребуется внести серьезные коррективы. Одна из служебных записок от 12 апреля допускала, что если Швеция откажется пропустить русских,

то главное командование германской армии должно быть готово к тому, чтобы переправить эту группу в Россию непосредственно через немецкие фронтовые линии^29.

Морская болезнь стала для всех неожиданностью. По словам Радека и Платтена, лишь немногие члены группы смогли избежать недомогания, в том числе Ленин, Зиновьев и сам Радек. Когда паром отошел от Засница, эти трое оставались на палубе. Чтобы отвлечься от холода, они пели песни, включая ленинскую любимую “Нас венчали не в церкви…”. Радек развлекал товарищей непрерывной болтовней – этот талант ему никогда не отказывал. Но истории о том, что Ленин и его товарищи якобы всю дорогу через Балтику провели на палубе, – чистая фантазия^30. Море было неспокойно (хотя самые тяжелые штормы окончились неделей раньше), от холода не было спасения. Каким бы тесным и неуютным ни казался пассажирский салон (к тому же окутанный, вне всякого сомнения, сизыми клубами русского папиросного дыма), он оставался единственным местом на пароме, где можно было укрыться от ветра.

Ленин смирился с еще несколькими часами сидения на одном месте; в конце концов, это почти последний этап пути. Он, однако, вздрогнул, когда судовой репродуктор вдруг ожил и хрипло произнес его настоящую фамилию. Еще в Заснице, садясь на паром, русские заполнили обычные бумаги для пассажиров. Большинство эмигрантов, по указанию Ленина, указали вымышленные имена, чтобы сохранить конспирацию, которую они установили еще в Цюрихе. Теперь же кто-то хотел знать, есть ли на борту некий Ульянов, и каждый нерв в теле Ленина напрягся, словно у зверя, загнанного в угол. Может быть, это шведы хотят его здесь арестовать? А может быть, на пароме есть британский агент?

Мгновение он соображал, как бы уйти от судьбы, которая явно его настигала, но потом с тяжелым сердцем поплелся на капитанский мостик. Ленин ожидал ареста или даже смерти – но это было всего лишь сообщение от Якуба Фюрстенберга! Друг и верный помощник Ленина желал их встретить, но вчера напрасно прождал группу в Треллеборге. Деловитый как всегда, Фюрстенберг хотел спланировать свое время наверняка и, не желая зря потратить еще одну ночь, отправил радиограмму на паром^31.

От облегчения Ленин чуть не расхохотался, и до самого Треллеборга настроение у него было отличное. Фюрстенберг организовал на причале небольшой торжественный прием (увы, более скромный, чем тот, что он подготовил накануне). С парома заметили даже несколько красных флагов. Согласно первоначальному плану, в церемонии должен был участвовать левый депутат риксдага Фредрик Стрём, но дела задержали его в столице. Зато присутствовали, помимо самого Фюрстенберга, бургомистр Треллеборга и молодой социалист Отто Гримлунд. Ждать паром на ледяном ветру было непросто, и Гримлунд вспоминал, как поднялось настроение у шведов, когда они наконец различили на палубе “Королевы Виктории” “статную фигуру Платтена”32, окруженного русскими товарищами с бледными помятыми лицами. Некоторые из них еще не вполне оправились от морской болезни. Пока русские хлопотали со своим багажом, бургомистр произнес краткую речь. На всю церемонию ушло не более пятнадцати минут. Потом пассажиров проводили к очередному поезду, и под хлопанье флагов в мерцающем свете вокзальных фонарей они тронулись дальше.

Следующим пунктом назначения был Мальмё и его восхитительный отель “Савой”. Ближайшая к вокзалу гостиница оказалась при этом лучшей в городе. Там Фюрстенберг, всегда склонный к театральным эффектам, организовал гастрономическую интермедию в декорациях ярко освещенного обеденного зала в стиле модерн. Официанты “Савоя”, знаменитые своей вышколенностью, выстроились у шведского стола, ломившегося от закусок. После трех дней и ночей в третьем классе усталые и укачавшиеся русские путешественники вдруг оказались на настоящем пиру: лососина, ветчина, копченая лосятина под клюквенным соусом, маринованные огурцы, судак, сыр, сметана, горы красной и черной икры, чудесный ржаной хлеб)… Меньше чем за четверть часа всё было сметено. Один только Ленин не обратил никакого внимания на еду: с самого момента прибытия в Треллеборг он непрерывно пытал Фюрстенберга о новостях и никак не мог утолить свое любопытство, а уж тем более поесть.

Этот допрос часами продолжался и в ночном поезде из Мальмё в Стокгольм. Гримлунд, деливший купе с Лениным и Фюрстенбергом, сохранил воспоминания об этих разговорах. Вождь большевиков, вспоминал он, интересовался буквально всем. В Швеции только что был отправлен в отставку премьер Яльмар Хаммаршёльд – отчасти в наказание за то, что он строго соблюдал правила торговой блокады. Его преемник был еще более консервативным; но за стенами верхней палаты парламента и невзирая на лишения военного времени, триумф русской революции породил в Швеции какую-то новую атмосферу надежды. Скоро и Фюрстенберг, и Ленин сошлись на том, что больше всего выиграет от этого Яльмар Брантинг – социалист, патриот и один из самых проницательных политиков Швеции^33. Проблема была в том, что Брантинг вряд ли поддержит большевиков, когда дело дойдет до настоящей драки. Будучи депутатом риксдага, он всегда будет под подозрением (предположил бы тут какой-нибудь немецкий агент), что он не социалист, а просто замаскированный буржуа. К тому же Брантинг богат, любит хорошее шампанское и вообще живет на широкую ногу^34.

Ленин жадно слушал. Он восхищался Брантингом, который когда-то помог ему уйти от царской полиции. В то же время для него было жизненно важно составить мнение о шведских левых в целом. Он знал, что интернационалистов считают не патриотами, они постоянно подвергаются нападкам, а друг Ленина Цет Хёглунд сейчас сидит в тюрьме. Фредрика Стрёма, как и других циммервальдских левых, теперь не подпускали к социал-демократической фракции в шведском парламенте, которую возглавлял Брантинг.

Ленин хотел знать, что теперь намереваются делать его соратники, и он засыпал Фюрстенберга вопросами о профсоюзах и их ресурсах. Есть ли в них молодежные движения и кто ими руководит? Что изменилось за последние два месяца? Почему эти люди, его добрые друзья, не в состоянии понять, что революция должна взять в руки оружие?

Примерно через час после начала разговора Гримлунд, журналист по профессии, больше не мог удержаться: он взял блокнот и начал записывать. Ленин как раз обрисовывал план действий для будущего Заграничного бюро большевиков, которое обоснуется в Стокгольме, однако, заметив карандаш в руках Гримлунда, разглядел в молодом человеке потенциального нового ученика. И пока поезд шел на север сквозь шведскую ночь, Ленин дал Гримлунду мастер-класс по предмету “политика”. Гримлунд вспоминал:

Ленину необязательно нужна большая аудитория, о своих идеях он готов говорить с каждым.

Не выказывая ни малейших признаков усталости, Ленин развивал тезисы, о которых он непрерывно размышлял от самого Цюриха. Между соображениями Церетели, которые тот обдумывал неделю назад на пути из Сибири в Петербург, и нынешней программой Ленина лежала пропасть. Ленин видел в Совете не орган просвещения рабочих в рамках Временного правительства, а будущего хозяина революции. Любое сотрудничество с буржуазией (а тем более с гнидой Керенским) было совершенно исключено. Власть должна перейти к советам рабочих депутатов.

На тактику, которую Церетели называл тогда “революционным оборончеством”, у Ленина просто не было времени. Народ, вместо того чтобы идти на немцев с примкнутыми штыками, должен был обратить эти штыки на класс угнетателей. В войне виноваты империалисты, и они должны заплатить за это. В качестве первого шага самое разумное – требовать немедленного мира. Мир, хлеб и земля крестьянам^35.

В ушах Гримлунда этот лозунг звучал как музыка, как подтверждение великих надежд, порожденных российским Февралем. Если бы их в этот момент подслушал какой-нибудь немецкий шпион, ему бы эти идеи чрезвычайно понравились. Но впереди был еще долгий путь.

Глава 7. Безвластие

Один государственный деятель, если не ошибаемся Бисмарк, сказал: принять “в принципе” на языке дипломатов означает отвергнуть на деле.

В. И. Ленин

Вначале 1917 года произошел ряд стремительных, решающих событий. От Берлина и Вены до Парижа, от Лондона до Вашингтона – везде секретари внешнеполитических ведомств работали в поте лица. В конце концов, всего за одну головокружительную неделю в Петрограде была сметена трехсотлетняя самодержавная монархия Романовых. Однако некоторые мероприятия все же были слишком торжественными, чтобы их можно было торопить, и даже на их фоне выделялась одна важная церемония: 23 марта / 5 апреля 1917 года Петроград хоронил жертв революции.

Каков бы ни был их конец – от полицейской пули, в случайной уличной перестрелке или в результате другого инцидента с оружием, каких было множество в эти дни, – все они теперь был причислены к лику мучеников святого дела. Официальное число погибших составляло 1382 человека, 869 из них – солдаты^1. Значение их смерти далеко выходило за пределы злободневной политической повестки. Ничто из того, что сулили политики, и тем более никакие слова на бумаге не могли перевесить для жителей Петрограда ту скорбь и тот ужас, которые вселяла невозвратность жертв. Эти похороны имели такое значение, что на их подготовку потребовалось около месяца.

Сначала погребение думали совершить непосредственно на Дворцовой площади. В этом плане была определенная поэзия – поскольку именно на этой площади разыгрались события Кровавого воскресенья 1905 года.

Некоторые энтузиасты из числа горожан уже начали было копать могилы, – сообщал в Лондон Фрэнк Линдли, – однако промерзшая почва и множество водопроводных и газовых труб и электрических кабелей, на которые тут же наткнулись копавшие, заставили их изменить план^2.

Согласно другой версии, в дело вмешался Максим Горький: его уважение к культурному наследию было не менее широко известно, чем его же презрение к люмпен-пролетариату. Тем временем, сообщал Линдли, князь Львов и его либеральные коллеги-министры надеялись, что траурную церемонию в конце концов вообще отменят: они опасались новой вспышки беспорядков в городе, который все еще жил без полиции. Споры и проволочки так затянулись, что многие жители успели самостоятельно похоронить своих погибших близких.

В конце концов выбор остановили на обширном открытом пространстве у Павловских казарм. Сто лет назад это место использовалось как парадный плац для гвардейских учений и смотров, и название Марсово поле сохранилось до сих пор. В последние годы здесь планировали построить постоянную резиденцию Думы, но до начала Первой мировой войны строительство так и не было начато. Теперь это был огромный пустырь (горожане окрестили его “петербургской Сахарой”), один из последних больших свободных участков в центре Петербурга, и он как нельзя лучше подходил для масштабной траурной церемонии. Окна британского посольства, часть которых выходила на Марсово поле, дали сотрудникам дипломатической миссии возможность полюбоваться грандиозным зрелищем.

Жители города сами стали распорядителями похорон. Петросовет помог с организацией, опубликовав в “Известиях” порядок и расписание процессии. Но писать лозунги, утешать близких, нести гробы – все это делал сам народ. У каждой фабрики и каждого района было в этом шествии свое место, каждый гроб был покрыт красным флагом. Вместо тел тех погибших, кто уже был похоронен родственниками, в процессии несли деревянные таблички, причем столь же торжественно и благоговейно, как если бы это были настоящие гробы.

Привычный шум города затих, и небо наконец очистилось от фабричного дыма. В процессии шли 900 000 человек, ритм их поступи слегка заглушался тяжелой зимней одеждой толпы. Они пели революционные песни, торжественные, но совершенно светские, и, хотя никаких дирижеров не было, хор звучал более или менее стройно. Когда гробы один за другим опускали в землю, с другого берега Невы, словно какие-то апокалиптические литавры, грянули пушки Петропавловской крепости. Шесть морских прожекторов освещали церемонию, затянувшуюся до позднего вечера. Гарольд Уильямс отметил в своем репортаже, что “ни один царь никогда не удостаивался подобных похорон”3.

“Это был грандиозный, захватывающий триумф революции и самих создавших ее масс”, – подтверждал Суханов. Троцкий вторил:

На похороны пришли все <…>. Рядом с рабочими, солдатами, мелким городским людом тут были студенты, министры, послы, солидные буржуа, журналисты, ораторы, вожди всех партий^4.

Сэр Джон Хэнбери-Уильямс в своей депеше в Лондон (которую он, кажется, писал, скрипя зубами) попытался также проявить некоторую душевную щедрость: событие, писал он, “которого многие ожидали со страхом, вылилось в триумф русской демократии и воодушевило всех ее друзей”. Однако в своем частном дневнике сэр Джон дал волю раздражению: бесконечное заунывное повторение “Марсельезы” (русское название которой он передает как Marsiliuza) было столь невыносимым, что едва погребенным покойникам впору было снова восстать из могил и взмолиться о покое – “к вящему удовольствию нашего посольства, находящегося совсем рядом”5.

Этим русским скорбящим с английской точки зрения решительно недоставало утонченности. Мэриэл Бьюкенен, которая никогда не была особенным другом революционеров, вспоминает, что мокрая от дождя толпа представляла собой

бесформенную колышущуюся массу женщин, детей, рабочих и солдат, из которой вкривь и вкось торчали красные флаги; все они пели “Марсельезу” – фальшиво и не в такт^6.

Грубые и сильные эмоции на лицах участников процессии заставляли нервничать сторонних наблюдателей. Эти люди осознавали свою силу – ритм их поступи звучал словно реквием старому миру, – но никто не знал, куда идти дальше. Разделение происходило по всем линиям сразу.

Особенностью этих похорон было отсутствие какого-либо религиозного обряда, что объяснялось решительно антирелигиозными настроениями социал-демократов, – замечает Линдли, – и это вызвало резкую критику со стороны более широких кругов общественности^7.

Палеолог не соглашался видеть у толпы каких-либо признаков “революционного сознания” или “нового, едва пробудившегося гражданского чувства”:

Искусство драматической мизансцены у русских в крови^8.

Даже Церетели ощущал смутную тревогу. Глубоко сочувствуя народной скорби, он считал похороны последним актом юношеского периода революции, спонтанного и эмоционального. Но теперь наступало время профессиональных вождей^9.

Все вдруг страстно полюбили слушать речи, – вспоминал Нокс. – Возник даже новый глагол – mitingovat’. Спросив у знакомого, что он делает сегодня вечером, вы получали в ответ: “Ya nemnogo mitmguyu”10.

Всем казалось важным разобраться в происходящем; люди почувствовали новую ответственность, гордость за свое новое суверенное и свободное государство. Портье, дворники и лакеи требовали, чтобы их профессии получили новые названия, отражающие их статус свободных граждан. Одним из первых требований, внесенных в приказ Петросовета № 1 по инициативе Петроградского гарнизона, было положение о том, что

вне службы и строя солдаты в своей политической, общегражданской и частной жизни ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане.

Придумать новые обозначения профессий – “товарищ стрелок” вместо “солдат” или “ответственный за уборку улиц” вместо “дворник” – было еще полдела. Гораздо труднее было в момент экономического коллапса и внешней военной угрозы нащупать путь, по которому должна двигаться вперед новая республика. Возможно, именно потому, что реальные проблемы быль столь грозными, люди пытались отвлечься нескончаемым теоретизированием на митингах или разговором о бытовой рутине.

Не считая мира и хлеба, больше всего людям хотелось обновления: покончить наконец со старыми обычаями и привычками, со старой ложью, с властью чужаков в дорогих костюмах. Февральские дни породили надежду на новые, невиданные возможности, и все – от промасленных слесарей Выборгской стороны до крестьян черноземной полосы России – радостно переживали момент самоопределения. И они не ошибались: мир и в самом деле изменился навсегда.

Однако в Петрограде в эти же самые дни были и другие люди – предприниматели и интеллектуалы, полные самых лучших намерений, хотя и далекие от реальной жизни народа; они быстро и энергично взялись за дело. Часть этих людей в течение восьми с лишним месяцев 1917 года будет управлять величайшей революцией в мировой истории, при этом совершая действия и произнося слова, которые и должно совершать и произносить всякое порядочное правительство. На французском языке тогдашней дипломатии они будут обсуждать условия международных договоров и заключать секретные сделки за закрытыми дверями, обмениваться уступками и оттачивать формулировки. По сути дела, ничего другого им и не останется, поскольку этим людям не будет давать спать по ночам призрак новых социальных волнений, даже анархии.

Представители другого фланга русской интеллигенции, уцелевшие остатки левого антимонархического подполья, ежедневно собирались в квартире Матвея Скобелева, у которого по возвращении из Сибири остановился Церетели. Из членов Исполкома пригласили совсем немногих. Суханов (которого Церетели считал “сухим, холодным и желчным”) не относился к числу этих избранных, и уж конечно, здесь не было ни одного большевика. Небольшая группа, в основном состоявшая из меньшевиков и вскоре прозванная “звездной палатой”, к концу марта стала контролировать Исполком^11 Она задавала повестку дня, выдвинула ряд броских лозунгов, но по мере того как огонь революции стихал, Исполком ни в коем случае не хотел позволить буржуазному правительству остаться в стороне от процесса управления. Скованные страхом перед возможными неверными решениями о выборе дальнейшего пути, члены “звездной палаты”, по сути, зависели от доброй воли таких людей, как князь Львов.

Насущные вопросы, как и можно было ожидать, были те же, что до февральских дней, однако царя, на которого можно было бы свалить вину за происходящее, больше не было. Война (или, лучше сказать, вопрос о мире) оставалась главным источником раздоров. Изданный Советом манифест “К народам мира” был великолепен и наделал много шума, однако он никак не решил проблему. Хотя группа Церетели теперь выступала единым фронтом, остаток Исполкома был по-прежнему погружен в разногласия – шла ли речь о продолжении вооруженной борьбы, братании, военной промышленности или деталях предстоящей весенней кампании. Эти бесконечные споры перечеркивали все попытки объединения. И пока Совет пытался договориться с собственной революционной совестью, Временное правительство в своей новой резиденции, Мариинском дворце, обсуждало те же проблемы, хотя и с несколько иной точки зрения.

Поскольку империя находилась на грани распада, министры Временного правительства решили сосредоточиться на вопросе о территориальных приобретениях. 23 марта / 5 апреля, в тот самый день, когда в Петрограде проходили торжественные похороны жертв революции, правительственная газета “Речь” опубликовала интервью Милюкова, приуроченное к заявлению американского президента Вудро Вильсона о вступлении США в войну.

Министр иностранных дел воспользовался этой возможностью, чтобы вновь заявить о своей решимости соблюдать все международные договоренности России. В действительности он имел в виду (хотя и не решился прямо произнести это), что Россия, если она желает и дальше считаться мировой державой со всеми вытекающими отсюда обязательствами, неизбежно должна аннексировать ряд чужих территорий. Милюков говорил о “союзе, который объединил бы украинское население австрийских провинций с населением нашей собственной Украины” – формула, маскировавшая намерение России аннексировать австро-венгерскую Галицию. Но главным призом, конечно, считался жирный кусок Турции. Предстоящую аннексию Константинополя Милюков оправдывал тем, что “турецкая нация, несмотря на пятисотлетнее господство, так и не смогла пустить там глубокие корни”. Турки, вероятно, были бы шокированы тем, что захват проливов Босфор и Дарданеллы Милюков считал чуть ли не домашним делом России, мерой по “защите врат российского дома”.

Милюков никогда не сомневался в своей правоте, когда речь заходила о Турции, и в интервью “Речи” он не пытался скрыть свое нетерпеливое раздражение резолюциями Совета. “Мир без аннексий, – говорил он, – есть не что иное, как формула немцев, которые стремятся выдать ее за интернациональную и социалистическую”12. Согласно комментарию Бьюкенена, Милюков “категорически отказался, пока он остается министром иностранных дел, говорить с союзниками об изменениях в существующих договорах”13. На Церетели заявление Милюкова “произвело впечатление вызова, брошенного всей революционной демократии”14. Однако у Исполкома были связаны руки, так как Милюков (с согласия самого Исполкома) нес полную ответственность за внешнюю политику.

Следующий повод для волнений подал Керенский. Свой отчет о случившемся Бьюкенен составил поздним вечером 8 апреля – в день, когда он вместе со всей англиканской церковью отмечал Пасху. В голове посла все еще крутились детские сказки и пасхальные яйца, и он, вероятно, бессознательно вспоминал Шалтая-Болтая, когда приступил к своему отчету.

Некоторые профсоюзные газеты, – писал Бьюкенен, – опубликовали сегодня заявление министра юстиции [Керенского] о том, что в своем интервью <…> министр иностранных дел [Милюков] говорил якобы от своего собственного имени, а не от лица правительства. Когда министр юстиции позвонил мне сегодня вечером, я спросил его, почему он опубликовал это заявление. Он ответил, что министр иностранных дел выступил, не посоветовавшись со своими коллегами; кроме того, он, Керенский, полагает весьма бестактным со стороны министра внешних сношений, что тот выступает с заявлением, из-за которого правительство оказывается в довольно затруднительном положении^15.

Неприятен был не только сам конфликт в правительстве, но прежде всего ребяческая обидчивость министра. Если дело будет продолжаться в таком же духе, остается мало шансов, что Временное правительство сможет завоевать доверие общественности, не говоря уже о том, чтобы провести согласованные переговоры с союзниками. К тому же левые в Петросовете наверняка вмешаются в конфликт со своими протестами и возражениями. На следующее утро вконец расстроенный Бьюкенен продолжал:

[Временное] правительство лишь тогда будет крепко держать руль, когда поставит на место самозваный Комитет, представляющий экстремистское меньшинство^16.

Церетели, испытывавший схожие опасения, пытался воздействовать на Исполком. Он остается интернационалистом, уверял Церетели, но он хочет, чтобы Совет сотрудничал с буржуазией в качестве партнера, если не союзника, чтобы помочь выработать единую внешнюю политику и выиграть войну. Репутация Церетели как государственного деятеля продолжала расти с самого момента его возвращения из ссылки, и 22 марта / 4 апреля Исполком согласился обратиться к правительству Львова с просьбой сделать ясное заявление о его целях в войне; это заявление могло бы впоследствии стать основой для единой концепции национальной обороны^17.

Суханов был настроен скептически. Он пытался продавить “единую организованную кампанию за мир”, и его целью было разоблачить буржуазных министров и заманить их в ловушку, а не сотрудничать с ними^18. Решения, которые принимаются втайне, за плотно закрытыми дверями дворцов, – разве не такую политику призвана упразднить народная революция?

Суханов продолжал сомневаться и был настороже, но все же присоединился к Церетели в группе переговорщиков от Исполкома. 24 марта / 6 апреля они на черных автомобилях подкатили к Мариинскому дворцу. Князь Львов выступал в роли хозяина и руководителя переговоров; налицо также были все члены кабинета, кроме Керенского. Суханов писал:

Церетели старался быть убедительным для министров и искал близкие им исходные точки.

Тем не менее ни одна из сторон не была склонна к компромиссу, “завязался нудный, тягучий, никчемный разговор”19. Каждый из министров, казалось, прятал в рукаве кинжал. Ходили слухи о масонском заговоре, в который якобы участвовали Керенский и министр финансов, миллионер Михаил Терещенко. Много позже Милюков заявлял, что обнаружил и заговор против себя лично, который якобы совместно замышляли Церетели, князь Львов, Керенский и сэр Джордж Бьюкенен, – этих людей чрезвычайно трудно представить в качестве союзников^20. После напряженного, но вполне джентльменского обмена мнениями члены Исполкома уехали, дав министрам один день на формулирование целей войны.

26 марта / 8 апреля князь Львов вновь пригласил членов Исполкома в Мариинский дворец. Однако резолюция, которую предложил премьер, разочаровала гостей: тон ее показался им помпезным и надменным, а содержание – не вполне ясным.

Защита нашего наследия любой ценой и спасение нашей страны перед лицом вражеского нападения, – гласила резолюция, – составляют первейшую задачу наших воинов, защищающих свободу нации.

Документ настаивал, что свободная Россия не имеет намерения “господствовать над другими нациями или захватывать их национальные владения”, однако министры решили отказаться от предложенной Советом формулы “мир без аннексий и контрибуций”. Вместо этого они говорили об “утверждении прочного мира на основе самоопределения народов” и в то же время обещали (Милюков, вероятно, потратил немало часов, отстаивая это положение), что “обязательства перед нашими союзниками будут полностью соблюдены”21.

Территориальную экспансию в качестве одной из целей войны Совет никак не мог одобрить. Группа Исполкома приготовилась к долгой ночи переговоров. В какой-то момент Терещенко вскочил со своего места и бросил Суханову упрек в том, что тот относится к действующим министрам так же, как к полностью дискредитированному бывшему царю. Взбешенный Терещенко покинул здание дворца, но с наступлением темноты, когда его гнев немного остыл, вернулся за стол переговоров. Еще позднее, уже после полуночи, к телефону вызвали Чхеидзе. Звонила его жена, она была в полном отчаянии: их единственный сын, подросток пятнадцати или шестнадцати лет, тяжело ранил себя в результате неумелого обращения с заряженным револьвером и вряд ли проживет больше часа. Чхеидзе, однако, решил остаться, и, когда он наконец вернулся домой, сын был уже мертв^22. Но переговоры в любом случае кончились ничем, потому что Львов, казалось, решил поддержать Милюкова. Он знал, что Исполком в безвыходном положении.

Руководители Совета, уже готовые сдаться, отправились по домам. Однако на следующее утро Церетели разбудил телефонный звонок: скрипучий голос в трубке принадлежал князю Львову; премьер-министр сообщил, что пакет с исправленным документом уже отослан в Таврический дворец. Группа переговорщиков Исполкома, вновь собравшаяся во дворце, увидела, что во вчерашний текст добавлены пять слов, подчеркнутых красным карандашом, – теперь документ недвусмысленно отвергал “любой насильственный захват чужих территорий”23.

Церетели торжествовал. Он добился того, что в декларации учтена его позиция и что ему удалось наладить новый союз с буржуазным правительством. Он также понимал, что переиграл большую группу крайне левых членов Совета, требовавших немедленного мира. Заботу о том, что именно все эти формулы означают для реальных солдат на реальной передовой, можно было оставить на потом.

Компромисс не помог улучшить репутацию политиков, подписавших документ. Церетели и его друзья сделали всё, что было в их силах, – как марксисты они видели в революции смысл своего существования, – однако Исполком показал свое истинное лицо: это была группа политиков с очень сомнительной легитимностью и весьма недостаточным (в лучшем случае) знанием реальной жизни. Как вспоминал один из участников событий,

резко изменился характер комитета с появлением Церетели. <…> Он спокойно, уверенно и смело вел комитет, который сразу из сборища случайных людей превратился в учреждение, в орган. Но поразительно, как раз в момент, когда комитет организовался <…>, он выпустил из рук руководство массой, которая ушла в сторону от него^24.

27 марта / 9 апреля, то есть в тот день, когда поезд Ленина отходил от цюрихского вокзала, направляясь в сторону Германии, в России было опубликовано одобренное Петросоветом Заявление Временного правительства, разъясняющее позицию руководства страны по вопросу участия России в войне. Внимательные читатели сразу поняли, что обещанный революцией мир, заветное упование множества людей, откладывается на неопределенный срок.

Мой дорогой Нокс, не беспокойтесь, – писал на следующий день британскому генералу благодушный Родзянко. – Россия – большая страна, она может одновременно справиться и с революцией, и с войной^25.

Когда Бьюкенен попросил Львова разъяснить ему формулу “мир без аннексий”, столь дорогую сердцу Петросовета, князь тоже выразил оптимизм:

Если война пойдет в благоприятном для нас направлении, те, кто сегодня называют аннексией оккупацию Константинополя и Галиции, будут считать эту оккупацию актом освобождения от вражеского ига^26.

Именно комментарии такого рода имел в виду Ленин, когда писал:

Обращаться к этому правительству с предложением заключить демократический мир – все равно что обращаться к содержателям публичных домов с проповедью добродетели^27.

Солдаты были тем неприятным обстоятельством, которое сейчас никто не хотел обсуждать. Что бы ни говорил князь Львов, внешнеполитические планы России полностью зависели от армии, но никто не знал точно, что творится в голове у солдат. Части столичного гарнизона не слишком подходили в качестве лакмусовой бумажки, тем не менее большинству граждан ничего не оставалось, как судить по этим частям. В телеграмме от 28 марта / 10 апреля Бьюкенен сообщал в Лондон, что петроградский гарнизон выпустил заявление, составленное совместно офицерами и солдатами; в нем говорится о необходимости продолжать войну, пока вновь обретенная свобода не утвердится:

В заявлении утверждается, что война должна вестись до победного конца, так как в глазах армии мир, даже если благодаря ему Россия будет восстановлена в прежних границах, без договоренности с союзниками был бы постыдным. <…> В резолюции от Комитета требуют, чтобы со всеми конфликтами между рабочими и техническим персоналом на петроградских фабриках было покончено, потому что такие конфликты приносят трудно прогнозируемый вред армии <…> Наконец, чтобы повысить производство оружия, восьмичасовой рабочий день должен быть отменен, работа должна вестись безостановочно, под жестоким давлением. Следует помнить, что армия тоже служит день и ночь^28.

В целом новости казались утешительными. Однако любой человек, побывавший во фронтовой полосе, был бы обеспокоен мрачным настроением в солдатских рядах. Первых инспекторов отправило на фронт Временное правительство. В марте двоим бывшим депутатам Думы, Николаю Янушкевичу и Федору Филоненко, было поручено посетить Северный фронт. Выводы их были в целом положительными:

Настроение недурное, только некоторые старые солдаты просили, нельзя ли похлопотать, чтобы отпустили домой. В общем настроение боевое. Это произвело на нас хорошее впечатление. Общие выводы такие: настроение не пессимистическое, дисциплина держится, но солдаты чего-то ждут (Янушкевич)29.

В других местах инспекторы с тем же удовлетворением наблюдали солдат, выстроенных в парадных порядках и всем своим видом демонстрирующих, что дела идут прекрасно. Однако что на самом деле таилось за официальными улыбками и полковыми молебнами, оставалось загадкой. Главнокомандующий генерал Алексеев, знавший об армии гораздо больше, чем любой политик, жаловался Гучкову на невыносимые условия фронтового быта, на недостаток боеприпасов и нехватку пищи. Никто не мог скрыть того факта, что дисциплина в лучшем случае хромала^30, да и сообщения о всеобщем оптимизме на фронте казались сомнительными. В телеграмме от 1 / 14 апреля британский генерал-квартирмейстер сэр Уильям Робертсон просил Нокса и Хэнбери-Уильямса представить сведения о боеготовности России:

Пришлите основательное мнение, выкиньте из головы чепуху вроде “решимость к победе” или “борьба за свободу” и подобное, имейте в виду, что армия без дисциплины и пристойной эффективности управления есть просто-напросто безначальный сброд^31.

Информация, которую сэр Уильям получил в ответ, по крайней мере от Нокса, были неоднозначной. Атташе было не до петроградского гарнизона: его приводили в ярость бюрократы в руководстве армии.

Главное для них – как можно меньше работать, – рапортовал Нокс в Лондон 18 / 31 марта. – Присутствие Главного штаба закрывается в 17 часов, а Управление артиллерии еще того раньше, в 16 часов. Эти люди как мальчишки. Один из них сказал мне в Думе: “Мы уже триста лет рабы. Дайте же нам пару недель отдохнуть!”32

2 / 15 апреля Нокс писал:

Солдаты в Петрограде, прогнав три четверти своих офицеров, не делают, разумеется, ничего и не соблюдают никакой дисциплины. <…> Правительство, насколько вижу, оставило всякую надежду охранить несчастную армию от политических агитаторов^33.

Нокс несколько приободрился (хотя и не слишком), когда поехал с инспекцией на линию фронта. Конец марта застал британского атташе в расположении гвардейских частей под Петроградом, а в апреле он уже был на передовой Северного фронта. Выводы его были пристрастными, поскольку его главной задачей было продвижение британских интересов, но он говорил (плохо) по-русски и мог кое-как выслушать жалобы солдат. Когда он выступал с публичными лекциями в русских окопах (“В запасе у него была одна-единственная речь, – вспоминает британский ученый и журналист Бернард Пэрс, – которую я вскоре знал наизусть”)34 и показывал карты и фотографии Западного фронта, то часто сталкивался с явным недоверием к англичанам. Он полагал, что справится с этим – достаточно хорошего мужского разговора по душам. Более серьезной проблемой были солдатские истории об офицерах, которых они кого прогнали, кого убили. “Что бы сделали в Англии, – спрашивали солдаты, – если бы офицер перед строем назвал своих солдат скотами и свиными рылами?”35

Было неясно, способен ли хоть кто-то из этих солдат выдержать длительную кампанию. Демонстрации в поддержку войны в Петрограде, возможно, были организованы и оплачены правой прессой, но солдаты на линии фронта были полны скепсиса:

Они заявляют, что те части в Петрограде и других городах России, которые ходят в манифестациях, кричат и вывешивают флаги “Война до полной победы”, должны быть поставлены в окопы и испытать на себе, как достигается победа, а нам, послужившим в окопах и на войне почти три года, встать вместо тех^36.

Но не всё на фронте, по мнению Нокса, было настолько безнадежно. Большинство солдат приветствовали манифест 14 / 27 марта, и, благодаря усилиям газет “Речь” и “Русская воля”, крепла убежденность в том, что битва во имя России и ее воинской чести должна продолжаться. Хотя офицеры нервничали и не были уверены в том, что полностью контролируют своих солдат, гнев и ярость первых дней революции все же в значительной степени улеглись. Никто не был уверен, что солдаты поднимутся в атаку по приказу, но они по крайней мере заявляли, что готовы воевать. Главным было то, что антигерманские настроения в войсках не ослабевали.

Нет никаких сомнений в том, что радикальные социалисты с их лозунгом “Долой войну!” утратили значительную часть своего влияния, – докладывал Нокс 2 / 15 апреля. – Этот призыв находит мало поддержки у солдат, которые знают гуннов на практике^37.

Главной заботой Нокса и всех, кто надеялся, что русская армия сможет воевать в предстоящей весенней кампании, было множество дезертиров. Никакая власть и уж тем более никакой политик не могли остановить поток людей, бегущих с фронта домой. В апреле на Киевский вокзал в Москве ежедневно прибывала тысяча солдат. Согласно данным разведки, которые добыл Нокс, ко второй неделе апреля свои посты оставили примерно полтора миллиона человек^38. Очередная волна немецкой пропаганды, в ходе которой русские окопы забрасывались с аэропланов прокламациями и листовками, еще больше ухудшала дело^39. Прошел слух, что к Пасхе выйдет указ о земельном переделе, и многие солдаты спешили вернуться в свои деревни, чтобы не пропустить этот момент^40.

Отчасти для того, чтобы успокоить эти панические слухи, Петросовет 26 марта / 8 апреля опубликовал в “Известиях” следующее сообщение: “земля, пропитанная потом народа” в определенное время будет отдана крестьянам, но при этом

свободный народ будет проводить свою волю не силой, или огнем, или убийствами, или произвольными мерами, но властным голосом, слышным за стенами Учредительного собрания, избранного всем населением страны^41.

Другими словами: оставайтесь на своих местах, а в какой-то момент, когда у России будет конституция и, вероятно, глава государства, всё будет решено наилучшим образом. Беда была в том, что люди, которых это касалось в первую очередь, становились все более циничными. “Что земля! – мрачно сказал один солдат. – Если меня не будет, то мне и земли не надо”42.

С наступлением весны и началом посевной земельный вопрос мог только обостриться^43. В армии, почти целиком состоящей из крестьян, солдаты могли отправиться по домам в любую минуту. У Временного правительства, отменившего смертную казнь, почти не было средств, чтобы их удержать. Тем временем Петросовет готовился к съезду, на который должны были собраться делегаты со всей России. Первое Всероссийское совещание Советов было запланировано на Страстную неделю и Пасху 1917 года. Каковы бы ни были достигнутые усилиями Церетели компромиссы, народ получал еще одну возможность удовлетворить свою новую страсть к публичным собраниям.

Большевики в событиях этого месяца не играли почти никакой роли. Годы спустя в официальной советской летописи 1917 года партия большевиков предстанет как единая, мощная сила, неустанно боровшаяся за перемены. Разумеется, это была ложь, хотя и не самая наглая из выдумок коммунистического режима: у большевиков в самом деле была солидная база сторонников, которой остальные социалистические партии могли бы только позавидовать. Но в руководстве большевиков ни по одному вопросу не было единства.

Нужно признать, – вспоминал один из петроградских членов партии, – что до <…> приезда [Ленина] в партии была довольно большая сумятица. Не было определенной, выдержанной линии. Задача овладения государственной властью большинству рисовалась в форме отдаленного идеала и обычно не ставилась как ближайшая, очередная и непосредственная цель. Считалась достаточной поддержка Временного правительства <…>, разумеется с сохранением права самой широкой критики. Внутри партии не было единства мышления: шатания и разброд были типичным бытовым явлением^44.

Спустя много лет, уже в изгнании, Троцкий приходил к сходному выводу:

О руководстве “ленинцев” без Ленина можно бы вообще написать поучительную главу. Ленин в такой неизмеримой степени превосходил своих ближайших учеников, что они чувствовали себя при нем как бы раз навсегда освобожденными от необходимости самостоятельно разрешать теоретические и тактические проблемы. Оторванные в критическую минуту от Ленина, они поражали своей беспомощностью^45.

Несколько примечательных побед все же было одержано. 2 / 17 марта, на следующий день после отречения Николая, активная группа большевиков возобновила издание газеты “Правда”. Печатного станка у них все еще не было, но теперь они знали, где его раздобыть. Морозным субботним утром группа вооруженных людей ворвалась в один из домов на набережной Мойки. Быстро взбежав по лестнице, они вломились в редакцию “Сельского вестника” – частной газеты, располагавшей просторными редакционными помещениями и собственной типографией. При сочувственной поддержке печатников (квалифицированных рабочих и по большей части социалистов) большевики расчистили для себя часть большого редакционного стола и придвинули к нему несколько стульев с гнутыми спинками. С этого дня сотрудники “Сельского вестника” были вынуждены делить с захватчиками всё – от ротационной машины до конторского чайника^46.

Впрочем, захватить типографию было легче, чем заново выработать направление газеты, три года как закрытой. В первом же выпуске “Правды”, вышедшем в воскресенье 5 / 18 марта, на видном месте было напечатано объявление о подписке^47. Газета, однако, не казалась слишком привлекательной для подписчиков: передовица содержала исключительно банальности (“основной вопрос состоит в том, чтобы построить демократическую республику”), и, по всей видимости, редакторы чувствовали себя гораздо более уверенно, размещая на полосах текст “Интернационала” и подборку скверных стишков (пристрастие к этому жанру “Правда” сохранит на несколько следующих десятилетий). Никакой попытки сформулировать позицию большевиков по насущным вопросам не наблюдалось. Суханов, наблюдавший за газетой со стороны, отметил:

Никакой вообще “линии” не было, а была только погромная форма^48.

Отсутствие “линии” в “Правде” было отражением разногласий в самой партии большевиков, петроградские организации которой (местные и национальные), казалось, настроены продолжать бесконечную внутреннюю распрю.

Крайне левый Выборгский комитет по-прежнему не желал шагать в ногу с общенациональными лидерами партии. В частности, члены Комитета по-прежнему считали, что любое переходное правительство, которое будет действовать вплоть до созыва Учредительного собрания, должно быть сформировано из членов рабочих Советов, а не из представителей буржуазии^49. Многие ветераны партии, настаивавшие на том, что Совет не должен противопоставлять себя Временному правительству – во всяком случае, пока оно открыто не атакует рабочий класс, – считали подобную точку зрения ересью. Даже Шляпников полагал, что ни большевики, ни какая-либо другая рабочая партия не в состоянии нести то бремя управления, которое вынужденно взяли на себя Милюков и князь Львов.

В конце марта, однако, некоторые второстепенные лидеры партии в Петрограде начали поговаривать о том, что для скорейшего захвата власти следует опираться на Советы, а не дожидаться какого-то там Учредительного собрания. Конечно, подготовка потребует времени: массы должны быть вооружены и обучены; следует также укрепить и расширить рабочую милицию, которую большевики называли Красной гвардией^50.

