Сын кузнеца

Предисловие переводчика

Это произведение (и все последующие произведения в этой серии) построено как повествование рассказчика (личность которого очень скоро станет известна) о событиях, которые когда-то происходили с ним и с другими персонажами. Поэтому рассказчик абсолютно везде использует формы прошедшего времени — даже события, которые для персонажей ещё лежат в будущем, он описывает в форме, указывающей на то, что для самого рассказчика они уже в прошлом. На русский такие сложные временные конструкции перевести невозможно, поэтому если в переводе рассказчик где-то использует настоящее или будущее время, то следует понимать, что в оригинале он скорее всего использовал настоящее-в-прошлом или будущее-в-прошлом. Нормальное настоящее и будущее время встречаются лишь в прямой речи персонажей.

Надо сказать, что автор старается придать персонажам культурные черты средневековых британцев, вставляя в их речь слова из соответствующего лексикона. В переводе это почти не сохранилось, хотя я и старался оставлять в речи персонажей несколько архаичные выражения там, где мне удавалось найти русские аналоги. С другой стороны, с лёгкой руки автора в речи рассказчика присутствует огромное количество современных выражений вообще, и американизмов — в частности. Некоторые из наиболее вопиющих таких выражений (например — «переключить передачу» в значении «сменить тактику», что звучит дико в устах человека из общества, где автомобилей нет и ещё долго не предвидится) я сгладил при переводе. Менее очевидные и более повсеместные моменты я оставил как есть, памятуя о том, что рассказчик вообще является образованным человеком, и что за время между описываемыми событиями и тем моментом, когда ведётся рассказ, он получил много знаний из некоторых источников.

Большинство имён написаны так, как они произносятся в аудиокниге. Исключениями являются имена, достаточно часто встречающиеся в русскоязычной литературе, и потому ставшие достаточно привычными русскому уху (например — «Ариадна» вместо «Ариадни»).

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить мою семью и друзей за их непрекращающуюся поддержку. Я не смог бы написать это произведение без их поощрений. Особенно я хотел бы поблагодарить мою мать, поддерживавшую меня всю жизнь, и мою жену, за её поощрения, фотографические и художественные навыки, применённые для создания обложки[1].

Майкл. Г. Мэннинг

Пролог

Элейна ди'Ка́мерон беспокоилась о своём муже. По возвращении с ужина тем вечером он вроде был в порядке, но сейчас занемог. Обычно она поужинала бы в зале, вместе с ним и своей семьёй. Они были в гостях у её родителей, Графа и Графини ди'Камерон, но её малыш капризничал. Вместо того, чтобы тащить его вниз, она покормила его в своей комнате, и сама взяла туда себе лёгкую трапезу.

Ти́ндал, её муж, и советник правившего Лоса́йоном короля, вернулся сразу после ужина, жалуясь на усталость, и рано лёг спать. Несколько часов спустя она проснулась от звуков его неудержимой рвоты.

— Тиндал? Что-то не так? — Элейна села, и зажгла лампу. Он сидел на полу, держась за ночной горшок, в который его тошнило. Его вид поверг её в шок. Лицо его было бледно, а чёрные волосы промокли от пота. Пока она смотрела, его снова вывернуло, но желудок его уже был пуст.

Элейна подошла к нему, и вытерла его лицо полотенцем:

— Ты неважно выглядишь. Позволь мне сходить за врачом.

Он махнул руками:

— Мне просто хочется воды, не нужен мне врач.

— Сейчас принесу.

Спорить с ним было бессмысленно — она позовёт врача, пока будет ходить за водой. А повозмущаться он может и попозже, упрямый глупец. Она пересекла прихожую, и вышла в коридор. Покои её родителей были напротив, и дверь была слегка приоткрыта. «Странно», — подумала она, но продолжила идти по коридору, сосредоточившись на своей цели.

Поворачивая за угол, она увидела двух мужчин в чёрном, входивших в одну из пустых комнат. Быстро шагнув назад, она поняла, что дело было очень плохо. Тогда она вспомнила о двери её родителей. Спеша, она вернулась к двери за секунды, и распахнула её, врываясь в помещение. Дверь вела в маленькую гостиную; расположение комнат было таким же, как в её покоях. Комната была пуста. Из спальни послышался крик, и противоположная дверь распахнулась, когда её мать попыталась выбраться через неё. Сзади её держал ещё один из людей в чёрном, и передняя часть её ночной рубашки была пропитана кровью. За один удар сердца Элейна увидела, как голова её матери рванулась назад, а человек в чёрном плавно, круговым движением провёл коротким клинком по её шее.

Из рассечённого горла фонтаном ударила кровь, и Графиня ди'Камерон осела на пол. В сердце Элейны вопил какой-то голос, но с её губ не сорвалось ни слова — её зубы были сжаты, а челюстные мышцы — напряжены. Убийца взглянул на неё, осклабившись — стоявшая перед ним женщина не была препятствием, будучи безоружной и всё ещё одетой в ночную рубашку. В два коротких шага он оказался рядом с ней, протягивая свободную руку к её волосам. Он едва успел пожалеть о своей ошибке перед тем, как умереть.

Элейна была одной из Ана́с'Мери́дум, скрытных стражей, защищавших род Иллэ́ниэл, и могла убивать как с оружием, так и без. Она шагнула к нему, ударив его ладонью в подбородок, заставляя его голову откинуться. Из-за силы удара он повалился назад, потеряв равновесие. Она не отступала, не оставляя ему пространства для движения, пока он, споткнувшись, падал. Держась за его рубаху, она вырвала второй его кинжал из ножен, и толкнула человека на пол, одновременно вонзая лезвие ему в грудь, прямо под грудину. Второй выпад ему под подбородок позаботился о том, чтобы он точно уже никогда не встал.

Её мать была мертва; это она знала ещё до того, как подошла к ней. Её отец, Граф, тоже замертво лежал на полу своей спальни, где его кровь собралась в блестевшую в сиянии свечей чёрную лужицу. Элейна чуть не упала в обморок, когда эта картина её ошеломила, но вспыхнувший позади неё свет не позволил ей поддаться своим эмоциям. Вернувшись обратно, она увидела, как коридор наполнился ярким огнём, а до её ушей донеслись крики умирающих.

Пламя исчезло так же быстро, как появилось, и она выглянула, оглядывая коридор. На полу у входа в её собственные покои тлели два человека, а Тиндал стоял, ухватившись за дверной косяк. Ему трудно было удерживаться на ногах. Он плавно осел, держась руками за живот. Новые люди пробежали мимо неё, один перескочил через Тиндала, чтобы войти в её спальню, а двое других задержались, чтобы прикончить умирающего волшебника. Они не увидели, как она вышла из противоположной комнаты.

Один занёс меч, чтобы ударить Тиндала, пока второй просто глядел. У них за спиной поднялся ангел смерти в белой ночной рубашке, с голубыми глазами в обрамлении из светлых волос, и Элейна ударила. Кинжал вошёл в почку тому, кто смотрел на её мужа, в то время как её свободная рука дёрнула за воротник того, кто заносил меч. Её босая ступня упиралась сзади в его правый сапог, и он упал спиной назад. Встать ему не дали; кинжал вернулся и вошёл в его горло ещё до того, как его спина коснулась пола.

Тиндал уставился на неё, когда она подняла голову — её распущенные волосы свисали за её плечами подобно плащу. Её глаза поймали его взгляд, когда он попытался заговорить:

— Наш сын… — сухо и слабо прозвучал его голос.

Она забрала у мертвеца меч, и беззвучно кинулась мимо Тиндала. Комната яслей была открыта, и внутри она увидела тёмный силуэт — третьего человека, занёсшего меч над колыбелью.

Этот услышал её приближение, и встретил её лицом к лицу, мгновенно забыв о своей цели. В течение напряжённых, казавшихся часами секунд в тускло освещённой комнате сверкала сталь. Он был хорош… немногие мечники могли так долго держаться против неё… но он знал, что проигрывает. Ещё миг — и она победила бы. В отчаянии, он шагнул в сторону, и сделал обманный выпад не в её направлении, а в сторону колыбели с занимавшем её крошечным младенцем. Элейна сделала выбор, который сделала бы любая мать, хотя и выбором это не было, поскольку она даже не задумывалась. Инстинкт каждой женщины в истории человечества, державшей младенца у своей груди, сделал этот выбор за неё, хотя она и сама не выбрала бы иначе. Она метнулась вперёд, пытаясь заблокировать удар, стремившийся оборвать жизнь её сына, и едва успела, но потеряла равновесие и открылась. Ответный удар убийцы попал ей в живот, сталь рассекла её одежду и находившуюся под ней плоть. Её собственный меч метнулся назад, когда она отступила, разрезав ему лицо.

Убийца закричал, из его правого глаза потекла кровь. Боль и кровь дезориентировали его на миг, и он попытался защититься, когда Элейна снова стала наступать на него. Она прижимала левую ладонь к своему животу, чтобы удерживать всё внутри, в то время как её правая рука безжалостно гнала его мечом назад. Её лицо горело от гнева и ярости, когда она наносила один удар за другим:

— Ты не получишь моего сына!

Она ударила снова, и на этот раз он парировал слишком медленно — она отвела его неуклюжую попытку защититься в сторону, и пронзила его сердце, вогнав меч ему между рёбер и пригвоздив мертвеца к стене вышедшим между его лопатками концом клинка.

На смерть у Элейны не было времени; она подошла к колыбели, всё ещё пытаясь держать себя в руках. Из-за живота у неё была лишь одна рука, поэтому она бросила меч, и попыталась успокоить своего сына свободной рукой. Она услышала шум у себя за спиной, и если бы это был ещё один убийца, то ей пришёл бы конец, но это был Тиндал. Выглядел он хуже некуда, когда пробирался в маленькую комнату.

— Твой живот… — сказал он, хватая ртом воздух.

— Не важно, ты выглядишь хуже меня, как ни трудно в это поверить.

Она улыбнулась ему той самой улыбкой, что пленила его сердце в прошлые годы, затем прислонилась к стене, и сползла на пол. Из-за потери крови у неё начала кружиться голова.

Тиндал сел рядом с ней, и попытался уложить её спиной на пол, но кожа на её животе разошлась, когда она выпрямилась, заставив её вскрикнуть.

— Боги милостивые, Лена! Я не могу это исправить… это слишком…

Тиндал А́рдэс'Иллэниэл был самым могущественным из живших в то время волшебников, но его знание искусств исцеления было ограниченным, и его собственное тело умирало. Еда в Замке Камерон была отравлена, и все мужчины, женщины и дети в донжоне, вкусившие её, тоже умирали.

Он отложил в сторону свою боль, сосредоточенно проведя пальцем поперёк её живота, будто ножом. Кожа стянулась и срослась под его касанием, и через миг лишь серебряная линия осталась в напоминание о том, что её ранили. Боль Элейны утихла, и она посмотрела в лицо Тиндалу. Оно было покрыто потом, и вытянулось от боли и изнеможения. Но его яркие голубые глаза по-прежнему смотрели на неё с тем же острым умом, что всегда очаровывал её. Этот человек, её муж, умирал, а она ничего не могла поделать.

Теперь, сумев сесть, она притянула его к себе, её глаза наполнились слезами. Долгую минуту они обнимали друг друга, пока он не оттолкнул её, когда его снова затошнило. Теперь его рвало кровью. Прошла целая вечность, прежде чем он остановился, и смог произнести:

— Ты должна взять нашего сына, и бежать.

Какие-то женщины стали бы спорить или рыдать, но только не Элейна ди'Камерон. Она была Анас'Меридум, и она знала, что нужно было сделать. Кивнув, она встала, и проверила свою рану. Кожа и мышцы, похоже, были целы, но более глубокое жжение поведало ей, что у неё были и другие повреждения. Тиндал склонился над колыбелью, и взял их сына. Он слегка покачнулся, когда выпрямился, из-за чего она забеспокоилась, что он может упасть с малышом, но он удержался на ногах.

— Расти сильным, сын — живи, и заставь меня гордиться.

Он поцеловал сына в щёку, и передал его Элейне:

— Я люблю вас обоих.

— Навсегда, — ответила она, и быстро поцеловала его.

Взяв её свободную руку, Тиндал вывел её в спальню. Она покинула его ненадолго, и взяла несколько вещей. Быстро одеваясь, она натянула простые штаны и неброскую куртку, затем надела накидку поверх неё. Она нацепила на себя меч, и присоединилась к своему мужу — он вышел на балкон.

Стоя там, она посмотрела на человека, защищать которого она поклялась своей жизнью. Человека, которого она должна была оставить. Сомнения одолели её:

— Ты уверен?

— Другого пути нет. Я уже умираю — ты должна нарушить твою клятву. Ты должна бежать, чтобы наш сын выжил, — ответил он. На его глазах проступили слёзы.

Элейна отвела взгляд, затем вернулась внутрь. Она передвинула мебель в прихожей, загородив дверь, затем забрала меч убийцы. Оружие незнакомца она вложила в свои ножны, затем вернулась к Тиндалу, держа собственный меч в руке. Она протянула ему клинок, и их взгляды встретились:

— Я, Элейна ди'Камерон, отказываюсь от моих уз и прошу тебя об освобождении, — произнесла она слова, которых никогда не произносил никто из Анас'Меридум.

Тиндал протянул руку, положив свою ладонь на лезвие меча:

— Я, Тиндал Ардэс'Иллэниэл, освобождаю тебя.

Когда он это проговорил, меч засветился на миг, прежде чем потухнуть, а потом разбился вдребезги, как стекло.

— Мои силы почти на исходе, Элейна, ты должна спешить.

Бросив рукоять, она обняла его, затем взяла их ребёнка у него из рук:

— Что ты планируешь?

Она не была уверена, как именно он собирался спустить её вниз — балкон был почти в сотне футов над располагавшимся внизу двором.

— Ты будешь лёгкой, как пух. Тебе придётся прыгнуть, но моя магия будет беречь тебя, пока ты не приземлишься. Прости, это — всё, на что у меня хватает сил… — сказал он. Тиндал произнёс несколько слов на древнем языке, и положил ладонь ей на чело.

— Я люблю тебя, — сказала она, и положила руку на перила, прижимая к себе сына другой рукой.

— Я знаю. В себе ты несёшь моё сердце, в руках — мою жизнь. Покуда ты живёшь, я не умру этой ночью.

Он поцеловал её, и она прыгнула, плавно опускаясь вниз подобно перу на лёгком ветерке. Плывя по воздуху вниз, она услышала шум из комнаты наверху, и Тиндал обернулся к спальне. Люди заставляли дверь открыться внутрь, отталкивая в сторону мебель. Тиндал пошёл к ним, с его рук капало пламя. Секунду спустя она больше не могла его видеть, опускаясь всё ниже.

На миг ночь стала светлее, когда с балкона ударило пламя. Оно росло, ярче и ярче, пока не стало казаться, что оно светит как солнце, поглощая их спальню и значительную часть их этажа в донжоне. Затем пламя утихло, потухнув обратно до оранжевого свечения, когда донжон загорелся изнутри. Тиндала Ардэс'Иллэниэл, последнего волшебника Лосайона, не стало.

Элейна достигла земли, и ещё немного посмотрела вверх. Затем она отвернулась, и побежала к конюшням. Она тихо плакала на бегу, держа в руках её сына-младенца. Было бы постыдно, если бы кто-то увидел члена её ордена плачущей, но она уже и не была одной из Анас'Меридум.

Конюшен она достигла менее чем за минуту, и юркнула внутрь. Поразительно, но там никого не было. Не теряя времени, она оседлала одного из принадлежавших её отцу рысаков, быстроногих лошадей, которых выводили для охоты. Забираться в седло с ребёнком в руках было нелегко, но она каким-то образом сумела это сделать, и они выехали наружу, скача прочь так стремительно, что её волосы струились на ветру.

Они пересекли двор замка, и выехали через ворота. Снаружи собрались люди и лошади, но она застала их врасплох, и миновала их прежде, чем они успели попытаться её остановить. Оглянувшись через плечо, она увидела, что они садились верхом для преследования, криком приказывая ей остановиться. Она не обратила на них внимания, и поехала дальше, стремительно улетая в ночь.

Она ехала всю ночь, подгоняя свою лошадь, надеясь оторваться от преследователей. Где-то ближе к рассвету её лошадь споткнулась, и чуть не упала, заставив её остановиться. Элейна быстро спешилась, прежде чем лошадь завалилась на бок. Она загнала животное до смерти. Лошадь тяжело дышала, и её рот был покрыт пеной, но времени оплакивать её у Элейны не было. Опустившись на колени и стараясь не думать, Элейна вскрыла артерию ей на шее, быстро покончив с ней.

«Этой ночью я не видела ничего кроме смерти, и впереди лишь смерть», — подумала она. В другой день она пролила бы слёзы из-за того, что ей пришлось убить столь прекрасное животное, но слёз у неё не осталось. Она подняла своего сына, и пошла пешком. Шли часы, и боль в её животе росла и росла, пока ей не стало казаться, что её живот горит огнём. Что-то сломалось внутри, но она могла лишь надеяться, что это не убьёт её до того, как она достигнет Ла́нка́стера.

Герцог Ланкастера был сюзереном её отца, и у него было самое близкое место, где она могла надеяться найти убежище. Наконец она снова оказалась на дороге, и пошла на восток, к восходящему солнцу. Она не была уверена, в каком месте вышла на дорогу, и не могла знать, сколько ещё было миль до Ланкастера. Она шла и шла. За следующим холмом она увидела дым, значит поблизости кто-то жил.

Час спустя она стала терять ясность мыслей. Во рту у неё пересохло, а тело её горело. Её лихорадило, и она боялась, что потеряет сознание, не найдя помощи. Оглянувшись, она увидела, что в сотне ярдов за ней идёт человек. По его одежде она поняла, что он был из числа убийц, что явились за ними прошлой ночью.

Адреналин ненадолго вернул её мыслям ясность, и она пошла быстрее. Он шёл пешком, так что она решила, что он должно быть тоже загнал свою лошадь до смерти, пытаясь нагнать её той ночью. На миг ей стало жалко это животное. Её тело ослабло, слишком ослабло, и даже адреналин не давал ей достаточно сил. Человек постепенно приближался, и она знала, что конец неизбежен.

Он уже был лишь в двадцати ярдах позади, и она слышала его приближающееся тяжёлое дыхание. Сил на бег у них не осталось, что превращало погоню в гротескную пародию на гонку. Он тяжело шагал, она — спотыкалась на ходу.

— Проклятье, да остановись ты! — крикнул он ей. — Сдавайся сейчас, сука, и я сделаю твои последние минуты приятными.

Элейна ди'Камерон не была глупа. Она не могла двигаться дальше, и у неё не было сил драться. Положив сына на землю, она развернулась. Пять шагов… десять… и она свалилась на землю при его приближении. Она лежала лицом вниз, спрятав под собой меч, который она взяла. Элейна отказывалась думать о нём как о своём мече — тот меч был разбит. Она тяжело вдыхала воздух и дорожную пыль, пытаясь собраться с силами. Надеяться она могла лишь на то, что он был достаточно глуп, чтобы поиграться с ней, прежде чем убить.

Она подождала, пока он не встал над ней, надеясь, что он замешкается. Элейна казалось беспомощной, и почти так и было. Стоя над ней, он решил, что слишком устал для забав, и обнажил свой меч. Элейна перекатилась, и ударила вверх, пытаясь проткнуть ему либо пах, либо живот. Ей это почти удалось, но руки подвели её, и удар оказался слишком медленным. Он отбил её меч ногой, и обрушился на неё, вогнув колени ей в плечи. Она почувствовала, как надломилась её ключица, и оставшийся в её лёгких воздух вышел наружу с криком.

Придавив её к земле, он обнажил ножик:

— Я прикончу твоего ребёнка вот этим, когда ты сдохнешь, ведьма!

В его глазах не было ни следа здравоумия. Она попыталась плюнуть ему в лицо, но во рту у неё пересохло, и не осталось ни капли слюны. А потом в его груди проросла стрела. Он казался удивлённым, потрясённо глядя на неё. Выронив нож, он попытался выдернуть её, когда наконечник второй стрелы показался из его горла. Он свалился с Элейны, умерев ещё до того, как его голова коснулась дороги. Элейна попыталась встать, но тело отказывалось повиноваться. У неё стало темнеть в глазах, и она услышала плач её сына. Тьма обступила её, и она утонула в небытии.

Через неопределённый промежуток времени она очнулась. При попытке движения её ключица сместилась, заскрипев. Боль заставила её замереть, и она снова стала лежать, оценивая своё окружение.

— Не пытайся двигаться. Твоё тело прошло через слишком многое, — произнёс чей-то голос.

У её кровати сидела женщина. Они были в маленькой комнате, судя по виду — возможно домик какого-то фермера. Женщина промыла тряпку, и снова положила её Элейне на лоб.

— Твоё тело объяла жуткая лихорадка. Я уж думала было, что ты так и не очнёшься.

Элейна уставилась на неё; у женщины было доброе лицо с крупными чертами.

— Мой малыш…

— Ш-ш-ш, не волнуйся, он в порядке. Вот он. У тебя хороший, сильный мальчик — плакал без умолку с тех пор, как Ройс тебя принёс.

Она наклонилась, и подняла сына Элейны из самодельной кровати, которую они поставили в комнате. Элейна не могла его держать, поэтому женщина устроила его рядом с ней, где та могла касаться его рукой.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — начала она.

— Не, не терзайся. Твоё тело тяжело трудится, борясь с лихорадкой. Тебе нужен отдых. Позже у тебя будет полно времени, — заверила её женщина.

— Нет, не будет, — сказала Элейна. — Я ранена, глубоко внутри. Там…

Она попыталась показать на живот, но двигаться было слишком больно. Она устала, устала до мозга костей, но продолжала говорить, и медленно объяснила ухаживавшей за ней женщине, кто она такая.

Вскоре она узнала, что женщину звали Ми́риам Элдридж, а если коротко — Мири, и её муж, Ройс, нашёл Элейну на дороге. Он был кузнецом, и направлялся в замок Ланкастер, чтобы забрать бочонок с гвоздями и всякой всячиной. К счастью, он всегда брал с собой лук в такие поездки. Женщины говорили больше часа, прежде чем Элейна обессилила, и забылась неспокойным сном.

На следующий день лихорадка усилилась, но Мири по-прежнему надеялась на лучшее. Элейна убедила их дать ей перо и бумагу, но усилие, необходимое для того, чтобы сесть и писать, потребовало почти всех её сил. Борясь с болью и усталостью, она наконец нашла позу, сидя за столом, в которой ей было не так больно. Её левая рука была бесполезна, но она всё ещё могла держать в правой перо, покуда не двигала ей слишком далеко, пока писала.

Она написала два письма. Одно — сыну, а второе, более короткое — Герцогу Ланкастера. Наконец Мири помогла ей, обессилившей, лечь обратно в кровать.

— Не рассказывай ему, Мири… пока не подрастёт.

— Что, дорогая? — попыталась успокоить её Мири.

— Не рассказывай ему обо мне, пока не подрастёт. Пусть побудет счастливым. Когда ему придётся узнать, дай ему моё письмо.

Она настаивала.

— Тише, тише, сама ему расскажешь, когда выздоровеешь. Поживёшь здесь, с нами, а когда к тебе вернутся силы, поможешь мне тут по хозяйству, — улыбнулась Мири, погладив волосы Элейны. — Ты просто отдыхай, и мы скоро сходим на пикник. Весна уже, и погода чудесная. Цветы распускаются, и воздух полнится сладкими ароматами.

Она тихо заснула под голос Мири. Ей казалось, что она снова девочка, и её мать поёт ей колыбельную. Через некоторое время Мири встала, и пошла готовить ужин.

Элейна так и не проснулась. Она тихо скончалась той ночью. На следующее утро её сын разбудил Элдриджей своим плачем. Казалось, он каким-то образом знал, что её не стало.

Глава 1

Изначально предполагалось, что идеи, рассмотренные на этих страницах, будут исследовать природу лишь магии, но позже более глубокое изучение обнаружило связь между «э́йсаром», о котором говорят волшебники, и чудесами и сверхъестественными происшествиями, имеющими место в каждой вере и религии. Никто не был удивлён этому больше меня самого, этой связи между «естественным» и «сверхъестественным», и она стала основой потери мною веры и началом моего падения в ересь. Вследствие этого предупреждаю: если ты — человек веры или религии, духовное лицо, монах, священник или святой человек любого рода — остановись здесь же. Не читай дальше, ибо идеи и наука, представленные далее, несомненно подточат те самые необходимые основы, требующиеся для любой искренней связи с богами.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Я никогда не ощущал себя необычным ребёнком, что, полагаю, применимо ко всем, по крайней мере — в определённой степени. Я рос любознательным и авантюрным, как и большинство мальчишек, но по мере моего взросления моя мать подметила: «Он — очень тихий ребёнок». Не помню, когда она сказала это впервые, но мне сразу показалось, что это так. Я на самом деле был очень интроспективным, вопреки моей дружелюбной природе и непринуждённой улыбке. Когда я стал старше, она даже описала меня, как человека, рождённого со «старой душой», что бы это ни значило. В основном я просто много думал, что несколько отделяло меня от остальных детей, но недостаточно, чтобы я ощущал разницу или расхождение. Оглядываясь назад, кажется ясным, что моя врождённая осторожность и интроспективная природа, вероятно, являются тем, что позволило мне выжить.

Отца моего зовут Ройс, Ройс Элдридж, и по профессии он — кузнец. Я часто гадал, жалел ли он о своём призвании, поскольку лошадей он, казалось, любил больше металла, и под любым предлогом сбегал в город, чтобы посмотреть на скачки. Он также тратил на покупку породистых лошадей для себя самого несколько больше, чем было разумно. Моя мать, её зовут Мириам, ворчала на него за это, но на самом деле была не против. По правде говоря, она любила лошадей почти так же сильно, и именно в одну из его поездок на скачки, будучи ещё молодым человеком, он с ней и познакомился. К сожалению, после свадьбы завести детей им не удалось, но так получилось, что годы спустя мой отец нашёл меня во время одной из своих поездок в город. По его словам, я был просто одиноким младенцем, брошенным на обочине недалеко от городка. Моя молодая мать положила меня там, где меня легко можно было увидеть и услышать, в надежде на то, что на меня наткнётся какая-нибудь жена фермера. Вероятно, я никогда не узнаю, почему именно она решила так поступить, но у меня в любом случае всё получилось хорошо, так что никакой неприязни я к ней никогда не испытывал.

Ройс и Мириам были рады получить собственного ребёнка, и будучи единственным сыном, я получил немного больше внимания, чем получало большинство детей. Если бы мои родители были богаты, то я был бы, наверное, совсем избалованным, но получилось так, что я был просто счастлив. Большинство наших соседей не догадывались, что я был усыновлён, но от меня родители этого никогда не скрывали. Я гордился тем, что я — Элдридж, и упорно трудился над тем, чтобы порадовать отца. Он настоял на том, чтобы я наблюдал за его работой в кузнице, что знакомило меня с инструментами и методами его профессии. Румяное свечение раскалённого железа я находил завораживающим, наблюдая за тем, как оно медленно принимало нужную форму под его терпеливыми руками. Поскольку я был сыном кузнеца, все естественно предполагали, что однажды я последую по его стопам, и я против этого не возражал. Если бы всё случилось иначе, то я сейчас вполне мог бы работать в кузнице, радостно придавая металлу форму, и тем зарабатывая себе на жизнь.

Когда я вырос из любопытного мальчика в неуклюжего подростка, стало очевидно, что с этой работой у меня могут возникнуть некоторые сложности. У меня было много врождённых талантов. Я был необычно умён, что большинство взрослых замечало в первые же минуты разговора со мной. Я хорошо разбирался в металлах, и имел врождённый дар, когда дело доходило до того, чтобы что-то мастерить или строить. Руки мои были уверенными и умелыми, мать называла их «ремесленными руками». Это и было сутью проблемы — хотя руки и ноги мои были длинными, особенно крепок я не был. Я усердно трудился, помогая моему отцу у кузнечных мехов, но сколько моя мать меня ни кормила, веса во мне не прибавлялось. Казалось, что я обречён навечно остаться долговязым юнцом. Тем не менее, я был достаточно умелым, так что со временем я сумел бы стать компетентным кузнецом, если бы не события той весны, когда реки раздулись от дождя.

День начался ярким и полным надежд, как обычно и бывает с весенними днями. Дожди в тот год, мой шестнадцатый год, были особо обильными, но они кончились несколько дней назад, и весь мир казался живым и сверкающим. Солнце грело, но воздух всё ещё хранил свежую прохладу, оставшуюся с зимы. В общем, держать меня в кузнице у отца казалось ужасной растратой. Подозреваю, что именно поэтому мать отправила меня искать травы. Она всегда была добра, и я думаю, что даже тогда она знала, что мой молодой дух был слишком большим, чтобы ограничиваться повседневными рамки кузницы. Так что я, с упругой походкой и с плетёной корзинкой в руках, пошёл исследовать поля и леса рядом с нашим домом. Конечно, я хорошо знал эту местность, но я радовался любой возможности побродить по округе, и я знал, что мать не ждала меня вскорости обратно.

Всё утро я бродил по полям, собирая разнообразные растения и одуванчики, которые, как я знал, моя мать любила использовать в готовке, но с приближением полудня я решился сходить к реке в поисках дудника, лекарственной травы. Что именно я найду там в этот день, я и понятия не имел. Я прошёл через густо покрытую лесом местность рядом с Рекой Глэ́нмэй. Русло реки было вверх по склону, поэтому я всё ещё не мог видеть берега, когда услышал звук, издаваемый встревоженной лошадью. Лошадь громко храпела и ржала, и высота звука говорила о том, что она полностью впала в мучительную панику. Если вы провели рядом с лошадьми столько же времени, сколько и я, то понимаете, что я имею ввиду. Я сразу же перешёл на бег, позабыв о юношеских мечтах. Я по-прежнему не жалею о том, что я сделал в тот день, но оглядываясь назад, я не могу не задуматься, как бы всё обернулось, если бы я выбрал другую дорогу, и не пошёл к реке.

Взбежав по склону, я увидел молодого человека примерно моего возраста, стоявшего на берегу реки, и громко бранившего текущую воду. Полагаю, было бы правильнее сказать, что он стоял на «новом» береге реки, поскольку крупная часть того, что было берегом раньше, явно была унесена прочь, подмытая стремительным течением. Я по-прежнему не видел лошадь, но парня я знал, ибо это был мой лучший друг, Маркус. Даже на таком расстоянии мне было видно, что его лицо побледнело от страха. Я добежал до него за полминуты, и хоть я и потряс его за плечо, он посмотрел на меня безо всякого выражения, будто мы не были знакомы. Ему потребовалось какое-то время, чтобы узнать меня, и в достаточной степени взять себя в руки, чтобы внятно произнести:

— Морт!

На этом месте мне, вероятно, следует упомянуть, что моё имя — Мо́рдэкай, но большинство моих друзей-ровесников привыкли звать меня «Морт».

— Я никогда её оттуда не вытащу, Морт! Она погибнет, и это — моя вина!

«Она», о которой он говорил, была драгоценной кобылой его отца, Данстар, хотя мы звали её просто Стар[2]. Она была прекрасной лошадью чалой масти, с похожим на звезду пятном на лбу. Она также была одной из наиболее дорогостоящих приобретений в большой конюшне его отца. Его отец, Герцог Ланкастера, купил её исключительно ради её родословной, чтобы улучшить породу своих собственных животных, поскольку она происходила из знаменитого рода беговых лошадей. Я был уверен, что Маркусу не было позволено на ней ездить, но такие мелочи, как правила, редко останавливали моего друга, когда ему в голову приходила мысль что-то совершить.

Было легко угадать примерные очертания случившегося. Он подъехал близко, чтобы посмотреть на несущуюся мимо реку. Спешился, и подвёл её к берегу, поскольку у кобылы хватало ума сопротивляться, когда её заставляли скакать так близко к ревущей воде. Тогда-то беда на него и обрушилась. Ослабленный берег реки обвалился под весом лошади, и хотя Маркус сумел успеть попятиться, кобыле повезло меньше. Она попала в плен реки, изо всех сил стараясь держать голову над поверхностью воды. Течение прибило её к упавшему дереву, где она и застряла, не будучи способной взобраться по крутому, скользкому от грязи берегу. У меня скручивало сердце от панических криков Стар, пока та отчаянно тщилась удержать свою голову над водой.

Не думая, я начал карабкаться вниз по скользкой береговой осыпи, пытаясь подобраться ближе. Легко видеть, что моё мышление в тот момент было не особо ясным, поскольку я ни коим образом не мог освободить попавшую в западню лошадь. Осыпающийся берег был крутым, и узким у кромки воды, из-за чего для меня было невозможно вывести лошадь из воды, даже если бы у меня было достаточно сил на такое свершение. В тот момент её уже почти смыло под нижний край упавшего дуба, после чего она бы стремительно захлебнулась, поскольку зацепилась бы за большие ветви, находившиеся под водой. Тем не менее, я приблизился к ней, не имея в голове чёткого плана, поскольку сочувствовал её затруднительному положению.

— Морт! Ты же убьёшься!

Из нас двоих, Маркус обычно был более безрассудным, но сегодня он показывал гораздо больше ума, чем, судя по всему, было у меня.

— Забирайся обратно, пока мне не пришлось объяснять ещё и про твою смерть тоже!

На миг я подумал о его словах, и понял, что он был прав. Я начал разворачиваться, чтобы забраться обратно, поскольку здравый смысл наконец переборол мою глупость, но в этот момент я поймал взгляд Стар. Тогда-то моя жизнь и изменилась. Это был тот момент, который смёл в сторону всё, что было прежде, и направил меня и моих друзей на путь, с которого нам было уже не свернуть. У историков было бы гораздо меньше событий для описания, если бы я не посмотрел в глаза той испуганной кобыле.

Сейчас я не уверен, как описать то, что я ощутил. Возможно, кто-то из вас, читающих это, проходил через кризисные моменты, и ощущал тот наплыв эмоций, который мгновенно накрывает тебя, тот безвременный момент ясности, в который можно подумать о тысяче вещей всего лишь за миг. Это был один из тех моментов, и глядя в глаза того благородного существа, я ощутил, будто открылось окно в моей собственной душе. Мой мир сжался, пока в нём не осталось ничего, совсем ничего кроме меня и Стар. Её глаза были расширены от ужаса, и она громко дышала, её лёгкие тяжело вздымались, несмотря на стремительное течение. Моё собственное тело казалось лёгким и нереальным, и вскоре я совсем перестал его ощущать, провалившись в её взгляд. Теперь существовала лишь Стар, а Мордэкая больше не было, будто он никогда и не существовал. Моё тело и даже моё собственное «я» больше не существовали, всё было заменено. Мне следует поправиться: моё тело всё ещё существовало, но оно было другим, гораздо тяжелее, и оно было холодным. Я ощущал, что моё сердце бьётся так сильно, что я думал, оно вот-вот выпрыгнет у меня из груди. Я был почти полностью погружён в холодную реку, и я ощущал, как она холодит меня, вытягивая из меня силы, толкая меня на дерево, непреклонно затягивая меня вниз.

Я видел молодого человека на берегу реки, медленно оседающего подобно марионетке, у которой обрезали все ниточки. Он тоже соскальзывал в воду, и я задался вопросом, кем он был. Я изо всех сил старался остаться над поверхностью воды, и в моём отчаянии мне явилась одна ясная мысль. Если бы у меня только было что-то твёрдое, чтобы встать, я смог бы выбраться из ледяной воды. Мои руки попали по чему-то твёрдому, а потом это что-то нашли и мои ноги, и я начал подниматься. Шагнув вперёд, я нашёл для ног ещё твёрдую опору, и начал выходить из реки. Покидая воду, я испытал странные ощущения в моих ногах и, посмотрев вниз, осознал, что они теперь были копытами. Это показалось довольно глупым, поскольку я был весьма уверен, что не смогу вскарабкаться по береговому склону без рук, поэтому вместо этого я пошёл вверх по реке, пока не нашёл место, где берег поднимался более полого, и именно это место я и выбрал для того, чтобы выйти из русла.

Оглянувшись, я увидел второго человека, и узнал его. Это был Маркус, и он тащил другого мальчика из реки обратно, вверх по обрыву на берегу, хотя и не особо успешно. Грязь на берегу круто шла вверх, и осыпалась; протащить другого человека вверх по ней было для него невозможно. Вместо этого он пытался подлезть под незнакомца, и затолкнуть его вверх, за кромку осыпавшегося обрыва. Было очевидно, что он никогда не сможет поднять его достаточно высоко, поэтому я решил помочь ему. Взойдя по склону, я подошёл к краю, и посмотрел сверху вниз на то, как он боролся с вялым телом молодого человека. Он снова толкнул его вверх, и поскольку мои руки выглядели бесполезными, я вытянул голову вниз, и схватил подростка за шиворот, используя мои зубы. У меня что, всегда была такая длинная шея? Таща назад, я неуклюже вытянул его на траву, и тащил, пока не убедился, что под нами твёрдая земля.

К этому моменту Марк тоже поднялся наверх, и что-то кричал мне. Глядя на него, я осознал, что цвета были странными. Это определённо был мой друг, но мне он показался другим. Бросив взгляд вниз, я уставился на находившегося без сознания незнакомца. Было что-то знакомое в его лице. У него были длинные, неуклюжие руки и ноги, и его голова была покрыта густыми чёрными волосами. Наконец мысль ворвалась в моё сознание, и холодный шок пробежал по мне, когда я узнал самого себя, лежащего на земле. После того, как я это осознал, у меня появилось пульсирующее ощущение, и я почувствовал, как я ринулся в моё пустое тело, а потом была лишь тьма.

Солнечный свет пробивался через мои опущенные веки, что заставило меня задуматься, как мне удалось спать настолько допоздна. Обычно моя мать подняла бы меня с рассветом, чтобы я приступил к моей ежедневной работе. Однако, кровать была удобной, поэтому я решил поспать ещё немного, и посмотреть, как долго мне это удастся, прежде чем она придёт меня будить. Потом я ощутил на лице тёплое дыхание, и услышал фырканье, будто одна из лошадей моего отца каким-то образом пробралась в мою комнату, но этого же не могло быть… так ведь? Я приоткрыл один глаз, и вздрогнув, увидев, как надо мной высится Стар, а Марк сидит с другой стороны от меня.

— Слава богам, ты очнулся, — сказал он. — Я уж начал думать, что ты отойдёшь на ту сторону.

У него была лёгкая улыбка на лице, хотя мне было в его лице видно и напряжение тоже.

— Почему я лежу на земле?

Ещё произнося это, я осознал, что именно так и было; я лежал на влажной траве, недалеко от реки. Я начал было принимать сидячее положение, и всё закрутилось и завертелось вокруг, когда на меня нахлынули волны головокружения. Однако у меня есть упрямая жилка, поэтому я всё же принял сидячее положение, и оставался в нём, пока мир не перестал вращаться вокруг.

— Я надеялся, что это ты мне скажешь, — ответил он. — Ты почему-то посчитал, что сможешь в одиночку вытащить из реки целую лошадь и, что хуже, ты безотлагательно потерял сознание, как только подобрался к краю воды. Ты чуть не утонул.

— А Стар как выбралась?

У меня было сильное подозрение, что я уже знал, как она спаслась из реки, но я всё ещё не мог в это поверить.

— Насколько я могу сказать, в неё вселился водный дух.

Марк с намёком уставился на меня, произнося это, и я знал его достаточно хорошо, чтобы определить, что он сам придерживался иного мнения.

— Сразу же после того, как ты потерял сознание, она шагнула вверх, из воды, и прошла по её поверхности где-то тридцать ярдов, прежде чем выйти на сушу.

После чего он остановился, как если бы хотел посмотреть, что я скажу, но я промолчал.

— Потом она прошла обратно поверху, и вытащила тебя вверх через край обрыва своими зубами. В общем, я бы сказал, что она вела себя довольно не по-лошадиному.

Я опустил взгляд, не будучи уверенным, что сказать:

— Ну…

— С тем же успехом ты можешь мне всё рассказать. Я уже увидел сегодня несколько невероятных вещей — сейчас я уже вряд ли назову тебя лжецом.

Мы с Марком подружились ещё когда были маленькими детьми, так что доверие проблемой не было — просто я не мог понять, что со мной недавно произошло. Я бросил попытки понять, и просто описал произосшедшее со мной настолько хорошо, насколько мог. Это заняло какое-то время, но Марк был хорошим слушателем. Через некоторое время у меня кончились слова, и я просто сидел, глядя как Стар пасётся поблизости.

Марк принял задумчивый вид. У него был выдающийся ум, когда он всё же предпочитал работать головой, и, наблюдая за ним, я видел, как поворачиваются у него в голове шестерёнки. Наконец он заговорил:

— Давай разложим всё без экивоков. Ты послал свой дух в эту лошадь, и взял под свой контроль её тело. Потом ты использовал какую-то магию, чтобы позволить Стар идти по поверхности воды…

— Постой-постой, — перебил я. — Я не использовал никакую магию, я даже понятия не имею, как это делать!

— А как ещё ты это назовёшь, Морт?

Он уставился на меня — его взгляд был прямым и непоколебимым.

— Окей, ну, очевидно, случилось что-то невероятное, но это не значит, что я был причиной, источником или главным действующим лицом в…

Я впал в весьма знакомую нам форму речи, которую мы использовали, когда обсуждали вопросы науки и философии. Но он на мои разглагольствования не купился:

— Брехня, — перебил он.

— Что?

— Ты меня слышал: брехня. Не пытайся отбрехаться от этого. Ты не с родителями говоришь, и не с другими знакомыми нам тупицами, так что не пытайся гнать мне пургу. Тебе надо осознать и взглянуть в лицо тому, что произошло. Это ты совершил. Это ты сделал что-то чудесное, и это делает тебя либо святым, либо волшебником. Учитывая общее отсутствие у тебя набожности, я склоняюсь к последнему.

— Ты спятил, — с умным видом ответил я, — я ни фига не знаю про магию.

Марк улыбнулся:

— Как и я, но одно я знаю точно.

— А именно?

— Волшебству не научишь, волшебником надо родиться, так что отсутствие знаний — не аргумент.

Глубоко внутри я подозревал, что он может быть прав. Мы оба полнились вопросами, но после происшествия у реки мы были продрогшими, мокрыми и усталыми. Мы согласились держать подробности о случившемся в тайне, по крайней мере пока со всем не разберёмся.

— Приходи завтра в донжон, пройдёмся по библиотеке Отца, — сказал он.

Отцом Марка был Герцог Ланкастера, о чём я неоднократно пытался забыть.

— Я не могу. Завтра я должен помочь Папе погрузить чугун.

— Тогда завтра вечером. И вообще, скажи своим родителям, что ты поживёшь несколько дней у меня, — ответил он.

— Я не могу. Что они подумают?

— Они подумают о том, как чудесно то, что их сын отирается среди дворян, — сказал он. Маркус никогда не держал своё более высокое, по сравнению со мной, происхождение против меня, но и колебаний при злоупотреблении им тоже не испытывал. — Слушай, я этим же вечером пошлю гонца с вычурным приглашением. Твой отец будет настолько впечатлён, что и не подумает отказывать, — сказал Маркус, одарив меня своей по-обыкновенному широкой, неудержимой улыбкой.

— Я думаю, что твой план в некоторой степени оставляет желать лучшего, — ответил я. — Разве тебе не нужен какой-нибудь предлог или причина для приглашения?

Мои родители знали о нашей странной дружбе, поскольку тайной она никогда не была. Мы с Маркусом познакомились ещё когда были мальчишками, играя во дворе донжона Герцога во время одной из поставочных поездок моего отца. Мы мгновенно спелись, хотя я никогда не понимал толком — почему. Подозреваю, что причиной тому было то, что он был первым моим ровесником, которому хватало воображения и ума поспевать за моими изощрёнными играми понарошку. Вскоре после этого мои родители начали получать от Герцогини «просьбы» о моём присутствии, чтобы я помог развлекать её сына. Герцог с женой были необыкновенно прогрессивны, когда дело доходило до «смешивания» классов, но всё же по мере нашего вступления в подростковый возраст я всё меньше и меньше виделся с Маркусом, поскольку от него требовалось больше времени проводить с надлежащим образом высокородными людьми.

— Ха! Ты присоединишься к приёму и охоте на кабанов, которые на этой неделе устроил мой отец.

У Маркуса на лице было невероятно самодовольное выражение, будто его впечатляла его собственная хитрость. Идея не была особо хитрой, поэтому я понял, что он что-то скрывал.

— Ты эту охоту только что придумал, — бросил я обвинение.

— А вот и нет! — сказал он, и в его взгляде явно что-то сверкнуло. — Отец два месяца назад запланировал это сборище. На этой неделе в наше замечательное герцогство слетятся молодые люди и леди благородного происхождения со всего королевства.

Это его и выдало.

— Моло… ох, постой! Ах ты хитрый ублюдок! Это — одна из тех «мешалок», на которые твои родители тебя посылали, чтобы надлежащим образом приобщить тебя к дворянскому сообществу!

Вообще, Маркус негодовал по поводу этих приёмов, посещать которые его заставляли родители, и большую часть времени проводил, описывая их мне как скучные оказии, на которых присутствовали тупоумные пижоны, одержимые чувством собственной важности. Я был уверен, что он втайне наслаждался ими, по крайней мере отчасти — он лишь представлял их мне в отрицательном свете, чтобы я не расстраивался, поскольку сам посещать их не мог. Что поднимало вопрос:

— Постой, подожди, ты меня совсем запутал. Как ты намереваешься привести на это событие простолюдина?

«Простолюдином», конечно, был я — никаких иллюзий касательно моего социального положения я не питал.

Марк сдавленно хохотнул:

— А, друг мой, этот случай — другой! Выступать хозяином на этом мероприятии будет мой отец, а поскольку это — мой дом, я могу приглашать кого пожелаю, — заявил он, полностью перечеркнув мой последний хороший довод. Он встал, и повёл Стар прочь. Марк мог и верхом на ней ехать, но он был отличным коневладельцем, и ему даже в голову не пришло так поступать после её речных испытаний. — Приглашение будет через пару часов. Завтра вечером пошлю за тобой экипаж.

Я смущённо покачал головой, и попытался найти хороший прощальный комментарий. Однако остроумие подвело меня, поэтому мне пришлось удовольствоваться обычным «увидимся завтра». Я пошёл домой, пытаясь сообразить, как я буду объяснять это моим родителям.

Глава 2

Любое вменяемое изучение магии должно начаться с тех, кто наиболее искусен в её применении, с магов или волшебников, как называют наиболее учёных в её применении людей. Этих людей, которые несчётные поколения передавали от мастера к подмастерью знания, касающиеся практического использования и придания формы силам магии или, как они выражаются, «эйсару». Согласно их учениям, эйсар — витальная сила, наличествующая во всём живом, и частично — также в неживых предметах, хотя и в меньшей степени. Это — основная сила, стоящая за тем, что мы зовём разными именами, как то: энергия, дух, жизненная сила, эла́н, пыл, магия, и вера.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Следующий вечер настал быстрее, чем я мог представить, и у нашего дома остановился экипаж. Мой отец был вообще-то весьма доволен принесёнными мною новостями. Он и так уже был хорошего мнения о Герцоге, и я уверен, что он увидел в этом случае возможность получить более выгодные условия и сделки для кузницы. Это определённо не повредит — когда твой сын дружит с будущим Герцогом. Мать тревожилась немного больше. Она казалась уверенной, что я каким-нибудь серьёзным образом нарушу этикет, и попаду в немилость сам, и, возможно, ещё и семью за собой затяну. Я как мог старался её успокоить её, но, оглядываясь назад, я теперь вижу, что она была гораздо мудрее, чем я думал.

Забравшись в экипаж, я с удивлением увидел, что Марк уже был внутри. Он широко улыбнулся мне:

— Здарова! Готов к приключениям?

Я кисло ответил:

— Это не какой-нибудь роман, где мы отправляемся разить драконов и спасать девиц, знаешь ли.

— Это ты так думаешь, а вот у меня об этом несколько более оптимистичное мнение. К тому же, в Замке Ланкастер следующие несколько дней и впрямь будут прекрасные девушки, некоторым из которых может потребоваться спасение, — ответил он.

— От чего?

— Не «чего», а «кого»!

Я вздохнул, мой друг за последний год развил в себе определённый талант в отношении женщин, или, по крайней мере, так я слышал.

— Тебе лучше быть осторожнее — трахать городских девчонок — это совсем не то же самое, что лишить чести дочку дворянина.

На это он не ответил, лишь широко улыбаясь. Какое-то время мы ехали молча, пока в поле зрения не появился двор замка, а внешние стены не приблизились. Я глядел в окно экипажа, и кое-что привлекло моё внимание.

— Марк! Взгляни на это. — Я указал в окно, в сторону приближающейся арки.

Марк высунул из окна голову, чтобы посмотреть в указанном мной направлении:

— Что?

— Стена, что это за странные символы? Видишь, они светятся как фосфор? — Я снова указал пальцем, пытаясь показать ему светящиеся руны, украшавшие лежавший впереди арочный проход.

— Я ничего не вижу, — сказал он, снова усевшись, — опиши мне их. — Я старался как мог, и к тому времени, как я закончил, мы проехали через ворота, и направлялись к конюшням. — Ох! Конечно же! — сказал он.

— Конечно же что!? Проклятье, не заставляй меня гадать! — Светящиеся руны заставили мне разнервничаться.

— Ты увидел уо́рды[3] замка. Мне о них рассказал отец, но, судя по всему, их могут видеть лишь люди со «взором». Полагаю, в их число входят волшебники, — ответил он, закатив глаза вверх и вбок, будто показывая, что ни с какими волшебниками не знаком.

— Я не в… Постой, на прошлой неделе, когда я был в городе, их тут не было. Твой отец что, за последние несколько дней нанял какого-то чародея, чтобы заколдовать стены?

Марк уставился на меня в ответ:

— Нет. Эти уорды — старые. Их наложил десятки лет назад какой-то волшебник, ненадолго устроившийся работать на моего деда.

— Тогда почему я не мог их видеть до сегодняшнего дня?

— Ну, раньше ты и в животных не вселялся, и по воде не ходил. А! Знаю! Ты ведь только что достиг половой зрелости? Я заметил позавчера, что ты стал меньше походить на девочку… проверь яйца, они там уже покрылись пушком? — сказал он, и пригнулся, смеясь, когда я кинул в него свою котомку.

Экипаж остановился, и лакей открыл дверь, чтобы мы вышли, поэтому мы отложили нашу дискуссию. Шагнув на двор, я увидел знакомое лицо.

— До́риан! — крикнул я шедшему к нам через двор крепкому молодому человеку. Дориан То́рнбер[4] вообще-то был одного возраста со мной и Марком. Ростом он был немного ниже меня, достигая пяти футов и десяти дюймов, но по мускулистости он превосходил нас обоих. Он был сыном сенешаля Герцога, и из-за своего воинского мастерства уже был принят на службу его господина в качестве солдата. Жёсткая кожаная броня, которую он носил, а также копьё в его руках были явным тому доказательством.

— Хо! Мастер Маркус! Кто впустил сюда этого оборванца? — весёлым тоном сказал Дориан — мы все дружили с тех пор, как я стал ещё в детстве посещать донжон.

Марк заговорил:

— Я пригласил Морта погостить здесь неделю.

— Опять будешь ночевать у меня, Морт? — В прошлом я обычно останавливался у семьи Дориана, если спал в донжоне. Формально его семья была из мелкопоместного дворянства, но с ними я испытывал гораздо меньше давления, чем с семьёй Герцога. К тому же, наши отцы были близкими друзьями.

Я уже начал отвечать «да», но Марк перебил меня, положив ладонь мне на плечо:

— Не в этот раз, Дориан, я уговорил его позволить мне поселить его в одной из комнат для гостей.

Дориан нахмурился:

— А хватит ли места, учитывая всех съезжающихся на этой неделе дворян?

— Определённо, — ответил Марк.

— Но… — начал возражать я.

— Ш-ш-ш! Не спорь, к тому же тебе нужно быть в самом донжоне, если мы хотим посетить ночью библиотеку так, чтобы у стражи замка не возникло вопросов, — сказал Марк, и бросил взгляд на Дориана, отреагировавшего поднятой бровью: — У нас тайная миссия! — заговорщицким тоном прошептал он.

— Правда?

Дориан Торнбер был одним из самых храбрых и верных друзей, какие у меня когда-либо были, но у него в некотором роде недоставало хитрости. Он был чрезмерно честным, возможно именно это и делало его немного легковерным. Не то чтобы юный лорд Ланкастера пытался его одурачить, просто Дориан был склонен относиться к подобным вещам чересчур серьёзно. В итоге мы устроили как бы совещание у задней части экипажа, пока мы с Марком рассказывали Дориану о событиях последних нескольких дней. Мы втроём всегда были закадычными друзьями, но у меня были кое-какие опасения насчёт того, что Дориан может выдать нашу тайну. В обмане он был не силён.

— Так, и какое же коварство вы, парни, замышляете!?

Громкий голос отца Марка, Лорда Джеймса, Герцога Ланкастера, прогудел позади нас. Он был мужчиной среднего телосложения, с песочно-коричневыми волосами и голубыми глазами. Он засмеялся, когда Дориан резко обернулся, чтобы посмотреть на него.

— Никакое, ваша светлость! — ответил Дориан, склонив голову.

— Вы хорошо выглядите, ваша светлость. Благодарю за приглашение, — церемонно поклонился я — сохранять хладнокровие я всегда умел.

— Добро пожаловать, юный Элдридж. Пожалуйста, передай своему отцу мои наилучшие пожелания, когда снова увидишь его. Надеюсь, тебе понравится жить с нами.

Герцог выделялся из большинства дворян тем, что обращался со своими вассалами и даже йоменами с учтивостью и уважением, хотя от него этого не требовалось. Этот факт дал ему чрезвычайно хорошую репутацию среди жителей Ланкастера.

— Отец! Почему ты всё время пугаешь моих друзей? — слегка разозлился на Герцога Марк.

— Ха! — воскликнул герцог. — Каждый мужчина имеет право заставлять своего сына смущаться. Неужели ты откажешь старому маразматику в простых радостях жизни?

Джеймсу Ланкастеру было под сорок лет, и был он весьма здоров, на что сразу же указал его сын:

— Когда ты на самом деле впадёшь в маразм, Отец, ты сразу это поймёшь, потому что мы заставим тебя уйти в отставку.

Они ещё немного поговорили, пока герцог наконец не смягчился, и не предоставил нас самим себе. Дориану нужно было доложиться, о чём он довольно быстро вспомнил после того, как герцог застал нас врасплох, поэтому он откланялся, и мы снова остались вдвоём.

— Давай я тебе покажу комнату, которую я тебе выбрал. Она тебе понравится.

Марк повёл меня через донжон и вверх по лестнице. Я последовал, вопреки себе испытывая любопытство, хотя за годы я неоднократно бывал здесь, мне никогда не давали комнату в самом донжоне. Когда мы наконец остановились у двери, я осознал, что мы были чрезвычайно близко к покоям семьи Ланкастер.

— Ты уверен, что это то самое место? Разве это не рядом с покоями твоей семьи? — спросил я.

— Так и есть, моя дверь — вон там, — указал Марк на противоположную сторону коридора.

Он открыл дверь, и втолкнул меня внутрь прежде, чем я успел начать возражать. Сама комната была нарочито роскошной — по крайней мере по моим стандартам. В ней была большая кровать с четырьмя столбиками по углам, туалетный столик, кресло, стол и что-то вроде софы. Я понятия не имел, что это такое, но позже выяснил, что это называлось «диван».

— Да ты ни за что не сможешь поселить меня в этой комнате, — сказал я, глядя на моего друга. — Завтра съедутся дворяне со всего королевства, и каждый из них — знатнее меня. Если кто-то узнает, что ты поселил сына кузнеца в такой комнате, начнётся просто кошмар.

— Ба, ты, конечно, прав, но мы должны расселить их по комнатам согласно их рангу и статусу. Ты знаешь, кем будут наши наиболее знатные гости?

— Без понятия, я же простолюдин, забыл?

— Нет, ты — не простолюдин, но мир этого пока ещё не осознал. Его благородие, Дэ́вон Трэмо́нт, сын и наследник Герцога Трэмонта, будет нашим самым привилегированным гостем. Этикет требует, чтобы ему дали самую лучшую комнату, какую мы можем предложить.

— Так дай мне пожить у Торнберов, как обычно.

— Невозможно, — заметил он. — У них будет жить Грэ́гори Пё́рн, сын Адмирала Пёрна.

— Тогда мне сойдёт и чулан.

Я это сказал с сарказмом, но вообще-то я серьёзно имел это ввиду.

Маркус серьёзно посмотрел на меня:

— Послушай, Дэвон Трэмонт — самая большая задница, каких я только встречал. Я совершенно отказываюсь позволять этому мудаку спать в комнате напротив моей. Ты, с другой стороны — мой лучший друг, и бесконечно более достойный, по моему скромному мнению.

— Ты скромность в глаза не узнаешь, даже если она подойдёт, и пнёт тебя в голень. Но благодарю за комплимент. А поселить меня здесь ты всё же не можешь, это повлечёт за собой неприятности.

Я знал, что бы прав, и он, конечно же, тоже понимал это.

— Ты прав. Повлечёт. Если кто-то знал бы, что ты — вообще никто. А так, ты — безвестный дворянин, который по воле случая тут гостил до их приезда. Твои ранг и статус неизвестны, и ты уже заселился до их появления. Будет грубостью переселить тебя, если только ты — не какой-нибудь деревенщина без положения в обществе.

К этому моменту он самодовольно ухмылялся, глядя на меня.

— Я и есть деревенщина без положения в обществе.

— Я это знаю, ты это знаешь, но больше об этом не знает никто, — ответил он.

— Почти все, кто живёт в этом замке, знают меня!

— Я вчера вечером поговорил с Матерью. Она согласилась, что на эту неделю ты — Мастер Элдридж, учёный и дальний родственник. Никому не нужно знать ничего больше, и она позаботится о том, чтобы все подыгрывали.

— А что слуги? — спросил я.

— Высокородные люди не разговаривают со слугами, — сказал он аристократичным тоном, и слегка закинул голову назад. — К тому же, я им тоже уже дал знать, для верности, — подмигнул он мне.

После этого я сдался. Я знал Марка достаточно долго, чтобы осознавать, что его было невозможно отговорить от его сумасбродных замыслов, если он всё для себя решил. Я лишь надеялся, что всё не обернётся скандалом. Мы немного поговорили, и запланировали начать поиски в библиотеке тем же вечером, после ужина. Когда мы всё обговорили, он оставил меня, и комната оказалась в моём распоряжении, поэтому я сразу же лёг вздремнуть. Вынужден был признать, это была самая удобная кровать, на какой мне когда-либо приходилось спать.

Через какое-то время я проснулся — кто-то стоял у кровати. Мысли у меня слегка путались, и мне потребовалось немного времени, чтобы вспомнить, где я. Оглядевшись, я осознал, что на меня со слегка смущённым выражением лица смотрит какая-то девушка:

— Сэр, если вы не против встать, ужин будет подан через полчаса.

Я сел, всё ещё с туманом в голове, и постарался собраться с мыслями. Я снова бросил взгляд на горничную. У неё была здоровая, скромная красота, которая редко у кого бывает. Мягкие карие локоны ползли вниз по её тонкой шее, обрамляя тонкое лицо со слегка розовыми щеками. Тогда-то я и почувствовал себя глупо, потому что я её знал!

— Пенни! Что ты здесь делаешь?

Её имя было Пенелопа, но в городе мы все знали её как Пенни. Она была дочкой бондаря, и одной из самых популярных девушек в Ланкастере. Хотя ни один парень ей пока не приглянулся — её прозорливость не уступала её красоте.

— Прошу прощения, сэр — я поступила на службу в хозяйство Герцога лишь прошлой зимой.

Она кротко опустила взгляд. Пенни, которую я знал, была какой угодно, только не кроткой; благожелательной — да, милодушной — определённо, доброй — обычно, но не всегда.

— Ты уже два раза произнесла «сэр», Пенни, произнесёшь ещё раз — и я расскажу Леди Дже́невив о том, кто несколько лет назад крал её розы.

Когда нам было примерно одиннадцать, мы с ней играли в саду позади донжона. Её светлость, Герцогиня Ланкастера, или Леди Джинни, как мы её знали тогда, содержала прекрасный цветочный сад. С нами был Дориан, и когда Пенни предложила нам украсть для неё несколько роз, я подумал, что он умрёт от страха. Дориан даже тогда был очень тревожным человеком. В конце концов я сорвал три розы, по одной на каждого из нас, хотя Дориан слишком нервничал, чтобы оставить свою розу при себе.

— Да никогда! Это же ты взял те розы! — воскликнула она.

— Ну, это же ты меня надоумила, — сухо ответил я.

— Морт, меня могут уволить, если ты расскажешь эту историю.

Судя по её виду, она нервничала, но мне было видно, как к ней стал возвращаться её обычный нрав.

— Расслабься, я просто шутил. А теперь объясни мне, как ты оказалась горничной у Ланкастеров.

Вообще-то, если бы я остановился и задумался, то догадаться было бы несложно. Слугам в донжоне обычно хорошо платили, а работа обычно была лучше, чем та, которую можно найти в городе. При прочих равных, работа здесь была удачей для любого, кто смог её заполучить. Платили щедро, а тот, за кого она когда-нибудь выйдет замуж, получит второй доход.

— Папины дела в последнее время идут неважно, он в прошлом году повредил спину, и нам трудно было заработать даже на еду, не говоря уже о выплатах сборщику налогов. Поэтому когда я услышала о появлении места в замке, я попросилась сюда. Так! Прекрати меня отвлекать — из-за тебя у меня точно будут неприятности. И не смей больше никогда поминать ту историю про розы! — произнесла она раздражённым тоном, но в глазах её стояла улыбка. — Мне положено сказать тебе, что твоя одежда разложена на туалетном столике, и что тебе следует поторопиться, если ожидаешь быть одетым к ужину.

Я снова потерялся:

— Одежда? — глупо произнёс я.

— Ты же не ожидаешь, что можешь носить это, и водиться с семьёй Герцога, не говоря уже о гостях, которые прибудут завтра, — сморщила она носик, жестом указывая на мой простой наряд. Я надел мою лучшую куртку, на которой было лишь несколько заплат. Мать даже постирала её для меня этим утром, поэтому на ней не было пятен.

— С моей одеждой всё в порядке, — ворчливо ответил я.

— Да, если ты собираешься чистить конюшни, — парировала она, — но для Мастера Элдриджа, учёного и джентльмена, они просто не годятся, — и махнула рукой в сторону разложенной для меня одежды. На туалетном столике лежал тёмно-серый дублет и лосины, подчёркнутые чёрной шнуровкой и пуговицами из чёрного дерева. Одежду дополняли мягкие тряпичные туфли.

«Да хрен вам», — подумал я про себя.

Пенни, казалось, немного умела читать мысли, либо мои мысли выдало моё лицо. Она попробовала другую тактику:

— Пожалуйста, Мастер Элдридж! Вы просто обязаны надлежащим образом одеться, иначе у меня будут большие неприятности, — смотрела она на меня большими карими глазами, из которых, казалось, вот-вот польются слёзы. У неё что, всегда были такие большие глаза?

— Да что за хрень с тобой творится? — прорычал я.

— Пожалуйста, Мастер Элдридж — я буду так благодарна, если вы соизволите носить эту одежду.

Пенни, которую я знал, никогда себя так не вела. Да и вообще, я помнил её несколько более пацанкой. Бросив взгляд вниз, я увидел, что она выросла во всех смыслах. После чего слегка покраснел.

— Ладно, проклятье, просто выходи, и позволь мне одеться, — сказал я, больше злясь на свою собственную реакцию, чем на неё.

Её лицо радостно оживилось тем раздражающим образом, каким оно оживляется у женщин, когда те получают желаемое:

— Я просто подожду в коридоре.

— Ещё бы, — пробормотал я себе под нос, затем снял свою одежду, и приступил к сражению с незнакомой одеждой. С лосинами и туфлями я справился без проблем. Белая рубашка была достаточно простой, но когда я добрался до дублета, всё осложнилось. У него было слишком уж много пуговиц и завязок, и вскоре я безнадёжно запутался.

— Пенни, — позвал я, — ты ещё там? По-моему, мне нужна помощь.

— Не в первый раз такое слышу, — поддела меня она, заглядывая в комнату. — Я знала, что ты скоро позовёшь на помощь. Так, выпрямись! Лицом к зеркалу… нет, не тут, мне нужен свет из окна, чтобы видеть, — взяла она командование на себя, и стала разбираться с бардаком, в который я превратил дублет. Встав позади меня, она обняла меня руками, чтобы затянуть завязки, которые держали переднюю его часть, глядя через моё плечо в зеркало, чтобы видеть свои руки.

Я ощущал, как её волосы щекочут мою шею, пока она затягивала завязки, из-за чего в моей голове появились самые разные непрошенные мысли. К счастью, она, похоже, этого не заметила.

— Когда ты успел так вытянуться, Мордэкай? — сказала она с тёплым придыханием у моего уха. Я был весьма уверен, что мягкость у меня за спиной была результатом роста, который я заметил в ней ранее. Мои щёки залились румянцем. — О чём ты думал? — продолжила она, не дожидаясь моего ответа. — Тебе нужно заправить рубашку до того, как завязывать лосины, — сказала она, и запустила руки мне за пояс, начав ловко заправлять рубашку. Я совершенно мужественно взвизгнул, и отскочил прочь.

— Я и сам могу! — сказал я, а потом ляпнул, не подумав: — Надеюсь, ты не одеваешь так всех гостей.

— Конечно нет, дурень! Для этого же есть камердинеры! — выпалила она, выглядя разозлённой и, возможно, немного смущённой, хотя я не мог быть уверен.

— Тогда почему здесь ты?

Моё остроумие было этим вечером в хорошей форме.

— Маркус подумал, что тебе может понравиться увидеть дружеское лицо, а не общаться с незнакомцем! Вот правда, Морт, за кого ты меня принимаешь? За шлюху какую-то?

Некоторые мужчины утверждают, что разгневанные женщины привлекательны, но я их число никогда не входил. Пенни хмурилась на меня, пока я пытался сообразить, каким образом она из сказанного мной пришла к мысли о том, что я счёл её какой-то проституткой.

— Постой, Пенни, прости. Я не это имел ввиду. Я был ошарашен, и я чувствую себя здесь не на своём месте. Я не должен был так говорить.

Наконец моё легендарное очарование вернулось, чтобы спасти меня. Она позыркала на меня ещё секунду, а затем её лицо немного смягчилось.

— Полагаю, это я могу понять, это место может быть давящим, — сказала она, расслабившись, а потом, когда я этого не ожидал, врезала кулаком мне в плечо: — Вот, теперь мы квиты, — добавила она, и на миг всё показалось мне таким, каким было в детстве, когда всё было проще. — Но что тебя ошарашило? — спросила она.

Иногда можно быть слишком свободным, выражаясь в присутствии друзей:

— Ну, когда я видел тебя в последний раз, ты была просто большой пацанкой с дырками между зубами, а теперь ты стала… ну… тобой.

Ага, я снова попал в яблочко. Я уже упоминал, что я — гений?

— Пацанкой? — спросила она, явно перебирая мои слова, и пытаясь понять, оскорбил ли я её снова. — Полагаю, что и впрямь была, но к чему это вообще имеет какое-нибудь отношение? Я в основном всё та же. В конце концов, мы оба выше. Ты что, пытаешься сказать, что я выгляжу смешно?

— Нет, нет… ты выглядишь замечательно! То есть, очень, очень замечательно, красиво, вообще-то, настолько красиво, что я чувствую себя немного неуклюжим.

Я заливался краской по мере того, как мой внутренний голос заново произносил мне то, что я сказал. К этому моменту она поняла, к чему я клонил, и я готов поклясться, что на миг я увидел на её губах улыбку, прежде чем она покраснела и отвернулась. Уверен, мне просто показалось.

— Извинения приняты, — ответила она, — и благодарю тебя за комплимент.

Она подошла к двери, и оглянулась:

— Вам лучше поспешить, если вы не хотите опоздать к ужину, Мастер Элдридж.

Я схватил подушку, и метнул в неё, но она захлопнула дверь до того, как подушка до неё долетела. Никогда я не пойму женщин, но полагаю, что иметь одну из них в друзьях — не так уж плохо.

Я последний раз оглядел себя в зеркале. Перемена была изумительной. Из зеркала на меня смотрел высокий мужчина с тёмными волосами и резко контрастировавшими с ними голубыми глазами. Я всё ещё был немного долговязым, но дублет также многое делал, чтобы это скрадывать, и я вынужден был признать, что серое мне шло. В дверь постучались, и я обнаружил снаружи маленького мальчика.

— Коли сэр не против, время ужинать, Мастер Маркус сказал, что вы захотите знать.

Он был неряшливым юным мальчиком, где-то между восемью и десятью годами от роду. У него не хватало одного из передних зубов, что придавало эксцентричность его улыбке.

— Как тебя зовут, мальчик? — сказал я таким взрослым тоном, что я сам чуть было не поверил.

Его ответ прозвучал слегка шепеляво:

— Тимоти, сэр.

— Веди, Тимоти, — ответил я, и низко ему поклонился.

Почувствовав моё настроение, Тимоти приосанился, пока мы вышагивали по коридорам и холлам подобно великим лордам. По крайней мере пока мы не встретили по пути Герцогиню. Мы прекратили дурачиться, и я подмигнул Тимоти, когда тот уходил. Остаток пути я прошёл вместе с её светлостью, и в гораздо более серьёзном настроении.

К счастью, я неплохо знал планировку донжона, поэтому найти главный зал мне не составило труда. Я бы уселся за стол для слуг, где мне явно и было место, но Марк поймал меня при входе, и отвёл к высокому столу. Я чувствовал себя так, будто все в комнате глазели на меня, когда садился. Герцог восседал во главе стола, его леди-жена сидела на первом месте справа от него. Напротив неё расположились Лорд и Леди Торнбер, а я оказался рядом с ней, с Маркусом по левую руку от меня. Остальные дети герцога, Ариадна и Ро́ланд, сидели напротив меня, а Отец То́ннсдэйл, замковый капеллан, сидел в дальнем конце стола. Я впервые в жизни сидел за высоким столом, и чувствовал, что явно бросаюсь в глаза.

Разговор за ужином был тихим, и полностью вращался вокруг ожидаемого на следующий день приезда их гостей. К счастью, никто не ожидал от меня высказывания моего мнения, поскольку я в этом вопросе понимал весьма плохо. Однако я держал уши открытыми, и немало узнал. Судя по всему, события грядущей недели были в основном устроены для того, чтобы познакомить Маркуса и, в меньшей мере, его брата и сестру с другими аристократами их возраста. Учитывая то, что владения дворян-землевладельцев были разделены большими расстояниями, каждый дворянин устраивал подобные приёмы, чтобы позволить молодым пообщаться с равными себе. Надежда была на то, что это поможет им сформировать важные дружеские отношения, которые позже послужат им в их политической жизни, не говоря уже о возможности найти брачного партнёра. Ничего из этого прямо не говорили, конечно, но я быстро учусь, и сумел уловить недосказанное.

Всё шло хорошо, кончилась первая перемена блюд, суп, и я почти закончил со вторым, вкусным блюдом из рыбы с пастернаком, когда Отец Тоннсдэйл наклонился вперёд. Он разглагольствовал об отсутствии достоинств в некоторых из языческих религий, которых всё ещё придерживались некоторые дворянские дома, когда из его одеяния выскользнула на вид серебряная звезда. В отличие от прошлого раза, когда я её видел, она светилась мягким золотым светом. Удивлённый, я подавился, и закашлялся, когда мне в нос попал пастернак. Он был приправлен хреном, поэтому последовавшее жжение заставило мои глаза заслезиться, и я с трудом удержался от того, чтобы выплюнуть еду.

Марк стучал мне по спине, пока я брал себя в руки. Отец Тоннсдэйл обратился ко мне:

— С вами всё в порядке, Мастер Элдридж?

— Да, Отец, прошу прощения, ваше ожерелье застало меня врасплох. Раньше я никогда не замечал, что оно так светится.

Как только эти слова слетели с моих губ, я понял, что сболтнул лишнего.

— Как необычно! Я слышал, что некоторые люди могут видеть свет, даруемый нашей леди, но это — редкий дар. У вас, случайно, нету взора, Мастер Элдридж? — сказал он, пристально посмотрев на меня.

Тут заговорила Ариадна, младшая сестра Марка:

— Не глупите, Отец, мы уже не один год знакомы с Мортом, и он никогда не показывал никаких признаков того, что у него есть взор.

Герцогиня зыркнула на свою дочь за то, что та воспользовалась за столом моим прозвищем.

Марк встрял в разговор:

— Вообще-то я сам собирался спросить вас об этом, Отец Тоннсдэйл, на этой неделе Мордэкай начал видеть всякие вещи, вроде уордов замка.

Отлично, разболтал всем за высоким столом. По крайней мере, он не упомянул об инциденте с лошадью, но с другой стороны, я сомневался, что он хотел информировать своего отца о том, что чуть не потерял его драгоценную племенную кобылу.

— Сколько тебе лет, Мордэкай? — спросил меня священник.

— Шестнадцать, сэр, исполняется семнадцать в этом месяце, — ответил я.

— Интересно, в большинстве случаев взор проявляется где-то в возрасте двенадцати или тринадцати лет, не позже, во время бурного периода созревания. Дар сам по себе довольно редкий, но в тех нескольких джинах случаев, о которых я слышал, одарённые не были старше тринадцати.

— Уверен, это лишь временная фаза, Отец, — сказал я, жалея, что не могу сделаться невидимкой.

— Сомневаюсь. Тебе стоит подумать о карьере в Церкви. Дар, подобный твоему, очень ценится, и его использование на службе нашей Леди поможет позже избежать обвинений в ведьмовстве и чародействе.

Тут меня спасла герцогиня:

— Позвольте парню насладиться ужином, Отец. Вы совсем его напугали своими разговорами о ведьмовстве. Тема едва ли подходящая для вечерней трапезы.

Лорд Торнбер заворчал, соглашаясь с ней, и разговор за ужином постепенно переключился с меня в более удобное русло.

После этого всё прошло гладко. Когда начали подавать напитки после ужина, Марк тихо подал мне знак, что пора было уходить, поэтому мы извинились, и встали из-за стола.

— Мордэкай, — остановил меня Герцог, — пожалуйста, зайди ко мне утром. Я хотел бы обсудить с тобой некоторые вещи, прежде чем завтра прибудут гости.

— Конечно, ваша светлость, — с бесстрастным выражением лица поклонился я.

Я сумел пройти оставшееся до выхода из главного зала расстояние, не свалившись от сердечного приступа.

— Не волнуйся об этом, Морт, он просто хочет удостовериться, что тебе всё ясно насчёт твоей личины на этой неделе, — успокоил меня мой друг.

— Говори за себя, — ответил я, — он не мой отец, для меня он — великий и могучий Герцог Ланкастера.

Мы пошли в библиотеку.

Глава 3

Особо важным для работающих с эйсаром является полное понимание его взаимодействия с представителями рода человеческого. Соответственно, было описано и именовано несколько характеристик, чтобы это взаимодействие понять. Первая, и самая важная характеристика — «ёмкость», обозначающая количество эйсара, наличествующее или хранящееся в рассматриваемом человеке. Это количество не постоянно, и меняется от одного момента к другому, но никогда не превышает определённого предела. Этот предел очень разный у разных людей, но у большинства он весьма мал. Позвольте добавить, что все «живые» существа содержат какое-то количество эйсара, ибо иначе они были бы мёртвыми, и толика эйсара есть даже в трупах, хотя она и меньше на несколько порядков.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Я бывал здесь раньше, сперва — когда Марк взял на себя заботы по улучшению моего образования. Мои родители научили меня читать ещё в юности, но более тонкие науки геометрии и грамматики были вне их понимания. Я думаю, он поначалу тащил меня за собой для того, чтобы отвлечься от работы, которую ему задал его учитель, но со временем стало ясно, что у меня были истинные способности к языку и математике. Позже Герцогиня стала поощрять приглашение меня Марком, поскольку его успехи значительно улучшались при моём участии. В результате я был, наверное, самым образованным крестьянином, какой когда-либо жил в Ланкастере.

Тем не менее, библиотека Герцога была одной из лучших в королевстве, и мы оба не знали доподлинно всю широту и размах томов, хранившихся в ней. Мы по молодости просто стали перебирать названия и надеяться, что найдём что-то релевантное. Марк начал листать исторические хроники, надеясь найти какое-нибудь упоминание о прошлых волшебниках, а я зарылся в трактат о травах. У меня всегда была слабость к растениям. В конце концов я оторвался от книги, и снова начал поиски, когда Марк позвал меня к себе.

— Эй, Морт, я кое-что нашёл! — окликнул он. Находкой оказалась история университета в А́лбамарле, столице Лосайона. — Тут сказано, что при университете раньше был магический колледж, — сказал он.

— Он и сейчас там есть? — спросил я.

— Нет, судя по всему, была эпидемия, и пошли слухи, что волшебники имели к ней какое-то отношение, так что колледж был уничтожен разъярённой толпой. Похоже, что большую часть преподавательского состава сожгли на костре.

— Напомни мне ещё раз, почему у меня непременно должно быть желание стать волшебником?

— Потому что это ужасно впечатляет! Их сейчас осталось очень мало, да и как я ещё найду магического советника, когда стану герцогом?

Он одарил меня одной из своих знаменито очаровательных улыбок.

— У твоего отца нету «магического» советника, — ответил я.

— Только потому, что их больше нигде не сыскать. Но у моего деда такой советник был. О, смотри! Ты вообще не волшебник! — сказал он, приковав к себе моё внимание. — Тут написано, что ты — маг.

— А какая разница?

— Любой, у кого есть достаточно латентных способностей — маг, а волшебник — это маг, получивший образование и научившийся правильно применять свои способности.

Я засмеялся:

— Так я — невежда! Мы это и так знали.

Мы пробежались по оставшейся части книги, но не нашли там ничего о судьбе волшебников, выживших в сожжении колледжа.

— Давай искать дальше, я знаю, что Ве́стриус держал где-то здесь какие-то книги, — сказал Марк.

— Вестриус? — спросил я.

— Ручной волшебник деда, — ответил Марк.

Я стал медленно обходить стеллажи, когда заметил что-то странное — в задней части, в углу, рядом с одним из деревянных стеллажей был мягко светящийся символ.

— Эй, зацени это, — позвал я.

Затем я протянул руку, чтобы коснуться его. Миг спустя я обнаружил, что сижу за столом для чтения в парадной комнате библиотеки. Марк странно на меня посмотрел.

— Да что за хрень с тобой творится? — сказал он.

— Что?

Он раздражённо продолжил:

— Минуту назад ты позвал меня в ту боковую комнату, где хранятся учебники по грамматике, а потом просто вышел, и сел здесь, ни словом ничего не объяснив — вот что!

— Правда?

Дезориентация стала моим постоянным спутником за эти несколько дней.

— Легенды о рассеянных волшебниках становятся всё правдивее с каждым днём, — ответил он. — Давай пойдём посмотрим, что ты забыл, профессор тупица.

Мы встали, и пошли в маленькую боковую комнату, откуда, по его словам, я его позвал.

Поискав несколько минут, я снова заметил светящуюся руну:

— Привет, а это что?

Я снова протянул руку, чтобы коснуться её. Миг спустя я обнаружил, что снова сижу за столом для чтения. Марк с задумчивым видом сидел напротив меня.

— Начну с того, что скажу вот что: ты никогда не сможешь стать магом или кем-то ещё, если будешь постоянно трогать незнакомые уорды, — сказал он.

— Разве мы не были здесь совсем недавно? — осведомился я.

— Вот он, тот великий разум, завоевавший моё уважение. С возвращением, Мордэкай, повелитель очевидного!

Сарказм не входил в число его более привлекательных черт. Да, если подумать, и моих тоже. Он быстро объяснил, что случилось, поэтому мы пошли обратно, чтобы посмотреть ещё раз.

На этот раз я не стал трогать руну.

— Ты её видишь? — спросил я его.

— Нет.

— Попробуй коснуться её, и посмотрим, что случится, — предложил я.

— Ни за что, вдруг я забуду что-то важное!

— Например?

— Например — первый раз, когда я спал с женщиной! — ответил Марк.

— Какого хрена? Когда это ты успел? Ты что, больше не девственник? — ошарашенно спросил я.

— А ты — всё ещё девственник? — спросил он, выгнув брови.

— Заткнись, давай вернёмся к нашим делам.

Я уставился на руну, пока он тихо смеялся у меня за спиной. Наконец я попробовал что-то другое. Вытянув руку, я поднёс её к руне, не касаясь её. По мере того, как рука приближалась к свечению, я ощущал нарастающее давление у себя в голове. «Забудь» — послышался мне шепоток, но я держался. Глубоко вдохнув, я попытался создать давление, похожее на то, которое ощущал, но направленное вовне, обратно в руну. Несколько долгих мгновений я ощущал, как напряжение нарастало, не только в моём разуме, но и в воздухе вокруг меня, а потом мир взорвался.

Я обнаружил, что лежу на спине, а Марк высится надо мной с ломиком в руках.

— Ты либо самый глупый, либо самый удачливый ублюдок из всех, кого я когда-либо знал, — сказал он.

Я сел, и посмотрел на место, где был символ. Он явно исчез, вместо него на стене появилась подпалина.

— Откуда у тебя ломик?

— Я сходил за ним до того, как выяснил, что ты пытаешься взорвать сам себя. Помоги, тут железное кольцо за тем местом, где была та магическая фиговина.

Сначала он позволил мне положить на кольцо ладонь, и когда стало ясно, что ничего больше не взорвётся, он помог мне потащить за него. Мы тянули несколько секунд, а потом облицовка открылась вдоль шва, и показался шкафчик. Внутри были три переплетённые в кожу книги. Первые две были где-то десять дюймов в ширину, и примерно дюйм толщиной. Третья была крупной, целых восемнадцать дюймов высоту, и толщиной в три или четыре дюйма, была покрыта светящимися символами, и прочитать я мог на обложке лишь заголовок: «Ла́йсианская Грамматика». Другие две книги были без названий.

Марк потянул руку внутрь, но я положил ладонь ему на плечо:

— Не надо.

Он бросил на меня взгляд, и попятился. Я осторожно протянул руку, и вытащил две книги поменьше; поскольку они не светились, я предположил, что их трогать не опасно. Большую книгу я оставил внутри.

— На неё наложены уорды? — спросил Марк.

— У неё что-то по всей поверхности, и она светится как костёр.

Подискутировав немного, мы закрыли облицовку, и оставили ту книгу внутри. Надежда была на то, что я узнаю достаточно, чтобы позже безопасно её прочитать. Час был уже поздний, и мы решили закруглиться на этот вечер. Я взял две книги к себе в комнату.

— Пообещай, что не будешь смотреть их без меня, — с серьёзным выражением лица сказал Марк. — Если что-то случится, пока ты их читаешь, то кто-то должен быть рядом, чтобы оттащить тебя прочь, или затушить огонь.

Я поймал его взгляд, и постарался быть серьёзным:

— Не волнуйся, я подожду.

В моей голове промелькнула дюжина нахальных комментариев, но я в кои-то веки решил попридержать их.

Укрывшись в безопасности моей комнаты, я начал изучать книги. Поначалу я собирался сдержать обещание, но меня одолело любопытство. Поскольку ничего не случилось, когда я открыл первые страницы, я решил, что с тем же успехом могу и посмотреть, что здесь можно найти. Первая книга оказалась дневником, написанным самим Вестриусом. Вторая, похоже, была чем-то вроде книги с заклинаниями, большая её часть была написана на простом английском, но время от времени попадались светящиеся слова и символы, которых я прежде не видел. В ней также было много диаграмм. Увидев светящиеся части, я сразу решил подождать, и вернулся к дневнику.

Моё решение оказалось верным. В отличие от большинства дневников, в которых кто-то пишет пришедшие за день в голову мысли и так далее, этот оказался скорее лабораторным журналом. В отрочестве Вестриус был подмастерьем у другого волшебника по имени Гру́ммонд. Первой задачей, которую ему дали, было вести журнал, запись того, чему он научился за день. Я не мог вообразить ничего более полезного для меня на тот момент. Я начал читать.

Первые дни Вестриуса в качестве подмастерья были для меня весьма просветительными, и дали мне ясно понять важность третьей книги. «Лайсианская Грамматика» именно таковой и являлась — книгой, подробно описывающей грамматику и словарный набор лайсианского, мёртвого языка. В журнале также было ясно написано, почему книга светилась. Волшебников учили использовать язык, письменный и устный, чтобы приводить в жизнь свою силу. Поскольку собственный родной язык был бы чрезвычайно опасен, появился обычай использовать мёртвый язык. Лайсианский стал де-факто стандартным языком магии сотни лет назад, и его знание поддерживалось исключительно для этой цели. Из-за его долгого использования даже что-то написание на нём приобрело некую остаточную силу, которая иногда могла оказаться опасной даже в руках неодарённых, хоть и в гораздо меньшей степени.

Я решил забрать третью книгу на следующий день; мне нужно будет её изучить, чтобы читать журнал Вестриуса дальше.

Глава 4

Вторая характеристика называется «испускание», и обозначает степень или способность человека к направлению или «использованию» определённого количества эйсара. В отличие от ёмкости, испускание — не универсальная черта всех представителей рода человеческого. Некоторые люди, именуемые в народе «стоиками», не имеют вообще никакого испускания, и потому совершенно неспособны использовать магию, ощущать или манипулировать ею каким-либо образом. К счастью, такие люди редки, вероятнее всего, рождаются не больше чем по одному или по два на каждую сотню людей. Один из полезных побочных эффектов заключается в том, что стоиками невозможно тонко манипулировать, к примеру — с помощью заклятий или других магий, влияющих на разум или дух. Это делает их бесценными для некоторых позиций, в частности — в судебной области. Они, конечно же, подвержены другим формам магии, но не больше, чем подвержен любой вещественный субъект или объект.

У большинства людей очень низкое испускание, из-за чего без длительного обучения или влияния они по большей части неспособны манипулировать эйсаром в какой-либо значительной степени. Также им трудно воспринимать вещи, имеющие исключительно магическую природу. Такие люди способны использовать магические предметы, а с длительным обучением — даже немного использовать эйсар напрямую, но в очень ограниченной степени.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Я проснулся от струившегося через открытое окно сияния солнца. Сощурившись от яркого света, я попытался накрыть голову одной из декоративных подушек, которые я отпихнул в сторону прошлой ночью. Кто-то выдернул подушку у меня из-под рук.

— Ради всего святого! — зарылся я под одеяла, пытаясь спрятаться от света. Я никогда особо не спал допоздна, но прошлой ночью я заснул чуть ли не на рассвете. У кого-то были на этот счёт другие мысли, и мне пришлось напрячься, чтобы удержать на себе одеяло, пока мой противник пытался стянуть его с меня.

— О, нет, не выйдет! Мордэкай Элдридж, вставай немедленно! Довольно с меня покрывать тебя этим утром, ты уже пропустил встречу с Герцогом, и если ты думаешь…

— Что? — отпустил я одеяло, и сел. Мой противник, Пенни, внезапно повалилась назад, и споткнулась о стул, упав вместе с одеялом.

— Ай! — воскликнула она, крепко шлёпнувшись на пятую точку. Тут требуется объяснить несколько вещей. Большинство простолюдинов спит голыми, как я это делал сейчас, поскольку пижамы и ночная одежда были роскошью. Пока Пенни поднималась с пола, я всё это со стеснением осознал, не говоря уже о том, что мой солдатик по-утреннему старательно встал по стойке «смирно». Внезапно я возблагодарил обилие декоративных подушек, и быстро использовал одну из них, чтобы скрыть своё состояние. Пенни была достаточно мила, чтобы отвести взгляд.

— Слушай, Пенни, я знаю, что мы долго были друзьями, но разве ты не думаешь, что в следующий раз будет лучше постучаться? — сказал я. Будь я проклят, если позволю себя смутить. Я явно был жертвой в этой ситуации.

— Я стучала! Я постучала в семь; я вернулась, и постучала в восемь, и ещё раз — в девять! Тебя позвали на встречу с Герцогом в девять тридцать, но я сказала им, что тебе нездоровится. Я не думаю, что сперва он мне поверил, но Маркус сказал ему, что вы с ним пили допоздна. — воскликнула она, выглядя невероятно вышедшей из себя, но я заметил, что она не предложила мне обратно одеяло. Вместо этого она постоянно бросала быстрые взгляды на мои ноги, ну, я предполагаю, что на ноги. Я поправил подушку, чтобы удостовериться, что та меня прикрывала. — Наконец я просто пришла в десять, — продолжила она, — чтобы убраться и проветрить комнату. Ты спал как убитый.

Она была твёрдо намерена разрушить моё праведное негодование.

— И какое сейчас время? — несколько робко спросил я.

— Полдень, — ответила Пенни, и её поднятые брови и надутые губы уведомили меня, что, по её мнению, вставать в полдень — это уж слишком поздно.

— Полдень? — удивился я. Моя прежняя решимость не смущаться меня покинула. — Прости, Пенни. Слушай, я ценю всё, что ты для меня сделала, но не была бы ты против уйти, чтобы я мог одеться? — сказал я, бросив взгляд на туалетный столик. Прошлой ночью, нет, этим утром я вступил в эпичную борьбу, высвобождаясь из дьявольской хватки дублета. Похоже, что она разобралась в спутанной мешанине, которую я победоносно оставил у кровати.

— Тебе потребуется моя помощь, но я подожду там, пока ты не оденешь лосины и рубашку, — сказала она, и отвернулась от меня, лицом к туалетному столику, так что я занялся натягиванием одежды, которую мог надеть сам. Я слишком поздно вспомнил, что на туалетном столике было большое зеркало, и, оглянувшись через плечо, я увидел, что она через него тайком подглядывает за мной. Затрудняюсь сказать, почему, но я промолчал, и закончил одеваться — мне, видимо, и так хватало смущающих меня разговоров. На этот раз я позаботился о том, чтобы заправить рубашку.

Несколько минут спустя она помогала мне затянуть завязки дублета. Несмотря на мой прежний опыт, я по-прежнему находил её близость волнующей. Я вспомнил, как Марк признался в отсутствии у себя девственности, и не мог не задуматься: «А вдруг, это было с Пенни?». На этот раз я удержал свой идиотский язык за зубами. Но мысль всё равно меня беспокоила.

— Что тебе не давало спать всю ночь? — спросила она, и её слова заставили меня вздрогнуть, прозвучав прямо у меня под ухом. «Надо будет приказать Бе́нчли помочь мне завтра одеться», — подумал я. Бенчли был камердинером, который помогал Марку с его гардеробом. На миг закрыв глаза, я привёл свои мысли в порядок.

— Прошу прощения? — спросил я. Иногда моя сообразительность даже меня поражает.

— Не надо, — ответила она.

— Не надо что? — отозвался я. Раз выбрав «глупую» защиту, я решил, что надо её придерживаться и дальше.

Она закончила с завязками, и сделала шаг назад, критично оглядывая мою одежду:

— Будешь дальше меня отталкивать, Морт, и однажды пожалеешь об этом.

Я решил, что у меня ещё может быть шанс уйти в несознанку:

— Честное слово, Пенни, я не знаю, о чём ты говоришь, ты же слышала Маркуса, мы засиделись допоздна, пили, и я выпил больше, чем было разумн… — начал говорить я, но так и не закончил, когда её ладонь влепила мне жгучую пощёчину, от которой у меня закололо левую щёку, а голова наполовину повернулась в сторону.

— Проклятье, Мордэкай! Я многое вынесу, но не стой тут и не ври мне в лицо! Марку и Дориану ты всё рассказываешь, но даже не утруждаешь себя довериться мне! Почему? Из-за сисек? — ожесточённо жестикулировала она, и подчеркнула эту ремарку, подняв упомянутую часть своего тела. — Думаешь, я — какая-нибудь пустоголовая девчонка, которой нет смысла доверять?

Я поспешно отступал, неукротимая ярость в её голосе совершенно застала меня врасплох:

— Нет, конечно нет, Пенни! Я доверяю тебе, то есть, мы же выросли вместе, и то, что ты — женщина, тут ни при чём. Мы всегда были близкими друзьями, есл…

— Близкими!? — перебила она. — Так вот, почему ты по любому поводу заглядывал к нам, когда бывал в городе последние два года? Вот, почему ты знал, что Мама в прошлом году умерла от чахотки? Вот, почему ты знал, что Папа больше не мог работать, и что мне пришлось устроиться на работу сюда? Ты приходил повидать Дориана. Ты бессчётное число раз ездил поговорить с Маркусом! Я была просто недостаточно хорошей, чтобы ты потрудился со мной поговорить?

Наш разговор перешёл на темы гораздо большие, чем мои тайные изыскания. На самом деле я избегал Пенни последние пару лет в основном потому, что ситуация становилась всё более и более неудобной с наступлением половой зрелости. То, как она изменилась, отдалило нас друг от друга, а когда она расцвела, Пенни стала ещё популярнее среди городских мужчин. Мне соревноваться никогда не нравилось, и если честно, она была для меня слишком хороша.

— Ты, может, думал ещё, что мне не нужен был друг? — закончила она. Её гнев стал сходить на нет, и я увидел слёзы в её глазах.

— Пенни, прости, ты права, — в нашем разговоре стала проявляться явная закономерность, — я решил, что у тебя было полно друзей. Ведь каждый парень в городе пытался ухаживать за тобой…

— Мне не нужны были ухажёры, мне нужен был друг, — сказала она. Произнося это, она смотрела прямо меня, и на миг мне захотелось обнять её. «Дурак! Она говорит, что ей нужен друг, а первое, о чём ты подумал — полапать её». Воистину, порой родиться мужчиной — сущее проклятие.

— Всё честно, я с тобой согласен. На твоём месте я был бы в другом месте, поскольку я явно не заслуживаю твоей дружбы, так что ты здесь делаешь, Пенелопа? — уступил я. Она была права, но я устал спорить. Не мог же я попросить прощения за то, что не был рядом с ней в тяжёлые для неё времена. К тому же, ей будет лучше, если она перестанет за меня волноваться.

— Мудак! Я здесь потому, что ты — мой единственный настоящий друг! И не думай, что можешь просто взять и прогнать меня; мы — друзья, пока я не скажу иначе! Даже если мне придётся выбить из тебя признание о том, что с тобой происходит!

Я сдался:

— Что ты хочешь узнать?

Она с подозрением посмотрела на меня:

— Без шуток, я уже знаю больше, чем ты думаешь, так что лучше будь честным.

— Замётано.

— Почему вы были прошлым вечером в библиотеке? — начала, удивив меня — она явно была наблюдательной.

— Откуда ты об этом узнала? — спросил я.

— Вы не пили, и я нашла в столе для чтения две странные книги. Если бы я не знала тебя достаточно хорошо, я решила бы, что ты заодно с тёмными богами — содержимое одной из этих книг выглядело подозрительным, — выложила Пенни. Напомните мне больше никогда не недооценивать женщин. — А теперь кончай скрытничать, и скажи мне, о чём вы шептались с Марком и Дорианом.

— Сомневаюсь, что ты в это поверишь. Может, будет лучше, если я тебе покажу, — ответил я. — Закрой те шторы — будет проще увидеть в темноте, — добавил я, указывая на окно. К её чести, она не задавала никаких вопросов, хотя и посмотрела на меня странно, задёргивая шторы. — Сядь со мной на кровать, это займёт лишь минуту.

— Это я уже видела ранее, если ты это мне хотел показать, — с сарказмом сказала она.

— Просто помолчи секунду, и дай мне сконцентрироваться.

Я уже прочитал прошлой ночью о первых нескольких днях Вестриуса в качестве подмастерья, и хотя я ещё не изучил словарь лайсианского, в его журнале были несколько первых изученных им слов, и их применения. Я закрыл глаза, и попытался расслабить свой разум. Я вытянул руку, и сложил ладонь чашечкой.

— Лэе́т, — произнёс я, и сосредоточился на пустом пространстве в моей ладони. Там появилось тёплое свечение, блёклое, но видимое, довольно разочаровывающее.

— Лэет! — произнёс я ещё раз, вкладывая в слово больше силы. Свет вспыхнул, превратившись в яркий, сияющий шар, слишком яркий, чтобы на него можно было смотреть. Я закрыл глаза, но свечение было достаточно сильным, чтобы пробиваться через мои веки. Реакция Пенни была интереснее:

— Блядь!

Она скакнула задом-наперёд через кровать, и упала на пол с другой стороны. Это уже второй раз, когда она шмякнулась на задницу за последний час. Я оставил шар света висеть в воздухе, и пошёл помочь ей встать. По правде говоря, я пока не понял, как его двигать, мне и выключить его оказалось нелегко, когда я впервые попробовал это вчера ночью.

В резком белом свете всё выглядело непривычно, свет отбрасывал тени, в которых её лицо казалось странным. Хуже всего было то, что я увидел в её глазах страх. Я могу лишь вообразить, как я должен был выглядеть в этом сиянии.

— Теперь ты видишь, почему мне так трудно был тебе рассказать? — попытался улыбнуться я, и притвориться прежним, успокоить её, но от этого стало только хуже. Она пятилась, отступая к двери.

— Подожди, Пенни, это не так плохо, как ты думаешь. Вот, позволь мне затушить свет, потом я попробую объяснить получше, — поспешно сказал я, и сделал жест в сторону света: — Хасэ́т.

Свет потух, внезапно погрузив комнату в относительную темноту, поскольку наши глаза привыкли к яркому свечению.

Я услышал, как она взвизгнула, а потом послышался громкий глухой удар. «Готов поспорить, это был диван». Послышался громкий стук, и дверь распахнулась.

В комнату вломился Марк:

— Ладно, ты, лежебока, пора уже вставать! Если проспишь ещё дольше то… хэ?

Пенни проскочила мимо него, и выбежала из комнаты. Мои глаза наконец-то приспособились к более тусклому свету, и я увидел, как Марк таращится на меня с порога. Я первым признаю, что сцена выглядела неважно. Кровать была в полном беспорядке, одеяло по-прежнему лежало на полу. Диван перевернулся на бок. «Так и знал, что это был диван», — подумал я про себя.

— Это была Пенни? — спросил он, обводя всё взглядом.

«Ох, проклятье! Так и знал, что он именно о ней говорил прошлым вечером, и ситуация выглядит плохо». Мои мысли понеслись вскачь.

— Всё не так, как выглядит.

— А как именно всё выглядит? Что ты гоняешь прислугу по своей спальне, задёрнув шторы в середине дня? — спросил Марк. Он, похоже, был обижен, но не настолько сильно, как обиделся бы я, если бы кто-то браконьерствовал на моей территории. — Слушай, Морт, мы оба уже давно знакомы с Пенни, но она недавно через многое прошла. Тебе не следует создавать ей проблемы. Я хотел тебе раньше сказать, но она не так давно потеряла свою Маму, и с тех пор…

Очевидно, я был обречён переходить в этой жизни от одного недопонимания к другому:

— Нет, нет, нет! Я объяснял ей мою ситуацию, и это её расстроило.

Мне потребовалось почти десять минут, чтобы описать случившееся. Это прошло бы быстрее, если бы он не имел обыкновения прерывать меня:

— Так ты вернулся прямо сюда, и сразу же забыл о нашей договорённости подождать? — покачал он головой.

— Ну, в целом — примерно, да, — сказал я со своей самой очаровательной улыбкой.

— Ты же понимаешь, что мне пришлось сказать отцу, что мы вчера пили допоздна, и что ты вырубился, перебрав вина? — ответил он, подчёркнуто игнорируя моё подавляющее обаяние.

Это выбило у меня почву из-под ног:

— Он наверное теперь думает, что я — пьяница, а?

— Я в этом сомневаюсь, Морт, но он определённо думает, что ты не умеешь пить, — одарил он меня злорадной ухмылкой. — Идём, я сказал Отцу, что приведу тебя до того, как начнут прибывать наши высокородные гости, — закончил Марк. Поскольку я уже был одет, мы направились к двери, но я всё же задержался, чтобы снова поставить диван на ножки.

Когда мы вышли, он обернулся ко мне:

— И если я ещё раз увижу, как ты гоняешь Пенни по своей комнате, вылетишь отсюда со свистом. С другими горничными я бы простил, но Пенни — особая.

— Чёрт, я же сказал, что всё не так было!

Марк мне подмигнул:

— Я знаю, просто забавно видеть тебя в таком смятении. Знаешь, если подумать… если бы это случилось с какой-нибудь другой горничной, то я не думаю, что это недопонимание так бы сильно тебя волновало.

— А это что должно означать, — огрызнулся я в ответ.

— Ничего, друг мой, совсем ничего, — положил он руку мне на плечи, и мы пошли вниз по коридору. Ну, он попытался положить — я всё ещё был выше его, так что ему пришлось удовлетвориться похлопыванием меня по спине.

Глава 5

Изредка люди рождаются с достаточно высоким испусканием, но с низкой ёмкостью. Эта черта появляется не чаще, чем у одного человека из сотни. Рождённые с нею не осознают её наличие до наступления половой зрелости, когда их тела начинают становиться взрослыми, хотя время от времени она проявляется даже раньше. Основная черта, обнаруживаемая в людях с высоким испусканием, известна в народе как «взор». Это относится к их способности ощущать и видеть вещи, имеющие чисто магическую природу. Иногда у этих людей проявляются экстрасенсорные способности или другие формы предвидения и ясновидения. Большинство из них становятся мистиками, прорицатели и гадалками. Некоторые вступают в духовенство или жречество различных религий, поскольку их способность позволяет им направлять силу их богов. Так рождаются легенды о «святых». Таковой, вероятно, стала бы и моя участь, если бы не вмешались судьба и моё собственное интеллектуальное любопытство.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Моя аудиенция с Герцогом прошла примерно так, как я и ожидал. Он не придал значения тому, что я спал допоздна, списав это на «юношескую невоздержанность», но я всё же был уверен, что разочаровал его. В любом случае, он позаботился о том, чтобы я был в курсе, что и он, и Герцогиня собирались преувеличивать мой социальный статус. Как Марк уже говорил ранее, я должен был представляться путешествующим учёным, и избегать вопросов о том, какое именно место я занимаю в обществе; со своей стороны, они будут отводить вопросы высказыванием о том, что я был каким-то дальним родственником.

Оглядываясь назад, я не могу не подивиться их беззаботности в введении такого количества людей в заблуждение насчёт моего социального положения. С точки зрения сына простого кузнеца это кажется невероятным, но когда я рассматриваю это с их высокого положения, это представляется немного более осмысленным. Для них это было буквально мелочью — Ланкастеры уступали по рангу лишь самой королевской династии. Кто стал бы им перечить? Кто станет сомневаться в ранге безвестного учёного? И если правда всплывёт, то что с того? Они могут списать это как мелкую шутку, и в худшем случае кого-то рассердить. Меня же, с моей стороны, это всё пугало до усрачки, и я чувствовал себя так, будто моя шея лежала на плахе.

Освободившееся после полудня время я потратил на то, чтобы продолжить чтение и немного поэкспериментировать. Одной из наиболее интересных вещей, которые Вестриус усвоил в самом начале своего обучения, было заклинание для погружения кого-либо в магический сон. Судя по всему, это был простой трюк, и ему рано учили из-за его общей полезности. Его можно было использовать для защиты от людей и зверей, или чтобы выбраться из деликатных ситуаций. Оно также обладало преимуществом правдоподобного дезавуирования, если все свидетели попадали под его эффект. Груммонд подчеркнул для Вестриуса, что заклинание не подействует на «стоиков», но я пока не обнаружил, что это значило.

Я отправился на поиски подходящей цели для экспериментирования. Вначале я рассматривал Маркуса или Дориана, но отложил эту мысль. Я всё ещё не был уверен в своих способностях, и не хотел рисковать введением их в какую-то перманентную кому. В итоге я сел у окна, и пытался заставить заснуть птиц. Моей первой целью был чёрный дрозд, столь любезным образом приземлившийся на подоконник.

Я сосредоточил свою волю, и посмотрел на птицу:

— Шиба́л, — и она потеряла сознание, будто кто-то попал в неё метко брошенным камнем. Я понаблюдал за ней несколько минут, чтобы посмотреть, не проснётся ли она. Не проснулась. Заклинание должно было длится немалое время, в зависимости от того, насколько много его творец вкладывал в него силы, но я понятия не имел, являлся ли фактором размер существа. Я попытался разбудить птицу громкими звуками, но она упрямо продолжала спать. Я был весьма уверен, что это не было нормально для спящих птиц. Наконец я взял её в руки, и убедился, что она всё ещё дышала. С птицей на вид было всё в порядке, за исключением её очень крепкого сна. Я попытался потрясти её немного, а потом потыкал её пальцем.

— Ай! Блядь! — воскликнул я, когда птица немедленно проснулась, и клюнула мой палец. Она несколько минут летала по комнате, пока я преследовал её, пытаясь отогнать её к открытому окну. Наконец она нашла выход, а я сел подумать о том, чему научился. Я определённо не буду приносить в комнату ещё каких-нибудь птиц, палец мой до сих пор болезненно пульсировал.

Я решил попробовать ещё раз, на этот раз на чём-то подальше. Я заметил кружившего в небе ястреба:

— Шибал, — произнёс я. Птица дрогнула на миг, но быстро пришла в себя. Я не был уверен, было ли это из-за расстояния, или её было труднее усыпить потому, что она была в полёте. Я мысленно погрузился в себя, и сосредоточил своё внимание на птице:

— Шибал! — сказал я с нажимом. Ястреб камнем упал вниз. Я скорее не услышал, а почувствовал «хрясь», когда он ударился о каменный двор. «Етить! Я его убил». Я быстро отошёл от окна, чтобы никто не увидел меня, и не связал со случившимся. Рассказ о сожжении колледжа в Албамарле оставил на мне глубокий отпечаток.

В дверь постучали, и я вздрогнул. Никто ведь не мог увидеть ястреба, и успеть подняться сюда? Я открыл дверь, и обнаружил стоящего за ней Дориана.

— Тебе нужно спуститься через несколько минут, Морт. Прибыли первые гости, и Марк хочет, чтобы ты поприветствовал их вместе с ним, — сказал он, оглядывая комнату. Кровать всё ещё была в беспорядке, а подушки — разбросаны. — Похоже, что ты уже стал заводить дружбу с уборщицами.

Я задумался на миг, не говорил ли он с Марком.

— Дориан, ты же мне доверяешь, верно? — сказал я, и затянул его в комнату, захлопнув дверь.

— Ну, конечно. Ты помнишь тот случай, когда вы с Марком вытащили меня на ферму старика Уилкина, чтобы помочь вам воровать тыквы?

У него была милая привычка повторять при любой возможности истории из нашего детства — или раздражающая привычка, в зависимости от обстоятельств.

— Да, да, иди сюда, присядь на секунду, — подтолкнул я его к дивану.

— Вы с Марком сказали мне, что используете тыквы, чтобы напугать до смерти… — продолжил он рассказывать. Обычно я был бы не против, но эту историю я слышал уже дюжину раз, и у меня на уме были другие вещи.

— Шибал, — с серьёзным видом произнёс я. Ничего не произошло.

— …Сэра Келтона, пока он стоял той ночью на страже, — продолжил Дориан, ничуть не сбившись. Возможно, это было потому, что я пристально смотрел на него, и он думал, что я его слушаю. Мои мысли прервал новый стук в дверь.

В дверях стоял Бенчли, камердинер Марка:

— Его Благородие подумал, что вам может потребоваться помощь, чтобы привести себя в порядок, — сказал он. Полагаю, Пенни передумала насчёт одевания меня, или, возможно, передумал Марк.

Внезапно мне в голову пришла мысль:

— Вообще-то, Бенчли, я уже одет как положено, но ты мог бы помочь мне с кроватью. Я понятия не имею, как вернуть одеяло и подушки в прежнее положение, — махнул я в сторону зоны бедствия, которую я называл кроватью.

Бенчли слегка выпрямился, и я осознал, что, вероятно, оскорбил его, поскольку такая работа обычно была уделом горничных. Он же, в конце концов, был «джентльменским джентльменом». Однако он попридержал язык за зубами, и подошёл, чтобы поднять одеяла. Я внимательно наблюдал за ним, выбирая момент. Между тем Дориан прекратил рассказывать, и смотрел на меня со странным выражением на лице — он знал: я что-то замыслил.

Как только Бенчли наклонился над кроватью, чтобы расправить одеяло, я произнёс: «Шибал». Он повалился на матрас, будто ему врезали по голове.

— Мать честная! — встал Дориан, уставившись на Бенчли, потом посмотрел на меня с открытым ртом. А потом беззвучно прошептал «Что ты наделал?», будто нас кто-то мог подслушать. Если честно, я люблю Дориана наполовину за его чересчур серьёзные выражения лица.

Следующие несколько минут я провёл, объясняя то, что я сделал. К чести Дориана, он не перебивает, в отличие от Марка. Он внимательно слушал меня, и его глаза расширялись всё больше по мере того, как я говорил. Моя демонстрация определённо привела его в состояние крайнего беспокойства, но другое качество, за которое я люблю Дориана — это его глубокая верность.

— Мне лучше постоять на страже в коридоре, чтобы никто не вошёл, — приглушённым тоном сказал он. Я попытался убедить его, что в этом не будет необходимости, поскольку в комнате не было ничего более преступного, чем спящий слуга, но если он вбил себе в голову какую-то мысль, то её из него уже не вытрясешь.

Когда он покинул комнату, я подошёл к Бенчли. Моей первой мыслью было разбудить его, встряхнув, поскольку именно это и сработало на птице, но потом я решил, что мне следует использовать эту возможность, чтобы получить из моего эксперимента побольше информации. Сперва я попытался кричать, что не сработало, но заставило взволнованного Дориана вернуться из коридора.

— Что ты делаешь? — беззвучно прошептал он.

— Ничего, возвращайся в коридор, — беззвучно прошептал я в ответ. Бог ты мой, он и меня этим заразил! Дориан опять вышел, и я решил мягко потрясти спящего камердинера. Через некоторое время мне пришлось затрясти его энергичнее, поскольку, судя по всему, я ввёл Бенчли в глубокий сон. Это тоже не сработало. Наконец я сходил к туалетному столику, и взял с него тонкую булавку. Я никогда не был уверен, зачем нужны были эти штуки, но сейчас дна из них пригодилась.

— Гах! — издал чрезвычайно неджентльменский звук Бенчли, и сел на кровати. Я быстро спрятал булавку, которую только что втыкал в его пятую точку. — Что со мной произошло? — спросил он, выглядя совсем сбитым с толку.

— Похоже, что ты упал в обморок, Бенчли. Как думаешь, может, ты в последнее время работал слишком усердно? Тебе не помешало бы больше отдыхать, — сказал я, изо всех сил стараясь выглядеть обеспокоенным его самочувствием, и мягко толкая его к двери.

— А что с кроватью, сэр? — спросил он.

— Да забудь о ней, — ответил я, — с ней утром разберутся горничные.

— Очень хорошо, сэр, — сказал он, и потрусил прочь по коридору, пока я смотрел ему вслед.

Дориан ткнул меня локтем:

— Если мы не пойдём сейчас, то ты пропустишь встречу гостей Герцога.

— О, точно! — сказал я, захлопнув дверь, и мы направились вниз.

Пока мы шли, он посмотрел на меня:

— Нам нужно будет позже поговорить об этом.

— Не забудь Пенни на эту встречу пригласить, — с сарказмом пробормотал я себе под нос.

— Что? Я тебя не расслышал, — сказал он.

— Ничего, просто сам с собой говорю, — отмахнулся я. Внутренне я действительно решил попытаться, и позаботиться, чтобы в будущем она больше участвовала в моей жизни. Произнесённая ею чуть раньше речь заставила меня почувствовать себя полным подонком. Всё это, конечно, предполагало, что она не сочла меня агентом тёмных богов. Когда я видел её в последний раз, она стремилась оказаться от меня как можно дальше.

В итоге я оказался стоящим на ступенях, которые вели в главную часть донжона, вместе с Герцогом и его семьёй. Лорд и Леди Торнбер тоже там были, что оставило меня в явно неуместном положении. Пока подъезжали экипажи, Герцогиня соизволила объяснить мою роль.

Она была женщиной с впечатляющей внешностью, несмотря на её уже немолодой возраст, и пока говорила, она накрыла мою ладонь своей:

— Пока гости будут выходить из экипажей, мы с Джеймсом будем приветствовать их по одному. Каждый стоящий здесь человек отведёт одного из гостей в парадный зал, и сопроводит их в солнечную комнату наверху, — объяснила она. На случай, если вы забыли, Джеймс — это её муж, Герцог, хотя я никогда не слышал, чтобы кто-то кроме неё называл его по имени. Солнечная комната была ярко освещённой гостиной наверху, рядом с покоями Герцога. — Мордэкай, ты сопроводишь Роуз[5] Хайтауэр.

— Да, ваша светлость.

— Ты помнишь, как нужно к ней обращаться? — спросила она. У Герцогини были некоторые черты, напоминавшие мне о моей собственной матери.

— Я должен называть её Леди Хайтауэр, — уверенно сказал я.

— Нет, Мордэкай. Леди Хайтауэр — это её мать, а к ней обращайся просто: Леди Роуз, — возразила она.

— Да, ваша светлость, Леди Роуз, — был мой послушный ответ. Я это знал, но нервничал.