Именно в этот момент, 12 / 25 марта, в столицу вернулись из Сибири Каменев и Сталин. На вокзале была устроена обычная в таких случаях торжественная встреча (Суханов иронизирует, что без участия целого полка можно было бы и обойтись), однако между петроградскими товарищами и двумя вновь прибывшими имелась давняя взаимная неприязнь. В случае с Каменевым причиной была его неприглядная роль в судебном процессе 1915 года, когда он предал движение и проявил постыдную трусость. В качестве наказания редакция “Правды” теперь лишила Каменева права публиковаться в газете и голосовать по редакционным решениям. Многие члены партии не доверяли и Сталину, расплывчато упоминая его “личные качества” как причину того, что он по возвращении был лишен полного права голоса в ЦК^51.

Однако очень скоро и Каменев, и Сталин не только проложили себе путь в “Правду”, но и оттеснили прежних редакторов. Последствия этого сказались незамедлительно и были весьма радикальными. Первым импульсом Каменева, как он позже признавался в частных беседах, было вообще закрыть газету, но потом он все-таки выбрал другой путь и начал охотиться за авторами с хорошим стилем и широким спектром взглядов. Он объяснял Суханову:

Вы видите, у нее совершенно неприличный тон и вообще какой-то неподходящий дух. И репутация ее очень нехороша. <…> Вот я сейчас и стараюсь привлечь сотрудников или хоть приобрести несколько статей авторов с приличным весом и репутацией^52.

Плюрализм мнений и хороший стиль никогда не считались большевистскими приоритетами, но Каменеву, как и многим другим “сибирякам” (включая Церетели), была близка идея, что все социалисты должны сотрудничать. А в настоящий момент, полагал он, следовало также поддерживать и буржуазию, не упуская при этом из виду перспективы давления на нее с целью демократических перемен. Наконец, Каменев был убежден, что Россия должна продолжать войну и должна победить в войне, хотя бы ради того, чтобы защитить завоевания революции от прусской тирании. Об этом и говорила его первая серьезная статья, опубликованная 15 / 28 марта под заголовком “Без тайной дипломатии”:

Когда армия стоит против армии, самой нелепой политикой была бы та, которая предложила бы одной из них сложить оружие и разойтись по домам. Эта политика была бы не политикой мира, а политикой рабства, политикой, которую с негодованием отверг бы свободный народ. Нет, он будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечая пулей и на снаряд – снарядом. Это непреложно^53.

Левое крыло партии негодовало. Шляпников вспоминал:

День выхода первого номера преобразованной “Правды” – 15 марта – был днем оборонческого ликования. Весь Таврический дворец <…> был преисполнен одной новостью: победой умеренных, благоразумных большевиков над крайними. В самом Исполнительном комитете нас встретили ядовитыми улыбками.

В редакции на набережной Мойки (сотрудники “Сельского вестника” теперь ютились на кухне) произошло бурное заседание. Каменева осудили, и Сталин его не поддержал. Несмотря на это, позиция газеты сдвинулась вправо^54. В течение следующей недели в “Правде” был опубликован ряд противоречивых статей, обнажавших неясность общего курса газеты. Измотанные трудными, ожесточенными дебатами, такие партийцы, как Шляпников, ожидали прибытия “тяжелой артиллерии” – возвращения Ленина^55.

Именно в этот момент, словно по заказу, в Петроград прибыл поезд со знаменитостью из Швейцарии. Это случилось 31 марта / 13 апреля, в православную Страстную пятницу. Толпа встречавших была еще более многочисленной, чем обычно, алых знамен вокруг Финляндского вокзала тоже было больше, чем когда-либо. По установившемуся обычаю, играл военный оркестр, а когда стрелки вокзальных часов указали время прибытия поезда, появился и комитет встречающих, в котором на этот раз были и иностранцы. Огни паровоза приблизились, вечерний воздух заволокли клубы пара, и почетный гость наконец ступил из вагона на перрон.

Это был высокий, но сильно сутулившийся и весьма пожилой господин в шубе и черных сапогах. Он был рад приему, но выглядел изможденным – в конце концов, долгая дорога из Женевы была весьма утомительной. Пассажир поспешил в зал ожидания первого класса, откуда (после обмена приветственными речами) вместе со спутниками и встречавшими направился в город.

Пассажира звали Георгий Плеханов. С благословения и с помощью Британии патриарх социалистов смог вернуться из Женевы в Россию. С точки зрения англичан, Плеханов, хоть и был марксистом, придерживался разумного взгляда на войну, а будучи патриотом, мог бы разъяснить другим социалистам, в чем состоит их долг. В надежде на это Плеханова морем доставили в Берген, избавив, таким образом, от мук путешествия в пломбированном вагоне. С ним отправились в Россию еще шестеро социалистов. Все они были иностранцами, но отбирали их в надежде на то, что они смогут найти общий язык с простыми русскими рабочими. Однако это была лишь теории. Морис Палеолог записал в своем дневнике:

Мутэ – адвокат, Кашен и Лафон – профессора философии; О’Грэди – краснодеревщик, Торн – слесарь. Итак, французский социализм представлен работниками умственного труда на ниве классического образования, английский социализм – ремесленниками^56.

Ради вящего эффекта французский посланник несколько преувеличил. Уилл Торн был не слесарь, а бывший каменщик и член социалистического кружка; его в свое время научила читать младшая дочь Маркса Элеонора. В 1917 году Торн был профсоюзным руководителем и депутатом парламента от южного Уэст-Хэма. Вместе с Джеймсом О’Грэди, депутатом от Лидса (в отношении его профессиональных занятий Палеолог не ошибся), и Уильямом Сандерсом, секретарем Фабианского общества, он собирался наставить Петросовет на путь истинный. Идея послать их всех в Петроград родилась в Париже, но Уайтхолл ее мгновенно принял^57. Все трое были опытными ораторами и – каждый в своей сфере – выдающимися руководителями, тем не менее эти (по определению Бьюкенена) “блестящие типажи” были совершенно не подготовлены к приему, который им оказали в Петрограде.

Речи на вокзале оказались крайне утомительны, особенно после поездки, которая походила скорее на тюремное заключение. Но на этом дело не кончилось. По некоторым замечаниям гости поняли, что как раз в это время в городе происходит какое-то очень многолюдное важное собрание и они непременно должны там присутствовать. Имелось в виду Первое всероссийское совещание Советов: социалистическая элита Петрограда заседала в гигантском зале вместе с рабочими, солдатами и крестьянами со всех концов империи. Плеханова вытащили на сцену, словно растерянного породистого быка. По словам Суханова, именитый гость “неподвижно стоял в шубе в глубине сцены и не сказал ни слова”58. Его иностранным спутникам, мечтавшим только о том, чтобы побыстрее добраться до постели, оставалось лишь молча наблюдать за происходящим.

Следующий день был не лучше. Британские и французские дипломаты проводили своих ручных социалистов-соотечественников на конференцию, но больше ими никто не занимался. Суханов отмечал:

Какими бы они ни были честными и благородными гражданами, какими бы они ни были убежденными социалистами, для нас, не только для циммервальдцев, но и для наших советских оборонцев, прибывшие англо-французские деятели были фактическими делегатами союзных правительств, были агентами англо-французского капитала и империализма^59.

В результате присутствие приезжих социалистов, вспоминал Роберт Брюс Локкарт, вылилось в фарс, так как они “с первого дня оказались совершенно беспомощными перед варварской риторикой русской революции”60. В тот вечер Торн пожаловался Бьюкенену, что не встретил пока что ни одного депутата Совета, руки которого были бы похожи на руки рабочего. “Радикальные социалисты <…> не слишком открыты для внешних влияний”61, – заключил посол.

Наиболее примечательным было последнее заседание конференции, пришедшееся на пасхальное воскресенье по православному календарю. Гостей вновь доставили в зал. Сидевший с ними в президиуме Плеханов выглядел отдохнувшим и успел войти в курс дела. Он произнес зажигательную речь, которую все делегаты из провинции наградили аплодисментами, и указал на уважаемых заграничных гостей, как если бы они были воплощением интернациональной солидарности.

Когда же иностранцы сами взяли слово, впечатление на публику производила скорее их манера, чем собственно речи. По свидетельству (сочувствующего) журналиста Гарольда Уильямса, слушатели еще до всякого перевода реагировали на драматические интонации и жестикуляцию Кашена. О’Грэди “настроил голос на масштабы Трафальгарской площади” и обрушил на “не понимающих ни слова солдат и рабочих поток громовых звуков”62. Восторг вызвала и финальная кульминация, когда Плеханов встал и раскланялся с гостями в знак “союзнической демократии”. Даже Суханов вынужден был признать, что “было торжественно и дружно” 63. Возможно, чтобы не нарушить общее праздничное воодушевление, никто ни слова не сказал о войне.

Когда гости позднее в ходе пленарных бесед все же завели разговор о пушках и союзнических обязательствах, успеха это не имело. Кашена приняли в Совете настолько холодно, что он растерялся и, отклонившись от конспекта своей речи, вдруг ляпнул, что Франция планирует отказаться от Эльзаса и Лотарингии^64. Ни один француз в здравом уме не мог бы даже предположить такой возможности, и заявление Кашена (как и он сам) было воспринято как смехотворное.

Торну и О’Грэди повезло не больше. В намерения этих мудрых добропорядочных англичан (не говоря уже о теоретиках-французах) никогда не входило вдохновлять Россию на дальнейшие военные усилия. Один из переводчиков британского посольства сокрушался:

Если бы англичане <…> перестали давать русским и России советы и поняли бы, что <…> революционеры – не сборище длинноволосых, более или менее сомнительных бездельников и тщедушных очкариков-студентов, а лучшие люди страны, тогда нас больше бы любили. А пока что перед нами именно тот случай, когда говорят: “Избави меня, Боже, от таких друзей”65.

Глава 8. Ленин в Лапландии

Цюрихский комитет по эвакуации эмигрантов <…> публично констатировал тот факт, что английское правительство решило отнять у эмигрантов-интернационалистов возможность вернуться на родину и принять участие в борьбе против империалистической войны.

В. И. Ленин

Ленин велел им игнорировать журналистов – он, как всегда, сам позаботится о прессе. Трудность была в том, что теперь в поезде появились десятки новых пассажиров. Они толпились у дверей “русских” купе и забрасывали их обитателей вопросами. Целая свора репортеров, хором говоривших чуть ли не на всех языках Северной Европы, разом ввалилась в поезд, шедший из Мальмё, когда он, едва рассвело, сделал короткую остановку на пригородной станции под Стокгольмом.

Была пятница, 13 апреля (в этот день Плеханов и его спутники прибыли в Россию), и кое-кто из цюрихской группы уже с ностальгией вспоминал о пломбированном вагоне и спокойном путешествии по немецким равнинам. В это раннее утро им нисколько не улыбалась перспектива стать знаменитостями. Нервы эмигрантов и так были на пределе, они не выспались, белье на пятый день дороги, казалось, приклеилось к телу, они давно не умывались теплой водой и не знали ни минуты уединения.

В таком кислом настроении путешественники прибыли в Стокгольм и, выйдя из вагона, тут же обнаружили очередной приветственный комитет. На перроне их поджидал левый социалист Фредрик Стрём, который накануне не смог прибыть в Треллеборг. Рядом с ним стояли другие представители шведского риксдага и влиятельный бургомистр Стокгольма Карл Линдхаген. Собралась и немногочисленная группа зевак, в которую затесались по крайней мере двое агентов шведской тайной полиции и несколько иностранных шпионов^1. Большую часть дня русские проведут в столице Швеции, и кто-то же должен за ними присмотреть.

Ленин предпочел бы сразу ехать дальше, но до вечера не было ни одного поезда на Норланд. Чтобы с толком использовать проволочку, он загодя составил детальную программу. Прежде всего нужно было добиться от шведов, чтобы они недвусмысленно одобрили его решение проехать через Германию в пломбированном вагоне. Кроме того, он хотел услышать мнения шведских товарищей о войне, мире и революции. Наконец, Ленину нужны были деньги, а кроме того, он надеялся организовать в Стокгольме Русское бюро – большевистское представительство с местным адресом и местным персоналом, которое будет продвигать интересы Ленина на международной арене. Если после всего этого еще останется время, Ленин планировал навестить в расположенной неподалеку тюрьме Лонгхольмен своего старого товарища по Циммервальду Цета Хёглунда.

Наступило пасмурное, но тихое весеннее утро – идеальные условия для фотографов. Кто-то из них и сделал один из самых известных визуальных образов во всей нашей истории. Ленин, не глядя в камеру, в окружении спутников быстрым шагом идет по улице Стокгольма. На вожде тяжелые горные ботинки, и, хотя в целом он выглядит достаточно респектабельно, что-то в его одежде, в том числе и плохо сидящее шерстяное пальто, делает Ленина немного похожим на пугало.

В правой руке Ленин сжимает зонт, выставив его перед собой, словно альпеншток. Даже если он знает, что его фотографируют, он ничем этого не показывает. Ленин полностью поглощен серьезной беседой (этот человек не тратил времени на пустую болтовню) с Туре Нерманом – еще одним шведским циммервальдцем. Нерман на целую голову выше Ленина и одет гораздо более элегантно, однако именно Ленин, этот сгусток энергии, приковывает к себе внимание зрителя.

За этими двумя нестройной группой следуют Крупская и другие товарищи. Фредрику Стрёму приходится почти бежать, чтобы поспеть за остальными. Шведы наняли для своих гостей шесть комнат в отеле “Регина” на улице Дротнингатан. “Горячая и холодная вода в каждом номере. Новейшие усовершенствования, максимальный комфорт”, – сулит железнодорожный путеводитель Брэдшоу за 1913 год^2.

“В отель Ленин почти бежал, – вспоминал Стрём, – он думал только о том, как бы наконец добраться до комнаты”. Однако башмаки с железными подковками, прочно сработанные сапожником, у которого Ленин с Крупской снимали квартиру в Цюрихе, выглядели не слишком уместно на ногах будущего вождя мирового пролетариата. По словам Стрёма, более привычного к столичным гостиным, Ленина можно было скорее принять за “рабочего, собравшегося на воскресную прогулку в плохую погоду”3. Служащие гостиницы, окинув взглядом неприглядную группу помятых гостей, наотрез отказались впустить хоть кого-то из них. Лишь после того как Стрём удостоверил, что комнаты оплачены вперед, русские получили свои ключи – и блаженную возможность наконец воспользоваться горячей водой.

Но если кто-то собирался отдохнуть и как следует умыться, то у Ленина день уже был в разгаре. Другие еще завтракали, когда он поспешил в забронированный заранее конференц-зал гостиницы, где бургомистр Линдхаген должен был произнести приветственную речь (в качестве темы он выбрал “Свет с Востока”). Затем прозвучало краткое приветствие от лица шведских профсоюзов. Ленин выслушал все это достаточно терпеливо, но на самом деле он ждал, когда, наконец, сможет поговорить с хозяевами о своей поездке.

Ему предстояло заверить шведов, что за все время путешествия у него не было никаких контактов с возможными немецкими шпионами. Он должен быть убедить всех и каждого, что это империалистическая Британия вопиющим образом перекрыла все дороги из Швейцарии и, таким образом, именно британцы несут ответственность за то, что он, Ленин, вынужден был ехать через Германию. Ленин признал, что немцы и в самом деле надеялись извлечь из его возвращения выгоду, однако они просчитались.

Большевистское руководство революцией, – заключил Ленин, – намного опаснее для немецкой империалистической власти, чем руководство Керенского и Милюкова^4.

В приватных разговорах со Стрёмом Ленин рассказал о своих планах подробнее. Он беспокоился о будущем шведских левых и о том, что его союзник Стрём недотягивает до уровня Брантинга, своего коллеги по риксдагу (“он умнее вас”). Ленин снова и снова подчеркивал необходимость взять в руки оружие, но эту идею шведские товарищи совершенно не разделяли. “Против царской армии с молитвами не пойдешь, – пояснял Ленин, – нужно оружие”. Когда ошарашенный Стрём спросил, как же после этого можно будет избежать военной диктатуры (Керенский представлялся ему кем-то вроде русского Бонапарта), Ленин ответил, что будущую свободу может обеспечить только диктатура пролетариата^5.

Это были волнующие, страшные и жесткие слова, однако в то же время Ленину была нужна и помощь. Он уже попросил шведских левых одобрить его путешествие через Германию, и Стрём отметил, что Ленин испытал явное облегчение, когда узнал, что Брантинг согласился подписать соответствующую бумагу. Теперь нужны были средства: “Проехать по вашей стране стоит больших денег”, – объяснил он шведам. Во второй половине дня Стрём раздобыл кое-какие деньги у профсоюзов, депутат риксдага Фабиан Монссон также собрал среди коллег некоторую сумму наличными. Говорят, что правый министр иностранных дел Арвид Линдман согласился пожертвовать деньги при одном условии: “Ленин уедет сегодня же”6.

Пока Монссон ходил по парламенту с шапкой, Радек сопровождал Ленина в походе по магазинам. Имея при себе некоторую сумму, собранную одной благотворительной организацией, помогавшей русским беженцам, они отправились в настоящий оплот буржуазии: универмаг PUB войдет в историю через три года после визита Ленина, когда в нем стартует еще более блистательная карьера – юной продавщице по имени Грета Гарбо предложат принять участие в рекламной съемке женских шляпок.

Для Ленина настало время сменить свои горные башмаки с подковками на что-нибудь более уместное. Он купил себе городские туфли и выбрал костюм, в котором теперь будет появляться на всех публичных мероприятиях ближайший год с лишним. Двух этих предметов было совершенно достаточно. Предложение Радека купить новое пальто (а заодно и немного белья) было отвергнуто: Ленин едет в Россию делать революцию, а не открывать магазин мужской одежды^7.

Все эти приветственные речи и утомительный шопинг поглотили всё то время, которое Ленин мог бы провести с Цетом Хёглундом. Плотность ленинского расписания не позволила ему сделать и некоторые другие визиты вежливости. При этом Ленину было хорошо известно, что Парвус сейчас в городе. Толстяк пристально наблюдал за всеми передвижениями Ленина, не в последнюю очередь потому, что всегда был убежден, что всё это ленинское путешествие – его, Парвуса, идея. В ожидании прибытия Ленина (и с благословления своих кураторов из берлинского Министерства иностранных дел) Парвус еще в начале апреля направился в Стокгольм^8.

Хотя вождь большевиков наверняка отказался бы от встречи, всё же эти два человека весь день находились на расстоянии каких-нибудь двух-трех улиц друг от друга. Публично Ленин избегал малейших контактов с Парвусом, которого клеймил предателем и пешкой в руках немцев; за кулисами, однако, он поддерживал связи с самым видным русским спекулянтом на службе Германии. В последние два года эти связи осуществлялись через Фюрстенберга; на этот раз Ленин решил отправить к Парвусу Карла Радека (как только тот выполнит свои функции в универмаге PUB).

Нагуляв аппетит, Ленин вернулся в “Регину”, где заказал в ресторане бифштекс и съел его, обильно сдобрив перцем и обмениваясь шутками со шведскими товарищами (которые платили за этот обед). А Радек, пока его вождь вкушал сочное мясо, где-то в городе встретился с Парвусом. Беседа была совершенно секретной, и никаких ее записей не сохранилось, однако Ленин никогда не позволил бы такому разговору состояться, не определив заранее в деталях его содержание.

Ленину в первую очередь нужны были деньги на масштабную революционную работу, и Парвус точно знал, где эти средства добыть. Благодаря связям в германском Министерстве иностранных дел Парвус, по словам его биографов,

мог пообещать большевикам огромную поддержку в предстоящей борьбе за политическую власть в России, Радек же был уполномочен принять предложение. События последующих месяцев в достаточной мере свидетельствуют в пользу того, что именно такая сделка была заключена 13 апреля в Стокгольме^9.

Ленин все это, разумеется, всегда и упорно отрицал. Однако он признавал (потому что это был общеизвестный факт), что попросил Радека остаться в Стокгольме и работать совместно с Фюрстенбергом. Будучи австрийским гражданином, Радек так или иначе не мог рассчитывать, что его впустят в Россию, а перспектива устроиться в ухоженном пригороде шведской столицы по соседству с состоятельным деловым партнером вполне примиряла с тем, что он пропустит какую-то часть революционной драмы. Задачей (по крайней мере официальной) Радека и Фюрстенберга было управление заграничной деятельностью большевиков – пропагандой, сбором информации и постепенной организацией зачатков Социалистического интернационала. Шведская полиция с самого начала была настороже, а вскоре финансовые дела Фюрстенберга оказались и под наблюдением русских властей.

Расставшись с Радеком, русские эмигранты, умытые, сытые и отдохнувшие, отправились на вокзал к вечернему поезду. Известие о визите Ленина в Стокгольм успело распространиться, и, хотя было уже почти темно, около сотни доброжелателей с красными флагами собрались в просторном зале ожидания. Еще больше флажков развевалось над паровозом, пока кочегар бросал в топку уголь. Под пение “Интернационала” Ленина и его спутников проводили к спальному вагону поезда 18:37 на Брекке^10. Им предстояла длинная, почти в тысячу километров, дорога к Полярному кругу – самый долгий отрезок их пути. Благодаря финансовым усилиям Фюрстенберга, не говоря уже о деньгах, собранных шведскими друзьями (и врагами), ленинская группа могла позволить себе нужное количество купе, по четыре жестких полки в каждом (согласно тщательным бухгалтерским записям большевиков, их дорожные расходы в Швеции составили в пересчете на русские деньги 424 рубля 65 копеек)11. Кто-то преподнес Ленину цветы, дамы также получили букеты. Раздался еще один свисток, и шведская столица стала уплывать назад в паровозном дыму навсегда исчез еще один этап пути^12.

Разбудили их затемно: в 5:30 предстояла пересадка в Брекке. После сонного завтрака русские путешественники погрузились в медленный местный поезд, направлявшийся на дальний север. Весь субботний день они наблюдали, как леса и холмы снова погружаются все глубже в зиму. Снега с каждым часом становилось все больше. Местами его было так много, что ветки под тяжестью сгибались почти до земли, превращаясь в экзотические арки, походившие на ребра каких-то гигантских доисторических животных. Лес был так близко, что из окна вагона внимательный глаз замечал то оленя, то полярного зайца, а то и рыжую лисицу, пробирающуюся домой через сугробы. Лосей в этих краях обитало явно больше, чем людей. Редкие городки вдоль железной дороги имели недостроенный вид, характерный для всех приграничных селений. Здания вокзалов на более крупных станциях – Виндельн, Бастутреск, Йорн – казались слишком городскими для такой глуши, а за ними тянулись ряды деревянных домиков и складов. Ближе к одиннадцати часам вечера они прибыли в Боден, впереди была еще целая ночь пути. Вскоре после полуночи они перетащили свой багаж в поезд, который через семь часов должен был доставить их в Хапаранду.

Так далеко на севере солнце встает рано, и сразу после завтрака, как только путешественники управились со своими сэндвичами и чаем, Ленин созвал группу на совещание. Прошедшая ночь была не из лучших, однако он все же выкроил время на чтение. В Стокгольме он скупил все русские газеты, которые только смог найти, и все 36 часов дороги потратил на то, чтобы внимательно их изучить. Везде на первых полосах была декларация Временного правительства о целях в войне и новости о единодушной поддержке этой декларации со стороны Исполнительного комитета. “Предатели! – раздраженно вскрикивал Ленин, не отрываясь от газеты. – Свиньи!” Эта жгучая ненависть была направлена против социал-демократов – в первую очередь Чхеидзе, Церетели и их сторонников^13. Проведя ночь в подобном раздражающем чтении, перемежавшемся беспокойным сном, наутро Ленин был зол и резок.

Ход совещания был занесен в протокол. На повестке стояло три вопроса: как вести себя на русской границе, дальнейшие планы для Фрица Платтена и ответы, которые должны давать члены группы в случае, если в Петрограде их станут допрашивать агенты буржуя Милюкова. По последнему пункту Ленин продемонстрировал свои юридические познания, хотя его педантичное изложение русского иммиграционного законодательства было небольшим утешением для людей, вполне допускавших, что на границе их могут запросто взять и повесить. В случае каких-либо допросов, решил Ленин, группу станет представлять комитет из пяти человек (с ним самим во главе); остальные должны молчать и ни в коем случае ничего не подписывать.

Но до Петрограда были еще добрые сутки пути. Насущной же проблемой был пограничный пункт в Торнио. Швейцарца Платтена, весьма вероятно, в Россию не впустят, но ведь и с русскими могут поступить так же. Ровно в тот же самый день (чего ленинская группа не знала) на пограничном переходе Торнио завернули датского социалиста Борбьерга, который вез в Петросовет проект неких мирных предложений. По информации немецких агентов, которые оказывали поддержку Борбьергу,

решение было принято Временным правительством в Петрограде и вызвано нотой протеста со стороны Англии^14.

Британцы, похоже, и были главным врагом Ленина в этой глуши. Но возможно, до русских пассажиров доходили также слухи о том, что немецкие офицеры погружают подозрительных путешественников в ванну с какими-то химикалиями, чтобы проверить, нет ли у них на коже секретных записей^15. Страх перед неведомыми опасностями, которые, возможно, грозят на границе, отравил последние часы дороги. В воскресенье в четыре часа утра с небольшим русская группа пересела на очередной медленный поезд, отправлявшийся по новой железнодорожной ветке на юг, к стоящей среди болот прибрежной Хапаранде.

Три часа спустя поезд подполз к дебаркадеру еще не вполне достроенного вокзала, стоящего на высоком берегу реки, над крутым обрывом. Внизу тянулась серая лента Торнион-Йоки. Скованная льдом и припорошенная снегом река была границей того мира, в котором путешественники, как они теперь понимали, существовали в безопасности и относительном комфорте. На другом берегу видна была красивая церковь, ее купол ее чуть возвышался над обнаженными кронами деревьев. Чуть дальше можно было различить красный флаг над крышей русского вокзала в Торнио. Пришло время покинуть уютный кокон. Холод в импровизированном зале ожидания недостроенной конечной станции пронизывал до костей, единственным утешением оказался киоск, в котором продавали неаппетитный кофе и бутерброды. “Но нам было не до еды”, – вспоминала Елена Усиевич^16.

Если бы у русских было время изучить обстановку, они бы заметили, что британцы теперь ближе, чем когда-либо. Каким бы отдаленным и диким ни был этот приграничный городок, он имел стратегическое значение. В момент, когда для союзников было критически важно сохранить (и усилить) свое влияние на русскую политику и русскую армию, пограничный переход Хапаранда-Торнио оставался единственным надежным сухопутным мостиком между Востоком и Западом^17. Елене Усиевич Хапаранда запомнилась как “рыбацкая деревня”, но это ошибка. Городок бурлил разнообразной торговой деятельностью. Только за первые шесть месяцев 1917 года почтовое отделение таможни обработало 27 миллионов писем и посылок^18. Если допустить (весьма оптимистически), что таможенные служащие проводят на рабочих местах по 12 часов в день, это значит, что они обрабатывали в среднем три письма или посылки в секунду (не считая крупногабаритных отправлений). Склад на шведской стороне был доверху набит готовыми к отправке товарами, причем на некоторых грузах значились такие далекие пункты назначения, как Токио или Пекин. Громоздились ящики, бочки, коробки и даже мешки с апельсинами, распространявшими совершенно неуместный в этих краях аромат. Таможенный пункт Хапаранды, как и зимняя санная переправа через реку, давно уже не справлялся с таким потоком товаров. Поскольку железнодорожного моста через Торнион-Йоки пока не существовало, была устроена канатная грузовая переправа, которую поддерживали шаткие мачты, установленные на плавучих понтонах. В апреле 1917 года эта переправа работала безостановочно^19.

Еще одна мысль, которую Усиевич, возможно, пыталась отогнать, сводилась к тому, что туманные арктические сумерки, опускавшиеся на реку, служат идеальной маскировкой. В окрестных лесах и в самом деле процветала оживленная контрабандная торговля самыми разными товарами военного назначения, а туман, в котором растворялись даже громоздкие ящики с грузами, уж точно мог скрыть и человека^20.

Разумеется, здесь было полным-полно иностранцев, род занятий которых вряд ли кто-нибудь смог бы точно определить. С первой военной зимы международный Красный Крест использовал деревянный пешеходный пограничный мост для обмена пленными. Летом больных и раненых переправляли через реку на специальной лодке-лазарете, но зимой те, кто мог хотя бы ковылять на костылях, переходили через мост самостоятельно под пристальным взглядом пограничников. Сколько всего пленных прошло таким образом через этот северный пограничный переход, сказать трудно, но, вероятно, не меньше 75 000 – главным образом австрийцы, венгры и турки. Обмен пленными никогда не был безопасным предприятием, и незадолго до прибытия Ленина и его группы в Хапаранде была отмечена вспышка брюшного тифа. Многие странники военного времени нашли здесь свой конец, на кладбище непрерывно появлялись всё новые могильные холмики, и, конечно, одному-другому иностранцу здесь ничего не стоило исчезнуть без следа.

Ленин не поддавался сомнениям. Он и тут, в снежной глуши, вдали от больших городов, затерянный в архипелаге ящиков и мешков, думал только о революции^21. О безопасности приходилось беспокоиться его спутникам: группу проводили на берег реки и усадили по двое в пятнадцати небольших санях. Эти импровизированные такси, запряженные коренастыми пони, по нескольку месяцев в году сновали взад и вперед по речному льду, покрывая за каждую ездку два с лишним километра. Их нынешние пассажиры, которые сейчас кутались в одеяла, пытаясь спастись от ледяных порывов арктического ветра, каких-нибудь шесть дней назад любовались лазурью швейцарских озер. По мере приближения русской границы некоторые путешественники (в том числе Елена Усиевич) были уже на грани паники – настолько реальной казалась угроза, что сейчас их всех арестуют. Зиновьев вспоминал, что откинулся на спинку саней и любовался небом. Но большинство остальных думали о границе и об ожидавшей их неизвестности.

У англичан в Петрограде составилось неблагоприятное мнение о большевиках. В течение нескольких недель революции Фрэнк Линдли наблюдал их риторику, их программу и их газету.

“Правда” <…> занимает предвзятую позицию непримиримой вражды по отношению к членам Временного правительства и к войне, – записывал он в конце марта. – Первых газета представляет как опаснейших реакционеров, а последнюю – как результат махинаций их и подобных им за границей <…>. Своими безжалостными нападками эта газета вызывает заметную нервозность в среднем классе Петрограда.

Хорошо, что “правительство своевременно обнаружило, что один из издателей газеты находится на службе в тайной полиции”, однако газета устояла^22. По-видимому, добавлял Линдли, никто не знает ни имен новых издателей, ни финансовых источников “Правды”.

Такого рода недостаток конкретных данных был в этот период постоянной проблемой. Единственный политик в составе Совета, имя которого Линдли мог назвать с уверенностью (хотя и в неточной транскрипции), был Чхеидзе. Кто были другие активисты и ораторы, оставалось неясным, и скептики испытывали самые мрачные предчувствия по поводу всех без исключения. Тем не менее Линдли казалось, что он может быть уверен в прочности Временного правительства. Оно “не оставляет желать лучшего”, писал Линдли из Петрограда в начале апреля^23. Более проницательный генерал Нокс был, однако, другого мнения, и в Лондоне не знали, кому верить. В любом случае было ясно, что большевики (которых в Лондоне называли не иначе как “экстремисты” и “максималисты”) превратятся в нечто гораздо более опасное, чем просто источник раздражения, если им удастся настроить Россию против войны.

В то воскресное утро, когда Ленин собирался пересечь российскую границу, вопрос о союзнической солидарности уже перестал быть чисто теоретическим. Наступление Нивеля на Западном фронте было назначено на раннее утро понедельника. Согласно первоначальному плану, одновременно и Россия должна была атаковать немцев, но теперь Франция и Англия вынуждены были смириться с задержкой на Востоке. Они были довольны уже тем, что русские солдаты хотя бы не бросают свои позиции, заставляя врага удерживать на Восточном фронте свои дивизии и обеспечивать их всем необходимым. Союзникам казалось, что это минимум, которого они вправе требовать от России, но даже это положение было под угрозой из-за гражданской смуты в Петрограде.

Даже Керенский, и тот, кажется, начал заигрывать с крайне левыми^24. Министр юстиции вдруг высказался о неприемлемости аннексий и контрибуций, поставив под сомнение заветные цели союзников в войне и напомнив им, что Петросовет находится в руках социалистов. Единственным рычагом давления, который оставался у Лондона и Парижа, было ограничение экономической помощи. В апреле 1917 года англичане задержали партию тяжелой артиллерии, первоначально предназначавшейся для России, на том основании, что это оружие сейчас нужнее на других участках фронта. Правительство США, только что вступившее в игру, рассматривало возможность удержания обещанного военного кредита в случае, если Россия уступит пацифистам^25.

За неделю до начала наступления Нивеля все союзники, следившие за событиями в России, с облегчением отметили, что левые, настроенные против войны, кажется, несколько сдали назад. “Правда” (под влиянием Каменева) смягчила тон, а Церетели творил настоящие чудеса в Петросовете. Локкарт в Москве по-прежнему оценивал большевиков как “наименее удовлетворительный элемент”. В их рядах, писал он, “кажется, есть немецкие провокаторы, и [они], возможно, опираются на немецкие деньги”:

Хотя на такой ранней стадии революции было бы весьма преждевременно высказывать определенное мнение, но у меня такое впечатление, что кампания социалистов теряет почву под ногами. Их газеты читают не так, как в начале революции, и так как свежесть их нападок теряется, им, вероятно, будет труднее добыть достаточно средств для своей пропаганды. Против них уже действует контрпропаганда, и один из результатов действий социалистов состоит в том, что вместе соединились теперь все умеренные элементы общества^26.

Бьюкенен из Петрограда вполне соглашался с Локкартом^27.

Итак, последнее, чего желали союзники, было неожиданное появление Ленина собственной персоной. У британского правительства не имелось какого-то цельного образа этого человека (в одной из служебных записок он был назван через запятую с другими “иностранными мошенниками”), однако досье Ленина, составленное в ходе его довоенных визитов в Лондон, намекало на некоторые его опасные таланты^28.

В последнее время о нем ходили самые дикие слухи. Согласно сообщению Генри Стеннинга, представителя британских социалистов в Копенгагене, во время своего однодневного пребывания в Стокгольме Ленин “высказывал чрезвычайную враждебность по отношению к Великобритании”. Это заставляло поверить и другому слуху, пришедшему через Амстердам и наделавшему там много шума: Ленин якобы заявил, что “через две недели между Россией и Германией должен быть заключен мир”29.

В какой-то момент британцы начали размышлять, не вывести ли им на поле собственного троянского коня: если немцы могут использовать Ленина, почему бы Британии не найти другого русского революционера,

который постарался бы объяснить России, что с ней произойдет, если она будет вести войну недостаточно энергично.

Они уже пропустили в Россию Плеханова, но кое-кто считал, что можно достичь лучших результатов с помощью одного бывшего нигилиста, известного разведке под именем Алексей Федорович Аладьин. Однако у Аладьина не было ни партии, ни даже группы последователей, и неизвестно, чего ждать от этого непредсказуемого неудачника. Резолюция на его досье от 29 марта гласит: “Сохранить в качестве спящего агента”30.

Какая жалость, что эти несчастные швейцарцы вообще разрешили большевикам сесть на поезд! Даже мягчайшему князю Львову пришлось проинформировать официальных лиц в Берне, что отъезд Ленина и его группы из Цюриха – обстоятельство “в высшей степени прискорбное”31. Ходили также слухи, что Павел Милюков составил некий список персон нон-грата и пытался убедить своих коллег, чтобы этим лицам запретили въезд в Россию^32. Если это правда, размышляли британцы, то Ленин и его друзья вряд ли смогут создать особые проблемы на Востоке.

С точки зрения союзников, лучшая возможность для того, чтобы остановить Ленина, несомненно, представлялась в Торнио. У британцев там был собственный военный представитель. Этот офицер вполне мог провести тайную операцию под прикрытием общей неразберихи и хаоса на границе – не говоря уже о столь удобном тумане. Надо было всего лишь сделать так, чтобы один конкретный большевик больше никогда не вернулся домой.

Сани русских путешественников подтянулись к караульному посту на финской стороне. Приметы границы – лающие приказы, стойки паспортного контроля, железные решетки – были знакомы путникам наизусть: это была часть жизни любого европейского революционера. По впечатлениям Шляпникова, раньше пограничники в Торнио были необычайно придирчивы, но теперь, когда на крыше появился красный флаг, тон персонала (а возможно, и сам персонал) сменился. Немцы тоже рассчитывали на то, что при новом режиме нравы на границе смягчатся. В одном из рапортов говорилось:

Раньше в Торнио было 65 чиновников, всех проезжающих тщательнейшим образом проверяли. Сейчас осталось лишь 16 солдат, и досмотр проводится очень быстро^33.

Группа местных зевак, собравшихся у пограничного поста, забрасывала вновь прибывших вопросами. Волоча за собой свои чемоданы и крепко держа за руки двух детей, спутники Ленина вошли в здание таможни.

Они ожидали чего угодно, но точно не того, что женщин сразу отделят от мужчин. Последовал основательный и пристрастный допрос. Тщательная проверка багажа длилась несколько часов; внимательно изучили даже детские книжки. Некоторые пассажиры должны были раздеться до белья. В прошлом, в годы царистских репрессий, революционерам и в самом деле приходилось иногда зашивать тайные бумаги в одежду, но теперь-то речь шла о свободной России.

Как и ожидалось, Фрица Платтена на границе сразу же завернули назад. Верный швейцарец проторчит в Хапаранде еще три бессмысленных дня в напрасной надежде на то, что решение будет изменено^34. Однако российские граждане, конечно, имели другие права. Ленина допрашивали несколько часов подряд, и было похоже, что процедуру затягивают специально. Снова и снова Ленину приходилось рассказывать свою историю: он просто журналист, который возвращается на родину. Время шло, но никто не решался спросить у пограничников, что же будет дальше. За одной из дверей затрещал телеграфный аппарат: британский военный представитель в Торнио пытался связаться с Милюковым.

Весь этот эпизод остается не вполне ясным, хотя множество людей впоследствии заявляли, что были свидетелями происходящего. В 1919 году в довольно бессвязной статье в New York Times бывший американский военнослужащий по имени А. В. Клифот заявлял, что именно он разрешил Ленину пересечь российскую границу. Антисоветские настроения в его стране к этому времени настолько накалились, что мнение Клифота, будто бы большевистскую группу “везли в пломбированном вагоне, чтобы большевистская пропаганда не просочилась в Германию”, кому-то из читателей, возможно, и показалось правдоподобным.

Очевидно, что на самом деле Клифот представлял себе дело весьма смутно, однако он утверждал, что в апреле 1917 года работал в Торнио на паспортном контроле в качестве офицера союзной армии.

Первыми появились патриоты, – писал он. – Они приезжали поодиночке, по двое или по трое, чтобы присоединиться к армии и сражаться против немцев.

Ленин и его группа – это было совершенно другое дело. Клифот сообщает, что один из его коллег телеграфировал Керенскому в Петроград, чтобы уточнить, нет ли здесь какой ошибки: быть не может, чтобы такому типу, как Ленин, позволили перейти границу. Министр юстиции (с присущим ему пафосом, который его в конце концов и погубит) якобы ответил, что демократическая Россия не запрещает своим гражданам въезд в страну. После этого, пишет Клифот, не оставалось другого выхода, как пропустить эти подрывные элементы через границу^35.

Есть, однако, и другая версия событий, согласно которой роковую роль сыграл не американский, а британский офицер. По свидетельству полковника Бориса Никитина, главы импровизированной контрразведывательной службы, наспех организованной при Временном правительстве, его британский коллега майор Стивен Элли в начале апреля обратился к Никитину за помощью со “списком из тридцати изменников во главе с Лениным”, которые “через пять дней” должны пересечь границу. Никитин позвонил в Министерство иностранных дел, где надеялся найти Милюкова, но того не было в городе. Заместитель министра Анатолий Нератов отказался подписать приказ об аресте^36. У Элли оставался единственный выход: его подчиненный в Торнио, Гарольд Грунер, имевший среди коллег прозвище Шпион, займется Лениным на границе, что бы по этому поводу ни думали русские.

Грунер сделал все возможное. Он тщательно обыскал Ленина и допросил его; чтобы выиграть время, он перерыл его книги и бумаги. Но в конце концов, уже около шести вечера, ему пришлось кивнуть русскому чиновнику, который орудовал резиновым штемпелем. Ничего другого Грунеру не оставалось, так как он был всего лишь младшим офицером и к тому же иностранцем. Но он никогда потом не мог забыть, что именно он “на самом деле впустил Ленина в Россию”.

Будь он японцем, – замечает товарищ Грунера Уильям Герхарди, – он бы совершил харакири^37.

Но и Ленин не забыл этот обыск и допрос. Вскоре после прихода к власти он заочно приговорил Грунера к смерти. Этот приговор, однако, так и не был приведен в исполнение, и Шпион позднее даже успел повоевать с большевиками в составе Британского экспедиционного корпуса в Сибири, потерпев, таким образом, не одну, а целых две эпические неудачи, за что благодарный Георг V наградил его орденом Британской империи^38.

Ленинская группа ликовала. В Финляндии Ленину всегда легче дышалось, а теперь местные жители толпились вокруг него с расспросами о том, что же будет с Великим княжеством в новую эпоху, наступившую после падения царизма. Несколько дней назад открылась внеочередная сессия Эдускунты – финского парламента. Социалисты здесь были в большинстве, дебаты внушали финскому народу надежду на лучшее, поэтому даже в этих северных краях крестьяне жадно ловили новости. Невзирая на усталость, Ленин сказал несколько вдохновляющих слов о грядущей финской свободе, тактично умолчав о мировой гражданской войне. Затем он направился на почту (которая удачным образом работала в пасхальное воскресенье), чтобы отправить телеграмму своим сестрам в Петроград:

Приезжаем понедельник 11 вечера. Сообщите “Правде”. Ульянов.

Его спутники были так счастливы, что не обращали внимания на жесткость деревянных сидений. Вагоны были полупустыми – в одном из них Ленин даже смог устроиться в полном одиночестве, – но удобства в русском третьем классе были минимальными. Однако о лучшем никто и не мечтал. Позднее они будут вспоминать, как, двигаясь вдоль побережья Финского залива, они словно распрямлялись и начинали дышать привольнее, словно широкая русская колея дала им новое чувство свободы. Несколько часов подряд они двигались на юг в тряском вагоне сквозь кромешную тьму, болтая со случайными попутчиками-крестьянами, или дремали.

На рассвете выяснилось, что снег исчез, хотя серо-бурый ландшафт, казалось, еще не почувствовал весны. Умиротворяющий перестук колес на пару часов прервался чуть севернее Гельсингфорса, где они пересели на поезд, который должен быть доставить их через Териоки в Петроград. Ленин почти не отрывался от чтения. Удалось поговорить с какими-то солдатами (блаженное уединение в пустом вагоне оказалось недолговечным), но главное было – газеты.

Как только они въехали в Финляндию, Ленин сразу купил несколько выпусков “Правды”. Газету все еще было непросто найти, тем более так далеко от Петрограда, так что это была чрезвычайная удача. Развернув номер уже на пограничном пункте в Торнио, он испытал мгновенное удовлетворение от мысли о том, что газета его партии выходит в свободной России, но затем начал вчитываться внимательно. Как и многие литераторы, он, вероятно, прежде всего попытался найти собственные тексты: он заранее послал в Россию, на адрес Александры Коллонтай, две статьи – два первых “Письма из далёка”. Но обнаружилась только одна из них. Статью напечатали в выпусках от 21 и 22 марта / 3 и 4 апреля, в “подвале” на одной из внутренних полос, и не на первой странице, к тому же пассаж с призывом к бойкоту буржуазного правительства был вычеркнут^39. С возрастающим беспокойством он внимательно перечитал статью, и его подозрения подтвердились: в тексте было сделано еще несколько купюр, редактура была систематической и последовательной. Кроме того, по мере чтения Ленину стало ясно, что некоторые петроградские большевики всерьез подумывают о союзе с идеологически близкой частью меньшевиков. Именно так и только так можно было понять критическую статью левого большевика Молотова в выпуске от 28 марта / 10 апреля.

Ленин стал готовиться к битве. Его телеграмма, отправленная в начале марта, была недвусмысленной: никакой поддержки Временному правительству, никакого сотрудничества с другими партиями. В “Письмах из далёка” он требовал передачи власти от буржуазных “агентов английского капитала” к рабочей милиции или советам. Кооперация с меньшевиками в его планы категорически не входила. Война, подчеркивал он, есть кровавая капиталистическая авантюра, а никак не революционная самозащита, о которой теперь вел речь Каменев.

Скоро Ленин дочитал до фразы о том, что Россию необходимо защищать от немецких пушек. Ленин знал мягкость профессорской манеры своего старого товарища; сам он никогда не согласился бы с тем, что в военное время обязанность революционера состоит в “усилиях по сохранению фронтовой дисциплины в войне против гуннов”. Политические позиции газеты, очевидно, сдвинулись, тон ее был слишком мягок. Чем дальше Ленин читал, тем яснее ему становилось, насколько его партия (или по крайней мере его ближний круг в партии) отклонилась от идей, которые он им внушал. Ленин был страстным агитатором и мастером “мертвой хватки”; теперь он был намерен одолеть своих колеблющихся сторонников с их мягкими речами и статьями. Он будет стучать кулаком по столу, вычеркивать формулировки, собирать вокруг себя самых верных и воздействовать на Каменева. И вдруг – как гром с ясного неба (Зиновьев вспоминал, что лицо Ленина сделалось пепельно-серым): Малиновский все же оказался провокатором^40.

Это был удар личного свойства: “Предатель, – бесновался Ленин, – расстрелять мало!” Когда он читал в “Правде” уничтожающий комментарий о сношениях Романа Малиновского со старой охранкой, Ленин не мог не вспомнить о том, как сам он в 1914 году счел слухи о Малиновском злобной инсинуацией – и после краткого расследования в Поронине снял с Малиновского все обвинения. Теперь “Правда” отступилась от предателя. А ведь Ленин совсем недавно послал Малиновскому письмо из Швейцарии, дружеское письмо с новостями и приветами от жены…41

Теперь перед ним были черным по белому изложенные доказательства того, что Малиновский – двойной агент. Более того, Ленин видел и обвинения в адрес Мирона Черномазова, издававшего “Правду” до войны. Оба, как выяснялось, годами сотрудничали с Охранным отделением. В апреле вся история уже не была новостью, но издателям “Правды” (судя по статье Еремеева в выпуске за 29 марта / 11 апреля) все еще приходилось платить по этим счетам.

В действительности ситуация была намного серьезнее, чем Ленин мог знать в то время. Ряд журналистов плели паутину инсинуаций, распуская слухи о том, что партия большевиков и их газета финансируются “немецкими миллионами”42. В Петрограде ходили многочисленные анекдоты на эту тему, в известных кругах “Правду” предлагали переименовать в газету “Провокатор”. Нетрудно было представить, в каком виде будут поданы прессой приключения самого Ленина в его путешествии сквозь немецкие земли.

Когда поезд остановился в Белоострове, уже стемнело. Финляндия, хотя и была частью Российской империи, все же сохраняла определенные внутренние свободы. Реальная же Россия, со всеми ее тюрьмами, жандармами и репрессивными законами, начиналась в Белоострове, поэтому и здесь тоже требовался надежный контрольно-пропускной пункт. Согласно воспоминаниям Бориса Никитина, местная полиция просила патриотически настроенных пассажиров сообщать о подозрительных попутчиках^43. Оторвавшись от “Правды”, Ленин настроился на очередной долгий допрос. Вместо этого вагон едва не взяла штурмом восторженная толпа почитателей. Лев Каменев предупреждал встречающих товарищей: “Надо знать Ильича, он так ненавидит всякие торжества”, – но слова его, как обычно, не возымели никакого действия^44.

Организовать подобающий случаю прием было непросто. Телеграмма, в которой Фюрстенберг сообщал о времени прибытия ленинского поезда, была задержана, так что новость пришла поздно, только в понедельник утром, когда Мария Ульянова сообщила ЦК о телеграмме брата из Торнио. У Шляпникова оставалось меньше пятнадцати часов, чтобы подготовить встречу на Финляндском вокзале, а тем временем небольшая делегация (в которую входили, в частности, Каменев и Раскольников) выехала к финской границе, за сорок километров от столицы, чтобы уже там приветствовать Ильича. Вечерним поездом в Белоостров отправилась и группа рабочих активистов. Но основная масса встречающих прибыла на пограничную станцию из Сестрорецка. Эти люди, заслуженные большевики, рабочие местного Оружейного завода, прошли пятнадцать километров пешком, чтобы своими глазами увидеть прибытие своего вождя.

Перрон одинокой станции был погружен во тьму, шел дождь. Ожидавшие едва могли разглядеть лица друг друга, не говоря уже о самодельных знаменах, которые они принесли с собой.

Наконец, – вспоминал Ф. Раскольников, – быстро промчались три ослепительно ярких огня паровоза, а за ним замелькали освещенные окна вагонов – все тише, все медленнее. Поезд остановился, и мы тотчас увидели над толпой рабочих фигуру В. И. Ленина.

Проводник указал рабочим, где найти Ленина, и они бросились в вагон еще до полной остановки поезда. “Высоко поднимая Ильича над своими головами, сестрорецкие рабочие пронесли его в зал вокзала”45. Он был так рад вновь быть на родине, что расцеловался со всеми, даже с Раскольниковым, с которым не был знаком:

Мы все, видевшие Ильича впервые, на равных правах с его старыми партийными друзьями и родственниками целовались с ним, точно давно знали его.

По словам Раскольникова, “он был как-то безоблачно весел, и улыбка ни на одну минуту не сходила с его лица”46. Вскоре появился и Каменев, рука об руку с Зиновьевым. Тем временем почти все прибывшие с Лениным большевики собрались в здании вокзала, и Ленин взобрался на стул, чтобы приветствовать собравшихся импровизированной речью. Он еще бодро что-то говорил, улыбаясь и жмурясь на станционные огни, когда раздался звонок к отправлению поезда на Петроград 47. Все большевики набились в один вагон, все говорили хором, перебивая друг друга. Ленин повернулся к Каменеву: “Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали...”48

В этот радостный вечер в вопросе не ощущалось угрозы.

Теперь Ленин мог доверять Каменеву. Его с товарищами не схватят прямо на Финляндском вокзале. Однако масштабов торжественного приема Ленин представить себе не мог. В понедельник пасхальной недели социалисты задействовали все местные партийные организации, включая и те, которым имя Ленина мало что говорило. На Пасху газеты не выходили, но в рабочих районах столицы “сарафанное радио” работало быстрее газет, и скоро тысячи людей знали о возвращении своего нового вождя.

Фабричные комитеты большевиков отправили на вокзал делегатов. Знамена и полотнища с революционными лозунгами были развернуты, подправлены, а некоторые – сделаны заново. Военный оркестр собрался на репетицию – хотя в последние недели они исполняли одну и ту же музыку настолько часто, что репетиции, собственно, были не нужны. После краткого импровизированного митинга в Кронштадте балтийские матросы направили в Петроград отряд почетного караула^49.

Исполнительный комитет также был осведомлен о приезде Ленина. Церетели, не желая оказывать поддержку заграничному баламуту, отказался участвовать во встрече на вокзале. Эту обязанность пришлось взять на себя Чхеидзе и Скобелеву, которым не слишком хотелось поздним вечером пасхального понедельника продираться сквозь гигантскую толпу, а потом чинно, словно подружки невесты, восседать в президиуме в зале ожидания Финляндского вокзала. Исполком не возражал против возвращения Ленина и не протестовал против того, что Ленин получил помощь от немцев (хотя это было гораздо более трудным решением). Но Чхеидзе и так уже получил достаточно пинков от Ленина и не хотел получать новых.

К тому же теперь ему было что терять: революция вошла в очень деликатную фазу, отношения с князем Львовым становились все лучше, и появилась надежда на мирные переговоры в Европе. Председатель Петросовета, погруженный в глубокую скорбь о погибшем сыне, в самом мрачном настроении принялся репетировать приветственную речь, а Скобелев, чтобы скоротать время, непрерывно и несмешно шутил.

Не получив официального приглашения, Суханов все же присоединился к встречающим. Потребовалось некоторое время, чтобы добраться до вокзала, а потом проникнуть внутрь. Площадь была запружена толпами народа, солдатами, матросами, автомобилями:

Большевики, умея вообще блеснуть организацией, <…> видимо, готовили самый настоящий триумф 50.

Речь шла о чем-то большем, чем просто встреча группы путешественников. Организаторы в первую очередь стремились затушевать то неприятное впечатление, которое произвел факт согласия Ленина на немецкую помощь. Если раньше буржуазная пресса на все лады обсуждала “германские миллионы” “Правды”, то теперь налицо был живой изменник – русский подданный, который только что воспользовался гостеприимством кайзера. Устроенное большевиками торжество по поводу возвращения своей суперзвезды было их ответом на “дышавшую злобой” (даже с точки зрения Суханова) кампанию в прессе.

Большевики Петрограда превзошли самих себя. На платформе, по словам Суханова,

по всей длине шпалерами стояли люди – в большинстве воинские части, готовые взять “на к-раул”; через платформу на каждом шагу висели стяги, были устроены арки, разубранные красным с золотом; глаза разбегались среди всевозможных приветственных надписей и лозунгов революции, а в конце платформы, куда должен был пристать вагон, расположился оркестр и с цветами стояли кучкой представители центральных организаций большевистской партии.

Даже поздний час организаторы сумели обратить к своей выгоде:

В двух-трех местах из толпы высовывались страшные контуры броневиков. А с боковой улицы двигалось на площадь, пугая и разрезая толпу, неведомое чудовище – прожектор, внезапно бросавший в бездонную, пустую тьму огромные полосы живого города – крыш, многоэтажных домов, столбов, проволок, трамваев и человеческих фигур^51.

Глава 9. На вокзале и потом

Господа душители революции сладкой фразой (Чхеидзе, Церетели, Стеклов) тащат революцию назад, от Советов рабочих депутатов к “единовластию” буржуазии, к обычно-буржуазной парламентарной республике.

В. И. Ленин

Ленинский поезд запаздывал, ожидание становилось все более томительным, а тем временем толпа вокруг вокзала прирастала случайными вечерними прохожими. Хотя многие зеваки понятия не имели, кто такой Ленин, было ясно, что на Выборгской стороне назревает историческое событие. Уже около полуночи кто-то заметил фонари надвигающегося локомотива. В этот час никакого другого поезда по расписанию не предполагалось. Оркестр грянул “Марсельезу” (промашка: Ленин предпочитал “Интернационал”), матросский караул вытянулся по стойке смирно. Как не раз отмечал Суханов, большевики всегда были мастерами театральных эффектов.

Поезд подкатил к перрону, заскрипели тормоза, и Ленин шагнул из вагона в облака горького паровозного дыма. Морозный, едкий воздух ударил в легкие после духоты вагона. Одна из женщин – Коллонтай? – протянула ему искусно составленный букет весенних цветов – бессмысленный, с его точки зрения, и совершенно нежелательный в эту минуту объект^1. Яркие пятна неприятно слепили: красные флаги, вокзальные фонари, еще цветы, сверкающая медь труб и тромбонов. Где-то в этом необъятном человеческом море взяли на караул матросы Балтийского флота; в своей синей форме и лихих бескозырках эти парни выглядели словно осколки рухнувшей империи. Ленина рассердил этот спектакль с привкусом буржуазной роскоши и высокомерия. Окруженный нимбом паровозного пара, Ленин начал говорить. Он хотел объяснить этим матросам и собственным соратникам, что они ошиблись в своем классовом анализе. Временное правительство, выкрикивал он, всегда будет их обманывать. Потом вождь скорым шагом прошел с перрона прямо в Царские комнаты вокзала.

Добежав до середины комнаты, – вспоминает Суханов, – он остановился перед Чхеидзе, как будто натолкнувшись на совершенно неожиданное препятствие^2.

“Препятствие”, однако, открыло рот и заговорило. Исполком всегда настаивал, что готов к любому сотрудничеству, и Чхеидзе было поручено сделать Ленину предложение, хотя, будь его воля, он бы скорее удавился, чем произнес эти слова:

Товарищ Ленин, от имени Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России… Но мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели^3.

Какой-то матрос выкрикнул “пожелание, чтобы Ленин стал членом Временного правительства”4. Тот оставил реплику без ответа. После короткой паузы, мучительно не находя места несчастному букету, Ленин обратился к собравшимся (в Царских комнатах поместилось не очень много народу) со словами о революции, которая охватит весь земной шар:

Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии. Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе. Недалек час, когда по призыву нашего товарища, Карла Либкнехта, народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов. Заря всемирной социалистической революции уже занялась. В Германии все кипит. Не нынче-завтра, каждый день может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!5

Слова Ленина ошеломляли свежей новизной. По замечанию Суханова, “к нам в революцию ворвалась <…> не диссонирующая, но новая, резкая, несколько ошеломляющая нота”6. В эти минуты Суханов припомнил себя самого в феврале, свои пламенные надежды и энергию первых дней и ощутил, насколько меньше стало этой энергии за шесть недель тактического маневрирования. И хотя сердцем Суханов ощущал, “что Ленин тысячу раз прав”, он заставлял себя не соглашаться с вождем большевиков. Как и почти все остальные в эту ночь, он пытался противостоять искушению впасть в большевистскую ересь. Перед лицом такой атаки на хрупкие компромиссы, с таким трудом достигнутые революцией, правильной реакцией было отторжение.

Ленин собирался драться, это было совершенно ясно. Он вернулся в Россию не для того, чтобы вступать в какие-нибудь коалиции. Неожиданным для него стал и этот прием с красивыми речами и военным оркестром. В поезде на пути от Белоострова до Петрограда их с женой прежде всего занимал вопрос о том, как они доберутся от вокзала до квартиры Елизаровых на Петроградской. Практичная Крупская волновалась: они приезжают в праздники, да к тому же поздним вечером (никто из путешественников не представлял себе, что эти два обстоятельства означают в городе, охваченном революцией). Но теперь вопрос был не в том, ходят ли трамваи, а в том, чтобы выбраться наконец из здания вокзала. Ленину и его спутникам никогда не удалось бы вырваться на свободу, если бы Шляпников, в очередной раз продемонстрировав свой талант распорядителя, не проложил дорогу в толпе. Снаружи уже ожидал автомобиль, да и не один. Суханов:

Ленин вышел на парадное крыльцо и сел было в пыхтящий закрытый автомобиль. Но толпа на это решительно не согласилась. Ленин взобрался на крышу автомобиля и должен был говорить речь.

Суханов, стоявший на некотором расстоянии в толпе, улавливал только обрывки:

“Участие в позорной империалистической бойне… ложью и обманом. грабители-капиталисты.”7

Броневик, стоявший у вокзала, пригнали сюда скорее для вящей эффектности, однако размеры махины быстро навели активистов в толпе на другую идею. Суханов наблюдал, как Ленина взгромоздили на башенку броневика; эта часть представления была полностью импровизированной, но Ленин мгновенно оценил возможности новой трибуны: стоя высоко над волнующейся массой толпы, он мог бросать свои слова так, чтобы их услышали все.

Сквозь слепящий луч прожектора Суханов видел, как броневик медленно тронулся с места “в сопровождении оркестра, знамен, рабочих отрядов, воинских частей и огромной «приватной» толпы”, а тем временем Ленин продолжал срывающимся голосом выкрикивать слова – необузданный мессия в шапке, галстуке и пальто, раздуваемом ветром.

Лучи прожекторов шарили по городу, пока процессия ползла через Сампсониевский мост на Петроградскую сторону. За Лениным и его группой с энтузиазмом следовали сотни восторженных людей. Некоторые из них, вероятно, в самом деле были убежденными большевиками, но других увлекла театральность происходящего и поразили слова Ленина (или, во всяком случае, те обрывки слов, которые не унес с собой холодный ночной ветер).

Из того, что говорил этот человек на броневике, они поняли, что их обманули; он, кажется, обещал им вожделенный мир, но при этом, правда, упоминал о классовой борьбе и победе в ней. Никто не смог ухватить его речь во всех деталях, но после шести недель компромиссов и неясностей лозунги этого человека действовали как удар током. Это был призыв к новой жизни, перспективы ослепительного будущего, вера в которое у многих уже пошатнулась. На каждом перекрестке броневик останавливался, и Ленин с шапкой в руке говорил, обращаясь к новым толпам слушателей и заклиная пролетариат исполнить свою историческую миссию.

С высоты броневика, – вспоминал Суханов, – Ленин “служил литию” чуть ли не на каждом перекрестке, обращаясь с новыми речами всё к новым и новым толпам. Процессия двигалась медленно. Триумф вышел блестящим и даже довольно символическим^8.

Шествие направлялось к новому городскому штабу большевиков. Когда-то он помещался в скромной квартире, но теперь это был особняк в зеленом квартале неподалеку от Петропавловской крепости. В здании стиля модерн, построенном для балерины Матильды Кшесинской (когда-то она была любовницей цесаревича Николая Александровича, будущего императора Николая II), имелся внушительный зал для домашних спектаклей и экзотический зимний сад с тропическими пальмами, а на втором этаже – балкон, выходящий прямо на Кронверкский проспект. Участок с домом и угловой беседкой такого размера, что в ней свободно поместился бы носорог, располагался более или менее напротив английского посольства, балкон которого, в свою очередь, смотрел в сторону дома Кшесинской с другого берега Невы.

Не так давно дипломаты наблюдали захват особняка большевиками. Сама хозяйка в это время была дома, но в последний момент, когда в вестибюле уже раздался топот грубых сапог, все же успела ускользнуть. Скоро из одного из окон фасада свесился красный флаг, а немного спустя все здание уже было в кумачовом убранстве. Странная судьба для дома балерины, которая каких-нибудь два месяца назад блистала в бенефисе “Спящей красавицы” перед восхищенной делегацией союзников, сидящей в зрительном зале!9

В городе, страдавшем от постоянного дефицита топлива, полагали, что выбор большевиков пал на дом Кшесинской из-за того, что в нем имелся огромный запас печного угля – подарок одного из влиятельных великих князей^10. Как бы то ни было, теперь эта женственная обитель превратилась в главный штаб большевиков – резиденцию Петербургского комитета РСДРП(б). Старинную мебель вынесли, рассказывает Суханов,

изысканные плафоны и стены совсем не гармонировали <…> с примитивными столами, стульями и скамьями, кое-как расставленными для деловых надобностей.

В ночь, когда сюда прибыл Ленин и во дворе особняка постепенно остывали моторы автомобилей, в парадной гостиной заканчивали накрывать щедрый шведский стол. В соседнем помещении – белом концертном зале с большим роялем, напоминавшим о былой славе особняка, – старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки, обнимались, целовались и говорили все разом. Человек с меньшими амбициями, вероятно, с удовольствием присоединился бы к радостной дружеской компании вокруг самовара, но Ленин не хотел упускать миг общественного воодушевления. Он быстро разыскал дверь на балкон – единственную открытую часть здания, выходившую на проспект. Рядом с виллой громоздилась петроградская мечеть – в этот час не более чем силуэт на темном фоне, по другую сторону проспекта угадывались нагие призраки деревьев парка. Наклонившись в темноту, ближе к аудитории, Ленин, уже совершенно охрипший, вновь стал говорить. Суханов вспоминал:

“Грабители-капиталисты! – слышалось с балкона. – …Истребление народов Европы ради наживы кучки эксплуататоров. Защита отечества – это значит защита одних капиталистов против других..”

При этих словах Суханов услышал из группы стоящих рядом солдат:

Вот такого бы за это на штыки поднять. <…> А?.. Что говорит!.. Слышь, что говорит! А?.. Кабы тут был, кабы сошел, надо бы ему показать! Да и показали бы! А?.. Вот за то ему немец-то… Эх, надо бы ему!..11

Ленин в конце концов вернулся с балкона, однако попить чая вождю революции еще долго не удавалось. Лишь около двух часов ночи гостей большевиков наконец пригласили вниз, в большой зал, где собралось около двухсот человек. Тщательно отрепетированные приветственные речи были полны привычных штампов о демократии, свободе и успехах революции.

Ленин претерпевал потоки хвалебных речей, – писал (не присутствовавший при этом) Троцкий, – как нетерпеливый пешеход пережидает дождь под случайными воротами^12.

Вся эта часть вечера, “в общем, довольно однообразная и тягучая” (Суханов), казалась такой же душной, как собранные в рюш белые портьеры, сохранившиеся на окнах балерины. Но аплодисменты еще не стихли, когда Ленин поднялся с места с ответной речью – наступательной и даже агрессивной. Эта речь во всех отношениях была шедевром ораторского искусства, а если учесть, что она звучала из уст немолодого человека, который только что восемь дней и ночей провел в нервной, мучительной поездке, то казалось настоящим чудом.

Ленин читал лекцию товарищам полных два часа. Записи этой речи сделал один-единственный человек – Суханов, которому с помощью кого-то из высокопоставленных большевиков удалось контрабандой пробраться в дом.

Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных, – пишет он. – Я утверждаю, что никто не ожидал ничего подобного. Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников^13.

“Учительские” ассоциации возникли и у Троцкого:

Его речь, комментировавшая “тезисы”, проходит <…>, точно влажная губка учителя, стирающая с доски то, что на ней было написано запутавшимся школьником^14.

Ленин обрушил на своих старых друзей в Петросовете настоящие громы и молнии. Но он атаковал и Временное правительство, видя в сотрудничестве с ним “смерть социализма”, и “революционное оборончество” (“измена социализму”), и даже набросился на саму идею коалиции с любой другой социалистической партией – прежде всего с меньшевиками, – которые якобы одобряют продолжение войны. Суханов:

Громоподобный оратор обрушился на тех, кто облыжно выдает себя за социалистов. Это не только наши советские заправилы. Это не только социалистические большинства Европы. Это не только ныне разросшиеся меньшинства, <…> во главе пролетариата ведущие борьбу за мир, против империализма своих стран. Все эти “социалисты” – народ заведомо и давно отпетый. Обо всех этих группах нельзя допускать и мысли как о возможных соратниках, союзниках, товарищах. <…> Надо немедля отряхнуть от ног своих прах социал-демократии, сбросить “грязное белье” и назваться “коммунистической партией”.

Но самым мощным ударом прозвучало заявление Ленина о том, что первый этап революции завершен. Специфика нынешней ситуации, объяснял он, состоит в том, что общество вступает во вторую фазу революции, когда власть должна перейти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства:

Не надо нам парламентарной республики, не надо нам буржуазной демократии, не надо нам никакого правительства, кроме Советов рабочих, солдатских и батрацких депутатов!

Это и в самом деле, по ощущению Суханова, звучало как гром среди ясного неба:

Ни о чем подобном никто из внимавших учителю в зале Кшесинской доселе и не заикался. И понятно, что всеми слушателями, сколько-нибудь искушенными в общественной теории, формула Ленина, выпаленная без всяких комментариев, была воспринята как чисто анархистская схема^15.

Главное, говорил Ленин, – понять скрытые пружины классовой политики. Буржуазия неспособна покончить с войной, потому что она в ней заинтересована. Было бы непростительной ошибкой думать, что она добровольно отдаст свою добычу, и всякая уступка с ее стороны окажется в конце концов ловушкой. Сотрудничая с буржуазией, меньшевики Исполкома предают революцию, и каждый большевик, голосующий за союз с ними, становится, как и они, предателем.

“Правда” требует от правительства отказаться от аннексий, но у правительства капиталистов требовать, чтобы оно отказалось от аннексий, восклицал Ленин, – бессмыслица, вопиющая насмешка! Все встречи, поиски формулировок, промежуточные победы, ночные переговоры, телефонные звонки – всё это было разом объявлено глупым и бессмысленным. Пришло якобы время пролетариату самому взглянуть в будущее и взять власть в свои руки:

Империалистская война не может не перейти в войну гражданскую. И она может быть закончена только войной гражданской, только всемирной социалистической революцией! 16

Своей речью Ленин заставил изрядно растеряться всех, кто его слушал в зале особняка Кшесинской. По словам Суханова,

большевистская секта продолжала пребывать в недоумении и растерянности. И [незначительная] поддержка, которую нашел себе Ленин, пожалуй, ярче всего подчеркивала его полную идейную изолированность не только среди социал-демократии вообще, но и среди своих учеников в частности^17.

Ходили слухи, что под утро даже Крупская вроде бы сказала кому-то: “Боюсь, всё это выглядит так, будто Ленин сошел с ума”18.

Почти никто не верил, что русский народ в настоящий момент готов к власти. Меньшевики (к которым относился и Суханов) в свое время испытали большое облегчение, убедив думских политиков сформировать Временное правительство. Они были едины во мнении, что революция обречена на поражение, если ее не возглавят люди, пользующиеся авторитетом в обществе, – люди, которые устроят генералов и банкиров, люди, за которыми без лишних вопросов пойдет армия. Это убеждение выросло отчасти из вполне обоснованного страха перед контрреволюционным военным переворотом, но были и теоретические соображения. Каждый социалист, наблюдавший события февраля 1917 года, расценивал эти события как движение в сторону демократии и либеральных реформ. Темп этих изменений по историческим стандартам Европы казался несколько ускоренным, однако России ведь предстояло быстро пройти тот путь, который когда-то наметила Англия и на который в ходе “буржуазной” революции 1848 года вступила Франция, – путь, ведущий к парламенту, партийной политике и свободной прессе. Социализм, который предусматривает народный контроль над всем – от экономики до вопросов войны и мира, вряд ли осуществим в стране, полагали социалисты, основное население которой составляют неграмотные крестьяне. На самом же деле многих питерских социалистов в той или иной мере пугала любая ответственность.

Большевистские лидеры Петрограда более или менее держались этого же курса (хотя немало членов партии были с ними категорически не согласны). Более того, они уже начали действовать скорее как легальная оппозиция, чем как революционная сила. А теперь вдруг услышали от Ленина, что их действия были ошибкой, а интриги и сложные дискуссии в “Правде” не имеют никакого значения. Ленин был готов признать февральский компромисс следствием общего заблуждения (“недостаточного классового сознания и слабой организации пролетариата”), но уж теперь-то не могло быть никаких отговорок. Большевики должны подготовить рабочих и беднейшее крестьянство к тому, чтобы взять власть. Для большинства присутствующих это был не просто плохой марксизм – это было приглашение к политическому самоубийству.

Утешало хотя бы то, что Ленин не призывал к немедленным революционным действиям. Он понимал, что его идеи не попадают в такт текущей марксистской догмы и требуют “основательного, настойчивого, терпеливого разъяснения”. Упоминание терпения (редкое слово в ленинском лексиконе) оставляло некоторую надежду на то, что, когда гость из Швейцарии, явно плохо понимающий российские реалии, как следует отоспится и придет в себя, ему можно будет втолковать что к чему. Но все же это была слишком тонкая соломинка, за которую мало кто из слушателей готов был ухватиться.

В ту ночь в защиту Ленина открыто выступила, кажется, только Александра Коллонтай, однако ее доброжелательная поддержка “не вызвала ничего, кроме издевательств, смеха и шума”19. Самому Ленину насмешки были нипочем. Свой продолжительный доклад он завершил угрозой, которую его старые товарищи по партии слышали не впервые:

Вы, товарищи, относитесь доверчиво к правительству. Если так, нам не по пути. Лучше буду в меньшинстве 20.

В течение нескольких дней после 4 / 17 апреля Ленин отстаивал свои идеи на заседаниях Русского бюро большевистского ЦК и Петербургского комитета большевиков. Его предложения, однако, не были приняты; Комитет отверг их тринадцатью голосами против двух^2^1. Первая дискуссия закончилась рано, так как на вторую половину дня была запланирована коалиционная встреча с меньшевиками.

“На объединительном совещании Ленин явился <…> живым воплощением раскола”, – вспоминал Суханов^22. Жертва долгой эмиграции, Ленин, казалось, потерял связь с реальностью, но упорно не желал отказываться от своих взрывоопасных идей. Вскоре после судьбоносного выступления в особняке Кшесинской он суммировал эти идеи в “Апрельских тезисах”, опубликованных в “Правде” 7 апреля. Это был самый короткий из всех программных документов, который он когда-либо написал, – всего 579 слов.

Говоря о влиянии, которое оказал Ленин, учебники обычно цитируют краткую ленинскую формулу: “Земля крестьянам, хлеб голодным, мир народам”. В действительности этот лозунг был важной частью большевистской мантры уже за несколько недель до возвращения Ленина. Новым в “Апрельских тезисах” было другое, а именно его позиция по поводу войны и революции, вытекавшая из его анализа расстановки классовых сил. На этот раз автор из тактических соображений не стал упоминать о мировой гражданской войне, однако его первый тезис был нацелен в самое сердце тогдашней социалистической ортодоксии. Ленин настаивал:

В нашем отношении к войне, которая со стороны России и при новом правительстве Львова и Кº, безусловно, остается грабительской империалистской войной в силу капиталистического характера этого правительства, недопустимы ни малейшие уступки “революционному оборончеству”.

Будущее – за антикапиталистической революцией, так как “кончить войну истинно демократическим, не насильническим, миром нельзя без свержения капитала”23.

Во втором тезисе Ленин вновь изложил свой классовый подход к революции, столь ошеломивший его товарищей в ночной речи 3 / 4 апреля. В наброске статьи (или речи) в защиту “Апрельских тезисов” он уточнял для себя:

Мы должны умело, осторожно, прояснением мозгов вести пролетариат и беднейшее крестьянство вперед, от “двоевластия” к полновластию Советов рабочих депутатов^24.

Ждать превращения буржуазии в революционную силу бесполезно, продолжал Ленин, потому что буржуазия всегда будет на стороне собственности, прибыли, кастового общества. Ленин требовал:

Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний, особенно относительно отказа от аннексий.

Отстаивая эту точку зрения в наброске, который цитировался чуть выше, Ленин называл меньшевистских руководителей Исполкома Петросовета – титанов левого движения – “господами душителями революции”. Непосредственно в своих “Тезисах” он продолжал:

“Революционное оборончество” Совета рабочих депутатов, т. е. Чхеидзе, Церетели и Стеклова, есть во сто раз более вредное, ибо прикрытое сладкими фразами, шовинистское течение, попытка примирить массы с Временным революционным правительством^25.

Остальные тезисы были посвящены форме правления в будущем революционном государстве. Скупыми, краткими формулами (но в этой краткости сквозит почти маниакальная страсть) Ленин набрасывает образ советской системы:

Не парламентарная республика – возвращение к ней от С. Р. Д. было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху. Устранение полиции, армии, чиновничества.

Все банки страны он предлагал слить в единый национальный банк; жалованье чиновников должно быть “не выше средней платы хорошего рабочего”. Решение вопроса о земле – главного вопроса для большинства населения будущего советского государства – Ленин не собирался предоставлять самим крестьянам, но призывал к “национализации всех земель в стране”. Реализовать эту задачу – как, впрочем, и ограничение жалованья чиновникам, и упразднение полиции – окажется труднее, чем ввести пролетарскую диктатуру, но тогда, весной 1917 года, никто не мог этого предвидеть. Читателей гораздо больше занимало, каким образом Ленин смог так помешаться.

Противники Ленина, конечно же, подняли тему его путешествия домой. Правая пресса высказывалась наиболее прямолинейно, открыто нападая на вождя большевиков – ведь он заключил договор с кровавой германской тиранией. Милюковская “Речь” иронизировала:

К глубокому сожалению, обстановка, при которой прибыл вождь большевиков, не может не вызвать чувства в лучшем случае недоумения даже в лагере социалистов. <…> Ни один гражданин России не считает возможным проявить свое миролюбие в оказывании каких-либо услуг врагу, разоряющему родную страну, или в принятии каких-либо услуг от врага^26.

Казалось, это неизгладимое пятно на репутации, однако у Ленина был наготове ответный удар. Ровно в тот же день он разместил в “Правде” статью, в которой бичевал правительства Британии и Франции за то, что те, исходя из своих собственных военных интересов, отказались предоставить свободный проезд всем возвращающимся на родину российским гражданам.

Доклад о поездке мы сделаем Исполнительному комитету Совета рабочих и солдатских депутатов, – заверял Ленин. – Мы надеемся, что он добьется <…> пропуска в Россию всех эмигрантов, а не только социал-патриотов^27.

Реакция на выступление Ленина в Исполкоме была смешанной. Хотя никто не зашел так далеко, чтобы открыто осудить его, но Церетели намекнул, что немцы, вполне возможно, использовали эмигранта-большевика в своих интересах^28. Ленинское упрямство еще больше осложнило дело. Вместо того чтобы кротко и смиренно объяснить, “как мы доехали”, он бросился снова вдалбливать в головы присутствующим свои “Апрельские тезисы”. Сбить его с этой темы будет невозможно и в дальнейшем. На следующий день Палеолог записывал в дневник:

Милюков говорит мне сегодня утром с сияющим видом: Ленин вчера совершенно провалился в Совете. Он защищает тезисы пацифизма с такой резкостью, с такой бесцеремонностью, с такой бестактностью, что вынужден был замолчать и уйти освистанный… Теперь он уже не оправится^29.

Беспристрастным Милюкова не назовешь, однако скандализованы были, кажется, все группы социалистов. Один из присутствовавших назвал речь Ленина “бредом сумасшедшего”, а Федор Дан, один из “сибирских” меньшевиков круга Церетели, говорил, что “тезисы” – это “похороны партии”30. По словам Набокова, Керенский в те дни говорил в кругу членов Временного правительства, что Ленин

живет в совершенно изолированной атмосфере, он ничего не знает, видит все через очки своего фанатизма, около него нет никого, кто бы сколько-нибудь помог ему сориентироваться в том, что происходит^3^1.

Внутри партии не было мира, но только Каменев осмелился печатно вызвать Ленина на полемику.

Что касается общей схемы т. Ленина, предусматривающей немедленный захват власти рабочими, – писал Каменев в “Правде”, – то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в социалистическую^32.

Подобную критику поддержал бы каждый меньшевик, поскольку эта позиция требовала спокойной, терпеливой и надежной работы в комитетах и комиссиях. Но Ленин вовсе не говорил ни о немедленном введении социализма, ни о мгновенном построении рая на Земле: он снова и снова настаивал на том, что необходимо оградить завоевания революции от класса, который по самой природе своей является врагом демократии и мира. Болтовня марксистов о буржуазно-демократической революции полностью устарела, объявил Ленин: старая формула “никуда не годна. Она мертва. Напрасны будут усилия воскресить ее”33.

Если бы в последующие два месяца Ленину не удалось объединить вокруг себя партию и привлечь к ней новых сторонников, апрельские тезисы затерялись бы, наверное, в архивной пыли. Одна из причин победы Ленина заключалась в его силе убеждения. В то время пока другие вели переговоры и обменивались сложными компромиссами, двигаясь зигзагами, словно по минному полю, Ленин знал наверняка, куда он идет и зачем. Его энергия поражала; он писал и спорил неустанно, он повторял одно и то же до тех пор, пока у его противников уже не оставалось сил для того, чтобы подыскать новые аргументы. По мнению Суханова,

Ленин проявлял такую изумительную силу, такой сверхчеловеческий натиск, что его колоссальное влияние в среде социалистов и революционеров уже достаточно обеспечивается самими свойствами его натуры^34.

Он создал партию большевиков и давно одержал верх над соперниками в этой партии. Обычно его идеи вызывали противодействие, но, даже когда все аргументы были исчерпаны, его неукротимая энергия покоряла людей сама по себе.

И все же Ленин победил не только благодаря грубой силе убеждения. В конце концов, он говорил именно ту правду, какую именно в тот момент и хотели слышать. Тонкие детали конституционных реформ были совершенно неинтересны голодным рабочим и терявшим терпение солдатам столичного гарнизона. Какие бы пространные дискуссии о целях в войне ни вел Церетели в Исполкоме, люди, вышедшие на улицу, совершили революцию ради мира, рабочих мест и хлеба. По мере того как ослабевала эйфория от того, что ненавистный режим свергнут, проблемы, ради решения которых люди рисковали своей свободой, проступали вновь и с удвоенной силой.

Война уничтожила систему торговли в Европе, товарные запасы России – от продовольствия до медикаментов и топлива – были исчерпаны. Дефицит привел к росту цен, фабрики встали, поскольку не было сырья, и тысячи рабочих остались без работы. Транспорт тоже стоял, муки и угля хронически не хватало. Подобные трудности были не только у России (с ними в той или иной степени столкнулись почти все европейские экономики), однако поражало, что петроградские либералы не могут придумать ничего лучше, как вернуться к правилам, которые худо-бедно работали до войны. Они хотели, чтобы на улицах был порядок, чтобы собственность была защищена, чтобы работали суды, чтобы образованные избиратели создали новое цивилизованное государство. Но правда состояла в том, что война продолжалась, и каждый новый день кровопролития уничтожал надежды на демократию. Что бы ни говорили Милюков или даже Церетели (с его вечной ставкой на компромисс), неясно было, зачем нужно воевать дальше.

Трудности были настолько очевидными, что их, конечно, замечал не только Ленин. Некоторые члены большевистской партии более низкого ранга пришли к сходным выводам. Выборгскому комитету никогда не нравилась идея двоевластия, левые были критически настроены по отношению к каменевской “Правде”, а некоторых радикалов в Петрограде мутило при одной мысли о каком-либо перемирии с меньшевиками. В этом смысле ленинские слова пали на благодатную почву, так как часть публики уже была к ним подготовлена.