К этому моменту подкатил первый экипаж, и из него стали выбираться пассажиры. Естественно, первым был Дэвон Трэмонт, сын Герцога Трэмонта. Герцог Трэмонта был единственным в королевстве дворянином, равным по статусу Герцогу Ланкастера — соответственно, его сын и наследник был равен по статусу Маркусу. В моём понимании это значило, что мне следует быть крайне вежливым. Герцог с женой тепло поприветствовали его, и Марк шагнул вперёд, чтобы сопроводить его наверх.

Отлично зная Марка, я сразу понял, что Дэвон ему не нравился.

— Дэвон, — слегка наклонил голову Марк в приветствии, — рад снова тебя видеть.

Что-то подсказало мне, что его истинные чувства были диаметрально противоположными, но он их скрывал так искусно, что я сомневаюсь, что кто-то другой смог бы это разглядеть.

— Маркус, рад встрече. Я вижу, ты в добром здравии… всё ещё, — ответил Дэвон. Лёгкая пауза перед словами «всё ещё» дала ясно понять, что он желал обратного. Я внимательно наблюдал за ним, пока они взбирались по ступеням. Он был среднего роста, с худым, атлетическим телосложением и светло-коричневыми волосами. Я чуть не ахнул, увидев молодого лорда. Вокруг него стояло странное свечение, почти пурпурная аура, и меня от чего-то в ней слегка мутило. Я никогда прежде ничего такого не встречал. На миг мы встретились взглядами, его глаза сузились, и я задумался о том, что же мог видеть он, поскольку во мне определённо не было ничего примечательного.

Этот момент миновал, и Дэвон продолжил подниматься по лестнице. Моё задумчивое состояние прервал следующий гость, Стивен Э́йрдэйл, сын Графа Эйрдэйла. Он был впечатляющим молодым человеком со светлыми волосами и серо-стальными глазами. Он был первым из гостей, равным мне по росту, и, возможно, даже выше. Ариадна, сестра Марка, предложила ему руку, и они вдвоём двинулись вверх по ступеням, любезно болтая. Мать хорошо её натаскала, и я видел, что однажды она станет матёрой светской львицей.

Следующим вышел Мастер Грэгори Пёрн, сын знаменитого Адмирала Пёрна. Как сын военного командира, он обладал невысоким положением в аристократических кругах, ведь его отец всё же был простолюдином. Тем не менее, могущественная тень его отца имела длинные руки, и ходили слухи, что в будущем Грэгори могут дать мелкий дворянский титул. Прежде чем мы продолжим, я вынужден признаться, что если я и кажусь сведущим в аристократии, то это отнюдь не благодаря какой-то моей личной осведомлённости. Маркус, при поддержке своей сестры, просветил меня насчёт наших прибывших после полудня гостей.

Мастера Пёрна увела прочь Леди Торнбер, которой, похоже, было весьма удобно вести видного молодого человека под руку. Она подмигнула мне, когда проходила мимо. Между тем её муж, Лорд Торнбер, вышел проводить Леди Эли́забэт Ма́лверн, дочь Графа[6] Малверна. Она была по-своему привлекательной, хотя я бы сказал, что у нос у неё длинноват, а от её зелёных глаз мне становилось не по себе. Она была также чрезмерно высокой, для женщины, наверное почти в пять футов и одиннадцать дюймов. Не то, чтобы это было чем-то плохим, но рост, такой же высокой, как у большинства мужчин, или выше, создаст ей сложности с поиском мужа, а поиски мужа будут для Леди Элизабэт весьма важны. Ходили слухи, что семья Малвернов испытывала финансовые трудности.

Однако у меня было мало времени на эти размышления, пришёл мой черёд. Леди Роуз вышла из экипажа, и тепло поприветствовала герцогскую чету, а потом повернулась ко мне. Я предложил свой локоть, как это делали другие, и она пропустила под ним свою облачённую в перчатку руку. Если честно, она была одной из самых прекрасных женщин, каких я только мог вспомнить, с длинными тёмными локонами и тёплыми голубыми глазами. Ну, она, может, и не была такой же красивой, как Пенни, фигура у неё точно была более тонкой, но в ней была определённая внушительность. Её отец, Лорд Хайтауэр, был номинальной главой королевской гвардии, и командующим гарнизона в Албамарле. По общему мнению, их фамилия пошла от высоких укреплений[7], которые их семья занимала в столице.

Мы осторожно взошли по ступеням. Я чувствовал себя неудобно, шагая рядом с такой грациозной леди, но изо всех сил старался это скрыть.

— Леди Роуз, я так понимаю, что это уже не первый ваш визит в Ланкастер? — сказал я. Вы никогда бы не догадались, что благодаря Ариадне у меня в кармане была спрятана шпаргалка со списком других подобных разговорных фраз. Сестра Марка была очень заботливой.

— О! Да, да, я уже бывала здесь дважды, когда мой отец приезжал для обсуждения дел с Герцогом, — ответила Леди Роуз. Она казалось чем-то отвлечённой, её глаза прочёсывали толпу, когда я задавал мой вопрос. На миг я задумался, кого она могла искать.

— Надеюсь, предыдущие визиты прошли приятно. Вы подружились с кем-то заметным, пока были здесь? — спросил я. Этого вопроса в моём списке одобренных тем не было, но я решил, что могу импровизировать.

Она осторожно глянула на меня, и я увидел скрывавшийся за её голубыми глазами острый ум.

— Конечно же подружилась. Я тогда была просто девочкой, но была весьма очарована юной Ариадной, — был её ответ. Её взгляд соскользнул с меня, и мне показалось, что её глаза загорелись на миг, когда она увидела стоявшего на посту у парадных дверей. Однако это мне могло и показаться, потому что буквально секунду спустя она снова перевела взгляд на меня: — Вы долго жили в Ланкастере, Мастер Элдридж? — спросила она.

Я чуть было не сказал «всю жизнь», но вовремя поймал себя:

— Недолго, но я часто бывал здесь прежде.

Она больше не смотрела прямо на меня, но ощущение было такое, будто она всё равно внимательно на меня взирает. Когда мы проходили через дверной проём, я мельком подмигнул Дориану, чтобы дать ему знать, что всё шло хорошо, но он, похоже, не заметил. Его внимание, похоже, было сосредоточено на моей спутнице. Это определённо распалило моё любопытство.

— Его светлость представил мне вас как учёного Мастера Элдриджа… могу ли я осведомиться, что вы изучаете? — осведомилась она. Мне показалось, что я разглядел в её вопросе слегка шутливые нотки. Что хуже, я молчал слишком долго, и она стала расспрашивать меня в ответ. Тут я определённо вступал в мутные воды.

— Математику, Леди Роуз, хотя боюсь, что термин «учёный» для меня слишком щедр. Я всё ещё чувствую себя новичком по сравнению с великими математиками старины, — заявил я. Видите, я могу быть весьма эрудированным, когда стараюсь.

— Вы не кажетесь достаточно старым, чтобы быть столь умудрённым, — заметила она.

— По правде говоря, я молод, миледи. И сей факт сослужил мне плохую службу. Я буду рад, когда наконец смогу продемонстрировать седину, как доказательство мудрости, — нашёлся я. Этой ремаркой я особо гордился — вполне возможно, что у меня был талант к пикировке.

— Вы не думаете, что нам следует почитать мудрость пожилых? — парировала она. Ай, ловко же она обернула это против меня.

— То было совсем не моё намерение. Я лишь предположил, что в вопросах математики седина не гарантирует мудрости, а молодость — отсутствие таковой, — сказал я, пытаясь вывернуться. Мы достигли солнечной комнаты, и я с облегчением подумал, что смогу сбежать. Я уже начал сомневаться в моей способности держаться на равных с Леди Роуз в поединке нашей беседы.

Я начал было откланиваться, но она попридержала мою руку:

— Мастер Элдридж, расслабьтесь. Мы только познакомились. Позвольте мне дать вам совет, — сказала она, и когда я опустил взгляд, взор её голубых глаз снова меня поймал: — Вы неплохо справились, для новичка. В будущем не давайте своему оппоненту так много времени, чтобы повернуть вопросы к темам, которых вы предпочли бы избежать.

— Оппоненту? — ляпнул я.

— Ш-ш, — тихо сказала она, и улыбнулась, сверкнув белыми зубами из-под розовых лепестков губ. — Не притворяйтесь таким удивлённым, вы заставите заволноваться ваших друзей, — закончила она, и помахала Маркусу. — В следующий раз не позволяйте своим глазам так легко выдавать ваши мысли.

Внезапно подошёл Лорд Торнбер, и она позволила легко сбежать:

— Было приятно познакомиться с вами, Мастер Элдридж, я надеюсь, что позже нам выдастся возможность ещё побеседовать, — сказала она, и повернулась, заговорив с Лордом Торнбером, и будто бы совершенно обо мне забыв.

Я ухватился за эту возможность, и начал пробираться на другой конец комнаты в поисках Марка. Его я нашёл говорящим со Стивеном Эйрдэйлом. Он увидел моё приближение, и извинился на минуту, чтобы отвести меня в сторону:

— Можешь оказать мне услугу, а? Дэвон прижал Ариадну там, в углу, и я уверен, что она была бы не прочь сделать перерыв, так что не мог бы ты отвлечь его на минутку? — попросил он. Я? Похоже, что мой друг не был в курсе моего статуса новичка в искусстве ведения беседы, по крайней мере — в этих кругах. Но я не мог оставить Ариадну без поддержки, она же, в конце концов, его сестра, хотя и была нам занозой в более юном возрасте.

Я направился обратно, и заметил Ариадну. Так и было — она глубоко погрузилась в разговор с Дэвоном. Я задержался, чтобы вспомнить правильное обращение — то есть я сверился со шпаргалкой, которую мне ранее дала Ариадна. Там было написано «Лорд Дэвон». Хотя он пока не был Герцогом Трэмонта, ему уже дали баронета. Поскольку «Трэмонт» могло означать Герцога Трэмонта, его отца, то обычно его звали по имени, а не по фамилии, и потому — Лорд Дэвон.

— Ариадна, — окликнул я её. Она с благодарностью взглянула на меня. Я повернулся к Дэвону: — Прошу простить моё вторжение, Лорд Дэвон, её светлость попросила меня найти её, чтобы помочь в некоторых приготовлениях.

— Конечно же, — ответил он с добродушной улыбкой. Несмотря на его дружелюбное отношение, окружавшая его аура меня тревожила. Я надеялся на то, что найденные нами книги помогут мне лучше понять эти вещи. — Я упустил ваше имя, когда мы прибыли… — сделал он паузу, превратив своё утверждение в явный вопрос.

— А, моя оплошность, мне следовало лично представиться: Мордэкай Элдридж, ваше благородие, — сказал я, и это в общем-то полностью исчерпало все темы, на которые я был готов говорить с будущим Герцогом Трэмонта.

— Мордэкай, какое необычное имя, вы родом из Лосайона? На слух имя иностранное, — заметил он. Чудесно. Я даже не знал ответа на этот вопрос, мой отец обнаружил имя вышитым на покрывале, в которое я был завёрнут.

— Если честно, то я тоже не уверен, откуда происходит это имя — моя мать любила иностранные романы, так что могла взять его в одной из своих книг. Однако я вырос недалеко от Ланкастера, поэтому в любом случае считаю себя истинным сыном Лосайона, — нашёлся я. Постоянная практика начала оттачивать мои навыки в искусстве отвлечённого разглагольствования. Мне в голову пришёл данный Леди Роуз совет, поэтому я попытался вернуть себе инициативу: — Моя жизнь, наверное, кажется очень скучной человеку, подобному вам, расскажите мне о вашей семье. У вас есть братья или сёстры?

Глаза Дэвона сузились на миг:

— Брат, Эрик, но мы потеряли его в несчастном случае, год назад, — сказал он. Есть у меня такой талант — поднимать неудобные темы.

— Прошу прощения, я не хотел напоминать вам о столь деликатной теме, — ответил я.

— Ничего, мы с ним никогда не ладили, и в его смерти тоже не было ничего деликатного. Напился, потерял сознание в ванной, и захлебнулся, — беспечно проговорил Дэвон, но я чувствовал, что он внимательно следит за моей реакцией.

— Кто-нибудь подозревал злой умысел? — спросил я.

Лицо Дэвона не дрогнуло, но пурпурного оттенка аура вокруг него вспыхнула на миг.

— Нет, в этом отношении не было причин для беспокойства. Эрика все любили, и нашедшая его девушка подтвердила тот факт, что он много пил перед принятием ванны, несколько других женщин в «заведении» подтвердили её рассказ.

— Заведении? — не понял я.

— Он умер в борделе, — ответил Лорд Девон. — А теперь прошу прощения, мне нужно заново наполнить мой бокал.

— Я с радостью сделаю это для вас, — сказал я, радуясь возможности заняться чем-то другим. Он передал мне свой бокал, и я стал искать того, у кого была бутылка. Когда я вернулся, то обнаружил, что Дэвон стоит рядом с Марком.

— Мы как раз обсуждали тебя, Мордэкай! — с энтузиазмом произнёс мой друг, но его глаза глядели предостерегающе.

— Да, Маркус рассказывал мне о том, что вы изучаете математику и философию, — добавил Дэвон.

— Я стараюсь, но боюсь, что всегда буду лишь скромным учёным, а не одним из первопроходцев на путях разума, — ответил я.

— А говорите вы как человек, которому могло бы подойти искусство поэзии. Скажите мне, что вы думаете о Рамануджане, и его работе над Зета-Функцией Римана, дома мне так редко удаётся поговорить на интересные темы, — сказал он. Аура вокруг него снова потемнела, что делало его улыбку зловещей.

— Я думаю, что сперва никто не воспринимал его всерьёз, но в этом он сам был виноват, — сказал я.

— Это как?

— Он представил свои идеи так, чтобы намеренно вызвать противоречия у остальных. Если бы он открыто говорил о своих методах, о том факте, что он изначально использовал Зета-функцию, чтобы прийти к своим выводам, то это вызвало бы гораздо меньше разногласий, — ответил я, почти ощущая разочарование Девона. Математику в качестве своего научного прикрытия я выбрал по очень веской причине. Она стала для меня чем-то вроде хобби, как результат моего обучения вместе с Марком. Родители мои, конечно, считали её бесполезной абстракцией, как считал и Марк, но меня этот предмет весьма радовал. Поэтому я много времени провёл, впитывая в библиотеке Герцога материалы, о которых большинство людей и слыхом не слыхивало.

— Возможно, разногласия — единственная причина, почему кто-то вообще ещё помнит о его вкладе в науку, возможно, это было необходимо для сохранения его работ, — парировал Дэвон.

— Уверен, он — не первый человек, скрывающий свои методы, — сказал я, начиная злиться, и поэтому, пожалуй, сделал на этой фразе слишком сильный акцент. — Он, несомненно, не будет и последним, но его двигавший им мотив сомнению не подлежит.

— Прошу объяснить, — сверкнул он зубами, напомнив мне о лисе.

— Он держал свои методы в тайне, чтобы пристыдить своих современников. Если они признавались, что не могут понять его работу, то это заставляло их выглядеть невежественными, а если возражали, что он неправ, то он раскрывал свою методологию, и выставлял их глупцами. В сущности, он был самовлюблённым ослом, — заявил я. Возможно, я слишком пылко говорил о своём предмете, и мог оскорбить Дэвона, но намерения такого у меня не было, по крайней мере — осознанного. Окружавший его пурпурного оттенка свет запульсировал.

— Прошу прощения, ваше благородие, я не хотел никого оскорбить, — добавил я.

— Ничего, — ответил он, хотя было ясно, что он был иного мнения, — вам эта тема очень небезразлична, это похвальное качество для учёного. Извините, но мне следует пообщаться с другими гостями, — откланялся он. Я с облегчением посмотрел ему вслед.

Марк шагнул ближе ко мне, и взял меня за локоть:

— Давай удалимся ненадолго, мне нужно подышать свежим воздухом, — сказал он, и отвёл меня на пустовавший в данный момент балкон. Там он тихо заговорил сквозь зубы: — Это что за хрень была?

— Я не уверен, что ты имеешь ввиду, — ответил я, небрежно отпивая вино из бокала.

— Если бы ты мог кого угодно в мире выбрать себе новым врагом, то этот человек был бы, наверное, самым худшим выбором, — сказал Марк, выглядя по-настоящему взволнованным. — Что ты ему сказал, что он так крепко в тебя вцепился? — спросил он, имея ввиду наш короткий разговор перед тем, как присоединился к нам.

— Ну, я таки наткнулся совершенно случайно на неудобную ему тему — спросил его о братьях или сёстрах, — быстро пересказал я историю о брате Дэвона, и о его смерти. — Но мне не показалось, что это его особо расстроило, — закончил я.

— Ничего хуже ты у него и спросить не мог. О смерти его старшего брата ходило много слухов. Многие подозревают, что к ней приложил руку сам Дэвон.

Я видел, в чём была проблема, но не понимал, при чём тут я:

— Но он ведь знает, что я не пытался намеренно его расстроить.

Марк вздохнул, проведя рукой по своим густым волосам:

— Ничего такого он не знает. Ты должен понять, как устроены люди вроде него. Позволь преподать тебе урок аристократии. Во-первых, он предполагает, что поскольку он — такая важная персона, все остальные должны знать о его делах почти так же хорошо, как и он сам. Во-вторых, если он правда имел какое-то отношение к смерти его брата, то он будет невероятно параноидален об этом. В-третьих, совершенно незнакомый человек подходит к нему, и начинает спрашивать о «плачевной» гибели его брата. Естественно, он посчитает, что ты либо пытаешься что-то ему этим сказать, либо поставить его в неудобное положение. В любом случае, он воспримет это как вызов.

— Ох, — находчиво ответил я. — Ну, к счастью, я живу здесь, а не в Трэмонте.

— Идиот, будто для таких, как он, это имеет значение, — разозлился мой друг.

— Что ты имеешь ввиду?

— Единственный человек, который может безопасно оскорблять одного из высших дворян — тот, кто равен или превышает их по рангу, например — мой отец, или кто-то из королевской семьи, — как ребёнку объяснил он мне.

— К счастью, мой лучший друг равен ему по рангу, — улыбнулся я, думая, что это немного улучшит его настроение.

— Это лишь ухудшает положение — смотри, — он взглянул мне через плечо. Обернувшись, чтобы небрежно пройтись взглядом по комнате, я увидел, что Дэвон смотрит в нашу сторону, и он поднял свой стакан и кивнул мне, будто приветствуя.

— Так что это значит? — спросил я.

— Он уже уловил, что мы — друзья, и он, вероятно, думает, что это я отправил тебя задавать вопросы о его брате. Раньше мы с ним были в дружеских отношениях, но теперь он отметит меня как своего врага. Тебя это не защищает, тебя это ставит под удар, Морт.

— Не уверен, что понимаю, — сказал я.

— Он не может ударить по мне напрямую, так что очевидными целями для его возмездия станут мои союзники, особенно — те, у кого мало собственных ресурсов, — сказал Марк, пристально глядя на меня, и я наконец понял, что именно он пытался мне объяснить.

— Но я его даже не знаю! Я определённо никогда не собирался делать его моим врагом, — воскликнул я. Как всё могло обернуться так ужасно скверно?

— В этих кругах намерения не имеют значения, — угрюмо ответил Марк.

— Так что же мне делать? — забеспокоился я, как и подобало в этой ситуации.

— Если возможно — избегай его, и молись, чтобы он остался недостаточно осведомлённым о твоей семье и друзьях. Давай возвращаться внутрь, мы лишь вызываем в нём ещё больше подозрений, болтая тут сами по себе, — сказал Марк, и зашёл обратно внутрь. Я вскоре последовал за ним, и самостоятельно двинулся по помещению.

В итоге я попался в разговор со Стивеном Эйрдэйлом, бывшим достаточно эгоцентричным, чтобы не задавать мне никаких вопросов обо мне самом. Однако я быстро заскучал, поскольку не имел никакого интереса к торговле специями, или к тому, сколько он заработал денег, инвестируя в эту торговлю. Я уже собирался откланяться для визита в уборную, когда увидел, как в гостиную вошла Пенни, неся поднос с закусками. Она встретилась со мной взглядом, и неловко отвела глаза.

К уборным я шёл с тяжёлым ощущением в животе. За один короткий день я сумел стать политической обузой для моего лучшего друга, а также убедил другого моего друга в том, что нахожусь в союзе с тёмными силами. По крайней мере, я пока не доставил никаких неприятностей Дориану, но замечания Марка заставили меня беспокоиться о том, что он станет ещё одной целью для Дэвона, если тот узнает о нашей дружбе.

Остаток дня медленно миновал, и я наконец сумел удалиться в мою комнату, не устроив больше никаких неприятностей. Я попытался вздремнуть, поскольку предшествовавшее социальное маневрирование утомило меня, но сон ко мне не шёл. Вместо этого я провёл время, упражняясь в изученных мною мелочах. Через некоторое время я довольно неплохо овладел контролем над количеством создаваемого мною света. Я начал приноравливаться к течению эйсара, создавая световой шар. «Эйсар», как я выяснил, было правильным именем силы, которую маги использовали для создания магических эффектов.

Удобных субъектов для упражнения в сонном заклинании у меня не было, и после ястреба я стал осторожнее, поскольку всё ещё чувствовал себя немного виноватым. Ту, третью книгу я решил взять сразу же после ужина. Я не мог продвинуться в журнале Вестриуса дальше, не улучшив своё понимание лайсианского языка.

Наконец Бенчли явился с сообщением о том, что пришло время ужинать. Судя по всему, Пенни договорилась о том, чтобы он мне прислуживал, во избежание дальнейших сложностей. Каким бы тёмным ни было моё настроение, я не мог её винить. Я не чувствовал себя готовым к дальнейшим политическим интригам, поэтому взмолился о пощаде, сославшись на внезапное недомогание. Бенчли был камердинером уже много лет, и мгновенно меня понял:

— Больше ни слова, сэр, я принесу ваши извинения вместо вас, — сказал он, и незамедлительно удалился.

Часом позже мои мысли прервал стук в дверь, и на миг у меня появилась надежда, что может быть Пенни простила меня за то, что я её напугал. Открыв дверь, я обнаружил снаружи Дориана, несущего поднос с едой.

— Я подумал, что ты, наверное, голоден, — сказал он.

Увидев свежий хлеб и сыр, я вспомнил, что пропустил завтрак. У меня заурчало в животе.

— Входи, Дориан, друг мне сейчас не помешает, — сказал я, отложив свою депрессию в сторону, и налепил для него на лицо свою самую широкую улыбку.

Я съел всё, что он принёс, и вскоре обнаружил, что собираю крошки с тарелки. Теперь, когда мой живот относительно успокоился, я почувствовал себя более способным к разговорам, поэтому некоторые время провёл, описывая Дориану мои невзгоды. Он был подобающим образом впечатлён глубинами моей глупости:

— Да, ты уж точно не останавливаешься на полпути, Морт, — заметил он.

Я вынужден был согласиться.

— По крайней мере, тебе выпало отвести Леди Роуз в гостиную, — сказал он. У моего друга всегда всё было написано на лице.

— Окей, выкладывай, я же видел, как ты смотрел на неё, когда мы вошли. Ты как-то с ней знаком?

Он выглядел смущённым:

— Ты помнишь, как меня на год отослали на воспитание? — начал Дориан. Это была обычная практика для дворянских сыновей и дочерей — пожить год или два в поместье другого лорда. Это помогало им больше узнать о том, как управлять королевством, давало им более широкий жизненный опыт в мире, и создавало связи с другими членами правящего класса.

— Помню, где-то в Албамарле, так ведь? — ответил я, а потом вспомнил, что дом Хайтауэров был в столице. — О-о-о-о, — ясно выразился я. У меня замечательный словарный запас, когда я стараюсь. Наконец мне в голову пришло чёткое предложение: — Ты влюбился в неё, а?

— В общем — да, — ответил он. — Но мы особо не разговаривали, так что я сомневаюсь, что она вообще меня помнит.

— Тут ты, возможно, ошибаешься, — сказал я, вспомнив о том, как она ранее бросала на него взгляд, но больше ничего не сказал об этом. Мы ещё поговорили, а потом он ушёл. Но никому из нас не пришло в голову никаких подходящих мыслей насчёт моих неприятностей с Дэвоном Трэмонтом.

Когда он ушёл, я направился в библиотеку, чтобы забрать третью книгу, «Лайсианскую Грамматику».

Глава 6

Реже всего те, что рождаются с высоким испусканием и высокой ёмкостью. Не известно, с\сколько именно их рождается, вероятно — не более одного из тысячи, и немногие из них доживают до зрелого возраста. Причина этого в том, что их таланты чрезвычайно опасны, причём для них самих — в наибольшей степени. Хорошей аналогией для этого будет ребёнок, которому дали бритву или другой опасный предмет — он вероятнее всего повредит себе, нежели научится правильно ею пользоваться. Те немногие, что доживают до зрелого возраста, обнаруживают себя в одиночестве, почти без наставления в надлежащем использовании их дара, если только им не выпала удача быть найденными кем-то знающим. Из-за этих прискорбных фактов истинно талантливые маги, или волшебники, как их часто называют, весьма редки, и обычно живут в одиночестве, за исключением некоторых очень густонаселённых городов.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Когда Пенелопа Купер шла по коридору, время было уже позднее. Она слишком задержалась на работе, и устала. Она могла думать лишь о том, как добраться до своей комнаты и найти там весьма заслуженный отдых. Так получилось, что она прошла через тот коридор, который вёл в библиотеку. Если бы она прошла лишь пяти минутами ранее, она встретила бы Мордэкая, и всё могло бы сложиться совсем по-другому.

А так она была одна в коридоре, погружённая в свои мысли. Она чувствовала себя виноватой за своё прежнее поведение. Она знала, что Морт не хотел её пугать, но она была совершенно не готова, когда тот люто яркий шар света ослепил её в его комнате. Когда он сказал ей закрыть шторы и сесть на кровать рядом с ним, она не этого ожидала. По правде говоря, она не была уверена, как бы отреагировала, если бы он стал с ней заигрывать, поскольку у неё было гораздо меньше опыта с мужчинами, чем он, похоже, полагал.

Опустившаяся тьма, за которой последовало внезапное появление Маркуса, совершенно выбили её из колеи, и заставили впасть в панику. Собственная реакция устыдила её, и она не знала, как ответить ему, когда он позже посмотрел на неё в солнечной комнате, из-за чего она почувствовала себя ещё хуже.

Из задумчивости её вывел звук двери, открывшейся, когда она проходила мимо.

— Мисс, не могли бы вы помочь мне на минутку? — сказал Лорд Дэвон, стоя в дверном проёме с расстроенным и тревожным. Замечательно, она и так уже вымоталась, а теперь похоже, что её сон откладывается ещё больше.

— Непременно, ваше благородие, чем я могу служить? — ответила она своим самым милым тоном. Она гордилась своей работой, и не могла позволить чему-то вроде усталости испортить её труд.

— Вы убирали в моей комнате ранее? После того, как были доставлены мои вещи? — спросил он.

— Нет, ваше благородие, я убрала и проветрила все комнаты этим утром, до того, как приехали вы с остальными гостями, — ответила Пенни. Она надеялась, что он не вёл разговор к наглой жалобе на то, что подушки или простыни не были достаточно свежими.

— Тогда, возможно, вы сможете мне помочь — я, кажется, что-то потерял, не могли бы вы пособить мне в поисках? — отозвался тот. Вопреки его репутации среди обслуги замка, он казался чрезвычайно вежливым.

— Мне правда не следует входить в ваши покои в такое время, сэр, — ответила она. Он казался довольно безобидным, но девушке её возраста такие слухи могут разрушить жизнь.

— Я понимаю. Я оставлю дверь открытой, если вам так лучше. Просто я потерял ожерелье, и не нахожу себе места, пытаясь его найти — видите ли, это фамильная драгоценность, — сказал Трэмонт. Он повернулся к ней спиной, и зашёл обратно в комнату, оставив дверь открытой.

Вздохнув про себя, она последовала за ним. Он начал обшаривать ящики туалетного столика.

— Не могли бы вы проверить для меня шкаф? Там темно, а я не очень хорошо вижу, — сказал Трэмонт. Она только успела открыть шкаф и нагнуться, чтобы заглянуть внутрь, когда услышала, как дверь захлопнулась, а потом ключ повернулся в замке.

Она резко обернулась. Дэвон как раз засовывал ключ себе в карман. При виде его лица по её позвоночнику пробежала холодная дрожь. Она уже слышала прежде рассказы о горничных, которыми злоупотребляли молодые лорды, но такие вещи никогда не случались в стенах Замка Ланкастер. Репутация Герцога была такова, что никто прежде не осмеливался так оскорблять его гостеприимство.

— Сэр, если вы думаете меня обесчестить, я закричу. Герцог не потерпит такого отношения к своей челяди, — сказала она, пытаясь держать голос ровным, но всё же чувствовала, как в ней растёт паника. Дэвон был тяжелее её как минимум на пятьдесят футов, и хотя она сама была не робкого десятка, она почти не сомневалась, что он мог её одолеть. Её взгляд бешено забегал по комнате в поисках чего-нибудь, что сгодилось бы в качестве оружия, чтобы не дать ему приблизиться. Ей пришло в голову, что если она ранит дворянина, то в худшем случае её приговорят к смерти, а в лучшем — побьют и прогонят.

Он тихо засмеялся:

— Давай. Кричи, если хочешь. Кто поверит твоему слову против моего? Я застал тебя роющейся в моём имуществе, когда вернулся в мою комнату, — сказал он, и небрежно протянул руку, смахнув шкатулку драгоценностей с туалетного столика. По полу рассыпались кольца с драгоценными камнями, которые стоили больше, чем все деньги, что она заработала за всю жизнь. — Похоже, что ты дёрнулась от испуга, когда я застал тебя.

Безысходность тёмной волной накатила на Пенни. Теперь ей уже было не сбежать, она мгновенно поняла, что её жизнь кончена, её мечты перечеркнул этот напыщенный, избалованный дворянчик. От этой мысли она разозлилась, и решила всё равно закричать. Если уж её втопчут в грязь, то она позаботится, чтобы как можно больше грязи заляпало ублюдка, который сделал это возможным. Она глубоко вдохнула.

— Расслабься. Я не собираюсь делать тебе больно, дорогая моя, или лишать тебя девственности, если ты этого боишься. Я просто хочу ответы на несколько вопросов, — говорил он, успокаивающе улыбаясь ей.

— Какие вопросы? — спросила она, на миг в неё зажглась надежда, и ей стало стыдно за то, как легко ему удалось ею манипулировать.

— Расскажи мне о своём друге, Мастере Элдридже, — потребовал он. Это совершенно сбило её с толку. «Почему он интересуется Мортом?» — подумала она про себя. Насколько она знала, Мордэкай должен был быть совершенно вне круга интересов людей вроде Дэвона Трэмонта.

— Прошу прощения, сэр, но я совсем его не знаю, он лишь недавно прибыл сюда, и… — начала она, но Дэвон шагнул вперёд. Она замолчала. Он теперь стоял лишь в нескольких дюймах от неё.

— Как тебя зовут, девушка?

— Пенелопа, сэр, но люди здесь зовут меня Пенни, — пролепетала она. Ей не понравилось, как раболепно прозвучали эти слова.

— Что ж, Пенелопа, известная как Пенни, позволь мне кое-что тебе объяснить. Ты слушаешь? — сказал он по-прежнему спокойным голосом, но теперь она слышала, как его дыхание стало более хриплым. Она не доверяла сейчас своему голосу, но сумела кивнуть. Если вы когда-нибудь сталкивались с большим диким зверем в детстве, то сможете понять, как она себя чувствовала. Угроза исходила от него волнами.

— Я совершенно ненавижу, когда мне лгут, Пенни. Ненавижу. И я думаю, что сейчас ты мне лжёшь. Я знаю, потому что я видел, как ты на него сегодня смотрела, — продолжил он. Сердце Пенни билось так быстро, что ей казалось, что оно вырвется у неё из груди. — Ты считаешь меня глупцом, Пенни? — спросил Дэвон. Она не подняла головы, чтобы не встречаться с ним взглядом, но он на это был не согласен. — Посмотри на меня, Пенни, — настоял он, поднимая ей подбородок. Крупные слёзы показались у неё на глазах, и потекли по щекам, предавая ему её страх.

— Ты знаешь Мастера Элдриджа?

— Я же сказала вам, сэр, не знаю. Я лишь наблюдала за ним потому, что он казался красивы… — её голова дёрнулась назад от хлёсткой пощёчины — достаточно сильной, чтобы причинить ей адскую боль, но и достаточно мягкой, чтобы не оставить ссадины. Что-то надломилось, и её страх превратился в ярость, она подняла руку, чтобы ударить его в ответ. Она была так разгневана, что если бы попала, то он уж точно бы заработал синяк. Однако Дэвон был готов, сильный и быстрый, он поймал её запястье, и внезапно вывернул ей руку, развернув её, удерживая руку у неё за спиной. Ей казалось, что её рука вот-вот сломается, когда он надавил. Теперь, когда она была беззащитна, он вдавил ей лицо в матрас.

— А вот теперь ты начинаешь меня бесить. Тебе же хуже, Пенни. Я хотел ограничиться милой, дружеской беседой, но ты, похоже, просто не хочешь сотрудничать, — сказал он. Дэвон лежал на ней, придавливая её своим весом, и, что хуже, она ощутила вызывающий у неё беспокойство бугор позади себя. Его голос звучал у её уха хрипло и сухо, когда он продолжил: — Ничто так не возбуждает меня, как девушка с пламенным характером. Я научился ломать девчонок вроде тебя. Прямо как с молодой кобылой, иногда нужно их крепко пришпорить, чтобы приучить их к удилам и узде. Уверен, твой муж однажды меня поблагодарит, — говорил он, при этом его рука забралась ей под юбку, неумолимо двигаясь вверх по её ноге.

Отчаяние на миг лишило её рассудка:

— Нет, постойте, подождите, я скажу. Пожалуйста, остановитесь! Он — сын кузнеца. Он совсем не важный, пожалуйста, вы не можете так делать! — заплакала она, её голос был пропитан страхом. Его рука достигла верхней части её бедра, и, ощущая касание его пальцев, она потеряла контроль. Из её горла вырвался первобытный крик ярости и страха, стремящийся воспрепятствовать происходившей с ней несправедливости.

Звук был настолько сильным, что на миг Дэвон отпрянул, шокированный громкостью крика исходившего из настолько молодой женщины. «Грэта́к», — рявкнул он повелительным тоном, и её крик внезапно оборвался, каждая мышца в её теле застыла на месте. Дэвон отпустил её руку, и перевернул её на кровати, чтобы увидеть её лицо.

— А ты и впрямь особенная, не так ли, дорогуша? Не думаю, что я когда-либо слышал, чтобы девушка кричала так громко, как ты, — улыбнулся он ей. — Но ты ведь сейчас и не будешь больше девушкой, так ведь? — говорил он, глядя на неё сверху вниз с разливающимся на лице удовольствием. Он протянул руку, и начал спокойно пытаться распустить завязки её лифа, что вскоре оказалось довольно трудным. Схватив её за ворот, он разорвал его в стороны, открыв её груди.

Пенни не могла дышать — её лёгкие были парализованы так же надёжно, как и остальные её мышцы. Единственное движение, которое ей осталось — её глаза, которые дико вращались, пока она искала способ сбежать. Её голова пульсировала в такт с её сердцем, пока она боролась, чтобы вдохнуть. Дэвон склонился, и медленно лизнул её лицо, оставив на её шее и губах слюнявый след.

— Не думаю, что когда-либо видел такой милый пурпурный оттенок, — сказал он с насмешкой. — Ке́лтис, — произнёс он, и коснулся её горла, прежде чем провести рукой вниз, чтобы грубо ущипнуть её сосок. Её горло раскрылось, и она внезапно смогла вдохнуть. Она втянула воздух в свои лёгкие, воздух входил в неё крупными, тяжёлыми всхлипами. Она приготовилась снова закричать, но он приложил палец к её губам, предостерегая её. Страх заставил Пенни остановиться.

— Ну же, давай будем хорошей девочкой. Если ещё раз закричишь, я могу и не позволить тебе вдохнуть в следующий раз. К тому же, разве не лучше, когда ты в этом соучаствуешь? Знание о том, что ты могла закричать, но промолчала? Иногда требуется что-то подобное, чтобы научить кого-то тому, насколько важна жизнь, и это определённо стоит больше твоей девственности, — плотоядно ухмыльнулся он, потянув её юбку вверх, выставляя на свет её наготу.

Пенни закрыла глаза, она больше не могла смотреть на ужасную реальность происходившего. А потом её затопило благословенное беспамятство, и она потеряла сознание.

Глава 7

Искусное использование эйсара волшебником опирается на последнюю из трёх важных характеристик, которая называется просто «контроль». Из трёх атрибутов этот — единственный, который может значительно меняться с практикой или обучением. Маги, пережившие созревание, в целом учатся направлять свой эйсар с помощью какого-нибудь метода символизма и ритуала, обычно с применением одного или нескольких мёртвых языков. Хотя эйсар может быть использовал без языка или символов, как часто делают молодые маги, делать так довольно опасно. Волшебники учатся использовать язык или систему ритуалов для того, чтобы управлять не только тем, «как» высвобождается их сила, но и «когда». Необученный маг, чья сила лежит исключительно в его мыслях, действительно опасен, поскольку его сила может пробудиться в любой момент, придав его непрошеным мыслям смертоносное могущество.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

До библиотеки я добрался, не встретив никого в коридорах, к моего облегчению. После того дня, какой у меня был, мне правда не хотелось никого видеть. Оказавшись внутри, я забрал книгу, и взвесил её в руках. Это был впечатляющий том весом в несколько фунтов, покрытый загадочными словами и символами, светившимися для моего взора. Уже успев прочесть солидную часть журнала Вестриуса, я испытывал уверенность в том, что остаток его будет гораздо проще понять благодаря этой книге. Владение лайсианским языком было буквально самым важным знанием, какое я мог обрести, поскольку оно было средством для управления моими зарождающимися способностями.

Почувствовав себя немного лучше, я засунул книгу подмышку, и направился обратно к своей комнате. Моя жизнь, может, и стала беспорядочной в большинстве отношений, но вот это, по крайней мере, была задача, которую я мог решить путём честного приложения усилий. Погружённый в собственные мысли, я едва заметил голоса, которые шли от одной из комнат вдоль коридора. Я шёл дальше, гадая, до какого часа я смогу не спать, занимаясь учёбой, и всё ещё встать утром в надлежащее время, когда мои размышления прорезал пронзительный крик. Такой звук никогда не забудешь. Первозданное выражения страха и ужаса — такой крик, который иногда воображаешь, но надеешься никогда не услышать. Такой звук, который кто-то может издать в смертельном падении. Он прекратился внезапно, отрезанный до своего завершения.

Я беспокойно огляделся, не будучи уверен в том, откуда звук доносился. Книга отвлекала меня, поэтому я прислонил её к стене, чтобы освободить руки, и прошёл обратно в направлении, откуда пришёл. Вот. Мне был слышен чей-то голос из-за двери. Я проверил двери по обе стороны, прежде чем нашёл нужную, и когда прислонился к ней, мне показалось, что я услышал голос Дэвона, спокойно с кем-то говорившего. В тот момент я чуть было не пошёл дальше, ведь человек, издавший такой крик, от которого сворачивается кровь, не мог быть внутри, только не с говорящим настолько спокойно Дэвоном.

Я оторвал голову от двери, и ощутил внезапный выброс силы. Моя практика за последние несколько дней достаточно хорошо познакомила меня с этим ощущением. Это удержало моё внимание. Я плотно приложил ухо к двери, силясь расслышать его голос сквозь толстую древесину. От наконец донёсшихся до меня слов кровь застыла у меня в венах: «Иногда требуется что-то подобное, чтобы научить кого-то тому, насколько важна жизнь, и это определённо стоит больше твоей девственности». Я не мог быть уверен, с кем говорил Дэвон, но было ясно, что кто бы это ни был, этот человек был в ужасной беде.

Не будучи уверенным в том, что делать, я глубоко вдохнул, и воспользовался единственным известным мне заклинанием, которое могло помочь: «Шибал», — тихо произнёс я, вкладывая как можно больше силы, направляя мою волю за дверь. Я снова прислушался, я не был уверен, но мне показалось, что я услышал, как кто-то сполз на пол, и Дэвон больше не говорил. Удовлетворившись, я попробовал ручку двери.

Дверь, конечно, была заперта. Я не знал ничего, что помогло бы мне миновать запертые двери, и двери в Замке Ланкастер были так прочно сделаны, что выбить их смогли бы лишь два человека с тараном. Я уставился на дверь, злясь на собственное невежество — несомненно, имей я образование получше, обойти замок было бы легко. Мысли о состоянии, в котором наверное была бедная девушка, придали моей злости срочность. Положив ладонь на дверь, я закрыл глаза, и склонил голову. Я глубоко вдохнул, и потянул свою силу вверх, наполняя свои лёгкие, втягивая ещё больше, пока я не ощутил, что это вот-вот станет гонкой за то, что взорвётся ранее — мой разум или моя грудь. Я никогда прежде не пытался делать что-то подобное, но знал, что без надлежащих слов это потребует уйму силы. Затем я начал медленно выдыхать, наращивая давление в моей ладони, которую я прижимал к двери. По мере того, как воздух выходил из моей груди, я стал ощущать, как дверь начала поддаваться, и выдохнул остаток воздуха в лёгких взрывным напором. Результатом стал взрыв древесины и деревянных осколков, когда дверь дезинтегрировалась, во все стороны полетели щепки.

Открывшаяся мне картина до сих пор является мне в кошмарах. Сползший на пол Дэвон лежал на противоположной стороне кровати, но я не уделил ему ни капли внимания. Меня приковала к месту лежавшая на кровати фигура. Это была Пенни, её длинные тёмные волосы выбились из узла, в котором она их обычно держала, когда работала, и рассыпались вокруг её головы тёмными завитками. Её форма была разорвана от шеи до живота, открывая её тело, которое я раньше воображал, но никогда не надеялся увидеть. Юбка её была задрана до бёдер, а ноги были разведены в стороны, одна из них была неудобным образом сложена под ней, а вторая — вытянута, касаясь стопой пола. Она выглядела мёртвой. Из её правого бедра торчала длинная щепка, кровь капала на льняные простыни. Если бы я мог описать заполнившую меня в тот момент эмоцию, то я описал бы, но у меня не было слов — весь мир побелел, будто из него высосали все цвета, оставив ужас абсолютного белого и чёрных контрастов.

Я онемел от ужаса и шока, но в то же время наполнился холодной, бессердечной яростью. Подойдя к нему, я нагнулся, и вытащил кинжал с уже частично расстёгнутого пояса Дэвона Трэмонта. Судя по всему, у него не было времени довести своё преступление до конца. Это едва ли имело значение, Пенни была мертва. Её девственность, или отсутствие таковой, не вернёт её к жизни, не позволит её вновь улыбнуться мне. Я встал на колени рядом с кроватью, и хотя я не могу вспомнить никаких чувство кроме холодного онемения, по по моему лицу потекли слёзы.

Я осторожно расположил кинжал прямо над всё ещё бьющимся сердцем ублюдка, осторожно, чтобы не уколоть его кончиком, иначе он проснётся до того, как я вгоню в него лезвие. Так я и держал его в течение какого-то безвременного промежутка времени. Я волновался лишь о том, что такая смерть была слишком чистой, лучше, чем он заслуживал. Только это недолгое колебание и спасло ему жизнь.

Ход моих мыслей нарушил внезапный звук, неуместный звук, слишком невероятный, чтобы быть здесь. Пенни храпела. Если бы это был тихий храп, я мог бы его пропустить, но ничего деликатного в нём не было, это была глубокая, гудящая вибрация. Так может храпеть толстый фермер, перебравший эля и вырубившийся у себя на кровати. Этот звук вывел меня из тёмного места, заменившего мне сердце, и, что невероятно, я засмеялся.

Это был ужасный смех, если уж на то пошло — когда он начался, это был ужасающий звук — жалкий и нечленораздельный, такой смех, который заставляет горожан закрывать ставни на окнах и запирать двери. Но по мере того, как он тянулся, мой живот расслабился, и я стал смеяться более естественным образом, глубоким, утробным смехом, перемежаемым судорожными вдохами, когда я пытался отдышаться. Наконец смех перешёл в слёзы, и я тихо плакал, пока не взял себя в руки.

Встав с пола, я начал думать. Я осторожно вытащил щепку из ноги Пенни, из-за чего рана снова закровоточила. Я наблюдал за её лицом, чтобы посмотреть, не проснётся ли она, но я вложил много силы в заклинание, и она даже почти не пошевелилась. Нагнувшись, я отсёк от простыни длинную полосу, и перевязал ею рану Пенни. Затем я выпрямился, и оглядел комнату.

Она была в беспорядке, мягко выражаясь. По полу были разбросаны драгоценности вперемешку с дубовыми щепками. Простыни были испачканы в месте, где на них стекала кровь Пенни, и два человека спали в различной степени раздетости. Это было слишком много, чтобы разобраться сразу, поэтому я начал с главного. Нагнувшись, я запустил руки под Пенелопу, одну — под её плечи, а другую — под её колени. Из этого положения было не очень удобно вставать, и на миг я покачнулся, чуть не наступив Дэвону на голову. «Ах, как было бы жалко испортить эти прекрасные черты», — с сарказмом подумал я. Но я не мог рисковать разбудить его. Пенни не была худышкой, она была ростом почти с меня, и тяжёлая работа в избытке снабдила её мышцами, но в моих руках она весила не больше пёрышка. Адреналин, полагаю, но я об этом не задумывался.

Я вышел в коридор, и дошёл до моей комнаты так быстро, как только мог. Её комната была бы лучше, но я понятия не имел, где она была расположена. Я мягко опустил её на мою кровать, задержавшись, чтобы накрыть её одеялом. Я вернулся в коридор, и забрал книгу там, где я и оставил её прислонённой к стене, и вернулся обратно, чтобы отнести её в безопасность моей комнаты, к двум остальным. Каждая ходка заняла несколько минут, и я постоянно беспокоился о том, что я могу встретиться с кем-то в коридорах. Время было после полуночи, и мне повезло — коридоры пустовали. Передо мной всё ещё стояло несколько проблем.

Мне нужна была помощь, и в этот час я мог довериться лишь одному человеку. Пятнадцать минут спустя я стоял у двери хозяйства Торнберов. Лорд Торнбер был сенешалем Замка Ланкастер, и его семья, соответственно, жила внутри больших укреплений рядом с парадными воротами. Ночной воздух был влажным, и заморосил лёгкий дождь, так что я был немного промокшим, когда добрался до их двери, что отлично соответствовало моему настроению. Дверь мне открыл сонный слуга, мужчина, которого я знал по моему предыдущему проживанию с семьёй Торнберов. Не уверен, была ли у него фамилия, поскольку все обращались к нему лишь как к «Рэ́ми».

— Морт, что, во имя всех богов, ты тут делаешь в такой час? — тихо сказал он, чтобы не разбудить всю семью.

— Рэми, я знаю, это кажется странным, но я хочу, чтобы ты разбудил для меня Дориана — тихо, если можешь; мне нужно с ним поговорить, — сказал я, пытаясь вложить в свой голос как можно больше искренности.

— Ладно, ладно, посмотрю… — он развернулся, и сразу же врезался в дверной косяк. — Проклятье! — тихо выругался он. — Всем плевать, если Рэми не выспался, так ведь? Да, конечно плевать, Рэми же не нужно спать, верно? — бормотал он себе под нос, тяжело заходя обратно в покои семьи Торнберов.

Мне пришлось взволнованно подождать несколько минут, прежде чем у двери появился Дориан.

— Морт, я не хочу быть грубым, но сейчас очень поздно… — начал он. А потом он увидел моё лицо. Что-то, наверное, выдало ему моё отчаяние. — Постой, дай мне взять мой плащ.

Вскоре мы спешили обратно через двор к собственно замку. Мне следует упомянуть, что Дориан — один из тех редких индивидуумов, что спят с длинным вязаным колпаком на голове. В спешке он забыл его снять, и у меня не хватало духу напомнить ему об этом. Некоторые вещи лучше оставлять недосказанными, и мне той тёмной ночью нужно было всё веселье, какое я мог найти.

На ходу я объяснил ему случившееся, но я не думаю, что он это до конца осознал, пока не увидел спящую в моей кровати Пенни. Закрытая одеялом, она скорее похожа была на лежащего ангела.

— Ты знаешь, где находится её комната? Мне нужно вернуть её туда, пока она не проснулась, — сказал я ему.

— Конечно, но я сомневаюсь, что мы сможем занести её туда, не перебудив остальных горничных, — ответил он.

— Предоставь это мне, — сказал я, подходя к кровати, и приготовившись снова поднять Пенни.

— Хочешь, я её понесу? — спросил он. На миг я задумался над его предложением, но что-то внутри меня огрызнулось при мысли о том, что её коснётся кто-то другой. Что-то сломалось во мне, когда я нашёл её в той комнате, а я ещё даже не знал, что мне пора оплакивать мою потерянную невинность.

— Нет, нет, я её удержу. Если можно, просто помогай с дверями и иди впереди, — сказал я, откидывая в сторону одеяло, и поднял её с кровати. В этот раз я ощутил нагрузку на спину — утомление и отсутствие сна начали брать своё.

Воздух с шипением прошёл сквозь зубы Дориана, когда он резко вдохнул, увидев, в каком она была состоянии. Порванное платье, кровь — я его не винил. Я испытывал примерно те же чувства. Подняв её на руки, я посмотрел ему в глаза. В нём зародился гнев, и я задумался, что он может сделать, когда я уложу её в безопасность её кровати.

— Кто сделал это, Мордэкай? — спросил он наполненным тёмным умыслом голосом.

— Не сейчас, Дориан, нам нужно сначала позаботиться о Пенни.

Я молился о том, чтобы он держал себя в руках.

— Я сказал: кто это сделал, Мордэкай!

Он был не в настроении ждать.

— Послушай, Дориан, — начал я, но он меня перебил:

— Нет, ты послушай! Я хочу знать, кто это сделал, и я хочу знать сейчас же! — заорал он.

— Проклятье! — заорал я в ответ, — Заткнись, блядь, и подумай секунду! — по-моему в первый раз в жизни повысил я на него голос. Он ошарашенно закрыл рот, и я продолжил: — Как думаешь, что случится с Пенни, если кто-то увидит её в таком виде? Её жизнь будет разрушена! Её отец почти без денег, у неё нет приданого — она никогда не сможет выйти замуж. Никто её не возьмёт! Была она «порчена» или нет, не будет иметь значения, когда пойдут слухи, — сказал я, сделал глубокий вдох, и успокоился. Взглянув на Дориана, я увидел, что он всё ещё слушает.

— А теперь ты поможешь мне донести её до её комнаты, или мне придётся делать это в одиночку? — сказал я, направившись к двери. Дориан оказался рядом с ней раньше меня, и открыл её.

Он провёл меня по нескольким лестничным пролётам к самому нижнему этажу донжона; он всё время шёл впереди, проверяя каждый дверной проём, чтобы увидеть, если кто-то ещё не спал. Мы без происшествий добрались до комнаты горничных, но когда он открыл дверь, кто-то зашевелился. Было довольно темно, но нервный женский голос произнёс:

— Кто здесь?

Дориан быстро отпрянул от входа, а я не терял времени.

«Шибал». Я вложил в заклинание столько силы, сколько мог, не трудясь фокусироваться на каком-то одном направлении. Я снова заметил, что Дориана это совершенно не побеспокоило. Мне правда нужно будет заняться этим однажды, но сейчас было не то время. Я зашёл внутрь, и огляделся.

Было слишком темно, чтобы видеть, поэтому Дориан зажёг лампу после того, как я заверил его, что никто из жильцов не проснётся в ближайшее время. В комнате было пять маленьких кроватей, на всех кроме одной лежали спящие женщины. Дориан отодвинул одеяло, а я осторожно положил её на кровать. Затем я начал трудный процесс избавления её от одежды.

— Что ты делаешь? — прошипел мне Дориан.

— Отвернись, если тебя это беспокоит, мне нужно избавиться от улик. А вообще, всё равно отвернись, потому что это беспокоит меня, — огрызнулся я в ответ. Когда это во мне развилась эта ревнивая жилка?

С платьем у меня не получалось, поэтому я вытащил нож, и начал срезать его с неё. Оно и так было порвано, так что это уже не имело значения. Сняв его, я не мог не задержаться, чтобы поглядеть на неё. Говорите что хотите, но я бы посмотрел, как бы вы притворились, что не замечаете самую красивую женщину в мире, лежащую перед вами голой. Если вы скажете, что не глазели на неё, пусть даже на миг, то я вас назову проклятым лжецом.

Тем не менее, я был полностью сосредоточен на том, чтобы обезопасить Пенни. Я натянул на неё одеяло, и встал. Оглядевшись, я заметил аккуратно сложенную на её прикроватном столике простую ночную рубашку. Я быстро отбросил мысль о том, чтобы одеть её. Я не мог представить, как мне удастся сделать это надлежащим образом, так что с этим ей придётся разобраться утром. Я также задержался, чтобы убедиться, что у неё есть вторая форма. Оказалось, что у неё их было три, ну, уже две. По крайней мере одним поводом для беспокойства меньше.

Я скомкал её испорченную одежду, и немного порыскал по комнате, пока не нашёл клочок бумаги и угольный карандаш. Я быстро набросал записку:

Не говори ничего. Мы всё обсудим позже.

Морт

Я засунул записку под её ночную рубашку, понадеявшись, что она найдёт её утром. Потом мы ушли, оставив комнату в таком же виде, в каком нашли её. Было уже почти три часа ночи, и я беспокоился, что Дэвон мог уже проснуться, пока мы занимались нашими делами. Но беспокоиться мне не следовало — когда мы вернулись в его комнату, этот ублюдок всё ещё спал как младенец.

Я обернулся, и обнаружил, что Дориан глазеет на открывшуюся ему картину:

— Где дверь, Морт? — спросил он, глядя на деревянные щепки на полу, а потом увидел выражение моего взгляда. Я никогда прежде не видел страха на лице моего отважного друга, но сейчас там мелькнул именно страх. От этого я ощутил себя старым и усталым — странное ощущение, когда тебе шестнадцать. — Это ты? — окинул он рукой расколотую древесину.

— Ага, — ответил я. Что ещё мне было говорить? Потом я услышал, как Дэвон задвигался, будто собирался проснуться. «Шибал». Я вложил в заклинание все оставшиеся силы. На меня накатила волна слабости, и я чуть не упал в обморок, но Дориан поймал меня за плечо, когда я покачнулся, и помог мне сесть на кровать.

На миг я посмотрел в пол, пытаясь думать, когда вдруг услышал звук обнажаемой стали. Дориан двигался к Дэвону, с холодным убийством на лице.

— Подожди! — сказал я.

— Почему? — спросил он в ответ.

— Если честно, я не знаю, но если мы убьём его сейчас, то мы оба — покойники, и я не думаю, что это сильно порадует Пенни. Если мы собираемся воздать этому ублюдку должное, то придётся найти другой способ, но не сейчас, не этой ночью. Мы слишком устали, чтобы трезво думать, — сказал я. Эти слова были слишком логичными, чтобы исходить из моего рта. Наверное, кто-то другой это произнёс, пока я отвлёкся.

Какой-то миг Дориан боролся с собой, пока наконец не вложил свой меч в ножны:

— Ладно, — сказал он, — а с дверью что будем делать?

— Ну, её никак не починить, — ответил я. — А какая-нибудь другая дверь подойдёт?

— Жди тут, — сказал Дориан, и, судя по его виду, он знал, что делал, поэтому я опрокинулся на кровать, и стал ждать. Я, наверное, немного задремал, потому что он вернулся будто через миг, неся другую дверь. За пояс у него были заткнуты молоток и парочка других инструментов.

Вскоре он повесил на петли новую дверь, и я вынужден был признать, что она очень похожа была на оригинальную. Я не был уверен, заметит ли кто-нибудь разницу, но я был слишком усталым, чтобы об этом беспокоиться. Дориан снова ушёл, и вернулся с метлой. Клянусь, он становился несомненно домашним. Он подмёл пол без моей помощи, но мне нравится думать, что я им руководил. Все куски дерева, какие смог найти, он собрал, аккуратно избегая трогать украшения — а потом, в порыве чистого гения, он вытащил из кредэнзы[8] бутылку красного вина.

— Шо? — глубокомысленно спросил я, когда он разбил бутылку об пол рядом с головой Дэвона.

— Может, этот дурак подумает, что она врезала ему бутылкой по башке. По крайней мере, его одежда будет испорчена, он ещё легко отделался, — сказал Дориан. Он помог мне встать, и полуотвёл-полуотнёс меня в мою собственную комнату. Таких друзей, как Дориан, всегда мало, но я был рад, что он у меня есть. Без него я никогда бы не завершил наш обман той ночью.