Поток новых членов наводнил партию. Из сравнительно небольшого движения (23 600 членов в феврале 1917 года) к апрелю партия превратилась в мощную силу из 80 000 человек^35. В отличие от ветеранов, которых жизнь научила выдержке и терпению, необходимым в долгой игре, новички из пролетарских рядов были настроены радикально и хотели чего-то большего, нежели болтовня и обещания.

Эти новые большевики были моложе, оптимистичнее и всегда готовы к драке (полковник Никитин, шеф петроградской контрразведки, называл их “революционной накипью”36); идеологические тонкости марксизма или особенности циммервальдского интернационализма были им невдомек. Они вступали в партию большевиков по большей части потому, что она была известна как самая радикальная, как партия обездоленных, как партия самых жестких. К апрелю некоторые члены молодежного крыла начали все чаще критиковать руководство партии за его медлительность. Троцкий констатировал:

То же наблюдалось и в провинции. Почти везде были левые большевики, которых обвиняли в максимализме, даже в анархизме. У рабочих-революционеров не хватало лишь теоретических ресурсов, чтобы отстоять свои позиции. Но они готовы были откликнуться на первый ясный призыв^37.

Чтобы воспламенить этих людей, даже Ленин был не нужен. Во многих смыслах они уже давно его обогнали. Кое-кто из числа этих левых радикалов зашел так далеко, что Ленин был вынужден призвать к спокойствию. Атмосфера в Петрограде накалялась с каждым часом.

Мы имеем ряд сообщений не только устных, но и письменных об угрозах насилием, бомбой и пр., – писал Ленин в “Правде” от 15 / 28 апреля. – <…> Мы обращаемся к чести революционных рабочих и солдат Петрограда и заявляем: не только не было с нашей стороны ни одной, ни прямой, ни косвенной, угрозы насилием отдельным лицам, а, напротив, мы заявляли всегда, <…> что мы считаем Совет рабочих и солдатских депутатов, выбранный всеми рабочими и солдатами, единственно возможным революционным правительством^38.

Однако это простое заявление показалось множеству представителей трудовой бедноты Петрограда совершенно недостаточным.

Жить становится все труднее, – объяснял Троцкий. – И действительно: цены угрожающе росли, рабочие требовали минимума заработной платы, предприниматели сопротивлялись, число конфликтов на заводах непрерывно нарастало. Ухудшалось продовольственное положение, сокращался хлебный паек, введены были карточки и на крупу. Росло недовольство и в гарнизоне^39.

Потом наступила пауза. А 18 апреля / 1 мая жители Петрограда вновь вышли на улицы. Это был народный праздник, международный день трудящихся, а заодно и повод (один из последних, как выяснится позже), чтобы снова напомнить о чаяниях Февраля. Среди многочисленных свидетелей этого события был французский политик Альбер Тома, приехавший в Россию за две недели до этого. Запись, которую он сделал в тот вечер в дневнике, звучит как реквием по невинности:

Демонстрации <…> походят на религиозные процессии. Толпа идет умиротворенно, спокойно и стройно. Голоса звучат звонко. На Невском проспекте пленные раздают листовки с требованием войны против немцев до победного конца. На площади Зимнего дворца громадная толпа народа. На балконах дворца – монахини в белом. Через красный мост <…> движется мимо мощная процессия, состоящая из различных групп: революционные общины, люди из ближних деревень, профессора и студенты, идущие из Ботанического сада. Они несут большие пальмовые ветви и венки, украшенные крестами из красных иммортелей. На плакатах – лозунг союза свободной науки и свободного народа. Мусульмане из Туркестана несут плакаты с лозунгами свободы совести, свободы религии и свободы письма на разных языках. Со всех сторон несется мерная “Марсельеза”. Марсово поле всё в красных флагах…40

В этот день Милюков принял решение опубликовать ту самую дипломатическую ноту, которая положит конец его карьере. Он очень тонко рассчитал время, так что в руки прессы нота попала лишь 19 апреля / 2 мая, когда с улиц уже исчезли пальмовые ветви и кумачовые лозунги. Весь Петроград знал о том, что Исполком давил на Временное правительство, чтобы оно разъяснило свое отношение к целям в войне союзникам и всему миру. В конце концов министры согласились, что их Декларация от 27 марта, вокруг которой было сломано столько копий, будет еще раз опубликована как официальная дипломатическая нота^41. Подобный обязывающий документ, безусловно, положил бы конец любым планам российской экспансии на Черном море, и Милюков продолжал решительно возражать против него. Церетели вспоминал, что министр иностранных дел “встретил наше предложение с явным неудовольствием”42. Однако коллеги Милюкова в правительстве, и в частности Керенский, принудили его приступить к поиску соответствующих формулировок.

Для обсуждения текста была создана небольшая рабочая группа. Военный министр Гучков был сейчас прикован к постели (напряжение последних недель вызвало у него сердечные боли), поэтому члены кабинета решили собраться у него. Набоков-старший вспоминал впоследствии:

Я хорошо помню, что первая редакция милюковского проекта на всех произвела большое впечатление, даже на Керенского^43.

Сам Керенский признавался, что предложенный текст “удовлетворил бы и самых яростных критиков милюковского «империализма»” 44.

Однако эта удовлетворенность сменилась гневом, когда стало известно, что Милюков, не сказав никому ни слова, добавил к ноте комментарий-разъяснение, представив его как собственное особое мнение. Позднее он пояснял, что ему было важно устранить возможность какой-либо интерпретации Декларации “против наших интересов”. Его слова, однако, заставляли предполагать, что думал он при этом о собственных приоритетах. Милюков сделал особый упор на пункт, говоривший о “всенародном стремлении довести мировую войну до решительного конца”. Его комментарий также обещал, что Россия полностью выполнит существующие договоренности с союзниками, что по сути означало аннексию проливов^45. Хотя Милюков представлял всё это как свое частное мнение, выходило, что он снова возвращает Россию на старую идеологическую позицию империалистической войны и аннексий – то есть к тому, против чего так решительно сражался Совет.

“Эта нота произвела впечатление разорвавшейся бомбы”, – замечал Ленин в заметке в “Правде” от 20 апреля / 3 мая^46. Хотя министры Временного правительства утверждали, что каждое слово этого документа одобрено ими всеми, было очевидно, что кабинет раскололся, и для Ленина это стало большой радостью. Еще приятнее была перспектива того, что всем этим играм самодовольного Исполкома вскоре придет конец. Один критик из социалистов писал:

Ленин злорадно, по-мефистофельски злорадно ликовал, сразу же поняв, что это сулит его стремлениям… Я видел его в это время, в день, когда Петербург вдруг снова стал ареной народных волнений. О, как он злорадствовал!47

Задолго до наступления темноты люди повалили на улицу. На полотнищах были лозунги: “Долой войну!”, “Долой Милюкова!” и даже “Долой Временное правительство!”. На следующий день прошли еще более многочисленные демонстрации. Мрачная толпа рабочих шла с Выборгской стороны в центр. Демонстрация сторонников Милюкова, выдвинувшись навстречу, перекрыла Невский^48. Огнестрельное оружие, которого на улицах не видно было с февраля, опять было замечено у многих демонстрантов, другие сжимали в руках дубинки. Министрам повезло, что они вновь собрались в квартире Гучкова, поскольку Мариинский дворец скоро оказался в осаде. Пошли слухи о том, что военный губернатор Петрограда консерватор Корнилов приказал выдвинуть на Дворцовую площадь артиллерию. Кризис грозил перерасти в полномасштабную гражданскую войну.

Руководители Совета как будто предвидели возможность военного путча. Солдатам гарнизона Исполком велел оставаться в казармах до дальнейших приказов Петросовета. Связав таким образом руки Корнилову, Церетели встретился дома у князя Львова с министром транспорта Николаем Некрасовым, чтобы совместно разработать план выхода из “милюковского кризиса”. На улицах было неспокойно – раздавались крики, революционные песни, звон разбитого стекла. Не желая поддаваться противозаконному и демонстративному силовому давлению, Львов принял решение заступиться за злополучного министра иностранных дел. Не оставалось ничего другого, как выпустить новую ноту, уточняющую комментарий Милюкова.

Эта новая нота, опубликованная 22 апреля / 5 мая, была сколь отчаянной, столь и беспомощной. Цель документа, значилось в тексте, состоит в том, чтобы устранить всяческие недоразумения, которые могли возникнуть после заявления Милюкова. Оборона, говорилось в этой ноте, означает “оборону против нападения” (а не завоевание или захват приграничных территорий); кроме того, “гарантии и санкции” не имеют отношения к Константинополю, но должны пониматься как “ограничение вооружений”.

Члены Исполкома, проверившие в проекте злосчастного документа каждую букву и каждую запятую, испытали сперва удивление, а затем облегчение, поняв, что отравленный кубок власти, слава богу, опять пронесли мимо них. Сдав еще одну позицию и заключив еще один компромисс с милейшим князем Львовым, они могли вернуться к рутинной борьбе за права рабочих. Когда большевик Федоров высказался в том смысле, что нота Милюкова должна бы подтолкнуть Совет к тому, чтобы наконец сосредоточить власть в своих руках, он встретил столь жесткий отпор, что больше никто из крайне левых в Совете не осмелился и рта раскрыть^49.

Что бы ни говорил и как бы ни реагировал Львов, сам Милюков уже некоторое время, по всей вероятности, планировал свою отставку. Через несколько дней он и в самом деле объявил о ней. Милюков был по-прежнему глубоко убежден в том, что безопасность России может быть обеспечена только при условии контроля над морским путем из Черного моря в Средиземное. Как либеральный патриот старой закалки, он, кроме того, не мог примириться с тем, что правительство захватывают люди, которых он считал откровенными демагогами. Многие запомнили фразу, которую Милюков бросил демонстрантам:

Видя плакаты с надписями “Долой Милюкова!” <…>, я не боялся за Милюкова. Я боялся за Россию 50.

Для Ленина пресловутая нота Милюкова стала настоящим подарком. 21 апреля / 4 мая он писал:

Ни один сознательный рабочий, ни один сознательный солдат не поддержит более политики “доверия” к Временному правительству. Политика доверия обанкротилась. <…> Но такого быстрого хода событий даже мы не ожидали. <…> Рабочие, солдаты, скажите теперь во всеуслышание: мы требуем, чтобы у нас была единая власть – Советы рабочих и солдатских депутатов^5^1.

Но впереди был еще долгий путь. Насилие этих беспокойных дней было Ленину не всегда на руку. Вечером 20 апреля Бьюкенен записал:

Между 9 и 10:30 вечера я должен был трижды выходить на балкон посольства, чтобы принимать овации и произносить обращения к демонстрантам, выступившим в поддержку правительства и союзников. Во время одной из оваций произошла драка между сторонниками правительства и “ленинистами”.

Очевидно, многие большевики, действуя без санкции Ленина, призывали к восстанию и требовали, чтобы Совет немедленно взял власть. Согласно одному из источников Бьюкенена в правительстве, на следующий вечер недовольство рабочих Лениным усилилось настолько, что информатор “надеется, что тот в скором времени будет арестован”52. Раненые фронтовики, лечившиеся в петроградских госпиталях, внесли свой вклад, публично обвинив большевиков в пособничестве Германии^53. 25 апреля / 8 мая правые “Русские ведомости”, ободряя своих читателей, заявили, что демонстрации солдат в поддержку войны означают якобы “вотум доверия режиму”.

Отставка Милюкова открыла путь к другим переменам в составе кабинета министров, и Львов был теперь решительно настроен на создание коалиционного правительства. Бьюкенену он заявил, что Временное правительство есть “авторитет без власти”, а Петросовет – “власть без авторитета”; они должны объединиться – другого пути нет. После некоторых ритуальных возражений и протестов (еще в феврале социалисты Совета дали, как известно, обещание не входить ни в какое буржуазное правительство) меньшевик Виктор Чернов принял пост министра земледелия, Скобелев – пост министра труда, а Керенский сменил Гучкова на посту военного министра. Церетели по-прежнему отказывался от предложений войти в правительство – на том основании, что эта работа помешает ему выполнять важные обязанности в Совете, – однако в конце концов сдался, согласившись принять должность министра почт и телеграфа.

Если оставить в стороне мучительные препирательства идеологического и классового свойства, коалиция казалась торжеством благоразумия. В конце апреля Керенский говорил на ужине своим гостям, английским социалистам Торну и О’Грэди, что “проповедь Ленина выбивает у социалистов почву из-под ног”54. У Палеолога сложилось впечатление, что без демонстраций не проходило ни дня, и в большинстве случаев демонстранты выступали в поддержку войны. Инвалиды, слепые, на костылях, вышли на улицы с плакатами “Долой Ленина!”55. Другой английский дипломат, Уильям Герхарди, каждый вечер по пути домой специально делал крюк, чтобы проехать мимо особняка Кшесинской, где ленинские тирады с балкона сделались ежедневным аттракционом.

Я стоял и слушал некоторое время, недолго, – вспоминал Герхарди, – так как ничто ни в речах, ни во внешности этого человека не обещало большого будущего^56.

И все же ленинское искусство убеждения постепенно начинало приносить плоды. Поворотным пунктом стала весенняя конференция большевиков, открывшаяся 24 апреля / 7 мая. Тезисы Ленина все еще встречали сопротивление, но в течение нескольких последующих дней ему удалось одно за другим продавить все свои предложения^57. Партия отказывалась от какого бы то ни было сотрудничества с буржуазной демократией, утверждая тем самым, что власть должна перейти к Cоветам. Единогласно была принята резолюция, в которой осуждалась империалистическая война (а тем самым и “революционное оборончество”, за которое ратовали в “Правде” Каменев и Сталин). На том основании, что “единство с оборонцами” невозможно, конференция отказалась и от сотрудничества с меньшевиками и эсерами^58.

О вооруженном восстании не было сказано ни слова, зато по двум пунктам удалось достигнуть полной победы. Во-первых, благодаря своей настойчивости и своей харизме Ленин сохранил за собою неоспоримое первенство в партии и остался ее вождем (на выборах ЦК во время апрельской конференции он получил наибольшее число голосов).

Во-вторых, что было важнее, он сформулировал роль большевиков как единственной ясной альтернативы двоевластию. В момент, когда массы населения России ощущали усталость от благодушного обмена репликами между Таврическим и Мариинским дворцами, когда нужда и истощение сил достигли предела, а всякое доверие было подорвано, – одна-единственная партия могла про себя сказать, что не сотрудничала ни с промышленниками, ни с иностранным капиталом, ни с землевладельцами, генералами или размахивающими флагами сторонниками войны.

Кроме того, Ленину удалось проявить то терпение, которым он советовал запастись в своей первой большой речи. Тогда он подчеркивал, что рабочих необходимо просвещать и организовывать, и он работал над этим дни и ночи: в маленькой комнатке в редакции “Правды” он производил тысячи слов и строк. Газета была везде, она напрямую обращалась ко всем бесправным.

К этому времени была основана и газета-близнец для армии – “Солдатская правда”. В передовице первого номера Ленин писал, что

большинство солдат – из крестьян. <…> Надо, чтобы все земли помещиков отошли к народу. Надо, чтобы все земли в государстве перешли в собственность всего народа <…>. А чтобы сами крестьяне на местах могли немедленно взять всю землю у помещиков и распорядиться ею правильно, соблюдая полный порядок, оберегая всякое имущество от порчи, – для этого надо, чтобы солдаты помогли крестьянам <…>. Никто не сможет помешать большинству, если оно хорошо организовано (сплочено, объединено), если оно сознательно, если оно вооружено^59.

Интонация и сами слова попали в точку – газета имела гигантский успех. Никто, правда, не знал, на чьи деньги она печатается. 8 / 21 апреля 1917 года, на следующий день после того, как были опубликованы “Апрельские тезисы”, барон фон Грюнау, офицер, отвечающий за связи германского Министерства иностранных дел с императорским двором, передал своим коллегам записку из офиса политического отдела Генерального штаба в Стокгольме – то есть от людей, которые непосредственно контролируют шпионов. Содержание записки было триумфальным:

Внедрение Ленина в Россию следует признать совершенно успешным. Он работает там именно так, как нам желательно^60.

Глава 10. Золото

Не дело социалистов помогать более молодому и сильному разбойнику (Германии) грабить более старых и обожравшихся разбойников. Социалисты должны воспользоваться борьбой между разбойниками, чтобы свергнуть всех их.

В. И. Ленин

К моменту, когда Ленин шагнул из поезда на петроградский перрон, город уже полнился слухами. Полковник Борис Никитин писал:

Ленин привез в Россию классовую ненависть, немецкие деньги и обширные труды о приложении марксизма в России^1.

Оценка шефа контрразведки была несколько преувеличенной, но не он один опасался вражеского заговора:

Не будь у Ленина за спиной всей материальной и технической мощи германского аппарата пропаганды и разведки, – писал позднее в своих воспоминаниях Керенский, – ему никогда, конечно, не удалось бы взорвать Россию <…>. Он не только вернулся с разрешения, согласия и желания немецкого правительства, но и в России действовал при мощной финансовой поддержке со стороны врагов своей страны^2.

Ленин казался своего рода северной версией “человека под зеленым плащом” из романа Джона Бакена, лжепророком с мешком рокового германского золота за плечами. Вот только никто, досадным образом, не мог предъявить ни одного доказательства. Взгляды Ленина не вызывали сомнений; неясно было, однако, какова на самом деле степень финансовой помощи, оказанной ему немцами. В это лихорадочное лето репутация Ленина в Петрограде постоянно висела на волоске: если другие пацифисты требовали немедленного перемирия, исходя из собственных искренних убеждений, то аналогичный призыв из уст Ленина неизбежно воспринимался как оплаченный немецкими деньгами. В одной из резолюций, подготовленных Лениным к апрельской партийной конференции, он писал:

Каждый день войны обогащает финансовую и промышленную буржуазию и истощает силы пролетариата и крестьянства всех воюющих, а затем и нейтральных стран. В России же затягивание войны, кроме того, несет величайшую опасность завоеваниям революции и ее дальнейшему развитию^3.

Подобное заявление даже в более спокойные времена было бы расценено как подстрекательское, а сейчас сторонники войны тем более пытались доказать, что налицо признаки умышленной измены. В конце апреля началась настоящая травля. Первый намек на возможные доказательства поступил от французов. В начале мая недавно прибывший из Парижа политик Альбер Тома сообщил военному министру Керенскому и новому министру иностранных дел Михаилу Терещенко, что контрразведка его страны напала на след документов, которые могли бы окончательно прояснить дело. Капитан французской разведки в Петрограде по имени Пьер Лоран будет держать русское правительство в курсе дела. Министр юстиции Павел Переверзев и полковник Никитин были также поставлены в известность. Эти подозрения были основаны на серии перехваченных телеграмм, которыми петроградский штаб Ленина обменивался с группой лиц в Стокгольме, уже несколько месяцев находившихся под наблюдением шведской полиции^4.

В Петрограде были параллельно начаты два секретных расследования: одно – под руководством Львова и Терещенко, другое (более скрупулезное) – силами полковника Никитина. Львов и его коллеги вскоре заключили, что дело можно закрыть – не в последнюю очередь потому, что авторитет Ленина, как они полагали, после краткой апрельской вспышки популярности и так неуклонно сходит на нет.

Никитин же, напротив, продолжал собирать горы перехваченных документов, в чем ему помогала французская разведка, а также его собственные агенты – несколько петроградских безработных, владевших грамотой. Министерство юстиции предоставило рабочей группе Никитина новые кабинеты в двух нижних этажах просторного здания на Воскресенской набережной (раньше это был офицерский корпус казарм императорского конвоя). Прибыв на новое место, Никитин, однако, обнаружил в здании весьма неприятных соседей:

В первых числах июня, в одно прекрасное утро приезжаю и глазам не верю: верхний этаж занят “Боевым отделом Литейной части партии большевиков”. Сюда уже перевезены все доспехи, как флаги, плакаты, брошюры и арсенал; тут блестят и поднятые штыки. Все что угодно, но не мириться же с присутствием в вашем доме той самой партии, о которой вы уже полным ходом ведете расследование. Все мои люди наружного наблюдения попадают под обзор противника, не говоря уже об удобствах общего подъезда, внутренних сообщений и митингов перед домом^5.

Большевики съезжать отказались, но и начальство Никитина не предлагало ему никакого другого помещения. Казалось, у всех в этот момент были заботы поважней. Керенский одобрил новое наступление в Галиции, чтобы немного ослабить давление на союзников на Западе, – смелый, если не безрассудный шаг, поскольку было совершенно непонятно, как русские солдаты отреагируют на приказ подняться в атаку. Керенский тем не менее не сомневался в собственной силе убеждения. Сменив пиджак на офицерский френч (позднее эта одежда станет своего рода униформой для большевистских наследников Керенского), военный министр во всеоружии пафоса и риторики отправился на фронт. Даже Суханов отдает должное лихости его стиля:

Всюду его носили на руках, осыпали цветами <…> Вся буржуазия встрепенулась; ей вновь ударил в нос любезный запах крови, и вновь ожили уже почти оставленные империалистские иллюзии^6.

Британское посольство жаждало хороших новостей. Со смешанным чувством тревоги и облегчения сэр Джордж узнавал, что речи Керенского “повсюду на фронте вызывают восхищение”. Лондон мог быть доволен: Керенский “с каждым днем все более приобретает авторитет истинного лидера революционного движения”7. Сам Керенский, с другой стороны, упивался всеобщим вниманием и не собирался снижать пафос:

Ни одна капля крови не будет пролита на неправое дело, – обещал он солдатам в речи 12 мая. – Не ради завоеваний и насилия, а для спасения свободной России вы пойдете за вашим командиром и вашим правительством. На ваших штыках вы принесете домой мир, права, правду и справедливость^8.

Слова эти волновали, но яснее от них не становилось. Троцкий впоследствии вспоминал о них с иронией:

Керенский разъезжал по фронту, заклинал, угрожал, становился на колени, целовал землю – словом, паясничал на все лады, не давая солдатам ответа ни на один мучивший их вопрос^9.

Британский военный атташе Альфред Нокс, хорошо знавший русскую армию, тоже высказывал сомнения по поводу нового наступления.

Русский солдат-крестьянин прежде сражался из страха перед своими офицерами и перед наказанием, – размышлял Нокс, когда кампания еще только готовилась. – Теперь он потерял всякий страх перед офицерами и знает, что наказать его никто не может. У него нет ни патриотизма, ни какой-либо иной идеи для подъема духа^10.

Пессимизм Нокса только усиливался по мере того, как армия начала разваливаться на глазах. 30 мая Нокс телеграфировал в Лондон:

Вчера произошли волнения в Киеве, когда агитаторы побудили группу дезертиров к попытке <…> разоружить милицию и офицеров. Ежедневно из внутренних губерний поступают известия о бесчинствах и преступлениях дезертиров, которые убивают и силой захватывают землю^11.

Некоторые воинские части сохраняли боеспособность (даже на придирчивый взгляд Нокса), но было очевидно, что за сердца и силы русских солдат идет борьба и что ленинские антивоенные лозунги начали серьезно менять положение дел. “Русские и австрийские солдаты вместе играют в карты и ходят друг к другу в гости”, – докладывал Нокс, добавляя, что, по сообщению одного его старого знакомого в русской армии, “солдаты пока еще способны подняться в атаку, но это всё больше зависит от агитации”12.

Июньское наступление обернулось июльским разгромом. Никакой пафос и никакая риторика на этом этапе уже не могли воскресить русскую армию. По словам Троцкого (который позднее сам станет жестоким вождем Красной армии),

солдатскую массу, потрясенную революцией до дна, министры считали глиной, из которой можно сделать всё что угодно^13.

Выходило, однако, что у солдат есть собственные идеи. Известие о том, что войска в панике отступают, вызвало в Петрограде настоящую истерику. Напряжение копилось в городе уже несколько недель, и теперь оно прорвалось наружу: толпы людей хлынули на улицы с красными флагами, черными флагами, с револьверами и ножами. Ключевую роль играли вооруженные матросы Кронштадта. У Петропавловской крепости было сосредоточено такое количество артиллерии, что английское посольство, расположенное через реку напротив, приготовилось к эвакуации. Два дня подряд Бьюкенены обходились без завтрака, в постоянном ожидании команды к отъезду; слуги и автомобиль с шофером также были наготове. Вооруженную полицию, охранявшую посольство, усилили головорезами из крайне правой “Черной сотни”. За три дня в хаосе уличных стычек погибло более семисот человек. И хотя пролетариату в эти июльские дни все же не удалось захватить власть, страна подошла к самому краю пропасти.

Большевики не были организаторами этих протестов, но большевистская риторика, в особенности требование немедленно передать всю власть Советам, сделала из них козлов отпущения. Керенский считал, что его предали и унизили. Он был, кроме того, в очень уязвимом положении: если крушение правительства князя Львова открывало для Керенского путь к премьерскому креслу, оно же открывало и путь для военного переворота, который могли бы совершить монархически настроенные офицеры в армии.

4 июля, в самый разгар кризиса, министр юстиции Переверзев подлил масла в огонь, решив по собственной инициативе, без санкции кабинета, предать гласности некоторые материалы расследования, уличавшие Ленина в измене. Переверзев надеялся, что публикация приведет к публичному судебному разбирательству, предъявлению обвинений и немедленному аресту Ленина. На следующий день все газеты говорили только об этом. Ленин – шпион, он вступил в сговор с кайзером; немцы заплатили ему за то, чтобы он совершил ряд убийств и распространил панику в святой земле русской^14.

Эти обвинения получили косвенное подтверждение в показаниях некоего прапорщика Ермоленко, побывавшего в немецком плену. Вернувшись из плена в апреле, несчастный прапорщик рассказал, что взял у немцев деньги, пообещав за это совершить несколько преступных действий. На допросах Ермоленко сообщил, что детали задания он получил в Берлине в 1916 году и что на этой встрече он также видел и Ленина.

Вскоре после этого, рассказывал Ермоленко, некий капитан Стеннинг из германского Генерального штаба подписал с Лениным такой же договор, как с самим Ермоленко. В контракте Ермоленко значилось, что он должен взорвать несколько ключевых оружейных заводов, а также убить британского посла сэра Джорджа Бьюкенена, за что ему было обещано вознаграждение в 200 тысяч рублей. Ленин наверняка взял на себя не менее злодейские обязательства^15.

Даже Никитин с некоторым недоверием отнесся к подобным сказкам. Ермоленко был чем-то страшно напуган, бессвязно бормотал на допросах и, как только полиция его отпустила, сбежал в Сибирь (что не помешало большевикам в конце концов найти Ермоленко и свести с ним счеты, сгубив где-то в застенках Кремля)16. Но в руках у Никитина были и некоторые подлинные документы – стопка перехваченных телеграмм, которые вполне можно было представить в суд. Даже из беглого их просмотра становились очевидны контакты между большевиками, германским Министерством иностранных дел и неким коммерческим банком в Швеции. Детали выглядели довольно мутно, однако же налицо был готовый шпионский триллер, с которым страстно желали ознакомиться и Керенский, и Бьюкенен, и союзнические разведслужбы. Керенский, который был теперь главой обновленного кабинета (а также имел ряд чрезвычайных полномочий), в середине июля инициировал собственное расследование. В течение всего нескольких месяцев следственная группа собрала больше двадцати томов свидетельств и улик.

Троцкий отзывается обо всем этом следующим образом:

Никогда люди так не лгали, как во время “великой”, “освободительной” войны. Если б ложь имела разрывную силу, наша планета обратилась бы в пыль задолго до Версальского мира^17.

Ермоленко лгал от отчаяния. Казалось совершенно невероятным, чтобы Ленин в самом деле подписал обязательство доставить фон Людендорфу голову сэра Джорджа Бьюкенена. Однако стоило следователям только пуститься в эту охоту за призраками – и слухи могли подпитывать расследование почти бесконечно. Например, британский посол в Швеции Эсме Ховард тоже добавил в пазл полезный кусочек. Вскоре после апрельского проезда Ленина через Швецию посол отправил в Лондон телеграмму, в которой с чужих слов пересказывал следующую историю (источником этой басни был якобы Николай Чхеидзе):

Ленин и его группа русских радикалов за некоторое время до начала [Февральской] революции в России получила от немецкого правительства право на свободный проезд. Из этого с очевидностью следует, что на случай фиаско Протопопова у немцев был готов свой план^18.

Секретные агенты прочих европейских держав тоже не отставали от скандинавов. В августе 1917 года в Цюрихе объявился американец по имени Фрэнк Честер, который рассказал, что в апреле был завербован немецкими агентами, оказавшими на него сильное давление. Честеру было поручено выйти на связь с Лениным. Куратор Честера, немец по фамилии Франкен, якобы дал американцу подробные инструкции:

Вы должны сообщить г-ну Ленину, что договор № 55 точно соблюдается. Кроме того, Вы должны насколько возможно помогать г-ну Ленину.

Тот же Франкен, по словам Честера, передал Ленину весной 1917 года четыре миллиона рублей. Эти деньги, предполагал американец, прошли через руки нескольких посредников, среди прочих – некоей стокгольмской дамы по фамилии, кажется, Суменсон^19.

На этом бредни Честера заканчивались, но было очевидно, что этот коктейль из государственных измен и шпионских похождений кружил головы очень многим людям. Один британский источник сообщал, что все речи Ленина пишет за него Александра Коллонтай,

поскольку сам он человек весьма необразованный и в своих выступлениях целиком полагается на нее.

В другой истории (также британского происхождения) говорилось, что

сестра Ленина отправилась в качестве шпионки в Салоники и там приняла от немцев сумму в 300 тысяч рублей, вероятно для оплаты ленинских агентов.

В июне на какое-то время распространился слух о том, что Николай Ленин (Nicolai Lenine) убит собственными сторонниками. Газеты наперегонки пустились в самые разнообразные спекуляции – часто с изрядным привкусом фирменного антисемитизма: “Настоящая фамилия Ленина – Цедерблюм! – восклицала Morning Post. – Однако он уже много лет пользуется кличкой Ульянов”. “Говорят также, – не отставала Daily Telegraph, – что Ленина на самом деле зовут Митенбладм (Mytenbladw)…”22

Измена, шпионаж и убийство – именно эти преступления в ту эпоху первыми приходили на ум каждому, особенно если дело касалось таких очевидных маргиналов, как политические эмигранты или евреи. Машина военной пропаганды, и так уже раскаленная добела, готова была, казалось, поставить новые рекорды, и каждому хотелось хоть немного ощутить ее вибрацию.

Вспоминая о тогдашней правительственной кампании в российской прессе, Керенский замечал:

[Наш] успех, во всяком случае, был прямо-таки уничтожающим для Ленина. Связи Ленина с Германией были безупречно установлены^21.

Одним из последних распоряжений Переверзева на посту министра юстиции был приказ об обыске в типографии и редакции “Правды”. Типография была закрыта, редакционные документы в беспорядке валялись на полу. Вскоре были арестованы Троцкий и знаменитая теперь “стокгольмская дама” Суменсон, а также адвокат и предприниматель по фамилии Козловский. Сам Ленин в сопровождении верного Зиновьева вечером 10 июля бежал из Петрограда и укрылся на озере Разлив недалеко от Сестрорецкого оружейного завода^22, а затем, сбрив бороду и напялив рыжий парик, перебрался в Финляндию. Исчезновение Ленина лишь подтвердило подозрения, которым и так уже все готовы были поверить. Этот человек не может не быть изменником! Матросы, еще недавно встречавшие Ленина в карауле на Финляндском вокзале, теперь заявляли, что им тошно даже вспоминать об этом.

У противников большевиков на несколько недель были полностью развязаны руки. Неутомимая Daily Telegraph сообщила, что Ленин арестован в Финляндии, однако скоро выяснилось, что его нигде не могут найти. Секретные службы Великобритании, Франции и России договорились о сотрудничестве в розыске Ленина. Кое-кто считал, что Ленин находится в Швейцарии, другие искали его в Копенгагене, но были и более мрачные предположения: Ленин отправился в Берлин за новыми инструкциями и очередной порцией германских денег. Обвинения пристали к Ленину, словно сухая солома из шалаша, в котором он прятался после бегства из Петрограда. Даже три месяца спустя Ленину пришлось сильно изменить внешность, когда он возвращался в столицу, чтобы организовать вооруженный захват власти большевиками. К тому времени в России многое изменилось, но враги Ленина не забыли его.

В трудные годы гражданского кризиса, наступавшие в России, поиски следов “германского золота” превратились в настоящую индустрию. Через четыре месяца после большевистского переворота, в феврале 1918 года, Американский комитет общественной информации направил в Петроград своего нового агента. Его звали Эдгар Сиссон, и раньше он был редактором журнала Cosmopolitan. Прибыв в город, охваченный холодом, злобой и страхом, Сиссон, ничего не смысливший в местных интригах, но при этом располагавший внушительным количеством долларов, скоро стал настоящим магнитом для рассказчиков разного рода историй. Интересовался он и документами, и через несколько недель ему удалось скупить – подчас за большие деньги – изрядное число бумаг, уличавших Ленина и Троцкого в связях с германским Генеральным штабом. Часть этих бумаг представляла собой копии перехваченных телеграмм из материалов расследования Переверзева, однако были и более спорные материалы, указывавшие на то, что Германия продолжает диктовать большевистским руководителям свои условия мира. Троцкий представал в этих документах не меньшим изменником, чем Ленин: оба они как раз сейчас ожидали баснословных выплат – вознаграждения за то, что обещали отдать немцам Украину.

Сиссон поверил каждому слову. В октябре 1918 года так называемые документы Сиссона были изданы в виде брошюры Комитетом информации, и только всеобщая эйфория конца войны не позволила этой истории развернуться в полноценный международный скандал^23.

В течение многих лет к “документам Сиссона” никто не возвращался (тем более что они на тридцать лет оказались забыты в одном из сейфов Белого дома), и лишь после смерти Сталина бывший дипломат и специалист по России Джордж Ф. Кеннан нашел время заняться этими бумагами. В статье, опубликованной в 1956 году, он убедительно доказал, что все эти документы – подделка. Однако этим дело не закончилось, и “документы Сиссона” неожиданно воскресли за пределами англоязычного мира.

В начале 1990-х годов, вскоре после крушения СССР, группа российских историков получила разрешение поработать в архиве КГБ. Они обнаружили там папку с копиями “документов Сиссона” – и эти документы казались неопровержимыми. Русские историки не знали о работе Кеннана и не сомневались в том, что они раскопали просто сокрушительную сенсацию. А тот факт, что документы были очень скоро опять засекречены, казался дополнительным доказательством того, что им можно верить.

Человека, который в те дни всегда первым получал доступ к секретным документам, звали генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, он и предал эту историю гласности. По словам Волкогонова, в результате изучения “документов Сиссона” он пришел к выводу, что Ленин был преступником уже в годы Первой мировой войны. Затем Волкогонов поведал русским читателям (и тем доверчивым западным ученым, которые до сих пор продолжают на него ссылаться)24, что сразу после захвата власти большевики начали уничтожать все улики этих преступлений. Двух доверенных товарищей, писал Волкогонов, освободили от всех прочих обязанностей, поручив им просмотреть все документы Временного правительства и уничтожить те из них, которые могли оказаться опасными для большевиков. Эти двое, продолжал Волкогонов, 16 ноября 1917 года сообщили Троцкому, что они уничтожили по меньшей мере один документ – приходный ордер Рейхсбанка № 7422 от 2 марта 1917 года. Этот приходный ордер плюс еще кое-какие банковские реквизиты имели отношение к выплате вознаграждения за пропаганду мира в России “товарищам Ленину, Зиновьеву, Суменсон, Козловскому и другим”25.

Волкогонов был уверен, что нашел неоспоримые доказательства. Однако если бы он умел читать по-английски, то, вероятно, столкнулся бы с более сложными вопросами. Джордж Кеннан, проводивший свое исследование за сорок лет до Волкогонова, работал чрезвычайно тщательно. Он изучил почерк, которым были написаны “документы Сиссона”, идентифицировал пишущие машинки, по водяным знакам на бумаге и оттискам печатей определил почтовые отделения, через которые были отправлены те или иные документы, – и пришел к выводу, что автором наиболее взрывоопасных подделок был русско-польский журналист по имени Фердинанд (Антон) Оссендовский. Он был резко настроен против Германии и имел отношение к следственной комиссии Временного правительства. В его действиях усматривались различные мотивы, главным из них, вероятно, была нужда в деньгах.

На самую тяжелую улику – приходный ордер, о котором писал Волкогонов, – Кеннан смотрел взглядом опытного дипломата:

Крайне редко государственные власти без особой надобности сохраняют письменные документы, <…> которые могут быть использованы против них. Если советские руководители в самом деле стремились скрыть свидетельства такого рода, то последнее, что бы они сделали, – это упомянули о них в другом официальном документе^26.

Главные действующие лица всей этой истории были и в самом деле крайне осторожны. Даже ответственные чиновники с немецкой стороны не всегда точно знали, кто и кому помогает. В марте 1918 года, когда его подчиненные были готовы подписать долгожданный мир с Советской Россией в Брест-Литовске, министр иностранных дел Германии Пауль фон Хинце размышлял:

В чем состоит наша цель на востоке? Парализовать военную мощь России. Большевики обеспечат это лучше, чем любая другая русская партия, и нам не придется поплатиться при этом ни одним солдатом, ни одним пфеннигом. Мы не можем требовать, чтобы они <…> нас любили за то, что мы доим их страну <…>. Мы не сотрудничаем с ними, мы ими пользуемся. Это и есть политика^27.

Тем не менее перехваченные телеграммы с датами с апреля по июнь 1917 года были подлинными. Никитин внедрил своего агента в Таврический дворец сразу, как только узнал, что некий большевистский деятель в Петросовете использует один из телеграфных аппаратов дворца для передачи сообщений в интересах Ленина и его группы^28. Полковник Никитин прочел все перехваты и сделал тот единственный вывод, который позволяло его воображение. Французы также участвовали в этом деле, как и британская военная разведка, агенты которой в течение августа 1917 года изучали отчет о документах,

которые ясно доказывают, что Ленин был замешан в немецкий заговор, имевший целью подорвать престиж русского правительства. Деньги переправлялись из Берлина в Россию мадам Суменсон через некого Сведсона, который был связан с германским посольством в Стокгольме, а затем переправлялись Козловскому, который и выдавал деньги Ленину и другим агитаторам на службе у немцев^29.

Все нити вели в Стокгольм, а это значило, что в деле неизбежно участвует Фюрстенберг. Элегантный мошенник по-прежнему был директором “Конторы экспорта и торговли”, оставаясь при этом теснейшим помощником Ленина и, несомненно, самым активным большевиком на территории Швеции. Подозрительным выглядело и то, что настоящими владельцами и руководителями экспортно-импортной конторы, в которой он работал, являлись Парвус и Скларц – про обоих было заведомо известно, что они немецкие агенты. Проблема в том, что содержание телеграмм как таковое было скучным и обыденным. “Мадам Суменсон” (Евгения Суменсон, кузина Фюрстенберга) была петроградским представителем некоей польской экспортной фирмы, управлявшей частью бизнеса Фюрстенберга на северо-западе России. Кроме того, как следовало из телеграмм Суменсон, она занималась импортом продуктов питания в качестве представителя швейцарской фирмы “Нестле”. Близкий к Ленину адвокат Козловский был генеральным представителем конторы Парвуса в России; его телеграммы по большей части также содержали исключительно коммерческие сведения.

Полностью этот набор из 66 телеграмм не был опубликован следственной группой Керенского, а после ленинского путча в октябре 1917 года советское государство спрятало эти бумаги очень надежно. Лишь в 1991 году соответствующая архивная папка стала доступна для исследователей. Когда читаешь эти документы сегодня, они кажутся однообразными, малоинформативными и абсолютно лишенными какого-либо тайного смысла: Суменсон запрашивает новую партию товара, Козловский перечисляет детали платежей и сроки поставки…

Пролистав эти телеграммы и не обнаружив в них ничего подозрительного, агенты Керенского решили: дело в том, что определенные слова тут наверняка зашифрованы. Одна из телеграмм из Москвы в этом смысле казалась особенно подозрительной: “Продано двести пятьдесят карандашей, тридцать семь коробок”30. В старые добрые времена русского подполья шифры использовались по любому поводу, так почему бы не воспользоваться ими и теперь, когда от слов так много зависит? Троцкий возмущался:

Следствие вели испытанные судебные деятели царского режима. Они не привыкли церемониться ни с фактами, ни с доводами 31.

В августе 1917 года генерал-прокурор и министр юстиции России заявил, что удовлетворен материалами следствия, и агентство Reuters обнародовало их. Руководители большевиков, начиная с Ленина и Зиновьева (заочно), все без исключения были признаны виновными. Английские газеты сообщали:

Генеральный прокурор добавил, что следствие установило факт существования обширной германской шпионской организации, действующей по всей России. Определенные факты, без всяких сомнений, доказывают, что г-н Ленин является немецким агентом, имевшим задание вернуться в Россию и действовать там в германских интересах.

Согласно бюллетеню Reuters, локальная сеть Ленина включала также Парвуса, Козловского, Суменсон и Фюрстенберга. Появилось и новое имя – некий Паскаль (Paschal).

Проблема заключалась в том, что окончательных доказательств по-прежнему не было. Никто не смог отследить путь конкретных германских денег на конкретные счета большевиков. Никто не мог даже указать прямую связь между Лениным и Парвусом (который со всей очевидностью купался в немецких деньгах). Фюрстенберг протестовал, что его работа в конторе Парвуса имеет чисто коммерческий характер, а какая-либо прогерманская политика его нисколько не интересует. Радек (который по-прежнему жил на красивой вилле Фюрстенберга) не покладая рук строчил статьи для левосоциалистических (и антимилитаристских) газет Германии.

Что же до таинственного Паскаля, то в одной служебной записке довольно сомнительного происхождения, адресованной непосредственно премьер-министру Ллойд Джорджу, говорилось, что на самом деле этого человека зовут Фрэнк Пасуэлл. Он бывший рекламный агент производителей американского мыла в Петрограде, “энергичный, удачливый, надежный партнер по переговорам”. Пасуэлл получал на свой счет германские деньги за то, чтобы размещать в русской прессе статьи подрывного содержания 32.

Вместо прямых улик, таким образом, налицо опять были только вероятности и подложные документы. Разумеется, большевики много чего должны были бы объяснить. Их скромные отчеты за 1917 год показывали, что доходы партии, которые частично формировались за счет членских взносов, неуклонно растут, однако между заявленной суммой партийных фондов и стоимостью акций, которые финансировались из этих фондов, все же наблюдался большой разрыв.

В апреле 1917 года доходы большевиков составили около 11 500 рублей, а расходы, согласно счетам партии, – всего 5500 рублей. В мае, благодаря притоку новых членов партии и росту тиражей партийной газеты, доход составил 18 000 рублей; в июне в кассу партии поступило почти 30 000 рублей 33. Большевики не платили за помещения, которые занимали, они силой захватили функционирующую типографию, также не заплатив за это ни копейки, а Ленин в повседневной жизни был образцом аскетизма. При этом одна только печать “Правды” (85 000 экземпляров ежедневно, не считая допечаток) была весьма дорогим предприятием; кроме того, немалых денег стоило изготовление и распространение других газет и брошюр, рисование и печать плакатов, не говоря уже о содержании самой партии, которая постоянно росла и расширялась во все концы обширной, разоренной войной страны. Для сравнения: в июле 1917 года некий предприимчивый британский генерал представил в правительство “Проект пропаганды в России”, который должен был противодействовать антивоенной пропаганде большевиков. Бюджет проекта был ошеломляющим: целых два миллиона фунтов на первые три месяца плюс 500 000 фунтов в каждый последующий месяц^34.

Не может быть никаких сомнений в том, что Германия направляла в Россию гигантские потоки денег. Только в одном эпизоде от з апреля 1917 года Министерство иностранных дел выделило на пропагандистские цели пять миллионов рейхсмарок. Большую часть этой суммы получил, по всей вероятности, Парвус (который крайне неохотно выдавал расписки) 35. И если стоимость самых дешевых мест в пломбированном вагоне была сущей мелочью для группы чиновников одного из германских гражданских министерств, то другие министерства и правительственные агентства располагали собственными обширными бюджетами. Военное ведомство могло сколько угодно рассчитывать на то, что немецкие подводные лодки способны взять за горло и победить любого врага, однако оно же на протяжении всего 1917 года вело обширную кампанию пропаганды на Восточном фронте. В апреле британский военный кабинет констатировал:

Немецкие агитаторы и германские деньги имеют, очевидно, прямое касательство к беспорядкам в России^36.

Предположение о том, что в России существует какая-то “гигантская шпионская организация”, возможно, и было фантастическим, однако в ситуации, когда на рынке обращалось огромное количество наличных денег в иностранных банкнотах (притом нередко фальшивых), было непросто выяснить, кто кого финансирует.

В Берне немцы использовали агента по имени Карл Моор. Подданный Германии, Моор осел в Швейцарии в 1870-е годы и в течение своей карьеры успел побывать и журналистом, и юристом, а потом занялся финансированием сумрачного мира политических эмигрантов-социалистов. В марте 1917 года он, кроме того, согласился работать на Германию (и Австрию) и получил кодовое имя Байер. Основная задача Байера заключалась в сборе информации в кругах социалистов и дальнейшей ее передаче своему куратору в Берне, д-ру Вальтеру Нассе. Летом 1917 года Моор-Байер несколько раз ездил в Стокгольм, однако не имел никаких контактов с группой Парвуса. Масштабы его деятельности оставались неясными вплоть до конца Второй мировой войны, однако сегодня некоторые авторы называют Моора большевистским “интендантом № 2” (№ 1 был Парвус)37. Рассекреченные документы из российских архивов позволяют предположить, что в августе 1917 года он передал большевикам по меньшей мере 230 000 рейхсмарок. К разочарованию тех, кто надеялся наконец обрести в лице Моора-Байера вожделенное доказательство, обнаружилось, что эти деньги не ушли дальше Стокгольма. Очевидно, они остались у Радека, который использовал их для организации мирной конференции левых социалистов^38.

Финансирование при помощи нелегальных средств тоже было игрой, в которую мог играть каждый, однако одни только наличные еще не могли гарантировать успеха. Вальтер Нассе в Берне с неприятным изумлением наблюдал за “лавиной английского золота”: Антанта, сообщал он, тратит невероятные суммы на поддержку военной активности России и на подкуп влиятельных лиц^39. Что же касается полевых агентов в России, то здесь у англичан, которые вообще-то только и знают, что свой крикет, тоже было кое-что достойное – капитан Бромхед и его мобильные кинопоказы. У французов также имелось в Петрограде бюро пропаганды, которым руководил граф де Шевильи, еще один энтузиаст кинематографа, а по совместительству – представитель банка Credit Lyonnais^40.

Работа этих людей, а также печать брошюр, закупка подарков, поездки с лекциями на фронт – всё это стоило больших денег. Однако определение “лавина английского золота” кажется все же некоторым преувеличением. В действительности дело обстояло так: в мае Бьюкенен написал в Лондон, что

солдаты из рабочих и крестьян настолько невежественны, что не имеют ни малейшего понятия о причине войны и тех целях, ради которых мы сражаемся. Они слепо верят россказням бесчисленных агитаторов, которые настраивают их против союзников и за мир любой ценой.

В ответ Бьюкенену, так уж и быть, отправили 10 000 фунтов^41. Эта сумма казалась совершенно неадекватной, однако у британцев были основательные причины для того, чтобы держать кошелек закрытым. Когда чиновники Уайтхолла подсчитывали суммы, потраченные на русскую пропаганду, их прежде всего поражал вопиющий процент неудач. В Петроград было направлено множество славных парней, но все они почему-то оказались совершенно непригодными для этой работы. Может быть, дело не в деньгах? Может быть, следует изменить тактику?

По всей вероятности, уже к маю англичане догадались, что Плеханов ни на йоту не может повлиять на военную активность России. Другой подход состоял в том, чтобы заткнуть брешь с помощью писателей, – так в России оказались Артур Рэнсом и несколько его плохо выбритых друзей. К этому плану присоединились и американцы: в июле 1917 года правительство президента Вильсона согласилось доставить Сомерсета Моэма в Петроград через Токио^42.

Прибыв в столицу России, Моэм, как и многие другие, тут же поссорился с начальником британского бюро пропаганды – романистом Хью Уолполом. Оба собрали в Петрограде богатый материал для своих будущих книг, ни один не продвинулся в деле завоевания русского общественного мнения. В частном письме, написанном в октябре 1917 года, Альфред Нокс замечает:

Уолпол, возглавляющий в последнее время [пропагандистскую] работу, в настоящее время непригоден к выполнению этой задачи, так как он не знает России, он всего лишь писатель, а тут требуется настоящий мужчина^43.

Никто никогда не смог бы сказать такое о Ленине. Независимо от того, какую помощь он получал со стороны, все его действия били точно в цель. Всякий, кто проехал бы вдоль линии фронта, не мог не заметить, насколько к концу мая Ленин и его сторонники изменили ситуацию. Всё английское золото ничего не могло поделать против них.

Немцы не слишком привередничали с выбором. Их агенты готовы были финансировать кого угодно – от финских и эстонских сепаратистов до туркменских проповедников джихада. И все же когда представители германского Министерства иностранных дел сравнивали Ленина с этими диковатыми фигурами, они не могли не осознавать – с некоторой гордостью, – что идут на серьезный риск. Послужной список этого большевика вряд ли приводил их в восторг, и от Ленина вряд ли стоило ждать, что он сможет сформировать лояльные немцам казацкие части для переброски их на Западный фронт. Однако в его статьях и речах звучал голос усталых солдат, а его партия притягивала к себе всех недовольных и визионеров. Немцам от Ленина нужно было только одно: он должен нейтрализовать Россию; но они не собирались беспокоиться о его будущем, а тем более о жизнеспособности его режима. Карикатурные инсургенты обычно сжимают в своих пожелтелых зубах кинжалы, однако Ленин проделывал огромную работу одним только пером.

И все же переправка Ленина в Россию была крайне рискованной игрой, а расходы (особенно с учетом аппетитов Парвуса) – из ряда вон выходящими. Вполне естественно, что небольшой группе чиновников МИДа, взявших на себя ответственность за операцию, время от времени приходилось оправдываться. Поэтому статс-секретарь (министр иностранных дел) Рихард фон Кюльман счел возможным немного похвалить себя, когда писал об удавшемся большевистском перевороте связному офицеру Министерства иностранных дел при Генеральном штабе (письмо от 3 декабря 1917 года). На этот раз главной целью министра было обеспечение дальнейшей поддержки для Ленина и его людей в период подготовки сепаратного мира. Кюльман полагал, что большевики продержатся недолго, и стремился создать наилучшие условия для заключения договора, пока власть в России в очередной раз не переменилась.

Аргументы, которые выдвинул Кюльман, звучали убедительно. “Сокрушение Антанты и последующее создание благоприятных для нас политических условий, – писал он, – составляли важнейшую цель немецкой дипломатии в войне”:

Россия, – продолжал он, – оказалась слабейшим звеном в цепи противника, поэтому это звено нужно было постепенно разомкнуть и, если возможно, удалить. Такова была цель подрывной деятельности, организованной в русском тылу, – в первую очередь укрепление сепаратистских тенденций и поддержка большевиков. Только когда последние по различным каналам и под разными вывесками стали подпитываться постоянным потоком немецкого финансирования, они оказались в состоянии создать свой главный орган печати, газету “Правда”, чтобы проводить интенсивную пропаганду, результатом которой был значительный рост партии^44.

По каким именно каналам эти деньги текли на восток, до сих пор остается предметом спекуляций. Вполне разумно предположить, что какая-то часть немецких миллионов Парвуса в конце концов все же добралась до ленинской революционной кассы. Возможно также, что толстяк использовал для переправки денег большевикам свой исследовательский институт в Копенгагене – и что именно об этом они с Радеком могли договориться во время секретной стокгольмской встречи в апреле. Здесь некоторые исследователи считают наиболее вероятным посредником тайного агента по имени Владислав Шатценштайн^45.

Другой маршрут передачи наличных мог пролегать через Стокгольм, и здесь наиболее удобным посредником казалась контора Парвуса и Скларца с Фюрстенбергом в качестве директора: часть прибыли они вновь инвестировали в торговые операции, но часть вполне могли переправлять на политические цели в Россию^46. Соответствующее архивное дело доступно для исследователей, однако многие документы оттуда исчезли. Несомненным остается факт, что в апреле 1917 года, когда Ленин еще только планировал свою поездку в Россию, он принял от Фюрстенберга 2000 рублей для себя и еще 8оо – для Зиновьева^4^4. Против такого варианта “германского золота” он не возражал.

Для тех, кто все еще отказывается поверить, будто величайший социалист на Земле лгал, когда говорил, что никогда не брал денег у немцев, есть альтернатива: Ленин субсидировал свою деятельность из средств, полученных от торговли дефицитными товарами – свинцовыми карандашами и презервативами (с резервуаром) – на черном рынке.

Ленин вовсе не обязан был лгать вечно. Сначала он, разумеется, побаивался, поскольку не мог знать, насколько успешными будут его планы. И хотя свободная Россия отменила смертную казнь, летом 1917 года у него было более чем достаточно оснований опасаться возможного обвинения в государственной измене. Кроме того, он опасался покушения и всегда был окружен телохранителями^48. Если бы Ленин больше верил в людей, то, вероятно, думал бы, что последнее слово в конце концов останется за ним: ведь “Апрельские тезисы” недвусмысленно предрекали, что буржуазия и буржуазная юстиция вот-вот падут. Будь он более мужественным лидером, он, вероятно, испытывал бы даже некоторую гордость за то, что получал немецкие деньги, – ведь он вскоре воспользуется ими для того, чтобы помочь пролетариату самой Германии свергнуть кайзера.

Положение немецкого тыла уже некоторое время было очень хрупким, население голодало, и ленинская революция и так уже угрожала взорвать мир на берлинских улицах. Ситуация в Австрии была еще более критической^49. Ленинский призыв к мировой революции был в такой же мере адресован войскам Германии, как и собственным солдатам. Он не раз повторял:

Мы считаем германских капиталистов такими же разбойниками, как и капиталистов русских 50.

В конце концов, даже братание на фронте, которое он защищал, предполагало взаимность. Если Ленин, как однажды выразился Черчилль, был “бациллой”, то он вполне мог, как настоящий патоген, заразить сразу несколько жертв одновременно.

Оружие своих врагов он мог бы повернуть против них самих: ведь если взять германские деньги считалось преступлением, то еще большим преступлением было бы растоптать мечту и чаяния людей, заставляя их продолжать войну против их воли и обрекая на дальнейший голод. Как человек, искренне верящий в чувство справедливости, присущее русскому народу, он мог бы даже указать на романтическую поэзию этого жеста – взять деньги на революцию у разбойников, которые ограбили бедняков, – и неважно, из какой страны происходят эти разбойники. От слепой преданности Милюкова делу Проливов до злополучного наступления Керенского на фронте, от локаутов до увеличения рабочего дня и введения хлебных карточек – всё это указывало, что буржуазия явно собирается взять курс на дальнейшее угнетение трудящихся. К этому следует добавить и заграничных подельников русской буржуазии: мало какие внешние влияния наносили больший ущерб еще не окрепшей демократической России, чем давление со стороны Лондона и Парижа. Невзирая на советы своих собственных агентов, военные руководители Франции и Британии пытались заставить Россию неуклонно держаться ее договорных обязательств перед Антантой.

У Артура Рэнсома эта политика вызывала отвращение. В июле, после того как июньское наступление закончилось поражением русских войск, он писал матери, что Англия смотрит на Россию, “как человек на какой-нибудь износившийся инструмент” – с самоубийственным бессердечием:

Почему-то в Англии война не доставляет каждому – мужчине, женщине или ребенку – такое постоянное неизбывное страдание, как людям в континентальных странах, особенно в России. У нас не видят на улицах вместо лошадей обтянутые кожей скелеты. Жена твоего швейцара не умоляет тебя уделить ей из твоего хлебного рациона, потому что ей не хватает, чтобы прокормить детей <…>. Из-за этого немецким агентам и экстремистам, обещающим мгновенное наступление тысячелетнего царства, удается здесь увлечь за собой абсолютно наивного русского солдата. <…> Когда-нибудь, вероятно, придет время, и Англия станет самой ненавистной России страной^51.

Заяви сейчас Ленин, что он в самом деле получил долю кайзеровского золота, это, возможно, выглядело бы меньшим вероломством, чем поведение англичан. Немцы были ужасны, но англичане – поистине ненасытны. Социалисты О’Грэди и Торн после своего возвращения из России в Лондон сообщали:

При всем уважении, мы хотим напомнить, что Российская империя обладает огромной территорией, населением в 180 миллионов и с невероятными возможностями стать не только гигантским рынком, но и одной из ведущих экономических держав мира. Ее запасы полезных ископаемых, нефти, а также сельскохозяйственные ресурсы находятся в самом начале развития. Если Великобритания сейчас же не предпримет соответствующих усилий, то после окончания войны борьба за эксплуатацию этих резервов развернется между Америкой и Германией, с преимуществом на стороне последней^52.

Еще более откровенной была алчность британского коммерсанта по имени Уильям Генри Библ, регулярно бывавшего в России. Он видел, что с падением царизма здесь открывается невероятный рынок. Если удастся исключить из игры Германию, то британскому бизнесу целиком достанется русский средний класс – девственная клиентура, которая пока даже не понимает, насколько ей необходимы велосипеды, фотоаппараты и патентованный тонизирующий эликсир “Санатоген”. В обзоре, опубликованном в самые мрачные дни 1918 года, когда из охваченной Гражданской войной России приходили известия об умирающих от голода детях, Библ перечислял наиболее перспективные рынки – фармацевтика, научные и оптические приборы, фотографические материалы, а также (“поскольку бритье сейчас входит в моду у русских”) лезвия для бритв и патентованное мыло. “Торговля роялями, – добавлял Библ, – это отрасль, которая также сулит в России блестящие перспективы”53.

Если бы Ленин процитировал хоть один из таких отчетов, то его рассуждения об империалистическом и капиталистическом характере войны прозвучали бы абсолютно убедительно для всех и каждого. Он также смог бы извлечь гораздо больше политических выгод из отказа англичан пропустить на родину других русских эмигрантов – еще один жест, обнажающий подлинную суть буржуазии. Ленин мог бы подчеркнуть, что именно он решился пойти на риск и вопреки всему вернулся домой. Ленин не может сейчас сказать, как много времени потребуется на то, чтобы утвердить социализм во всем мире, но он уверен, что этот план осуществится, и тогда все долги будут списаны, а коррупция исчезнет. А если его возвращение принесло пользу немцам – что ж, это прискорбно, но не имеет отношения к делу. Троцкий замечал позднее:

Со стороны Людендорфа это была авантюра, вытекавшая из тяжкого военного положения Германии. Ленин воспользовался расчетами Людендорфа, имея при этом свой расчет^54.

Возможно, проблема была в том, что большинство русских в конце концов (и это позже подтвердила история) охотно предпочли бы один из велосипедов мистера Библа – или даже капельку его тонизирующего эликсира – всем радостям ленинской версии классовой борьбы. Ленин, конечно, подозревал нечто подобное (естественное стремление людей к бытовым удобствам жизни некоторые марксисты называли “ложным сознанием”). Догадывался он и о том, что реальные крестьяне хотят только справедливости и кусок земли. Чтобы осуществить свою революцию вопреки этим препятствиям, он должен был взять на себя роль Робеспьера. Если люди не в состоянии понять, в чем состоит истинная свобода, он установит революционную диктатуру, которая подготовит их к этому пониманию. А пока что он должен встать выше масс и сделаться идеальным инструментом Истории с большой буквы – новым человеком, непорочным и безгрешным. Морис Палеолог заметил (в апреле 1917 года), что Ленин представляет собой “Савонаролу и Марата одновременно”55. В реальной жизни он добавлял к этим недостижимым идеалам честное трудолюбие школьного учителя – человека, умеющего контролировать собственные страсти и выкладывающего свои карандаши на стол в идеальном порядке под скромным абажуром аккуратной ручной работы.

Нелегальные финансовые операции – достаточно грязное преступление, но ложь в длительной перспективе может оказаться куда более разрушительной. Вместо того чтобы довериться массам и рассказать им правду о германской помощи, Ленин предпочел поучать их. Он предложил людям не доверие, а ложь. Но это была цена, которую Ленин в краткосрочной перспективе готов был заплатить от имени народа, чтобы спасти народ от его собственной слабости. А затем он сделал 150 миллионов человек свободными (по крайней мере, так он утверждал), отдав их в лапы безжалостной политической элиты.

В последующие годы большевики были одержимы поиском иностранных шпионов и предателей в собственных рядах. Члены партии должны были выглядеть безупречными. Но это практически невыносимое обязательство, когда речь идет о строительстве нового царства – не говоря уже о первом царстве пролетариата. Тем более что условия для этого строительства в конце 1917 года вряд ли могли быть хуже.

Вставал вопрос, – писал о том времени Троцкий, – хватит ли вообще у истощенной, разоренной, отчаявшейся страны жизненных соков для поддержания нового режима и спасения своей независимости?56

Это и было главным секретом: руководители революции сами были полны сомнений. Они проповедовали миру догму, в которую сами не вполне верили.

Глава 11. Попутчики

“Якобинцы” XX века не стали бы гильотинировать капиталистов – подражание хорошему образцу не есть копирование.

В. И. Ленин

В Санкт-Петербурге есть немало святилищ революции. К числу наиболее странных относится тесная квартира в верхнем этаже дома, доступная по предварительной заявке только для экскурсионных групп. Этот музей, открытый в 1938 году, в самую черную ночь сталинского террора, устроен в квартире Сергея и Ольги Аллилуевых – родителей второй жены Сталина. Хотя Сталин провел в этой квартире больше времени (он жил здесь некоторое время после возвращения из сибирской ссылки), но в июле 1917 года здесь скрывался и Ленин, поэтому в советскую эпоху квартира Аллилуевых стала одной из святынь ленинского культа. Со дня основания в музее многое изменилось, но одна выдающаяся картина пережила все перемены и по-прежнему висит в одной из комнат. Живописное полотно Михаила Соколова (1875–1953) “Приезд Ленина в Петроград 3 апреля 1917 года” – самый, пожалуй, яркий экспонат в этих крошечных, перегруженных предметами помещениях.

Историк искусства сразу распознает в этой картине произведение социалистического реализма – стиля, который в СССР 1930-х годов господствовал почти безраздельно. Как и другие образцы этого стиля – сплошь мускулы и квадратные подбородки в ярких солнечных лучах, – картина Соколова имеет отношение скорее к социализму, чем к реализму, однако фигура Ленина в центре полотна достаточно узнаваема. На вожде темный костюм и галстук; приветственно размахивая своей узнаваемой шляпой, он спускается на перрон из вагона, на котором отчетливо видна надпись “III класс”. Выражение лица несколько застылое, но, возможно, художник хотел придать образу вождя некоторое сходство с ликами святых на иконах.

Во всех других отношениях это совершенно светское произведение. Музыканты духового оркестра пытаются продраться сквозь свои ноты (хотя непонятно, как тромбонист на переднем плане вообще смог бы пошевелить локтем), все остальные теснятся к двери темно-зеленого вагона: кто-то приветственно машет шапкой в ответ, кто-то поднимает высоко над головой флаг или плакат. Лица сияют, краски блестят, и очевидно, что все очень хорошо проводят время.

Не считая самого Ленина, только одному персонажу позволено развернуться лицом прямо к зрителю. Он выглядывает из темного проема вагонной двери, пышные усы и линия бровей легко узнаваемы. Вопреки фактам художник включил Сталина в число пассажиров знаменитого поезда. Более того, художник поместил Сталина, никогда не бывавшего в этом вагоне, на ступеньку выше своего покойного предшественника, как если бы Сталин был кем-то вроде наставника или опекуна Ленина.

Такого рода ложь не была чем-то необычным для 1930-х годов. Например, в апреле 1937 года, когда в Советском Союзе отмечалась двадцатая годовщина ленинского триумфа на Финляндском вокзале, “Правда” сочла необходимым изобразить именно Сталина истинным импресарио этого театрального события^1. Соколов пошел еще дальше, создав зримый образ мифа – предвестие грядущих радостей коммунизма. Достаточно беглого взгляда на картину, чтобы понять, что со временем все эти букеты и звенящая медь оркестра будут предназначены Сталину – и по праву. Пусть Ленин основал нерушимый союз советских социалистических республик, однако именно Сталин, его наследник и самый верный ученик, был тем человеком, который превратит этот союз в величайшую, самую свободную и самую счастливую страну, которую когда-либо знал мир.

Отрезвляющее противоядие от этого визуального мифа находится здесь же – за тусклой стеклянной витриной в другом углу той же комнаты. В годы сталинской тирании этот документ – отпечатанный на машинке список пассажиров, прибывших в Россию в знаменитом “пломбированном вагоне”, – тщательно скрывался^2. Сталина в этом списке нет, многие другие имена кажутся незнакомыми, особенно если партийные клички пассажиров впоследствии изменились. Имена Фрица Платтена и Карла Радека также отсутствуют, поскольку им, в отличие от остальных, не было разрешено въехать в Россию. В экспозиции этот документ никак не комментируется, но к нему стоит отнестись со всей серьезностью – ведь когда-то это был редкий, секретный объект. Большинство имен в списке в советские годы было вычеркнуто из книг и учебников истории, и к моменту смерти Сталина об этих людях по большей части совершенно забыли. Их беда была в том, что они слишком много знали. Они знали, что Ленин не выбирал Сталина своим наследником; они знали, кто мог бы стать альтернативой; они имели даже некоторые представления о том государстве, которое хотели построить, – прежде чем все эти чарующие мечты окончательно развеялись.

И вот миновало сто лет с тех пор, как “пломбированный” вагон под немецкой охраной пересек Европу, но тревожное эхо этой истории звучит по сей день. В России, где моменты надежды и общего участия в судьбе страны были, к сожалению, столь редки, оно звучит в особенности болезненно. Сама мысль о власти ужасала политиков, которые волей случая вынуждены были принять на себя бразды правления весной 1917 года. И вместо того чтобы обратить все свои усилия на врачевание народных бедствий, которые и выдвинули их во власть, они по большей части эксплуатировали эти бедствия для манипуляции массами. Националистические газеты использовали голодных искалеченных ветеранов для шантажа общественности, чтобы вынудить изможденных людей одобрить очередной год войны. Правые возлагали вину на евреев и социалистов, левые науськивали публику на всех, на кого они решили наклеить ярлык буржуа, – и в конце концов демократии, словно паршивой собаке, оставалось лишь пугливо красться где-то на задворках революции. И напротив: всё, что говорил Ленин, могло на какое-то время показаться утешительным – но нельзя освободить людей, дав им диктатуру, а насилие не может принести людям мир.

Иностранцам в этой драме тоже пришлось сыграть волнующие роли. История, начавшаяся для некоторых из них (для Хора или Нокса) как увлекательное приключение, обернулась трагедией для всех участников событий. Так и в недавнем прошлом – и не только в славянских странах – бывало, что наступала полная надежд весна и мы видели толпы поющих людей с цветами, флагами и свечами. Когда сегодня рушится очередная тирания (и каждое честное сердце радуется), ушлые политики в правительствах великих держав тоже всегда предлагают вмешаться, надавить, сплести интригу и поддержать ту или иную фракцию – при этом совершенно в них не разбираясь.

В 1917 году предшественники этих политиков в Западной Европе имели в отношении России вполне ясные цели. Все они стремились к военному превосходству, желали выиграть войну, а затем и дальше сохранять свое влияние в мире. Но они хотели также выгод после наступления мира – скупать русские природные богатства и продавать в цветущие города России фирменное мыло для бритья. С тех пор могла измениться иерархия приоритетов, но не сущность советников власти и не их главные цели. В 1917 году планы всех иностранных участников русской трагедии провалились. Но при этом европейские державы умудрились уничтожить первый и последний шанс на создание и развитие свободной российской демократии – чего желали и на что надеялись столь многие.

Неприятным открытием для европейских акторов всей этой истории была ее стоимость. Германское Министерство иностранных дел могло сколько угодно негодовать по поводу бессовестных запросов Парвуса, но после ленинского путча эти суммы выглядели скорее как карманная мелочь. К маю 1918 года, когда Россия уже превратилась в поле битвы для всех оттенков белого и красного, тайные агенты участвующих в мировой войне европейских государств ворочали громадными суммами. Граф Вильгельм фон Мирбах, посол Германской империи в Москве, новой столице России, просил инструкций у своего берлинского руководства:

Я все еще стараюсь противодействовать усилиям Антанты и поддерживать большевиков. Однако я был бы признателен за разъяснение, могут ли быть, с учетом текущей ситуации, оправданны более высокие затраты для обеспечения немецких интересов.

Ответ был недвусмысленным: оправданны любые затраты; если потребуются дополнительные суммы, запрашивайте телеграфом. Мирбах дал знать, что ежемесячно ему необходимо иметь в распоряжении три миллиона рейхсмарок. Две недели спустя в секретном меморандуме предполагаемая сумма выросла до 40 миллионов марок или даже больше. В качестве одной из причин было упомянуто конкурирующее финансовое давление со стороны Великобритании и Франции^3.

И все же расходы были не худшим из зол. Другое неприятное открытие состояло в том, что у Ленина и его сторонников были некоторые самостоятельные планы, на которые даже немецкие военные не могли повлиять. Через два месяца после прихода большевиков к власти руководимый Радеком стокгольмский центр (согласно немецкому меморандуму от января 1918 года) развернул агитацию на территории самой Германии. Люди Радека призывали солдат рейхсвера бросать оружие, разжигали революцию и (согласно одному из рапортов от января 1918 года) даже атаковали верных слуг кайзера. Возмущенный заместитель статс-секретаря (министра иностранных дел) в Берлине жаловался, что большевистская пропаганда рисует членов кабинета в виде рабовладельцев и угнетателей рабочих:

Мы якобы сажаем рабочих вождей в концентрационные лагеря, а женщин и стариков кормим свинцом и порохом^4.

Однако по мере того как страдания немецкого гражданского населения в последнюю военную зиму стали почти невыносимыми, эта пропаганда (в форме бойкой немецкой публицистики Радека) находила восприимчивую аудиторию.

Печальнее всего, однако, был тот факт, что никакой обманный маневр на русской почве уже не мог спасти Германскую империю. Министерство иностранных дел на Вильгельмштрассе планировало использовать Ленина лишь до того момента, пока он не развалит русский фронт; как только Ленин выполнит свою функцию, его можно будет оставить на съедение волкам. Подобное двуличие считалось вполне оправданным в целях военной победы, и никто не собирался оплакивать побочный ущерб. В апреле 1918 года Мирбах писал в Берлин:

То, что святая Москва <…> – в руках большевиков, это, пожалуй, самая явная безвкусица, которую принесла русская революция.

Кайзер Вильгельм отозвался следующим образом:

Какое нам до этого дело! Война – это тоже безвкусица!

Через две недели, прочитав пессимистический отчет Мирбаха о встрече в Кремле, Вильгельм заключил: “Для него [Ленина] это конец”5. На самом деле, как стало ясно в течение последующих шести месяцев, конец пришел самому кайзеру и его империи.

Поражение в войне было катастрофой и для немецкого правительства, и для большинства населения Германии. Но так или иначе страдали все, а тяготы только нарастали. Артур Рэнсом писал матери летом 1917 года:

Если я когда-нибудь вернусь, я буду напиваться пивом и буду избегать всех, кто знает разницу между лейбористом и консерватором. <…> Я никогда не буду читать газет^6.

Здоровье сэра Джорджа Бьюкенена сильно пошатнулось, и такова же была участь почти каждого высокопоставленного иностранца в Петрограде. Гарольд Уильямс, оглядываясь на год русской революции, помнил прежде всего восторг и чувство счастья.

Поднялась мощная волна эмоций, – писал он, – глубокая, звенящая радость, и – горькое разочарование, и гнев, и благоговение, и наряду со всем этим и поверх всего – чистое и неиссякаемое удовольствие.

Но даже Уильямс скоро сник:

Временами возникало чувство, что слишком много иллюзий рассыпалось в прах, что увидено слишком много такого, чего в этой жизни не следовало видеть^7.

После захвата власти большевиками Бьюкенен не мог оставаться в Петрограде. В январе 1918 года, находясь на грани нервного и физического истощения, он покинул Россию. Ни одна из целей, которые преследовал здесь официальный Лондон, не была достигнута. Антанта развалилась. В 1921 году было подписано Советско-английское торговое соглашение, но отношения двух стран так и остались враждебными, и мечтам военного времени о процветающей британской торговле с Россией никогда не суждено было осуществиться.

Несмотря на явные идеологические разногласия, немцы оказались основными партнерами Советов в межвоенные десятилетия – не в последнюю очередь потому, что державы-победительницы в Первой мировой сделали все, чтобы превратить и Россию, и Германию в маргиналов Европы. Москва все еще была связана тактическим союзом с Берлином, когда в летнюю ночь 1941 года бомбардировщики люфтваффе в ходе давно запланированной внезапной атаки беспрепятственно проникли в воздушное пространство СССР и уничтожили на аэродромах 1200 боевых самолетов Сталина.

Сэмюел Хор покинул Россию, так и не увидев революции. Поэтому у него не было возможности извлечь личные уроки из ошибок, которые все остальные его коллеги совершали по мере крушения царизма. В том же году Хора командировали в Италию, где он продолжил свою шпионскую работу. Груз войны стал испытанием на прочность для всех континентальных союзников Англии, в том числе и для Италии, боевой дух которой подрывала пацифистская пропаганда левых, черпавших свое вдохновение в опыте Петроградского Совета. Пытаясь нейтрализовать эту пропаганду, Хор за 100 фунтов в месяц нанял одного многообещающего итальянского писаку: тридцатичетырехлетний журналист по имени Бенито Муссолини уже тогда, в 1917 году, обратил на себя внимание страстными текстами и огромной силой убеждения.

Муссолини с Хором пересекутся еще раз годы спустя. Уже в бытность свою министром иностранных дел Великобритании сэр Сэмюел Хор стал архитектором секретного соглашения Хора – Лаваля (1935), скандального (и так и не реализованного) проекта урегулирования Абиссинского кризиса; помимо прочего, проект давал Муссолини право использовать в Абиссинии танки и отравляющие газы^8.

Для разгромленной Германской империи час окончательной расплаты пробил в 1919 году. Входя в Зеркальную галерею Версальского дворца, немецкие дипломаты могли рассчитывать лишь на немногих старых друзей. Делегацию Германии возглавлял Ульрих фон Брокдорф-Ранцау – бывший посланник в Копенгагене и спонсор Парвуса. Как и у самого Парвуса, самые счастливые и творческие дни посланника были позади. Ленин никогда не отдавал долги своим былым благодетелям, и большинство из них понимало это слишком поздно.

Парвус, получивший наконец немецкое подданство, был возмущен известиями из Версаля. “Если вы уничтожите германский рейх, – предостерегал он победителей из своего нового жилища в пригороде Берлина, – вы сделаете немецкий народ организатором будущей мировой войны”9. Толстяк уже давно был убежден, что единственное возможное будущее – для него, для Европы, для человечества – заключается в том, что Германия будет сильной, а Западная Европа – единой. У него не было никаких иллюзий относительно ленинской России; он считал, что Россия приобрела ужасающий облик возродившегося царизма. Вдобавок ко всему Ленин не только не сделал никакой попытки вознаградить Парвуса за помощь, но объявил его предателем и вычеркнул его имя из списка участников драмы, которой Парвус так надеялся дирижировать.

Тем временем швейцарская полиция выписала ордер на арест Парвуса за экономические преступления в период войны^10. Глубоко разочарованный, но по-прежнему в боевом настроении, толстяк употребил часть своего состояния на постройку виллы на островке Шваненвердер в пригороде Берлина. На берегах озера Ванзее тоже есть романтические уголки, но их не сравнить с видами, открывающимися из окон цюрихского “Бор о Лак”. Парвус писал одному из своих молодых друзей:

Это жестоко! Мне необходимо общение, живая жизнь, а я вижу лишь плесень, ил, запустение. <…> Я нуждаюсь в духовном творчестве, в радости новых открытий – я хочу ощущать пульс цивилизации^11.

Но этой радости Парвусу больше не пришлось испытать – в 1924 году он умер в возрасте пятидесяти пяти лет. Радек писал в некрологе в “Правде”:

Молодое поколение знает это имя как имя предателя рабочего класса, как имя не только социал-патриота, но человека, объединяющего в своем лице вдохновителя германской социал-демократии и спекулянта 12.

Слова прежнего друга звучали жестоко, но впереди были вещи и похуже. Сталин сразу включил Парвуса в списки врагов и “бывших”. В СССР социалист-миллионер больше никогда не упоминался, ему не полагалось ни мемориальных досок, ни памятников, ни библиографических ссылок. Как будто предвосхищая это забвение, сам Парвус в последние месяцы жизни уничтожил большую часть своего личного архива. Постепенно растворилось и его богатство – промотано, спрятано, исчезло неизвестно куда, – а с ним и всякие следы его примечательной карьеры.

Парвус недооценил безжалостность Ленина, а немцы вовремя не осознали, что спонсируют человека, который считает, что его миссия дает ему право на любое насилие. Но главными пострадавшими, конечно, оказались сограждане самого Ленина. Старая ненависть, раздиравшая русское общество, так никуда и не исчезла, а теперь массы, словно лесной пожар, воспламеняла новая ненависть, раздуваемая классовой риторикой. В 1924 году постаревший Горький угодливо писал:

Невозможен вождь, который – в той или иной степени – не был бы тираном. Вероятно, при Ленине перебито людей больше, чем при Уоте Тайлере, Фоме Мюнцере, Гарибальди. Но ведь и сопротивление революции, возглавляемой Лениным, было организовано шире и мощнее^13.

Сам Ленин ни разу не видел ни одного сражения, однако он пришел к власти в мире, который был поражен шоком от зрелища механизированной бойни. Под предлогом того, что он покончит с этим ужасом, сам Ленин использовал новые военные технологии войны в собственных целях, а тем временем его сограждане в ходе братоубийственной войны рвали друг друга на части вилами, мотыгами, ножами и зубами. Больше не было места для сострадания и раскаяния. Кровавая баня, борьба за выживание оправдывалась (с обеих сторон) лозунгами, ложью и идеологией. Одно из стихотворений той эпохи гласило:

В разгаре Вселенской Борьбы

И в зареве рдяных пожаров

Не знайте

Пощады,

Душите

Костлявое тело судьбы!

В. Д. Александровский

“Взрывайте…” (1919)14

Спутников Ленина по пломбированному вагону тоже не миновали революционные бури. Первым из них – в самом начале гражданской войны – погиб Григорий Усиевич. Экономист Григорий Сокольников, ставший народным комиссаром финансов, по-своему заплатил за дешевый билет в цюрихском вагоне. В 1918 году, когда правительство Ленина отчаянно нуждалось в твердой валюте, Сокольников возглавил давно обещанную большевиками “экспроприацию грабителей-капиталистов”. На практике это означало, что в подвалах российских банков вскрывались десятки тысяч частных ячеек, чтобы украсть (“взять на ревизию”) их содержимое. К концу первого года это оптовое ограбление принесло Ленину 500 миллионов царских рублей, или примерно 250 миллионов долларов^15. Верному Фюрстенбергу с его знанием торговли и коммерции тоже нашлось применение в этой операции: в течение нескольких месяцев он оптом скупал, а затем перепродавал награбленное, а в конце концов был назначен главным комиссаром Народного банка РСФСР. На этом посту ему очень пригодились старые финансовые связи в Стокгольме.

Нелегко приходилось всем. После многих лет неустанной подпольной работы Шляпников совершил политическую ошибку, сохранив тесные контакты с фабричными рабочими Петрограда. Он чувствовал, что не может поступить иначе: это были его товарищи по оружию, их заботы он, старый опытный токарь, прекрасно понимал. Как и они, он с ужасом наблюдал, что правительство Ленина становится не менее диктаторским и безжалостным, чем любой индустриальный магнат недавнего прошлого. Разногласия Шляпникова с Лениным по вопросам рабочего самоуправления и прав профсоюзов начались уже в 1920-м, однако с введением новой экономической политики (НЭП) противостояние обострилось. Шляпниковская “Рабочая оппозиция” была возмущена уступками капиталистической практике хозяйствования, а Ленин в 1921 году назвал фракцию “величайшей опасностью нашему существованию”16. Прежняя, дореволюционная верность бедного Шляпникова больше не принималась в расчет, а его сторонники и его идеи были осуждены как антипартийные. Вскоре после этого всякая фракционная деятельность внутри партии большевиков была запрещена. Через каких-нибудь четыре года после революции большевистская партия повернулась спиной к тому источнику динамизма, который когда-то и привел Ленина на вершину власти.

Диктатура Советов – власть, обещавшая всем трудящимся свободу, – обернулась тиранией. Но мечты еще были сильны, и, когда в 1924 году Ленин умер, страна искренне оплакивала его. Сталин – другое дело. Через много лет, в 1939 году, Федор Раскольников, в годы революции – молодой петроградский активист, а впоследствии – большевистский дипломат-невозвращенец, писал в открытом письме диктатору:

Ваш “социализм”, при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата^17.