Я медленно опустился на мягкую перину, но, уплывая ко сну, я не мог не задуматься, что подумает Дэвон, когда обнаружит, что его ключ больше не подходил к замку двери в его комнату? От этой мысли я на секунду тихо засмеялся, а потом уснул.

Глава 8

По то же причине, по которой маги остерегаются чисто ментальных методов направления своих способностей, использования обычного языка для этой цели обычно также избегают. Лучшим инструментом для управления эйсаром обычно считается мёртвый язык, знание которого получено намеренным изучением после достижения половой зрелости. Также полагается, что языки, которые использовались для этой цели в течение многих поколений, подходят лучше всего, поскольку слова и фразы сами по себе получают определённую власть. Из-за этого даже индивидуумы со средним или низким испусканием иногда способны творить малые заклинания, используя язык или символы, впитавшие в себя врождённую мощь благодаря длительному использованию их магами прошлого.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

В то утро Дэвон проснулся рано, лишь через два часа после того, как Мордэкай наконец уснул. Сперва он из осторожности лежал неподвижно, не будучи уверенным в том, что именно произошло. Он лежал на полу, вокруг были разбросаны осколки стекла. Он несколько минут вслушивался, прежде чем решил, что он, должно быть, один, после чего сел и оглядел себя.

Вид был скверный. Его одежду было уже не спасти, настолько она пропиталась тёмными пятнами. На миг он подумал, не ударили ли его ножом, но потом осознал, что на его одежде было вино, а не кровь. Дверь была закрыта, но девчонка исчезла. Он был достаточно уверен, что не закончил с ней свои дела… если только у него не случилась какая-то потеря памяти. Кто-то что, ударил его по голове бутылкой вина? Это была она, или кто-то другой? Любая из этих возможностей его тревожила.

Он снял одежду, и использовал воду из графина, чтобы отмыться, прежде чем надеть свежий наряд. Если его ударил кто-то другой, то это значило, что у него был неизвестный враг, который сумел пробраться в комнату, пока он ни о чём не подозревал. Если это сделала девчонка, значит у него был провал в памяти, потому что, насколько он помнил, она была уже не в состоянии делать что-то подобное. Наверное, это был кто-то другой — он не мог быть настолько некомпетентным, чтобы позволить такой худышке так легко сбежать.

Дверь… он проверил свой карман, ключ всё ещё был там. Если она и использовала его ключ, то вернула его на место: «маловероятно», — подумал он. Она слишком сильно боялась, она бы бежала, и оставила бы ключ себе. Дэвон Трэмонт знал многое о страхе и его эффектах. Он проверил дверь — и действительно, та была не заперта.

— Кто-то во всё это вмешивался, — сказал он себе. Настоящий вопрос: кто? Что они сделают с обретённым знанием? «Ничего». Если бы они планировали использовать прошлую ночь против него, то уже сделали бы это, приведя сюда стражу и свидетелей, пока он лежал без сознания. Если кто-то выдвинет ему обвинения, теперь он уже легко сможет их отклонить. Почему? Он бы именно так поступил. Кто бы это ни был, он пожертвовал большим преимуществом. Они ничего не взяли, его деньги и имущество были нетронуты, не было только девчонки.

Девчонка, вот оно что. Единственная причина скрывать преступление прошлой ночи — для защиты её репутации. «Но она была обычной горничной», — подумал он. Никто не стал бы о ней беспокоиться. Почти все в замке были бы более озабочены справедливостью — лишь горстка людей беспокоилась бы больше о ней, чем о том, чтобы уничтожить его самого. Что она сказала прошлой ночью? «Он — сын кузнеца».

— А ещё он — маг, — пробормотал Дэвон. Он видел сильную золотую ауру вокруг этого человека каждый раз, когда они встречались. Это было первым, что пробудило его интерес.

Она необыкновенно долго удерживалась против страха, и всё же рассказала ему немного. У неё, наверное, есть веские причины, чтобы его защищать — весьма вероятно, что она в него влюблена.

— А его комната — совсем недалеко отсюда… в соседнем коридоре, — сказал он себе.

Дэвон Трэмонт всегда был решительным, и сейчас он не колебался. Встав, он нацепил свой меч, покинул комнату, и запер её за собой. По крайней мере попытался… ключ не поворачивался в замке. «Ещё одна загадка», — подумал он. Трэмонт покачал головой, и ленивой походкой направился к комнате Мордэкая.

Достигнув своей цели, он в смятении увидел, что снаружи комнаты стоял большой стражник. «Какая у него связь с Ланкастерами?». Всё это не имело никакого смысла. Они явно были замешаны в его обмане. Этот человек был простолюдином, но ему дали комнату, которая бы сгодилась и королю. Маркус явно был весьма привязан к нему. «А ещё он — маг», — подумал он. Это было связующим звеном, ключом, вокруг которого всё и вращалось. Семье Ланкастеров был нужен маг. Значило ли это, что они знали что-то относительно его планов на будущее? Если так, то Ланкастеры вполне могли искать магической силы, чтобы подкрепить свою позицию.

Он двинулся дальше, кивнув стражнику, проходя мимо. Глубоко погрузившись в свои мысли, он начал осторожно обдумывать свой следующий шаг.

* * *

На гораздо более низком этаже замка проснулась Пенни. Она работала до очень позднего часа, поэтому Мири, главная горничная, позволила ей спать допоздна. Обычно вся прислуга поднималась до рассвета. Глаза Пенни распахнулись, что-то было не так. Она хорошо выспалась, но теперь сна у неё не было ни в одном глазу. Оглядевшись в комнате, она совсем сбилась с толку.

«Как я сюда попала»? — подумала она.

— Что случилось? — сказала она вслух. Внезапно она вспомнила, и её грудь сжалась от нахлынувших на неё эмоций. Страх, стыд и ярость боролись внутри неё за главенство. В ней волной поднялась буря, её окатили страх и беспомощный ужас прошлой ночи, грозя её здравию её ума. «Мама, что мне делать?». Эта мысль едва не заставила её расплакаться, беспомощная печаль ребёнка, который знает, что не может вернуться, не может пойти домой. Её мать была мертва, а её отец был почти инвалидом, и не мог работать. Забота о нём стала её целью — именно из-за него она пошла на эту работу.

А теперь это всё ушло, вместе с её надеждами на будущее. Она сомневалась, что сможет удержаться на работе, когда её срам станет общеизвестным. Комната была пуста, поэтому она откинула одеяло, боясь того, что она может обнаружить.

Она была нага, раздета до нитки. У неё на бёдрах была кровь, и повязка вокруг её правой ноги. Кровь она ожидала, но не могла вспомнить, что ранила ногу. «Он, наверное, сделал что-то после того, как я потеряла сознание». В её голове возник красочный образ, уродливый образ того, что с ней сделали. Единственным милосердием было то, что она была без сознания — по крайней мере, ей не придётся это вспоминать. «За исключением моих кошмаров», — мысленно добавила она.

Пенни встала, и начала механически одевать одну из своих запасных униформ. Её раненая нога была немного задеревеневшей, но в остальном она чувствовала себя в порядке. Не было раздражения, не было боли… внизу, что казалось немного необычным. Она знала, что некоторые девушки не испытывали особой боли, но подозревала, что Дэвон не был мягок.

— Полагаю, мне повезло, — сказала она, а потом не смогла справиться с собой, и заплакала. Слёзы покатились из неё, и её тело содрогалось от удушающих рыданий. Она не плакала так с тех пор, как была ребёнком.

Тогда её успокаивала мать, но сейчас рядом не было никого. Казалось, прошли часы, прежде чем у неё кончились слёзы. Она была вымотана, слишком устала, чтобы беспокоиться, и слишком онемелой, чтобы что-нибудь чувствовать. Пенни закончила одеваться, и решила, что с тем же успехом может пойти работать. Прежде чем уйти, она прибрала кровать, и убрала свою запасную одежду. Маленький клочок бумаги упал за прикроватный столик незамеченным, когда она подняла свою ночную рубашку.

Она нашла Мири, и сказала, что готова к работе, надеясь, что старшая горничная не будет слишком злиться на то, как долго она спала.

— Ничего, девонька, ты вчера хорошо поработала, и мы не давали тебе покоя ещё долго после того, как все остальные пошли спать, — сказала женщина, казавшись по-настоящему благодарной ей. — Буду рада, если ты сбегаешь прачечную, и немного поможешь там, — приказала она. Приказы Мири всегда имели форму просьб, как начальница она была милее многих других.

Пенни была рада сделать это, что угодно, лишь бы чем-то заняться. Она постоянно держала себя в движении, работая не покладая рук весь остаток дня, отчаянно пытаясь не вспоминать. Но как бы она ни работала, её разум постоянно возвращался к случившемуся каждый раз, когда она давала мыслям волю. Хуже всего было после обеда, ей пришлось стелить свежие простыни в комнаты для гостей. Каждый шаг наполнял её ужасом, и она молилась, что жилец в одной конкретной комнате будет отсутствовать.

К счастью, его в комнате не было. Она как можно быстрее поменяла простыни, но не могла не заметить оставшуюся на них кровь, а также оторванный кусок, соответствовавший её повязке. Она закончила в комнате менее чем за пять минут, и её сердце всё ещё колотилась, когда она подошла к лестнице. Думая, что наконец оказалась в безопасности, она наткнулась на Дэвона, поднимавшегося вверх.

Она чуть было не бросила всё и не бросилась бежать, но Пенни была сбита из более крепкого теста. Стиснув кулаки и сжимая стопку простыней, она нацепила на лицо маску равнодушия. Пенни уже миновала его на лестнице, когда услышала его голос:

— Пенни, — сказал Трэмонт. Она остановилась, отказываясь оборачиваться. — Не думай, что между нами всё кончено, — ледяным голосом сказал Дэвон. — Прошлая ночь была лишь началом. Уже скоро твой сын кузнеца будет холодным трупом. Даю тебе слово.

Она спиной чувствовала его взгляд, и страх сжал её сердце железной хваткой. У себя в голове она увидела лежащего в поле Мордэкая, его тело изломано, кровь течёт из его носа и рта, пока он с трудом дышит. Дэвон стоял над ним, улыбаясь, с убийством во взгляде. Видение было таким мощным, что заставило её ахнуть, и она инстинктивно поняла, что оно сбудется. В ней зародилась ярость, первобытное животное бешенство, она не думая развернулась, кидая перед собой стопку белья. Возможно, это отвлечёт его на секунду. Секунду — всё, что ей нужно, она потянет его вниз. Если падение не убьёт его, то она сама с ним покончит.

— Эй! А меня-то за что! — донёсся знакомый голос. Дэвона уже не было, на его месте с удивлённым видом стоял Маркус. Простыни врезали ему прямо по лицу, и рассыпались по полу. Наполнявший её силой гнев сошёл на нет так же быстро, как появился, оставив её опустошённой. Тут она чуть было не потеряла равновесие, но рука Марка схватила её за плечо, не дав ей упасть. — Ты в порядке, Пенни? — спросил он обеспокоенным голосом.

— Да, да, я в порядке. Я просто сегодня сама не своя, — произнесла она. Слова не могли описать, насколько не своя она сегодня на самом деле была.

— Тогда я не буду спрашивать про бельё — я догадался, кто тебя так разозлил, — дёрнул он головой в сторону, куда должно быть удалился Дэвон. — Я всё равно хотел с тобой поговорить, Пенни. Тебе нужно кое-что знать.

Она посмотрела ему в лицо, удивившись серьёзности, которую там обнаружила. Марк обычно был самым легкомысленным из её друзей.

— Что такое?

Марк несколько мину объяснял, что произошло на приёме прошлым днём. Подробно описав неприятности, которые, по его мнению, ожидали Мордэкая. Она онемело кивнула, всё сходилось. Он продолжил:

— Пенни, тебе надо понять, насколько он опасный человек… он не понимает шуток, и не терпит непокорности. Если бы он стоял на моём месте, когда в меня полетели простыни, то для тебя всё обернулось бы плохо. Хуже, если он узнает, что ты как-то связана со мной или Мордэкаем, он попытается использовать тебя, чтобы добраться до нас. Ты понимаешь?

«Он уже использовал меня, Маркус. Использовал меня, и выбросил», — подумала она.

— Что я могу сделать, чтобы помочь? — произнесла она вслух.

— Ничего, Пенни, я не вынесу, если с тобой что-то случится. Просто не теряй голову, и самое главное — не позволяй ему узнать о наших отношениях: пока он не думает, что ты связана со мной или Мортом, ты будешь в безопасности, — сказал он. Его искренность чуть не заставила её снова расплакаться.

— Конечно, я попытаюсь не говорить с тобой или Мортом, — ответила она.

— Это только на несколько дней, а потом он уедет, — попытался успокоить её Марк. Он видел, что за её лицом лежали какие-то глубокие эмоции. Он, вероятно, как-то её оскорбил, но это подождёт. Позже он перед ней извинится, когда Дэвон Трэмонт благополучно удалится из Ланкастера. Тогда все они смогут расслабиться.

* * *

Я проснулся рано, ну… рано в полдень. Мне не спалось почти до рассвета, и я совершенно исчерпал резервы моего тела — и ментальные, и физические. Радуясь, что меня не стали рано будить, я сел и потянулся. Сон хорошо меня восстановил, хотя у меня всё ещё ныла поясница. Я решил, что могло быть и хуже.

Стук в дверь навёл меня на мысль о том, что именно пробудило меня ото сна. Пройдя на другой конец комнаты, я открыл дверь, и выглянул наружу, гадая, не обнаружу ли я в коридор, полный стражников с Лордом Дэвоном позади. Там лишь терпеливо стоял Бенчли.

— Могу я войти, сэр? — сказал он со своими лучшими интонациями «я, может, и слуга, но я всё равно лучше тебя». Поразительно, как много информации некоторые люди могут передать в обычных интонациях. Возможно, я позже попрошу его дать мне уроки. Я шагнул назад, чтобы он мог войти.

— Полагаю, никакой еды у тебя с собой нет? — спросил я, поднимая брови.

— Ланч уже миновал, сэр, но если вы оденетесь немедленно, то сможете убедить повара позволить вам взять остатки, — ответил он с намёком на улыбку. Ублюдок отлично знал, что именно повар думал о людях, пропускавших трапезы. Я на это не купился.

— Поскольку ты упомянул одевание, не будешь ли ты против мне помочь? — спросил я. Мой врождённый интеллект работал сверхурочно.

— Полагаю, именно это и было намерением молодого Маркуса, когда он послал меня навестить вас, сэр, — ответил он. Пятнадцать минут спустя я снова был одет. Руки Бенчли были вернее, чем у Пенни, когда дело доходило до завязок дублета, но у него, наверное, и опыта в одевании мужчин было больше. Я также заметил, что он не стоял у меня за спиной, обнимая меня сзади, чтобы затягивать завязки. Это должно было мне что-то сказать, но я был слишком занят, чтобы подумать об этом.

Закончив со мной, Бенчли ушёл, и я, если честно, был рад остаться один. Мне нужно было подумать. Камердинер был в своём обычном невозмутимом состоянии, поэтому я сделал вывод, что этим утром переполох не поднялся. Скорее всего его благородие Дэвон Трэмонт притих, гадая, кто застал его со спущенными штанами, и грозит ли ему возмездие. Думать так было наивно с моей стороны, но я мало знал об аристократах.

Поскольку я подумал, что опасность миновала, то пошёл искать Пенни, и, возможно, украсть немного еды, если та окажется где-то лежащей без присмотра. Отыскать Пенни мне не удалось, да и Марка или Дориана, если уж на то пошло. Все, похоже, нашли какие-то другие дела, а не стали ждать, пока я встану с кровати. С едой мне повезло больше — я наткнулся на юного Тимоти, убиравшего со столов в главном зале, и он позволил мне взять большой кусок жареного фазана, который кто-то не стал есть. Я завернул его в тряпицу, и добавил часть буханки хлеба с другого блюда. Тимоти одарил меня одной из своих редкозубых ухмылок. Я подмигнул ему, и с добычей в руках ретировался обратно в свою комнату, чтобы спланировать свой следующий шаг.

Поев, я решил потратить своё свободное время, чтобы ещё позаниматься. Я зарылся в «Лайсианскую Грамматику». Прошло два часа, и у меня закружилась голова. Я обладал способностью к языкам, но лайсианский, казалось, был создан для того, чтобы завязывать людские языки в узлы. Времена глаголов тоже сбивали с толку, от меня ускользало, зачем кому-то могли понадобиться «прошлое продолженное» или «простое будущее совершённое» время. Я решил сосредоточиться на запоминании слов, поскольку думал, что полезнее всего будет начать именно с этого. Ещё через час с меня было довольно, так что я переключился на журнал Вестриуса. С помощью своего чуть менее невежественного понимания лайсианского я начал понимать чуть больше того, чему он учился в первые несколько недель своего ученичества.

Большая часть этого была не особо пертинентна к избавлению от злых сыновей соперничающих герцогств, но один фрагмент привлёк к себе моё внимание, будучи довольно полезным. Моё применение сонного заклинания на Дэвоне прошлой ночью заставило меня резко осознать, насколько легко кого-либо можно привести в беспомощное состояние. Я всерьёз беспокоился о том, что он мог сделать со мной что-то подобное в будущем, поскольку я наполовину подозревал, что он сам являлся волшебником. Я, судя по всему, был не первым магом, кому в голову приходили такие мысли. Много внимание уделялось методам, которыми можно было защитить разум и тело мага от вредоносных внешних влияний, или, в некоторых случаях — от результатов его собственных ошибок.

Наипростейшим способом было закрыть разум. Я узнал, что некоторые люди рождались совсем без способности к манипулированию эйсаром. Они были известны как «стоики», и я узнал этот типаж в моём друге Дориане. Любой маг мог, путём тренировок, воспроизвести их способность, или, точнее, отсутствие способности, и получить те же преимущества. Это временно лишило бы меня моего «взора», защищая мой разум от внешних влияний. Из-за его недостатков, этот метод использовался в основном ночью, чтобы защитить себя во сне, поскольку никаких активных усилий он не требовал.

Самой сложной частью овладения им было определение того, смог ли я успешно «закрыть» свой разум. Наконец мне пришла в голову мысль глядеть на книгу лайсианского. Поскольку нормальные люди не могли видеть её свечение, я мог использовать его, чтобы определить, что я полностью закрылся. После этого у меня не ушло много времени на то, чтобы этого достичь. Ощущение было такое, как когда закрываешь глаза, и оно беспокоило меня больше, чем я ожидал. Сам того не замечая, я уже начал полагаться на тонкие детали, которые открывались мне благодаря моему магическому взору. Закрыв его, я почувствовал себя ослепшим. Я решил, что согласен с магами былого — лучше всего использовать это во сне.

Второй метод заключался в том, чтобы создать щит из эйсара. Эту технику можно было использовать разными способами в зависимости от того, насколько сильная и какого типа защита требовалась. Наименее утомительным было создать внутренний щит, защищавший лишь разум волшебника. Результат походил на тот, что давал другой метод, за исключением того, что можно было продолжать использовать свой «взор» и способности без преград. Чуть сложнее было создание щита, закрывавшего всё тело, чтобы защищать как от физических, так и от магических нападений. Согласно легендам в журнале Вестриуса, некоторые великие волшебники умудрялись делать это всё время, пока бодрствовали. Легенды ясно давали понять, что великие волшебники были не только параноидальны, но и что у них были все основания для паранойи. Иногда даже этой защиты оказывалось недостаточно, чтобы спасти их.

Наконец, при необходимости некоторые волшебники могли создавать щиты, простирающиеся гораздо дальше от их тел, чтобы защитить друзей, а порой даже здания. Это считалось рискованным, поскольку необходимое усилие могло истощить заклинателя, и особенно сильная атака могла их даже убить, если щит требовал больше силы, чем у них было.

Я поупражнялся в обеих типах, сперва попробовав защитить лишь свой разум. Не имея никого, кто мог бы проверить его для меня, я не мог быть уверен, что сделал всё правильно, но расход энергии был пренебрежимо мал. Сотворение большого щита для защиты всего моего тела оказалось проще, хотя и требовало больше усилий. Поскольку он находился непосредственно снаружи моего тела, я мог на самом деле видеть окутывавшую меня энергию. Она была почти неуловимой, даже для моего взора, но, слегка модифицируя заклинание, я обнаружил, что могу придавать ей видимый цвет, что позволяло легче её увидеть.

Я нашёл эти упражнения утомительными, но они оставили у меня ощущение удовлетворения моими способностями к самозащите. Тем не менее, я с облегчением принял прервавший меня стук в дверь. Я накрыл щитом диван (в качестве замены другому человеку), и пытался забить его до смерти стулом. Я не сумел остановиться вовремя, и Марк открыл дверь как раз в тот момент, когда я нанёс последний удар. Это был третий удар, и в этот раз стул не отскочил, а с гулким треском раскололся.

— Если тебя расстраивает отделка комнаты, я мог бы тебе позволить обменяться покоями с кем-то другим, — шутливым тоном произнёс он.

— А… всё не так, как выглядит, — сказал я, робко взглянув на него.

— Если бы это был первый раз, когда ты мне это сказал, то я мог бы усомниться в тебе, но, зная тебя, я правда верю твоим словам, — сказал он, смеясь. — Но если серьёзно, что на тебя нашло, что ты крушишь мебель?

На миг я задумался, а потом улыбнулся:

— Второй закон магии.

Шутливые беседы мы вели с детства, поэтому он подыграл мне:

— И в чём же он заключается?

— Пробуй новые заклинания на мебели, прежде чем рисковать другими людьми или домашними животными, — выпалил я.

Он засмеялся:

— А какой первый закон?

Я встал в профессорскую позу, и поднял руку в повелительном жесте:

— Пробуй новые заклинания на других людях или домашних животных, прежде чем рисковать собой.

Мы немного посмеялись, и наше настроение улучшилось. В последнее время обстановка была такой напряжённой, что было здорово вспомнить наши более юные дни.

— Так зачем ты явился искать меня, юный проситель? Любовные зелья? Лекарство от геморроя? Всё во власти великого Мордэкая.

— Я подумал, что ты захочешь сходить на фейерверк этим вечером. Отец нанял гильдию иллюминаторов, чтобы устроить сегодня вечером зрелище для наших гостей, — ответил он.

Я был впечатлён, фейерверки дорого стоили, и я видел их прежде лишь раз, когда был моложе. Гильдия иллюминаторов была скрытной организацией, хранившей тайну изготовления пиротехники. Их часто ошибочно принимали за практикующих магию благодаря поражающей взгляд природе их зрелищ, но их устройства создавались при помощи науки и химии. Посмотреть на них придёт каждый в радиусе десяти миль от Ланкастера.

Мы несколько минут поговорили о приближающемся зрелище, прежде чем я перешёл к серьёзной теме:

— Ты уже говорил сегодня с Дорианом или Пенни?

У него поменялось выражение лица:

— Дориана я не видел, но успел столкнуться с Пенни.

Я сразу же стал выпытывать из него подробности их разговора. После того, как он описал их встречу, я забеспокоился ещё больше.

— Что не так? — сказал он. — Ты выглядишь разозлённым.

Было трудно, но начав потихоньку, я пересказал ему события предыдущей ночи. Его лицо всё темнело и темнело, и под конец он ругался себе под нос.

— По крайней мере, это кое-что объясняет, — сказал он.

— Что?

— Причину, по которой Дориан уломал своего отца этим утром поставить охранника у твоей двери. Я с ним сегодня не сталкивался, но он уговорил Торнбера поставить охранника в коридоре, пока ты не проснёшься, — объяснил он. Я удивился. Дориан заботился обо мне больше, чем я думал.

— Думаешь, он рассказал своему отцу? — спросил я.

— Нет, если бы рассказал, Торнбер устроил бы моему отцу скандал.

— Ты так думаешь?

— Несомненно, и при настоянии Лорда Торнбера Отец был бы вынужден что-то предпринять, вероятнее всего — выгнать Дэвона из своих владений, — поморщился он.

— А чего бы он этим добился? — вслух задумался я.

— Заварил бы много неприятностей. Честь обязала бы Трэмонта подать жалобу королю. Ланкастерам пришлось бы представить королевскому суду доказательства, чтобы обосновать нанесённое Трэмонту оскорбление, — сказал он, посмотрев на меня.

— И?

— И мы не смогли бы ничего доказать. В лучшем случае нас бы оштрафовали, чтобы удовлетворить честь Трэмонта, а в худшем — началась бы война, — сказал Марк, сел на диван, и подпёр голову ладонями. Некоторое время он думал. — Почему ты просто не раскрыл злодея, когда поймал его с поличным? Доказательства тогда были бы на нашей стороне.

— Пенни, — просто сказал я. Я одарил его таким взглядом, который красноречивее любых слов говорил о моём мнении насчёт того, что он вообще предложил такое.

Он извинился:

— Прости, ты прав, Морт, с моей стороны было эгоистично так думать.

В конце концов нам в головы не пришло никаких хороших идей, но мы развлеклись, предлагая плохие, в основном включавшие в себя раскалённые кандалы и дробящие инструменты. Час спустя пришло время идти, фейерверки готовы были вот-вот начаться. Когда мы вышли в коридор, я махнул ему подождать секунду. Пробормотал короткое заклинание, я обволок своё тело щитом — самое время начать вырабатывать хорошие привычки.

— Что ты сделал? — вопрошающе посмотрел он на меня.

— Мой самый новый фокус, — сказал я и, поскольку он не мог видеть его, добавил несколько слов, чтобы показать мой новый щит ярко-синим цветом.

— Вот же…! — начал он, и шагнул назад. — Выглядит грозно.

Я снова произнёс слова, и щит постепенно стал невидимым.

— Тебе следует оставить его синим, — заметил он.

— Зачем?

Мне не нравилось быть таким заметным.

— Он мог бы до усрачки напугать Дэвона.

Эта мысль мне понравилась, но мудрее мне показалось не светиться.

Глава 9

Возможно, величайшая тайна лежит в природе самого эйсара. Хотя он наличествует в гораздо большей концентрации в живых существах, небольшое его количество также наличествует в неживых объектах. Судя по всему, объём наличествующего эйсара варьируется прямо пропорционально уровню сознания, которым обладает объект. Разумные существа обладают им в большом объёме, по сравнению с неподвижными вещами, такими как камни. Животные обладают различным объёмом эйсара, пропорционально уровню их интеллекта. Растения содержат меньше, но всё же больше, чем неживые предметы. Поскольку эйсар наличествует во всём, насколько мы можем судить, он вполне может являться фундаментальным свойством, или даже необходимостью бытия. Из-за того, что самосознание прямо пропорционально объёму содержащегося эйсара, учёные приходят к выводу, что даже недвижимая материя обладает каким-то минимальным уровнем сознания.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Фейерверки были в точности такими же зрелищными, какими я их и ожидал. Мы стояли вдоль восточного парапета, смотря в сторону озера, доминировавшего над видом с этой стороны. Изначально озеро было отдельным, но когда был построен замок, его расширили, чтобы заполнить окружавший замковые стены ров, хотя основная его часть по-прежнему лежала на востоке. Получился зрелищный вид, поскольку великолепие фейерверков отражалось в ровной поверхности озера. Я обнаружил, что жалею, что Пенни не смотрит вместе со мной, но не смог высмотреть её в толпе.

Я был уверен, что она должна была быть где-то здесь — даже слугам позволили отложить свои ноши и насладиться представлением. Толпа была большой, поэтому неудивительно, что я не мог её найти. Вскоре меня и от Марка отделили, его утянул в сторону разговор с Грэгори Пёрном. Не желая быть втянутым в него, я продолжил движение, хотя, если честно, я искал Пенни. Мы так и не поговорили после инцидента прошлой ночью, и я уже начинал беспокоиться, не будучи уверенным, что она могла подумать о случившемся.

Двигаясь сквозь толпу, я увидел Роуз Хайтауэр, втянутую в разговор со Стивеном Эйрдэйлом. Казалось, что он очень серьёзно относился к тому, что говорил ей, поэтому я сохранял дистанцию, и попытался их не отвлекать. Когда я проходил мимо, она позвала меня по имени:

— Мастер Элдридж! Я надеялась увидеть вас ещё раньше, — произнесла она с большим волнением, чем я счёл бы необходимым.

— Прошу прощения, Леди Роуз, если бы я знал, то, пожалуйста, будьте уверены, что и дикие кони не смогли бы удержать меня вдали от вас, — сказал я, будучи в хорошем настроении, и потом решил поучаствовать в игре словами. Судя по всему, Стивена моё появление разочаровало, что стало понятно, как только я понял его намерения. Он скорее всего пытался ухаживать за леди, но, как всем известно, ухаживание — игра не для троих. — Если я мешаю, я могу пойти побеспокоить кого-то другого, — сказал я, бросив на Стивена сочувственный взгляд.

Леди Роуз была с этим несогласна — очевидно, она желала спастись:

— Вздор, мы были бы рады вашему присутствию, — сказала она, и положила ладонь Стивену на плечо жестом, который был просто обязан быть рассчитанным.

— Конечно, — заверил он меня, — но я, к сожалению, вынужден откланяться. Уверен, вы поймёте, — извинился он. Я действительно понимал, поэтому удержался от улыбки — не нужно сыпать соль на раны.

Он любезно удалился, и Роуз одарила меня благодарным взглядом:

— Спасибо, у меня не получалось найти вежливый способ его отвадить — ещё немного, и я могла бы повести себя непростительно грубо.

— Ваша красота лишает разума даже мужчин высокой культуры. Не держите себя за это в ответе. Я почти не сомневаюсь, что вы в итоге уклонились бы от него, не нанеся ущерба его гордости, — слегка поклонился я ей, тоже собираясь уйти. Свою роль я уже сыграл.

— Постойте, я хотела бы с вами поговорить, — положила она ладонь мне на предплечье. Она была женщиной, которая говорила своими руками и жестами, а не только глазами и словами. Вопреки запретам и ограничениям своего класса, Роуз Хайтауэр была весьма выразительна, прирождённый коммуникатор.

— Уверен, вы не нуждаетесь в моих ничтожных словах, — ответил я ей.

— Но быть может, вы нуждаетесь в моих, — сказала она с полным скрытого смысла взглядом.

Заколебавшись, я остановился:

— Уверен, что они пойдут мне впрок.

— Тогда мы обязаны согласиться на обмен — сперва ответьте на мой вопрос, и тогда я поделюсь с вами моими знаниями, — говорила она, будто это была игра, но что-то в выражении её лица намекало на большее.

— Договорились, что вы хотите знать? — ответил я.

— Кого вы только что искали? — спросила она, весело сверкнув глазами.

— Друга, никого важного.

— Это совсем не ответ, — нахмурилась она, и убрала ладонь с моего предплечья, выражая своё неодобрение.

— Пенелопа Купер, подруга детства и одна из здешних горничных. Это вас удовлетворяет? — сказал я. Меня немного раздражало, что пришлось это раскрыть — в последнее время Пенни стала для меня важнее, и я обнаружил, что обсуждение её персоны смущает меня.

— Подруга, как интересно. Хорошо, вам следует знать, что на вчерашнем приёме вы заработали себе первого врага, — сказала она, и принялась следить за моей реакцией.

— Это я знал, тут уже ничего не поправить, — ответил я. Если моё владение словесными кружевами улучшится ещё немного, то я скоро стану давать уроки многословия.

— Это мудро с вашей стороны — принять это с такой готовностью. Вашему другу Маркусу повезло с вами, но его дружба подвергает вас серьёзной опасности.

Это я тоже знал, но меня заинтересовало её мнение:

— Это как?

— Крепость здания лежит в его фундаменте. Ваш враг желает разрушить Дом Ланкастеров. Чтобы это сделать, он сначала разрушит его фундамент, и вы являетесь ключевой целью в этом замысле, — заявила она. Это я уже слышал раньше, но я не хотел её оскорблять.

— Леди Роуз, я думаю, что вы сильно переоцениваете мою значимость, — ответил я. Может, она была не такой умной, как я подумал изначально.

— Может и так, но я считаю, что вы скорее всего сами себя недооцениваете, — не согласилась она. Я мог бы это оспорить, но не видел смысла. Последнее слово всё равно осталось бы за ней. Ещё несколько бессмысленных обменов фразами — и я откланялся, чтобы продолжить поиски. На этот раз она отпустила меня без комментариев.

Какое-то время я бесцельно бродил, охотясь на женщину с тёмными волосами, и глазами, которые могли выпить луну. Однако госпожа удача решила мне не помогать, будь она проклята. Пенни была неуловима, как сон, который не удаётся вспомнить поутру. Наконец я сдался, и решил наслаждаться окончанием зрелища. Особо впечатляющий красный цветок осветил небо над озером, сопровождаясь громоподобным рокотом. Мне в голову пришла идея. Совершенно гениальная. Мне не терпелось её попробовать.

Забыв о световом зрелище, я поспешил обратно в свою комнату, чтобы найти в «Грамматике» нужные мне слова. Если я не мог найти Пенни, то я, по крайней мере, мог получше приготовиться к тому, что ждало меня впереди.

* * *

Пенни стояла в амбразуре, в тени высокого зубца крепостной стены. Она была там почти невидимой, что её совершенно устраивало. Пенни наблюдала за расцветавшими в небе цветными вспышками, но не находила в них радости. Когда рядом проходил Мордэкай, она чуть было не вышла ему навстречу. У него на лице было сосредоточенное выражение, и он шагал с твёрдым намерением. Она уже видела это выражение раньше, за него она Мордэкая и любила. Его ум постоянно находился в движении, и ей было видно, что его что-то вдохновило. Ветер поймал его волосы, откинув их назад, придавая ему вид ястреба, стремительно падающего на свою добычу. Она хотела поймать его, но её сердце дрогнуло при этой мысли, сейчас она не могла с ним встречаться. Слишком мало прошло времени.

Она стояла неподвижно, пока он не прошёл мимо. Затем она повернулась обратно, чтобы досмотреть зрелище до конца, забытая слеза медленно прочертила дорожку по её щеке. Люди были повсюду, но она никогда не чувствовала себя такой одинокой. Прикосновение к её плечу заставило её вздрогнуть, и она чуть не закричала, думая, что её нашёл Дэвон.

— О боже! Прости, я не хотела тебя пугать, дорогая моя, — сказала Роуз Хайтауэр, с озабоченным выражением лица у неё за спиной.

— Прошу прощения, миледи, я увлеклась своими мыслями, — сказала Пенни, и неловко вытерла испачканные слезами щёки: — Вам что-то от меня требуется?

— Не извиняйся. Не все дворяне такие же бессердечные, как Лорд Дэвон, — сказала Роуз, слегка улыбнувшись, надеясь добиться улыбки у беспокойной горничной. К её огорчению, Пенни расплакалась, её плечи сотрясались от беззвучных всхлипов.

Роуз Хайтауэр с рождения была леди, и дворянкой королевства. Она обращалась к королям, и за ней ухаживал каждый подходящий холостяк в королевстве, но она была чем-то большим. Она в первую очередь была женщиной с сильным характером и состраданием, и она не думая шагнула вперёд, и обняла Пенни:

— Ну, ну, всё хорошо.

Сперва Пенни попыталась отстраниться, уверенная, что её слабость навлечёт на неё ещё больше бед.

— Нет, нет, не волнуйся, я — друг, — искренне сказала Роуз. Она держала Пенни в объятьях, пока та не успокоилась и не отстранилась:

— Мне так жаль. Пожалуйста, не говорите об этом никому… Я не знаю, что…

— Тихо, девочка. Я не настолько жестока. То, что здесь произошло — только между нами, и если ты позволишь, я помогу тебе в меру моих возможностей, — с сочувствием поглядела на неё Роуз. — А теперь скажи мне, почему ты плачешь здесь, наверху, пока Мордэкай ищет тебя повсюду.

— Что? Откуда вы это знаете… — ошарашенно спросила Пенни.

— Я совсем недавно говорила с ним — он искал тебя, и, похоже, за тебя волновался, — сказала она. Вообще-то он этого ей не говорил, но она прочла это в его голосе, когда он ответил на её вопрос — мало что проходило мимо чутких ушей Роуз Хайтауэр.

— Я не пряталась от Морта — честно, я просто не хотела повстречать Лорда Дэв… — сказала Пенни, но спохватилась. — Он выдвигал прислуге много требований. Я не имела ввиду ничего неуважительного, миледи.

Роуз прищурилась:

— Ничего, я слишком хорошо знаю, каким неприятным этот гнилой человек может быть, — сказала она, и какое-то время смотрела на Пенни, напряжённо думая — о злодеяниях Дэвона Трэмонта и раньше ходили слухи, и она примерно представляла, на что он был способен. — Пенелопа, ты мне доверяешь?

— Я вас едва знаю, миледи, — отозвалась та. Эта ремарка могла бы быть истолкована как оскорбление, но вообще-то Пенни начала чувствовать себя с Леди Роуз свободнее.

— Что ж, справедливо. Послушай, я знаю, что вы с Дорианом Торнбером — близкие друзья, ему ты доверяешь?

Пенни кивнула. Дориан был одним из самых благородных людей из тех, кого она знала, не говоря уже об их дружбе детства.

— Я бы доверила ему что угодно, миледи. Он — истинный джентльмен, — ответила она.

— Тогда прими меня вместо него. Я бы доверила Дориану свою жизнь. И если я могу пособить ему, помогая тебе, то мне это только в радость, — сказала Роуз, уверенно глядя Пенни в глаза.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила Пенни — она чувствовала искренность своей собеседницы, но не могла понять лежавшую за этой искренностью причину.

— Потому что я хочу помочь тебе, а прежде чем я смогу это сделать, тебе придётся честно ответить мне, как одна женщина другой, — сказала Роуз, и замолчала.

— Я не понимаю, но если вы — друг Дориана, то я отвечу, если смогу, — ответила Пенелопа, чувствуя себя за глупо за эти слова, но Леди Роуз выглядела чрезвычайно серьёзной.

— Ты упомянула, что Дэвон Трэмонт жёстко обращался с прислугой, но я подозреваю, что ты имела ввиду что-то более личное, — начала Роуз. Она никак не могла более мягким образом коснуться этой темы, но выражение лица Пенни ответило ей быстрее, чем могли бы любые слова. — Тобой злоупотребили, Пенни? Пожалуйста, скажи мне правду, и если это так, то использую всё моё влияние, чтобы этот тиран поплатился за свои преступления.

— Нет, пожалуйста, нельзя никому говорить, если кто-нибудь узнает, он… — заупиралась та, но её слова послужили достаточным подтверждением.

— Расслабься. Я не побегу кричать об этом с колоколен. Я не знаю, что я смогу сделать, но я позабочусь о том, чтобы он больше никогда не сделал тебе больно. И в конце концов я позабочусь о том, чтобы этот человек трижды расплатился за содеянное, или я — не Хайтауэр, — сказала Роуз, и в её голосе прозвучала холодная сталь, заставив Пенни содрогнуться на миг, но также это вселило в неё надежду.

— Он — сын герцога, что могут женщины сделать такому мужчине? — спросила Пенни, более интересуясь надеждой, чем тем, чтобы отговорить Роуз.

— Он — младший сын герцога, а его покойный брат, Эрик, был моим другом, — ответила Роуз, взяв её руку, и повела к ступеням, которые вели во двор. — И ты будешь удивлена, на что способны женщины, — закончила она. Взгляд её глаз заставил бы призадуматься даже короля.

Глава 10

По сути своей боги, какими мы их знаем, являются лишь могущественными, разумными и невероятно плотными сгустками эйсара. Считается, что многие из них изначально сформировались как результат врождённой необходимости человечества к поклонению высшей силе, но эта теория не доказана, поскольку некоторые из ныне известных богов определённо существовали и до человечества. Появились ли они в результате существования предыдущей расы, подобной человечеству, точно не известно — они вполне могли развиться из какого-то естественного феномена, независимо от верующих. Настоящий вопрос заключается в том, каковы их конечные цели в отношении смертных. Некоторые из них показали себя определённо зловредными, в то время как остальные пока ещё кажутся милостивыми.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Тёмный Бог

Фейерверки пошли на пользу не только зрителям. Они идеальным образом отвлекли внимание от небольших изысканий Дэвона Трэмонта. Озадачившие его события в его комнате прошлой ночью заставили его встревожиться. Кто-то выставил его дураком, и учитывая обстоятельства, вероятность сделать это была лишь у одного человека.

Он сдвинул мебель в одну сторону комнаты, освободив центральную её часть. С помощью угольной палочки он начертил на полу две чёрных окружности, одна внутри другой. В промежутке между окружностями он начертил ряд странных символов. Они неуловимо засветились, когда Дэвон закончил их, и начал читать своё заклинание. Призыв занял несколько минут, и во время чтения заклинания он повторял одно и то же имя через равные промежутки времени. Когда он закончил, свет в комнате потускнел, и внутри окружности странным образом зашевелились тени.

В центре сгустилась тёмная фигура, силуэт, который двигался и изгибался подобно пойманному в банку дыму.

— Чего ты хочешь от меня, ничтожный волшебник? Ты ещё не выплатил свой долг, — произнёс глубокий, грубый голос, гремевший подобно грому в зимнюю бурю.

Дэвон сохранял невозмутимый вид, показать страх было бы страшной ошибкой:

— Ты получишь плату, когда я стану королём. Ланкастеры — лишь первая из многих наград, которые ты получишь.

— Для своего же блага, оставь меня в покое, если у тебя нету дара крови — я не какой-нибудь мелкий демон, которого можно дёргать по пустякам, — ответил голос, при этом в дыму на миг показалась чёрная пасть с искривлёнными зубами, и снова исчезла.

— Возможно, будь твои сведения была более полными, я скорее бы предоставил тебе такие дары, Мал'горос, — сказал Трэмонт. По лбу Дэвона стекла капля пота, тут он рисковал.

— Ты подразумеваешь, что я нарушил наш договор? — с любопытством произнёс голос.

— Ты сказал мне, что живых волшебников больше не осталось, — ответил он.

— Все древние кровные линии были отрезаны, а хранимое ими знание — разбито и разбросано, их больше не осталось. Ты оспариваешь это? — донеслись полные неявной угрозы слова Мал'гороса.

— Здесь, в Доме Ланкастер, есть волшебник, и я не думаю, что ты мог бы упустить это из виду, — ответил Дэвон.

Мал'горос произнёс:

— Талант пробуждается время от времени, ты сам являешься тому доказательством. Этот маг не может быть угрозой — без знаний он беспомощен, волшебников больше не осталось.

— Его зовут Мордэкай, как ты это объяснишь? Случайный маг появляется здесь, среди Ланкастеров, и носит имя из рода Иллэниэл? — спросил Дэвон, почувствовав себя увереннее.

— Ложь! Рода Иллэниэл больше нет, последний из них умер шестнадцать лет назад от рук Ша́ддос Крис, — сказал Мал'горос, и замер внутри круга.

— Значит, Теневые Клинки потерпели неудачу — похоже, что даже Шаддос Крис могут допускать ошибки. Твоя информация — с изъяном, как и их миссия, — стал дразнить Мал'гороса Дэвон, надеясь выжать побольше из их сделки.

После долгой паузы Мал'горос ответил:

— Да.

— Тогда ты должен компенсировать эту ошибку. Мне потребуется больше помощи, — потребовал Дэвон. Всё шло лучше, чем он надеялся.

— Шаддос Крис находятся слишком далеко — будет лучше, если ты позволишь мне помочь тебе напрямую, — сказал Мал'горос, и, судя по его голосу, ему этого очень хотелось.

— Я не дурак — я не стану создавать для тебя мост через бездну, — огрызнулся Дэвон.

— Я этого и не стал бы предлагать, я предлагаю лишь соединиться с тобой, моя сила могла бы упростить твою задачу, — почти дружелюбно прозвучал голос тёмного бога. Он предлагал Дэвону открыть его разум, направлять силу злого бога. Идея была соблазнительной, но Дэвон содрогнулся от мысли о том, чтобы впустить кого-то в свою голову. Не было уверенности, что он когда-нибудь сможет изгнать бога оттуда.

— Это неприемлемо. А что твои последователи? — спросил он, имея ввиду культ Мал'гороса, поклонявшееся теням тайное общество, скрытое от глаз более вменяемых людей.

— Они не смогут добраться сюда достаточно быстро, волшебник, если только ты не откроешь им путь. Ты способен на такое? — вполне слышимо усмехнулся Мал'горос.

— Я это могу, причём без нужды в твоей силе, — сказал Дэвон. — Как скоро они могут быть готовы?

Тёмная фигура Мал'гороса сместилась в круге:

— Через четыре ночи с этого момента. Они будут ждать.

Дэвон улыбнулся — создать путь для их переноса будет трудно, но результат будет того стоить. Его изначальный план был более тонким, но иногда шедевр создают смелые мазки. Ланкастеры будут удалены, они вместе со своими вассалами накормят тёмного бога, и их отсутствие дестабилизирует королевство, что было необходимым первым шагом. Он закончил своё обсуждение с Мал'горосом, и оборвал заклинание призыва. Убедившись, что существо ушло, он разорвал круг, и приступил к планированию.

Сначала он уберёт сына кузнеца. Тот представлял собой значительную угрозу завершению его плана. Потом он позаботится об уничтожении Дома Ланкастер и разорении их вассалов. Дом Трэмонт не получит от этого пользы в краткосрочной перспективе, но в грядущие годы, когда королевская семья испытает великую трагедию, у него не будет соперников в борьбе за трон. Трэмонт будет единственным возможным кандидатом.

Нужно было ещё многое сделать, поэтому Дэвон покинул свою комнату, и спустился вниз. Ему нужно было тихое, уединённое место в донжоне — место, где могло остаться незамеченным что-то очень броское, вроде большого глифа переноса. Сейчас был наилучший момент для поисков такого места — пока все остальные по-прежнему наблюдали за пиротехникой, он сможет свободно бродить по подвалам и туннелям под донжоном.

Глава 11

Рассмотрим разницу в могуществе между магом и направляющим, иначе известным как «святой». В большинстве случаев маг — свободный агент, поскольку его сила происходит изнутри, в то время как направляющий подчинён источнику своей силы. Хотя оба могут добиваться своих воздействий через использование эйсара, маг должен полагаться на своей собственный контроль и свои собственные резервы. Направляющий частично управляем своим богом, и потому его контроль в значительной степени предоставляется его богом, и его резервы гораздо менее ограничены. Направляющего в значительной мере ограничивают два других фактора: его убеждения, поскольку он не может действовать вразрез с желаниями своего бога, и его человеческая слабость — фактор, который учёные называют «выгоранием». Направляя слишком много силы, можно уничтожить своё собственное здоровье, а также, возможно, способность к направлению. Собственная сила волшебника редко когда велика настолько, чтобы выгорание стало возможным, хотя известны некоторые исключения.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Возвращение Домой

Я в кои-то веки встал рано, и впервые за последние дни я ощутил, будто мои разум и тело находились в гармонии. Я большую часть жизни прожил по расписанию «от рассвета до заката», поэтому засиживание допоздна сильно выбило моё тело из колеи. А ещё у меня был план — вещи, которые надо было сделать. Ощущение осмысленной цели вновь наполнило меня живительной энергией.

Я никому пока не сказал, но прошлым вечером я решил, что сегодня вернусь домой. Я уже начал тосковать по дому. В конце концов, я был просто сыном обычного кузнеца. Политика и интриги придворной жизни действовали мне на нервы. Их я терпеть не мог. Однако я не собирался оставаться на ночь — я намеревался поехать обратно ещё до заката. Мысль, посетившая меня предыдущим вечером, требовала много широко открытого пространства, и я хотел место, где не подниму своим экспериментом панику.

Мой дом идеально подходил для этой цели — вдали от города у нас не было близких соседей, а если кто-то оказался бы поблизости, то кузница часто была источником странных звуков. Но мне придётся заранее объяснить ситуацию моим родителям. Мне нужно было это сделать, даже если бы я не планировал мой «тест». Мой внезапный отъезд оставил родителей в неведении.

Я одолжил лошадь у отца Дориана — так поднималось меньше вопросов — и поехал домой. Дорога заняла у меня почти час, но погода была хорошей, а у верховой лошади, на которой я ехал, была гладкая поступь. К тому времени, как я добрался до цели, я пришёл в хорошее настроение. Моим единственным беспокойством было то, как мои родители отреагируют на мои новые способности. Я весьма уверен, что не каждый день у ваш сын приходит домой и говорит, что у него развились способности к магии. Я предположил, что с мамой неприятностей будет больше всего — она плохо ладит с неожиданностями. Папа вероятнее всего спросит меня, поможет ли это каким-то образом с металлом. Такой уж он практичный.

Отца я застал за работой. Он увидел моё приближение, и кивнул, указав мне взглядом на кузнечные мехи. Я принялся их накачивать. Полчаса спустя он отложил в сторону изделие, над которым работал. Это называлось отжигом, чтобы отпустить закалку.

— Я думал, что тебе полагалось не возвращаться ещё несколько дней, — сказал он.

— Много чего произошло, и я этим вечером возвращаюсь обратно, но мне нужно поговорить с тобой и мамой, — ответил я.

— Она в доме, я думаю — дай мне умыться, и мы зайдём. Она, наверное, захочет скормить тебе остатки завтрака, — сказал он, не дрогнув лицом, но в голосе его сквозила улыбка.

Через некоторое время, после бекона и драников, мы сидели вместе за столом. Я начал потихоньку рассказывать им о том, что со мной случилось. У меня ушло на это больше времени, чем я думал, даже учитывая то, что я опустил касавшиеся Пенни моменты. Мне не казалось уместным обсуждать случившееся с ней. Отец тихо сидел в течение всего рассказа, его суровое лицо показывало глубокую задумчивость. Несколько раз мать выглядела так, будто собиралась встрять, но он шикал на неё, и она продолжала молчать. Когда я закончил, она встала:

— Мне нужно развесить бельё. Я скоро вернусь, — сказала она напряжённым голосом.

— Что не так с мамой? — спросил я.

— Ей просто трудно посмотреть в лицо будущему, скоро она будет в порядке, — ответил он мне. — Иди, проводи свой «тест». Только позаботься о том, что он достаточно далеко от коров, а то у них молоко прокиснет.

— Я постараюсь.

Он хлопнул меня по спине:

— Иди, я поговорю с твоей матерью. У нас ещё будет, что сказать тебе, когда вернёшься. Нам просто нужно немного времени, чтобы это обдумать, — сказал отец. Я не мог его не любить. Может, он и был тихим и неразговорчивым, но потребуется нечто большее, чем новость о том, что его сын — маг, чтобы заставить моего Папу оставить свою спокойную манеру держать себя.

Я пошёл прочь от дома, а когда обернулся, то увидел, что они разговаривают. Их дискуссия выглядела довольно горячей — по крайней мере для Мамы. Я продолжил идти — что именно не так, я выясню, когда вернусь. Отойдя подальше, я проверил округу, убеждаясь, что наши немногочисленные коровы были в другом месте. Уверившись в этом, я задумался над тем, что планировал сделать.

Фейерверки подали мне идею. Я объединю заклинание для света с кое-чем ещё, чтобы создать громкий звук. Про себя я называл его «флэ́шбэнг[9]». Говорят, что называния я придумывать совершенно не умею. Я проверил себя, убеждаясь, что всё ещё был закрыт щитом. После чего приступил.

Я сосредоточился на точке в тридцати ярдах от себя, и собрал свою волю: «Лэет ни Бэрэ́к!». Я использовал свою волю подобно кнуту, стремительно ударив ею по выбранной мною точке. Результат меня удивил.

Меня ослепила вспышка света, сопровождавшаяся звуком, похожим на выстрел из пушки — низкий, трещащий грохот, бывший настолько громким и внезапным, что заставил меня отступить на шаг, покачнувшись. «Папа был прав, когда волновался за коров», — подумал я про себя. Я добился того, что создал похожий на взрыв эффект, но без повреждений. Я повторил свой эксперимент, на этот раз — расположив его у земли, чтобы посмотреть, оставит ли он отпечаток в почве. Не оставил. Я продолжил, каждый раз создавая их всё дальше и дальше, поскольку у меня и так уже звенело в ушах. Судя по всему, я мог размещать их на большом расстоянии. Возможно — в сотне ярдов или больше, хотя с ростом расстояния росла и нагрузка на меня.

Час спустя я основательно напугал всю местную живность, заставив её искать себе более мирные обиталища. Я вернулся к дому, гадая, что могла думать Мама о моей войне против сельской тишины. Их я нашёл сидящими в доме, снова за столом. Ситуация выглядела не очень.

Моя мать была вся покрасневшая, с припухшими глазами. Она плакала в моё отсутствие. Папа выглядел уставшим, его глаза не отрывались от стоявшего на кухонном столе ларчика.

— Всё в порядке? — спросил я.

Учитывая то, как выглядела Мама, я ожидал ответа от Папы, но заговорила она:

— Нет. Не в порядке, но твой Отец убедил меня, что пришло время показать тебе вот это, — посмотрела она на ларчик.

— Это имеет какое-то отношение к моим новым способностям? — взволнованно спросил я — что бы там ни было в этом ларчике, оно расстроило мою мать так, как на моей памяти не расстраивало ничто другое. Чем бы это ни было, оно могло изменить всё.

— Ну, в каком-то роде… — начал мой отец.

— Молчи, Ройс! Она дала это мне. Ты, может, и решил за нас всех, но это моя ответственность! — воскликнула Мама, в слезах, но всё же прямо посмотрела на меня: — Мордэкай, это — от твоей матери, твоей настоящей матери. Она доверила это мне, чтобы я дала его тебе, когда ты будешь старше, когда тебе понадобится узнать. Мы с нею надеялись, что ты будешь уже взрослым, прежде чем увидишь это, — зыркнула на моего отца так, будто у того проклюнулись рога.

— Что там внутри? — неуверенно спросил я.

— Её письмо, адресованное тебе. Она написала его здесь, в этой комнате, когда ты был лишь младенцем. Это — последнее, что она сделала перед смертью. Оно — твоё, — произнесла она таким голосом, будто наступил конец света.

Я протянул руки к ларчику, и мой отец положил свою ладонь поверх моей:

— Сын, в этом ларце ты найдёшь любовь матери к сыну, которого она не могла вырастить. Ты также найдёшь её боль, — предостерёг он. Затем убрал руку, и отвёл взгляд. Я никогда не видел отца плачущим, но когда он произносил эти слова, его глаза были влажными.

Я поднял деревянную крышку. Она крепилась двумя изящными петлями — работа моего отца. Внутри ларец был выложен бархатом, и там лежала аккуратно сложенная толстая накидка. Она была тёмно-бордового цвета, с золотой каймой, а в центре был золотой ястреб с разведёнными в стороны крыльями. Позже я узнаю, что эта поза называлась «вздыбленный».

— Это — табард[10] твоей матери, — сказала Мама. — Она была дочерью Дома Камерон.

Я глупо кивнул, и вытащил его, позволив ему развернуться. Я попытался вообразить женщину, которая его носила.

— Она была высокой, — сказал мой отец. — Почти такой же высокой, как и я, и с сильными конечностями; у неё были светлые волосы и голубые глаза. Глаза как у тебя, сын, хотя волосы ты, наверное, получил от твоего отца.

Под табардом лежал сложенный кусок бумаги. Я осторожно поднял его, и развернул. Затем я начал читать:

Сын мой,

Мне больно, что эти слова — единственные, которые ты от меня получишь. Поверь мне — мы с твоим отцом нежно любили тебя, и часто говорили тебе это, когда ты был ещё младенцем. Я доверяю тебя Мириам Элдридж, поскольку я не проживу дольше нескольких дней. Она — хорошая женщина, и я прониклась уважением к ней, пока она ухаживала здесь за мной. Надеюсь, что ты вырастешь, любя её так же, как я любила тебя, как я по-прежнему люблю тебя.

Меня зовут Элейна ди'Камерон, и я была замужем за великим человеком, твоим отцом, Тиндалом Ардэс'Иллэниэл. Он был последним и лучшим волшебником в своём роду. Учитывая твою родословную, ты вполне можешь унаследовать его силы, но его не будет рядом, чтобы наставлять тебя. Знания, которыми он мог бы поделиться, теперь пропали, потерянные в пожаре, поглотившем Замок Камерон, дом моего детства.

Челядь отравили, и ночью пришли убийцы — Дети Мал'гороса, если я не ошибаюсь. Это фанатичный культ, одержимый одним из тёмных богов. Мы с твоим отцом сражались той ночью, чтобы сохранить твою жизнь, но мы не сумели защититься сами. Я не сумела. Клятва и узы обязывали меня защищать твоего отца. Я была Анас'Меридум, одной из особых стражей, в течение поколений охранявших старые кровные линии магов. Так я с ним и познакомилась, но нашу любовь не могли удержать простые узы, и мы поженились. Результатом этого являешься ты.