Вскоре после написания этого письма Раскольников, который в свое время отказался вернуться в СССР и теперь жил во Франции, умер при неясных обстоятельствах – весьма вероятно, что его отравили. Виновных, однако, не нашли, да не очень-то и искали.

Проблема, однако, заключалась в том, что коммунисты в целом опасались возлагать вину на Сталина. Их идеология учила, что ни один человек не может ставить под сомнение действия коллектива и его лидеров. Будущие жертвы Сталина тоже будут отчаянно цепляться за марксистскую риторику Ленина в попытке оправдать себя: они будут избегать понятия индивидуальной вины, апеллируя к общественным силам и классовой борьбе.

Никто никогда не подвергал сомнению саму идею революции. Скорее, обсуждались разнообразные причины того, почему Россия в том или ином случае не оправдала ожиданий. Как только коммунисты перестали обвинять во всех неудачах крестьян (это все еще оставалось русским национальным видом спорта), они обратились к разрушительному самоанализу. Поскольку история не может ошибаться, значит, как-то ошибались люди, призванные историей на служение. Десятилетиями коммунисты перебирали листки своей потрепанной идеологии, пробуя определить и осудить те или иные свои ошибки. Всё это чем-то напоминало дискуссии в Петросовете в 1917 году: они были абстрактными, велись из самых добрых побуждений, с просвещенных позиций и – ни к чему не приводили. Один старый большевик признавался:

Выросшие в условиях революционной борьбы, мы все воспитали в себе психологию оппозиционеров… мы все – не строители, а критики, разрушители^18.

К концу 1927 года, всего через десять лет после ленинского путча, Сталин стал практически всесилен. В декабре этого года французский коммунист Виктор Серж посетил Радека в его кремлевской квартире, застав опального политика за сборами. Никакого богатства политическая карьера Радеку не принесла – только бумаги и книги, книги.

Надо же быть такими идиотами! – бушевал Радек. – У нас ни гроша, а могли бы оставить себе чудные трофеи! Нас добивает бессребреничество. С нашей пресловутой революционной честностью мы были всего лишь чересчур щепетильными гнилыми интеллигентами^19.

“Гнилые интеллигенты” игру проиграли. Троцкого вскоре вышлют в Среднюю Азию, Зиновьева и Каменева уже исключили из партии, и за ними по пятам ходят агенты сталинской тайной полиции. Радек, закончив паковать свои книги, отправится в ссылку в Тобольск. Даже Крупская, разделявшая взгляды оппозиции на Сталина, была подвергнута постыдным издевательствам.

Внешне, – вспоминал Троцкий, – ей оказывались знаки уважения, вернее полупочета. Но внутри аппарата ее систематически компрометировали, чернили, унижали.

Распускались слухи, что на самом деле Ленин якобы любил только Инессу Арманд, а Крупская была для него непривлекательной и бессмысленной обузой. Сталин будто бы однажды обронил, что может “назначить вдовой Ленина другую”20. Шантаж и скрытые угрозы заставили Крупскую замолчать уже к 1926 году, и все последующие годы (она умерла в 1939-м) эта неустанно деятельная женщина, ветеран социалистического подполья, ни с кем не делилась деталями жизни с Лениным – это было слишком опасно. Ей даже не дали напечатать ее воспоминания, пока из них не было вымарано имя Троцкого.

Зиновьева и Каменева расстреляли в 1936 году. Сын Зиновьева Стефан (мальчиком он в Швейцарии так очаровал Ленина, что тот даже хотел его усыновить) был расстрелян год спустя. Первая жена Зиновьева Ольга Равич (та самая, что так раздражала Ленина своим звонким смехом) была арестована по подозрению в принадлежности к оппозиции и провела двадцать лет в лагерях Заполярья. Защиты не давали ни пол, ни возраст, ни болезнь.

Издевательство над Шляпниковым было особенно изощренным. В 1933 году он написал Сталину в личном письме, что почти оглох и просит дать ему возможность удалиться в свой мир молчания. В следующем году Сталин дал своего рода ответ – арестовал Шляпникова и выслал на Кольский полуостров. Через несколько месяцев Шляпникова, запуганного и униженного, вернули в Москву и освободили – чтобы вскоре вновь арестовать и устроить новый судебный процесс. Всё, что ему приходилось терпеть от царской полиции, было ничто в сравнении с садизмом и произвольностью нынешних репрессий. В сентябре 1937 года по обвинению в участии в так называемом заговоре Зиновьева Шляпников был расстрелян. Вины он не признал^2^1.

Если уж глухой и больной Шляпников был обречен, то Николай Суханов, меньшевик и автор лучшего мемуарного свидетельства о краткой революционной весне в Петрограде, никак не мог избежать нежелательного внимания Кремля. Несмотря на свой всегдашний скепсис, Суханов остался в России, чтобы участвовать в строительстве того будущего, ростки которого он с восторгом наблюдал со ступеней Таврического дворца. Но ловушка захлопнулась. Советский писатель Борис Ефимов задавался вопросом:

Как описать состояние людей, которые всей кожей чувствовали приближение катастрофы, но не знали, как ее избежать, как спастись, и, скованные и беспомощные, были во власти какого-то кошмара?22

Суханов был арестован в первый раз в 1930 году, провел пять лет в Верхнеуральском изоляторе, затем отправился в ссылку, а в конце 1930-х был снова арестован и расстрелян^23.

Ссылка Радека в Тобольске была невыносима. Весной 1929 года он написал Сталину письмо, в котором полностью принимал партийную линию, клеймил Троцкого как террориста и просил разрешить ему вернуться в Москву и служить партии. Диктатору это показалось достаточно забавным, и он вернул Радека. Несколько лет тот прожил в Москве, при каждом удобном случае произнося заискивающие речи в адрес Сталина. Но тому было прекрасно известно также о непристойных остротах Радека. В Москве шутили, что все анекдоты о Сталине на самом деле придумывает Радек. Сталин комментировал:

У большинства людей голова управляет языком, у Радека язык управляет головой^24.

Радека снова арестовали в октябре 1936 года и в январе 1937-го выставили на показательный процесс. С ним вместе судили и другого пассажира ленинского поезда – того самого экономиста и финансиста Григория Сокольникова. Как ни странно, ни один из них не получил смертного приговора: Радек выторговал себе ничтожную отсрочку, оговорив своих бывших товарищей и обвинив их в участии в очередном воображаемом террористическом заговоре. Хотя официальной причиной смерти Радека и Сокольникова (оба погибли в Верхнеуральском изоляторе с разницей в несколько дней) была объявлена бытовая ссора с другими заключенными, на самом деле оба они были забиты до смерти надзирателями^25.

Фюрстенберг-Ганецкий, будучи польским гражданином и финансистом, по-прежнему преуспевающим и всегда в элегантном костюме, не подозревал, что и ему судьба уже отправила черную метку. Он был постепенно выдавлен со всех своих позиций в финансовом секторе и во внешней торговле. Вполне в духе этого абсурдного времени Ганецкого перебросили в Государственное объединение музыки, эстрады и цирка, а затем он стал начальником Управления цирков и парков культуры и отдыха Москонцерта.

Его игра со смертью закончится в июле 1937 года. Когда в его квартире уже шел обыск, Ганецкий нацарапал записку наркому внутренних дел Ежову, нажимая на карандаш так, что тот сломался.

Николай Иванович! Кошмарный трагический случай: ночью меня арестовали! Меня уже именуют врагом!.. Что произошло? Откуда эта ужаснейшая ошибка?26

Никаких ошибок никогда не бывало, конечно. В квартире Фюрстенбергов были изъяты “компрометирующие” книги, в частности работы многих товарищей по партии, которым бизнесмен Фюрстенберг когда-то помогал: Радека, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Шляпникова. Прежде чем составить опись изъятого, сотрудники НКВД, очевидно, прихватили с собой из квартиры пару сувениров. В рапорте они написали, что никаких ценностей у бывшего банкира изъято не было, кроме двух американских долларов и коллекции старинных револьверов. Дальше было всё как обычно: краткий, но вежливый допрос, затем избиения, слезные мольбы, униженная жертва, валяющаяся в ногах палачей в камере с забрызганными кровью стенами. Палачи были на этот раз более требовательными, чем обычно (партия не хотела привлекать внимания к тем давнишним переводам германских денег), но в конце концов сразу после пятнадцатиминутного судебного заседания Ганецкий, а вскоре его жена и сын были расстреляны^27. Дочь много лет провела в лагерях, думая, что мать и брат живы.

Что касается швейцарского социалиста Фрица Платтена, выполнявшего в ленинском поезде роль посредника, то после своей неудачной попытки 1917 года он не раз успешно пересекал советскую границу. Проработав в СССР почти двадцать лет, он был арестован в 1939 году и отправлен в лагерь в Архангельскую область, где и умер в 1942-м^28.

Судьба настоящих противников Ленина часто была более счастливой, чем участь его же товарищей. В тот короткий промежуток времени, когда отъезд из советской России еще был возможен (знакомый маршрут через Финляндию снова чрезвычайно оживился), несколько бывших членов Временного правительства и Исполкома Петроградского совета смогли бежать во Францию. В Париже в 1920-е годы возникла оживленная и погруженная в постоянные раздоры русская колония. К ней принадлежали не только Чхеидзе и Церетели, но и бывшие их оппоненты – князь Георгий Львов, Михаил Терещенко и Павел Милюков. Они всегда были не прочь поспорить в ароматном сигарном дыму, но большую часть своего неожиданно образовавшегося досуга употребили на то, чтобы публично оправдаться в печати. Многие писали для новых русских эмигрантских газет, наследовавших традиции дореволюционной эмиграции. Наиболее решительные засели за мемуары. Милюков по-прежнему был одержим вопросами внешней политики и либеральных реформ, которые вдохновляли его краткую политическую карьеру, в то время как Церетели пытался воссоздать мучительные компромиссы той роковой весны; мемуары он напишет позднее, в Нью-Йорке.

Наиболее знаменитым из них был Керенский. Ореол театральности сопровождал его до конца дней. Большинство министров его последнего кабинета в октябре 1917 года были арестованы (прямо во время совещания в Белой столовой Зимнего дворца), однако Керенскому удалось бежать в автомобиле американского посольства^29. Он планировал организовать восстание против Ленина, но из этого ничего не вышло. Через несколько месяцев Роберт Брюс Локкарт, возглавлявший в то время британскую миссию, помог Керенскому выбраться из России с помощью фальшивой визы. Во Франции бывшему премьер-министру, привыкшему к поклонению и морю букетов, пришлось вести скромную жизнь рядового эмигранта. Он не переставал ругать большевиков, а в 1940 году, перед вступлением в Париж гитлеровских войск, бежал еще раз – на этот раз в Америку, с которой и будет связана его дальнейшая жизнь.

Ленин оставался его заклятым врагом. Если другие эмигранты по большей части выкинули из головы “драму пломбированного вагона”, то Керенский полностью погряз в этой теме и бесконечно сожалел, что у него, как он говорил, не было достаточно времени для того, чтобы полностью доказать связи Ленина с германским правительством. Возлагая вину на Ленина, он получал возможность снять ответственность с себя самого; кроме того, это позволяло ему, вопреки фактам, сохранять убежденность, что Россия ни на фронте, ни в тылу не была обречена. Сожалея о трагедиях прошлого, Керенский неплохо вписался в новый мир, и старость его прошла в приятном сочетании ученых занятий и скромной славы. Он опубликовал несколько редакций своих воспоминаний и оказал помощь в подготовке классического многотомного издания исторических документов 1917 года^30. Его коллега по Стэнфорду вспоминал:

Керенский умел соблюсти свою независимость, тем не менее ему удалось собрать вокруг себя большой университетский круг друзей, он умел ценить удачный вечер в гостях и со всеми был чрезвычайно обходителен, в особенности с дамами^31.

К 1937 году советская общественность, по словам русского наблюдателя, “была по горло сыта политикой”; люди хотели, чтобы их наконец “оставили в покое и дали жить спокойно”32. Эту скрытую мольбу все ощущали не в первый раз, и заматеревший советский режим должен был придумать что-то еще, кроме голого насилия, чтобы по-прежнему заставить людей батрачить на государство. Троцкий в другой связи писал:

Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. <…> Но армии все же не создаются страхом^33.

Пропаганда 1930-х годов задала стандарты жанра: сочетая восторг массовых мероприятий с волнующими надеждами и обещаниями, она предложила гражданам светлую мечту вместо личного комфорта и традиционных радостей человеческого общежития. Мечта была ложной, поскольку наличные вожди партии представляли собой крайне несимпатичную злобную банду, но – “Ленин с нами!”, а уж он-то не подведет.

Культ Ленина был неприкрытым обманом. Упрощая всё, что нельзя было сфальсифицировать, этот культ низводил своего героя до неубедительного гипсового бюста или почти карикатурного “дедушки Ленина”. Настоящий Ленин был и больше, и меньше этого: ни одна статуя Ленина, ни одна песня о нем, ни один праздник в его честь не были соразмерны масштабу его мечты – но и не могли прикрыть собой кровь, запятнавшую воплощение этой мечты. “Дедушка Ленин” послал на смерть десятки тысяч человек. Созданная им система была удушающей, жестокой и бесплодной; в этой мастерской ковалась тирания, которая продлится несколько десятилетий. Тем не менее его культ был тем единственным, что стояло между людьми и их страхом перед хаосом и новой гражданской войной. Идея превратить тело Ленина в вечный выставочный объект развивалась постепенно в течение ряда лет, но к 1930-м годам Мавзолей с трупом внутри занял на Красной площади прочное место.

Эта гробница была оскорблением для бесчисленных тел погибших по вине Ленина, и не было никакого оправдания почетному сохранению его останков, кроме, быть может, возможности продемонстрировать, что монстр, вне всяких сомнений, мертв. Сталин вполне был способен сформулировать это наедине с самим собой, однако публично он эксплуатировал тело Ленина как священную реликвию. К тому моменту, когда Сталин окончательно захватил власть, великие мечты 1917 года поблекли, однако культ мертвого Ленина вдохнул в них новую жизнь, воскресив призраки идей, увлекавших мир во времена Первой мировой войны. Бессмертный Ленин делал постыдными любые сомнения, святыня Мавзолея напоминала каждому, что СССР – флагман на пути человечества к социализму. При жизни величайший большевик вел свой народ в священную всемирно-историческую битву; с верой в Ленина и с его именем на устах, гласили пропагандистские лозунги, написанные самым жирным шрифтом, мы будем сражаться и дальше – и, если придется, все как один умрем в борьбе за светлое будущее всего человечества... В такие времена народу, конечно, требуется вождь, который убережет людей от их собственных колебаний и слабостей, – и как раз это Сталин считал своей сильной стороной.

Культ Ленина продержался шестьдесят лет, поскольку именно он скреплял обанкротившийся политический строй. Ленин был мертв, но он всегда был под рукой, удобный и безответный. Пока Советский Союз был жив, над памятниками Ленину могли исподтишка посмеиваться, но их никогда не сносили. Анекдоты о Ленине были смешными именно потому, что Ленин постоянно присутствовал в общественном сознании – такой же неказистый, привычный и вечный, как какая-нибудь старомодная закоптелая кухонная плита. “Юбилейный год! – трубила «Правда» 16 апреля 1967 года, в полувековую годовщину прибытия Ленина на Финляндский вокзал. – Начнем его ударно!” Эти слова вообще ничего не значили, а клочки газеты, в которой они были напечатаны, уже через несколько часов будут наколоты на гвоздь в каком-нибудь деревенском сортире, но Ленин держал на плаву советскую вселенную, которую в противном случае постигла бы неизбежная катастрофа (о чем советские руководители время от времени напоминали населению). Небольшая ловкость рук – и одна из самых эпических революций в истории человечества превратилась в повод для прославления сильного, бдительного государства.

Наиболее опасным временем для Ленина стал конец 1980-х годов, когда Михаил Горбачев объявил свою политику гласности. На протяжении нескольких последующих лет историки удаляли из советской исторической идеологии один лживый миф за другим. Начав с ГУЛАГа, они скоро обратились и к Октябрю 1917-го. Почти все герои советской истории были разоблачены как мерзавцы или воры, но Ленину пока везло больше, хотя и он получил несколько несмелых ударов. Его отношения с Инессой Арманд интересовали многих читателей гораздо больше, чем подлинные свидетельства его жестокости. В начале 1990-х правительство даже прекратило на несколько лет финансировать группу исследователей, занимавшихся сохранением трупа вождя, однако с приходом нового тысячелетия наступили более благополучные времена, а конверты с наличными стали толще, чем когда-либо. “Даже наемным писакам не удалось очернить его имя!” – разглагольствовал в “Правде” некий коммунист нового призыва в дни очередного юбилея возвращения Ленина – в апреле 1997 года^34. Это была прямая ложь: к тому времени исследователи обнаружили многочисленные доказательства того, что Ленин был настоящим массовым убийцей. Однако правда в том, что культ Ленина – как и его мумифицированные останки – благополучно продолжил существовать и в постсоветскую эпоху.

Владимир Путин стал президентом в 2000 году, и через некоторое время руководители российской идеологии решили полностью сосредоточиться на одном несомненном триумфе – победе России в Великой Отечественной войне, – вместо того чтобы мучительно размышлять над противоречивой историей революции. Ежегодное празднование дня ленинского переворота 7 ноября было в 2005 году заменено Днем народного единства (4 ноября), отсылающего к событиям, которые происходили в давно забытом XVII столетии и герои которых были совсем не похожи на нас. Однако когда приблизилось столетие обеих революций 1917 года, было решено, что роль Ленина нельзя не почтить, причем главную роль тут должно сыграть государство (пока ее не сыграл кто-нибудь другой).

В Кремль были приглашены представители общественности. Историки, воспитанные десятилетиями эвфемизмов, уселись на предназначенные для них места, микрофоны были включены, и пока в буфете постепенно согревались бокалы с шампанским, начались выступления, как всегда превышающие регламент…35 Бюджет празднования столетнего юбилея революции в 2017 году был гигантским. Основное послание сводилось к следующему (хотя стенограммы выступлений на этом совещании гораздо более многословны): очень многие люди пострадали от революций, и современным россиянам не стоит об этом забывать.

Техника заключалась в том, чтобы по возможности сгладить события прошлого. Длинные речи в душных залах идеально подходили для этого: публике опять – на этот раз в жанре поверхностного комикса – пересказывали старые истории, которые, с одной стороны, давно набили оскомину, а с другой – погружали в приятную ностальгию^36. В любом случае образ Петрограда в ту далекую весну – с разъяренными толпами и людьми в форме, покидающими свои позиции, – следовало окончательно оставить в прошлом: эти картины вызывали крайне нежелательные ассоциации с недавними народными выступлениями в странах ближнего зарубежья, которые рассматривались как катастрофа для интересов России в Грузии и Украине (что уж говорить о странах Балтии). Журналист Кирилл Мартынов писал в “Новой газете” еще в 2015 году:

Мы отмечаем четырехсотлетие Дома Романовых, а потом сразу столетие Октябрьской революции. Отмечаем День чекиста, а потом без промедления – День памяти жертв политических репрессий. И нет такой вещи, которую мы не могли бы отметить и превратить в праздничную гирлянду. Путин, Сталин, Ленин и Николай II, взявшись за руки, ведут Россию от победы к победе^37.

Словно бетонная плита, удушающая преждевременный росток, официальный праздник призван был заглушить всякое неуместное любопытство еще до того, как прозвучат неприятные вопросы. Министр культуры Владимир Мединский заявил, что столетие 1917 года воодушевит людей на то, чтобы

понять важность для России сильной государственной власти, поддерживаемой всеми слоями населения^38.

Труп Ленина выживает все эти годы не благодаря какой-то случайности. Чтобы он оставался таким же свежим, требуется немало профессиональных знаний и навыков. Вскоре после Нового года, едва закончатся длинные каникулы, внимательные москвичи могут заметить на Красной площади машину скорой помощи. В ней находится тело Ленина – оно отправляется на очередное техническое обслуживание. В 2015 году, незадолго до 145-й годовщины со дня рождения вождя, один влиятельный чиновник решил, что Ленин заслуживает нового костюма. Эксперты специальной лаборатории снимают с мумии старую одежду – брюки, пиджак, сорочку, галстук и шерстяные носки. Под одеждой, как обычно, обнаруживается исподнее – двуслойный чехол из прозрачной резины, удерживающий бальзамирующие жидкости под тем, что осталось от кожи. Чтобы удалить чехол, требуется особая деликатность, но опытные пальцы специалистов не ошибаются – регулярная смена бальзамирующего “белья” проделывается уже больше девяноста лет. Обнаженный труп, тут и там покрытый восковыми пятнами, последовательно погружается в серию химических ванн – и каждая последующая наполнена все более зловещим консервирующим коктейлем. Затем на труп натягивается новая резиновая оболочка, удерживающая бальзамирующую жидкость. Теперь можно пригласить портных – пора снимать мерки^39.

Ленин мертв, но остается живым артефактом путинской России, которая и сама представляет собой артефакт, кожа которого, лоснящаяся от нефти, скрывает под собой неизбывную мертвечину. Нынешний режим вдохновляется образами русских царей. Президент немало позаимствовал из псевдо-византийского стиля Романовых (всё это золото, парадные униформы, вся эта имперская помпа), и он, как и Романовы, поставил себе на службу ультранационалистическую русскую церковь. В январе 2016 года – возможно желая прощупать, как общественность отнесется к тому, чтобы убрать с Красной площади мертвое тело (помимо всего прочего, весьма дорогое в обслуживании), – Путин позволил себе упрек в адрес Ленина, обвинив вождя большевиков в том, что он поставил под угрозу единство России (и, что еще важнее для Путина, ослабил жесткий контроль над Украиной), поскольку вдохновлял сепаратистские национальные движения в Российской империи. А ведь точно такие же идеи, поведал Путин на заседании президентского Совета по науке и образованию, привели

к развалу Советского Союза, вот к чему. Там много было мыслей таких: автономизация и так далее. Заложили атомную бомбу под здание, которое называется Россией, она и рванула потом. И мировая революция нам не нужна была 40.

Реакция общественности заставила пресс-секретаря Путина поспешно заявить, что эти слова – лишь “частное мнение” президента^4^1. Пусть тело Ленина сгнило, пусть его содержание обходится в миллионы – Ленин по-прежнему сохраняет свою харизму и по-прежнему держит в своей власти многих людей в России.

“Мы благодарны Ленину, – говорит хранительница Музея печати, – если бы не он, ничего бы у нас не было, мы бы просто не выжили”. Мы находимся в красивом здании на набережной Мойки, и сотрудница показывает мне помещения, в которых с февраля по июль 1917 года создавалась и печаталась газета “Правда”. Благодаря многолетнему государственному финансированию многое из обстановки тех времен удалось сохранить, включая крошечный кабинетик Ленина (обширный письменный стол с кожаной столешницей, лампы с зелеными абажурами, бумаги, бакелитовый телефонный аппарат) и соседнюю редакционную комнату (стулья с гнутыми спинками, круглый стол, пара старых номеров газеты, несколько книг). Дальше – просторная, залитая светом типография. Лишь несколько печатных станков подлинные – но как раз те, на которых печаталась “Правда”, утрачены. Из-за плиточного пола в этом помещении всегда прохладно, и долгие годы его использовали для хранения мяса. Сейчас типография отреставрирована, и здесь разместилась превосходная экспозиция по истории типографского дела.

Проблема, общая для всех святилищ ленинского культа, состоит в том, что после 1991 года число паломников резко упало. Крах советского государства был плохой новостью для всей мемориальной революционной индустрии, а в новейшее время в России стало еще меньше людей, готовых ради Ленина оторваться от шопинга или компьютерного экрана. Музей “Правды” больше не включают в планы школьных экскурсий, а поток иностранных туристов под влиянием негативных высказываний о России в западной прессе в последние годы неуклонно слабеет. Чтобы спасти свои рабочие места, не говоря уже о культурном наследии, работникам музея приходиться приспосабливаться к новой реальности.

Моя провожатая поднимает шнур веревочного ограждения и ведет меня дальше. “Эти комнаты, – объясняет она, – называются теперь музеем толерантности”. Мой визит пришелся на самый разгар “войны санкций”, и слово “толерантность” кажется мне в этом контексте совершенно неожиданным. Ленин тоже наверняка был бы удивлен и вряд ли бы обрадовался – терпимость никогда не входила в число его ценностей. Но в нынешних учебных планах общеобразовательных школ России толерантность – обязательная тема. “Экспозиция рассказывает о том, чем Россия обязана Европе, – педантично объясняет гид (а в этот самый момент где-то у российско-белорусской границы бульдозер давит горы европейского сыра). – Например, это фортепьяно – из Англии, а эта печатная машинка была изготовлена еще до Первой мировой войны в Германии”.

Сотрудников музея трудно винить. Это изобретательные, энергичные, преданные своему делу люди, которые изо всех сил стараются поддержать интерес публики к музею. Но пока российские избиратели будут по-прежнему уклоняться от ответственности за действия своего правительства – а оно тем временем увлечено фантазиями столь же дикими, как и многие химеры ленинского времени, – трудные вопросы прошлого нельзя будет прояснить. Знакомство с подлинной реальностью может встревожить, именно поэтому медийная стратегия Путина в отношении прошлого основана на стремлении сгладить все острые углы. Ленин должен оставаться мертвым, говорят нам. Если уж народ не может обойтись без его святых мощей, давайте будем хранить их как ядерные отходы: держать под контролем радиоактивный распад и следить, чтобы все сохраняли спокойствие. Под резиновой оболочкой будут надежно скрыты и приметы подлинной жизни, и признаки разложения. Историю ленинского поезда надлежит сохранить, но из нее не следует извлекать никаких уроков. Всё священно, но ничто не должно иметь никакого значения.

Я вспоминаю свою первую ленинскую квартиру-музей – дом Елизаровых, о котором говорилось в начале этой книги. Самым ценным экспонатом там было одно из инвалидных кресел Ленина (изготовленное, по иронии судьбы, в Англии) – кому-то удалось его спасти, когда подмосковный музей Ленина в трудные 1990-е годы закрылся. В питерской квартире, в которой Ленин в годы болезни уже не бывал, инвалидное кресло казалось неуместным. Но хранительница была искренне рада приобретению: она с гордостью покатала кресло туда-сюда и даже позволила мне его потрогать. Потом разговор перешел на часы. “Мы не можем отдать их в ремонт, – пояснила она, когда я обратила внимание на безжизненный маятник. – Часы эти были здесь при Ленине, и мы не можем такую драгоценность отдать в мастерскую. А вызвать специалиста сюда – это для нас слишком дорого. Остается их просто хранить. Мы должны их беречь”. Время в этих часах во всех смыслах остановилось, и от них исходило осязаемое ощущение удушья.

Жил-был когда-то совсем другой Ленин – и он не был ни бесцветным, ни мертвым. Тот Ленин навсегда связан с весной надежд, и его жизнь определялась революцией. Единственный по-настоящему живой памятник Ленину – и один из первых – сделан скульптором, который знал Ленина лично. Этот памятник через два года после смерти Ленина, в 1926-м, воздвигли на площади перед Финляндским вокзалом. Несмотря на гигантские размеры и вес, фигура излучает энергию живого человека. Ленин стоит высоко на башне броневика в своих шведских ботинках, большой палец левой руки заложен за пройму бронзового жилета, правая выброшена вперед – уверенно, настойчиво, неизменно властно.

Примечания

Ссылки на издания на английском и других иностранных языках даны так же, как в английском оригинале книги. В тех случаях, когда эти издания переведены на русский язык, информация о переводах указана в квадратных скобках (дополнительные сведения о русских переводах есть также в разделе “Что еще почитать”).

Ссылки на книги и работы, первоначально изданные на русском языке, даны напрямую, без указания английских переводов.

Введение

1 Рассказ об этом эпизоде и фотографии см.: http://www.historiskt.nu/normalsp/staten/sb_bd_haparanda/haparanda_station_07.html (дата обращения: 01.01.2019).

2 По крайней мере в принципе. Осенью 2015 года финские националисты подняли шум вокруг опасности новой иммиграции через Хапаранду, на волне панических настроений на границе был введен спорадический контроль.

3 John Buchan. Greenmantle. London, 1916. Chapter 3 [рус. изд.: Джон Бакен. Под зеленым плащом. Ярославль: Мамонов, 2016].

4 F. W. Heath (ed.). Great Destiny: Sixty Years of the Memorable Events in the Life of the Man of the Century Recounted in his own Incomparable Words. New York, 1965. P. 388–389.

5 Наибольшую путаницу внесла книга: Martin Gilbert. Russian History Atlas. London, 1972. На с. 87 в этом атласе помещена карта, на которой маршрут поездки проходит из Стокгольма в Петербург по побережью Балтики через Гангут (швед. Hangö) и тем самым отклоняется от реального пути Ленина на примерно полторы тысячи километров. В позднейших изданиях атласа (The Routledge Atlas of Russian History. London, 2002; 2007) эта карта была воспроизведена без изменений. Вслед за Майклом Пирсоном (Michael Pearson.

The Sealed Train. Newton Abbot, 1975) большинство историков заставляло Ленина проделать путешествие по дороге, которая была проложена по шведскому побережью лишь в 1920‑е годы.

6 Edmund Wilson. To the Finland Station: A Study in the Writing and Acting of History. New York, 1940.

7 Alan Moorehead. The Russian Revolution. London, 1958.

8 Pearson. Sealed Train.

9 Marcel Liebman. Leninism under Lenin. London, 1975. P. 22.

10 А. М. Горький. В. И. Ленин. С. 175–176 // Человек с большой буквы: М. Горький и В. Маяковский о Ленине. М., 1973. С. 143–182; Ср.: А. М. Горький. Горький о Ленине // Известия ВЦИК. 1924. № 84. 11 апреля.

Глава 1. Темные силы

1 Подробнее см.: J. A. Cross. Sir Samuel Hoare: A Political Biography. London, 1977. P. 39–40.

2 Keith Jeffery. MI6: The History of the Secret Intelligence Service, 1909–1949. London, 2010. P. 30, 103 [далее – Jeffery]; Samuel Hoare. The Fourth Seal. London, 1930. P. 31 [далее – Hoare. Fourth Seal].

3 Hoare. Fourth Seal. P. 184.

4 Jeffery. MI6. P. 96.

5 Keith Neilson. Strategy and Supply: The Anglo-Russian Alliance, 1914–1917. London, 1984. P. 312; Michael Smith. Six: The Real James Bonds, 1909–1939. London, 2011. P. 187.

6 Hoare. Fourth Seal. P. 30; см. также: Michael Hughes. Inside the Enigma: British Diplomats in Russia, 1900–1939. London, 1997. P. 55–57.

7 Hoare. Fourth Seal. P. 34.

8 Ingvar Andersson. A History of Sweden. London, 1956. P. 426–427; A. Nekludoff. Diplomatic Reminiscences. London, 1920 (далее: Nekludoff. Reminiscences). P. 332–334.

9 Hugh Brogan (ed.). Signalling from Mars: The Letters of Arthur Ransome. London, 1998. P. 18.

10 Hoare. Fourth Seal. P. 40.

11 Ibid. P. 277–281.

12 Arthur Ransome. The Autobiography of Arthur Ransome. London, 1976. P. 172 [далее – Ransome. Autobiography].

13 П. Н. Милюков. Воспоминания. М., 1991. Ч. 8. Гл. 8: “Думская делегация у союзников”: “Унылый ландшафт прибрежной финляндской равнины, покрытой скудной хвойной растительностью, привел нас к вечеру к пограничной станции Торнио, и я имел удовольствие сфотографировать здесь в 11 часов вечера полуночное солнце”.

14 Hoare. Fourth Seal. P. 41.

15 Ransome. Autobiography. P. 145.

16 Hoare. Fourth Seal. P. 43.

17 Nekludoff. Reminiscences. P. 386 ([Анатолий Васильевич] Неклюдов[, посланник России в Швеции,] проделал тот же маршрут в 1916 г.).

18 См.: T. Hasegawa. The February Revolution: Petrograd, 1917. Seattle and London, 1981. P. 66–70.

19 Robert B. McKean. St Petersburg between the Revolutions: Workers and Revolutionaries, June 1907 – February 1917. New Haven, London, 1990. P. 40.

20 Meriel Buchanan. The Dissolution of an Empire. London, 1932. P. 5.

21 Anthony Cross. A Corner of a Foreign Field: The British Embassy in St Petersburg, 1863–1918 // Simon Dixon (ed.). Personality and Place in Russian Culture: Essays in Memory of Lindsey Hughes. London, 2010. P. 345, 353.

22 Hoare. Fourth Seal. P. 237.

23 Robert Bruce Lockhart. Memoirs of a British Agent. London, 1974. P. 117. [рус. изд.: Роберт Брюс Локкарт. История изнутри. Мемуары британского агента. М., Новости, 1991; далее – Lockhart. Memoirs].

24 W. Somerset Maugham. Ashenden, or The British Agent. London, 1928. P. 209; [рус. изд.: Сомерсет Моэм. Эшенден, или Британский агент. М., АСТ, 2009). Mayhew, цит. по: Hughes. Enigma. P. 20.

25 Hoare. Fourth Seal. P. 243.

26 Alan Moorehead. The Russian Revolution. London, 1958. P. 183.

27 Lockhart. Memoirs. P. 116.

28 Hoare. Fourth Seal. P. 48.

29 Ibid. P. 50–52.

30 Цит. по: Jeffery. MI6. P. 102.

31 Smith. Six. P. 187–196.

32 William Gerhardie. Memoirs of a Polyglot. London, 1990. P. 115.

33 Hughes. Enigma. P. 55; Jeffery. MI6. P. 99.

34 Smith. Six. P. 196.

35 Ransome. Autobiography. P. 167.

36 Hoare. Fourth Seal. P. 58, 82.

37 M. Paléologue. An Ambassador’s Memoirs. London, 1923–1925. Vol. 3. P. 44 [рус. изд.: Морис Палеолог. Царская Россия накануне революции. Москва – Петроград, 1923].

38 Meriel Buchanan. Petrograd: The City of Trouble, 1914–1918. London, 1918. P. 77.

39 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 9.

40 Hoare. Fourth Seal. P. 242; Ransome. Autobiograpy. P. 167.

41 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 7.

42 Hoare. Fourth Seal. P. 105.

43 Charlotte Alston. Russia’s Greates Enemy?: Harold Williams and the Russian Revolution. London, 2007. P. 112.

44 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 7.

45 Hoare. Fourth Seal. P. 105.

46 William G. Rosenberg. Liberals and the Russian Revolution: The Constitutional Democratic Party, 1917–1921. Princeton, 1974. P. 20–21.

47 О требованиях кадетов см.: Melissa Kirschke Stockdale. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia. Ithaca, N. Y., 1996. P. 224–225.

48 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 6.

49 См.: Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 63.

50 Stinton Jones. Russia in Revolution: By an Eye-Witness. London, 1917. P. 60.

51 Sir Hearge William Buchanan. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memoirs. 2 vols. London, 1923. P. 56 (рапорт от 18 февраля 1917 г.) [рус. изд.: Дж. Бьюкенен. Мемуары дипломата. М., Международные отношения, 1991; далее – Buchanan. Mission].

52 Nekliudoff. Reminiscences. P. 447; Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 46; Stockdale. Miliukov. P. 232.

53 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 111.

54 Ibid. P. 49.

55 The National Archives (TNA) FO 371/2995 (рапорты Бьюкенена и Джона Ф. Дугласа, помеченные ноябрем и декабрем 1916 г.).

56 Hoare. Fourth Seal. P. 109.

57 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 41; см. также: М. В. Родзянко. Крушение империи: Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002 (перепечатка; 1‑е издание: Valley Cottage, N. Y., 1986). С. 210.

58 Об этой речи в целом см.: В. Д. Карпович (ред.). Государственная Дума, 1906–1917: стенографические отчеты. В 4 т. М., 1995. С. 43–48.

59 Цит. по: Stockdale. Miliukov. P. 236.

60 Alexander Rabinowitch. Prelude to Revolution: The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloomington, Ind., 1968. P. 20; Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 74; Sir Alfred Knox. With the Russian Army, 1914–1917. 2 vols. London, 1921. Vol. 2. P. 515.

61 Hoare. Fourth Seal. P. 117–118.

62 Цит. по: Jeffery. MI6. P. 106–107.

63 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 135.

64 Hoare. Fourth Seal. P. 147.

65 Smith. Six. P. 199–200.

66 Lockhart. Memoirs. P. 100.

67 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 44; Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 515.

68 См.: Elizabeth Greenhalgh. The French Army and the First Wolld War. Cambridge, 2014. P. 181; Hoare. Fourth Seal. P. 201.

69 Lockart. Memoirs. P. 162.

70 Meriel Buchanan. Petrograd. P. 89–90; Hoare. Fourth Seal. P. 204–205.

71 Lockart. Memoirs. P. 107.

72 Jeffery. MI6. P. 104. Джеффери называет восемнадцать человек, среди них упомянут и Хор.

73 Neilson. Strategy. P. 243.

74 Lockart. Memoirs. P. 163.

75 Meriel Buchanan. Petrograd. P. 90.

76 Александр Керенский. Россия в поворотный момент истории. М., Центрполиграф, 2006.

77 TNA FO 371/2995 (14 февраля 1917 г.).

78 TNA CAB 24/3/42. David Davies. Notes on the Political Situation (10 марта 1917 г.).

Глава 2. Черный рынок

1 A. Scherer, J. Grunewald (eds). L’Allemagne et les problèmes de la paix pendant la première guerre mondiale: documents extraits des archives de l’Office allemand des Affaires étrangères. 3 vols. Paris, 1962–1976. Vol. 1. P. 37 (Бетман-Хольвег – Баллину, 25 декабря 1914 г.).

2 Примеры см.: ibid. P. 68 (Бетман-Хольвег – в Копенгаген Скавениусу, 6 марта 1915 г., с информацией для передачи царю); p. 70 (Брокдорф-Ранцау – Бетман-Хольвегу об этой информации, 10 марта 1915 г.); p. 416 (Ягов – Брокдорфу-Ранцау, 26 июля 1915 г.).

3 Ibid. P. 45 (Брокдорф-Ранцау – Бетман-Хольвегу, 8 января 1915 г.).

4 О Брокдорфе-Ранцау см.: Z. A. B. Zeman, W. B. Scharlau. The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. London; New York, 1965. P. 166.

5 Scherer, Grunewald. Documents. Vol. 1. P. 166, 150–151.

6 Rosenberg. Liberals. P. 11.

7 George Katkov assisted by Michael Futrell. German Political Intervention in Russia during the First World War // Richard Pipes (ed.). Revolutionary Russia. Cambridge, Mass., 1968. P. 63–96.

8 Ibid. P. 71.

9 Michael Futrell. Northern Underground: Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communications through Scandinavia and Finnland, 1863–1917. London, 1963. P. 112.

10 Alfred Erich Senn. The Russian Revolution in Switzerland, 1914–1917. Madison, 1971. P. 63–64.

11 Wayne C. Thompson. In the Eye of the Storm: Kurt Riezler and the Crises of Modern Germany. Iowa City, 1980. P. 97.

12 Об Ирландии см.: Reinhard R. Doerries. Prelude to the Easter Rising: Sir Roger Casement in Imperial Germany. London, 2000; о ситуации на Востоке см.: A. Will. Kein Griff nach der Weltmacht: Geheime Dienste und Propaganda im deutsche-österreichischen Bündnis 1914–1918. Köln, 2012.

13 Договор от 23 декабря 1914 г. об обязательстве ирландцев вступить в военные действия не был ратифицирован республиканским правительством Ирландии и не вступил в силу, см.: Doerries. Prelude. P. 10.

14 Об этом свидетельствует, в частности, рапорт от 4 февраля 1917 г. о восточных делах, см.: TNA CAB 24/143/2.

15 Так, группу, занимавшуюся Украиной, возглавлял некий д-р Циммер (Dr. Zimmer), см.: A. B. Zeman (ed.). Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958. P. 1 (документ от 9 января 1915 г.).

16 Anthony Curtis. Somerset Maugham. London, 1977. P. 94–95; Jeffery. MI6. P. 90.

17 О миссии Моэма см.: Curtis. Maugham. P. 94–95; в литературной форме – у самого Моэма в: Ashenden.

18 Senn. Switzerland. P. 14.

19 А. Г. Шляпников. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. М., 1992. Т. 1. С. 81 [далее – Шляпников. Канун].

20 Nekludoff. Memoirs. P. 383.

21 Moorehead. Revolution. P. 129.

22 Б. И. Николаевский. Тайные страницы истории. Москва, 1995. С. 271–272.

23 Lockhard. Memoirs. P. 144–145; Keith Neilson. Joy Rides? British Intelligence and Propaganda in Russia, 1914–1917 // Historical Journal. 24/4. 1981. P. 894.