По просьбе твоего отца я отказалась от своих клятв, и покинула его той ночью, унеся тебя от опасности — или, по крайней мере, так я надеюсь. Столь многое ещё нужно сказать, но у меня нет сил написать это всё. Я рассказала Мири столько, сколько могла в оставшееся у меня время. Я также уведомила Герцога Ланкастера, чтобы он мог присматривать за тобой издалека. Теперь, прочитав это, ты, возможно, захочешь встретиться с ним — он будет знать гораздо больше, чем я могла бы здесь написать.

И превыше всего — не злись на Мири. Я молила её не рассказывать тебе всё это, пока ты не будешь старше. Ни в чём из этого нет её вины. Они с Ройсом просто были достаточно добры, чтобы позаботиться о незнакомке, не думая о риске, которому они подвергали себя. Они — хорошие люди, соль земли; такие, кого всегда желал защищать твой отец. Теперь они защищают тебя, и за это я вечно им благодарна.

Со всей любовью,

Элейна ди'Камерон

Я уставился в никуда. Мой мир распадался на части и формировался заново неузнаваемым мною образом. В письме Элейны было гораздо больше, чем я когда-либо надеялся, и гораздо меньше. Я не могу описать эмоции, которые пробегали по мне в тот момент. У меня для них нет даже названий.

— Это — всё? — наконец спросил я.

— Нет, Мордэкай, есть ещё, — заговорила моя мать. — Твоя мать провела с нами очень мало времени, но она рассказала нам о той ночи, когда она сбежала вместе с тобой, — продолжила она, и пересказала мне всё, что знала. Её речь пару раз спотыкалась, поскольку были в её рассказе вещи, которые было трудно произнести. Нелегко рассказывать кому-то о смерти его родителей, даже если он никогда их не знал.

По ходу её рассказа я начал задавать вопросы. Мы говорили, пока не миновал полдень. Наконец она больше ничего не могла мне рассказать. Мириам Элдридж смотрела на меня покрасневшими глазами, не будучи уверенной, как я теперь могу к ней относиться.

Мои чувства были такими, что я не знал, как их выразить, но некоторые вещи не изменились. Мириам и Ройс Элдридж по-прежнему были моими родителями.

— Мам, перестань так на меня смотреть. Я по-прежнему тебя люблю. Ты всегда будешь моей матерью. Просто теперь матери у меня две, — сказал я, и посмотрел на отца: — И я — всё ещё сын кузнеца, — закончил я. Потом было много обнимания. Мой Папа, обычно очень сдержанный, обхватил нас обоих своими руками.

— Мне нужно идти, — сказал я.

— Что будешь делать? — спросил мой отец.

— Пока ничего — я поговорю с Герцогом, и посмотрю, что он может добавить. Я не собираюсь сходить с ума от жажды мести, если вы этого опасаетесь — я даже не знаю, с чего начать, — сказал я. «Пока не знаю», — добавил я мысленно. Письмо я положил обратно в ларец, но табард оставил себе. У меня на него были планы. Я вышел наружу, и начал седлать одолжённую лошадь. Отец подошёл сзади, когда я начал забираться в седло, и положил ладонь мне на плечо.

— Постой, у меня есть кое-что для тебя, — сказал он, и отвёл меня в кузницу.

— У твоей с собой был меч, когда я её нашёл. Она сказала мне, что это был клинок одного из людей, убивших твоего отца. Она не хотела иметь с ним ничего общего, её собственного меча больше не было, но этот я сохранил, — говорил он, пройдя в заднюю часть кузницы, и вытащил длинный обитый железом ящик.

— Я не оружейник, но даже мне было видно, что клинок был сделан неважно. Я взял металл, и переплавил его на заготовку, — сказал он. Это меня удивило. Обычно мой отец покупал железные болванки в литейных цехах Албамарла. Для маленькой кузницы, вроде нашей, было сложно и дорого осуществлять собственную переплавку. Он на это затратил много усилий. — У меня не было нужных навыков, так что на это ушли годы, но я подумал, что однажды ты можешь захотеть что-то подобное.

Отец открыл ящик, внутри него гнездился меч. Он был простым, прямым, правильной формы, с остро отточенными кромками. Гарда была неброской, но на головке был вырезан герб Камерона. У основания клинка стояло клеймо Ройса Элдриджа. Насколько я знал, это было единственное оружие, которое он когда-либо выковал, если не считать ножей и прочих подобных инструментов. Он не любил насилие.

— Я делал его не для твоей мести. Я сделал его чтобы показать, что даже из пепла злодеяния и трагедии может подняться что-то прекрасное. Я сделал его, надеясь на то же самое для тебя. Используй его для себя — используй его, защищая людей, которые не могут защищаться сами, как это сделал бы твой истинный отец. Не навлеки позор на нас обоих, — сказал он. Потом он снова меня обнял. Дважды за день — он точно начал впадать в маразм. Но я не жаловался.

Он вложил меч в ножны, хранившиеся вместе с клинком в ящике, и отдал мне. Я нацепил его, чувствуя себя неуклюже, поскольку никогда не носил меча, не говоря уже о том, чтобы учиться им пользоваться. После этого я наконец сел верхом, и медленно поехал прочь. Прежде чем пересечь взгорок, который скрыл бы от меня вид на наш дом, я оглянулся. Он всё ещё стоял во дворе, наблюдая за мной. Ройс Элдридж — кузнец, и работа сделала его крепким, но в тот момент он показался мне старым.

Я поехал дальше, к Ланкастеру, среди отбрасываемых сумерками густых теней.

Глава 12

Исторически боги и волшебники были главным образом антитетичны друг другу, учитывая то, что они обычно воплощали в себе противоположные философии — «покорность» и «свободу воли» соответственно. Волшебники редко имеют какие-то дела с небожителями и высшими силами, будучи едва ли заинтересованными в том, чтобы жертвовать своими собственными целями. Однако обратное не всегда верно — боги всегда очень интересовались волшебниками из-за их способности предоставлять то, чего не может предоставить ни один направляющий. Боги ограничены тем фактом, что они располагаются в иной грани бытия. Хотя направляющий может предоставить им отдушину в наш вещественный мир, он не может предложить им вход. Акт создания портала, через который могут соединяться различные грани, требует много силы с обеих сторон разделяющей миры бездны. Единственный известный случай, когда волшебник по собственной воле сговорился с богом для осуществления подобного, привёл к разрушению, которое историки называют Расколом. Тёмному богу Ба́линтору было позволено пересечь бездну, и его действия здесь почти разрушили наш мир. Точно не известно, как именно предки в конце концов его остановили, или как принудительно изгнали обратно в полагающуюся ему грань.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Сын Кузнеца

Уже почти стемнело, когда я достиг Ланкастера, но так случилось, что Марк и некоторые гости как раз в это же время заезжали обратно. После полудня, когда меня уже не было, они ездили на соколиную охоту, что меня совершенно устраивало. С меня уже хватало «культурного» общества, и проведённый с родителями день был приятной передышкой. Я был погружён в свои мысли, всё ещё переваривая то, что узнал о моих «других» родителях, поэтому я лишь небрежно махнул остальным, и отправился возвращать лошадь Лорда Торнбера.

Выходя из конюшен, я снова встретил их, во дворе. У Марка на плече сидел гордый сокол, и в своей охотничьей кожаной куртке он выглядел молодым дворянином до мозга костей. С ним по-прежнему были Стивен Эйрдэйл, Дэвон и Элизабет Малверн. Полагаю, другие его спутники уже оставили своих лошадей на попечение конюхов, и пошли умываться.

— Хо! Мордэкай! Посмотри на мою добычу!

Он как всегда сохранял юношеское процветание. Я не мог не найти его энтузиазм заразительным. Подойдя, я позволил ему показать мне содержимое его охотничьей сумки. У него была недурная коллекция маленьких птиц, и, глядя на смертоносную красоту ястреба, которого он нёс, я не был удивлён. Увидев это, я почувствовал себя немного менее виноватым в случившемся на днях случайном «убийстве» ястреба. Птицы мира, ликуйте! Мордэкай, истребитель ястребов, трудится, чтобы поквитаться за вас.

— Куда ты сегодня запропастился, Мордэкай? Я не смог тебя найти утром, — спросил мой друг.

— Мои извинения, я ощутил внезапную потребность в свежем воздухе, и одолжил у Лорда Торнбера лошадь, — невинно ответил я.

Дэвон выбрал этот момент, чтобы дать нам ощутить своё присутствие:

— Ездили навестить кузнеца, Мастер Элдридж?

Это застало меня врасплох:

— Вообще-то я действительно ездил в ту сторону. Почему вы спрашиваете?

— Да просто так, — ответил он с ясно слышимой усмешкой. — Как ваш батюшка? Здоров, я надеюсь?

Потрясённый, я не мог найти ответа. Искусных слов здесь было недостаточно — я мог либо солгать, либо признаться в своём обмане. Марк моим колебаниям подвержен не был:

— Что на тебя нашло, Дэвон? Или ты просто по своему обыкновению упражняешься в том, как быть грубым ослом?

Дэвон проигнорировал оскорбление:

— Я просто полюбопытствовал. Я слышал, что вот этот наш Мастер Элдридж — на самом деле сын кузнеца, и решил проверить, правда это или нет.

Щёки Маркуса покраснели:

— Я очень не рад тому, как ты обращаешься с моими гостями, Трэмонт, — сделал он ударение на фамилии, чтобы напомнить Дэвону о том, какие за его оскорбление могут быть политические последствия, я полагаю.

Элизабет Малверн попыталась сбросить напряжение:

— Дэвон, тебе не следует уделять так много внимания слухам, которые ходят среди прислуги, ты этим унижаешься. Где ты вообще такое услышал?

— От одной из служанок, Пенелопы — так, насколько я помню, она назвалась, — сказал он, глядя прямо на меня.

— Зачем ей говорить тебе такое? — спросил Стивен.

— По моему опыту, лежащая на спине женщина скажет тебе всё, что ты захочешь узнать, — с плотоядной ухмылкой сказал Дэвон. Ни стыда, ни совести.

Меня затопила ярость. Мир окрасился красным, и видел лишь Дэвона Трэмонта, окровавленного и разорванного у моих ног. Я поднял кулаки, и пошёл на него, приготовившись сделать моё видение реальностью. Я услышал шелест стали, и ощутил острое лезвие у своего горла, что тотчас же меня остановило.

— Я вижу, что ты носишь меч, кузнец. Почему бы тебе не попробовать воспользоваться им? — спросил Дэвон, и глаза его торжествующе сверкнули. Он обучался владению мечом с детства, в то время как я никогда в жизни клинка не держал. Исход мог быть только один.

— Планируешь добавить убийство к своему списку грехов, Дэвон? Ты же знаешь, что он не может победить тебя с мечом, — спокойно и уверенно произнёс Марк. — Лишь трус провоцирует бой, который не может проиграть. Почему бы тебе не попробовать что-то поинтереснее.

Меч Дэвона не шелохнулся, но его уверенность пошатнулась:

— Что ты предлагаешь?

Марк улыбнулся:

— Поскольку ты бросил вызов, позволь Мордэкаю выбрать состязание.

Дэвон поразмыслил над этим немного, затем ответил:

— Что выберешь, мальчишка? — зыркнул он на меня. У меня сложилось чёткое впечатление, что если бы я выбрал состязание, в котором он не мог победить, то он всё равно бы нашёл повод воспользоваться мечом.

— Шахматы, — сказал я. Я почувствовал стекающий по моей спине холодный пот, но выражение моего лица было вызывающим.

— Ты думаешь, что можешь победить меня в джентльменской игре?

— Я вас джентльменом не считаю, — ответил я, но моя более благоразумная сторона вопила, чтобы я заткнулся. Обычно не следует провоцировать человека, держащего острый инструмент у твоего горла.

— Хорошо, — сказал он, и изящным движением вложил меч в ножны. — Но без крови честь не может быть удовлетворена. Почему бы нам немного не побиться от заклад?

— На что вы хотите поспорить? — сказал я.

— Сто золотых марок, — осклабился он, — и если ты не сможешь выплатить долг, то я возьму тебя к себе в качестве крепостного.

Вот теперь я вляпался глубоко, такой суммы я и за десять жизней не заработаю, даже дворянин побоялся бы потерять такие деньги.

— Нет, — послышался низкий голос, — если он проиграет, то его заклад выплачу я, — сказал у нас за спинами стоял никем не замеченный Джеймс, Герцог Ланкастера. — А если он победит, то ты заплатишь, я об этом позабочусь.

Дэвон нашёл свои манеры, и отвесил неглубокий поклон:

— Будет по-вашему, ваша светлость, — сказал он, уже не осмеливаясь оскорбить человека, у которого был гостем.

После этого мы отправились в гостиную солнечной комнаты, где было предостаточно столов. Герцог шёл рядом со мной.

— Надеюсь, ты преподашь этому псу урок, Мордэкай, — сказал он тоном, который предназначался только для общения между нами. Я посмотрел на него, и впервые задумался о том, сколько он для меня сделал. Мальчишкой я никогда не подвергал сомнениям тот факт, что семья Марка желала, чтобы я проводил время с их сыном. Теперь, когда я узнал о своём происхождении, всё это приобрело гораздо больше смысла. Я решил, что постараюсь победить.

Чего Дэвон не мог знать, так это того, что я был, возможно, лучшим шахматистом в Ланкастере. Марк на это и рассчитывал, когда предложил, чтобы я выбрал игру. Самой крупной неизвестностью являлись навыки самого Дэвона, которые, как я подозревал, могли быть достаточно значительными.

— Я постараюсь, ваша светлость, — ответил я ему. — Я также попросил бы вас позднее о приватной аудиенции.

— Не нужно быть таким формальным, Мордэкай, ты сам мне почти как сын, от кого бы ты ни родился, — учтиво ответил он.

— Я как раз о моём рождении и хотел поговорить, — сказал я, и он посмотрел на меня с поднятыми бровями. Затем он кивнул:

— Я ожидал, что этот день наступит, — ответил он, — но давай сперва позаботимся о более насущных делах, — закончил герцог. Марк подошёл ближе, и вопросительно посмотрел на меня. Я покачал головой, давая ему понять, что сейчас не время.

Несколько минут спустя я сидел за столиком напротив Дэвона Трэмонта.

— Почему бы тебе не расставить фигуры, кузнец? — усмехнулся он, будто намекая, что я не знаю их правильное положение. Я без комментариев сделал, как он сказал.

— Похоже, что у тебя не хватает одной фигуры, или ты не знаешь, куда она ставится? — сказал он, когда я закончил.

— Я подумал, что мы могли бы сделать игру поинтереснее, — ответил я. Если честно, то я не уверен, что на меня тогда нашло. Его снисходительное отношение окончательно меня достало: — Даю фору: я буду играть без одной ладьи.

— Ты оскорбляешь меня. Давая такую фору, ты ставишь себя в заведомо проигрышное положение. Я бы предпочёл обыграть тебя в равных условиях, чтобы никто не стал утверждать, будто победу мне дала твоя глупость, — отозвался Дэвон. Он больше не усмехался, его ум напряжённо работал, пытаясь решить, кем я был — хитрецом или глупцом.

— Тогда подсластим заклад, поскольку эта фора может обесценить вашу победу, — сказал я. Меня охватила холодная ярость, и я хотел увидеть, как этот мелочный дворянчик вспотеет: — Как насчёт двухсот марок? А я буду вашим крепостным даже если герцог выплатит мой долг.

Дэвон чуть не дёрнулся, когда я озвучил эту сумму:

— Ты хочешь поставить на кон чужие деньги — возможно, добрый Герцог имеет собственное мнение по поводу твоей безрассудной небрежности в отношении его кошелька, — воспротивился Дэвон. Он бросил взгляд на Джеймса: — Ваша светлость? — спросил он, в ожидании ответа.

— Мои деньги в такой же безопасности, как если бы были в личном хранилище короля. Я не возражаю, — точно выверенными словами поубавил он в Дэвоне уверенности. Никаких признаков волнения он не выказывал.

— Что ж, хорошо, я принимаю твоё предложение, — спокойно ответил Дэвон, но я видел, как пурпурная аура неуверенно качнулась вокруг него. За последние несколько дней моя способность ощущать разные вещи стала более тонкой. Он начал партию своей ферзевой пешкой.

Следующие несколько минут прошли тихо, пока мы играли, и ко мне пришло понимание того, что мой оппонент был довольно умелым. Это знание грозило разрушить мою концентрацию, но злость внутри меня отринула сомнения в сторону. Он подставил свою пешку — тонкий гамбит, который почти ничего ему не стоил, поскольку у меня уже не хватало одной крупной фигуры. Если бы я забрал эту пешку, то оказался бы прижатым на той стороне доски, где у меня уже была слабость.

Я отказался брать пешку, и потратил следующие несколько движений на улучшение своего контроля над центром доски. Затем я предложил собственный гамбит, поставив одну из пешек в, казалось бы, беззащитную позицию. Он задержался, изучая позицию, а я, пока ждал, заметил, что комната наполнилась людьми. Здесь были все знатные гости Ланкастеров, а также Торнберы и её светлость, жена герцога.

Наконец Дэвон решил проигнорировать мой гамбит, и я улыбнулся ему. Его неуверенность заставила его посчитать, что это была ловушка. Жертвенная пешка таковой обычно и является, но я рассчитывал на его страх — мой гамбит был блефом. Если бы он забрал ту пешку, то моя позиция стала бы ещё хуже, и я рисковал бы совсем проиграть. А так моя пешка разрушила баланс его позиции, и позволила мне разобрать его защиту на части.

Он этого не предвидел, но несколько ходов спустя стало ясно, что его позиция быстро становилась непригодной для обороны. На его лбу проступил пот, и он зыркнул на доску, ища какой-нибудь способ спасти ситуацию. Я прижал его королевского коня, и ему оставалось лишь решить, какой фигурой пожертвовать. Он ответил, сделав мне шах слоном, но этот ход ещё больше его открыл, когда я спокойно ответил, заслонив своего короля пешкой. Это вынудило его пойти на обмен фигурами, в результате которого я забрал его коня. Я всё ещё проигрывал по фигурам на доске, но его позиция была разобщённой и не подлежащей обороне.

Четверть часа спустя всё кончилось. Сдвинув свою единственную ладью в позицию, я объявил шах и мат. После чего снисходительно улыбнулся Дэвону. Я готов был поклясться, что он готов плеваться гвоздями, однако он прикусил язык.

— Признаю поражение, — сказал Трэмонт.

— Тогда пришло время расплачиваться по счетам, — заговорил Герцог Джеймс.

Девон встал:

— Я напишу аккредитив на мои счета в Албамарле.

— Ты заплатишь ему звонкой монетой. Ты не упоминал бумаги и клерков, когда бился об заклад! — гневно сказал Джеймс, но злость эта была рассчитанной. Он уже знал, что даже Лорд Дэвон вряд ли будет возить с собой в дороге такое количество золота.

— У меня нет столько с собой! Какой человек путешествует с сейфом? — взвился Дэвон Трэмонт.

— Тогда заплатишь то, что есть, и напишешь аккредитив на моё имя. Твои банки и клерки легко бы надули кого-то другого, но когда за долгом приду я, они заплатят! — воскликнул он. Затем обернулся ко мне: — Ты получишь свою награду, Мордэкай, я не позволю человека сначала оскорблять, а потом ещё и надуть.

Лицо Дэвона побагровело:

— Вы смеете намекать, что моя расписка негодна?!

Джеймс Ланкастер припечатал его взглядом, и они мне напомнили двух мастиффов, приготовившихся к бою.

— Не люблю я банкиров. Если ещё раз приедешь в Ланкастер в поисках ссоры — привози с собой сейф, он тебе понадобится, — сказал герцог, и засмеялся. Это был глубокий смех, какой начинается в животе, и проходит до самого верха. Не уверен, как ему это удалось, учитывая то, какой накалённой была обстановка — но это сработало.

Вскоре все в комнате смеялись вместе с ним. Однако Дэвон не смеялся — по крайней мере сперва. Его основательно посрамили. Но он был достаточно умён, чтобы увидеть предложенный ему выход. Наконец он присоединился, и то был горький смех — его не было достаточно, чтобы прикрыть его уязвлённую гордость. После этого Дэвон быстро удалился, а я задумался, кому из-за его гнева достанется в этот раз.

Я обнаружил себя осаждённым людьми, которые хотели похлопать меня по спине, и через полчаса мне стало казаться, что меня скоро захлопают до смерти. Судя по всему, Дэвон был непопулярен. Наконец отец Марка спас меня:

— Оставьте парня в покое! Хватит с него на сегодня, — сказал он. Герцог расчистил для нас путь через толпу, и вывел меня в коридор. — Увидимся в моих покоях через час, Мордэкай. Постарайся на этот раз не опоздать, — пошутил он.

Я поморщился при напоминании о моей прошлой оплошности:

— Да, ваша светлость.

Он пошёл прочь по коридору, а я решил, что мне лучше пойти к себе в комнату, и собраться с мыслями. После отъезда этим утром на меня сваливались неожиданность за неожиданностью. Уходя, я всё ещё слышал их смех и ликование в гостиной:

— А лицо Дэвона ты видел!

— Двести золотых марок!

По пути обратно я набрёл на Тимоти.

— Добрый вечер, сэр! — сказал он мне со своей обычной энергичностью. — Я слышал, вы задали Лорду Дэвону знатную трёпку! — улыбнулся мальчик. Слухи разошлись быстро — несомненно, пока мы играли, снаружи гостиной ждала целая толпа слуг.

— Не настолько знатную, насколько он заслуживает, — ответил я, — но это давай оставим между нами, — по-заговорщицки подмигнул я ему.

— Не волнуйтесь, сэр, старина Тим никогда не сдаст своих друзей! — ткнул он себе в грудь большим пальцем.

— Для меня было бы честью входить в число ваших друзей, Мастер Тимоти, — с шутливым преувеличением произнёс я. Думаю, ему это было приятно, хотя он и знал, что я его поддразнивал. Для своего столь юного возраста парень был удивительно смышлёным. — Ты не мог бы оказать мне услугу, Тимоти?

— Конечно, сэр! — ответил он.

— Смотри в оба, и если ты или кто-то из твоих знакомых увидите, что Дэвон Трэмонт делает что-то странное или подозрительное — сходите за мной. Можешь это сделать? — спросил я. Может, у меня и было мало друзей среди дворянства, но, пожалуй, я мог бы обернуть прислугу в свою пользу.

— С радостью, сэр. Приятно наконец увидеть, как один из них получил заслуженное. При всём уважении к нашему доброму Герцогу, конечно! — сказал он.

— Если встретишь Пенни — дай ей знать, что мне нужно её видеть, мне за последние два дня чертовски трудно было её найти, — добавил я. Он заверил меня, что так и сделает, а потом мы дошли до моей двери. Я попрощался, и зашёл внутрь. Прохладная, тёмная комната стала желанным облегчением. Наверное, я стал привыкать к удобствам уединения и пуховой перины.

Эта мысль заставила меня задуматься — в отданных мне покоях легко уместился бы весь дом моих родителей. Там мне казалось удачей получить свою собственную маленькую комнату и кровать. Что случится, когда я поговорю с Герцогом?

Что сделают такого рода деньги со мной? Или с ними? Я не хотел становиться таким, как Дэвон Трэмонт — надменным и эгоистичным. Однако семья Ланкастеров была доброй, так что, возможно, дворянство не обернётся для меня неизбежным превращением в напыщенного осла. Я осознал, что вышагиваю по комнате, обходя кругом кресло и диван.

В темноте. Я остановился как вкопанный. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Я едва видел собственную руку, держа её в дюйме у себя перед носом. Но миг назад я легко ориентировался среди мебели. Я осознал, что ощущаю, где всё в комнате было расположено, с помощью похожего на зрение восприятия, но более примитивного, похожего на касание всего вокруг меня мягкими как пёрышко пальцами. Снедаемый любопытством, я закрыл себя для своей силы, как недавно научился делать перед сном. Ощущение исчезло, и я обнаружил, что попал в полнейшую темноту. Чувство было такое, будто мир вокруг меня стал закрываться, и на миг я ощутил клаустрофобию.

Я поспешно раскрыл свой разум, и снова смог видеть. Только не глазами. Чувство было таким тонким, что я его не замечал, когда мог видеть обычным образом. Я зажёг лампу, и сел на кровать. Мне ещё многому нужно было научиться, и без надлежащего наставника я понятия не имел, чего ожидать. Я пожалел, что Пенни не было здесь, чтобы поговорить с ней, но с другой стороны, в когда я видел её в прошлый раз, она была до бесчувствия напугана моей новорождённой силой.

Пришло время встретиться с Герцогом, так что я надел на себя принадлежавшую моей матери накидку, украшенную гербом Камеронов. Накидка была свободной, открытой по бокам, поэтому я смог её надеть, хотя было ясно, что я был немного крупнее Элейны. Она была высокой женщиной, так что накидка была на мне лишь на пару дюймов короче, чем должна была быть. Я перетянул её поясом, и пошёл искать Джеймса Ланкастера.

Его я нашёл в его покоях, и с ним была Дженевив. Они имели вид двух людей, которые секретничали друг с другом. Джеймс жестом приказал мне закрыть дверь позади себя. Сделав это, я встал, повернувшись к ним:

— Я здесь по просьбе моей матери, — сказал я.

Дженевив расплакалась. Это было настолько внезапно и неожиданно, что я понятия не имел, как на это реагировать. Она вскочила со своего места, и крепко меня обняла. Я жил на свете шестнадцать лет, и из примерно одиннадцати, которые могу вспомнить, я ни разу не видел, чтобы мать Марка теряла самообладание. Смеялась — да, злилась — порой, печалилась — возможно… но я никогда не видел, чтобы она так рыдала. Что хуже, она льнула ко мне так, как следовало льнуть лишь к её собственным детям, или её мужу.

Нервничая, я обнял её, и легко похлопал по спине, взглядом прося совета у её мужа. Он лишь кивнул, будто говоря мне, что всё в порядке. Вскоре Дженевив отпустила меня, и вернулась на своё место. Она всё ещё шмыгала носом, а её лицо покраснело и припухло.

— Я сразу понял это, когда увидел, как ты входишь сюда, одетый вот в это, — сказал Джеймс. — Я не видел её шестнадцать лет, но ты очень похож на свою мать, хотя волосы у тебя от отца.

— Вы знали их? — спросил я.

— Знал. Твоего отца я несколько раз встречал в Албамарле, пока он служил Королю. Твою мать я знал ещё лучше, поскольку она росла в Замке Камерон, менее чем в двадцати милях отсюда. Там я и познакомился с Джинни, — сказал он, ласково взглянув на Дженевив.

Это сбило меня с толку, и, наверное, это было видно по моему лицу. Дженевив ответила на мой невысказанный вопрос:

— Я была там с визитом к моей сестре Саре, твоей бабке.

Её глаза всё ещё были мокрыми. Мне потребовалось какое-то время, чтобы разобраться с тем, что она имела ввиду. Если она была сестрой моей бабки, то это делало Дженевив тёткой моей матери, и моей двоюродной бабкой. Она была моей родственницей!

— Но это значит…

— Твоя мать была моей племянницей, а ты — мой внучатый племянник, — сказала она. Полагаю, обнимание меня всё же не было таким уж нарушением протокола. А потом меня посетила ещё одна мысль:

— Так значит Марк — мой… — запнулся я. Никогда особо чётко не понимал правила, по которым вычислялось двоюродное родство. К счастью, я находился в помещении, полном генеалогистов-любителей — дворяне учились этому с того момента, как начинали ходить.

— Твой двоюродный дядя, — закончила она за меня. Мне ещё потребуется время, чтобы разобраться с этими связями у себя в голове. Сперва я задумался, не делает ли это меня родственником семьи Ланкастеров, но это было не так. Я был родственником Маркуса через его мать, которая была Дрэйк до того, как вышла замуж за Джеймса.

— Насколько хорошо вы знали мою мать? — спросил я, когда мы вернулись к основной теме.

Дженевив ответила:

— Очень хорошо, она была моей единственной племянницей. Когда она объявила о своём намерении вернуться с визитом в дом её семьи, я тоже захотела поехать, но нам с Джеймсом нужно было в ту неделю быть в Албамарле. Я была бы рада увидеть тебя… с нею, — сказала она, и чуть было не расплакалась снова, но, глубоко вздохнув несколько раз, вернула себе самообладание. — Она была очень молода и полна жизни. Когда она решила посвятить себя роду Иллэниэл и связать себя узами, я подумала, что её отец с ума сойдёт — настолько он был зол.

— Он не хотел, чтобы она выходила за волшебника? — спросил я, понятия не имея, какого рода проблемы в высшем обществе мог за собой повлечь статус волшебника.

— Нет, дорогой, это было уже потом — я имею ввиду тот день, когда она решила стать Анас'Меридум, — ответила она. — Твоя мать с ума сходила по сказкам и приключениям — это, и её атлетическая натура, привело к тому, что она отыскала твоего отца.

Я ещё больше сбился с толку:

— Что означает «Анас'Меридум»?

Дженевив объяснила насколько могла, с периодическими подсказками от Джеймса. Они сами этого не понимали, но, по всей видимости, некоторые волшебники были связаны со стражем — воином, который присматривал за ними, оставался с ними, и в конце концов умирал с ними. Так, по крайней мере, намекали легенды, но у меня сложилось впечатление, что Джеймс на самом деле не верил, что их жизни были связаны в физическим смысле:

— Зачем волшебнику позволять связывать себя таким образом, что смерть его стража также повлечёт его собственную кончину? Мне это никогда не было понятно, хотя я и не верю, что это возможно. Я просто не думаю, что они устроили бы всё именно так, — сказал Герцог.

Дженевив кивнула:

— В любом случае, её отец был этим весьма расстроен. Она была его наследницей, и клятва мешала ей вступить в права. Я не думаю, что он горел желанием передать владения её младшей сестре.

— А за моего отца, Тиндала, она когда вышла? — спросил я. Дженевив предоставляла мне прорву информации, и прошлое начинало оживать у меня перед глазами.

— Примерно через год после того, как они с Тиндалом обручились. Полагалось, что женщины редко становятся Анас'Меридум, но те, кто всё же становились, часто влюблялись. Полагаю, этого следует ожидать, когда мужчина и женщина вынуждены проводить вместе каждый день, — сказала она.

— А сколько вообще существует Анас'Меридум? — спросил я.

— Сейчас — нисколько, я полагаю. У каждого волшебника был только один страж, а семья Иллэниэл была последней из зафиксированных кровных линий. Пойми, я немногое знаю о традициях — только то, что нам рассказала Элейна, — сказала она, будто извиняясь.

— Значит, меня зовут Мордэкай Ардэс'Иллэниэл, или мне зваться ди'Камероном?

Джеймс отозвался:

— По справедливости, твоё имя — Мордэкай Иллэниэл, хотя ты можешь взять себе ещё и своё имя по женской линии, в данном случае — Мордэкай ди'Камерон Иллэниэл. Ардэс — это термин, добавляемый для волшебника, связанного узами.

Я понятия не имел, буду ли я связан так, как это было с Тиндалом, и вообще могу ли быть. Судя по описаниям, это было чрезвычайно неудобно. Конечно, в тот момент у меня не было понимания истинных причин для создания уз. Мы ещё какое-то время поговорили, пока разговор не перешёл на будущее. Тема, насчёт которой я беспокоился, по понятным причинам.

Первым на эту тему заговорил Джеймс:

— Мордэкай, ты осознаёшь, что владения Камеронов всё ещё находятся у меня в руках, так ведь?

Вообще-то не осознавал. Я был настолько невежественным относительно устройства высших классов общества, что даже не был уверен, о чём шла речь:

— Нет, сэр, — неуверенно сказал я.

— После пожара и убийств не осталось ни одного Камерона, если не считать каких-то далёких родственников в третьем колене. Я мог бы передать владения одному из них, но записка твоей матери поставила меня в известность о том, что ты выжил, поэтому я принял решение попридержать их, — сделал он паузу, — для тебя.

Тут ему пришлось объяснить мне немного больше, но, судя по всему, земли семьи Камерон удерживались Ланкастерами, а через них — Королём. Другими словами, Граф Камерона был его вассалом, и Герцог Ланкастера был волен решать, кому лучше всего передать титул и владения, если не хотел оставить их себе. Короче, он предлагал земли мне.

— Если вы с самого начала намеревались передать земли мне, то почему ждали до сегодняшнего дня? — спросил я. С тех пор, как я вошёл, я только и делал, и что задавал вопросы.

— Твоя мать полагала, как и я, что ты был в опасности, — просто сказал он.

— Но у меня же были бы стражники, и замок?

— Твоим родителям этого не хватило. Почти все обитатели Замка Камерон погибли той ночью. Я не мог предотвратить повторения чего-то подобного в будущем. Я даже сейчас беспокоюсь, что тебя может постигнуть та же участь, но ты уже не сможешь оставаться как прежде, — сказал он. На миг мне захотелось остаться обычным сыном кузнеца — описанный им мир был слишком большим, слишком опасным. Морту Элдриджу в таком мире было не место.

— Почему нет? — высказал я своё пожелание вслух.

Джеймс ответил:

— До сегодняшнего дня твоей единственной защитой была анонимность, и анонимности более недостаточно. Теперь у тебя есть враг, который однажды будет одним из самых могущественных дворян в королевстве, которому равен буду лишь я, а выше него — только король. Теперь твоя единственная защита — ранг и положение в обществе.

Вынужден был признать логичность его слов, но мне в голову пришло кое-что другое:

— Вы сказали, что «почти» все обитатели погибли. Кто выжил?

— Выжили лишь те, кто был в отъезде, или кто не ел тот ужин. Даже те, кто не ел, были истреблены, когда пришли убийцы. Выжила горстка слуг, укрывшихся по подвалам, а также Отец Тоннсдэйл, который постился, заперевшись у себя в часовне, — ответил он.

— Кто был отравителем?

— Мы так и не узнали. Ничего не осталось. Пожар выжег всё в замке, а немногие выжившие на кухне не работали, — сказал он. Отсутствие доказательств явно донимало его так же, как и меня.

— А убийцы? Что-то же о них должно было стать известным, или о том, кто их послал… — спросил я.

— Мы полагаем, что они были Детьми Мал'гороса, культом одного из тёмных богов. Они захватили Королевство Годо́ддин за много лет до твоего рождения — мы думали, что у них были планы повторить здесь то же самое, но с той ночи они в Лосайоне почти не появлялись. Те немногие, кого мы нашли, были уже мертвы, — вздохнул он. — Но сегодня мы не раскроем никаких тайн шестнадцатилетней давности, у нас есть и другие задачи.

— Например, ваша светлость? — с любопытством спросил я.

— Я полагаю, ты в прошлом году достиг своего совершеннолетия… — он посмотрел на свою жену.

— Мордэкаю шестнадцать, и будет семнадцать почти через две недели, — ответила она. По всей видимости, Дженевив обладала исключительной памятью в том, что касалось дней рождения. В Лосайоне совершеннолетие наступало в шестнадцать.

— Очень хорошо, Мордэкай, я дарую тебе титул и земли завтра вечером, после чего сразу же проведём церемонию коммендации, — улыбнулся он мне.

— Я ошеломлён, ваша светлость, — потрясённо сказал я. Кто бы мог подумать, что он будет действовать столь стремительно?

— Пожалуйста, зови меня Джеймсом, когда мы наедине. А теперь тебе следует пойти и отдохнуть. Маркус планирует утром охоту на кабана, и для неё тебе понадобится свежая голова, — похлопал он меня по спине, ведя к двери. Высунувшись в коридор, он крикнул: — Бенчли! Веди писцов. Сегодня мы работаем допоздна!

— Благодарю вас, ваша све… Джеймс, — поправился я. Он кивнул, и я обнаружил, что иду обратно в свои покои в состоянии глубокого шока. Я едва осознавал, что было вокруг меня, и чуть не влетел в Пенни, заворачивая за угол. Её сопровождала Роуз Хайтауэр.

Увидав меня, Пенни взвизгнула совершенно неподобающим для леди образом. Сперва казалось, что она даже не хотела встречаться со мной взглядом. Она на моей памяти никогда не была робкой, застенчивой, но в последнее время она через многое прошла, поэтому я решил, что это могло быть понятным.

— Пенни! Слава богам! Я тебя везде обыскался! — сказал я, с облегчением схватив её за руки: — Мне нужно с тобой поговорить, — одарил я её своим самым серьёзным взглядом.

Моё внимание привлекло лёгкое покашливание, и я осознал свою ошибку:

— Прошу прощения, Леди Роуз, я забылся. Надеюсь, вы сегодня в добром здравии.

— Не нужно извинений, я не могу винить джентльмена, настолько очарованного при виде своей прекрасной дамы, — понимающе улыбнулась она мне, и я начал было возражать, но она продолжила: — А это что? — спросила она, глядя на мою накидку. Пенни тоже её заметила:

— Морт? — превратила она моё имя в вопрос.

— Трудно объяснить, и это — ещё одна причина, по которой мне нужно с тобой поговорить, но — не самая важная, — сказал я, но у меня не получалось привлечь её внимание. Она смотрела на Роуз.

— Если я не ошибаюсь, это — герб семьи Камеронов, которая считается давно вымершей. Похоже, что у Мастера Элдриджа припасён для нас сюрприз. Вы только что от Герцога, так ведь? — осведомилась она. Великолепно, Леди Роуз ещё и в геральдике разбиралась. Из неё бы вышел хороший детектив.

— Леди, пожалуйста, я умоляю, держите это пока при себе, — взмолился я. Она же должна была видеть моё отчаяние — я думаю, ей просто нравилось издеваться над мужчинами.

— Пока не наступит день откровения, я полагаю? — притворно поджала губки она. Эта женщина была слишком уж проницательной.

— Именно так, — ответил я. — Если вы позволите мне минутку уединения, мне правда нужно поговорить с Пенни. Я потянул Пенни за руки, и Леди Роуз согласно кивнула. Мы немного отошли вниз по коридору. — Пенни, я два дня тебя пытаюсь найти — дело в том, что случилось позапрошлой ночью…

При этих словах она вздрогнула:

— Что бы ты ни слышал, Морт, это — правда. Я бы предпочла, чтобы мне об этом не напоминали.

— Нет, я не это имел ввиду, — озадаченно сказал я. — Ты получила мою записку?

— Ту, где ты сказал мне, что ты — скрывающийся дворянин, выжидающий момента, чтобы взять обратно дом своих предков, или ту, где ты сказал мне, что ты — волшебник, которому подчиняются силы света и тьмы? — весьма быстро перешла она от из любопытствующего состояния в расстроенное.

— Я пытался объяснить тебе позавчера, но ты сбежала, прежде чем я смог закончить! — воскликнул я. Моя собственная фрустрация начала всплывать на поверхность.

— И давно ты знал о своём прославленном наследии? — парировала она.

— Я узнал только сегодня, когда пошёл повидать родителей, там же я получил и этот табард, — сказал я, оттянув пальцами ткань, будто та могла подтвердить мой рассказ.

— Но тем не менее, всего лишь через несколько часов ты сумел вызвать одного из самых могущественных людей в королевстве на шахматный поединок, и обчистить его, — произнесла она тоном, намекавшим на то, что она была не настолько рассержена, насколько я думал.

— Да, ну, он сказал про тебя то, что я не мог простить — и дальше всё покатилось под откос, — ответил я.

Лицо Пенелопы побелело, и вся её манера держать себя изменилась:

— Я ценю то, что ты защищал мою честь, Морт, но ты не понимаешь.

— Я не совсем защищал твою честь… он сказал кое-что о моих родителях, а потом он упомянул, откуда узнал о них. Поэтому мне и нужно с тобой поговорить, про позапрошлую ночь. Когда ты была в его комнате… я знаю, что произошло, и я хотел… — произнёс я, пытаясь сказать «я хотел рассказать тебе, что случилось после того, как ты заснула», но не успел.

Её ладонь впечатались в мою щёку, отозвавшись звоном у меня в ушах.

— Так тебя расстроило то, что он оскорбил твою родословную! И не важно, что ты считаешь меня шлюхой — это как раз совершенно понятно. Ты второй по счёту самый крупный осёл в мире! И что ты, говоришь, хотел? Собирался спросить, не можешь ли ты тоже купить меня на вечер? Теперь, когда ты сам скоро станешь высоким и могучим лордом. Иди к чёрту, Мордэкай!

Она пошла прочь, а я стоял на месте, пытаясь сообразить, что же я сделал не так.

— Подожди, Пенни… ты не так меня поняла, и я до сих пор ещё не рассказал тебе всё до конца! — закричал я ей вслед.

Она не остановилась, а я не стал её преследовать. Чуть погодя ко мне подошла Роуз:

— Определённо, вы отлично поговорили.

— Вы вообще можете сказать что-нибудь полезное? Что-нибудь искреннее, чтобы в самом деле кому-то помочь? Или вы просто сидите на у себя в высшем обществе и играете со всеми в игры? — огрызнулся я. Я был зол, а Роуз была под рукой.

— А вот это действительно больно слышать. Вопреки вашему мнению, мне многое небезразлично. Эта ваша девушка через многое прошла, и если вы её любите, то будете терпеливы, — сказала она с выражением подлинной искренности на лице, без своей обыкновенной хитрой улыбки.

— Она — не моя девушка, — ответил я. — И она прошла через большее, чем вы думаете. Если бы она просто поговорила со мной, я смог бы ей помочь.

— Я знаю больше, чем вы думаете, и я говорю вам: будьте терпеливы. Проще говоря, вы можете думать, что знаете, через что она прошла, но на самом деле вы даже понятия не имеете. Продолжайте лезть напролом, и вы лишь отпугнёте её, — сказала она. Роуз Хайтауэр выпрямилась во весь рост, просто лучась предостережением. Я совершенно и полностью вывел её из себя. — Доброго вам вечера, — закончила она, и развернулась, направившись в том же направлении, куда ушла Пенни. Я бы даже сказал «метнулась» прочь, но благовоспитанные и породистые женщины, вроде Роуз Хайтауэр, никогда не мечутся.

Глава 13

После того, как мир едва не был уничтожен тёмным богом Балинтором, предки приняли систему, призванную предотвратить любые подобные события в будущем. Все известные кровные линии, в которых рождались могущественные волшебники, были каталогизированы, а за их наследниками тщательно наблюдали. Любой маг, рождавшийся достаточно сильным для создания моста между мирами, получал «защитника», хотя я использую этот термин весьма вольно. От них требовалось связать себя узами с кем-то, обычно — с доверенным другом. Человек, получивший эти узы, стал называться Анас'Меридум, что означало «Последний Пакт» на старом языке. Истинным назначением стража было убедиться в том, чтобы связанный с ним маг никогда не отринул свою человечность, и не создал мост, позволяющий одному из богов перейти в наш мир — как по собственной воле, так и под принуждением. Волшебники, бывшие достаточно могущественными, чтобы от них требовали узы, назывались «Ардэс».

Узы между магом и Анас'Меридум плохо изучены, но известно, что они соединяют жизни обеих индивидуумов таким образом, что смерть одного из них мгновенно влечёт за собой смерть другого. Анас'Меридум были обучены убивать своих подопечных, если те оказывались совращены врагом или предавали свои клятвы. В случае невозможности это сделать, они убивали сами себя, обеспечивая таким образом всеобщую безопасность.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Охота

Поссориться с кем-то — отличный способ обеспечить себе наихудший сон. Кто-то стучал в дверь. В своей голове я услышал голос, говоривший «пожалуйста, пожалуйста, уходи, дай поспать». К сожалению, логика подняла свою уродливую голову и в недвусмысленных выражениях объяснила этому голосу, что мне придётся вставать, поскольку стучащий никуда не уйдёт. Логика иногда такая стерва.

— Ладно, сейчас иду! — крикнул я двери.

Снаружи стоял Бенчли:

— Если бы вы оставили дверь незапертой, то я мог бы разбудить вас более осторожно, сэр.

— Как раз из-за людей вроде тебя я и запер дверь на засов, — проворчал я себе под нос.

— Мастер Маркус сказал мне приготовить вас к охоте, которая будет этим утром, — сообщил он. С собой, переброшенным через руку, он нёс набор кожаной одежды для верховой езды. Я тут же решил, что если во владениях Камерон и будет когда-либо охота, то только после обеда. Мысль была дельной. Мне, наверное, стоит сделать официальное объявление с требованием, всем животным тоже спать до полудня, чтобы всё было по-честному. Я попытался объяснить Бенчли свою идею, но он, похоже, был родственником голоса логики, изначально заставившего меня отозваться на стук в дверь. Оба они меня игнорировали.

Четверть часа спустя я был одетым и более-менее проснувшимся. У Бенчли было много опыта в этого рода делах, и он явился подготовленным. Чёрный чай, галеты и кусок колбасы последовали за ним через дверь, несомые Тимоти:

— Завтрак для вас, сэр! — воскликнул Тимоти со своей по-прежнему редкозубой широкой улыбкой, которая всегда поднимала мне настроение.

Довольно скоро я спустился к конюшням, где собирались все остальные. Я никогда не ходил на кабана, поэтому не осознавал, насколько крупное это было мероприятие. У доброго герцога была большая псарня с разнообразными охотничьими собаками, и сегодня должны были использоваться две конкретные разновидности. «Лайки» найдут кабана и предупредят нас о своём местоположении. «Молоссы» попытаются удержать кабана на месте — опасное дело. Судя по всему, гибель одного из крупных мастиффов была делом нередким.

Главным егерем Герцога был человек по имени Уильям Дойл, также являвшийся отцом моего друга Тимоти. Когда я подошёл, он как раз объяснял схему местности, где тем утром можно было найти кабанов. Позже я выяснил, что перед каждой крупной охотой он обыкновенно делал вылазку, её называли «исканием», чтобы найти дичь до того, как выедут охотники. Я предположил, что он был мазохистом, поскольку ему приходилось вставать на несколько часов раньше нас.

Сэр Келтон, маршал, тоже был снаружи, и по его указанию конюхи бегали взад-вперёд, приводя участникам охоты коней. Как обычно, нам всем полагалось ехать на рысаках, их скорость была для охоты предпочтительной. Я оказался на коричнево-серой лошади, с копьём для охоты на кабана. Само копьё было интересным. Ясеневое древко имело шесть футов в длину, и оканчивалось длинным листовидным наконечником, который, наверное, добавлял к полной длине оружия ещё где-то фут. Позади наконечника располагалась маленькая перекладина, чтобы защищать охотника. Я проверил наконечник, и обнаружил на стали отчеканенное клеймо моего отца.

Ко мне с покрасневшим от предвкушения лицом подъехал Марк:

— Ты знаешь, что делать, верно?!

Я покачал головой:

— Ни хрена я не знаю, — заявил я. Судя по всему, моя ремарка была забавной, потому что кто-то засмеялся у меня за спиной. К нам подъехал Дориан:

— Я тебя понимаю, друг мой, я сам тоже так и не пристрастился к такого рода авантюрам, — сказал Дориан. — Мне всегда жалко бедного кабана, — закончил он. Вопреки своей должности и воинскому обучению, Дориан всегда был мягким мальчиком, когда мы росли вместе. Он часто играл роль миротворца, когда остальные выходили из себя, и он очень любил животных.

— Просто слушай гончих, Морт! Услышишь, как они начали лаять — значит нашли кого-то, так что скачи скорее, а то не успеешь убить, — посоветовал Марк. Мой опыт убийства ограничивался цыплятами, и учитывая то, каким приятным это времяпровождение для меня было, я на самом деле не знал, хотел ли я вообще быть первым, кто найдёт кабана.

Мы поехали по полям вокруг Замка Ланкастер, лёгким галопом расходясь в стороны. Я и Дориан заняли позицию справа, и вскоре оказались более чем в сотне ярдов от ближайших всадников по обе стороны от нас. Мы достигли лесной опушки, а затем поскакали среди деревьев. Земля была покрыта пятнами солнечного света, падавшего через листву, и лёгкий ветерок поддерживал всё в движении.

Воздух был полон свежих запахов весны и растущей зелени. Несмотря на мою прежнюю сварливость рано утром, я вынужден был признать, что идиллическая обстановка вокруг меня творила какое-то неуловимое волшебство. Ветер ерошил мои волосы, а мощная лошадь подо мной легко шагала вперёд. Мы с Дорианом тоже разъехались в стороны, и вскоре даже его я потерял из виду. Закрыв глаза, я мог чувствовать лес вокруг себя, с помощью своего разума ощущать его вкус каким-то чуть ли не духовным образом.

Я расслабился, и вскоре забыл об охоте. Решил, что проигнорирую лаек, если услышу их — день был слишком прекрасным, чтобы портить его кровью. Или, быть можно, мне было просто лень. Я продолжил расширять своё поле ощущения, поражённый тем, сколько жизни было вокруг меня. Вещи, которые не замечал глаз: барсук в логове под дубом в тридцати ярдах от меня, порхающие вьюрки в гнёздах высоко вверху, снующие по траве в поисках семян мыши и мелкие зверьки. Обо всём этом я никогда прежде не знал — в таких деталях, по крайней мере. Потянувшись дальше, я ощутил Дориана более чем в сотне ярдов слева от меня, он с трудом пробивался через плотные заросли ежевики. Я не мог его «видеть», но я почему-то знал, что это был Дориан — ощущался человек именно как он.

Я засмеялся, думая о его затруднительном положении, поскольку знал, что ничего серьёзного в его неприятностях не было. Потом я ощутил позади себя это — плотный клубок ненависти, излучающие тошнотворную пурпурную ауру человек и с лошадью. Дэвон Трэмонт осторожно следовал за мной. Он всё ещё находился на некотором расстоянии, но равномерно оное сокращал, поэтому я ускорился. Я предпочитал не встречаться с этим неприятным человеком в такой погожий денёк.

В течение минуты мне стало ясно, что он тоже поехал быстрее — он вообще, наверное, пустился галопом, поскольку быстро приближался. «Посмотрим, как он справится вот с этим», — подумал я про себя, и поменял направление, поехав влево. Это в конце концов поставило бы меня на пути у Дориана. Если предположить, что Дэвон не мог меня выслеживать, то очень скоро он должен был оказаться на довольно большом расстоянии от меня. В качестве предосторожности я позаботился о том, чтобы полностью закрыться щитом, тем утром я это забыл сделать.

И в самом деле — Дэвон повернул, последовав за мной… он наверняка был способен ощущать меня примерно тем же образом, каким я ощущал его. «Значит ли это, что он — тоже маг?». Я гадал об этом с того самого дня, когда впервые увидел его пурпурного оттенка ауру, и сейчас это стало казаться ещё более вероятным. Я пришпорил лошадь, пустившись полным галопом — если он хотел меня поймать, то я заставлю его погоняться за мной через леса. Я улыбнулся сам себе, когда деревья полетели мимо… ветер бил мне в лицо, и я не мог удержаться от смеха.

Бросив взгляд через плечо, я увидел показавшегося из-за деревьев Дэвона — он ехал, пригнувшись к своей лошади, выжимая из неё всю скорость, на которую та была способна. Он имел серьёзный вид, отчего я лишь засмеялся сильнее, и непринуждённо махнул ему:

— Хоу, Дэвон, похоже, ты хочешь гонку устроить! — крикнул я назад, хотя понятия не имею, мог ли он расслышать мои слова через свист ветра и мелькающие деревья.

А потом я что-то почувствовал. Что-то коснулось моего щита, надавив на него, пытаясь добраться до моего разума. Миг спустя оно пропало, и я засмеялся ещё сильнее, зная, что его план, каким бы он ни был, провалился. Я уже упоминал, что иногда я начисто лишаюсь здравого смысла? Обнаружив, что не может достать свою цель, Дэвон сделал то, чего мне следовало ожидать, если бы я думал, а не смеялся над ним.

Мой рысак, прекрасный конь, галопом нёсшийся подо мной — застыл. По-другому этого и не описать. В один миг мы неслись наперегонки с ветром, а в другой — каждая мышца в теле несчастного животного замерла. Он сразу же упал, ломая ноги, с громким ударом врезавшись в землю, и покатился, перегибаясь. Мне, наверное, было бы его жаль, но у меня были собственные неприятности, почти столь же значительные. Всё ещё смеясь, я внезапно почувствовал, будто гигантская рука вырвала меня из седла. Пока конь падал, я полетел вперёд подобно какой-то большой, уродливой птице — головой вперёд, прямо в деревья. Я, наверное, далеко бы отлетел, но большой дуб прервал мой полёт.

Очнулся я на земле. По моему лицу текло что-то мокрое, мешая мне видеть, так что я поднял руку, чтобы стереть это «что-то» с лица, испачкав руку кровью. Я едва мог дышать; каждый судорожный вдох сопровождался резкой болью в моём боку. У меня, должно быть, треснуло несколько рёбер. Каким-то чудесным образом обе руки и ноги оказались подвижными, но я не мог не подумать, что я жив только благодаря моему щиту. «Он пытался меня убить!». Эта мысль пробежала у меня в голове, и казалась чрезвычайно важной, хотя мне было трудно вспомнить, почему именно.

На меня упала тень, и я поднял взгляд — Дэвон стоял надо мной с такой зловещей улыбкой, что я понял: он не пытался меня убить. Он был здесь для того, чтобы довершить начатое. «Грэтак!» — произнёс он, и моё тело застыло. Я начал понимать, через что прошёл мой бедный конь, а также, возможно, Пенни, но у меня не было времени об этом волноваться.

— Бедный Мордэкай, тебе правда не следовало ехать так быстро! — сказал он.

В руках он держал большой кожаный кошель:

— А я-то просто пытался догнать тебя, чтобы отдать деньги, которые тебе должен! — насмешливо воскликнул он. Внутри меня шла борьба — мои лёгкие застыли, и я не мог дышать. Представьте себе, что тонете, связанными и неспособными пошевелиться — и это будет близко к тому, что я испытывал. Ничего не работало, и моё сердце стучало всё быстрее и быстрее, гулом отдаваясь в ушах, пока моё тело жаждало воздуха. Я ощущал его магию в своём разуме, свёрнутую вокруг моего мозга подобно змее, парализуя мои двигательные центры. Я пытался оторвать её от себя, но это было трудно, особенно потому, что я не мог говорить. Даже так я смог бы рано или поздно высвободиться, с словами или без, но у меня не было столько времени.

Дэвон стоял надо мной, злорадствуя, но я больше не мог слышать его слова сквозь стоявший у меня в ушах гул биения моего сердца. Я чувствовал себя глупцом, таращась на него снизу вверх выпученными глазами. У меня стало темнеть в глазах, а потом я вообще перестал видеть. Окованный тьмой, я стал гадать, будет ли следующая жизнь лучше, поскольку эта была одной сплошной неприятностью. Наконец тьма покинула меня, и я погрузился в небытие.

Глава 14

Дарования тех, кого порой зовут пророками или провидцами, часто оказываются неправильно понятыми. Считается, что по природе своей они подобны направляющим, то есть не обладают большим количеством врождённого эйсара, и во многих случаях также показывают низкое испускание. Видения, что часто преследуют их, кажутся по большей части непреднамеренными по природе своей. Возможно, они обладают какой-то подсознательной чувствительностью, сходной с магическим взором, но находящейся ниже порога осознания.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Плечи Пенелопы бесшумно двигались, мышцы напрягались и расслаблялись по мере того, как её руки мели пол. Она была молодой и здоровой, долгая практика выработала в ней более чем достаточно выносливости для выполнения этой работы, так что она практически не вспотела, подметая длинный коридор. Эта работа была из тех, которые, кажется, никогда не кончаются. К тому времени, как закончишь подметать весь лабиринт Замка Ланкастер, полы снова грязные там, где подметание начиналось. В результате кто-то из горничных подметал почти постоянно, поскольку Дженевив Ланкастер не терпела грязные полы.

Но Пенни была не против, работа была равномерной, и, в отличие от большинства других задач, она могла без перерыва думать или мечтать, пока подметала. Сегодня она думала о Мордэкае. Она наблюдала за ним тем утром, когда он уезжал вместе с группой охотников. Будучи высоким и стройным, он необычайно хорошо смотрелся в кожаном костюме для верховой езды, который оттеняли его тёмные волосы и яркие глаза. «Такой видный — и одновременно такой глупый», — подумала она про себя. Их вчерашний разговор расстроил её, и она всё ещё на него злилась. Она всё время повторяла это самой себе, но сердце к этому у неё просто не лежало. По правде говоря, вспоминая тот вечер, она скорее стыдилась и смущалась.

«Когда он сказал, что знал о произосшедшем… я просто не могла это вынести», — осознала она. Очевидно, Дэвон хвастался, и был настолько дерзким, что даже рассказал Морту. И он был расстроен, что Дэвон назвал его кузнецом! Она знала, что Мордэкай не был настолько нечувствительным, он не имел это ввиду в таком ключе. Но сказать ей, что знал о содеянном с нею, а потом сказать, что было что-то поважнее?

— Да что же, чёрт возьми, он мог захотеть мне рассказать? — сказала она самой себе. Теперь, когда она поспала, и у неё в голове прояснилось, она поняла, что его что-то беспокоило, что-то важное.

Она продолжила мести, позволяя ритмичному движению своего тела расслабить её разум. Пенни плыла, грезя наяву за работой, но Мордэкай всё время возвращался в её мысли, пока наконец она не увидела его таким, каким он был сейчас. Он стремительно скакал, ведя своего коня через редколесье и мимо крупных дубов. Солнце сияло у него на лице, зажигая его глаза подобно сапфирам, пока он смеялся и ехал дальше. Он оглянулся через плечо, чтобы увидеть что-то, а потом полетел по воздуху. Конь упал, и она могла видеть, что от такого падения он уже не оправится. Морт вылетел из седла скакавшего полным галопом рысака, и влетел головой в ствол большого дуба.

Сила удара была настолько велика, что он содрал головой кору дерева там, где ударился об него — пока его тело лежало на земле, кровь текла из его носа и рта. Он наверняка был мёртв, но как раз при этой мысли забрезжила новая надежда. Его веки затрепетали, и она увидела, что его грудь тяжело поднималась по мере того, как он с трудом втягивал воздух. Удар вышиб из него дух, или у него были сломаны рёбра — в любом случае, он остался жив только чудом. Никто не должен был выжить после такого удара, никто не мог пережить такой удар. «Магия!» — подумала она, и поняла, что это должно было быть правдой.

Затем она увидела приближающегося Дэвона Трэмонта. Он спешился, и подошёл со зловещим блеском во взгляде. Он остановился, дойдя до Мордэкая, и она увидела, как он говорит, злорадствуя над павшим недругом. Мордэкай застыл, и его лицо начало краснеть, и в то же время где-то на заднем плане Пенни услышала женский крик, резкий и режущий ухо звук. Голос человека, потерявшего надежду, у кого не осталось ничего кроме одного долгого звука отчаяния, поднимавшегося из глубин души. Наконец она осознала, что это был её собственный голос.

Кто-то тряс её:

— Возьми себя в руки! Пенни! Что случилось?! — говорил чей-то голос. Её взгляд сфокусировался на лице Ариадны Ланкастер. Та с озабоченным видом уставилась на неё.

— Он мёртв, он мёртв, о боже, я уже видела это раньше! Почему? Почему я ему не сказала? — запричитала перешедшая грань безумия Пенни. — Дэвон убил Мордэкая, — сорвались слова с её губ подобно осенним листьям, сухим и пустым.

— Пенни, ты грезишь… ты в коридоре. Мордэкая здесь нет… он на охоте, всё в порядке, — попыталась успокоить её Ариадна.

— Мне нужно идти… ты знаешь, где Леди Роуз? Она будет знать, что делать — пожалуйста, Ариадна, ты должна мне помочь, — взмолилась Пенелопа. Что-то в её взгляде, должно быть, передалось юной девушке, потому что она ответила без дальнейших вопросов:

— Она только что была в гостиной, пила чай с матерью и Элизабет, — ответила она. — Но я не понимаю, что не так…

Пенни уже бежала, и достигла гостиной Герцогини гораздо раньше более молодой девушки. Не задержавшись для стука в дверь, она ворвалась внутрь, что в обычной ситуации она не осмелилась бы сделать. Внутри она обнаружила Леди Роуз, пившую чай вместе с Дженевив Ланкастер и Элизабет Малверн. Они встревоженно встрепенулись в ответ на её внезапное вторжение. Первой заговорила Герцогиня:

— Пенни, тебе правда следует стучать, прежде чем врываться в…

Роуз положила ладонь ей на руку:

— Постой, Дженевив, что-то не так.

Пенни покачала головой:

— Да, да, ваша светлость, могу я переговорить с Леди Роуз?

Дженевив кивнула, явно раздражённая, но промолчала. Роуз вышла в коридор вместе с Пенни:

— Что случилось, дорогая? — спросила она голосом, звучавшим спокойно, но она чувствовала отчаяние Пенни. Не жалея слов, Пенни описала увиденное, включая тот факт, что видела это событие не впервые.

— Ты не думаешь, что это мог быть сон? Или мимолётный плод твоего воображения? — спросила Роуз.

— Нет, это взаправду. Я не могу объяснить, откуда я это знаю, я просто знаю. Это происходит прямо сейчас! — говорила Пенни, едва не плача.

— Тогда идём, нельзя терять ни минуты, — решительно ответила Роуз. Одним из выдающихся качеств Роуз Хайтауэр была её способность судить о людях, и она знала без всякого сомнения, что возможно происходившие в тот момент события были чрезвычайно серьёзны. Она поспешила вместе с Пенни по коридорам, совершенно забыв вести себя размеренно, пока не подобрала подобно простой горничной свою юбку, шокируя окружающих, и не бросилась бегом, неожиданно быстро двигая ногами. Пенни с трудом поспевала за ней, а ведь она считала себя неплохой бегуньей.

Они достигли конюшен в рекордное время, и напугали одного из молодых конюхов до полусмерти, резко распахнув двери.

— Прошу прощения, миледи! — воскликнул он, не зная, что и думать.

— Мне немедленно нужны две лошади.

Роуз произнесла это не терпящим возражений тоном. Со стороны едва можно было определить, что за миг до этого она бежала как опаздывающая на дойку доярка.

— Непременно, мэм, — не медля ответил он, и пошёл туда, где в стойлах стояли верховые лошади с дамскими сёдлами.

— Да не какую-нибудь тихую кобылу, олух! Мне нужны быстрые лошади — ещё остались рысаки? — едва повысила голос Роуз, но он всё равно звучал так, будто она орала. Несколько долгих минут спустя они выезжали за ворота. Роуз остановилась на миг, и посмотрела на Пенни: — В какую сторону?

Не думая, Пенни показала пальцем:

— Туда, почти милю… — сказала она. В тот момент её даже не волновало, откуда она знала; ей просто нужно было его найти.

В некотором отдалении от них Дориан Торнбер ехал через лес. Он услыхал громкий звук, а теперь до него доносился полный страха и боли лошадиный крик. Он погнал своего скакуна быстрее, и вскоре увидел умирающее животное. Оно лежало на боку, слабо суча сломанными ногами. Он поискал взглядом седока, и увидел неподалёку Дэвона Трэмонта, стоявшего над упавшим всадником. Вид у него был определённо зловещий. «Это же была лошадь Морта!» — подумал про себя Дориан.

Погнав свою лошадь галопом, он менее чем за минуту достиг этого места. Он бы почти подумал, что Дэвон был здесь, чтобы помочь его упавшему другу, но тот тихо стоял на месте, ничего не предпринимая. Затем Дэвон заметил Дориана, и его лицо исказилось злобой на то, что его прервали. Дориан видел лежащего на земле Морта, его лицо было красным, и он медленно задыхался. Не сомневаясь ни на миг, Дориан вытащил меч, и спрыгнул со своей лошади ещё до того, как та остановилась.

Дэвон Трэмонт посмотрел на него, и поднял руку: «Грэтак», — произнёс он на каком-то незнакомом Дориану языке, но воин не обратил на это никакого внимания. Дориан набросился на него подобно берсеркеру из легенд, на его лицо было страшно смотреть — и молодой лорд познал страх, ибо его заклинание совсем не сработало. Он мог бы попробовать другое заклинание, что-то посильнее, но Дориан уже был рядом, пытаясь срубить ему голову своим мечом. Будучи проворным, Дэвон вынул свой собственный меч и остановил удар, прежде чем тот оборвал его жизнь.

Последующий обмен ударами продлился недолго. Дориан теснил его, обрушивая на него град ударов с такой скоростью и неистовством, каких Дэвон никогда не встречал. Отчаявшись, он вскинул руки вверх:

— Постой! Если убьёшь меня, он умрёт!

Дориан стремительным ударом выбил меч у него из руки, и приставил клинок к его горлу:

— Если он умрёт, ты умрёшь следующим, — донеслись из его горла слова, скрежеща как гравий, и меч так сильно прижался к шее Дэвона, что из надрезанной кожи побежала кровь.

— Я лишь пытался помочь. Позволь мне попробовать кое-что, и это может его спасти! — воскликнул тот. Глаза Дэвона расширились от страха, он видел во взгляде своего оппонента свою смерть.

Меч Дориана не шелохнулся, вместо этого он подошёл ближе и, схватив молодого лорда за шею, заставил его встать на колени перед замершим телом Морта.

— Спаси его сейчас же, иначе твоя голова ляжет на землю рядом с ним, — сказал Дориан. Даже не повышая голоса, он излучал такую ожесточённую решительность, от какой сердце бы похолодело даже у закалённого убийцы.

Дэвон потянулся к Мордэкаю, но Дориан грубо дёрнул его голову назад:

— Предашь меня сейчас — и не доживёшь до следующего вздоха.

— Мне нужно коснуться его, чтобы он снова задышал, — с вызванным страхом отчаянием произнёс Дэвон, потому что знал, что времени не оставалось, и что держащий его человек убьёт его, если Мордэкай не поправится.

Дориан кивнул, и Дэвон снова протянул руку: «Келтис», — сказал он, и тело Мордэкая обмякло, но он всё ещё не дышал.

— Что ты наделал?! — пнул Дориан Дэвона, отчего тот растянулся на земле. Занеся меч, он приготовился срубить предателю голову с плеч.

— Дориан, нет! — послышался женский голос, но Дориану было всё равно.

Он хотел взять кровь за жизнь своего друга. К его руке протянулась маленькая ладонь, чтобы удержать его от удара. Не думая, он наотмашь ударил того, кто пытался его остановить, и тогда его глаза увидели отступающую Роуз Хайтауэр. Это его остановило, и он увидел, как она подняла руку, чтобы утереть свою окровавленную губу. Ярость покинула его, когда шок от содеянного заставил его прийти в себя.

— Я пытался помочь ему… а этот глупый мужлан на меня напал! — заявил Дэвон. Ему никогда не удавалось долго молчать — даже сейчас он стал вновь обретать почву под ногами.

Роуз плюнула в него:

— Молчи, глупец! Думаешь, твою ложь здесь будет кто-то слушать? Тебе, считай, повезло, что я остановила его — иначе твоя голова отделилась бы от плеч. Я и не стала бы тебя спасать, если бы не боялась, что доброго и честного человека повесят за твоё убийство, — заявила она. Роуз Хайтауэр выпрямилась, и посмотрела на Дориана.

— Боги! Роуз! Мне так жаль. Я не хотел причинять тебе вреда. Никогда! Ни за что на свете! — воскликнул Дориан. Глаза его расширились от горя, и он увидел, как Пенни становится на колени у его павшего друга. — Он мёртв, Пенни, он мёртв, и это — дело рук этого ублюдка, клянусь! — закончил Дориан. Он снова поднял меч, направив его на Дэвона Трэмонта, из его глотки донеслось рычание.

Роуз Хайтауэр отказывалась с этим мириться, она кинулась на Дориана хлёсткой волной юбок и волос:

— Прекрати, глупый ты, глупый человек! Проклятье, Дориан, я не позволю тебе выбросить свою жизнь на ветер, как какую-то дешёвую безделицу, — возразила она. Роуз была высокой женщиной, но Дориан Торнбер был человеком-горой, а она всё же цеплялась за него разъярённой кошкой, молотя по нему кулаками.

Потрясённый, Дориан остановился — за проведённый им в Албамарле год он ни разу не касался Роуз, и единственные слова, которыми они обменивались, были выверенные речи культурного общества. А теперь она повисла на нём подобно какому-то обезумевшему дикому существу — картины абсурднее он и представить себе не мог. У него появился внезапный позыв поцеловать её, но Дориан мгновенно его подавил:

— Леди, я думаю, что мы, наверное, оба переутомились, — сказал он, и начал отцеплять её от себя. Он сумел поставить её обратно на землю, но Роуз упорно отказывалась его отпускать, и он решил, что заставить её ему не по силам.

Пенни сидела на земле, положив ладони Мордэкаю на грудь, сжимая его рубашку:

— Живи, будь ты проклят! Ты не можешь умереть. Нам ещё слишком много нужно сказать, — плакала она, и её слёзы оставляли мокрые пятна на ткани у него на груди. Боль и горе пересилили её, и она не задумываясь наклонилась, чтобы поцеловать его, игнорируя запачкавшую его лицо кровь. Она положила голову ему на грудь, пока её мир рушился — единственный человек, который был ей небезразличен, лежал замертво, и виновата в этом была она. А потом она услышала, как медленно бьётся его сердце. — Он жив!

На миг воцарилась тишина, пока все осознавали, что она сказала.

— Я говорю, он жив! Кто-нибудь, скачите за помощью, нам надо отвезти его обратно в донжон! — сверкнула она глазами. — Ты! — указала она на Дэвона. — Приведи кого-нибудь, да всех приведи… езжай!

— Я поеду, — сказала Роуз, но Пенни опередила её, подняв ладонь:

— Нет, вы мне нужны здесь, и я не доверяю ему без присутствия Дориана, — ответила она. Довольно скоро Дэвон оседлал своего коня, злясь на то, что ему приказывают, но боясь реакции Дориана в случае, если он воспротивится её приказам. Он быстро уехал прочь, направляясь в Замок Ланкастер.

Оставшаяся часть дня слилась в бешеную круговерть, пока Мордэкая переносили в замок. Пенни отказалась оставлять его в течение всего этого предприятия, не выпуская его из виду. Когда прибыл Марк, всё стало гораздо более организованным, и вскоре Мордэкай оказался в своей собственной кровати. Личный врач Герцога, Шон Та́унсэнд, был послан его осмотреть.

Комната была наполнена людьми, и доктор быстро погнал всех наружу:

— Мне понадобится немного уединения, чтобы осмотреть его, — заявил он, и большинство присутствовавших ушло. — Мисс, вам нужно уйти, мне едва ли пристойно осматривать молодого человека в присутствии женщины, мне придётся его раздеть.

Пенни не сдвинулась с места:

— Я его не оставлю. Так что с тем же успехом можете приступать.

Врач поглядел на неё, затем воззвал к Герцогу:

— Ваша светлость, если вы не против, я не могу работать в присутствии женщин.

Джеймс подошёл, потянувшись, чтобы взять её за руку, но она отступила прочь:

— Попробуй, и в следующий раз останешься с культёй… — зыркнула она на него. — Ваша светлость, — запоздало добавила она.

Герцог Ланкастера поглядел на неё какое-то время, что-то обдумывая, затем заговорил:

— Так и быть, доктор, вам просто придётся работать в присутствии леди.

— Мне придётся снять его одежду, ваша светлость, вы же не собираетесь позволять… — начал он.

— Я не собираюсь повторяться, сэр, приступайте к работе, — ответил он. Не сказав больше ни слова, Герцог покинул комнату. Сперва врач был раздражённым, но когда увидел, что Пенни не собирается поддаваться после того, как выстояла против герцога, смягчился.

Его первым действием стало снять с Мордэкая одежду, что оказалось трудным, пока Пенни не начала ему помогать. Он сначала странно на неё посмотрел, но промолчал. Закончив с этим, он аккуратно прошёлся по Мордэкаю, проверяя его шею и грудь, прощупывая его голову и заглядывая в его глаза и рот. Наконец он вздохнул, и встал:

— У него несколько надтреснутых рёбер, и я думаю, что одно из них, возможно, пробило его левое лёгкое. Также у него определённо сотрясение от удара по голове. Учитывая описание его падения, я удивлён, что ему не свернуло шею — её что-то защитило. Он должен был уже умереть.

— Ну, он не мёртв, что как вы собираетесь действовать? — спросила Пенни.

— Тут мало что можно сделать, но кровопускание может немного помочь. Сейчас я возьму мою сумку… — сказал он, направившись к чёрной кожаной сумке, которую оставил у двери.

Доктора делали её матери кровопускание, пока та не стала слишком слабой, чтобы пережить болезнь, забравшую её жизнь.

— Вы не будете делать ему кровопускание. У него и так уже достаточно крови вытекло, и если это — лучшее ваше предложение, то можете уходить, — сказала она, встав между доктором и кроватью.

— Отлично, вы, похоже, уже считаете себя доктором, — раздражённо сказал Шон Таунсэнд был раздражён — он уже имел дело с назойливыми родственниками пациентов, но эта женщина фрустрировала его сверх всякой меры. — Если очнётся, попытайтесь не дать ему опять заснуть, он может и не проснуться вторично. Но особо не надейтесь — он, вероятно, не переживёт эту ночь, — объявил он, и ушёл. Ей было слышно, как он бормотал что-то про упрямых женщин, выходя в дверь.

Внутрь просочились некоторые из тех, кто ждал снаружи, с беспокойно стремясь услышать, что сказал доктор. Пенни передала им слова врача. На их счёт разгорелась немалая дискуссия, но в конце концов большинство ожидавших ушло, и наконец остались лишь Марк, Дориан и Роуз.

— Тебе следует пойти отдохнуть, Пенни — волнением ты ему не поможешь, — сказал Марк.

— Я не уйду, пока он жив, — прямо заявила она. — Последуй своему собственному совету. Мне надоело, что люди говорят мне, что делать.

Он начал было спорить, но Роуз привлекла к себе его внимание:

— Оставь, Маркус, она не уйдёт, и я её не виню. Если хочешь помочь, попробуй не пускать сюда остальных.

— С этим я справлюсь, — сказал Дориан. — Буду снаружи — позабочусь о том, чтобы его благородие не вернулся, чтобы довершить начатое.

В конце концов осталась лишь Роуз, сидевшая вместе с Пенни весь долгий вечер, и до позднего ночного часа.

— Тебе нужно отдохнуть, Пенни, — наконец сказала она, когда дело шло к полуночи.

— Посплю здесь, — ответила Пенни.

— Здесь только одна кровать, и на ней лежит голый мужчина, — подняла бровь Роуз.

— Все и так знают, что я — загубленная женщина, что ещё они смогут обо мне сказать? Оставь меня, я буду лежать с ним до конца, — сказала она, не сводя взгляда с Мордэкая. Роуз кивнула, потом встала и ушла, не сказав ни слова.

Оставшись одна, Пенни заперла дверь на засов, и сняла с себя платье — свою ночную рубашку она не взяла, но ей было всё равно. Она забралась под одеяло, и легла рядом с ним, глядя, как он дышит, пока свечи не догорели, и комнату не накрыла тьма. В темноте она по-прежнему держала ладонь у него на груди, ощущая, как та поднимается и опускается, слушая мокрый звук его дыхания. Спать она не собиралась, но наконец всё равно заснула.

Глава 15

Теологи в целом делят богов на две категории: Тёмные Боги, и те, которые считаются благосклонными к человечеству — Сияющие Боги. Однако у предков были другие теории. Они считали, что природа и мотивации каждого конкретного божества должны быть связаны с его истоками. Считалось, что Тёмные Боги появились до Сияющих Богов, возникнув из верований какой-то давно мёртвой расы. Потеря их народа, возможно, свела их с ума, поскольку их отношения с родом людским ни коим образом не благотворные. В то время как Сияющие Боги черпают свою силу из веры, формируя симбиотические узы, Тёмные Боги питаются насильственным образом. Даже те, кто поклоняется им по собственному желанию, часто оказываются принесёнными в жертву или вовлечёнными в тёмные ритуалы.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Я спал беспокойно. Я плавал в глубоком озере, в котором не было света. Я тонул, захлёбываясь водой в бесполезных попытках вдохнуть. Сон казался бесконечным, но я так и не потонул окончательно, пока наконец не проснулся. Однако реальность оказалась немногим лучше. Мои лёгкие чувствовались полными какой-то жидкостью, и при каждом вдохе мою грудь пронзала боль. Болело всё.

Боль была такой сильной, что я не сразу осознал, что в кровати я был не один. Первыми я заметил мягкие волосы, защекотавшие мой нос, когда я повернул голову на бок. В темноте я не мог видеть, чьи это были волосы, но понял по запаху. Это была Пенни, тихо свернувшаяся рядом со мной. Её ладонь располагалась у меня на груди, но она осторожным образом избегала хоть сколько-нибудь давить на меня. Если бы всё не болело настолько чертовски сильно, то я мог бы обрадоваться, однако боль прогнала у меня из головы все подобные мысли.

«Что, чёрт побери, со мной случилось?» — подумал я. Миг спустя я вспомнил. Охота, погоня, моя неосмотрительность — я был глупцом. «В следующий раз лошадь тоже щитом прикрой». Если следующий раз будет — в данный момент я был в этом не особо уверен. Я не хотел двигаться и беспокоить Пенни, и одна лишь попытка перенести мой вес сказала мне, что двигаться мне вообще не светит. Малейшее движение вызывало пронзительную боль у меня в груди, достаточно сильную, чтобы дать мне понять, что мои предыдущие боли являлись лишь игривыми предупреждениями.

Я долго лежал там, страдая от боли. Хуже всего было постоянное ощущение захлёбывания. Мои лёгкие работали неправильно, и они ощущались тяжёлыми, полными. Короткий кашель ослепил меня болью, и я решил больше так не делать. Я попытался отвлечься, осматривая комнату моим особым «взором», ощупывая её своим разумом. Затем меня осенило: возможно, я смогу сделать то же самое сам с собой.

Обратив свой разум внутрь, я медленно исследовал своё тело. Моя задача осложнялась моим невежеством, многое из найденного мной было странным. Некоторые вещи было легко узнать, например — моё равномерно бившееся сердце. От него я и стал плясать, найдя свои лёгкие и рёбра. Одно из лёгких было очень отличающимся, наполненным кровью, и совсем не способным работать. Острый кусок одного из рёбер пробил его, и порвал артерии, которые продолжали вливать кровь в лёгкое и в пространство вокруг него. Тут я почти впал в панику, поскольку было ясно, что я умирал. Кровь медленно но верно заполняла второе лёгкое, рано или поздно я бы захлебнулся. Что хуже, хотя я и думал, что мои способности могли исправить часть повреждений, я не знал, какие слова использовать.

Из-за невежества я остался в беспомощном состоянии. Но решил всё равно попробовать, ибо я уже знал, что магию можно творить и без слов — просто это было гораздо сложнее, требовалась идеальная концентрация. Я перенёс своё внимание в ребро, пробившее лёгкое, и вообразил, что оно сдвигается прочь, обратно в своё нормальное положение, прилегая к другой своей части. Сперва я не был уверен, что вообще что-то происходило, но потом оно пришло в движение, посылая через меня волны боли. Я сжал зубы, пытаясь не закричать, но у меня и дыхания-то для крика всё равно не было. К тому времени, как оно вернулось на место, я едва не потерял сознание, а потом с ужасом ощутил, как оно заскользило обратно сразу же, как только я перестал сосредотачивать на нём моё внимание. Борясь со страхом, я неумолимо держал его, и попытался представить, как оно соединяется с другой костью, снова становясь целым. Наконец оно осталось на месте, и я медленно расслабился, отпустив его.

Следующей я попытался решить проблему своего пробитого лёгкого. У меня ушли на это долгие минуты, но наконец я ощутил, что дыра закрылась, хотя мне по-прежнему нужно было разобраться с большим количеством натёкшей крови. Не будучи уверенным в том, как от неё избавиться, я решил залатать артерии, кровь из которых всё ещё вытекала ко мне в полость грудной клетки — это было проще. Закончив с этим, я снова задумался про своё лёгкое, и попытался наполнить его воздухом, используя эйсар. Результатом стали болезненные спазмы, когда моё тело начало кашлять, пытаясь выплюнуть кровь наружу. Остальные рёбра были расщеплены, и отозвались режущей болью по всему телу.

«Окей, значит первым делом — рёбра», — подумал я. Я осторожно сдвинул остальные свои рёбра на место, пытаясь скрепить каждое из них с отколовшимися частями. Боль была мучительной, и я чувствовал, что теряю силы. Наконец я решил, что вернул все рёбра на место, и начал рассматривать задачу сплёвывания всё ещё душившей меня крови. «Под кроватью сбоку должен быть ночной горшок». Я не был уверен, смогу ли я добраться до него вовремя.

Крепясь, я сел, и встал с кровати. Ну, по крайней мере, так я намеревался поступить — когда я сел, моя голова объявила о своих собственных проблемах. Комната закачалась вокруг меня как пьяный матрос после трёхдневного запоя. Моя попытка встать с кровати кончилась тем, что я упал на пол, всё ещё запутанный в одеяло. Кашель начался сразу же, как только я сел, неуважительно отказавшись ждать, пока я буду готов, и кровь была повсюду.

Как и следовало ожидать, Пенни проснулась, и обнаружила меня лежащим на полу, кашляющим и отхаркивающим… ну, вы поняли. Выглядело это жутковато, и кашель был настолько сильным, что мне показалось, что он-то меня и прикончит. Пока меня сотрясали спазмы, я ощутил её ладони у меня на плечах. Прошли долгие минуты, пока я кашлял, брызгая кровью, прежде чем я наконец сумел остановиться. Каждый вдох грозил новым приступом кашля, но я держался.

Лёжа на полу, я посмотрел вверх, и увидел Пенни, она присела надо мной, поглаживая мои волосы и плечи. Её нагота меня удивила, но мне было всё равно, самым важным было ощущать кожей её руки. Наконец я сумел выдавить из себя несколько слов:

— Выглядишь ты ужасно, — сказал я. Эти слова привлекли её внимание, и её взгляд метнулся к моему лицу. До этого момента она, наверное, думала, что я был мёртв, или почти мёртв. У неё внезапно вырвался невольный смех, превратившийся во всхлип.

— Я думала, тебя уже нет, — тихо сказала она. Что-то в положении её головы сказало мне, что она не могла меня видеть, и я осознал, что в комнате было темно. Кто-то заколотил в дверь.

— Тебе лучше на это ответить, пока Дориан не вышиб дверь, — сказал я. Ну, или хотел сказать, но говорить мне всё ещё было трудно, я сумел прохрипеть «дверь», и я думаю, что она меня поняла. Мягкие губы коснулись моего плеча, а потом её уже не было рядом.

* * *

Пенни открыла дверь, обнаружив в коридоре дико глядящего Дориана. Рядом с ним она увидела Роуз. Когда свет из коридора пролился на неё, Дориан шагнул назад, и повернул голову в сторону.

— Судя по звукам, тебе нужна была помощь, — сказал он, внезапно оробев. Пролившийся из коридора свет обнаружил раздетое состояние Пенелопы.

Это её смутило, но у неё не было времени потакать своей стыдливости, поэтому она лишь скрылась за дверью.

— Он кашляет кровью. Роуз, не могла бы ты принести полотенца и воды? Дориан, ты можешь постоять снаружи.

Дориан уже смотрел в обратную сторону, когда Роуз ответила:

— Я немедленно прикажу их принести. Дориан позаботится, чтобы никто не вошёл, так что оставь дверь незапертой для меня, — сказала она, и сразу же ушла.

Закрыв дверь, Пенни подошла к столу у стены, и зажгла стоявшую там лампу — свечи уже догорели, оплавившись до состояния огарков. В тёплом свете она увидела Мордэкая, всё ещё лежащего на полу, окружённый тёмными пятнами крови. Он был бледен, а его лицо было как сама смерть, но дышал он вроде бы легче. Присев рядом с ним, она попыталась оттащить его от испачканной части пола, потом расправила одеяло, заново расстелив его на кровати. Оно каким-то чудом осталось по большей части незапятнанным.

Несколько минут спустя вошла Роуз, неся ведро и несколько больших полотенец, у двери стоял Дориан, держа второе ведро и разнообразные тряпки. Он смотрел в пол, пока Роуз не забрала его ношу, а потом захлопнул дверь. Вместе две женщины положили Мордэкая на бок, положив подушку ему под голову, чтобы ему было легче дышать. Затем они отмыли кровь с пола, насколько это было возможно.

В какой-то момент две женщины посмотрели друг на друга, и Пенни заполнило чувство благодарности. «Вот, какое оно — истинное благородство», — подумала она, глядя на Роуз Хайтауэр. Она никогда не встречала дворянку, обладающую такой решительностью и добротой.

— Я никогда не забуду то, что ты для меня сделала, — сказала Пенни. Она не знала, что ещё сказать.

— Ты вся в крови, — ответила Роуз, подняв полотенце, чтобы стереть пятнышко на лице Пенни. — Тебе помочь его отмыть?

— Нет, спасибо, я справлюсь сама, — ответила ей Пенни.

Когда Роуз покинула комнату, Пенни взяла второе ведро и несколько всё ещё чистых тряпок, и начала осторожно протирать тело Мордэкая, смывая всё, что пятнало его кожу. Это заняло довольно долгое время, и всё это время он держал глаза закрытыми, будучи слишком слабым для возражений. Когда она отмыла его настолько, насколько могла, Пенни подошла к зеркалу, и начала работать над собой.

* * *

Я проснулся несколько часов спустя лежащим на холодном полу, где меня накрывало небольшое одеяло. Я бы дрожал от холода, но к моей спине прижималась Пенни, и её тепло согревало меня. Я попытался сесть, и миг снова стал качаться вокруг меня. Я снова закашлялся, но в этот раз я сумел дотянуться до ночного горшка, и не запачкал всё вокруг.

Тёплая ладонь легла на мою руку:

— Давай я помогу тебе забраться обратно в кровать, — сказала Пенни. Я думал, что смогу и сам, но это оказалось не так. В итоге Пенни затащила меня туда исключительно собственными силами, продев руки у меня под мышками. По мне прокатилась агония, когда мои рёбра взяли на себя часть нагрузки, и это дало мне силы помочь ей моими ногами. Наконец я оказался в кровати, и она накрыла меня одеялом.

— Пенни, тебе не нужно делать всё это для меня, — сказала я ей, когда она склонилась надо мной, её тёмные волосы качнулись у её лица водопадом локонов. Моя способность говорить поразила даже меня самого. Она странно на меня посмотрела, широко раскрыв глаза, поднеся своё лицо близко к моему. На миг время остановилось, его течение удерживала сила, которую я не мог понять, пока наконец Пенни не прижала своё лицо к моему, мягко поцеловав меня.

— Я буду делать что захочу, Мордэкай Элдридж, и ни смерть, ни герцоги, ни доктора не удержат меня от тебя, — заявила она. Тут я мог бы заплакать, но я был слишком слаб, а тело моё пересохло. В моей голове промелькнула тысяча ответов, но у меня не было ни времени, ни сил на то, чтобы их произнести.

— Спасибо, — просто ответил я, и снова закрыл глаза, когда она легла на кровать позади меня. Я хотел поговорить с ней, многое ей объяснить, но вместо этого я заснул в безопасности её объятий.

Я проснулся несколько часов спустя, когда почти рассвело. Во сне я каким-то образом сумел повернуться на бок, что наверняка было больно, но я не помню, как делал это. Я чувствовал, как Пенни тихо дышит мне в шею. «Подумать только — из всех моих подростковых фантазий сбылась именно эта, а я совершенно не в состоянии ею воспользоваться», — подумал я про себя. Я слегка сдвинулся, ровно настолько, чтобы лучше чувствовать её прижавшееся ко мне тело. Признаю, даже при смерти я — грязный, грязный человек.

Через какое-то время я осознал, что она смотрит на меня. Она тихо проснулась, и лежала неподвижно. «Она, наверное, думает, что я всё ещё сплю», — осознал я.

— Я всё ещё жив, — сказал я.

— Знаю, — прошептала она мне в ухо. Каким бы полумёртвым я ни был, это всё же заставило электрическую дрожь пробежать по моей спине. Она по-прежнему обнимала меня, и с моей стороны возражений не поступало. Прошло тридцать минут, и я понял, что придётся испортить этот момент.

— Пенни…

— Да? — ответила она.

— Мне нужна вода, у меня так пересохло в горле, что я почти не могу глотать, а потом, я думаю, мне надо будет немного побыть одному, — сказал я. Мой мочевой пузырь стал наконец выдвигать собственные требования, несмотря на потерю крови и недостаток жидкости в теле. Пенни принесла воды, и я выпил её в таком количестве, которое, вероятно, было неразумным, учитывая состояние моего живота. Затем она посмотрела на меня:

— И как же мы будем это делать? — сказала она.

Я знал, что она имела ввиду.

— Мы? Я, может, и инвалид, но будь я проклят, если позволю тебе сделать это вместе со мной, — заявил я. Это привело к спору, который я проиграл, но в конце концов мы пришли к компромиссу. Я завернулся в покрывало, и встал у окна, опираясь на стену. Она стояла в нескольких футах у меня за спиной, готовясь подхватить меня, если бы я начал падать.

Несколько стеснительных минут позже я снова лежал в кровати. Я думал, что уж теперь она оденется и уйдёт. В конце концов, у неё по-прежнему была работа. Я ошибался — она забралась ко мне под одеяло. Я подумал о её поцелуе прошлой ночью, и истово пожелал быть более здоровым. Исполнявшая желания фея меня проигнорировала.

После этого мы не спали, а отдыхали, бодрствуя. Ну, по крайней мере я отдыхал. Я не уверен, зачем к этому моменту лежала в кровати она.

— Доктор сказал, что ты умрёшь, — сказала она мне.

— Тогда надеюсь, что он чаще ошибается, — ответил я. — Думаю, я и умер бы, но прошлой ночью я сумел исправить часть повреждений, — закончил я. Это привлекло её внимание, и следующие несколько минут я объяснял ей, через что прошёл в течение ночи. Чуть позже я задал свой собственный вопрос:

— Я думаю, Роуз оставила тебе ночную рубашку, я видел её на столе, — упомянул я, ненавидя себя за эти слова.

— Оставила, — сказала она. Это было утверждение.

— Тогда почему ты её не надела? — спросил я. Дурость бессмертна[11] — я, наверное, шёл на поправку, если ко мне так быстро вернулся мой идиотизм.

— Боишься, что ещё больше повредишь моей репутации? — спросила она.

Это заставило меня напрячься, но она по-прежнему выглядела расслабленной.

— Да. Подожди, нет, я не это имел ввиду, — заторопился я. Мой общий недостаток красноречия, который, похоже, всегда проявлялся в присутствии Пенни, заработал в полную силу.

— Он, может, и забрал мою невинность, но у меня всегда будет это время, пусть только и потому, что ты был слишком слаб, чтобы сбежать от меня, — сказала она с равной долей тоски и гнева в голосе.

— Нет, не забрал, Пенни. Я уже не первый день пытаюсь рассказать тебе об этом, — сказал я.

— Что? Как ты можешь знать о чём-то подобном? — ответила она, начиная злиться. Я беспокоился, что всё превратится в повторение нашего разговора, случившегося в прошлый день. Если бы только я мог ей показать, чтобы миновать все неправильно высказанные значения и непонимания. Тут меня и осенило. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что если бы я знал об опасностях, то не попробовал бы, особенно учитывая мою неопытность.

— Позволь мне показать тебе, Пенни. Я думаю, я знаю способ, ты мне доверяешь? — одарил я её своим самым эмпатическим взглядом, не будучи уверенным в её реакции.

— Магия? — спросила она.

Я кивнул, думая, что она наверняка окажется, но она не отказалась:

— Окей, что мне делать? — ответила она. Я перекатился на другой бок, что вызвало у меня боль по всему телу, но я хотел видеть её лицо. Будучи совершенно неопытным в постели, я не подумал о том, как в этой ситуации расположатся наши руки и ноги. Я наивно полагал, что она просто отодвинется назад, чтобы дать нем достаточно места, чтобы лежать лицом к лицу, не касаясь друг друга, как это было в невинные дни нашего детства. Вместо этого она пропустила свою ногу под одной из моих, и положила руку мне на пояс. К счастью, мы были накрыты одеялом, поскольку я начал чувствовать себя достаточно хорошо, и подобная близость заставила меня ощутить шевеление внизу.

Я как мог постарался подавить эти мысли, и сделал глубокий вдох. Вызванная им боль великолепно справилась с тем, чтобы вернуть мой разум к делам. Я посмотрел ей в глаза, пока она не сказала:

— Что дальше?

— Мне нужно ненадолго коснуться твоего лица — я думаю, что этого хватит, — сказал я. Она кивнула. Я изучил только одно лайсианское слово, относящееся к разуму, но я думал, что его хватит для задуманного мной. «Ми́ррэн», — сказал я, потянувшись своим разумом, чтобы коснуться её собственного. Я поднял руку, чтобы коснуться её лица, но она не стала этого ждать, и одновременно с моим движением она подалась вперёд, внезапно поцеловав меня.

Мир исчез. Ощущение было похоже на то, что случилось с лошадью Марка, но по-другому. Не было внезапного погружения, как было тогда, и я не покинул моё собственное тело. Вместо этого наши сознания слились вместе, сплетя наши мысли и чувства. Я ощущал её тело так же, как своё собственное, но оно всё ещё было «её», в отличие от того, как это происходило прежде. В каком-то смысле, оно было менее полным, но очень нежным.

Слова больше не имели эффекта, в наших сердцах слова — лишь вуаль, тонко покрывающая реальность нашего существования. Вместо этого я оживил память о том, что случилось той ночью, что я сделал, какой я её нашёл, и затопившие меня тогда эмоции — будто всё это происходило снова. Она в свою очередь показала мне свои собственные воспоминания, до и после, когда она проснулась. Боль, через которую она прошла после этого, заставила меня устыдиться того, что я так мало сделал, чтобы найти её и объяснить, но я ощутил, как она сказала мне выбросить это из головы и простить себя. Её собственные чувства перетекли из паники и ужаса перед случившимся к тёплому принятию моего участия. В особенности её разум продолжал возвращаться к тому моменту, когда я той ночью мягко положил её в её кровать. Она пробовала это воспоминание на вкус, ощущая эмоцию, которая пронизывала меня, когда я той ночью смотрел на неё, лежавшую в кровати — такую хрупкую и красивую.

Я смутно осознавал, что мы всё ещё целовались. Пока всё это происходило, мы оставались сомкнутыми в этом объятии, хотя почти не двигались кроме как для дыхания. Я ощущал и её собственное осознание тоже, и её сердце забилось быстрее. Во мне зародилось такое возбуждение, что я чуть было не потерял связь с ней, но я быстро приноровился… я пока не хотел терять её. Я ощущал изменения в ней, а она — во мне. Моё возбуждение выросло настолько, что я не мог его контролировать, но она не отстранилась.

Моё ноющее тело она ощущала так же уверенно, как мои эмоции. Она аккуратно повернула меня на спину, и забралась сверху. Глупость того, что мы делали, заставила меня замешкаться на миг, но тут я почувствовал её разум, серьёзный и целеустремлённый. «Мне это нужно, Морт, мне нужно стереть страх, который он оставил во мне». Это были не слова, это был смысл, который пересёк разделяющее нас расстояние.

Я отбросил свои сомнения, и последовавшие за этим события были принесли как боль, так и радость. По иронии судьбы мне было больнее, чем ей, из чего можно было бы сделать отличную шутку, если бы нам было кому рассказать её. Следующий час был незабываемый для нас обоих, уверен, поскольку наши сознания всё время оставались сплетёнными вместе, пока я наконец не выбился из сил, после чего меня настиг сон.

Глава 16

Различные правители и повелители людей, как короли, так и дворяне, давно имеют непростые отношения с волшебниками и магами. Они не могут с лёгкостью проигнорировать такую мощь в руках одного человека. Такие могущественные люди — обоюдоострый клинок, равновероятно способный как порезать руку держащего его лорда, так и уничтожить его врагов. Мудрые правители относятся к ним внимательно, потому что не могут легко обойтись без преимуществ, даруемых волшебником, но они должны постоянно быть подозрительны к человеку, властному убить одним словом.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Солнце сияло сквозь облака, а Тимоти работал, пропалывая садик при кухонном дворе. Садик был маленьким, ни в коей мере не способным обеспечивать всех людей, которых каждый день кормили в замке. Большую часть еды приводили на повозках. Вместо еды повар растил в этом садике травы и специи, и разную мелочь, которую следовало употреблять свежей. Тимоти часто давали задачу удостовериться, что садик был прополот как надо, но собирал растения повар только сам, когда ему что-нибудь было нужно.

Большинство других мальчишек, живших в Замке Ланкастер и поблизости, не любили полоть, но Тимоти никогда не был против этой работы. Он потерял мать ещё в младенческом возрасте, и у него было мало друзей среди живших поблизости детей, поэтому у него часто было слишком много свободного времени, даже учитывая выдаваемые ему задания. Садик был полон растений, и грязи, не говоря уже о самых разных насекомых и маленьких тварях, вроде лягушек. Лягушки ему весьма нравились. Поскольку спешки никакой не было, повар никогда не жаловался, если прополка занимала несколько часов, лишь бы он не повредил растения. Так что он полол, и болтал с лягушками, полол ещё, а потом отвлекался на сверчка. Маленьких мальчиков легко отвлечь, и Тимоти не был исключением.

Когда его накрыла тень, он посмотрел вверх — над ним стоял Отец Тоннсдэйл, улыбаясь ему:

— Вот ты где! Я повсюду тебя ищу, Тимми!

— Я всё это время был прямо здесь, Отец! Повару нравится, когда я пропалываю, и он не против, если это занимает много времени, — одарил он Отца Тоннсдэйла своей лучшей улыбкой.

Старый священник взъерошил ему волосы, улыбаясь:

— Всё в порядке, мальчик, мне просто нужно, чтобы ты сбегал для меня в город кое за чем.

— Конечно, Отец, тут я могу и потом закончить, — ответил Тимоти, отряхиваясь.

Отец Тоннсдэйл описал ему дорогу к дому в городе, где был необходимый ему предмет. Он сказал Тимоти, что этот предмет будет маленьким, но тяжёлым, возможно — в банках. Ему надо было взять его сразу же, и принести обратно в часовню.

— А что внутри? — с любопытством спросил Тимоти.

Старик заговорщицки подмигнул ему:

— Это секрет, сюрприз для Мордэкая, когда он поправится. Что-то вроде фамильной ценности, он будет рад её получить. Просто помни: не говори никому, пока не принесёшь её мне. Мы завтра скажем ему вместе, если тебе так лучше.

Тимоти обрадованно пустился бегом, полный бескрайней юношеской энергии. Мордэкай ему нравился, и он беспокоился, что тот может не поправиться от своего падения. Поручение, которое могло чем-то помочь, подняло ему настроение.

* * *

Утром после охоты Дэвон провёл в ожидании снаружи покоев Герцога. Его вызвали на рассвете, и хотя он явился в течение двадцати минут, с тех пор он прождал уже почти час. Заставлять его ждать так долго было знаком недовольства со стороны доброго Герцога, и Дэвон это знал.

Какой-то человек сунул голову в помещение:

— Сейчас Герцог вас примет.

Дэвон сделал глубокий вдох, и последовал за ним — он был уверен, что будет неприятно. Внутри комнаты за маленьким столом сидел Герцог, только что закончивший завтракать. Других стульев не было, хотя Дэвон был уверен, что всего лишь несколько дней тому назад видел здесь несколько штук. Ещё один тонкий намёк — его заставили остаться стоять.

— Вы звали меня, ваша светлость? — сказал он, поскольку Джеймс Ланкастер, похоже, не был расположен начать разговор.

— Я хотел поговорить с тобой насчёт вчерашних событий, — прямо заявил Джеймс, не будучи из тех людей, кто ходит вокруг да около после начала разговора, и вид он имел напряжённый. Дэвон заметил, что в покоях было два вооружённых охранника, что было близко к прямому оскорблению. Ведь Герцог же не планировал арестовывать его?

— А, я этого ожидал, ваша светлость. Молодой Дориан выглядел весьма расстроенным, когда мы виделись последний раз, — сказал он, сильно приуменьшая, но Дэвон не собирался навязывать Герцогу свои слова.

— Если под «расстроенным» ты подразумеваешь «ворвался сюда и потребовал твоего немедленного ареста, суда и казни», то — да, он был весьма возмущён, — сказал Герцог, и выражение его лица почти не оставляло сомнений относительно того, что он думал об этом деле.

— Я и не осознавал, что он обвинял меня всерьёз. Я думал, что он может остыть, когда услышит мои объяснения, — сказал Дэвон. Сам он ничего такого не думал, но никто не поймает его на высказывании даже намёка на то, что он был в чём-то виноват. Из своего долгого опыта он знал, что как только гончие почуют запах крови, только кровь их и удовлетворит.

— Из его рассказа следует, что он почти срубил тебе голову, прежде чем ты сделал что-то, чтобы помочь Мордэкаю. Что с ним было сделано прежде, и как именно ты ему помог — неясно. Едва ли это похоже на человека, который может быть готов забыть и простить, — произнёс Герцог, не отводя взгляда от глаз Дэвона.

— Ваша светлость, честное слово, я никакого отношения к этому несчастному случаю не имел, и я затруднялся придумать, как ему помочь, когда я до него доехал. Он врезался в дерево, и не дышал. Дориан безосновательно предположил, что я был тому виной. Не принимай я во внимание его горячую кровь, я бы вызвал его на поединок за такое оскорбление, — сказал он, изображая праведное негодование.

— То было бы глупо с твоей стороны, он бы выпустил тебе кишки в течение минуты, — сказал Герцог, и немного помолчал. — Если ты никак не спровоцировал несчастный случай, то что же ты сделал, чтобы спасти его жизнь?

— Если ваша светлость позволит мне быть откровенным, мне стыдно признать, что молодой Дориан привёл меня в такое состояние, что я и не знал, что делать. Он выглядел готовым срубить мне голову, и я находился в очень невыгодном положении. Так что я притворился, что я мог каким-то образом заставить его снова дышать. Вообще, то была милость богов, когда Мордэкай начал поправляться, иначе меня наверняка тут не было бы, — сказал Дэвон, изображая смущение.

— Как удобно, что никто не видел само падение. Мои люди также докладывают, что нет никаких следов того, конь был ранен до того, как сбросил его с себя. Дориан утверждает, что ты являешься своего рода чародеем, — сказал Джеймс, не давая ему спуску.

— Будь это так, я бы не прибегал к столь грубым мерам, но отвечая на ваш вопрос — нет, я не чародей. Насколько я знаю, не осталось ни одного волшебника, чья сила заслуживает упоминания, — выдал Дэвон полуправду так же легко, как рыба — дышит водой, и улыбнулся про себя.

— Тогда похоже, что никаких доказательств преступления нет, — вздохнул Герцог, будто разочаровываясь. — Однако до моих ушей дошли и другие вещи. Вещи, которые заставили меня задуматься о твоей личности, Лорд Дэвон.

— Я буду рад ответить на ваши вопросы, ваша светлость. Трудно защищаться, когда выдвинувшие обвинения люди отсутствуют или неизвестны, — ответил Дэвон.

Тут Герцог встал, и Дэвон заметил, что тот носит меч — очень необычно, в собственных-то покоях. Герцог явно был готов к ситуации, в которой Дэвон мог себя инкриминировать.

— Мне сказали, что ты приставал к одной из моих работниц, грубо навязавшись ей, — произнёс Джеймс, сверкнув глазами.

Мысли Дэвона понеслись вскачь. Что он знал? Что ему сказали, кто сказал? Это преступление грозило ему в худшем случае штрафом, и, возможно, вынужденным отъездом — общественное положение защищало его и от худшей участи.

— Кто это сказал, ваша светлость? Нечестно обвинять меня на основе того, что мне представляется безосновательными слухами, — сказал он с ничего не выражающей миной.

— Безосновательные слухи? — засмеялся Джеймс, но то был тёмный смех. — Думаешь, я выдвинул это, полагаясь лишь на безосновательные сплетни? Есть три прямых свидетеля твоих действий. Сын Трэмонта или нет, вес твоего слова недостаточен для того, чтобы отрицать их всех сразу, — сказал он. У Джеймса Ланкастера вообще-то не было трёх свидетелей, но Дориан дал слово, что если Мордэкай проснётся, то их будет три, если дело выйдет на свет.

— Я даже не уверен, кто эта юная леди, с которой я предположительно заигрывал, — ответил Дэвон.

Лицо Герцога покраснело, челюсть сжалась, он пошёл на Дэвона будто с намерением обнажить меч, но остановился, когда его лицо было в дюйма от лица молодого лорда.

— Не испытывай моё терпение, Трэмонт! Длины рук твоего отца не хватит, чтобы защитить тебя здесь, если я выйду из себя. Если ты хотя бы притронешься к ещё какой-то из моих горничных, то тебя ждёт не ничтожный штраф — я вздёрну твою лживую голову на виселице, и плевать мне на войну! — выплюнул он слова так, будто жевал гвозди.

Дэвон попятился, потеряв уверенность перед лицом гнева Герцога, но не мог сдаться:

— Вам следовало бы вспомнить принципы вежливости, пока я под вашей крышей! Если хотите открыто обвинить меня, то так и делайте, в противном случае вы обесцениваете свою честь.

Джеймс побагровел, и подался вперёд:

— Ты смеешь говорить мне о гостеприимстве!? Ты злоупотребляешь моими слугами, ты издеваешься над теми, кто находится под моей защитой, а потом утверждаешь, что тебя защищает гостеприимство! Попомни мои слова, если у меня появится причина подозревать, что ты снова нанёс вред ещё одному человеку в этих чертогах, я тебя оскоплю, как следовало и с твоим отцом поступить, прежде чем он возлёг с твоей матерью. Убирайся с глаз долой! Даю тебе срок до конца недели. Кончится неделя — и чтобы духу твоего здесь не было. Вернёшься в Трэмонт — там и ходи по шлюхам! — закончил Герцог, и отошёл прочь, повернувшись к Дэвону спиной, пока тот не покинул комнату.

Когда он ушёл, в комнату вошла Дженевив, которая слышала весь разговор:

— Ты уверен, что мудро так рисковать? Его отец может вызвать тебя перед ассамблеей лордов.

— Он — безотцовщина, шлюхин сын! — закричал Джеймс, дав волю голосу теперь, когда Дэвон ушёл. У неё ушло пять минут, чтобы его успокоить, но про себя она была с ним полностью согласна. Её муж редко выходил из себя, и всегда — по хорошему поводу. Она гордилась тем, что он готов был рисковать всем из-за нападок на одного из его людей.

* * *

Позже тем же днём, перед обеденным часом в дверь моей комнаты постучались. Я до этого съел огромный завтрак, и моя сила, похоже, стала возвращаться, но мне всё ещё не хотелось идти открывать дверь. К счастью, Пенни всё ещё была со мной, теперь — одетая. Мы обсуждали достоинства приказа принести сюда ванну, чтобы по-настоящему меня помыть. Меня это не особо увлекало, но Пенни казалась очень привязанной к этой мысли. Она встала, и пошла отвечать на стук в дверь вместо меня.

В коридоре стоял Отец Тоннсдэйл:

— Могу я войти?

Пенни начала было отвечать ему отказом, но я махнул ей, чтобы впустила его — у меня появилось настроение немного побыть в чьей-то компании. Он вошёл, и подвинул стул, чтобы оно стояло лицом к кровати, затем сел.

— Я говорил вчера с Герцогом, до вашего несчастного случая. И он сказал мне, что у нас есть кое-что общее, — со значительным видом посмотрел он на меня, дёрнув глазами в сторону Пенни.

— Не волнуйтесь, Отец, она уже знает, — ответил я. В качестве одного из результатов нашей… связи Пенни теперь знала обо мне ужасно много. В основном — о недавних событиях, о наших чувствах, и обо всём, о чём мы думали в течение того блаженного часа. Я, например, не мог сказать, когда был день рождения её матери, или даже как она выглядела. Об этом в то время речь не заходила.

— Ах, что же, очень хорошо. Герцог подумал, что вам может прийтись по нраву узнать о событиях той ужасной ночи, — произнёс он, с отразившейся на лице смесью ностальгии и печали.

— Да — всё, что вы смогли бы мне рассказать. Я был лишь младенцем, так что буду рад чему угодно, что может помочь мне понять, — сказал я, действительно испытывая благодарность за то, что находился в присутствии кого-то, кто на самом деле был там в то время.

Следующий час он рассказывал мне о событиях той страшной ночи, которая с его точки зрения была довольно скучной. Он постился, готовясь к особому весеннему освещению, которое должно было пройти на следующее утро. Это был ежегодный праздник, который отмечали все последователи Ми́ллисэнт Вечерней Звезды. Вечерняя Звезда была одной из более популярных богинь в Лосайоне, и её чтили как семья Камеронов, так и Ланкастеры.

Из-за своего поста он был в часовне весь вечер, пропустив ужин, что в итоге и спасло ему жизнь. Когда в самом донжоне начался пожар, он вышел посмотреть, что происходит, но увидев незнакомцев в чёрном, он понял, что лучше не высовываться. Несмотря на это, они выломали дверь в часовню после того, как он заперся в ней, но он спрятался в тайной кладовой, где ночью хранили церковные реликвии. Он был одним из горстки людей, выживших той ночью. Остальные погибли от яда, пожара, или были зарезаны, когда их нашли убийцы.

Потом он описал мне моих родителей, но всё это на самом деле не было новым. Что меня удивило, так это маленькая серебряная звезда, которую он мне дал.

— Я помогал их хоронить. Пришёл и другой священник, поскольку у нас было так много погибших, но именно я готовил тела семьи Камерон к погребению. Тело вашего отца так и не нашли, и тело вашей матери тоже было потеряно, но вот это принадлежало вашему деду, Графу ди'Камерон. Уверен, он бы хотел, чтобы она была у вас.

Это был тронут, мягко выражаясь. Подняв маленькую эмблему к губам, я поцеловал её, и надел на шею. Я видел, что от этой эмблемы исходило тусклое золотое свечение, как и от его собственной эмблемы — знак её связи с самой богиней. Я поблагодарил его как мог, и он вскоре ушёл.

Я немого посидел, глядя на серебряную звезду, и Пенни села рядом со мной:

— Тебе грустно о ней думать? — спросила она.

— Немного, — ответил я. — Я никогда не знал ни деда, ни бабку, и о них знаю даже меньше, чем о родителях. В то же время несколько дней назад я вообще ни о ком из них не знал. Такое ощущение, будто всё это как бы выдуманное. Внутри я — по-прежнему Мордэкай Элдридж, и я чувствую себя виноватым за то, что не грущу сильнее по этим ушедшим людям, — сказал я. Пенни была хорошей слушательницей, и мы какое-то время поговорили, пока в дверь снова не постучали.

Прежде чем Пенни до неё дошла, Дориан открыл её снаружи, и объявил:

— Здесь Его Светлость, Джеймс, Герцог Ланкастера, — сказал он, и это было единственным предупреждением нам перед тем, как Джеймс вошёл в комнату. Герцог выглядел в добром здравии, двигался живо, и его лицо была слегка покрасневшим, будто он делал зарядку. Я не знал, что он недавно дал выволочку Дэвону Трэмонту, но если бы знал — был бы рад.

В общем, он казался полным энергии.

— Мордэкай! — довольно громко сказал он. — Я весьма рад видеть тебя снова в сознании и подвижным, — сказал он, сев ко мне на кровать вместо того, чтобы подвинуть стул.

— Слухи о моей кончине были преждевременны, ваша светлость, — с улыбкой ответил я.

— Я же говорил тебе, зови меня Джеймс, когда мы одни, — ответил он. — Я планировал провести твою церемонию коммендации и принять твою присягу верности этим вечером, но похоже, что это откладывается по крайней мере на несколько дней. Но ты вроде довольно быстро восстанавливаешь силы.

— Спасибо Пенни, она всё это время была ангелом милосердия, — улыбнулся я ей.

— Да, мне нужно кое-что обсудить и с Пенни тоже, — сказал он, и серьёзно посмотрел на неё. — Я не знаю, как отблагодарить тебя за то, что заботилась о моём племяннике, — сказал он. — Я так понимаю, ты ворвалась к моей супруге, и настояла, чтобы Роуз помогла тебе его найти?

— Да, ваша светлость, — сказала она, не поднимая глаз.

— Я слышал, что у тебя, похоже, есть толика пророческого дара. Но не важно. А после этого ты вчера стояла на своём, и недвусмысленно заявила мне, что если я попробую выпроводить тебя из комнаты, то я… дай подумать… как же там было? — замешкался он, пытаясь найти нужные слова.

— «Останешься с культёй», ваша светлость, — закончила она за него.

— Да, именно так. И ты говорила это серьёзно, так ведь, дорогая? — улыбался он ей так, что напомнил мне пса, готового укусить.

— Да, ваша светлость, даже сейчас, — скромно сказала она.

— Ты, конечно, понимаешь, что такое наглое неуважение к твоему лорду может иметь тяжёлые последствия. Я могу приказать вывести тебя во двор, и высечь за дерзость, — произнёс он нейтральным тоном, но я встрепенулся, попытавшись встать с кровати:

— Вы не можете этого сделать! — сказал я, но он отмахнулся от меня.

— Да, ваша светлость, это так, — ответила она.

— Ты не была на работе со вчерашнего дня, когда покинула своё место, никому не сказав, — продолжил он, — и ты провела всю прошлую ночь в этой комнате наедине с моим племянником.

— Да, ваша светлость, я намеревалась покинуть его только в случае его смерти, или если бы он точно выжил, — сказала она, теперь с ноткой вызова в её голосе.