24 Senn. Switzerland. P. 60–61, 73.

25 Ф. Платтен. Революционеры Востока // Г. Н. Голиков и др. (ред.) Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. В 5 т. М., 1979 [далее – ВоВИЛ]. Т. 5. С. 90; Trotsky. My Life. P. 257–258; Троцкий. Моя жизнь. С. 245.

26 О Цывине-Вайсе см.: Zeman. Documents. P. 18–23 (письмо посланника в Берне к канцлеру от 24 августа 1916 г.).

27 Николаевский. Тайные страницы. С. 269–281.

28 Zeman. Documents. P. 1 (Берлин, 9 января 1915 г.).

29 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 20, 29.

30 Trotsky. My Life. P. 172; Троцкий. Моя жизнь. С. 168.

31 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 55–58.

32 Trotsky. My Life. P. 172; Троцкий. Моя жизнь. С. 169.

33 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 98–99.

34 Ibid. P. 128.

35 Дмитрий Волкогонов. Ленин. М., 1999. С. 203 [далее – Волкогонов. Ленин].

36 См. доклад Вангенхайма от 9 января 1915 г. в кн.: Zeman. Documents. P. 1–2. Подробнее о финансовых аферах Парвуса в Турции военного времени см.: M. Asim Karaömerlioglu. Helphand-Parvus and his Impact on Turkish Intellectual Life // Middle Eastern Studies. 40/6. November 2004. P. 158.

37 Zeman. Documents. P. 2.

38 Ibid. P. 140–152; документ не датирован, но в указатель включен под 9 марта 1917 г. Подробнее см.: Mooreland. Revolution. P. 132; Zeman, Scharlau. Merchant. P. 149.

39 Zeman. Documents. P. 3 (Фрёлих из Берлина – Диего фон Бергену, 26 марта 1915 г.; см. также комментарий к тексту письма).

40 Ibid. P. 4 (Ранцау, 14 августа 1915 г.); об июльских деньгах см.: ibid. P. 3–4 (Ягов – секретарю Государственного казначейства, 6 июля 1915 г.).

41 Curt von Westernhagen. Wagner: A Biography. Cambridge, 1981. P. 222.

42 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 156.

43 Zeman. Documents. P. 140ff. (меморандум д-ра Гельфанда).

44 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 157–159.

45 Волкогонов. Ленин. С. 204.

46 В. И. Ленин. ПСС. Т. 27. С. 83, 82 (Социал-демократ. № 48. 20 ноября 1915 г.).

47 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 164.

48 Ibid. P. 199.

49 О неприятности в его облике см.: Futrell. Northern Underground. P. 193; о цветке в петлице: Pearson. Sealed Train. P. 101.

50 W. H. Beable. Commercial Russia. London, 1918. P. 215.

51 Futrell. Northern Underground. P. 192–194.

52 Ibid. P. 181.

53 Скларц стал совладельцем в апреле 1916 г., см.: Semion Lyanres. The Bolsheviks’ “German Gold” Revisited: An Inquiry into the 1917 Accusations // Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. № 1106. February 1995. P. 22.

54 Futrell. Northern Underground. P. 191.

55 Цит. по: Волкогонов. Ленин. С. 208.

56 Там же.

57 См. об этом: Zeman, Scharlau. Merchant. P. 198.

58 Thompson. Riezler. P. 132–133.

59 Futrell. Northern Underground. P. 145.

60 Nekludoff. Memoirs. P. 490–492.

61 Futrell. Northern Underground. P. 135. Футрел основывается на интервью, которое Кескюла дал в старости много лет спустя; иная версия приведена в кн.: Moorehead. Revolution. P. 136.

62 Шляпников. Канун. Т. 1. С. 86.

63 Zeman. Documents. P. 7 (Ромберг – канцлеру, 30 сентября 1915 г.).

64 Посредником должен был быть Александр Кескюла, см.: ibid. P. 6–7 (Ромберг – канцлеру, 30 сентября 1915 г.); Futrell. Northern Underground. P. 100.

65 Zeman. Documents. P. 11–12 (Штайнвакс – Диего фон Бергену, 9 января 1916 г.; документ включает донесение “Штайна”-Кескюлы).

66 Ibid. P. 17–18 (Штайнвакс – Диего фон Бергену, 8 мая 1916 г., о расходах на агентов); Futrell. Northern Underground. P. 148.

67 Futrell. Northern Underground. P. 17–18.

Глава 3. Красное озеро

1 Carter Elwood. Lenin in Holiday // Revolutionary Russia. 21/2. December 2008. P. 122.

2 Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине // ВоВИЛ. Т. 1. М., 1968. С. 446.

3 Иван Бабушкин, цит. по: Helen Rappaport. Conspirator: Lenin in Exile. London, 2009. P. 8; Воспоминания Ивана Васильевича Бабушкина. 1893–1900. М., 1955. С. 44.

4 LCW. Vol. 22. P. 184–304; В. И. Ленин. ПСС. Т. 27.

5 Senn. Switzerland. P. 151.

6 Rappaport. Conspirator. P. 255, 201.

7 Цит. по: Волкогонов. Ленин. С. 146.

8 См.: Neil Harding. Lenin’s Political Thought. Basingstoke, 1986. Vol. 1. P. 194.

9 Горький. Ленин. С. 149; ВоВИЛ. Т. 5. С. 69 (Феликс Кон).

10 Valeriu Marcu. Lenin in Zurich, a Memoir // Foreign Affairs. 21/1. 1943. P. 550.

11 Ibid.

12 М. И. Васильев-Южин о встрече в 1905 г., см. в кн.: ВоВИЛ. Т. 2. С. 185.

13 Цит. по: Ricard Pipes. The Russian Revolution, 1899–1919. London, 1990. P. 348.

14 Н. Л. Мещеряков, цит. по: ВоВИЛ. Т. 2. С. 91; Gorky. Days with Lenin. P. 5, 23; Горький. Ленин. С. 144.

15 ВоВИЛ. Т. 2. С. 185 (М. И. Васильев-Южин о Ленине в 1905 г.).

16 Цит. по: Волкогонов. Ленин. С. 29.

17 Харитонова, см. в кн.: ВоВИЛ. Т. 2. С. 362–363; Krupskaya. Memories.

P. 272; Крупская. Воспоминания. С. 436, 447; Rappaport. Conspirator. P. 252.

18 Н. Н. Суханов. Записки о революции в 3 т. М., 1991.

19 Marcu. Lenin. P. 554–555.

20 LCW. Vol. 23. P. 81; ПСС. Т. 30. С. 153 (“О лозунге «разоружения»”, сентябрь 1916 г.).

21 Marcu. Lenin. P. 556.

22 LCW. Vol. 21. P. 30–34; ПСС. Т. 26. С. 22 (“Война и российская социал-демократия”, сентябрь 1914 г.).

23 Marcu. Lenin. P. 556.

24 Цит. по: Futrell. Northern Underground. P. 65.

25 Trotsky. My Life. P. 167; Троцкий. Моя жизнь. С. 163.

26 Цит. по: ibid. P. 157.

27 Крупская. Воспоминания. С. 406–407.

28 Крупская. Воспоминания. С. 408.

29 Senn. Switzerland. P. 33.

30 Ibid. P. 22.

31 LCW. Vol. 21. P. 15–16; В. И. Ленин. ПСС. Т. 26. С. 3 (“Задачи революционной социал-демократии в европейской войне”); об осторожности в отношении печати в Швейцарии см.: Krupskaya. Memories. P. 250; Крупская. Воспоминания. С. 416.

32 Волкогонов. Ленин. С. 139.

33 Warren Lerner. Karl Radek: The Last Internationalist. Stanford, Calif., 1970. P. 31.

34 Цит. по: Крупская. Воспоминания. С. 418.

35 Крупская. Воспоминания. С. 265.

36 Rhiannon Vickers. The Labour Party and the World. Vol. 1: The Evolution of Labour’s Foregn Policy, 1900–1951. Manchester, 2004. P. 56–58.

37 Merle Fainsod. International Socialism and the World War. Cambridge, Mass., 1935. P. 42.

38 Senn. Switzerland. P. 21.

39 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 5.

40 Brogan. Signalling from Mars. P. 15.

41 Fainsod. International Socialism. P. 42.

42 Lerner. Radek. P. 33.

43 Fainsod. International Socialism. P. 50.

44 В. И. Ленин. ПСС. Т. 26. С. 166 (“Поражение царской монархии”).

45 Там же. С. 192 (“Буржуазные филантропы и революционная социалдемократия”).

46 Там же. С. 311 (“Социализм и война (отношение РСДРП к войне)”).

47 В. И. Ленин. ПСС. Т. 27. С. 27 (“Поражение России и революционный кризис”).

48 В. И. Ленин. ПСС. Т. 26. С. 199 (“Крах платонического интернационализма”).

49 Троцкий. Моя жизнь. С. 243.

50 Senn. Switzerland. P. 91; Rappaport. Conspirator. P. 247.

51 Senn. Switzerland. P. 91.

52 Фриц Платтен, цит. по: ВоВИЛ. Т. 5. С. 90.

53 Senn. Switzerland. P. 94.

54 Lerner. Radek. P. 13.

55 Подробнее о биографии Радека см., кроме работы Лернера, превосходную книгу: Jean-François Fayet. Karl Radek: biographie politique. Bern, 2004; о слухах в отношении Парвуса и института см.: Волкогонов. Ленин. С. 204–205.

56 R. C. Elwood. Inessa Armand: Revolutionary and Feminist. Cambridge, 1992. P. 167–169.

57 Robert Service. Lenin: A Political Life. Vol. 2: Worlds in Collision. Basingstoke. 1991. P. 134–136.

58 ВоВИЛ. Т. 5. С. 66 (воспоминания Феликса Кона).

59 Marcu. Lenin. P. 559.

60 В. И. Ленин. ПСС. Т. 30. С. 191 (“О сепаратном мире”).

61 В. И. Ленин. ПСС. Т. 30. С. 136 (“Военная программа пролетарской революции”).

62 Service. Lenin. Vol. 2. P. 129.

63 Marcu. Lenin. P. 558.

64 Суханов. Записки. Т. 1. С. 65.

65 Victoria E. Bonnell. Roots of Rebellion: Workers’ Politics and Organizations in St Petersburg and Moscow, 1900–1914. Berkeley, London, 1983. P. 436–437.

66 Шляпников. Канун. Т. 1. С. 274.

67 М. А. Цявловский. Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывшего Московского охранного отделения. М., 1918. С. IX.

68 Simon Sebag Montefiore. Young Stalin. London, 2007. P. 229. 69 Service. Lenin. Vol. 2. P. 122.

70 McKean. St Petersburg. P. 145; о газете “Правда” см.: R. C. Elwood. Lenin and Pravda, 1912–1914 // Slavic Review. 31/2. June 1972. P. 355–380.

71 Kerensky. Memoirs. P. 134–135.

72 Futrell. Northern Underground. P. 112; см. также: Шляпников. Канун. Т. 1. С. 318–319.

73 Шляпников. Канун. Т. 1. С. 308.

74 Там же. Т. 2. С. 22.

75 Service. Lenin. Vol. 2. P. 123.

76 Шляпников. Канун. Т. 1. С. 99.

77 О размерах организаций и ячеек см.: Hasegawa. February. P. 117.

78 А. Кондратьев, цит. по: ibid. P. 108.

79 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 118.

80 Шляпников. Канун. Т. 1. С. 274–275.

81 Kerensky. Memoirs. P. 184.

82 McKean. St Petersburg. P. 108.

83 Цит. по: Elwood. Lenin and Pravda. P. 364.

Глава 4. Алые ленточки

1 А. И. Савенко, цит. по: Hasegawa. February. P. 182.

2 М. В. Родзянко. Крушение империи. С. 222.

3 Суханов. Записки. Т. 1. С. 49.

4 Рапорт Охранного отделения, цит. по: Hasegawa. February. P. 201.

5 Ibid. P. 217, 201.

6 Ibid. P. 199.

7 Rabinowitch. Prelude. P. 24; Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 65; Jones. Russia in Revolution. P. 119–120.

8 TNA CAB 24/143/5 (доклад о восточных делах, 28 февраля 1917 г.).

9 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 42; McKean. St Petersburg. P. 409.

10 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 213.

11 Kerensky. Memoirs. P. 170; Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 51; Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 215.

12 Hasegawa. February. P. 161.

13 Ibid. P. 160.

14 См.: Шляпников. Канун. Т. 2. С. 140.

15 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 516; Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 80.

16 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 60.

17 Там же. Т. 1. С. 308; см. также: Hasegawa. February. P. 215–216.

18 Hasegawa. February. P. 217–218.

19 Цит. по: D. A. Longley. The Mezhraionka, the Bolsheviks and International Women’s Day: In Response to Michael Melancon // Soviet Studies. 41/4. Oktober 1989. P. 632; В. Каюров. Шесть дней Февральской революции // Пролетарская революция. 1923. № 1 (13). С. 158.

20 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 70.

21 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 527.

22 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 78.

23 См.: И. Юренев. Межрайонка, 1911–1917 гг. // Пролетарская революция. 1924. № 2. С. 139.

24 Hasegawa. February. P. 238, 248.

25 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 103.

26 Hasegawa. February. P. 253–254.

27 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 528.

28 Суханов. Записки. Т. 1. С. 62.

29 См.: В. Ю. Черняев. Восстание Павловского полка 26 февраля 1917 г. // О. Н. Знаменский (ред.). Рабочий класс России, его союзники и политические противники в 1917 году. Л., 1989. С. 156.

30 Ф. Ф. Раскольников. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 22 [далее – Раскольников. Кронштадт и Питер].

31 Черняев. Восстание. С. 157–158.

32 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 110; Hasegawa. February. P. 220.

33 Суханов. Записки. Т. 1. С. 65.

34 Черняев. Восстание. С. 158–159.

35 Суханов. Записки. Т. 1. С. 74; Hasegawa. February. P. 282.

36 Jones. Russia in Revolution. P. 119–120.

37 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 353–354.

38 Jones. Russia in Revolution. P. 127.

39 Ibid. P. 120.

40 D. A. Longley. The Divisions in the Bolshevik Party in March 1917 //

Soviet Studies. 24/1 (July 1972). P. 64.

41 Суханов. Записки. Т. 1. С. 81.

42 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 12.

43 Hasegawa. February. P. 357 [ср.: В. В. Шульгин. Дни. Гл. “27 февраля”].

44 Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 12.

45 Hasegawa. February. P. 355.

46 Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 27.

47 Суханов. Записки. Т. 1. С. 63.

48 Суханов. Записки. P. 38–39.

49 Kerensky. Memoirs. P. 232.

50 Lockhart. Memoirs. P. 176.

51 Суханов. Записки. Т. 1. С. 67 (примеч.).

52 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 167.

53 Суханов. Записки. Т. 1. С. 81.

54 Kerensky. Memoirs. P. 232.

55 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 135.

56 Суханов. Записки. Т. 1. С. 104.

57 Ibid. P. 98; Суханов. Записки о революции. Т. 1. С. 126.

58 Суханов. Записки. Т. 1. С. 107.

59 Hasegawa. Revolution. P. 74.

60 Cуханов. Записки. Т. 1. С. 131.

61 Цит. по: Liebman. Leninism. P. 121.

62 Суханов. Записки. Т. 1. С. 189.

63 Ibid. P. 104–105; Суханов. Записки о революции. Т. 1. С. 132.

64 Miliukov. Memoirs. P. 402; Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 12.

65 Суханов. Записки. Т. 1. С. 168.

66 Miliukov. Memoirs. P. 402; Милюков. Воспоминания. Ч. 9. Гл. 2.

67 Суханов. Записки. Т. 1. С. 165.

68 Ibid. P. 142; Суханов. Записки о революции. Т. 1. С. 166.

69 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 671; ср.: Trotsky. My Life. P. 300; Троцкий. Моя жизнь. С. 302.

70 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 70.

71 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 239.

72 О полномочиях Временного правительства см. в последних главах кн.: Ф. А. Гайда. Либеральная оппозиция на путях к власти: 1914 – весна 1917 г. М., 2003.

73 Суханов. Записки. Т. 1. С. 170–171

Глава 5. Карты и планы

1 Meriel Buchanan. Petrograd. P. 95–98.

2 TNA FO 371/2995.

3 Hughes. Enigma. P. 88.

4 TNA FO 371/2995 (шифрованная телеграмма Бьюкенену от 16 марта 1917 г.).

5 Ibid.

6 TNA FO 371/2996 (письмо Фрэнка Линдли к Джорджу Кларку от 20 марта 1917 г.).

7 Цит. по: Vickers. Labour Party. Vol. I. P. 64.

8 Alston. Harold Williams. P. 115.

9 Raymond Pearson, цит. по: Edward Acton, Vladimir Iu. Cherniaev, William G. Rosenberg (eds). Critical Companion to the Russian Revolution, 1914–1921. Bloomington, Ind., 1997. P. 170.

10 Miliukov. Memoirs. P. 396–397; Милюков. Воспоминания. Ч. 8. Гл. 12.

11 Hoare. Fourth Seal. P. 256.

12 TNA CAB 24/143/8 (Отчет о восточных делах, 22 марта 1917 г.).

13 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 108.

14 Miliukov. Memoirs. P. 436.

15 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 263–265.

16 Paléologue. Memoirs. P. 269; Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 109.

17 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 270.

18 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 577; см. также: TNA CAB 24/143/8 (Отчет о восточных делах от 22 марта 1917 г.).

19 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 576–578.

20 Kerensky. Memoirs. P. 220.

21 Allan K. Wildman. The End of the Russian Imperial Army. Princeton, 1980. P. 260.

22 TNA FO 371/2996 (шифрованные телеграммы от сэра Джоржа Бьюкенена, 9 апреля/27 марта 1917 г.).

23 Kerensky. Memoirs. P. 243.

24 Цит. по: Robert P. Browder, Alexander Kerensky (eds). The Russian Provisional Government, 1917: Documents. 3 vols. Stanford, Calif., 1961. Vol. 1. P. 157.

25 Miliukov. Memoirs. P. 433.

26 Kerensky. Memoirs. P. 199.

27 Суханов. Записки. Т. 1. С. 263.

28 Суханов. Записки. P. 221; см. также ясное компактное изложение в: Rex A. Wade. The Russian Search for Peace, February – Oktober 1917. Stanford, Calif., 1969. P. 15.

29 Суханов. Записки. Т. 1. С. 260.

30 Цит. по: Miliukov. Memoirs. P. 434; Милюков. Воспоминания. Ч. 9. Гл. 3.

31 К народам всего мира // Известия. 15 марта 1917 г.

32 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 275.

33 Известия. 16 марта 1917 г.

34 Цит. по воспоминаниям Зифельдта 1924 г. в кн.: Futrell. Northern Underground. P. 154.

35 Волкогонов. Ленин. С. 190; В. В. Аникеев. Деятельность ЦК РСДРП(б) в 1917 году: хроника событий. М., 1969. Т. 1. С. 15.

36 Н. К. Крупская. Из эмиграции в Питер // Ф. Платтен. Ленин из эмиграции в Россию: Сборник. Сост. А. Е. Иванов. М., 1990. С. 118.

37 В. И. Ленин. ПСС. Т. 49. М., 1962. С. 346.

38 См.: Elwood. Inessa Armand. P. 200.

39 Senn. Switzerland. P. 222–223.

40 Ibid. P. 5, 12.

41 Декларация Временного правительства, переданная в Лондон по телеграфу агентством Reuters, в английском переводе воспроизведена в: TNA CAB 24/143/8. О Керенском и начальных реформах см.: С. В. Тютюткин. Александр Керенский: страницы политической биографии (1905–1917). М., 2012.

42 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 842.

43 Волкогонов. Ленин. С. 192.

44 LCW. Vol. 23. P. 297–308; В. И. Ленин. ПСС. Т. 31. С. 18 (“Письма из далека”, письмо 1: Первый этап первой революции, 7/20 марта 1917 г.).

45 Ibid. P. 292; В. И. Ленин. ПСС. Т. 31. С. 7 (“Телеграмма большевикам, отъезжающим в Россию”).

46 Ibid. P. 325; В. И. Ленин. ПСС. Т. 31. С. 40 (“Письма из далека”, письмо 3: О пролетарской милиции, 11/24 марта 1917 г.).

47 П. В. Московский, В. Г. Семенов. Ленин в Швеции. М., 1972. С. 86 [полностью цитата: ПСС. Т. 49. С. 419].

48 В. И. Ленин. Неизвестные документы, 1891–1922. М., 1999. С. 209.

49 Московский, Семенов. Ленин в Швеции. С. 87. Ср.: ПСС. Т. 49. С. 404; Аникеев. Деятельность ЦК. Т. 1. С. 19.

50 Krupskaya. Memories. P. 288; Крупская. Воспоминания. С. 450.

51 Fayet. Radek. P. 205.

52 Pearson. Sealed Train. P. 62.

53 Jeffery. MI6. P. 115.

54 Alexander Watson. Ring of Steel: Germany and Austria-Hungary at War, 1914–1918. London, 2014. P. 341.

55 Lieutenant A. Bauermeister (“Agricola”). Spies Break Through: Memoirs of a German Secret Service Officer. London, 1934. P. 123.

56 Scherer, Grunewald. Documents. Vol. 2. P. 46 (депеша Луциуса в Министерство иностранных дел от 9/22 марта 1917 г.).

57 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 600–601; см. также депешу Луциуса в кн.: Ю. Г. Фельштинский (ред.). Б. И. Николаевский: тайные страницы истории. М., 1995. С. 285.

58 См.: Zeman. Documents. P. 25 (депеша в Министерство иностранных дел от посланника в Копенгагене, 21 марта 1917 г.); Волкогонов. Ленин. С. 198.

59 Zeman. Documents. P. 25–26 (письмо Государственного секретаря офицеру Министерства иностранных дел при Генеральном штабе, Берлин, 23 марта 1917 г.).

60 Волкогонов. Ленин. С. 197.

61 Futrell. Northern Underground. P. 157.

62 ВоВИЛ. Т. 5. С. 380.

63 Zeman. Documents. P. 34 (посланник в Берне – в Министерство иностранных дел, 3 апреля 1917 г.).

64 Волкогонов. Ленин. С. 197.

65 О переписке с Ромбергом см.: Scherer, Grunewald. Documents. Vol. 2. P. 72, 78.

66 Список условий был послан на одобрение 5 апреля 1917 г. (письмо посланника в Берне к канцлеру, от 5 апреля 1917 г.), приводится в кн.: Zeman. Documents. P. 38–39. См. также свидетельство Фюрстенберга кн.: ВоВИЛ. Т. 5. С. 380–381.

67 Zeman. Documents. P. 31 (письмо в Министерство иностранных дел посланника в Копенгагене, 2 апреля 1917 г.).

68 Anthony D’Agostino. The Rise of Global Powers: International Politics in the Era of the World Wars. Cambridge, 2012. P. 93.

69 Senn. Switzerland. P. 227.

70 Zeman. Documents. P. 41 (посланник в Берне – в Министерство иностранных дел, 8 апреля 1917 г.; отослано 9 апреля).

71 Н. Крутикова. На крутом повороте. М., 1965. С. 53–61; Zeman. Documents. P. 39–41 (документы, относящиеся к окончательному плану поездки, 6–8 апреля 1917 г.).

72 А. В. Маскулия. Михаил Григорьевич Цхакая. М., 1968. С. 124.

73 Ленин. Неизвестные документы. С. 211; см. также: Carter Elwood. The Non-Geometric Lenin: Essays on the Development of the Bolshevik Party, 1910–1914. London, New York, 2011. P. 116.

74 LCW. Vol. 23. P. 371–373; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 93–94 (“Прощальное письмо к швейцарским рабочим”).

75 Свидетельство Харитоновой в кн.: ВоВИЛ. Т. 2. С. 368.

76 Копия декларации напечатана в кн.: Платтен. Ленин из эмиграции. С. 148.

77 Платтен. Ленин из эмиграции. С. 58.

78 Rappaport. Conspirator. P. 270.

Глава 6. Пломбированный вагон

1 Pearson. Sealed Train. P. 81–82.

2 Карл Радек. В пломбированном вагоне // Платтен. Ленин из эмиграции. С. 129. [Ср. у Радека: “Мы стояли молча, и чувство было очень жуткое. Владимир Ильич стоял спокойно у стены, окруженный товарищами. Мы не хотели, чтобы они к нему присматривались”.]

3 Фриц Платтен. К истории возвращения в Россию в 1917 году русских эмигрантов, живших в Швейцарии // Платтен. Ленин из эмиграции. С. 56.

4 Радек. В пломбированном вагоне. С. 129–130.

5 Радек. В пломбированном вагоне. С. 130.

6 Сокольников, цит. по: Pearson. Sealed Train. P. 94.

7 Е. Усиевич. Из воспоминаний о В. И. Ленине // Платтен. Ленин из эмиграции. С. 149.

8 Платтен. К истории. С. 57; Радек. В пломбированном вагоне. С. 130–131. О довоенной истории Радека см.: Lerner. Radek. P. 13–21.

9 Wildman. Imperial Army. P. 235.

10 TNA CAB 24/11/77. P. 2 (Нокс – начальнику военной разведки, 15 апреля 1917 г.); Суханов. Записки. Т. 1. С. 189.

11 И. Г. Церетели. Воспоминания о февральской революции. Кн. 1. Paris, 1963. С. 15.

12 Там же. С. 24.

13 На этот счет существовала официальная инструкция, выпущенная Родзянко 28 февраля / 13 марта; в Иркутске о ней, очевидно, еще не было известно. О “телеграмме Бубликова” о железнодорожных перевозках см.: Wildman. Imperial Army. P. 207.

14 Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 24.

15 Там же. С. 27.

16 Там же. С. 23.

17 Там же. С. 30; см. также: Известия. 16/29 марта 1917 г.

18 Усиевич. Из воспоминаний. С. 150.

19 Об этом разговоре см.: Service. Lenin. Vol. 2. P. 152.

20 Pearson. Sealed Train. P. 102.

21 Платтен. К истории. С. 58; Радек. В пломбированном вагоне. С. 131. Интуиция на шпионов не обманула Радека, см.: Zeman. Documents. P. 44 (меморандум Ов-Вахендорфа, Берлин, 11 апреля 1917 г.).

22 См., например: Pearson. Sealed Train. P. 103.

23 Zeman. Documents. P. 45 (меморандум Ов-Вахендорфа, Берлин, 11 апреля 1917 г.).

24 Jeffery. MI6. P. 108. См. также: TNA KV 2/585 (рапорты от 13 и 12 апреля 1917 г.).

25 Maugham. Ashenden. P. 120.

26 Trotsky. My Life. P. 290–291; Троцкий. Моя жизнь. С. 272.

27 Jeffery. MI6. P. 108.

28 О разговоре Кескюлы с Ховардом сообщается в донесении из Стокгольма, см.: TNA KV 2/585 (19 мая 1917 г.).

29 Zeman. Documents. P. 45 (меморандум Ов-Вахендорфа, Берлин, 11 апреля 1917 г.).

30 Платтен. К истории. С. 59.

31 Радек. В пломбированном вагоне. С. 131; Маскулия. Цхакая. С. 124.

32 Отто Гримлунд. На перевале // ВоВИЛ. Т. 5. С. 93; Известия. 13 сентября 1963 г.

33 О контексте шведской общественной жизни см.: Ingvar Andersson. A History of Sweden. London, 1956. P. 417–419.

34 Zeman. Documents. P. 62 (посланник в Стокгольме – государственному секретарю, 15 июня 1917 г.).

35 Гримлунд. На перевале // ВоВИЛ. Т. 5. С. 94.

Глава 7. Безвластие

1 Правда. № 16. 23 марта 1917 г.

2 TNA FO 317/2996 (отчет Линдли о днях 1–16 апреля 1917 г.).

3 Цит. по: Harvey Pitcher. Witnesses of the Russian Revolution. London, 2001. P. 70.

4 Суханов. Записки. Т. 1. С. 312; Л. Троцкий. История русской революции. Т. 1: Февральская революция. М., 1997. С. 325.

5 TNA FO 317/2996 (отчет от 16 апреля 1917 г.); дневник цитируется в кн.: Pitcher. Witnesses. P. 71.

6 Meriel Buchanan. Petrograd. P. 113.

7 TNA FO 317/2996 (отчет от 16 апреля 1917 г.).

8 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 107; Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 285.

9 Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 59.

10 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 575.

11 Wade. Search for Peace. P. 22–24.

12 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 1043 (интервью Милюкова от 23 марта 1917 г.).

13 TNA FO 371/2996 (отчет Бьюкенена Министерству иностранных дел, 8 апреля 1917 г.).

14 Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 60.

15 TNA FO 371/2996 (отчет Бьюкенена Министерству иностранных дел, 8 апреля 1917 г.).

16 TNA FO 371/2996 (телеграмма Бьюкенена от 9 апреля 1917 г.).

17 W. H. Roobol. Tsereteli: A Democrat in the Russian Revolution. The Hague, 1976. P. 96–97.

18 Суханов. Записки. Т. 1. С. 299; см. также: Церетели. Воспоминания. Т. 1. С. 45.

19 Суханов. Записки. Т. 1. С. 313.

20 Miliukov. Memoirs. P. 442; Милюков. Воспоминания. Ч. 9. Гл. 3.

21 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 1045; см. также: Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 69; Kerensky. Catastrophe. P. 245.

22 Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 72; Суханов. Записки. Т. 1. С. 319. (“Около полуночи служитель доложил, что к телефону требуют Чхеидзе. Он отсутствовал минут десять или больше. Скобелев, быть может обеспокоенный, вышел за ним. Чхеидзе вернулся необычной походкой, странно смотря в одну точку невидящими глазами, сел в свое кресло и оставался до конца заседания… Оказалось, что его сын, юноша 15–16 лет, только что по нечаянности застрелился из ружья. Заседание продолжалось. Кажется, Чхеидзе сказали, что дело ограничилось несмертельной раной, но, по‑видимому, он не поверил.”)

23 Суханов. Записки. Т. 1. С. 320.

24 [Комиссар Временного правительства] В. Б. Станкевич, цит. в кн.: Roobol. Tsereteli. P. 94–95; В. Б. Станкевич. Воспоминания. 1914–1919 // В. Б. Станкевич. Воспоминания. 1914–1919. Ю. В. Ломоносов. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. / Сост. А. С. Сенин. М., 1994. С. 44–45.

25 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 569.

26 Цит. в кн.: Neilson. Strategy. P. 269.

27 Цит. в кн.: Liebman. Leninism. P. 125.

28 TNA FO 371/2996 (телеграмма с эксплицитными похвалами в адрес Петроградского гарнизона за провоенную резолюцию от 10 апреля 1917 г.).

29 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 860; см. также: Wildman. Imperial Army. P. 254.

30 Cм. письмо Алексеева и отчеты с фронта в кн.: Н. Е. Какурин. Разложение армии в 1917 году. М.; Л., 1925. С. 25–33.

31 TNA CAB 24/10/89.

32 TNA CAB 24/12/35.

33 TNA FO 371/2996; TNA CAB 24/11/77.

34 Bernard Pares. My Russian Memoirs. London, 1931. P. 442.

35 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 582.

36 Какурин. Разложение. С. 33; см. также: Wildman. Imperial Army. P. 333.

37 TNA CAB 24/11/77; см. также: Wildman. Imperial Army. P. 309.

38 Wildman. Imperial Army. P. 235, 347, 365–366; TNA CAB 24/15/1 (рапорт с Северного фронта от 18 апреля / 1 мая 1917 г.).

39 Watson. Ring of Steel. P. 462.

40 TNA CAB 24/11/29 (рапорт Нокса от 10/23 апреля 1917 г.).

41 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 526–527.

42 Какурин. Разложение. С. 49.

43 О настроениях в деревне см.: Orlando Figes. A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924. London, 1996. P. 363–365.

44 Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 34.

45 Trotsky. My Life. P. 181; Троцкий. Моя жизнь. С. 176.

46 Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 36.

47 Правда. № 1. 5 марта 1917 г. С. 1.

48 Суханов. Записки. Т. 1. С. 271.

49 Ibid. P. 63.

50 Ibid. P. 68–69.

51 Ibid. P. 68.

52 Суханов. Записки. Т. 1. С. 273.

53 Правда. № 9. 15 марта 1917 г. С. 2–3. См. также: Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 868, где автором назван Сталин.

54 Шляпников. Канун. Т. 2. С. 448–452.

55 Там же. С. 443.

56 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 297.

57 TNA CAB 24/143/9 (сообщение об указании Бальфура Бьюкенену).

58 Суханов. Записки. Т. 1. С. 334.

59 Ibid. P. 261; Суханов. Записки о революции. Т. 335.

60 Lockart. Memoirs. P. 120.

61 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 116.

62 Ibid. P. 132; Гарольд Уильямс, цит. в кн.: Pitcher. Witnesses. P. 82–83.

63 Суханов. Записки. Т. 1. С. 337.

64 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 299.

65 Роланд Смит (Rowland Smith), цит. в кн.: Jennifer Siegel. For Peace and Money: International Finance and the Making and Unmaking of the Triple Entente. Oxford, 2014. P. 165.

Глава 8. Ленин в Лапландии

1 Секретный рапорт полиции, датированный 16 апреля 1917 г., хранится в Национальном архиве в Стокгольме: National Archives. Stockholm. State Police Bureau for the Supervision of Foreigners in the Realm. Vol. E 3:2, VP. 1916–1917. Копией этого документа я обязана профессору Ларсу Эриксону Вольке (Lars Ericson Wolke).

2 Bradshaw’s Continental Railway Guide and General Handbook. London, 1913. P. 1042.

3 Стрём // ВоВИЛ. Т. 5. С. 100.

4 Futrell. Northern Underground. P. 155, где цитируется шведская ежедневная газета “Politiken”.

5 Стрём приводит эту фразу в своих мемуарах, однако неясно, в самом ли деле Ленин сказал это в апреле 1917 г.

6 Стрём, в кн.: ВоВИЛ. Т. 5. С. 102; см. также: https://leninism.su/books/4063‑lenin-v-shveczii.html?showall=&start=7.

7 Гримлунд, в кн.: ВоВИЛ. Т. 5. С. 94.

8 О консультациях Парвуса в отношении контакта с Лениным см.: Zeman. Documents. P. 42 (посланник в Копенгагене – в Министерство иностранных дел Германии, 9 апреля 1917 г.).

9 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 217.

10 Кристине Энгстрём, сотруднику Национального музея железных дорог в Евле (Gävle), я благодарна за копии архивных расписаний поездов в неделю ленинского путешествия 1917 года. Данные расписаний совпадают с мемуарными свидетельствами очевидцев и подтверждают единственно возможный маршрут ленинской группы.

11 Аникеев. Деятельность ЦК. Т. 1. С. 97.

12 Свидетельство Гуго Зиллена (Hugo Sillen) в кн.: ВоВИЛ. Т. 5. С. 97.

13 Московский, Семенов. Ленин в Швеции. С. 131.

14 Телеграмма Брокдорф-Ранцау в Берлин от 13 апреля 1917 года, в кн.: Zeman. Documents. P. 45–46; датчанин, очевидно, доехал до России, но не смог выполнить свою миссию. Протоколы заседаний в поезде хранятся в центральном партийном архиве в Москве (ныне РГАСПИ); протокол собрания от 14 апреля 1917 г. приводится в кн.: Московский, Семенов. Ленин в Швеции. С. 132–133.

15 Boris Nikitin. The Fatal Years: Fresh Revelations on a Chapter of Underground History. London. 1938. P. 27; Б. Никитин. Роковые годы (новые показания участника). Перепечатка с издания 1937 г. Париж; Benson; Vermont, 1987. С. 28.

16 Платтен. Ленин из эмиграции. С. 153 (свидетельство Е. Усиевич).

17 Шведы и немцы тоже на это рассчитывали, см.: Zeman. Documents. P. 70 (государственный секретарь Кюльман – офицеру по связям с Министерством иностранных дел при Генеральном штабе, 29 сентября 1917 г.).

18 Сведения из городского музея Торне.

19 Фотографию (на которой видна и церковь Алаторнио) см.: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Tornio-Haparanda-ilmarata.JPG.

20 О фактах такого рода см.: Nikitin. Fatal Years. P. 113; Никитин. Роковые годы. С. 114.

21 Ср.: Г. Зиновьев. Приезд В. И. Ленина в Россию // Платтен. Ленин из эмиграции. С. 124. [У Зиновьева (о времени в эмиграции): “Кто перелистает наши писания тогдашнего времени <…>, тот увидит, как страстно призывал В. И. русскую революцию и как ждал он ее”.]

22 TNA FO 371/2996 (донесение Линдли, переправленное Бьюкененом 1 апреля 1917 г.).

23 Ibid.

24 О Военном кабинете и роли русских в наступлении Нивеля см.: TNA CAB 23/2/40; Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 109.

25 TNA CAB 23/2/40 (об артиллерии). О военном кредите см.: Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 1053 (Роберт Лэнзинг – послу США в России Дэвиду Франсису, 8/21 апреля 1917 г.).

26 TNA FO 371/2996.

27 Ibid.

28 См.: Rappaport. Cospirator. P. 61.

29 TNA CAB 24/146/12.

30 TNA FO 371/2995.

31 Немецкий посланник в Берне – в Министерство иностранных дел, 16 апреля 1917 г., цит. в кн.: Zeman. Documents. P. 49.

32 Такова, по крайней мере, версия в кн.: А. М. Совокин. Миф о “немецких миллионах” // Вопросы истории КПСС. № 4. Апрель 1991. С. 70.

33 Цит. по: TNA KV 2/265 (18 июня 1917 г.).

34 Платтен. К истории возвращения в Россию // Платтен. Ленин из эмиграции. С. 60.

35 New York Times. 4 December 1919. P. 7.

36 Nikitin. Fatal Years. P. 54; Никитин. Роковые годы. С. 58; о полномочиях Элли см.: TNA CAB 24/3/37.

37 Gerhardie. Memoirs. P. 130; см. тж.: Rappaport. Conspirator. P. 275–276.

38 См.: https://www.thegazette.co.uk/London/issue/31843/supplement/3999.

39 Rabinowitch. Prelude. P. 36; см. также: Elwood. The Non-Geometric Lenin. P. 55.

40 Зиновьев. Приезд В. И. Ленина в Россию // Платтен. Ленин из эмиграции. С. 124. [Ср. у Зиновьева: “Качает головой, с укором разводит руками”.]

41 Ленин. Неизвестные документы. С. 190–191 (Ленин и Крупская – Малиновскому, 16 (29) августа 1916 г.).

42 Правда. № 20. 29 марта 1917 г.

43 Nikitin. Fatal Years. P. 28; Никитин. Роковые годы. С. 28–29.

44 Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 67.

45 Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 68.

46 Там же.

47 А. М. Афанасьев. Встреча на станции Белоостров // ВоВИЛ. Т. 2. С. 388.

48 Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 68.

49 Аникеев. Деятельность ЦК. Т. 1. С. 57.

50 Cуханов. Записки. Т. 2. С. 5.

51 Там же.

Глава 9. На вокзале и потом

1 Е. Д. Стасова в кн.: ВоВИЛ. Т. 2. С. 409.

2 Суханов. Записки. Т. 2. С. 6.

3 Ibid. P. 273; Суханов. Записки о революции. Т. 2. С. 6–7.

4 Trotsky. Revolution. P. 311; Троцкий. Революция. Т. 1. С. 292.

5 Суханов. Записки. Т. 2. С. 7.

6 Ibid. P. 274; Там же.

7 Ibid.; Суханов. Записки о революции. Т. 2. С. 8.

8 Ibid. P. 275; там же.

9 Pares. My Russian Memoirs. P. 235.

10 Cуханов. Записки. Т. 1. С. 245–246; об угле см.: Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 229–230.

11 Woytinsky, цит. по: Rabinowitch. Prelude. P. 38; Суханов. Записки. Т. 2. С. 9; Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 71 (здесь упоминается, что Ленин в конце концов выпил свой чай).

12 Trotsky. Revolution. P. 312; Троцкий. Революция. Т. 1. С. 293; см. также: Раскольников. Кронштадт и Питер. С. 71.

13 Суханов. Записки. Т. 2. С. 11.

14 Trotsky. Revolution. P. 319; Троцкий. Революция. Т. 1. С. 300.

15 Цит. по пер. в: Liebman. Leninism. P. 129–130; Суханов. Записки о революции. Т. 2. С. 14, 13.

16 Суханов. Записки. Т. 2. С. 12; слова Ленина цитируются в кн.: Liebman. Leninism. P. 130.

17 Суханов. Записки. Т. 2. С. 17. Цитата относится к следующему дню, когда Ленин повторял свою речь в Петросовете. – Примеч. пер.

18 Цит. по: Liebman. Leninism. P. 129.

19 Суханов. Записки. Т. 2. С. 17.

20 Liebman. Leninism. P. 130–131.

21 Подробнее о заседаниях Петросовета см.: Аникеев. Деятельность ЦК. Т. 1. С. 57–60; Liebman. Leninism. P. 131–132.

22 Rabinowitch. Prelude. P. Суханов. Записки. Т. 2. С. 16.

23 LCW. Vol. 24. P. 21–26; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 114 (“О задачах пролетариата в данной революции”).

24 Ibid. P. 32–33; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 123 (“Набросок статьи или речи в защиту апрельских тезисов”).

25 Ibid.; Там же. Т. 31. С. 124.

26 Речь. 5/18 апреля 1917 г.; цит. по: Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 1093.

27 Ленин. ПСС. Т. 31. С. 121 (“Как мы доехали” – Правда. № 24. 5/18 апреля 1917. С. 3–4).

28 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 1094–1095.

29 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 302.

30 Cуханов. Записки; Service. Lenin. Vol. 2. P. 166.

31 Волкогонов. Ленин. С. 234.

32 Цит. по: LCW. Vol. 24. P. 50; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 139 (“Письма о тактике”).

33 LCW. Vol. 24. P. 50–51; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 140.

34 Суханов. Записки. с. 290.

35 Liebman. Leninism. P. 158.

36 Nikitin. Fatal Years. P. 25; Никитин. Роковые годы. С. 26.

37 Trotsky. Revolution. P. 339; Троцкий. Революция. Т. 1. С. 318.

38 Цит. в: LCW. Vol. 24. P. 127; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 227 (“Против погромщиков: к рабочим, солдатам и всему населению Петрограда”).

39 Trotsky. Revolution. P. 347; Троцкий. Революция. Т. 1. С. 327.

40 I. Sinanoglou (ed.). Journal de Russie d’Albert Thomas, 22 avril —

19 juin 1917 // Cahiers du Monde Russe et Soviétique. 14/1–2. 1973. P. 123.

41 См.: Wade. Search for Peace. P. 34–35; Rosenberg. Liberals. P. 105.

42 Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 85.

43 V. D. Medlin, S. L. Parsons (eds). V. D. Nabokov and the Russian Provisional Government, 1917. New Haven, 1976. P. 122.

44 Stockdale. Miliukov. P. 254.

45 Browder, Kerensky. Documents. Vol. 2. P. 1098; Wade. Search for Peace. P. 38; Miliukov. Memoirs. P. 446; Милюков. Воспоминания. Ч. 9. Гл. 3; Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 86.

46 LCW. Vol. 24. P. 183; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 290 (“Крах?”).

47 Г. А. Соломон. Вблизи вождя: свет и тени. Ленин и его семья. [Москва,] 1991 (переиздание; 1‑е издание: Ленин и его семья (Ульяновы). Paris. 1931). C. 45.

48 Miliukov. Memoirs. P. 448; Милюков. Воспоминания. Ч. 9. Гл. 3.

49 Церетели. Воспоминания. Кн. 1. С. 97.

50 Miliukov. Memoirs. P. 448; Милюков. Воспоминания. Ч. 9. Гл. 3.

51 LCW. Vol. 24. P. 190–191; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 299 (“Нота Временного правительства”).

52 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 124–125.

53 Rosenberg. Liberals. P. 107.

54 Buchanan. Mission. Vol. 2. P. 117.

55 Palèologue. Memoirs. Vol. 3. P. 321.

56 Gerhardie. Memoirs. P. 130.

57 Service. Lenin. Vol. 2. P. 171.

58 Liebman. Leninism. P. 132–134; Service. Lenin. Vol. 2. P. 171–177.

59 LCW. Vol. 24. P. 137–138; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 266–267 (“Солдаты и земля”, впервые в: Солдатская правда. № 1. 15 апреля 1917 г.).

60 Zeman. Documents. P. 51 (представитель Министерства иностранных дел при высочайшем дворе – в Министерство иностранных дел, 21 апреля 1917 г.).

Глава 10. Золото

1 Nikitin. Fatal Years. P. 273; Никитин. Роковые годы. С. 242.

2 Kerensky. Catastrophe. P. 127.

3 LCW. Vol. 24. P. 270; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 403 (Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РАСДП (б). “Резолюция о войне”).

4 Краткое изложение см.: Lyandres. Inquiry. P. 1–10.

5 Nikitin. Fatal Years. P. 33; Никитин. Роковые годы. С. 33.

6 Суханов. Записки. Т. 2. С. 197–198.

7 TNA CAB 24/15/36.

8 Обращение Керенского к армии и флоту, 12 мая 1917 г., см.: Browder, Kerensky. Documents. Vol. 1. P. 936.

9 Trotsky. My Life. P. 323; Троцкий. Моя жизнь. С. 302–303.

10 Knox. Russian Army. Vol. 2. P. 606.

11 TNA CAB 24/15/20; см. также отчет делегации лейбористов от июня 1917 г.: TNA CAB 24/3/56.

12 TNA CAB 24/15/20.

13 Trotsky. My Life. P. 323; Троцкий. Моя жизнь. С. 302.

14 Lyandres. Inquiry. P. 11.

15 TNA KV 2/585; см. также: Trotsky. My Life. P. 314; Троцкий. Моя жизнь. С. 295.

16 Nikitin. Fatal Years. P. 109–110; см. тж. Katkov, Futrell. German Political Intervention in Russia. P. 74.

17 Trotsky. My Life. P. 295; Троцкий. Моя жизнь. С. 276.

18 TNA KV 2/585 (телеграмма сэра Эсме Ховарда в Лондон, 16 апреля 1917 г.).

19 TNA KV 2/585.

20 Все цитаты собраны в: TNA KV 2/585.

21 Цит. по: Trotsky. My Life. P. 315; Троцкий. Моя жизнь. С. 299.

22 Подробно о перемещениях Ленина между Петроградом, Разливом и Гельсингфорсом см.: Т. П. Бондаревская и др. (сост.). Ленин в Петербурге-Петрограде: Места жизни и деятельности в городе и окрестностях 1890–1920. Л., 1977. С. 279–289, 359.

23 О документах и их истории см.: George F. Kennan. The Sisson Documents // Journal of Modern History. 28/2. June 1956. P. 130–154.

24 К “доказательствам” Волкогонова прибегает, в частности, Шон Макмикин (Sean McMeekin) в своей в остальном очень добротной работе History’s Greatest Heist: The Looting of Russia by the Bolsheviks. New Haven, 2009. P. 102.

25 Волкогонов. Ленин. С. 220.

26 Kennan. Sisson. P. 138.

27 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 254.

28 Nikitin. Fatal Years. P. 55.

29 Отчет петроградского отдела разведки, 20 августа 1917 г.: TNA KV 2/585.

30 Телеграмма 17, цит. по: Lyandres. Inquiry. P. 41.

31 Trotsky. My Life. P. 312; Троцкий. Моя жизнь. С. 293.

32 TNA KV 2/585.

33 Цифры см.: Аникеев. Деятельность ЦК. Т. 1; цит. по: Совокин. Миф о “немецких миллионах”. С. 75.

34 Keith Neilson. Joy Rides? British Intelligence and Propaganda in Russia, 1914–1917 // Historical Journal. 24/4. 1981. P. 895.

35 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 219.

36 TNA CAB 24/11/29 (23 апреля 1917 г.).

37 А. Г. Латышев. Немецкое золото для Ленина // Он же. Рассекреченный Ленин. М., 1996. С. 97; см. также: H. Schurer. Karl Moor – German Agent and Friend of Lenin // Journal of Contemporary History. 5/2. 1970. P. 131–152.

38 Lyandres. Inquiry. P. 104; см. также: Ю. Г. Фельштинский. Германия и революция в России, 1915–1918: сборник документов. М., 2013. С. 304.

39 Меморандум военного атташе в Берне, 9 мая 1917 г., цит. по: Zeman. Documents. P. 55.

40 Sinanoglu. Journal de Russie. P. 94.

41 TNA FO 295/105.

42 Curtis. Maugham. P. 109–112.

43 Цит. по: Neilson. Joy Rides? P. 902.

44 Zeman. Documents. P. 94 (государственный секретарь Кюльман – представителю Министерства иностранных дел, 3 декабря 1917 г.).

45 Lyandres. Inquiry. P. 103.

46 См.: Zeman, Scharlau. Merchant. P. 220; см. также, в частности: Helena M. Stone. Another Look at the Sisson Forgeries and their Background // Soviet Studies. 37/1. January 1985. P. 92.

47 Lyandres. Inquiry. P. 66–67 (телеграмма от апреля 1917 г.).

48 Отмечено в: Michael Pearson. Sealed Train. P. 148.

49 О реакции Англии на берлинскую хлебную забастовку 1917 года см.: TNA CAB 24/146/12. Об общей картине см.: Watson. Ring of Steel. P. 341–345, 477–479.

50 LCW. Vol. 24. P. 270; Ленин. ПСС. Т. 31. С. 405 (“Резолюция о войне”).

51 Артур Рэнсом – матери, 23 июля 1917 г., цит. по: Brogan. Signalling from Mars. P. 49.

52 TNA CAB 24/3/56 (отчет делегации лейбористов, июнь 1917 г.).

53 W. H. Beable. Commercial Russia. London, 1918. P. 162–165.

54 Trotsky. My Life. P. 322; Троцкий. Моя жизнь. С. 302.

55 Paléologue. Memoirs. Vol. 3. P. 304.

56 Trotsky. My Life. P. 411; Троцкий. Моя жизнь. С. 379.

Глава 11. Попутчики

1 Правда. № 105. 16 апреля 1937 г.

2 Существует несколько вариантов списка. В музее – советский вариант, в котором значится 34 имени; у Временного правительства был другой список, включавший имена (и даты рождения) лишь 29 (взрослых) человек; у швейцарцев и у шведов были свои списки. О списке в распоряжении Временного правительства и его дальнейшем использовании в качестве источника см.: В. А. Поссе. Воспоминания, 1905–1917 гг. Пг., 1923. С. 124. За указание на это издание я благодарна д-ру Роберту Хендерсону.

3 Zeman. Documents. P. 128–133 (дипломатический представитель Германии в Москве – в Министерство иностранных дел Германии, 15 мая 1918 г.; государственный секретарь – дипломатическому представителю Германии в Москве, 18 мая 1918 г.; дипломатический представитель Германии в Москве – в Министерство иностранных дел, 3 июня 1918 г.; государственный секретарь Министерства иностранных дел – государственному секретарю казначейства, отправлено 5 июня 1918 г.).

4 Zeman. Documents. P. 112–113 (заместитель государственного секретаря – дипломатическому представителю Германии в Стокгольме, 4 января 1918 г.).

5 Zeman. Documents. P. 120–121, 126–127 (дипломатический представитель Германии в Москве – канцлеру, 30 апреля 1918 г.; дипломатический представитель Германии в Москве – канцлеру, 16 мая 1918 г.).

6 Цит. по: Pitcher. Witnesses. P. 118.

7 Harold Williams. The Furnace of Democracy. Цит. по: Alston. Williams. P. 131.

8 ttps://www.theguardian.com/world/2009/oct/13/benito-mussolinirecruited-mi5‑italy.

9 Zeman, Scharlau. Merchant. P. 271.

10 Ibid. P. 266.

11 Цит. по: ibid. P. 267.

12 Карл Радек. Портреты. Letchworth, 1979. P. 127.

13 Gorky. Days with Lenin. P. 34. Своими воинственными проповедями Томас Мюнцер (ок. 1489–1525), оппонент Мартина Лютера, поднял крестьян на восстание, приведшее к гибели десятков тысяч людей. В 1525 г. Мюнцер был казнен. [Горький. “Ленин” (первая редакция)]

14 В. Александрович. Сев. Цит. по: Mark D. Steinberg, Vladimir M. Khrustalev. The Fall of the Romanovs: Political Dreams and Personal Struggles in a Time of Revolution. New Haven; London, 1995. P. 282.

15 McMeekin. Heist. P. 21, 91.

16 Беглое сообщение об этом см.: Известия Центрального Комитета КПСС. 1989. № 10. С. 60–63.

17 Ф. Ф. Раскольников. Открытое письмо Сталину. Под ред. Л. М. Суриса. М.; Берлин, 2016. С. 3.

18 Б. Николаевский. Письмо старого большевика. 1936.

19 Viktor Serge. Memoirs of a Revolutionary. Oxford, 1980. P. 228; рус. пер.: В. Серж. От революции к тоталитаризму: Воспоминания революционера. Пер. с фр. Ю. В. Гусевой, В. А. Бабинцева. М.; Оренбург, 2001. С. 275.

20 Robert H. McNeal. Bride of the Revolution: Krupskaya and Lenin. London, 1973. P. 259.

21 Известия Центрального Комитета КПСС. 1989. № 10. С. 71–75.

22 Цит. по: Roy Medvedev. Let History Judge. New York, 1989. P. 631.

23 Ante Ciliga. The Russian Enigma. London, 1979. P. 227.

24 Lerner. Radek. P. 154.

25 Fayet. Radek. P. 719.

26 Волкогонов. Ленин. С. 230.

27 Lyandres. Inquiry. P. 22.

28 Платтен. Ленин из эмиграции. С. 157 (комментарий).

29 Kerensky. The Catastrophe. P. 322.

30 Cм. классический трехтомный труд: Browder, Kerensky. Documents. См. рец.: Boris Elkin. The Kerensky Government and its Fate // Slavic Review.23/4. December 1964. P. 717–736.

31 https://stanfordmag.org/contents/a-doomed-democracy.

32 [Nicolaevsky]. Letter of an Old Bolshevik. P. 13.

33 Trotsky. My Life. P. 427; Троцкий. Моя жизнь. С. 393.

34 Правда. № 15. 18 апреля 1997.

35 Об одном из таких собраний – круглом столе в Музее современной истории см.: https://www.sovrhistory.ru/events/action/5562e87845bc1d0f74adceb4.

36 Пример комикса см.: http://vm.sovrhistory.ru/sovremennoy-istorii-rossii/specproekt-semnadcatiy-god/#/block/1; пример краткой лекции о событиях 1917 г. см.: http://vm.sovrhistory.ru/en/sovremennoy-istorii-rossii/interaktivniy-urok/1917/10. Интервью 2016 г. с Алексеем Левыкиным, директором Государственного исторического музея в Москве, ярко демонстрирует уход от трудных вопросов о Ленине, см.: https://www.kommersant.ru/doc/2922745.

37 Бюджет на революционное примирение // Новая газета. 25 марта 2015.

38 Цит. по: там же.

39 https://www.scientificamerican.com/article/lenin-s-body-improves-with-age1.

40 https://www.interfax.ru/russia/490856.

41 См. комментарий Игоря Чубайса в: https://www.svoboda.org/a/27504159.html.

Что еще почитать

Что касается британской роли в событиях 1917 года, начать стоит с классических мемуаров Сэра Сэмюела Хора “Четвертая печать” (The Fourth Seal, London, 1930), в которых, в частности, дается картина деятельности секретных служб и нарастания революционной ситуации в Петрограде. Дополняет эту книгу написанная Джоном Артуром Кроссом политическая биография Хора (J. A. CROSS. Sir Samuel Hoare. A Political Biography. London, 1977).

Лучшая работа об английской разведке, в особенности о раннем ее периоде – это официальная “История британской разведывательной службы, 1909–1949” Кита Джеффри (Keith Jeffery. MI6. The History of the Secret Intelligence Service, 1909–1949. London, 2010). Полезны также “Шестерка. Реальные Джеймсы Бонды, 1909–1939” Майкла Смита (Michael Smith. Six. The Real James Bonds, 1909–1939. London, 2011) и “Стратегия и обеспечение. Русско-английский союз, 1914–1917” Кита Нилсона (KEITH Nielson. Strategy and Supply. The Anglo-Russian Alliance, 1914-17. London, 1984).

Воспоминания Сэра Джорджа Бьюкенена (G. Buchanan. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. 2 vols., London, 1923 [рус. изд.: Дж. БЬЮКЕНЕН. Мемуары дипломата. М., Международные отношения, 1991], как и сам их автор, трезвы, свежи и безупречны; события 1917 года охватываются вторым томом этой книги. Ее французский аналог – дневник Мориса Палеолога “Царская Россия во время Мировой войны” (La Russie des tsars pendant la Grande Guerre, 1921–1923; [рус. изд.: Царская Россия накануне революции. Москва; Петроград, 1923] – дает представление о французской политике в России, не оставляя при этом сомнений в отношении автора ко всякой политической позиции левее самых умеренных консерваторов.

Еще более увлекательны мемуары Роберта Брюса Локкарта (Robert Bruce LOCKHART. Memoirs of a British Agent. London, 1974 [рус. изд.: Буря над Россией. Исповедь английского дипломата. Рига, 1933; “История изнутри. Мемуары британского агента”. М.: Новости, 1991] и автобиография Артура Рэнзома (Arthur Ransome. Autobiography. London, 1976), которую стоит читать вместе с изданием его писем (HUGH BROGANS. Signalling from Mars: The Letters of Arthur Ransome. London, 1998).

Рассказ о своих впечатлениях от России 1917 года оставил и Сэр Альфред Нокс (Alfred Knox. With the Russian Army, 1914–1917. 2 vols. London, 1921); с глубоким сожалением он рисует картину распада. О ситуации в Скандинавии в это время можно прочитать во втором томе воспоминаний “Театр жизни” лорда Эсме Ховарда (Esme Howard. Theatre of Life. 2 vols. London, 1935–1936). В целом об усилиях британской дипломатии в России хорошее представление дает книга Майкла Хьюза “Внутри загадки: Британские дипломаты в России, 1900–1939” (MICHAEL HUGHES. Inside the Enigma: British Diplomats in Russia, 1900–1939. London, 1997).

Литература о российской политической жизни данного периода огромна; для ориентации чрезвычайно полезна аннотированная библиография Дж. Д. Смейла “Русская революция и Гражданская война” (J. D. Smele. The Russian Revolution and Civil War: An Annotated Bibliography. London, 2003). Читатель, интересующийся политикой реформ в России, может начать с книги Уильяма Розенберга “Либералы в русской революции: Партия конституционных демократов в 1917–1921 гг.” (WILLIAM J. Rosenberg. Liberals in the Russian Revolution: The Constitutional Democratic Party, 1917–1921. Princeton, 1974) и “Воспоминаний” Павла Милюкова (в 2-х тт. Нью-Йорк, 1955; переизданы в Москве в 1990 и др.).

О русском революционном подполье до и во время Первой мировой войны написано немало. Фигура Парвуса стоит в центре книги Збынека Земана и Винфрида Шарлау “Революционер-разбойник: Парвус-Гельфанд. Политическая биография” (Zbynek A. Zeman, WINFRIED В. Scharlau. FreibeuterderRevolution: Parvus-Helphand. Eine politische Biographie. Koln, 1964; англ. пер.: The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus), 1867–1924. London, 1965).

О Фюрстенберге в англоязычной литературе почти ничего нет, за исключением последних глав книги Майкла Футрелла “Северное подполье: эпизоды русской революционной логистики и связи через Скандинавию и Финляндию” (MICHAEL Futrell. Northern Underground: Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communication through Scandinavia and Finland, 1863–1917. London, 1963).

Русское эмигрантское сообщество в Швейцарии исследуется в работе Альфреда Сенна (Alfred Erich Senn. The Russian Revolution in Switzerland, 1914–1917. Madison, 1971); о меньшевистской части русской колонии с особой симпатией рассказано в написанной Израилем Гецлером биографии Юлия Мартова (ISRAEL Getzler. Martov: A Political Biography of a Russian Social Demokrat. Cambridge, 1967).

Представление о немецкой политике того времени дает в первую очередь собрание изданных под редакцией Збынека Земана документов Архива Министерства иностранных дел (Z. А. В. Zeman (ed.). Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918: Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958). Тогда же, в 1950-е годы, появилось множество публикаций, основанных на уцелевших материалах соответствующих немецких архивов (еще до Второй мировой войны многое было уничтожено пожаром в здании Министерства иностранных дел, а в 1945 году весь Берлин лежал в руинах). Наибольшего внимания заслуживает книга Алана Мурхеда “Русская революция” (Alan Moorehead. The Russian Revolution. London, 1958), написанная по заказу журнала “Лайф” (Life) с целью продемонстрировать связи Ленина с немецкими финансовыми кругами.

Из позднейших работ на тему тогдашней немецкой политики в отношении России назову собрание документов, изданных под редакцией Ю. Г. Фельштинского, “Германия и революция в России, 1915–1918. Сборник документов” (М.; Центрполиграф, 2013) и книгу Уэйна Томпсона “В центре циклона: Курт Рицлер и кризис Германии новейшего времени” (Wayne С. Thompson. In the Eye of the Storm: Kurt Riezler and the Crises of Modern Germany. Iowa City, 1980).

Биографий Ленина бесчисленное множество. Компактным введением может служить книга Роберта Сервиса (Robert Service. Lenin: A Biography. London, 2000), в которой он (более сжато или, наоборот, более развернуто) продолжает темы написанной им ранее трехтомной биографии Ленина. Книга Дмитрия Волкогонова “Ленин. Политический портрет” (М.; АСТ, 1994) основана на материалах рассекреченных советских архивов, но странным образом дает лишь фрагментарное представление о предмете.

Вдумчивые читатели Ленина, конечно, должны обратиться к Полному собранию его сочинений в 55-ти томах. Те, кто готовы удовольствоваться меньшим, получат удовольствие от чтения блестящей книги Марселя Либмана “Ленинизм при Ленине” (Marcel Liebman. Leninism under Lenin. London, 1975) или двухтомной работы Нила Хардинга “Политическая мысль Ленина: Теория и практика в демократической и социалистической революциях” (Neil Harding. Lenin’s Political Thought: Theory and Practice in the Democratic and Socialist Revolutions. Basingstoke, 1977; 1981). Из относительно недавних работ нужно назвать подготовленный Славоем Жижеком комментированный сборник значимых для нашей темы сочинений Ленина (Slavoj Zizek. Revolution at the Gates: A Selection of Writings from February to Oktober 1917. London, 2002).

О жизни и деятельности Ленина как революционера-эмигранта в Европе стоит, пожалуй, читать книгу Хелен Раппапорт “Конспиратор: Ленин в изгнании” (Helen Rappaport. Conspirator: Lenin in Exile. London, 2009). Полезными могут оказаться и собрания документов и мемуарных свидетельств на русском языке: Г. Н. Голиков и др. (Ред.). Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 1–5. М.: Политиздат, 1979; Г. А. Соломон. Вблизи вождя: свет и тени. Ленин и его семья. М., Курсив, 1991; А. Г. Латышев. Рассекреченный Ленин. М.: Март, 1996.

Воспоминания Н. К. Крупской о Ленине (“Воспоминания о Ленине”. М., Политиздат, 1989) отражают скорее эмоциональный взгляд на вождя большевиков, тем не менее они неизменно важны деталями, которые могла знать только она. Сама Крупская составляет предмет очень благожелательной биографии “Невеста революции”, написанной Робертом Макнилом (Robert Н. McNeal. Bride of the Revolution. London, 1973).

Замечательная биографическая книга канадского историка Ральфа Картера Элвуда об Инессе Арманд (R. С. Elwood. Inessa Armand: Revolutionary and Feminist. Cambridge, 1992) сохраняет свои достоинства несмотря на то, что доступ к некоторым советским архивам и тем самым к существенным для этой книги материалам был открыт уже после ее завершения. Тем не менее в качестве компенсации лакун своей книги Элвуд подготовил целый ряд статей, составивших сборник под заголовком “Несхематичный Ленин: Очерки развития большевистской партии в 1910–1914 гг.” (R. С. Elwood. The Non-Geometric Lenin: Essays on the Development of the Bolshevik Party, 1910–1914. London; New York, 2011) – образец стилистически тонкой научной прозы.

Карл Радек стоит в центре биографической книги Уоррена Лернера “Карл Радек: Последний интернационалист” (Warren Lerner. Karl Radek: The Last Internationalist. Stanford, 1970). Другие спутники Ленина и важные фигуры тогдашних событий в англоязычном мире еще ждут своих биографов, но двухтомные записки Александра Шляпникова доступны по-русски (А. Шляпников. “Канун семнадцатого года. Семнадцатый год”. Т. 1–3. М., Республика, 1992).

На тему истории Февральской революции существует большое число первоклассных работ. Первое по времени и до сих не превзойденное по основательности исследование написал Цуёси Хасэгава – это основанная на большом архивном материале книга “Февральская революция: Петроград, 1917” (Tsuyoshi Hasegawa. The February Revolution: Petrograd, 1917. Seattle, London, 1981; 2017). Масштабные картины эпохи в целом, увиденной с разных точек зрения, представлены в трехтомном исследовании Ричарда Пайпса “Русская революция” (Richard Pipes. The Russian Revolution, 1899–1919. New York, London, 1990; [рус. изд.: P. Пайпс. Русская революция. Т. i-2. М., Захаров, 2005) и в книге Орландо Файджеса “Трагедия народа” (Orlando Figes. A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 18911924. London, 1996).

Наиболее непосредственное свидетельство очевидца событий представляют собой “Записки о революции” Николая Суханова (Т. 1–3. Петроград, 1919–1923; М., Республика, 1991). Но интересны и мемуары других, принадлежащих разным политическим группам, участников событий – Михаила Родзянко (Крушение империи. Государственная Дума и Февральская 1917 года революция. Л.: Прибой, 1929), Льва Троцкого (История русской революции в 3-х книгах. М.: Терра, 1997), Ираклия Церетели (Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной Думы, 1917–1918. М.: Центрполиграф, 2007).

Специально путешествию Ленина посвящена книга Майкла Пирсона “Пломбированный поезд” (MICHAEL PEARSON. The Sealed Train. Newton Abbot, 1975), в то время как Эдмунду Уилсону это путешествие служит поводом для исследования революционного способа мышления (EDMUND Wilson. To the Finland Station: A Study in the Writing and Acting of History. New York, 1941).

Мемуарные свидетельства очевидцев (кроме воспоминаний А. Шляпникова, которые переведены на английский) доступны только на русском языке, в частности, в составленном Фрицем Платтеном сборнике “Ленин из эмиграции в Россию” (М.: Московский рабочий, 1990). История партии большевиков рассматривается в книге Александра Рабиновича “Прелюдия к революции: большевики Петрограда и июльское восстание 1917 года” (Alexander Rabinowitch. Prelude to Revolution: The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloomington, Ind, 1968).

Классическая работа о России в войне – это книга Нормана Стоуна “Восточный фронт, 1914–1917” (Norman Stone. The Eastern Front, 1914–1917. London, 1975). Военная политика в армии является предметом книги Алана Уилдмана “Конец русской императорской армии” (Allan К. Wildman. The End of the Russian Imperial Army. Princeton, 1980) и написанной из совершенно другой перспективы работы Джошуа Сэнборна “Имперский Апокалипсис: Мировая война и распад Российской империи” (JOSHUA A. Sanborn. ImperialApokalypse: The Great War and the Destruction of the Russian Empire. Oxford, 2014).

О положении в Германской империи во время войны я бы рекомендовала читать книгу Александра Уотсона “Стальное кольцо: Германия и Австро-Венгрия в войне, 1914–1918” (Alexander Watson. Ring of Steel: Germany and Austria-Hungary at War, 1914–1918. London, 2014); о Франции – книгу Элизабет Гринхалдж “Французская армия и Первая мировая война” (ELIZABETH GREENHALGH. The French Army and the First World War. Cambridge, 2014). Отчаянные попытки мирного политического урегулирования исследуются в книге Рэкса Уэйда “Российские мирные инициативы в феврале – октябре 1917 года” (Rex A. Wade. The Russian Search for Peace, February – Oktober 1917. Stanford, 1968). Однако более непосредственную картину событий дают мемуары их участника – Александра Керенского: Россия в поворотный момент истории, М.: Центрполиграф, 2006). В дополнение к ним назову сравнительно недавнюю биографию Керенского: С. В. Тютюткин. Александр Керенский: страницы политической биографии. М.: РОССПЭН, 2012.

О судьбах большевиков после июля 1917 года рассказано в многочисленных работах, но все они далеко выходят за тематические рамки этой книги. А вот книг, в которых бы живо ощущалась сама накаленная атмосфера той революционной весны, когда англичанам еще казалось, что все козыри у них в руках, – таких книг совсем немного. И среди них, на мой взгляд, роман “Под зеленым плащом” Джона Бакена, главы секретной службы информации и пропаганды во время Первой мировой войны (John Buchan. Greenmantle. London, 1916) [рус. изд.: Джон Бакен. Под зеленым плащом. Ярославль: Мамонов, 2016] и рассказы (во многом автобиографические) Сомерсета Моэма “Эшенден, или Британский агент” (W. Somerset Maugham. Ashenden, or The British Agent. London, 1928; [рус. изд.: М.: АСТ, 2009).

Благодарности

Мое путешествие, как и поездка Ленина, оказалось возможным лишь благодаря помощи большого числа людей. Вероятно, я так и стояла бы на причале в Треллеборге, если бы сырым воскресным вечером там не появилась Кристина Хауген и не отвезла меня в Мальмё. Коллега Кристины по издательству Historiska Media Лена Амурен помогла мне установить начальные контакты в Торнио. В Петербурге меня чрезвычайно радушно принимала Юлия Мацкевич, а Джон Николсон обеспечил мне роскошное жильё в Academy Garden на Васильевском острове.

Ларс Эриксон Вольке не только был моим гидом по Стокгольму, но и помог получить доступ к некоторым важным шведским архивам. Я благодарна Кристине Энгстрём, сотруднице Шведского музея железнодорожного транспорта в Евле, которая обнаружила в архивах целый ряд сокровищ, в частности, расписания поездов как раз на ту неделю, на которую пришелся шведский этап ленинской одиссеи. Во время моего пребывания в Торнио сотрудники краеведческого музея долины Торнио, в особенности Рикка Пюкке, щедро уделяли мне свое время и предоставили множество архивных фотографий, часть которых приводится в этой книге.

Я благодарю и хранителей многочисленных музеев Ленина в Петербурге и его окрестностях – всех тех, кто делился со мной своими знаниями, благожелательно и добросовестно показывая мне экспозиции и помогая мне тем самым погрузиться в жизнь Ленина периода мировой войны. В этом общении я узнала много нового и смогла составить представление о восприятии Ленина в сегодняшней России. За посредничество в первых контактах я особо признательна Юлии Мацкевич, а также Наталии Сидлиной и Александре Смирновой.

На родине я могла опереться на сердечную поддержку и умный совет целого ряда людей, это в первую очередь Джилл Беннет, Виктория Балл, Валери Холман, Сью Левин, Анн Макинтайр, Никола Миллер, Анна Пилкингтон, Доналд Рэйфилд, Иэн Томсон, Александра Вахтер и Марк Уайт. В ноябре 201$ года слушатели самого первого курса по историографии в школе писательского мастерства The Hurst в Арвоне, Шропшир, дали мне по меньшей мере столько же, сколько я могла дать им как преподаватель; дополнительным преимуществом была возможность длительного общения с Мирандой Франс и Жилем Милтоном.

За академическое гостеприимство я благодарю Институт исторических исследований Лондонского университета, прежде всего Дэвида Кеннедайна и Лоуренса Гольдмана, а также Центр истории и экономики Колледжа Магдалины в Кембридже. Моя особая признательность, как обычно, адресована Эмме Ротшильд и Инге Хульд Маркан.

Джон Смил, отдавший изучению русской революции полжизни, взял на себя труд прочитать всю рукопись целиком. Его замечания и комментарии поступали, несмотря на напряжение академического сезона, поразительно скоро и всегда были полны такта. За такт и безупречное владение историческим контекстом я также глубоко признательна и моему редактору Саймону Уиндеру. Работа с редакцией издательства Penguin была, как всегда, наслаждением; в первую очередь я благодарю Марию Бедфорд, Ричарда Дугуда и Питера Джеймса за их усилия по подготовке финальной версии текста, а Пенелопу Фоглер – за умелую организацию рекламной кампании.

Мне повезло сотрудничать с Сесилией Макей, обладающей удивительно точным чувством при отборе фотографий. Не успели мы выстроить фотоматериал, как под давлением жестких сроков за работу принялись переводчики, которым предстояло преобразовать мой английский в хороший немецкий, шведский и нидерландский – всем им я очень благодарна, в особенности Бернту Рулькёттеру и, кроме того, нью-йоркскому литературному агенту по особым поручениям Мелиссе Чинчилло. И, как всегда, я благодарна моему в высшей степени изобретательному литературному агенту Питеру Робинсону за его неустанную помощь и хорошее настроение.

Карты и многие из фотографий в этой книге выполнил удивительный Фрэнк Пейн. Я благодарю его за невероятное искусство в обращении с объективом и диафрагмой, за его терпение и энтузиазм. Но прежде всего я навсегда благодарна ему за совместное приключение: сеновал, гречку, варежки из оленьей шерсти и прочее. В следующий раз мы обязательно подольше побродим по Эрмитажу.

Источники иллюстраций

1 Университетская библиотека Кембриджа (Cambridge University Library), Отдел рукописей и Университетский архив (Manuscripts and University Archives), шифр: Templewood III:1. Воспроизводится с любезного разрешения официальных представителей университетской библиотеки Кембриджа.

2 Hulton Archive/Getty Images.

3 Уолтер Стоунмэн (Walter Stoneman), 1918. © National Portrait Gallery, London.

4 © Bibliothèque nationale, Paris.

5 adoc-photos/Lebrecht Collection

6 Отдел гравюр и фотографий Библиотеки Конгресса США (Library of Congress Prints and Photographs Division).

7 Photo12/UIG/Getty Images.

8 Фрэнк Пейн (Frank Payne).

9 Photo12/Alamy.

10 Sputnik/akg-images.

11 Ullstein bild/Getty images.

12 Popperfoto/Getty images.

13 Швейцарский архив социальной истории (Schweizerisches Sozialarchiv). Sozarch_F_Fb-0004–41.

14 akg-images.

15 Kharbine-Tapabor.

16 Фрэнк Пейн.

17 akg-images.

18 Аксель Мальмстрём (Axel Malmström).

19 Миа Грeн (Mia Green), 1915. Музей долины Торнио, Финляндия.

20 Рейно Кайнулайнен (Reino Kainulainen). Музей долины Торнио,

Финляндия.

21 Эйнар Ройтер (Einar Reuter). Музей долины Торнио, Финляндия.

22 De Agostini/Getty Images.

23 Миа Грен. Музей долины Торнио, Финляндия.

24 Фрэнк Пейн. Музей-квартира Аллилуевых, С.‑Петербург.

25 Chronicle/Alamy.

26 Фрэнк Пейн. Музей политической истории, С.‑Петербург.

27 Фрэнк Пейн.

28 Фрэнк Пейн.

29 UIG/akg-images.

30 © Университетская библиотека в Гейдельберге (Universitätsbibliothek

Heidelberg).

31 Bettmann/Getty Images.

32 akg-images.

33 Фрэнк Пейн. Музей печати, С.‑Петербург.

34 Sputnik/Topfoto.

35 Частное собрание.

36 © К. Хеннинг Курт (K. Henning Kurth).

37 Фрэнк Пейн.

38 Фрэнк Пейн.

39 Фрэнк Пейн.

Иллюстрации

Сэмюел Хор в 1917 году.

Генерал-майор Альфред Уильям Фортескью Нокс.

Сэр Джордж Уильям Бьюкенен в 1918 году.

Французский посол в Петербурге Морис Палеолог.

Баррикады на Литейном проспекте в Петрограде 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Члены Временного комитета Государственной думы, февраль 1917 года.

Сидят: В. Н. Львов, В. А. Ржевский, С. И. Шидловский, М. В. Родзянко.

Стоят: В. В. Шульгин, И. И. Дмитрюков, Б. А. Энгельгардт (комендант Петроградского гарнизона), А. Ф. Керенский, М. А. Караулов.

Революционные толпы перед Таврическим дворцом 1 (14) марта 1917 года.

Таврический дворец в наши дни.

Белоколонный зал Таврического дворца. Солдаты и матросы слушают выступление Михаила Родзянко.

Похороны жертв революции в Петрограде: процессия на Невском проспекте, 10 (23) марта 1917 года.

Александр Гельфанд, более известный как Парвус. Около 1906 гoда.

Мастер заговора: Артур Циммерман в предвоенные годы.

Фриц Платтен, около 1920 года.

Карл Радек. Берлин, декабрь 1919 года.

Владимир Ильич Ленин и Надежда Константиновна Крупская в Швейцарии.

Художник И. А. Вепхвадзе.

Старый Цюрих: улица Шпигельгассе, сфотографированная от входа в дом, в котором Ленин с женой жили в феврале 1917 года.

Согласованный русскими эмигрантами список условий поездки, отправленный в Генеральный штаб германской армии 9 апреля (27 марта) 1917 года.

Ленин в Стокгольме 31 марта (13 апреля) 1917 года. Вождь большевиков шагает впереди, поглощенный беседой с Туре Нерманом. Крупская в широкополой шляпе спешит за ним.

Пограничная река Торнион-Йоки между Швецией и Финляндией в 1915 году.

Бочки с дегтем, ожидающие отправки на пограничном переходе Хапаранда-Торнио. В годы Первой мировой войны точно в таких бочках переправлялась через границу самая разнообразная контрабанда.

Мешки с международной почтой в почтовом отделении Торнио. Это отделение в годы войны играло ключевую роль в коммуникациях между Европой, Россией и Дальним Востоком.

Таможенный пункт в Торнио в годы Первой мировой войны.

В. И. Ленин в вагоне поезда по дороге в Петроград – романтический образ, созданный советским художником Петром Васильевым (1899–1975).

Приезд Ленина в Петроград в апреле 1917 года. Картина Михаила Соколова (1875–1953). Вопреки исторической правде (но следуя инстинкту самосохранения) художник включил в картину Сталина.

Финляндский вокзал в 1910-е годы.

Слева: Ленин произносит речь с балкона особняка Кшесинской в ночь с 3 (16) на 4 (17) апреля 1917 года. Картина Александра Любимова (1879–1955).

Справа: особняк Кшесинской и его исторический балкон в наши дни.

Музей-квартира Елизаровых: гостиная в эркере, похожем на нос корабля.

Слева: Александр Федорович Керенский в зените славы.

Справа: смерть в образе англичанина: обложка немецкого сатирического журнала Kladderadatsch от 8 апреля 1917 года, за день до отъезда Ленина из Цюриха.

“Выступление Ленина на Путиловском заводе в мае 1917 года” (1929).

Картина советского художника Исаака Бродского (1883–1939).

Первомайский митинг на Дворцовой площади, 1917 год.

Кабинет Ленина в редакции газеты “Правда”. Обстановка была воссоздана в соответствии с картиной на заднем плане.

Слева: Мемориальный паровоз N2-293 на Финляндском вокзале (фото 1961 года). Паровоз поезда, которым Ленин прибыл в Петроград в апреле 1917-го, не сохранился, и его почетное место занял локомотив, тянувший поезд, на котором Ленин в июле того же года бежал в Финляндию.

Справа: Мемуары Фрица Платтена “Путешествие Ленина по Германии в пломбированном вагоне” были опубликованы в 1924-м, в год смерти Ленина.

Мемориал в Заснице. Вагон германской императрицы, построенный в 1912 году.

Хотя он не имеет никакого отношения к “пломбированному вагону”, в эпоху ГДР он стал центральным экспонатом небольшого местного музея Ленина.

Слева: Ленин в чулане: забракованная гипсовая модель головы Ленина. Музей-мастерская скульптора Михаила Аникушина (1917–1997) в Петербурге.

Справа: обнаженный Ленин: гипсовая модель для памятника. Музей-мастерская Михаила Аникушина.

Триумфатор: памятник Ленину перед Финляндским вокзалом (1926).

Скульптор Сергей Евсеев (1882–1959).

Примечания

1

В полном составе (фр.).

2

Сближение (фр.).

Content

Кэтрин Мерридейл
Ленин в поезде

Введение

Глава 1. Темные силы

Глава 2. Черный рынок

Глава 3. Красное озеро

Глава 4. Алые ленточки

Глава 5. Карты и планы

Глава 6. Пломбированный вагон

Глава 7. Безвластие

Глава 8. Ленин в Лапландии

Глава 9. На вокзале и потом

Глава 10. Золото

Глава 11. Попутчики

Примечания

Введение

Глава 1. Темные силы

Глава 2. Черный рынок

Глава 3. Красное озеро

Глава 4. Алые ленточки

Глава 5. Карты и планы

Глава 6. Пломбированный вагон

Глава 7. Безвластие

Глава 8. Ленин в Лапландии

Глава 9. На вокзале и потом

Глава 10. Золото

Глава 11. Попутчики

Что еще почитать

Благодарности

Источники иллюстраций

Иллюстрации

Примечания