— С этим могли бы справиться и другие. Юной женщине едва ли приличествовало быть здесь всю ночь, но тебе ведь всё равно, так, Пенелопа? — спросил он.

— Нет, сэр, — сказала она. — Будь я проклята, если оставлю его на попечение других, — заявила она, глядя ему прямо в глаза.

— Ты влюблена в моего племянника, Пенелопа?

— Да, ваша светлость, — не стала скрывать она.

— Тогда ты не оставляешь мне выбора, Пенелопа Купер, ты освобождена от службы мне — я не нуждаюсь в такой непочтительной горничной. Та, что не знает своего места, не может мне служить. Я ожидаю, что ты заберёшь свои вещи из комнат горничных в течение часа, — с чрезвычайно серьёзным тоном заявил он.

Пенни почему-то не ожидала такого ответа. Она каким-то образом думала, что её добрые дела перевесят её ошибки. На миг она выглядела ошарашенной, приоткрыв рот. Несколько секунд спустя она ощутила, как на её глаза навернулись слёзы, и отвернулась, думая забрать свои вещи прежде, чем разрыдается.

— Не уходите, Мисс Купер, мне нужно сказать кое-что и Мордэкаю тоже, и вам следует сперва это услышать, — добавил Джеймс. — Мордэкай, поскольку ты чувствуешь себя плохо, ты не сможешь присутствовать на балу завтра вечером. Это — наше последнее празднование перед тем, как гости вернутся домой, так что мероприятие будет пышным. Дженевив немало времени потратила на его планирование.

— Мне так и сказали, — сказал я, не будучи уверен, к чему клонит Герцог.

— Дженевив хотела через меня передать тебе, что если у тебя есть леди, которую ты хотел бы привести на бал, то ей будут рады, даже если ты сам не сможешь присутствовать, — сказал он, и с озорной улыбкой посмотрел на Пенни. Запустив руку в свой камзол, он вытащил свиток, и кинул его на кровать. — С клятвой и остальным придётся подождать, но земли — твои, как и титул, и привилегии, Граф ди'Камерон.

Я уставился на него с отвисшей челюстью:

— Это для меня честь… я…

Мне было трудно сообразить, что сказать.

— Как мой гость, и коллега-лорд, ты имеешь право держать при себе слуг и прочих людей, в пределах разумного. Если у тебя есть жена, сожительница, или даже просто спутница, то она, конечно, может остаться с тобой. Не мне судить дворянина-землевладельца. Однако заигрывания с моей прислугой, конечно, будут считаться тяжёлым оскорблением, так что я надеюсь, что мне не придётся опасаться получить от тебя такое нарушение нашего доверия, — выдал он, всё это время внимательно глядя на Пенни. — Не принижай себя, дорогая. Ты — женщина на вес золота, и если моему племяннику хватит ума это осознать, то он будет богатым человеком, — и, больше не сказав ни слова, он повернулся, и вышел.

Когда дверь закрылась, мы с Пенни переглянулись.

— Это что вообще было? — сказала она.

— Я думаю, он пытался оказать нам услугу… наверное, — ответил я.

— Я только что потеряла все средства к существованию! — воскликнула она. Ей было не до смеха.

— Ну, я готов предложить тебе новый пост, — рискнул я.

— Какой, главной сожительницы? Потому что если ты так обо мне думаешь, то советую передумать — только потому, что прошлой ночью мы… Это была магия, я не контролировала себя полностью! — продолжала она себя накручивать. Хотя я, конечно, не стал бы говорить это вслух.

Медленно дыша, я осторожно встал с кровати, и начал идти к ней:

— Я никогда не предложил бы ничего такого, Пенни. Герцог просто ясно давал понять, что мы могли бы продолжить оставаться вместе, под совершенно любой связью или фикцией, которую мы сочтём уместной.

— «Фикцией, которую мы сочтём уместной» — ты хоть слышишь себя сейчас, Морт? Одно то, что ты — долбаный Граф ди'Камерон, не означает, что я с радостью упакую вещички и перееду, став твоей девкой! — взвилась она. Я был почти рядом с ней, но она стала пятиться. Учитывая моё хрупкое состояние, я не мог гоняться за ней по комнате. Я решил попробовать другую тактику:

— «Спутница» не обязательно означает «проститутка», Пенни, а если тебе нужен титул получше, то ты могла бы быть у меня секретаршей, — одарил я её кривой ухмылкой, используя свои обширные познания в психологии. Сработало. Она покраснела, и набросилась на меня, оскалив зубы и обнажив когти:

— Ты, слабоумный хлыщ! — испустила она достойный банши вопль, кинувшись на меня. Я поймал её запястья, когда она оказалась рядом, и попытался её усмирить. У сожалению, как вам скажет большинство борцов, сила верхней части тела в значительной мере полагается на мышцы вокруг грудной клетки, а моя была в ужасной форме. Уверен, я уже упоминал, какой я ужасно умный.

Боль пронзила меня, пока я боролся с ней, пытаясь на миг удержать её на месте. Вопреки агонии я сумел подтянуть её поближе к себе, и заключить в медвежьи объятья, вследствие чего она меня укусила. «Она меня укусила!». Но я отказывался её отпускать, и, шагнув назад, упал на кровать, крепко прижимая её к себе. Этим я заработал себе ещё больше боли, когда её вес навалился на меня. Извернувшись, я оказался сверху, и прижал её к кровати. Я упоминал, что она сильная как пантера? Но я наконец поймал её.

— Я не собираюсь допускать ту же ошибку, как в прошлом нашем споре, — сказал я, моё лицо находилось в считанных дюймах от её лица. — Тебе не удастся сбежать сразу же, как только я начну говорить.

Она зарычала на меня с налившимся кровью лицом, но слегка расслабилась:

— Ты заплатишь, когда я высвобожусь, и у тебя нет сил, чтобы прижимать меня долго.

— Мне не нужно долго, мне нужно гораздо больше. Пенелопа Купер, ты выйдешь за меня замуж? — произнёс я. Мой план был настолько гениален, что она замерла, не шелохнувшись.

— Что!? — сказала она.

— Я спросил, выйдешь ли ты за меня замуж, — отчётливо повторил я, причём, могу добавить, с большим шармом.

— Я — простолюдинка, идиот ты этакий, — ответила она.

— Как и я.

— Уже нет, ты теперь долбаный, мать твою, Граф ди'Камерон, — сказала она пессимистичным тоном, но в её лице я увидел отблеск надежды.

— Я мог жениться на тебе раньше, и никто бы и бровью не повёл, и, насколько я знаю, нет закона, который помешал бы мне жениться на ком угодно, — ответил я. Она больше не сопротивлялась, поэтому я ослабил хватку.

— Я не хочу выходить за тебя, — возразила она, — у тебя странная внешность, — закончила она с мокрыми глазами.

Я склонился, и поцеловал её. Она поцеловала меня в ответ, слегка рыча где-то в глубине глотки. Когда я прекратил поцелуй, чтобы вдохнуть, она посмотрела на меня:

— Это, должно быть, самый глупый способ сделать девушке предложение, о каком я когда-либо слышала, — заявила она. Я снова поцеловал её, и вложил в этот поцелуй мои наилучшие усилия. — У тебя даже нет кольца, — пробормотала она после этого. Я поцеловал её снова, и она перестала жаловаться.

Некоторое время спустя мы лежали, выбившись из сил. Ну, я выбился из сил — несмотря на мою молодость, я был не в той форме, чтобы затевать борцовские поединки и… другие вещи. Но оно того стоило. Мне в голову пришла мысль:

— Так это было «да»?

Она хитро посмотрела на меня:

— Я пока ещё не решила.

Я шмякнул её подушкой. Это развязало войну, но в конце концов она попросила пощады:

— Ладно, ладно! Да, да, я выйду за тебя! — сказала она, смеясь.

Позже я лежал, размышляя о том, что вопреки удаче, которой я в данный момент наслаждался, у меня всё ещё была одна довольно крупная проблема — Дэвон Трэмонт. Он уже нападал на Пенни, а теперь и меня попытался убить. Я также был весьма уверен, что он намеревался устроить Ланкастерам много неприятностей. К сожалению, я понятия не имел, что со всем этим делать. В дверь снова постучали.

Пенни ушла вниз, чтобы забрать свои вещи, поэтому отвечать пришлось мне. Иногда жизнь тяжела. Снаружи стояли Дориан и Марк.

— Ты правда жив! — крикнул Марк. Я отступил назад, и впустил их внутрь.

— Чему обязан великой честью вашего визита? — насмешливо сказал я.

— Разве человеку нужна причина, чтобы навестить своего двоюродного родича? — ответил Марк.

— Так твой отец тебе рассказал?

— Конечно! И он дал мне кое-что для тебя, — бросил он мне большой кошель. Я его чуть не уронил. Он был очень тяжёлый.

— Что это? — спросил я.

— Двести золотых марок, Отец взял большую их часть с его благородия этим утром, а разницу покрыл из своего собственного кошелька. Я слышал, у них был просто потрясающий разговор, — сказал он, после чего несколько минут потратил на то, чтобы пересказать мне услышанное.

— Ха! — хохотнул я, когда он закончил. — Это хорошее начало, но этому дьяволу ещё за многое надо ответить, — заявил я. С этим мы все согласились, и какое-то время обсуждали самые разные неприятные вещи, которые могли приключиться с Лордом Дэвоном до его возвращения домой.

Поскольку этот разговор на самом деле не вёл ни к чему продуктивному, я решил сменить тему:

— О, кстати! Я упоминал, что у меня помолвка? — упомянул я. Это приковало ко мне их взгляды. После этого мы долго говорили, а я гадал, как же я буду решать вопрос о том, кто будет моим шафером. Эту проблему я решил отложить на другой день.

Глава 17

В нынешние времена маги стали встречаться гораздо реже. Когда маги были более широко распространены, ни один повелитель людей не осмеливался править без магической поддержки. С потерей большинства старых линий крови, волшебники перестали быть столь необходимы для держателей политической власти, поскольку у их врагов нет магии, чтобы применить против них. В результате последние несколько семей вымерли, по большей части от рук наёмных убийц, часто нанятых теми, кому они служили. Тем магам, что появляются из простонародья, приходится бояться ещё больше, поскольку их некому поддержать.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Пенни собирала свои вещи в комнате горничных. Задача была небольшой, поскольку у неё особо ничего и не было. Она оставила свои две униформы — её смене они могут понадобиться, да и не принадлежали они ей. Несколько ночных рубашек, домотканое платье, и всякая всячина — сложенные в кучу, они казались жалкой горсткой. До сих пор её жизненный путь был долог и труден. Быть может, теперь у неё всё наладится. Она села на кровать в последний раз, и оглядела комнату, позволив своему разуму уплыть обратно в тот день, когда она впервые пришла сюда работать.

Видение захватило её без предупреждения. По коридору шёл человек в коричневой мантии, и что-то в нём казалось знакомым. В руках он нёс большой глиняный горшок, и из того, как он двигался, следовало, что горшок был тяжёлым, чем-то наполненным. Она увидела, как он вошёл в кухню, в столь знакомое ей место, что она мгновенно его узнала. Повар поднял на него взгляд, и, не сказав ни слова, вернулся к работе. Этого человека здесь хорошо знали. Помощники повара ушли накрывать на столы, поэтому эти двое были в кухне одни.

Человека в капюшоне подошёл к повару, и сказал что-то, но она не смогла разобрать — что именно. Кивнув, повар вышел через заднюю дверь, чтобы что-то взять в своём садике снаружи. Как только он ушёл, человек откинул капюшон, и открыл горшок. Тут она его узнала, и задумалась, почему видит его там. Подняв горшок, он вылил его содержимое в большой котёл, где на медленном огне кипел суп, и что-то сказало ей, что в горшке не было ничего полезного.

Тут видение сместилось, и она как-то почувствовала, что теперь прошло несколько часов. Люди танцевали на балу, но что-то было не так. Она увидела себя саму, в длинном платье, танцующую с Лордом Дэвоном, и он смеялся, будто бы над шуткой, которую она только что рассказала. Вокруг них люди начали сгибаться пополам, их рвало. Пол покрылся кровью, и люди кричали от боли. Дэвон наклонился поцеловать её… и она закричала.

Тут она очнулась, всё ещё крича, с промокшим от пота лицом. «Только не снова!» — подумала она. Не может такого быть. А потом она вспомнила о рассказе Отца Тоннсдэйла. О той ночи, когда все в Замке Камерон умерли — и она поняла, что ей нужно было сделать. «Да простит меня богиня!»

Свои вещи она оставила на кровати. Она знала, что события в её видении всё ещё были в будущем, но не думала, что до них было ещё далеко. Выскользнув в коридор, она направилась туда, где жил злодей.

Ей потребовалось лишь несколько минут, чтобы добраться туда. Так мало времени, когда знаешь, что скоро твоя жизнь навсегда изменится. Совсем недавно она была счастлива, с нетерпением ожидая жизнь, которую прежде и вообразить не могла бы. Ей следовало знать, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она немного подумала о том, что может попробовать предупредить всех, но никто ей не поверит. Это лишь позволит убийце найти другое время, чтобы сотворить своё злодеяние. Мир был несправедлив, она это знала. «Эти люди получили этот урок шестнадцать лет назад, а их убийство так и осталось безнаказанным», — подумала она. Но теперь — всё, она об этом позаботится.

Она была почти у двери, когда осознала, что ей нужно оружие. Человек, которого она собиралась убить, был слишком крупным, чтобы нападать на него с голыми руками. Она вернулась в главный зал, и нашла одну из прочных железных кочерёг, которыми ворошили поленья в камине. Длинная, чёрная кочерга тяжело легла в её руку. Пенни решила, что это орудие отлично подойдёт, если она сможет напасть неожиданно. Она вернулась к большим двойным дверям, которые вели в часовню. Открыв двери, и входя, она завела руку, в которой держала кочергу, себе за спину.

Сама часовня была пустой, но она знала, что он скорее всего был в покоях, расположенных позади дальней стороны алтаря. Её сердце дико колотилось, но она сосредоточила своё внимание на своей задаче. Его она нашла в его кабинете, склонившимся над столом. На столе лежала дрожащая маленькая фигура. Ужас открывшегося зрелища чуть не лишил её смелости, но она железной хваткой удержала свою решимость, как удерживала кочергу в руке.

— Ш-ш-ш, Тимоти, просто расслабься, скоро всё кончится. Богине нужно всё, что ты можешь дать.

Отец Тоннсдэйл держал ладонь у мальчика на лбу, удерживая его, пока сила внутри него вытягивала из мальчика дух. Тимоти умирал, но это было необходимо, чтобы он стал инструментом, в котором нуждался Отец Тоннсдэйл. Тихий звук у него за спиной привлёк его внимание, и он вздрогнул, увидев, как она вошла в комнату.

— Пенни! — сказал он, пытаясь сохранять спокойствие. — Тимоти упал, ты не поможешь мне держать его? Я думаю, у него припадок! — неумело соврал Тоннсдэйл, но он был убеждён, что она поверит — по крайней мере достаточно долго, чтобы он смог исправить ситуацию. В конце концов, спрятать два тела будет почти так же легко, как и одно.

Он отвёл от неё взгляд, посмотрев обратно на Тимоти, надеясь привлечь её внимание к мальчику, в то время как его глаза нашли лежавший на столе кинжал.

— Конечно, Отец, я буду рада вам помочь, — сказала Пенни. Она шагнула ему за спину, и пока его рука тянулась за кинжалом, она обрушила железную кочергу ему на затылок. Он упал как бык с подрубленными ногами, безвольно осев на пол. Его затылок был размозжён. Она врезала ему ещё раз, чтобы убедиться, что дело сделано как надо. Затем она выронила кочергу, и проверила, был ли в порядке Тимоти.

Не был. Мальчик был мёртв, хотя на нём не было видимых отметин. Его кожа была обвислой, растянутой, будто из него что-то вытянули, оставив его пустым. Вид мальчика мучил её совесть. «Если бы я только пришла сюда раньше, то смогла бы и это предотвратить», — подумала она. Пенни всё ещё была в шоке, онемевшая и бесчувственная, но в голове у неё было ясно.

«Меня за это повесят», — и она знала, что так и будет. Не было доказательств того, что добрый Отец был чем-то большим, чем всегда казался. Тело Тимоти ничего не докажет. Не было никаких следов, которые покажут, что с ним что-то сделали. А если бы и были, живой была только она, и она же забила священника до смерти. Она проверила ещё раз, чтобы убедиться, что священник мёртв. Нет смысла идти на виселицу за незаконченное преступление.

«Никто не видел, как я вошла». А вот это была многообещающая мысль. Если она сможет спрятать тело, то сможет даже оттянуть время, пока не начнут искать убийцу. Она взяла старика за ноги, и попыталась его сдвинуть.

— Что же ты ел? — спросила она вслух. Ей никак не удастся унести толстого ублюдка далеко. Он, должно быть, весил больше двухсот пятидесяти фунтов. Наконец она удовлетворилась тем, что оттащила его тело за стол, где его не было видно от двери. Тимоти она положила рядом, хотя ей и было совестно оставлять его там, вместе с трупом его убийцы.

Взяв ключи из карманов священника, она заперла дверь в кабинет у себя за спиной, когда ушла — если повезёт, их не найдут ещё несколько дней. Ещё три дня не планировалось никаких служб, так что их могут не хватиться довольно долго. Теперь ей просто нужно было выбраться, не будучи никем увиденной. Она зачем-то взяла с собой железную кочергу: «Надо было оставить её с ним», — подумала она. Не важно, Пенни просто вернёт её туда, откуда взяла. Доверившись своей удаче, она прошла через двойные двери в часовню, и вышла в коридор.

Удача, судя по всему, была в отпуске. Дженевив, Герцогиня Ланкастера, как раз проходила мимо.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказала Пенни, сделав книксен.

— Добрый вечер, Пенни, как дела у Мордэкая? — спросила Герцогиня.

— Очень хорошо, благодарю за заботу, — ответила она.

— Это — одна из каминных принадлежностей? — спросила Дженевив, подняв бровь.

— Да, ваша светлость, я ворошила поленья в главном зале, когда мне в голову пришёл вопрос для Отца Тоннсдэйла. Я забыла отложить её, когда пошла. Сейчас её и верну, — сказала Пенни. «Дура, дура! Ещё никто никогда не врал так неумело!» — подумала она.

— Ты нашла его? Мне пришло в голову, что мне тоже надо с ним поговорить… — сказала ей собеседница.

— Нет, не нашла. Я не уверена, куда он запропастился, придётся потом его поискать. Если я увижу его, то скажу, что вы тоже его искали, ваша светлость, — ответила она.

— Благодарю. Ну, я предоставлю тебя твоим делам, — сказала Герцогиня, и пошла прочь по коридору.

Пенни вернулась в комнату горничных, по пути задержавшись, чтобы кинуть железную кочергу в один из чуланов, где хранили принадлежности для уборки. Её мысли неслись галопом, несмотря на её внешнее спокойствие. «Герцогиня меня видела», — думала она. Когда найдут тело, если повезёт — через несколько дней, то будут задавать вопросы. Дженевив вспомнит, что видела её, и она заметила кочергу у неё в руке. Теперь никаких сомнений не будет. Это приведёт прямо к ней. «Меня повесят». Её мысли всё время возвращались к этому. Не было никакого объяснения, которое бы оправдало её. Она даже не нашла яд. «Я даже поискать его забыла». Она подумала было вернуться, чтобы поискать, но сразу же отвергла эту мысль. Возвращаться она не могла.

К ней пришли мысли о побеге. Она могла бежать, взять всё, что у неё было — и просто бежать. Но у неё не было ни денег, ни семьи, которая могла бы её укрыть, и ей некуда было податься. Если она скажет Мордэкаю, он, наверное, помог бы. Нет, не так, он определённо помог бы. Но что он сможет сделать? Если он сбежит вместе с ней, то это лишь уничтожит его собственную жизнь. «Он теперь — Граф ди'Камерон, ему есть, что терять», — думала она, — «но я — ничто. Я лишь всё испорчу ему».

— Я за это умру, это ничто не изменит. Единственное, чем я могу изменить — кто погибнет вместе со мной, — сказала она вслух. Она, может, и не способна предотвратить последствия своих действий, но может выбрать, кого забрать с собой. Просьбы о помощи лишь разрушат жизни её друзей, но другая возможность состояла в том, чтобы использовать представившийся случай, чтобы дорого продать остаток её жизни. Если уж ей приходилось выбирать другого человека, на кого потратить свою жизнь, то выбор был простым. Приняв решение, она ощутила, как совсем успокоилась, и стала строить планы.

* * *

Я всё ещё говорил с Марком и Дорианом, когда вернулась Пенни. Я был рад её видеть, Дориан активно пытался убедить меня, что пиво ускорит моё выздоровление, а Марк предлагал послать в мою комнату несколько кувшинов. Мы были молоды, и не имели особого опыта с крепкими напитками, так что мысль о чрезмерном пьянстве представляла из себя концепцию новую и будоражащую. Но я знал, что нахожусь для этого не в той форме. Присутствие Пенни мгновенно притушило их план.

— Давай же, Пенни, ты только что обручилась! — предложил Марк, применив свой значительный шарм.

— Ты видишь на моей руке кольцо, Маркус Ланкастер? — протянула она ничем не украшенную конечность для обозрения.

— Ну, нет, но ты уже ответила согласием, так разве это не повод для празднования? — схватил он её за руки, и повёл в коротком, притворном танце. Она не могла не улыбнуться.

— Марк, не смей никому об этом говорить! Ты тоже, Дориан! — крикнула она Марку через плечо.

— Пенни, дорогая моя! Неужели тебе стыдно позволить людям узнать, что ты выходишь за этого негодяя? Возможно, тебе стоит передумать — в конце концов, тут всё ещё есть и другие подходящие холостяки, — с плутоватой ухмылкой на лице сказал Марк, надув грудь, и отряхнул пальцами переднюю часть своего камзола.

Этот разговор несколько пугал Пенни, и я видел это по её лицу, хотя она и пыталась это скрыть. Она опустила взгляд, будто робея:

— Честное слово, я пока не готова это объявить, мне всё ещё нужно рассказать отцу, и я бы предпочла не пускать разговоры, пока я не готова, — произнесла она. Что-то в выражении её лица говорило о лжи, но Марк и Дориан приняли это за чистую монету.

— Оставь её, Марк, — вставил Дориан, — свадьбы для девушек — важное дело, не надо ей всё портить.

— Ладно, ладно, я всего лишь дразнился, — ответил Марк с таким видом, будто его несправедливо осудили. Он с детства был клоуном.

— Дориан, — сказала Пенни, — ты не мог бы оказать мне услугу?

— Конечно, — ответил он.

— Мне нужно поговорить с Роуз, про завтрашний бал и… о других вещах. Ты не мог бы отнести ей сообщение от меня? Чтобы узнать, есть ли у неё время этим вечером? — мило улыбнулась ему она. Мне захотелось, чтобы она мне так улыбалась почаще.

После этого они оба ушли, а я принялся за принесённый мне поднос с едой. Я подумал было спросить Пенни о её обмане, поскольку я был уверен, что она что-то скрывала, однако Роуз пришла прежде, чем я успел её спросить.

— Не обязательно было сразу приходить. Я бы сама пришла тебя повидать, — сказала Пенни.

— Вздор, мне всё равно было скучно, — ответила Роуз.

Они поговорили несколько минут, и Пенни объяснила, что она хотела сделать. Упоминание Герцогом бала пришлось ей по вкусу, судя по всему — чего я от неё совершенно не ожидал. Она хотела спросить у Роуз совета насчёт того, как представиться, и о других деталях.

— Не ходи как сопровождающая Мордэкая, поскольку он не пойдёт. Приходи как моя спутница, — предложила Роуз. — Так ты привлечёшь меньше внимания, а поскольку он пока не известен как Граф ди'Камерон, ты получишь больше уважения в качестве моей подруги.

— Ничего, — сказала Пенни, — мне в общем-то всё равно. Что меня на самом деле беспокоит, так это то, что у меня нету платья. Я ни за что не ожидала, что придётся присутствовать на таком событии, учитывая то, кто я такая.

Роуз улыбнулась ей:

— Это проблемой не будет, дорогая. Я рада, что ты первой меня позвала — у меня есть для тебя как раз то, что нужно. Всё равно ты примерно моего размера, — сказала она. Роуз Хайтауэр была наверное самой высокой женщиной в Замке Ланкастер, будучи ростом в пять футов и одиннадцать дюймов, но Пенни и сама была довольно высокой, почти не уступая ей в росте. — Мордэкай, — продолжила она, — Пенни понадобятся некоторые вещи, если ты намереваешься оставить её себе.

Я поднял на неё взгляд:

— Что нужно?

Роуз улыбнулась мне:

— Десяти золотых марок будет достаточно, — выдала она. Я подавился — этого бы хватило, чтобы купить ферму, а если поторговаться — две. Мой отец в год зарабатывал не больше двух или трёх золотых марок, если дела шли хорошо. Она увидела выражение моего лица:

— Давай-давай, милорд, ты уже не живёшь той жизнью, и если не начнёшь думать о её нуждах, то хуже будет только Пенни.

Я отсчитал деньги, передал их, и Роуз похлопала меня по плечу:

— Молодец. Когда я закончу, ты об этом не пожалеешь. Просто будь рад, что я не беру с тебя денег за мои услуги.

После чего они ушли, Роуз — держа Пенни под руку. Клянусь, я услышал, как они смеялись, шагая по коридору. Когда они вернулись в покои, где остановилась Роуз, она показала Пенни набор платьев. Вещи она собирала с намерением быть готовой к чему угодно.

Пенни забеспокоилась:

— Они для меня слишком красивые, Роуз.

— Лишь бы ты не оделась лучше меня, а так — для тебя нет ничего слишком красивого, милая, — сказала Роуз, сверкнув взглядом. — Возможно, придётся позвать белошвеек, чтобы немного подняли подол — длина для тебя пойдёт, но нам нужно немножко больше показать твои щиколотки, чтобы произвести надлежащее впечатление.

— Могу я осведомиться, Роуз, на что нам эти деньги? Если ты одолжишь мне одно из своих платьев, то разве нам нужно что-то ещё? — спросила Пенни.

— Я думаю о будущем, в частности — о твоём, — ответила Роуз. Не теряя времени, она послала слуг, чтобы привести портниху. Когда та явилась, она начала обсуждать ткани и стили. В течение нескольких часов Роуз заказала совершенно сбивающий с толку набор вещей — от блузок до подвязок, от ночных рубашек до юбок. В конце она согласилась заплатить этой женщине почти пять золотых марок за впечатляющий выбор одежды, зимних и летних платьев, и даже бальных платьев.

— У меня уйдёт несколько недель, чтобы со всем этим управиться, миледи, — сказала женщина.

— Ничего, просто позаботься, чтобы ночные рубашки и домашняя одежда были высланы первыми, они ей понадобятся как можно скорее, — ответила Роуз, и заплатила, даже не подумав о том, что её могли надуть. Пенни осознала, что не надуют. Нельзя обманывать дворян, если хочешь оставаться при делах — если хочешь и дальше иметь пропитание.

— А остальные деньги зачем? — сказала Пенни, и Роуз с хитрой ухмылкой отдала ей оставшиеся деньги.

— Я не могу это взять! Это не мои деньги, — возразила она.

— Ты теперь леди, или скоро будешь таковой. Будучи Графиней, ты должна знать, как обращаться с деньгами. Что важнее, никто никогда не должен видеть, что ты считаешь пенни. Используй их — постарайся, чтобы люди это видели, и никогда не веди себя так, будто деньги тебе нужны, — сказала Роуз, с серьёзным видом глядя на неё. — Я не шучу. Твоё будущее будет зависеть от того, научишься ли ты этому. Как только выйдешь за своего мальчика, позаботься о том, чтобы он выдавал тебе содержание. Если люди заподозрят, что он экономит на тебе, то подумают, что он разорён. А если подумают, что он разорён, то для него всё станет труднее. Никогда не позволяй им учуять запах крови.

Пенни понимала уместность её речи, но ощущала себя фальшивкой. Теперь она уже не собиралась выходить за Мордэкая, она не проживёт и до конца недели, не говоря уже о дне, когда прибудет заказанная Роуз одежда. Но она вынуждена была притворяться и дальше. Если бы Роуз пронюхала о её плане, всё было бы кончено.

Они снова вернулись к бальным платьям.

— Роуз, это может прозвучать странно, но я не чувствую себя в безопасности, отправляясь на бал без Мордэкая, как ты думаешь, я могу… взять что-нибудь? — неуверенно посмотрела она на свою собеседницу.

Роуз мгновенно поняла:

— О, ну и ну, я бы сказала, что тебе нечего бояться, но я знаю, почему ты чувствуешь себя так, — сказала она, и пошла к своему стенному шкафу. Вернулась она с ещё одним платьем — у этого были длинные, ниспадающие рукава, в отличие от других, у которых рукава были плотно подогнаны.

— Это должно сработать, хотя, конечно, жаль — у тебя такие милые руки.

По правде говоря, Пенни другие платья нравились больше, но завтра вечером функциональность будет более важной.

— И как эти рукава мне помогут? — спросила она.

Роуз осклабилась:

— Я так полагаю, ты хочешь взять кинжал, верно?

Пенни кивнула.

— И, учитывая твои чувства, чего-то вроде этого будет недостаточно, — сказала она, вытащив маленький, тонкий нож из лифа своего платья.

— Ты всегда это носишь?! — воскликнула Пенни, слегка шокированная.

— Мои слова о том, что ты будешь в безопасности, не означают, что девушка не должна быть готовой. Но если ты хочешь носить что-то более серьёзное, — она отошла к сундуку, и порылась в нём, прежде чем снова выпрямиться, — вроде вот этого, — вытянула она лежавший у неё на руках обоюдоострый кинжал с семидюймовым лезвием. — Тебе понадобятся рукава, большие рукава. Вот, давай покажу, — сказала она. Роуз вытащила странные ножны для кинжала, с прикреплёнными к ним несколькими ремнями.

— Это чтобы прицепить к запястьям? — спросила Пенни, не зная, что и думать об этой столь интимно знакомой с клинками дворянке.

— Обычно — да, но не на танцы. Ты будешь поднимать одну руку вверх, чтобы положить джентльмену на плечо, и твой рукав может соскользнуть назад. К тому же, он может почувствовать ножны, когда коснётся твоего запястья, так что цеплять на предплечье сейчас совершенно не модно.

— Ох.

— Для леди есть два основных способа носить что-то настолько массивное. Первый — прицепить к ноге — на икру, или с внутренней или внешней стороны бедра. Икра не практична, если хочешь воспользоваться им быстро, а с внешней стороны бедра он портит контур некоторых платьев. Я предпочитаю внутреннюю сторону бедра, но это может быть неудобно, особенно если танцуешь. К тому же платье должно быть скроено с этой целью, как вот это… — сказала она, запустив руку между складок своей юбки, и вытащила кинжал, похожий на тот, что она взяла для Пенни. Скрытая щель в платье позволила ей добраться до своей ноги.

— Боже правый, Роуз, да ты просто ходячий арсенал! — воскликнула Пенни.

— И никогда об этом не забывай, — подмигнула ей Роуз.

— Тебе он когда-нибудь был нужен? Пускала в ход? — с любопытством спросила Пенни.

— Пока нет — обычно, если дело доходит до такого, удаётся отговорить даже самых худших из них, но стоит быть готовой, — говорила на эту тему Роуз с таким небрежным равнодушием, что Пенни не могла не позавидовать.

— И как мне носить эту штуку, чтобы я могла танцевать? — спросила Пенни.

— Здесь, — указала Роуз на внутреннюю сторону её плеча. — Будет не совсем удобно, но твой партнёр его не почувствует, и он не покажется, если у тебя соскользнёт рукав. Надень платье, и я покажу тебе, как это работает, — сказала она, после чего они надели на Пенни платье, что потребовало нескольких минут, но платье сидело хорошо. — А теперь мы пристегнём его к внутренней стороне твоего плеча, рукоятью вниз. Ножны сделаны так, чтобы удерживать его даже в таком положении. Покажи мне, как будешь его обнажать в случае необходимости.

Пенни сунула правую руку в свой левый рукав, и схватила рукоять.

— Нет, нет! — запротестовала Роуз. — Сделаешь так — и он будет от тебя в трёх футах, зовя мамочку на помощь.

Пенни засмеялась, представив себе это:

— Но разве смысл не в этом, чтобы отпугнуть его?

Роуз покачала головой:

— Только не на людях — ты уязвишь его гордость, и заработаешь дурную репутацию. Если тебе правда нужно, то ты захочешь прижать клинок к его коже до того, как оно что-то поймёт, чтобы тихо уведомить его о твоих чувствах. Как только он признает поражение, ты можешь вернуть кинжал на место, и никто не будет унижен… публично.

Описанные Роуз методы идеально подходили Пенни идеально, хотя она не собиралась использовать клинок для самозащиты.

Роуз продолжила:

— Будучи женщиной, ты должна помнить, что если он почует твои намерения, то ты потеряешь большую часть своего преимущества. Он крупнее, сильнее, и, вероятно, быстрее. Сложи руки вместе, изящно… затем соедини их до локтей, будто ты думаешь, или, может быть, тебе холодно. Из этого положения ты легко можешь ухватиться за рукоятку.

Пенни не могла не задуматься, как она будет это делать в танце, но не осмеливалась спросить. Такой вопрос может оказаться слишком прямым, так что она задала другой вопрос:

— Роуз, а что, все дворянки носят оружие?

Роуз фыркнула:

— Нет, только те, которые умные.

— И кто тебя всему этому научил? — добавила Пенни.

— Моя мать, — сказала она, и тут же пожалела, когда увидела выражение лица Пенни. Роуз уже слышала о её потере: — Пенни, это может прозвучать странно, но если ты меня примешь, я уже считаю тебя своей сестрой.

Глаза Пенни затуманились, и она не думая обняла Роуз:

— Я всегда хотела сестру, — сказала она, но внутри Пенни уже стыдилась своего грядущего предательства. Она могла лишь надеяться на то, что Роуз когда-нибудь оправится после того, как Пенни не станет.

Глава 18

Мало известно о временах до Раскола, когда Балинтор едва не уничтожил мир. Большинство историков согласны, что маги тогда были свободнее, и встречались чаще. Они не были связаны с Анас'Меридум. Боги людского рода были ещё молоды, и слишком слабы, чтобы угрожать их силе. Тёмные Боги были могущественны, но никто не был достаточно глуп, чтобы заключать с ними сделки. В те дни почти все короли сами были волшебниками, но было ли это глупостью или мудростью — не известно. Баллады говорят, что они были мудры, но истории подобны картинам, написанным, чтобы показать их с лучшей стороны. Весьма вероятно, они были такими же мелочны, глупы и, порой, жестоки, как и сегодняшние правители.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Я сидел, читая, когда вернулась Пенни, и был рад отвлечься. Какой бы интересной она ни была, «Лайсианская Грамматика» — из тех книг, от которых скоро тянет в сон. Я листал её, и экспериментировал с некоторыми из найденных там мною слов, пытаясь ускорить своё выздоровление. Внутреннее исследование показало мне, что хотя оба моих лёгких теперь функционировали, вокруг одного из них было много крови. Я потратил немало времени, пытаясь расщепить эту кровь, чтобы моему телу было проще её убрать.

Это оказалось довольно трудным, и я не был уверен, какой эффект дали мои усилия, поэтому я также работал над улучшениями для своих рёбер и поддерживавших их мышц. Я, правда, не был уверен, но я думал, что привёл их в хорошую форму. Они выглядели надлежащим образом выровненными, и я скрепил их получше. Я также поэкспериментировал с некоторыми из найденных в книге слов, и они, вообще-то, могли стать даже крепче обычных рёбер, но у меня не было хорошего способа проверить эту теорию.

Я сопротивлялся порыву попробовать что-нибудь сделать со своим мозгом. То вело к безумию. Я определил, что опухоль сошла, и я починил трещину в одной из костей своего черепа. Уж это-то не могло вызвать никаких непредвиденных проблем.

— Что-то ты рано домой вернулась, — сказал я семейным тоном. Я не только гениален, я ещё и довольно весёлый. Честно, так и есть — я всё время себе это твержу.

— Ты ванну-то принял? — спросила она. Порой казалось, что Пенни только об одном и думает.

— А я упоминал, как мило ты выглядишь? — отозвался я. Мои навыки в тонком искусстве благородной беседы в последнее время улучшились, поэтому я решил попробовать её отвлечь. Если бы только Пенни посодействовала моему остроумию.

Она наклонилась, принюхавшись, и сморщила носик:

— Ты воняешь, — заявила она. Отсюда разговор пошёл под откос, и довольно скоро слуги по её приказу принесли большую медную ванну и вёдра с горячей водой. Она знала всех слуг наперечёт, из-за чего она с ужасной лёгкостью быстро находила нужных ей людей. Меня бы впечатлила её эффективность, если бы та не была направлена на меня.

Когда все ушли (вы будете поражены тем, сколько людей нужно, чтобы приготовить правильную ванну), она бросила на меня твёрдый взгляд:

— Раздевайся. — сказала она. Каким-то образом она произнесла это слово так, что оно полностью лишилось сексуальности.

— Да, мэм, — ответил я, подвигав бровями, глядя на неё. Будь я проклят, если позволю ей лишить наш разговор всякого веселья. В тот момент я чувствовал себя весьма лучше, так что снял одежду без посторонней помощи, и опустился в ванну. Вода была очень тёплой, почти исходящей паром.

Вынужден признать, на тот момент это была лучшая в моей жизни ванна, особенно учитывая прекрасную женщину, которая тёрла мне спину. Она даже помыла мне волосы — я и не знал, что это может быть так приятно. Я закрыл глаза и расслабился, я был на небесах. Моё внимание привлёк всплеск, и я приоткрыл один глаз — судя по всему, один из ангелов спустился, чтобы присоединиться ко мне в ванной. Дальше всё приобрело довольно интересный оборот.

Несколько позже мы лежали, накрывшись прохладными льняными покрывалами, отдыхая. Я не мог поверить всему, чем меня одарила госпожа удача. В тот момент я был слишком счастлив и доволен, чтобы вспомнить, что госпожа удача также была бесстыдной стервой. Позже я об этом ещё пожалею.

Несмотря на покрывала, кровать казалась холодной. Я подтянул на себя покрывало. Пенни прижалась ко мне.

— Морт, ты какой-то страшно горячий, — сказала она.

— Это всё твоя вина, моя маленькая озорница, — притянул я её к себе для ещё одного поцелуя, и комната слегка закачалась. — Однако у меня правда что-то кружится голова, — добавил я.

У меня началась лихорадка. Не хочу показывать пальцем, но, оглядываясь назад, у меня складывается подозрение, что это могло иметь какое-то отношение к моим усилиям помочь моему телу заново впитать лишнюю кровь у меня в груди. Вмешательство в дела матушки природы может иногда быть ошибочным, они с госпожой удачей, наверное, добрые друзья. Пенни была само воплощение заботы и сочувствия. Она оттянула покрывало обратно, открыв меня холодному воздуху. Она, наверное, училась у матушки природы и госпожи удачи. Они все спелись, точно вам говорю — один большой женский заговор.

— Что? Нет, нет, холодно же! Отдай обратно! — воскликнул я. Я могу искусно убеждать, когда стараюсь.

— Тебя лихорадит, и тебе нужно остыть, — ответила она. Пенни не позволила мне натянуть покрывало выше пояса. Нет сомнений, что она желала поглазеть на мою скульптурную мускулатуру.

— Готов поспорить, ты всем своим женихам это говоришь, — парировал я. Как по мне, так это было осмысленным, но у меня в голове, очевидно, было не настолько ясно, насколько я думал. Пенни положила мне на лоб мокрое полотенце. Мои попытки пошутить её вроде бы не особо впечатлили.

Когда Пенни удовлетворилась, что я не находился в непосредственной опасности умереть раньше срока, мы легли в кровать, не накрываясь. Мне она всё ещё не позволяла накрыться, но она позволила мне позаимствовать часть её тепла. Её тепло мне весьма нравилось.

— Морт, — спросила она, — у меня есть вопрос.

Даже в моём лихорадочном состоянии это заставило сработать мои датчики опасности:

— Какого рода вопрос? — осторожно ответил я.

— Если бы я когда-нибудь сделала что-то плохое, что-то правда плохое, из-за чего все стали бы меня ненавидеть. Ты бы по-прежнему любил меня?

«Это, блин, ещё что за вопрос?» — подумал я, но был достаточно мудр, чтобы составить ответ получше:

— Я буду любить тебя по-прежнему. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы знать, что у тебя были бы причины, даже если бы в тот момент они не были понятны всем остальным. А что?

— Просто подумала, последние несколько дней столь многое поменяли в моей жизни, что, наверное, мне нужно было немножко увериться в этом, — сказала она.

— Несколько дней назад я даже не осознавал, что люблю тебя, так что сейчас немного рановато пытаться найти способ избавиться от меня, — улыбнулся я ей. Дурость бессмертна — оглядываясь назад, я едва могу поверить, что был настолько наивен. Я уснул, и мне снились открытые небеса, и как я гоняюсь за сумасшедшей девчонкой‑пацанкой по зелёным полям. Это всегда было моим лучшим воспоминанием о Пенелопе Купер. Даже сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно тогда я и влюбился в неё. Где-то в моём сердце она всегда будет той глупой девчонкой с травой в волосах.

* * *

Пенелопа проснулась рано, как и привыкла. Мордэкай ещё спал, но его температура снизилась, так что она накрыла его покрывалом. Бал должен был состояться сегодня. Она посмотрела на висящее в углу комнаты платье. Оно представляло из себя прекрасную комбинацию синего бархата и кружев. Прошлым днём она надевала его вместе с Роуз, и её поразило, насколько мило оно выглядело, когда она смотрелась в зеркало. Оно выгодно показывало её грудь, не будучи при этом безвкусным, и ткань изящно спадала вниз, подчёркивая её фигуру, немного приоткрывая щиколотки. По иронии судьбы она больше никогда не сможет надеть что-то подобное, а Мордэкая не будет там, чтобы насладиться её видом в этом платье.

«Я не хочу, чтобы он там был», — подумала она. Она не хотела, чтобы он запомнил её такой. Учитывая это, она решила, что, наверное, ей следует написать письмо. Она не могла объясниться, но она могла по крайней мере позаботиться о том, чтобы он не винил себя. Пенни проверила, удостоверившись в том, что он ещё крепко спал, прежде чем подойти к письменному столу.

В отличие от некоторых горничных Замка Ланкастер, Пенни была вполне способна читать и писать, частично — благодаря Мордэкаю, но в основном потому, что всегда обладала ярко выраженным любопытством и желанием учиться. К несчастью, её чистописание уступало её способности складывать слова — что ж, ему просто придётся смириться с её плохим почерком. Она взяла перо, и старательно написала длинное письмо. Некоторое число клякс и орфографических ошибок несколько раз заставляли её начинать заново, но наконец у неё получилось письмо, которое ей было не стыдно дать ему прочесть. За исключением его содержания, конечно, но тут уж было ничем не помочь. Она осторожно сложила письмо, и убрала — она не хотела, чтобы он увидел письмо раньше времени.

Закончив с этим, Пенни принялась расчёсывать свои волосы. Это было нелегко — у неё было много завитков в её длинных тёмных волосах, и они имели тенденцию спутываться. У неё ушло довольно времени на то, чтобы разгладить их, и когда она почти закончила, она ощутила на себе мой взгляд. Я проснулся на середине процесса, и лежал, тихо наблюдая. Меня завораживало видеть, как она медленно водит гребнем по своим длинным локонам. Я мог бы весь день на неё смотреть.

Она улыбнулась мне в зеркале:

— Чувствуешь себя лучше?

Так и было. Мы съели завтрак, и я взялся за книги — нездоровье предоставило мне больше времени на чтение, и я решил, что было бы глупо тратить его впустую. Пенни оделась, и снова пошла повидать Роуз, для ещё каких-то приготовлений к балу. Я действительно сожалел, что пропущу его, но Пенни хотя бы не придётся страдать от моей пародии на танец. Однако в будущем меня ждали и другие балы, и, может быть, я смогу взять уроки, прежде чем мне придётся раскрыть Пенни ограниченность моих танцевальных навыков. Ариадна уже предлагала мне обучение в прошлом, так что я подумал, что смогу воспользоваться её предложением, но это будет в другой раз.

День прошёл гладко, и после обеда повторилась моя лихорадка. Пенни вернулась, и позаботилась о том, чтобы я был не слишком хорошо накрыт. Она явно не верила в то, что лихорадку можно «пропотеть». По крайней мере, она не попыталась делать мне кровопускание, так что мне, наверное, не следует жаловаться на то, что было немного холодно. Достаточно долгий дневной сон сделал остаток дня более приятным.

Где-то в шесть Пенни начала готовиться. Она была достаточно мила, чтобы позволить мне наблюдать, так что я держал мои пылкие фантазии при себе, пока она одевалась. Платье было потрясающим, в совокупности с её фигурой и изящными чертами. Я не мог не задуматься о том, как я сумел заманить такую очаровательную красотку в свою спальню. Мой взгляд заметил, как она цепляла что-то странное к своему левому плечу.

— Что это? — спросил я, широко раскрыв глаза.

— Ножны для кинжала, — ответила она, будто это было самым что ни на есть обычным делом. Она закончила прилаживать ремни, и засунула в ножны семь дюймов опасно выглядящей стали.

— Мы ждём неприятностей, или мне следует беспокоиться о том, что будет по твоему возвращению? — наполовину пошутил я.

— Роуз очень помогла мне, преподав урок в вопросах самозащиты. После прошедшей недели я больше не такая доверчивая, какой была. К тому же, у меня есть великолепный мужчина, для которого я должна сохранять себя неиспорченной… — сказала она, одарив меня очаровательной улыбкой и хлопая длинными ресницами. Это должно было меня насторожить — казалось, что наиболее часто она использовала свои женские уловки, чтобы отвлекать меня от важных проблем.

— А я думал, что весьма основательно испортил тебя прошлой ночью, — с вожделением улыбнулся я ей.

— Всегда можно испортиться ещё больше, — ответила она, а потом наклонилась, и наградила меня длинным поцелуем. — Мне пора идти — понадобится помощь Роуз, чтобы сделать правильную причёску, — сказала она. В дверях Пенни остановилась, и окинула меня долгим взглядом: — Не забывай, что я люблю тебя, — были последние её слова. А потом она ушла, но на секунду я готов был поклясться, что увидел слёзы в её глазах.

Я убедил себя, что это было лишь моё воображение, но далеко не сразу смог вернуться к чтению. Женщины всегда непростые. Я же, однако, на редкость прост.

* * *

Пенни нашла Роуз в её покоях, всё ещё собирающейся.

— Разве нам не следует поспешить? — спросила она.

— Им не повредит подождать несколько минут. К тому же, лучшие приходят последними, — засмеялась Роуз. Она закончила свои дела, и начала трудиться над волосами Пенни. Своими уверенными руками она сделала из волос изящную плетёную фигуру, сидевшую у Пенни на голове, открывая грациозную шею девушки: — Сегодня ты отхватишь себе много взглядов.

— Но не тех, что меня томят — хотя, полагаю, будет здорово получить немного внимания, — ответила Пенни.

— Наслаждайся, пока можешь — мы не будем молодыми всю оставшуюся жизнь, — заметила Роуз.

«Ты — может и нет, а вот я — определённо буду», — подумала про себя Пенни. Две женщины встали, и пошли вниз. Бал уже начинался.

Глава 19

Осталось мало магических предметов. Они стали такими же редкими, как создающие их люди, а те, что остались, редко получают необходимые для создания таких вещей знания. В моих изысканиях я установил, что этот процесс сходен по функции с процессом создания заклинаний магами. Происходят манипуляции с эйсаром — но вместо использования слов более важную роль играют символы и письменный язык. Большинство рождённых с магией рано или поздно пробуют привязать силу к какому-нибудь объекту, но удаётся немногим. Запечатывание силы таким образом, чтобы та оставалась привязанной навсегда — утерянное искусство. По этой причине единственные магические объекты, что можно найти ныне — это уорды, начертанные силой для определённой цели символы. Однако они теряют свою силу за какие-то десятилетия, если их регулярно не обновлять.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Бал

Главный зал преобразился. Большие сборные столы были убраны, заменённые несколькими длинными столами вдоль стен, где подавали закуски. Небольшое количество разбросанных тут и там столов и стульев предоставляло танцующим место для отдыха, но их было достаточно мало, чтобы не поощрять людей проводить там слишком много времени. Музыканты Герцога занимали один из концов зала, играя без конца, предоставляя необходимую для успешного бала музыку.

Входя, Пенни и Роуз были объявлены как «Леди Роуз Хайтауэр и её спутница, Пенелопа Купер». Этим Пенни заработала несколько взглядов, особенно от слуг. Большинство прислуги её знало, и хотя они слышали, что она связалась с Мордэкаем, они всё ещё не были уверены, что это значило для её статуса. Прибытие вместе с Роуз ясно дало понять, что она поднималась в мире.

Маркус заметил их, и подошёл, медленно шагая, чтобы не обогнать свою сестру, Ариадну. Он был этим вечером её сопровождающим, хотя вскоре они будут танцевать с разными партнёрами. Его сестра была воплощением миловидности в своём нереальном розовом платье. Ариадне было лишь четырнадцать, и она ещё не до конца округлилась, но Пенни была уверена, что однажды та будет очень красивой.

— Пенни! Вижу, ты отделалась от того неуклюжего олуха, и заменила его кое-кем более симпатичным! — сказал он, слегка кланяясь в сторону Роуз.

Роуз отозвалась лёгким звенящим смехом:

— Да, она сочла нужным найти на этот вечер общество получше, — сказала она. Пенни не могла не задуматься о том, как Роуз это удавалось — даже её смех был идеальным. Маркус спросил у Роуз, может ли он попросить её на танец, и миг спустя они уже были на отведённой для танцев части помещения, оставив Пенни и Ариадну в одиночестве.

— Твой брат весьма обаятелен, — отважилась сказать Пенни.

— Мама всегда говорит, что он может уговорить кошку расстаться со шкурой, но я знаю и его более грубую сторону, — ответила Ариадна. — Тем не менее, я к нему питаю весьма тёплые чувства, как к брату, — закончила она. Они поболтали несколько минут, прежде чем вернулись Марк и Роуз, а затем он утянул на танец и Пенни.

— Как дела у Морта? — спросил он, вертя её по залу.

— Дела идут хорошо. Сегодня у него был жар, но в остальном он удивительно быстро выздоровел, рёбра теперь его совсем не беспокоят, — ответила она.

Марк поднял бровь:

— Опять магия?

Пенни вздохнула:

— Да, он всё время пробует разные вещи, но пока что он принёс себе больше пользы, чем вреда.

— Не говори ему, что я тебе это сказал, но у него вообще-то весьма блестящий ум, всегда так было. Если кто и сможет додуматься, как пользоваться этим даром, не имея нормального наставника — то это он. Особенно когда за ним присматривает кто-то вроде тебя, — улыбнулся он.

— За ним и правда нужно много присматривать, — засмеялась она, жалея, что не может заставить свой смех звучать подобно изящному смеху Роуз. Потом она подумала о том, зачем пришла, и её лицо потемнело.

— Ты в порядке? — спросил Марк, который мог быть по-своему довольно проницательным.

— Просто тёмная мысль — Лорд Дэвон уже прибыл? — отозвалась Пенни. Пока что она его не видела.

— Нет, он пока не показал здесь своё лицо. Расслабься, Пенни, я не позволю ему тебя беспокоить, — заверил её Марк. Но Пенни не волновалась о том, что её будут беспокоить — она скорее волновалась, что молодой лорд может вообще не явиться. После их танца она опять встала рядом с Роуз, любезно болтавшей с Ариадной. Марк нашёл Элизабет Малверн, и взял её покружиться по залу, он явно собирался потанцевать до окончания вечера с каждой леди — в конце концов, это был его долг.

Пенни не простояла там долго, прежде чем Стивен Эйрдэйл попросил её на танец — она, может, и была простолюдинкой, но, судя по всему, красота важнее класса — по крайней мере на танцах. Пока они танцевали, Пенни услышала объявление — явился Лорд Дэвон. Она придвинулась ближе к своему партнёру, и стала осматривать комнату через его плечо, ища своего заклятого врага. Заметить его ей не удалось, но она увидала Дориана, стоящего в стороне и разговаривающего с Грэгори Пёрном. «Он слишком робок, чтобы танцевать, поэтому беседует об истории с сыном Адмирала — типично», — подумала она.

Когда партнёр вернул её к Роуз и Ариадне, она стала искать повода для того, чтобы сбежать от них ненадолго.

— Я пойду возьму чего-нибудь выпить, сейчас вернусь, — сказала она, и, не дожидаясь ответа, направилась к столу, где подавали напитки и закуски. Роуз посмотрела ей вслед, на миг сузив глаза.

Пенни была рада, когда увидела, что вино подавала одна из её коллег-горничных, её звали Лора. Пенни её хорошо знала, и посчитала, что может довериться ей для одной, последней услуги. Она попросила красного вина, но поймала Лору за руку, когда та передавала ей стакан.

— Мне нужна услуга, Лора, не могла бы ты доставить для меня сообщение? — спросила Пенни, стараясь придать себе безмятежный вид.

Лора слегка вздрогнула:

— Конечно, Пенни, но этому придётся подождать до окончания бала, иначе у меня будут неприятности, — отозвалась она. Это подходило идеально, поэтому Пенни кивнула, и передала девушке своё письмо. Снаружи адресат был написан лишь как «Мордэкай».

— Просто отнеси это Мордэкаю, когда закончишь здесь, он захочет его увидеть.

Она поблагодарила Лору, и пошла обратно туда, где ждали остальные леди, не замечая голубых глаз, следивших за каждым её движением.

Встав рядом с Ариадной и Роуз, она почувствовала нервный трепет у себя в животе. Пока что её решимость сохраняла её спокойной, но переданное письмо заставляло её волноваться. Она не спускала глаз с толпы, ища Дэвона.

— Пенни, — перебила её мысли Роуз, — ты видела Дориана? Я намерена получить от этого человека танец, даже если мне придётся самой вытащить его в середину зала.

Пенни как раз заметила Дэвона, так что возможность избавиться от наблюдательного взгляда Роуз была идеальной.

— Он стоит вон там, разговаривает с Грэгори Пёрном, — указала она. — Я уверена, что бедный Грэгори будет рад спасению — ты же знаешь, каким Дориан становится, когда говорит об истории и давно отгремевших войнах.

— Я пока не знаю его настолько хорошо, — ответила Роуз, — но надеюсь однажды узнать, — подмигнула она, и пошла прочь. Она грациозно двигалась в указанном Пенни направлении. Дойдя до того места, где стоял Дориан, она не приблизилась к нему, а продолжила медленно идти. Его взгляд покинул Грэгори, и она ощутила, как он смотрит на неё. Роуз проплыла мимо него, повернув голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо, с мерцающим отблеском в глазах и улыбкой на лице. Она продолжила идти, направляясь к столу с закусками, но её взгляд не отрывался от его лица.

Даже Дориан Торнбер не мог пропустить такой намёк, каким бы недалёким он часто ни был рядом с женщинами. Он извинился Грэгори Пёрну, и последовал за ней к столу. Дойдя сюда, он обнаружил её погружённой в разговор с девушкой, подававшей вино.

— Мне нужно, чтобы ты дала мне то, что передала тебе Мисс Купер, дорогая моя, — сказала Роуз, протягивая в ладони две серебряных монетки, хотя им не полагалось платить слугам.

— Прошу прощения, миледи, я понятия не имею, о чём вы говорите, — отозвалась Лора. Она была доброй подругой, но попыток выстоять против грозной Роуз Хайтауэр у неё сдавали нервы.

Роуз склонилась ближе к её уху:

— Мы можем сделать это двумя способами, один из которых закончится тем, что ты будешь пристыжена и возможно высечена, а вторым ты получишь две серебряные монетки, и окажешь своей подруге неожиданную услугу, — сказала она, а затем отстранилась, и улыбнулась девушке. Дориан не уловил весь разговор, но выражение лица девушки заставило его посочувствовать ей. Миг спустя Роуз взяла его с собой к небольшому столику, где она могла осмотреть письмо.

Оно было запечатано кусочком красного воска, а снаружи было написано слово «Мордэкай». Роуз рассмотрела возможность того, чтобы распечатать, но она не хотела так поступать с Пенни. Её голова быстро заработала, и разобщённые детали последних нескольких дней стали сходиться — внезапный интерес Пенни к танцам, её странные вопросы и находившее на неё время от времени плохое настроение. Она всё ещё не была уверена, что могла планировать Пенни, но знала, что это наверняка было что-то серьёзное, и что оно случится здесь, на балу. Письмо вероятно стало бы последней деталью в головоломке.

— Дориан, — сказала она, обратив на него всё своё внимание, — мне нужно, чтобы ты сделал для меня кое-что немного странное.

— Всё, что вы попросите, Леди Роуз, — сказал он, тепло посмотрев ей в глаза.

— Отныне зови меня «Роуз», и обращайся на «ты». Глупо, что ты продолжаешь обращаться ко мне иначе. Мы уже достаточно прошли вместе, чтобы быть более фамильярными, — сказала она, протянув руку, и накрыла его ладонь своей. Глаза Дориана расширились, он теперь был на неуверенной почве. — Прости меня, Дориан, я хотела потанцевать, но это может быть важнее. Не мог бы ты отнести это письмо Мордэкаю? Ему нужно прочитать его немедленно, как только найдёшь его. Я бы настояла на том, чтобы ты побежал, если хочешь наилучшим образом ему помочь.

Одним из наиболее потрясающих качеств Дориана Торнбера была его неизменная верность. Там, где многие стали бы задавать вопросы или тянуть, Дориан взял письмо, и встал.

— Поберегите для меня этот танец, Леди Роуз, — сказал он, и двинулся через толпу, быстро шагая, а когда оказался снаружи, он и впрямь побежал трусцой. Роуз посмотрела ему вслед, прежде чем встать, чтобы найти Пенни.

* * *

Я снова читал, когда открылась дверь.

— Ты мог бы сперва постучать, — сказал я, увидев, как входит Дориан, тяжело дыша. Полагаю, бег вверх по лестнице оказывает на человека такой эффект.

Он проигнорировал мой комментарий.

— Вот, — сказал он. — Прочитай это, и поскорее — Роуз, похоже, думает, что это срочно, — сказал он. Я видел, что он не в настроении для глупостей, поэтому я взял письмо у него из рук. Оно было помечено моим именем, и я был весьма уверен, что почерк принадлежал Пенни.

Открыв его, я пробежал по его содержимому, а потом перечитал заново, чтобы убедиться, что ничего не пропустил.

Дорогой Мордэкай,

Я пишу это сейчас с великой тревогой, не из-за того, что должна сделать, а потому, что никто не способен поместить все свои мысли и чувства в нечто столь ограниченное, как простое письмо. Мне нужно, чтобы ты понял, что ты всегда был моим другом, и за это я благодарна. Тебе также следует знать, что с этого момента в последующих за моими действиями событиях ты никак не виноват. Я твёрдо верю в то, что каждый человек должен нести ответственность за свои действия, поступить иначе — значит сделать себя жертвой судьбы, а я не хочу быть жертвой.

Маркус в полной мере объяснил мне твою ситуацию с Дэвоном Трэмонтом, и по этой причине я хочу, чтобы ты знал, что запланированное мною — не из-за тебя. Как ты знаешь, у меня есть хорошая причина ненавидеть этого необыкновенно несчастного индивида. Хотела бы я, чтобы он никогда не появился на свет. Тот факт, что его удаление может помочь тебе и семье Ланкастеров, очень меня успокаивает, но это не является причиной моих действий. Пожалуйста, не вини себя. Я сама делаю свой выбор.

Мои причины я буду держать при себе, поскольку они лишь принесут ещё больше боли, чего ты не заслуживаешь, поскольку ты всегда был мягок душой. Я лишь скажу, что судьба обратилась против меня. Я совершила то, после чего нет пути назад, и это оставило мне мало вариантов. Я считаю, что Дэвону Трэмонту нет искупления, как нет искупления и мне. Мои действия, по крайней мере, могут привести к всеобщему благу, в то время как он творил лишь зло.

Наконец, и это — самая трудная часть, ибо я боюсь, что она причинит тебе боль, я хочу объясниться тебе в моих чувствах. Моя любовь к тебе не стала чем-то новым, не является внезапной причудой. Во время наших детских игр ты всегда был моим рыцарем в сияющей броне, хотя я сомневаюсь, что ты это осознавал. Твоё доброе сердце и глупое остроумие покорили меня во время бесконечных летних дней нашего детства. Я люблю тебя, и всегда буду любить, всё время, какое мне осталось. Что бы обо мне ни сказали после этого дня, помни об этом. Есть и другие, что любят тебя, и тебе важно об этом не забывать. Когда меня не станет, не позволяй отчаянию привести тебя к глупым решениям, ибо ты важен для многих людей, и я — не самая значительная из их числа.

Навеки твоя,

Пенни

— Проклятье! — выругался я. — Дориан, откуда ты это взял?

— Роуз забрала его у одной из подавальщиц, — ответил он.

Я уже одевался. Дублет и лосины заняли бы слишком много времени, так что я надел простые штаны и куртку — одежду, в которой я сюда прибыл. Подумав немного, я надел сверху табард моей матери, и нацепил данный мне отцом меч. В глазах Дориана мелькнуло удивление при виде этого:

— Ты не можешь носить меч на балу.

— Будь я проклят, если не могу, и ты, возможно, захочешь взять свой — они могут нам понадобиться, — сказал я, натягивая сапоги. Лихорадка прошла, так что я чувствовал себя лучше, хотя у меня слегка кружилась голова. Я направился к двери, затем приостановился. Несколько быстрых слов — и я наложил на себя щит; я не был уверен, что именно может случиться, но хотел быть готовым.

Мы пошли настолько быстро, насколько я был способен, то есть почти бегом, вопреки моей ноющей спине. Мои рёбра больше не болели, но я всё ещё быстро выдыхался из-за полученных моим лёгким повреждений. Дориан оставил меня, когда мы спустились на первый этаж — я думаю, он пошёл за своим мечом, но я не спрашивал.

* * *

А на балу Пенни танцевала. Роуз раздражающе её отвлекала, посылая в её сторону разнообразных партнёров по танцам, мешая ей выделить того человека, которого она искала. Однако Дэвон Трэмонт решил эту проблему за неё. Она непрерывно смотрела на него, пока танцевала с разными партнёрами, и он заметил её взгляды. После её танца с Грэгори Пёрном он подошёл к ней с выражением любопытства на лице.

Роуз гладко заступила ему дорогу, пытаясь завернуть его прочь, она видела, что он сосредоточился на Пенни.

— Лорд Дэвон, что за радостная неожиданность — видеть вас здесь сегодня? Я думала, вы будете баюкать свою побитую гордость, — уколола его Роуз, надеясь перетянуть его гнев на себя.

— Прошу прощения, Леди Роуз, я полагаю, что эта леди ищет танца, — с презрительной усмешкой ответил он, протолкнувшись мимо неё.

— Очень проницательно с вашей стороны, Лорд Дэвон, — с хитрой улыбкой сказала Пенни. — Я почти не надеялась, что вы меня заметите, — произнесла она, складывая руки вместе, соединяя их в рукавах, пока не достала себе до локтей.

— Хотите потанцевать? — указал Дэвон на собравшихся в центре зала людей.

— Конечно же, если моей неважной грации хватит, чтобы вас развлечь, — ответила Пенни. Она развела руки, и Роуз с облегчением увидела, что её ладони пусты. Дэвон взял её за руку, а свою свободную ладонь положил ей на пояс — чуть ниже, чем было прилично, но она не стала возмущаться. Пенни свободную руку положила ему на плечо. Она планировала и тренировалась для этого, и головка рукояти кинжала была у неё в ладони, лезвие шло вверх по её предплечью, а пальцы застыли неподвижно. Обратный хват заставлял её держать кисть прямо, и её ладонь не гнулась, но её никто не видел в рукаве Пенни. Как только она положила руку ему на плечо, он уже не мог увидеть, что её ладонь была в странном положении.

— Я не могу понять ваших мотивов, — сказал Дэвон, — для желания танцевать со мной.

— У меня было время подумать о нашей встрече несколько ночей назад, — одарила она его жгучим взглядом.

— Небольшой ожог побудил бы большинство людей избегать огня, чтобы снова не обжечься, — ответил он.

— Некоторые женщины находят опасность возбуждающей, когда у них есть достаточно времени, чтобы побороть изначальный страх, — сказала Пенни, прильнув к нему, и расположив своё лицо напротив его шеи.

Дэвон встречался со всякими женщинами, и знал некоторых весьма испорченных, но не мог отделаться от мысли о том, что эта горничная играла с ним какую-то тонкую шутку.

— А что кузнец?

Она запрокинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Этой ночью его здесь нет, а вы, мой Лорд… есть… — произнесла она, поднося свои губы к его собственным. Ей нужно было лишь отвлечь его на миг, пока её рука поднималась, позволяя её рукаву свободно упасть, обнажая клинок для фатального удара. Глаза Дэвона на миг расширились, но её отвлекающий манёвр сработал, ибо он не заметил, как поднялась её руку.

Пенни направила длинное лезвие вверх, тщательно прицелившись кончиком, чтобы тот ударил между лопаток, чуть ниже шеи. У неё будет только один шанс. «Прости меня, Морт», — подумала она, и напряглась, чтобы вонзить кинжал в цель. Через зал прокатился крик «Пенни, не надо!!». Это была Роуз Хайтауэр, и её предостережение испортило тщательно выверенный план Пенни.

Дёрнув её в сторону, Дэвон увидел кинжал, и поймал её запястье, жестоко вывернув ей руку, заставив клинок выпасть у неё из пальцев, и послав волну боли вверх по её руке.

— Ты, глупая девка! — заорал он, и бросил её на каменный пол зала. Она начала подниматься, но его сапог срезался ей в живот. Воздух с шумом вылетел из её лёгких, оставив её задыхаться и хватать ртом воздух на полу.

— Проклятая шлюха! Думала меня убить? Смотри на меня, ты, слабоумная дрянь! — закричал он на неё. Пенни посмотрела вверх, и второй удар его ноги пришёлся ей по лицу, заставив её растянуться на полу. Она попыталась встать, но её руки выскальзывали из-под неё. Что-то попало ей в глаза, и шедшая от носа агония ослепила её болью. Вокруг кричали люди, но она не не понимала, о чём.

Дэвон Трэмонт смеялся, протянув руку вниз, и схватив Пенелопу за затылок. Он рывком поднял её голову, радуясь крови на её лице. Один из её глаз опух, а её нос выглядел так, что возможно был сломан.

— Тебя за это вздёрнут, сука! — заорал он ей, и занёс свой кулак назад, чтобы снова ударить её.

* * *

Когда он оттянул голову Пенни назад, я был уже почти рядом, и вид её избитого лица начисто вымел у меня из головы всю логику. Я схватил его кулак, рывком развернул его лицом ко мне, и вогнал свой правый кулак в его потрясённое лицо. Удар заставил его отшатнуться, оступиться, и упасть. Я пошёл на него, твёрдо намереваясь закончить начатое, когда один из охранников ударил меня сзади, заставив меня покачнуться.

Я обернулся, и увидел, что тот тупо уставился на свою сломанную дубинку. Тяжёлое деревянное орудие сломалось от удара по моей голове. Увидев это, я порадовался, что наложил на себя щит.

— Ещё раз так сделаешь — и пожалеешь, — прорычал я, и снова посмотрел на Дэвона.

Молодой лорд встал на ноги, и я увидел, что он тоже окружил себя щитом. Он стал осторожно обходить меня по кругу.

— Кто-нибудь, дайте мне меч! — крикнул он. Стоявший у меня за спиной охранник кинул ему свой собственный.

Я зыркнул на охранника:

— Я это запомню, — сказал я. Затем обнажил меч моего отца, сближаясь с Дэвоном, и мы начали наш смертельный танец. Я называю это танцем, но если честно, мечник из меня никакой — я просто лупил его подобно разъярённому крестьянину с дубиной. Его меч двигался слишком быстро, чтобы я мог за ним уследить, так что я его игнорировал, и продолжал молотить по Дэвону, будто он был коровьей тушей, которую надо было нарубить для продажи.

Единственным, что меня спасло, был мой щит, которым я окружил себя. Я упорно теснил Дэвона, нанося тяжёлые удары и не давая ему удержать равновесие, но его меч всё равно продолжал проскальзывать через мою защиту, нанося удары по мне. Я бы истекал кровью в дюжине мест, если бы он мог меня порезать. Наконец мы разошлись, чтобы отдышаться.

Я тяжело дышал, уже запыхавшись. Моё выздоровление было ещё далеко не закончено, и скоро моей злости уже не будет хватать, чтобы поддерживать меня в бою. Что хуже, Дэвон выглядел по-прежнему свежим. Держа меч перед собой, и провёл пальцами вдоль клинка: «Фа́йлен», — сказал он, и я увидел, как край лезвия засветился.

Этому фокусу я ещё не научился, и это меня беспокоило. Боковым зрением я видел, как Роуз оттаскивала Пенни прочь. Нас успела окружить охрана, и Сэр Келтон кричал мне бросить меч. Они бы наверное набросились на меня, задавив числом, если бы не вмешался Дориан.

— Назад! — прорезался его рёв сквозь гул толпы, когда он ворвался в круг. Его меч был обнажён, и он зыркал на них из-под своих тёмных бровей. — Первый, кто вмешается, найдёт свои внутренности на полу! — крикнул он. Тут Дэвон снова напал на меня.

Мы обменялись быстрыми ударами, но теперь уже он заставил меня уйти в защиту. Я попятился, когда он начал развивать своё преимущество, и я почувствовал, как кончик его меча задел мою щёку, легко пройдя через мой щит. «Блядь!». Я был в отчаянии — он, похоже, мог при желании меня порезать, в то время как если бы я даже и был способен прорваться через его блоки, мой меч всё равно не мог пробить его щит.

Мне в голову пришла мысль. Я быстро отступил, и произнёс: «Шилу́ Ньян Трэ́тис» — и обнаружил, что нахожусь в абсолютной тишине. Я заткнул себе уши особым типом щита, который не пропускал внутрь звуки. Иногда моя гениальность меня просто поражает. Я видел, как задвигались губы Дэвона, но я не мог слышать его слова. Если бы я осмелился предположить, я мог бы догадаться, что это было что-то вроде «Ты, глупый дурак».

Он шагнул ко мне, а я закрыл глаза: «Лэет ни Бэрэк!» — сказал я, вложив в это всё, что у меня было. Результат был поразительным. Свет вспыхнул так ярко, что ослепил всех, кто смотрел на нас, включая, как я надеялся, Лорда Дэвона. Свет сопровождал громоподобный «бум», настолько сильный, что у меня встряхнуло зубы во рту. Все в бальном зале подались назад, покачнувшись, некоторые упали на пол, вскрикнув от потрясения. Я бы сказал, что мой «флэшбэнг» оказался успехом, хотя мне всё ещё нужно было придумать название получше.

Я открыл глаза, и увидел Дэвона, сидящего на полу. Он моргал, и казался совершенно дезориентированным. Его меч лежал рядом с ним, но рука Дэвона не могла найти его. Я создал заклинание прямо перед ним, так что он должен был получить больше всех. Флэшбэнг был создан из чистого света и звука, за ним не стояло никакой ломающей или уничтожающей силы. Щит совершенно не укрыл его, поскольку не рассчитывался на такое. На самом деле, его щит по-прежнему находился вокруг него. «Как это раздражает», — подумал я.

Я ударил по нему с размаху мечом, но сумел лишь сбить его на бок. Мне нужно было что-то побольше, что-то потяжелее. Я огляделся, ища оружие получше. Мой взгляд упал на восточный камин. Подойдя к нему, я поискал взглядом каминные принадлежности, но кто-то уже забрал железную кочергу. Вместо этого я стал искать в наваленных рядом с очагом дровах. В главном зале было два камина, и они были настолько большими, что поленья для них распиливали длиной почти в три фута. Я выбрал крепкий кусок дерева диаметром в четыре полных дюйма. Я перехватил его двуручным хватом — он выглядел многообещающе.

Я направился обратно к Дэвону. Он встал, и выглядел всё ещё ослеплённым, но ему не нужны были глаза, чтобы меня видеть. Используя свой магический взор, он указал на меня пальцем, и произнёс что-то для меня неслышимое. Вокруг меня загорелись языки белого пламени, но мой щит по большей части отразил их. Жар был настолько велик, что моя одежда стала поджариваться и тлеть на мне. Я не обращал внимания на пламя, и шагал на него: «Лэет Бэрэк», — снова сказал я, и мощный, трещащий «бум» опрокинул его на пол.

Вспышка частично ослепила меня, но глаза мне нужны были не больше, чем ему. Полено описало широкую дугу, когда я врезал им ему по лицу. Он отлетел на несколько футов, врезавшись в стул у края комнаты. Я ударил его ещё раз, радуясь тому, что он был ещё в сознании. Я начал осыпать его равномерным потоком ударов моей дровяной дубины. Он попытался поднять свой меч, но я отбил его руку в сторону. Я подумал, что возможно сломал её, что заставило меня улыбнуться. Я избивал его как одного из манекенов, на которых упражняются охранники, забив его до потери чувств.

Наконец он обмяк на полу без сознания. Когда он вырубился, его щит померк и исчез, а я осклабился, занеся свою импровизированную дубину над головой. Кто-то коснулся моего плеча, и я чуть не врезал этому «кому-то», пока не осознал, что это был Марк. Он что-то кричал мне, но я не мог его слышать. Я убрал звуковой блок у себя из ушей.

— …если ты убьёшь его, то тебя сцапают за убийство! — кричал он.

Я тупо посмотрел на него:

— Ну, и что с того?

— Тебя повесят! — крикнул он в ответ.

Я подумал с секунду:

— Если я его не убью, он выдвинет свои обвинения, и повесят Пенни!

Марк посмотрел на меня немного, и сказал:

— Ты прав. Убей его.

Тут появился Дориан, всё ещё моргая после моего заклинания:

— Позволь мне это сделать, — сказал он, указывая на Дэвона своим мечом.

Мы вступили в спор, пытаясь решить, кто из нас должен его добить, когда нас нашёл Джеймс Ланкастер.

— Сложи полено, Мордэкай. Дориан, убери меч! — сказал он не терпящим промедления тоном. Я опустил взгляд на по-прежнему сжимаемый мною кусок дерева — он всё ещё горел от использованного на мне Дэвоном огня, так что я подошёл к камину, и закинул его туда.

По всему помещению люди всё ещё оправлялись от удара. Несколько человека сбивали огонь, загоревшийся в месте, где Дэвон попытался меня поджарить. Горел большой гобелен, но насколько было видно, они смогут не дать пожару распространиться. Я подошёл обратно к Герцогу — его сын спорил с ним, но он заставил Марка замолчать, крикнув:

— Да не буду я никого вешать — ни тебя, ни Пенелопу, ни даже это жалкое подобие на лорда, — заявил он. Я был уверен, что под «жалким подобием лорда» он имел ввиду Дэвона, но вполне возможно, что мог говорить и обо мне.

Я решил проигнорировать их, и стал искать Пенни. Её я нашёл рядом с Роуз, сидящей за одним из столиков у стены. Их окружала толпа людей, некоторые из них наблюдали за моим приближением. Я оскалился, и зарычал на них: «Прочь!». Они быстро убрались с дороги, некоторые — даже бегом.

Я посмотрел на Пенни — она сидела, но её лицо выглядело ужасно. Один глаз опух настолько, что закрылся, а её нос выглядел так, будто его кто-то вылепил из неправильной формы хлебного теста.

— Ох, Морт, твоя щека! — воскликнула она. У её голоса был комичный гнусавый выговор, будто она зажимала себе нос.

— Заткнись, дурочка, — нежно сказал я. Я сел рядом с ней, и коснулся её лица своим разумом. Так и есть, кость в её носу откололась, и сдвинулась вбок. Мои эксперименты на своих собственных костях научили меня нескольким вещам, так что я сперва произнёс тихое слово, приглушив всю чувствительность её лица. Затем я сдвинул кости обратно на место, и воссоединил их. Моя попытка заблокировать боль не была полностью успешной, потому что она всё же подавилась криком, когда кости встали на место. С припухлостью я ничего сделать не мог, но она хотя бы не будет странно выглядеть, когда лицо заживёт.

Я попытался поцеловать её, но не получилось. Её нос был слишком чувствительным, к тому же она всё твердила что-то про моё лицо. В конце концов Роуз оттащила меня к стоявшему вдоль одной из стен зеркалу. Я выглядел страшно — моя правая щека обвисла, обнажив мои верхние зубы; кровь покрывала ту часть моего лица, и стекала вниз по шее. Странно, я почти этого почти не почувствовал. Я свёл края кожи вместе, и скрепил её пальцем и усилием мысли, оставив красную полосу. Позже я пожалею об этой выполненной наскоро работе, поскольку у меня там и по сей день уродливый шрам.

Вот тут и начались снова крики и вопли. У двери в главный зал всё ещё стояла лишь пара охранников. Большинство остальных были разбросаны по толпе, пытаясь всех успокоить. Двое у дверей наблюдали за событиями внутри, поэтому так и не увидели людей в чёрной коже, подкравшихся к ним сзади. Они умерли быстро, но один из них закричал, прежде чем ему перерезали трахею. Началось столпотворение, когда люди поспешили убраться подальше от дверей.

Повалившие в помещение люди все были одеты похожим образом, в чёрную кожу с повязанными на лица масками, скрывавшими всё кроме глаз. Они были вооружены острыми ножами и длинными изогнутыми мечами. Я был весьма уверен, что они явились не танцевать — туфли у них для этого были неподходящие. Они разошлись, и стали методично убивать гостей. Люди топтали друг друга, пытаясь сбежать от них, благодаря чему нападавшим было проще до них добраться.

Герцог Ланкастер пробивался через толпу, он ещё не увидел их:

— Что за хрень тут происходит, чёрт побери!? — проревел он, пока люди проталкивались вокруг него, а потом увидел нападавших. Тут его чуть не зарубили, поскольку он всё ещё был безоружен. Двое нападавших поймали его между собой и опрокинутым столом, но Лорд Торнбер бросился на них сбоку, ревя как медведь. У него тоже не было меча, но в руках он держал стул, ударом которого отправил одного из нападавших на пол. Потом он оттеснил второго назад подобно какому-то восточному укротителю львов, держа стул перед собой.

К тому времени их в комнате было уже тридцать, они разошлись в стороны, убивая всех, кого находили. Я видел, что через главный вход шло ещё больше. «Лэет Бэрэк» — произнёс я, и люди в дверях отступили, шокированные и оглушённые. Это выиграло нам немного времени, пока Сэр Келтон и охранники в комнате с трудом пытались выстроиться в линию между оставшимися гостями и нападавшими.

Герцог и Торнбер были по-прежнему отрезаны от нас, теперь окружённые дюжиной нападавших. Убийцы всё ещё были дезориентированы, и Торнбер сражался как обезумевший бык, размахивая во все стороны стулом, разбивая головы. Несмотря на это, их всё равно бы убили, если бы Дориан не пришёл на помощь своему отцу. Он вместе с Сэром Келтоном побежал в атаку, и прорубил себе дорогу к отцу.

Я никогда прежде не видел, чтобы Дориан так сражался, и надеюсь больше не увидеть. Он стал демоном бойни, держа по одному мечу в каждой руке. Я задумался, где он нашёл второй клинок, и только позже узнал, что он подобрал выпавший меч Дэвона. Дориан бежал на преграждавших ему путь убийц, и пока он двигался дальше, те отступали, роняя оружие и крича от ран, которые он им нанёс. Он косил их как коса по спелой пшенице.

Достигнув Герцога и своего отца, он приостановился, чтобы бросить меч в левой руке Лорду Торнберу, ловко его поймавшему. Вдвоём они стали сражаться по обе стороны от Герцога, неуклонно пробиваясь к Сэру Келтону и его людям.

Пока всё это происходило, я занял место среди охранников, пытавшихся построиться в оборонительный строй. Справа от меня Марк со смертоносной эффективностью орудовал мечом. Я попытался сделать то же самое, но я был гораздо менее умелым, и если бы не мой магический щит, то меня убили бы уже несколько раз. Мы пытались отбросить нападавших назад, но их было слишком много. В одиночных поединках стражники Герцога были лучше убийц, но у тех был многократный численный перевес. Нас теснили, шаг за шагом, пока они не отбили у нас более половины главного зала, и теперь мы были ещё дальше от двух Торнберов и Герцога, по-прежнему сражавшихся за свои жизни.

Стражники падали один за другим, и теперь у нас было меньше тридцати человек — этого едва хватало на то, чтобы встать в строй поперёк помещения. Падут ещё несколько — и нас задавят.

— Дориан! — заорал я. — Беги!

На секунду он поймал мой взгляд, и я надеялся, что он понял. Он что-то сказал своему отцу и Герцогу, и они повернулись спиной к тем нападавшим, что были перед ними, бросившись в сторону тех, что оставались между ними и нашим строем.

«Лэет Бэрэк» — крикнул я, поместив центр заклинания у них за спиной. Звук, вероятно, их оглушит, но они хотя бы смотрели в противоположную сторону, и находившиеся у них за спиной люди были ослеплены. Мощный звук выбил из колеи тех, кто был перед нами, и мы отбили у них несколько футов, когда некоторые из них пали.

Лорд Торнбер и его сын прорубались к нам через ошеломлённых врагов, а Герцог добивал тех, кого мог, найденным им длинным кинжалом. На миг показалось, что они доберутся до нас целыми и невредимыми. Пять шагов, десять, они были почти с нами, когда двое нападавших сумели ударить по Лорду Торнберу одновременно. Один клинок он остановил, а от второго почти увернулся, но возраст предал его, и он оказался недостаточно быстр. Меч вошёл в его туловище прямо под грудиной.

Дориан происходил из крепкого рода — старший Торнбер поморщился, и схватил своего убийцу. Подтащив его поближе, он вогнал в нападавшего свой меч, прежде чем упасть вместе со своим умирающим врагом. Когда его отец пал, я услышал сорвавшийся с губ Дориана крик — звук, который я никогда не забуду, — но тут уже было ничего не поделать. Лорд Торнбер был мёртв.

Дориан сразил второго нападавшего, и мог бы броситься обратно в драку, но Герцог остановил его, положив ладонь ему на плечо. Вместо этого они перепрыгнули через последнего сражённого нападавшего, достигнув нашего строя. Я увидел лицо моего друга, когда он прошёл мимо меня — забрызганный кровью, с текущими из глаз слезами. Я бы поговорил с ним, но у меня не было слов, а убийцы навалились на нас сильнее.

Герцог взял себе меч, и строй усилился Дорианом в наших рядах, но нас всё равно было едва больше тридцати, а в зале перед нами было несколько дюжин, даже пожалуй сотня одетых в чёрное убийц. Закончиться это могло лишь кровью, и не в нашу пользу. Пока мы сражались, я увидел, как некоторые женщины и благородные леди поднимали мечи павших и поддерживали строй. Среди них были Роуз и Пенни. Я увидел, что даже Ариадна вооружилась, хотя в битву вступать не пыталась.

Дженевив Ланкастер стояла позади нас, крича на тех, кто не мог или не хотел сражаться, организуя их для постройки баррикады из столов и сломанной мебели — когда я увидел это, у меня появилась идея, которая могла либо спасти нас, либо вызвать мою смерть от перенапряжения. С тех пор я усвоил, что мои идеи всегда имеют такой смешанный эффект.

Глава 20

Традиционно волшебники известны отнюдь не за свою способность к исцелению. Причина заключается в сложности этой задачи. Немногие маги учатся направлять свой взор внутрь таким образом, чтобы воспринимать и понимать внутреннюю работу тела; те же, кто это делают, выясняют, что попытки манипулирования внутренними процессами чаще приносят вред, чем пользу. С другой стороны, направляющие не опираются на свою собственную силу или интуицию, а на своего бога. Благодаря этому большая часть актов магического исцеления приписывается божьим избранникам и святым людям. Это отнюдь не означает, что волшебники не могу лечить — истории известно некоторое количество опытных магов, являвшихся целителями, но они являются исключением. Большинство мало что может помимо закрывания порезов кожи, некоторые способны исправить сломанные кости, но немногие обучаются тонкости, необходимой для исцеления чего-то помимо этого.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Последний Рубеж в Главном Зале

Мы отступили за импровизированную баррикаду из упавших столов и сломанных стульев. Назвать её баррикадой можно лишь с некоторой натяжкой, должен признать, но она дала нам небольшое преимущество. Она препятствовала нападающим, позволяя нам проще убивать или ранить их, пока они пытались перебраться через перевёрнутую мебель. Они ненадолго отступили, чтобы скоординировать последний рывок, и бой приостановился.

— Дженевив! — крикнул я Графине. — Мне нужна твоя помощь, у меня есть план.

Она кивнула, и быстро подошла ко мне. Дженевив видела достаточно, чтобы осознать: что бы я ни сделал, это было лучше, чем альтернатива.

— Что мы можем сделать? — спросила она меня.

— Возьмите из огня сгоревшие брёвна. Мне нужна черта от одной стены помещения к другой, настолько прямая, насколько возможно, — сказал я ей.

Потребовалось ещё несколько слов, чтобы объясниться, но наконец она поняла меня, и сразу же отправила людей в обе стороны помещения, собирая сгоревшую древесину, чтобы прочертить линию.

Журнал Вестриуса упоминал о том, как великие волшебники прошлого использовали свою силу, чтобы создавать огромные щиты для защиты зданий или людей в военное время. Часто необходимое усилие убивало их, особенно если они делали это без надлежащей подготовки. Мои собственные эксперименты уже показали мне, как много энергии требовалось, чтобы сделать что-то без слов, в отличие от совершения того же с применением оных. Я уже знал нужные для создания щита вне моего тела слова, но был и другой способ увеличить эффективность — использовать символы или отчётливо начерченные линии, наподобие круга призыва. Я не был уверен, насколько мне могла помочь простая черта, но повредить она точно не смогла бы.

Я дал Дженевив понять необходимость того, чтобы черта была настолько прямой, насколько возможно, а один из помогавших ей мужчин был плотником по профессии. Вскоре он стал использовать отломанную от стола доску в качестве линейки, чтобы прочертить линию поперёк главного зала. Я был рад, что ему пришло это в голову, так черта вышла гораздо лучше, чем я мог ожидать.

Из стоявших по ту сторону нашей баррикады людей послышался мужской голос:

— Если сдадитесь сейчас, то обещаю, что женщин мы не убьём, — произнёс стоявший у них за спиной Дэвон Трэмонт, который забрался на стул, чтобы видеть нас через их головы. — В конце концов, моим людям не помешает награда за их усилия.

Я посмотрел на Марка:

— В следующий раз я сначала его убью, а уже потом мы сможем обсудить, был ли этот поступок правильным, — сказал я, имея ввиду наш предшествующий спор.

Он согласился, и тут Джеймс Ланкастер выкрикнул:

— Я скорее умру, чем отдам тебе моих людей! — кричал он с красным от гнева лицом.

— Это я могу устроить тебе, мой дорогой Герцог, — ответил ему Дэвон. Он закрыл глаза, и я увидел, как вокруг него сгустилось свечение. Сила, испускаемая им теперь, была колоссальна; она настолько неприлично большой, что я едва мог поверить в то, что он — человек. Теперь её видели даже люди вокруг меня, и через защитников пробежала волна страха. Я пошёл вдоль строя охранявших баррикаду мужчин и женщин, тихо инструктируя их. Внешне я оставался спокоен, но противостоявшая нам сила была настолько великой, что я больше не чувствовал уверенность, которую на себя напускал.

— Мал'горос, приди, используй меня! Покажи твой гнев тем, кто бросает тебе вызов! — закричал Дэвон.

Я оглянулся на Дженевив:

— Готово?

— Почти, почти готово, — крикнула она в ответ.

Когда я снова посмотрел на Дэвона, я дрогнул сердцем. Я научился достаточно, чтобы понимать, что именно он делал. Он нарушил самое важное правило мага — открыл свой разум одному из Тёмных Богов, и отдался ему. Теперь по нему текла сила злого божества, и его тело будто набухло от неё. Я знал, что если мы не убьём его сейчас, то он обречёт весь мир. Мал'горос использует свою силу, чтобы открыть мост — мост достаточно крепкий, чтобы тёмный бог мог войти в наш мир.

Тут в моём сознании со мной заговорил голос. Он приходил изнутри, но я ощутил, что источником его была серебряная звезда у меня в кармане, символ Миллисэнт Вечерней Звезды. «Позволь мне помочь тебе. Вместе мы можем остановить его, пока не поздно». У себя в сознании я увидел говорившую со мной сияющую леди, и знал, что она говорила правду. Сам того не понимая, я вытащил святой символ, держа его перед собой в руке. Я почти принял её предложение, но дрогнул, когда Пенни подошла, и вышибла символ из моей руки.

Я посмотрел на неё вопрошающим взглядом.

— Отец Тоннсдэйл отравил твою семью, и попытался отравить всех, кто здесь есть! — закричала она на меня. Я кивнул — её слова подняли много вопросов, но на них сейчас не было времени. Я повернулся обратно, и увидел, как наши враги пошли в атаку на баррикаду.

— За Ланкастер! — заорал я во весь голос, и все мужчины и женщины подхватили мой клич.

Затем они без предупреждения развернулись, пригнулись и заткнули уши. «Лэет Бэрэк» — произнёс я, и повторил это снова и снова. Звуки были оглушающие, и ощущение было таким, будто по замку палили из пушек. Вражеская атака захлебнулась, убийцы кричали и падали, прижимая руки к глазам, у некоторых текла кровь из ушей, в то время как мужчины и женщины Ланкастера сделали несколько шагов назад, и пересекли черту, проведённую Дженевив и плотником.

Я посмотрел на двери на той стороне помещения, далеко за спинами людей перед нами, и произнёс слова для создания щита поперёк дверей, достаточно плотного, чтобы не дать воздуху пройти внутрь. Затем я опустил взгляд на черту перед собой. Пенни смотрела мне в лицо, и я задумался, погибну ли я — такая, казалось, была бы жалость. Она сделала шаг в мою сторону, но я поднял руку, сейчас я не мог позволить себе отвлекаться.

Потянувшись вглубь себя, я зачерпнул свою силу, и позволил ей сорваться с моих губ и по моим рукам вниз, пока я жестом проводил перед собой отмеченную черту. Я ощущал, как сила потекла наружу, заполняя проведённую линию, а затем я поднял ладони вверх. Из пола поднялся мерцающий световой экран, бесшовный и идеальный, и упёрся в потолок. Некоторые из врагов уже неслись на нас, и те из них, кто был поперёк черты, были разрезаны прямо надвое, роняя на пол мёртвые конечности и куски тел. Те, кто были позади них, врезались в воздух, ставший твёрдым как камень — я чувствовал усилие, с которым они ударились об мой щит.

Дэвон засмеялся, стоя у них за спинами, по его телу бегали пурпурные огни.

— Глупец! Ты не можешь удерживать этот щит долго! Ты умрёшь от перенапряжения, и я буду убивать твоих друзей ещё до того, как остынет твоё тело!

Я зыркнул на него сквозь разделявший нас экран:

— Ты неважно выглядишь, Дэвон, тебе кто-то переделал лицо, или ты всегда был таким уродом? — спросил я. Несмотря на тёкшую по нему силу, его лицо опухло от нанесённых мною недавно побоев. — О, точно, я же чуть не забил тебя до смерти уродливой палкой, верно? Может, мне довершить начатое. Хуже ты выглядеть уже не будешь!

Он что-то прорычал в мою сторону, и я ощутил давящую на мой экран тёмную силу, пытающуюся разорвать его. Это меня беспокоило — уходившая на поддержание щита сила превышала ту, что была необходима для его уничтожения, и он мог быстро сжечь мои резервы, если бы продолжал давить. Я посмотрел на противоположную сторону помещения, и произнёс слова, которые берёг — слова огня и силы.

Ничего не произошло. Я чувствовал, что слабею, и понял, что перенапрягся. У меня не осталось сил, чтобы достичь моей цели. Мы были обречены. Дэвон снова надавил своей силой на мой щит, и я покачнулся, упав на колени. Оставались лишь секунды до того момента, когда у меня должна была кончиться сила. Я уронил меч, и увидел, как тот стукнулся об пол. У основания клинка было клеймо, клеймо Ройса Элдриджа. На миг я вспомнил его слова, когда он передавал мне меч: «Я делал его не для твоей мести. Я сделал его чтобы показать, что даже из пепла злодеяния и трагедии может подняться что-то прекрасное. Я сделал его, надеясь на то же самое для тебя. Используй его для себя; используй его, защищая людей, которые не могут защищаться сами, как это сделал бы твой истинный отец. Не навлеки позор на нас обоих».

Я встал, опираясь лишь на свою решимость. «Пи́ррен нье́н Э́елтос, Пиррэн стри́ктос Каэ́рэк!» — снова произнёс я, на этот раз открыв моё сердце, выплеснув в заклинание свою жизнь. В вольном переводе эти слова означали «Пусть воздух горит, обращая всё в пепел», и я не шутил. Воздух по ту сторону экрана расцвёл раскалённым, ярким пламенем. Я направлял своё заклинание не на людей, а на сам воздух.

Огонь погас за несколько секунд, и я ощутил, как что-то потянуло мой экран. Воздух внутри был весь израсходован, создав вакуум, и тот тянул мой экран на себя. Враги по большей части погибли, а те, что были ещё живы, задыхались. Дэвон всё ещё стоял, его собственный щит сберёг его, но у него выпучились глаза. Он открывал рот, пытаясь вдохнуть, но вдыхать было нечего, только дым и пепел.

Он начал биться своим разумом о мой щит, используя свою силу подобно тарану, даже не трудясь использовать слова. Он всё равно не мог говорить. Пока он боролся против меня, стало темнее, поле моего зрения сузилось, будто я стоял в туннеле. Я долгую минуту держал щит, прежде чем Дэвон упал, а потом я подержал его ещё несколько минут. Я должен был удостовериться, что он мёртв.

Люди кричали, и кто-то меня тряс, но я их игнорировал. Я отказывался отпускать моё заклинание, пока Дэвон Трэмонт не был вне всяких сомнений мёртв. Пенни стояла передо мной, и я видел, что она кричала на меня, но я не понимал её слова. Наконец она дала мне пощёчину, и экран обрушился. Воздух наполнили дым и пепел, и люди закашлялись.

Я посмотрел на неё:

— Зачем ты это сделала? — сказал я.

— Потому что ты убивал себя, идиот! — ответила она мне, и тут пол набросился на меня. Она попыталась меня поймать, но смогла лишь смягчить моё падение. Я посмотрел на неё снизу вверх; она никогда не казалась мне такой милой.

— Твой нос похож на картофелину, — со смехом произнёс я, и потерял сознание. «Дурость бессмертна», — думал я, погружаясь во тьму.

Глава 21

Наиболее крупным фактором, усложняющим исцеление любых ран кроме самых простых, является проблема восприятия. Некоторым волшебникам удаётся исцелять более сложные раны в своих собственных телах, но они терпят неудачу, когда встречаются с такой же проблемой в других людях. Их восприятие внутренних действий чужого тела затруднено ощущениями и восприятием их собственного тела. Немногие великие маги-целители нашли способ обойти эту проблему, позволявший им время от времени совершать чудеса, зачастую считавшиеся возможными лишь для богов. Великая трагедия заключается в потере знаний о том, как именно им это удавалось.

Еретик Маркус,

«О Природе Веры и Магии»

Очнулся я в тёмной комнате. Я долго лежал неподвижно, пытаясь понять, как я туда попал. Постепенно я осознал, что рядом со мной кто-то лежит, и миг спустя я определил, что это Пенни. Её с головой выдал храп, который стал хуже прежнего, вероятно — из-за её носа. Я скользнул рукой в её сторону, и обнаружил, что она была одета в ночную рубашку. Какая досада. Она зашевелилась, и храп прекратился — в темноте я почувствовал на себе её взгляд, хотя не был уверен, что она могла видеть, так как в комнате было хоть глаз выколи.

— Ты не спишь? — тихо спросила она.

— Не уверен, это могут быть и небеса, — ответил я, передвинув свою ладонь ей на плечо. — Наверное всё-таки не сплю, потому что на небесах все девушки голые.

— Идиот, мы думали, что ты умираешь, — сказала она. — Я думала, что потеряю тебя.

— Мне следовало сперва написать тебе письмо — тогда бы ты чувствовала себя лучше, — с сарказмом ответил я. Я уже упоминал свои бесподобные навыки общения с женщинами?

Она для разнообразия не разозлилась:

— Я не могла сделать это, не оставив тебе чего-то, не объяснившись, — сказала она, и мне не понравилось, как звучал её голос — в нём был глуховатый отзвук, будто она готова была расплакаться.

Я как мог постарался её отвлечь:

— А почему ты вообще попыталась убить Дэвона? Тебе настолько хочется умереть?

Она объяснила случившееся — её видение, убийство Отца Тоннсдэйла, и её решение извлечь наибольшую пользу из ситуации, избавившись от Дэвона Трэмонта. Я тихо слушал, поражаясь её хладнокровию. Эта милая женщина убила предателя, и полностью скрыла от меня этот факт. Потом она спланировала убийство, и я об этом совершенно не знал. Я бы боялся лежать с ней в одной кровати, если бы не был абсолютно уверен в том, что она была на моей стороне.

— У меня, по крайней мере, была хорошая причина для всего, что я делала. В отличие от тебя… ты пытался убить себя в конце, даже после того, как они все умерли, — закончила она.

— Неправда, я пытался удостовериться, что они были мертвы, — ответил я.

— Ты идиот, — парировала она.

— А ты — двойная идиотка, нос-картошкой! — остроумно ответил я. К счастью, на этот раз она распознала юмор в моей шутке, захихикала, и вскоре мы оба смеялись. Усталость накатила на меня волнами, и я решил ещё поспать. Прежде чем заснуть, я осознал, что не ощущаю её своим разумом. Я вообще ничего не ощущал. Я был слеп, но глаза-то как раз у меня работали.

На следующий день я проснулся рано утром, чувствуя себя потрясающе хорошо. По справедливости, мне полагалось быть мёртвым — но вместо этого я был голоден и чрезвычайно хотел пить. Пенни в комнате не было, поэтому я вызвал обслугу номера:

— Эй! Кто-нибудь! Я знаю, что вы снаружи, шайка стервятников. Я не мёртвый! Я хочу еду, и что-нибудь попить! — крикнул я. Вообще-то я не знал, находился ли кто-то у меня за дверью, так как видел только глазами. Но, видите ли, я умный — я знал, что каждый раз, когда герой сражает дракона, жители деревень всегда ждут снаружи, чтобы принести ему еду и выпивку. Обычно там ещё фигурируют благодарные девственницы, но я не думаю, что Пенни одобрила бы, попроси я о них.

И точно — в комнату сунулась голове Бенчли:

— Вы звали, сэр?

— Да, спасибо, Бенчли. Входи, — сказал я, и он вошёл в комнату со своим обычным апломбом. Я проигнорировал его безупречные манеры, и начал заказывать: — Мне нужно, чтобы ты пошёл, и убил корову. Только не маленькую, а большую, жирную. Приготовь её, и сразу же принеси.

Он поднял бровь:

— Конечно, сэр.

— Постой, забудь. Готовка займёт слишком долго, просто убей её, и подними сюда, я съем её сырой.

Он кивнул, и ушёл, дерзкий ублюдок. Я подозревал, что он мог не принять меня всерьёз. Конечно, я так же легко мог спуститься, и взять еду самостоятельно. Моё тело казалось на удивление целым, но им это знать было необязательно. По крайней мере — пока.

Поскольку я был один, я воспользовался возможностью облегчиться. Если быть точным, ночной горшок предназначен для использования ночью, чтобы не ходить далеко к уборным, но мне захотелось посвоевольничать. Я также изучил своё лицо в зеркале.

Б-р-р! Я выглядел так, будто был с очень тяжёлого бодуна. Жаль, что я на самом деле не пил. Шрам у меня на щеке был уродливым и красным, а кожу явно срастили наскоро. «Но всегда можно сказать дамочкам, что шрам получен на дуэли», — подумал я. А потом осознал, что он и был получен от меча — события предыдущего дня казались почти нереальными.

Послышался стук в дверь, и я прыгнул обратно в кровать. Не стоило сразу выдавать моё здоровое состояние.

— Входите!

Вошёл Бенчли, и, как я и подозревал, заказанную корову он не принёс. Вместо этого у него был большой поднос, нагруженный жареной говядиной и разнообразными фруктами и овощами.

— Где моя корова? — покладисто спросил я.

— Боюсь, что корова оказалась для меня слишком быстрой, сэр. Я сумел отрубить от неё этот кусок, прежде чем она сумела уйти — я надеюсь, что его будет достаточно, — с непроницаемым выражением на лице ответил он.

«Будь я проклят», — подумал я, — «у него есть чувство юмора». Я решил простить его за то, что он поджарил мясо, а не принёс его сырым.

Бенчли ушёл, и вскоре явился Марк.

— Всё ещё изображаешь из себя болезного, как я вижу, — заметил он.

Он всегда знал меня слишком уж хорошо.

— Я подумал, что после вчерашнего мне не помешает отдых, — ответил я.

— Вчерашнего? Ты был в кровати почти два дня. Нападение было три дня назад, — сказал он.

— Ох, — с умным видом ответил я.

Видя моё замешательство, он начал пересказывать мне случившиеся после моего неуместного обморока события. После того, как враги были поджарены и лишены воздуха, тела обыскали. Дориан проявил чрезвычайную осторожность, срубив голову Лорда Дэвона ему с плеч. Похоже, что не у меня одного была паранойя. Они даже его труп сожгли, обе его части.

Герцог поднял внешний гарнизон, и они прочесали замок сверху донизу, искоренив оставшихся убийц. По донжону и впрямь было раскидано ещё сорок человек, и некоторые бои были долгими и кровавыми, но в конце концов люди Ланкастера одержали победу. Дориан за это время показал себя ещё больше, и очень неплохо себя зарекомендовал. Некоторые солдаты стали его теперь называть «Демоном Ланкастера». По отношению к врагу он был чуть менее чем милосерден. Его также ранили.

Жизненно-важные органы не были задеты — кинжалом попали в бедро, но Роуз взяла уход за ним на себя, решив не рисковать. Судя по всему, она над ним тряслась так же, как Пенни — надо мной. Семейный врач, наверное, всё ещё где-то дулся.

Отца Тоннсдэйла нашли мёртвым в его кабинете, и, согласно широко разошедшимся слухам, убийцы прикончили его первым. Дженевив так и не сказала никому, что видела Пенни с железной кочергой, и я всё ещё не уверен, забыла ли она, или они с Пенни пришли к какой-то договорённости. Женщины — страшные штуки, и мне, наверное, лучше не знать. Тело Тимоти так и не нашли, и меня это несколько беспокоило, поскольку я знал о случившемся с Пенни, но понятия не имел, что с этим делать.

Созданный Дэвоном телепортационный круг нашли во время поисков убийц. К сожалению, его уничтожили до того, как мне выдалась возможность его изучить. Я бы кругленькую сумму выложил, чтобы узнать, как он был создан. Я всё ещё надеялся, что подобные вещи найдутся дальше в журнале Вестриуса.

В общей сложности погибло тридцать семь живших в Ланкастере мужчин и женщин, и ещё значительное количество было ранено, но могло быть гораздо хуже. Трупов убийц было почти две сотни, и если бы план Отца Тоннсдэйла оказался успешным, то жители Ланкастера были бы совершенно неспособны защищаться. Произошло бы повторение резни в Замке Камерон шестнадцать лет тому назад.

Из прибывших во владения Ланкастеров благородных гостей погибли двое. Стивен Эйрдэйл погиб при обороне главного зала. Вторым был Дэвон Трэмонт, конечно же, и его действия и смерть несомненно будут иметь последствия, хотя никто не был уверен, какие именно.

Грэгори Пёрн доказал, что военные успехи его отца были отнюдь не случайностью, ибо он замечательно держался как во время обороны в зале, так и во время зачистки после смерти Дэвона. Джеймс Ланкастер написал его Адмиралу Пёрну длинное письмо, в котором описал случившееся и поздравил его с тем, что у него такой храбрый сын.

Некоторые из гостей остались ещё на неделю после случившегося несчастья, чтобы помочь по мере сил, и поприсутствовать на похоронах. Роуз Хайтауэр осталась на месяц, отказываясь уезжать, пока Дориан не поправится окончательно. Вообще-то, к тому времени, когда она уехала, он почти мог бегать, но мы знали, что она оставалась не просто из-за его ранения.

Врагов свалили в кучу и сожгли за стенами замка. Погребению предали лишь тела из Ланкастера, в течение первых двух дней после битвы. Похоронные службы шли после этого почти неделю. Потребовалось время, чтобы восстановить порядок в замке, и было довольно много раненных. Службы справляли на травянистом холмике у кладбища — присутствовали все, кто ещё мог ходить или ковылять. Джеймс Ланкастер произнёс надгробную речь, и та заняла почти два часа, поскольку было так много погибших. Он настоял на том, чтобы по несколько минут говорить о каждом из погибших. Если честно, меня поразило, что он вообще был с ними со всеми знаком.

Добрый Герцог был из тех людей, которые стараются знать всех, кто им служит, вплоть до самого последнего слуги, и он явно работал над своей речью многие часы. Он ещё только половину успел прочесть, а у большинства людей в толпе уже затуманились взоры, не говоря уже о том, что некоторые открыто плакали. Лорда Торнбера он сберёг для окончания:

— Грэма Торнбера я сохранил напоследок, потому что я не был уверен, что смогу закончить, если начну с него, ибо он был моим ближайшим другом. В жизни я знал его начиная с наших юных дней как собрата по приключениям во время наших детских забав. В зрелом возрасте я уважал его как верного сподвижника, любящего отца, и мудрого советчика. В смерти я его оплакиваю, ибо он спас мою жизнь и жизни многих присутствующих здесь сейчас. Его действия во время храброй обороны главного зала были лишь последним звеном в его долгой жизни, полной служения и честности. Последние минуты жизни Грэма Торнбера являются не исключением, а примером того, как он жил — сильный, не преклонивший колени перед невзгодами и испытаниями, которые бы заставили менее добродетельного человека сбиться с пути. Он был моим первым и лучшим другом, и я сомневаюсь, что ещё когда-нибудь повстречаю кого-то подобного. Нам всем будет его не хватать, — закончил Джеймс Ланкастер, опустив голову — я уверен, что он плакал.

Вид столь открыто рыдающего Герцога глубоко тронул меня, ибо я никогда не видел, чтобы он жаловался или предавался печали. Моё собственное лицо промокло от слёз, пока я держал Пенни за руку, не осмеливаясь взглянуть на неё — и я поклялся прожить свою жизнь настолько хорошо, насколько мог. Быть достойным представленных передо мной примеров — Лорда Торнбера, Джеймса Ланкастера, Ройса Элдриджа, и моего отца, которого я никогда не знал. Лишь время покажет, удастся ли мне это или нет.

Эпилог

Прошло две недели с того тёмного дня в Замке Ланкастер, и жизнь продолжалась, как всегда и бывает. Я использовал часть своих новоприобретённых средств, чтобы втайне заказать для Пенни обручальное кольцо. Она сказала мне, что это было не важно, но Ройс в разговоре наедине заверил, что если я не достану ей кольцо, то она позаботится, чтобы меня настигли весьма неприятные последствия. Совет я принял с благодарностью, и я до самого дня своей смерти буду продолжать на этом настаивать.

И вот, мы собрались в часовне. У меня на этот счёт были некоторые опасения, учитывая участие Отца Тоннсдэйла в едва не погубившей нас всех измене, но новый священник заверил всех, кто готов был его слушать, что тот действовал исходя из собственных злых порывов, а не по какому-то тёмному указанию Вечерней Звезды. Я на этот счёт будут придерживаться своего мнения — изучаемые мною книги были откровенны насчёт того, насколько можно было доверять богам. В любом случае, молодой Отец Тэ́ррагант, казался искренним и верующим человеком.

Я стоял в головной части церкви, прямо перед алтарём. Поскольку церемония была не религиозная, передо мной, опустив взгляд, стоял Герцог Ланкастер. Следуя долгой традиции, я встал перед ним на колени, подняв перед собой руки, ладонь к ладони, будто молясь. Это была древняя поза омма́жа, приносимого перед синьором. Джеймс Ланкастер обнял мои ладони своими, и я повторил клятву, слова которой меня тщательно заставили зазубрить:

— Клянусь своей честью, что буду оставаться верным Джеймсу, Герцогу Ланкастера, и никогда не нанесу вреда ему. Я буду блюсти свой долг перед ним в полной мере, вопреки всем, добросовестно и без обмана.

Джеймс ответил мне:

— Справедливость требует, чтобы предлагающие нам нерушимую верность были защищены нашей помощью. И поскольку ты, один из наших доверенных людей, счёл уместным поклясться нам в доверии и верности, мы указываем и приказываем, что впредь ты всегда найдёшь убежище при нас, и получишь помощь в трудное время.

С этого момента церемония коммендации по сути была завершена, но этот случай, естественно, требовал дополнительной помпы и пышности — не буду утомлять вас подробностями. Я перед этим поговорил с Дженевив, и они с Джеймсом согласились позволить мне добавить в конце кое-что от себя, пока все ещё не разошлись. Когда пришло моё время, я встал, и обратился к собравшимся:

— Пока вы все собрались, у меня есть одна последняя и важная вещь, которой я хочу со всеми вами поделиться.

Некоторые из собравшихся вопросительно переглянулись. Об этом предварительно не упоминали, но Марк и Дориан со знающим видам потолкались локтями. Тут я сошёл с возвышения, и подошёл туда, где в первом ряду стояла Пенелопа. Её посадили там вопреки её низкому социальному положению, поскольку Ланкастеры уже знали о наших планах.

Она вопросительно посмотрела на меня, явно беспокоясь, что я собрался совершить при всех что-то глупое, но я её проигнорировал. Взяв её за руки, я потянул, заставив её встать, и опустился на колено:

— Пенелопа Купер, я никогда не встречал леди столь благородной, милой и доброй, как ты. Выйдешь ли ты за меня замуж?

Она покраснела так густо, как никогда прежде:

— Да, да, я выйду за тебя, Мордэкай, — произнесла она. Собравшиеся разразились одобрительными криками и аплодисментами. Когда шум усилился, она прошептала мне: — Глупыш, у тебя же всё ещё нет кольца, — донеслись до меня её слова. Но в её глазах стояли слёзы, а её улыбка могла бы осветить комнату даже глубокой ночью.

Когда я поглядел на неё, она будто засветилась, и я не сразу осознал, что это ко мне вернулся мой магический взор. Мягкое свечение вокруг неё чем-то мерцало — я лишь могу предположить, что это было счастье.

* * *

По садику шла маленькая фигура. Она имела форму маленького мальчика, но сторонний наблюдатель заметил бы, что двигалась она странным образом. Некоторые движения были слишком быстрыми, другие — неуклюжими, будто она была слишком сильной, но в то же время не была знакома со своим собственным телом. Когда фигура повернулась, пейзаж освещала полная луна, и лицо было легко узнать. Тимоти улыбнулся ночной тьме, и пошёл дальше, ища что-нибудь, что могло бы утолить его голод. В ночи он ощущал жизнь — двигавшиеся очертания маленьких животных. Многого с них не получишь, но они сгодятся… пока.

Примечания

1

Данный экземпляр книги оснащён обложкой, вышедшей из-под кисти настоящего художника. Оригинальные обложки, которые помогала делать жена автора, не сохранились, но их наверняка можно найти в сети (здесь и далее — прим. перев.)

2

англ. «Dawnstar» — «Рассветная Звезда», соответственно, «Star» — «Звезда»

3

англ. «ward» — заклинание (обычно защитное), наложенное на предмет или существо, как правило имеет вещественный компонент (написанное слово или начерченную фигуру)

4

англ. «Thornbear» — от «thorn» («шип», «тернии») и «bear» («нести»)

5

англ. «Rose» — Роза

6

В данном случае имеются ввиду разные графские титулы. Эйрдэйл — «Комт» (Count, не-британский граф), Малверн — «Эрл» (Earl, британский граф). Но никакого сюжетного значения это не имеет, поэтому оба титула переведены как «Граф».

7

англ. «Hightower» (Хайтауэр) — «Высокая Башня»

8

англ. «credenza» или «credence» — невысокий шкафчик без ножек, по виду напоминающий церковный жертвенник.

9

англ. «flashbang» — от «flash» («вспышка») и «bang» (звукоподражание взрыву или громкому удару, «бам»), так для краткости называют светошумовую гранату («flashbang grenade»).

10

англ. «tabard» — короткая накидка с короткими рукавами или вовсе без рукавов, открытая с боков; одеяние средневековых герольдов. На табарде может находиться герб владельца.

11

англ. «stupid never dies» (букв. «умственно отсталый никогда не умирает») — необычная по своей конструкции, бросающаяся в глаза (и потому запоминающаяся) фраза, которую также можно перевести как «идиотизм не изжить», «тупизна вечна» или «дебила могила исправит». В последующих произведениях эта фраза станет своего рода лозунгом Мордэкая.

Content

Сын кузнеца

Предисловие переводчика

Благодарности

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания