Возведение гор

Предисловие

Я ждал окончания написания этой книги, прежде чем составить это предисловие. Теперь же мне трудно сжато охарактеризовать это произведение, но я посчитал необходимым предостеречь тебя, Читатель. Многие из вас наверняка читали мою предыдущую серию, «Рождённый Магом», события которой происходят через две тысячи лет после событий этой книги, поэтому у вас могли сложиться некоторые ошибочные представления о том, что вы здесь найдёте.

В отличие от «Рождённого Магом», в этой истории встречаются более взрослые темы. Протагонист не всегда поступает «правильно», и героем его вообще-то назвать нельзя. События складываются так, чтобы омрачить его будущее и исказить его этику, но решения он принимает сам. Что важнее, история касается некоторых тем, имеющих деликатную природу, в частности — сексуального насилия, хотя в самом повествовании нет никаких ярких описания оного.

Изначально я не собирался писать книгу об этих вещах, но они всплыли сами, по ходу развития этой истории, и я не смог их избежать. Прежде чем позволить некоторым из ситуаций быть обрисованными в этой книге, прежде чем их написать, я искал совета у своих друзей — людей, которые уже не один год доверяли мне свои тайны. Некоторые из них пережили события, до удивительной степени совпадающие с некоторыми из наиболее тёмных элементов этой истории.

К счастью, для них всё закончилось гораздо лучше, и, по-хорошему, я сомневаюсь, что кто-то из них стал бы потворствовать тем решениям, которые принимает протагонист этой истории. При написании этого предисловия моя главная цель — обеспечить читателям понимание того, что я серьёзно отношусь к этой теме.

Майкл Г. Мэннинг

Глава 1

Да́ниэл жевал длинный стебель, который только что выдернул из земли рядом с собой. Солнце грело его лицо, пусть его руки и зябли в то же время от холодного ветра. Весна пришла, но зима пока не сдалась окончательно, и они будут бороться ещё как минимум месяц, прежде чем Матушка Природа объявит победителя — а пока что Даниэл наслаждался дихотомией тепла и холода.

Он лежал на склоне очень пологого холма, наблюдая за тем, как пасутся овцы его отца. С тех пор, как ему в прошлом году исполнилось двенадцать, он считался достаточно взрослым, чтобы вносить свой вклад в заработок своей семьи, беря на себя более подходящую для мужчины работу. Когда отец в первый раз отправил его приглядывать за стадом в одиночку, он слегка нервничал, но гордость от того, что ему доверили столь важную задачу, не позволяла Даниэлу признаться в своей боязни.

Тот год уже миновал, и теперь забота о стаде казалась гораздо менее пугающей задачей. В тринадцать он только начинал прибавлять в росте, и чувствовал себя гораздо более взрослым. Вообще, в дни, подобные этому, жизнь казалась почти беззаботной.

Его взгляд уловил мелькание чего-то синего, и он заметил Ка́трин Сэ́йер, шедшую к берегу реки. Её платье было светло-зелёным, а источником синего цвета был яркий платок, который ей купил её отец несколько лет тому назад, перед своим исчезновением. Кэйт теперь часто его носила, и Даниэл полагал, что тот смотрелся исключительно мило, когда она повязывала его на свои ярко-рыжие волосы.

Он помахал ей со своего места на склоне холма, но она, конечно же, его не увидела. Он был более чем в полумиле от того места, где она шла, таща два больших деревянных ведра. Более чем вероятно, что мать послала её наполнить их для стирки. Река текла прямо позади их дома, менее чем в паре сотен ярдов от их задней двери. Её родители не стали выкапывать колодец, но здесь, настолько глубоко в горах, речную воду вполне можно было пить.

Снова переведя взгляд на овец, Даниэл стал обдумывать имевшиеся у него варианты. В это время дня всё было тихо, и вряд ли что-то испугает стадо — к тому же, с ним был Блю. Вытянув руку, Даниэл почесал жёсткую шерсть на голове пастушьего пса, прежде чем выдать ему более серьёзные приказы:

— Держи стадо сплочённым, Блю. Не позволяй им далеко разбредаться. Я скоро вернусь.

Взгляд Блю на долгую минуту впился в глаза Даниэла, прежде чем трёхцветный пёс наконец отвёл глаза. Почти казалось, будто он кивнул, показывая, что полностью понял слова мальчика. Что вполне могло соответствовать действительности, ибо эта пастушья собака была необычно умна, и выполняла эту работу больше лет, чем это делал сам Даниэл. В основном благодаря Блю отец Даниэла не напрягаясь послал его пасти стадо в одиночку в таком юном возрасте.

Даниэл начал спускаться по склону холма. Хотя большая его часть был гладкой, повсюду были разбросаны крупные валуны, и склон был достаточно крутым, чтобы сделать падение с него потенциально опасным. Даниэл ускорился, добравшись до низкорослых деревьев ближе к основанию холма — если он поспешит, то сможет поговорить с Кэйт, и помочь ей донести вёдра с водой. Он не задумывался о том, почему хотел помочь. Они с Кэйт были друзьями большую часть своих жизней, и присмотр за стадом был не особо захватывающей работой. Встреча с Кэйт будет, вероятно, самой интересной частью этого долгого дня.

Он почти спустился, когда услышал голос. Вместо ожидаемого женского голоса Кэйт, он услышал мужской голос — молодой, судя по его звучанию, но уже миновавший переходный период юношества с его высокими нотами. «Кто это?» — задумался он. Голосу ответил кто-то другой, и этот он узнал — Билли Хэ́джэр, ещё один из его соседей.

Они с Билли были примерно одного возраста, но довольно плохо ладили. Билли часто бывал в компании с Ронни Ба́нксом и кое-какими другими «городскими», как они называли людей, живших в расположенном неподалёку населённом пункте под названием Колн.

Даниэл замер, прислушиваясь. Если Билли был с группой своих друзей, то, вероятно, будет плохой идеей раскрывать своё присутствие. Они будут безжалостно над ним насмехаться. В отличие от них, большинству сельских детей приходилось работать по достижении того же возраста, что и у Даниэла, а городские почему-то находили это забавным.

— Эй, это ж рыжая лохушка Кэйт! — снова послышался более низкий голос. На этот раз Даниэл узнал его. Это был Ронни Банкс, хотя голос его звучал гораздо старше, чем когда Даниел виделся с ним в последний раз.

— Привет, — отозвалась Кэйт, но её ответ прозвучал без энтузиазма.

— Ты что, не рада увидеть старых друзей? — сказал третий голос. Это, наверное, был А́стон Хэйс, если Даниэл не ошибался.

Кэйт не ответила, но Даниэл слышал звук её вёдер в воде. Она, наверное, пыталась их наполнить, чтобы побыстрее уйти.

— Ей, небось, стыдно, у неё ж будто пёс насрал кровью на голову, — подал мысль Билли, имея ввиду броские жгуче-красные волосы Кэйт.

Сердце Даниэла заколотилось быстрее. Он прежде уже слышал недобрые нотки в голосах городских. Они искали, над кем бы поиздеваться, и Кэйт была лёгкой добычей. Он сам уже становился мишенью для их издёвок, и хорошо знал, какими жестокими они могли быть. В прошлом году они его держали, пока Ронни ссал на него, а до этого они заставили Даниэла есть грязь.

Кэйт не ответила на оскорбление Билли, но звук, который издали её упавшие вёдра, предупредил Даниэла о том, что мальчики приблизились к ней. Спустившись ещё дальше, Даниэл пробрался к мелкому броду, чтобы перейти на ту сторону реки, где была Кэйт. Выйдя из подлеска, он стал заметным, но трое городских были слишком поглощены своим развлечением, чтобы заметить, как он выходит на берег.

— Отпустите меня! — гневно закричала Кэйт, и Даниэл услышал глухой удар. Посмотрев, он увидел, что она упала, когда Астон подсёк её своей ногой. Билли стоял над ней, презрительно улыбаясь.

Тут Даниэла совсем пробрал ужас — то был такой выворачивающий мир страх, какой кто-то кроме детей редко испытывает во всей полноте. Ронни Банкс был как минимум на два года старше, и гораздо выше и тяжелее Даниэла. Билли и Астон были одного с ним роста, но трое против одного — это плохой расклад, даже без учёта более крупного телосложения Ронни.

Он знал, что как только его заметят, у него буду неприятности. В лучшем случае он вернётся домой с синяками, в худшем… он понятия не имел, что тогда будет, но сомневался, что хочет это выяснять. Даниэл перешёл брод незамеченным. Каждый инстинкт его тела требовал от него убежать и спрятаться, и он уже начал было отворачиваться.

Затем он снова услышал Кэйт:

— Оставь меня в покое, Билли! — крикнула она. Подняв взгляд, Даниэл увидел, как она пнула ногой вверх, пытаясь попасть своему мучителю по более уязвимому месту.

Однако Билли был к этому готов, и, выгнув одну из ног внутрь, поймал удар её стопы своим бедром, а не тем местом, в которое она целилась. Харкнув, он сплюнул на неё отвратительный комок слизи:

— Теперь ты ещё больше похожа на чей-то понос, — злобно ухмыльнулся он.

Даниэл заговорил, не подумав:

— Оставь её в покое, — произнёс он слова, которые следовало кричать подобно герою некоторых из являвшихся ему наяву грёз. Но вместо этого слова прозвучали тихо, едва слышно, и писка в его мальчишеском голосе было даже больше обычного.

Однако этого хватило, чтобы привлечь их внимание. Ронни, стоявший к нему ближе всего, резко развернулся, и двое других оглянулись в его сторону.

— Вы только посмотрите, кто к нам зашёл! — ликующе сказал Ронни. — Неужто это наша старая обоссака! Тебе что, скучно стало? Захотелось позабавиться с большими ребятами?

— Н-н-нет, — заикаясь сказал Даниэл. — П-просто оставьте Кэйт в покое. Он-на ничё вам не сделала.

— Ты что, защитить её пытаешься, Даниэл? — спросил Билли. — Решил героем стать? — добавил он, и в ответ на это Астон и Ронни засмеялись.

— Ты сегодня здорово облажался, Данни, — объявил белобрысый Астон, направляясь к нему.

Даниэл увидел, у Астона за спиной, как Кэйт отползла назад, и начала вставать. Внимание Билли было отвлечено на достаточно долгий срок, чтобы она могла сбежать. Скользнув в сторону, он уклонился от первого размашистого взмаха руки Астона, и шагнул ещё ближе, надеясь удержать их внимание на себе достаточно долго, чтобы Кэйт могла спастись. Теперь Билли пристально следил за ним, не замечая того, что девушка, которую они задирали, была уже более чем в пятнадцати футах от них.

«Кэйт быстро бегает», — подумал Даниэл. «Если она оторвётся достаточно далеко, то сомневаюсь, что они смогут ей нагнать». Отскочив назад, он избежал второго удара Астона, но Ронни уже обходил его сбоку, пытаясь зайти ему с тыла, чтобы Даниэл не мог сбежать. Как только Ронни набросится на него, драка будет окончена.

Билли огляделся, и увидел, что их добыча ускользает.

— Беги, Кэйт! — крикнул Даниэл, на этот раз в полный голос. — Он слишком медленный, чтобы поймать т…

Ронни сблизился быстрее, чем Даниэл ожидал, и что-то твёрдое ударило его в висок, оборвав его слова. У Даниэла слегка расплылось перед глазами, когда он упал, но он видел, что Кэйт бежала обратно вверх по тропинке, к своему дому. Билли нерешительно стоял, не зная, погнаться за ней, или присоединиться к битве. Его колебание сделало выбор вместо него — ловить девушку уже было слишком поздно.

Пришёл второй удар, попав Даниэлу в живот. Лишившись воздуха, он оказался на четвереньках, силясь вдохнуть. Остальные парни окружили его, и стали не спеша пинать его каждый раз, когда он, казалось бы, начинал подниматься. Некоторые удары были несильными — когда они толкали его обратно вниз своими стопами, или удары по его ногам и ягодицам, однако время от времени один из них наносил зверский удар ему в живот или по почкам. Вскоре он оставил надежду сбежать, и сжался в клубок, время от времени поворачиваясь, чтобы попытаться избежать наиболее болезненных ударов.

— Вам лучше уйти! Я на вас донесу! У вас будут неприятности, если вы не оставите его в покое! — прозвенел голос Кэйт. Она не убежала далеко, и теперь кричала им, стоя на некотором расстоянии вверх по тропинке, надеясь, что её угроза сможет убедить парней бросить своё развлечение.

— Думаешь, она это серьёзно? — спросил Астон. — Может, нам следует уйти.

Тут Билли отозвался:

— Не, некого ей звать, — сказал он. Повысив голос он крикнул в ответ: — Кому ты расскажешь? Твоему папке?! Он умер! Беги, донеси своей маме, девчонка! Она сюда ни в жисть не спустится!

Чтобы подчеркнуть свою ремарку, он нарушил установившуюся традицию, и крепко пнул Даниэла в боковую часть головы, отчего у него потекла кровь из уха. То был первый раз, когда кто-то из них ударил его в это место.

— Аккуратно, Билли, — сказал Ронни. — Такие вещи могут оказаться опасными.

— Боишься, что он помрёт? — сказал тот.

— На это мне наплевать, — ответил он, резко опуская стопу на нижнюю часть ноги Даниэла, подчёркивая своё заявление. — Но если мы слишком сильно его побьём, от этого точно будут неприятности.

Ничего больше сказать ему не выдалось, поскольку метнувшееся из куста коричнево-серо-чёрное пятно сбило его в сторону. Блю явился в рычащей клыкастой ярости, свирепо куснув Ронни прямо в падении.

— Бля! Это его чётов пёс! — крикнул Астон, пятясь, и ища какое-нибудь оружие. Вспомнив тяжёлый сук, который он заметил в траве несколько минут назад, Астон посмотрел в том направлении как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кэйт поднимает означенный предмет с земли. Её размашистый удар мог бы отбить ему соображалку, но он поднял руку, закрыв голову, поэтому сила удара отозвалась волной боли в его теле, и заставила его руку онеметь.

Свирепость Блю и дубина Кэйт подорвали их боевой дух, и забияки быстро отступили, оставив окровавленного, но не потерявшего сознание Даниэла лежать на земле.

— Даниэл? Ты в порядке? — спросила Кэйт, склоняясь над ним. У него всё плыло перед глазами, но он слышал слёзы в её голосе, хоть его взгляд и отказывался фокусироваться на ней как следует.

— Ага, — неуклюже ответил он. Стыд жёг его сильнее, чем даже боль от ранений. Он пытался её защитить, но в итоге был лишь избит у неё на глазах.

Она нагнулась, и попыталась помочь ему встать, но он оттолкнул её.

— Нам надо привести тебя в порядок, — сказала Кэйт. — Давай, я помогу тебе дойти до нашего дома.

— Я просто к себе пойду.

— До твоего дума отсюда больше мили, — ответила она с неодобрением в голосе.

Встав самостоятельно, он ощутил, как его качает. Его чувство равновесия было нарушено, и он ощущал себя так, будто стоял на покачивающейся палубе корабля. Тошнота накатывала на него волнами, и он силился удержаться от рвоты. «Последнее, чего я хочу — это чтобы она увидела, как я блюю. И так уже плохо всё», — молча подумал он.

Её рука обняла его за пояс, когда Кэйт помогла ему удержать равновесие. Переведя взгляд, он увидел густые рыжие волосы, когда она поднырнула головой и плечом ему под руку. Нельзя было отрицать её силу, когда она начала тащить его вместе с собой, используя своё тело, чтобы заставлять его двигаться вверх по тропе, к её дому. От неё слегка пахло травой и землёй, но это был хороший, честный запах.

— Прости, — пробормотал он, когда она помогла ему сесть на пороге своего дома. По мере созревания его синяков, всё начинало болеть сильнее.

— Не извиняйся передо мной. Это я виновата, что с тобой случилось такое. Ты храбро поступил, — серьёзно ответила она, одаривая его спокойным взглядом своих мягких зелёных глаз. — Посиди, пока я сбегаю за Мамой.

Она оставила его, но вернулась мгновением позже, следом за своей матерью, Брэ́ндой Сэйер. Та выглядела похожей на свою дочь — ей было едва больше тридцати, и у неё всё ещё была здоровая фигура гораздо более молодой женщины. Незнакомец мог бы подумать, что она Кэйт лишь старшая сестра.

— Ох! Боги! Что случилось с Данни? — воскликнула она, склоняясь, чтобы его осмотреть. Подняв одной рукой ему подбородок, она повернула его голову, чтобы осмотреть его всё ещё кровоточившее ухо.

Даниэлу было слишком стыдно, чтобы отвечать, но Кэйт без колебаний выложила всё матери, описав враждебность остальных парней, и доблестную попытку её друга заступиться за неё. В её описании случившееся звучало гораздо лучше.

— Когда твой папа услышит об этом, будет скандал, — сказала Брэнда. — Он спустится в Колн, и потолкует с их отцами.

— Пожалуйста, — взмолился Даниэл, — я не хочу ничего раздувать. Не говорите моему папе, — просил он её. Ему и так уже было достаточно стыдно, не хватало ещё и объявлять всему городу, что ему крепко наваляли.

— И как ты собираешься это скрывать? — спросила мать Кэйт. — Ты только посмотри на себя! У тебя кровь идёт из уха, один глаз заплыл, и, если я не ошибаюсь, по всему остальному телу у тебя синяки. Давай-ка снимем с тебя эту рубашку.

— Нет! — заупирался Даниэл, но ничего не мог поделать. Брэнда расстегнула пуговицы на его рубашке, в то время как её дочь пошла обратно к реке, чтобы принести вёдра и чистую воду. Когда она вернулась, они вдвоём очистили его порезы и ссадины, мягко промыв их, чтобы убрать грязь, которая их будто покрывала. Когда всё это закончилось, он дрожал на холодном воздухе, а вода пропитала ему ещё и штаны.

Они отвели его внутрь дома, и дали толстое одеяло, чтобы накрыться, пока сушится его одежда. Даниэл чувствовал одновременно благодарность и стыд, но ни одна из этих эмоций не помешала ему воспользоваться этой возможностью, чтобы украдкой разглядывать Кэйт.

Она мало видел её за последнюю пару лет, с тех пор, как начал приглядывать за овцами, и она за это время успела значительно вырасти. Её тело заметно изменилось, заполучив выпуклости, которых раньше у неё не было. Бёдра у Кэйт стали круче, и появился намёк на что-то под её рубашкой. Брошенный на её мать взгляд дал ему хорошее представление о том, что именно там могло быть, и Даниэл обнаружил, что краснеет. Мать Кэйт была наделена пышной фигурой.

«Дурак! Теперь она никогда не подумает о тебе в таком ключе!». Он был уверен, что вид того, как его крепко отпинали другие мальчишки, навеки испортит ему перспективы с Кэйт.

Пару часов спустя его одежда просохла достаточно, и Брэнда решила, что он кажется достаточно пришедшим в себя, чтобы дойти до дому. Блю ждал его за дверью их дома, в ожидании махая хвостом.

«Овцы!»

— Забудь обо мне, Блю! Иди, проверь стадо. Иди! — приказал Даниэл. Он почему-то думал, что пёс вернулся к овцам сразу же, как только закончилась драка. — Мне нужно проведать их, прежде чем я пойду домой, — проинформировал он своих доброжелателей.

Мать Кэйт притянула его к себе в сокрушающие объятия. Она сжала его, пока ему не стало почти больно, но он испытывал скорее стыд, чем боль.

— Будь осторожен, Данни. Кэйт, ты же пойдёшь с ним, правда?

— Конечно, мама, — сказала её дочь тоном, передававшим ощущение раздражения из-за того, что её мать вообще посчитала нужным задавать такой вопрос.

Она оставалась с ним, пока он проверял овец, и большую часть дороги к его дому, позволив ему убедить себя вернуться лишь после того, как его дом стал виден.

— Спасибо, Даниэл, — снова сказала она.

— За что? Меня избили до потери сознания.

— Ты был не обязан спускаться с холма, — напомнила она ему, а затем нагнулась вперёд, оставив поцелуй на его щеке прежде, чем он осознал, что она делает. Кэйт развернулась, и побежала обратно той же дорогой прежде, чем он смог сказать что-то ещё.

Даниэл смотрел, как она бежит, не будучи уверенным в том, как ему реагировать. Подняв руку, он коснулся своей щеки. Неужели ему это привиделось? Покачав головой, он снова повернулся к своему дому, приготовившись к вопросам и озабоченности, которые обязательно последуют после того, как родители его увидят.

Глава 2

— Ты сказал, что расскажешь мне про Тириона, — бесстрастно заметила Линаралла.

— Да, сказал, — ответил я, потягиваясь. Я уже слишком долго сидел за столом. — Но чтобы понять его, тебе нужно сначала услышать про Даниэла.

— Почему? — спросила Линаралла. Мои собственные дети согласно кивнули.

Я встал, и размял плечи:

— Давайте перейдём в другую комнату, и устроимся поудобнее. Этот рассказ займёт много времени.

— Просто скажи нам, зачем ты рассказываешь про этого «Даниэла», Отец, — сказала моя дочь Мойра.

— Не будь такой нетерпеливой, — сказал я ей, опускаясь в своё любимое кресло-качалку рядом с камином в нашей уютной комнате. — Если я перескочу сразу к Тириону и всем великим событиям его времени, то все они будут казаться бессмысленными. Вы посчитаете, что он был просто мясником.

— А на самом деле важно, что мы о нём подумаем? — удивился Мэттью. — Он уже больше двух тысяч лет как деревом стал. Мы просто хотим знать, почему.

— Для меня — важно, — ответил я. — К тому же, я на самом деле сам не всё это понимаю. Я никогда не пересматривал всё, что с ним случилось, поэтому я просто перепрыгиваю туда, где начинаются воспоминания, и позволяю им вести меня.

— Почему эти воспоминания начинаются на ком-то другом? — настойчиво спросил мой сын.

— Это скоро станет ясно, — сказал я ему. — Теперь, вернёмся к тому, на чём мы остановились. А вообще, можно немного пропустить события вперёд. Отцом Даниэла был человек по имени Алан Тэнник, и они с его женой, Хэ́лэн, были весьма расстроены, когда увидели, в каком состоянии был их сын, вернувшись в тот день домой. Алан пошёл в город, и поговорил с отцами всех трёх парней. Каждый из них пообещал поговорить со своим сыном, но ничего на самом деле не сделал. Алан знал, что этим он ничего больше и не добьётся, поэтому потратил часть своего времени, уча Даниэла драться получше. Его сын был ещё маленьким в свои тринадцать, и вообще-то был ниже Катрин Сэйер, но он рос, а Алан Тэнник был крупным мужчиной. Он имел все основания полагать, что его сын будет обладать крупным телосложением, когда полностью вырастет. Поэтому он повесил на стропилах в их сарае тяжёлый мешок старого зерна, и начал учить своего сына, как надо крепче бить. В течение последующего года Даниэл прибавил в росте, наконец став выше Катрин. Он стал крепчать, как обычно и бывает с молодыми людьми, и стал ещё более осознавать в себе другие перемены. Конкретнее — касательно его мнения насчёт женщин, в особенности — Катрин…

* * *

Руки Даниэла плавно бегали по струнам его цистры, извлекая простую мелодию, пока он глядел, как пасутся овцы. Он научился играть у своей матери, но она не доверяла ему выносить ценный инструмент из дома, пока ему не исполнилось четырнадцать.

Тот был составлен примерно как мандолина, но с десятью струнами и более плоским корпусом. Даниэл брал его с собой лишь в те дни, когда была хорошая погода, поскольку инструмент был слишком дорогим, чтобы рисковать попаданием его под дождь. Каждый раз, когда погода грозила ухудшиться, он относил цистру обратно в дом.

Однако в погожие дни он любил играть. Когда он проводил весь день на холме, в одиночестве и почти без какой-либо работы большую часть времени, цистра была его развлечением и его другом. Мать научила его лишь нескольким песням, поэтому он сам придумывал новые, выщипывая их из пустого воздуха и своего воображения, по одной ноте за раз, пока у него не получалась своя собственная мелодия. Овцы, похоже, ценили его усилия — по крайней мере, они не разбредались слишком далеко, когда он играл.

Вообще, в эти дни Блю выпадало ещё меньше работы. Овцы научились определять место, где находился Даниэл, по звуку его музыки, и когда у него был с собой инструмент, они всегда возвращались к нему, сберегая как мальчику, так и псу много времени, которое иначе тратилось бы на поиски.

Сегодня был особенно хороший день. Стояло раннее лето, и погода была тёплой. В небе не было ни облачка, и яркие солнечные лучи уверяли его в том, что дождя не будет. Даниэл играл лёгкую мелодию без названия, которую сочинил в течение многих бесконечных летних дней. У него не было под неё слов, но когда он играл её, то думал о солнце, освещавшем тёмно-оранжевый цвет волос Катрин.

У него уже несколько недель не было возможности увидеться с ней, но он всегда с нетерпением ожидал их редкие встречи. Время от времени мать посылала его в дом Сэйеров, чтобы отнести шерсть или, иногда, овощи в подарок. Жившие в долине фермеры были сплочённым сообществом, и хотя их часто разделяли целые мили, они делились друг с другом своими излишками.

Родители Даниэла особо тщательно посылали дополнительные вещи Брэнде Сэйер, поскольку у неё больше не было мужа. Вдова поддерживала себя и дочку кардованием шерсти и сучением её в пряжу. При таком количестве овцепасов в долине это был ценный навык. Большую часть настрига они продавали каждый год, но некоторые местные жители, вроде Брэнды, покупали небольшие партии, и превращали их в пряжу и шерсть, зарабатывая на жизнь.

Вспышка тёмно-рыжего пламени предупредила Даниэла, что он был уже не один, однако он скрыл своё удивление, и продолжил играть. Кэйт приближалась к нему, осторожно взбираясь вверх по покатому склону, шагая под ритм его музыки.

У неё ушло несколько минут, чтобы до него дойти, но Даниэл не перестал играть, когда она подошла, а продолжил, и лишь его улыбка выдавала тот факт, что он был в курсе её присутствия. Она постояла перед ним с минуту, дожидаясь, когда он приостановится, но когда это не помогло, она поставила корзину на землю, и начала плясать джигу.

Её движения были грациозными, но уходила минута за минутой, а он всё продолжал не обращать внимания на её присутствие, и её движения стали более преувеличенными. В ответ он начал постепенно увеличивать темп, пока её танец не стал рваным и непредсказуемым.

Блю с любопытством наблюдал, не будучи уверенным в том, что делали эти двуногие, но заразился их энтузиазмом. Он начал кружить вокруг них, виляя хвостом и коротко полаивая.

В конце концов Кэйт споткнулась, Даниэл остановился, и они оба засмеялись.

— Что ты делаешь здесь, наверху, Кат[1]? — спросил он её, используя одно из старых прозвищ, которые он дал ей, когда они были детьми.

— Тебя повидать пришла, — ответила она, будто это было самым разумным ответом в мире.

Даниэлу понравилось, как это прозвучало, хотя он всё ещё не понимал её мотивов.

— Что в корзине?

— Сыр, хлеб, маринованные яйца, и горшок чистейшей речной воды, — ответила она, оканчивая своё заявление драматичным жестом.

— Тебе не обязательно было приносить мне еду, — сказал он ей, сбитый с толку. — Мама собрала мне обед, — указал он на маленький свёрток, вместе с которым он этим утром вышел из дому.

— А я приносила тебе еду вчера? — спросила она, одаривая его такой улыбкой, какой улыбаются особенно несообразительному ребёнку.

— Ну, нет…

— А позавчера? — продолжила она.

Он покачал головой. Это был первый раз, когда она вообще навестила его, пока он приглядывал за стадом.

— Тогда я сомневаюсь, что твоя мать предусмотрительно собрала тебе достаточно еды для нас двоих, — заключила она.

Даниэл внимательно изучил её, но она оставалась для него совершенной загадкой.

— Ты хочешь поесть здесь, со мной? — наконец сказал он. — У тебя разве нет работы? Твоя мама скоро начнёт выискивать тебя.

— Мама сегодня отправилась в город, и я уже закончила всё, что нужно было сделать. К тому же, в нашем возрасте иногда есть более важные вещи, о которых надо позаботиться…

Это казалось ему бессмыслицей. Если были какие-то задачи поважнее, чем те, которыми он уже занимался, то отец бы ему рассказал о них. Поэтому их и называли «рутиной» — потому что их необходимо было выполнять. Он озвучил этот вопрос с обычным для себя красноречием:

— Важные вещи?

— Вчера к нам зашёл Сэт, поздороваться, — проинформировала она его, будто бы меняя тему.

Сэт был его единственным другом, помимо неё. Они с ним были знакомы почти так же долго, как и с Кэйт, поскольку его ферма была лишь в нескольких милях от их собственных. Он почувствовал странный укол ревности, когда она сказала ему, что тот заходил её навестить. К Даниэлу он не зашёл, а ведь у них не было возможности поговорить уже более полугода.

— О, неужели? — сказал он, подавляя лёгкую обиду, созданную её объявлением. — У него были какие-нибудь новости?

Она посмотрела на него расширенными глазами, изучая выражение его лица, пока он отвечал. Чуть погодя она таинственно вздохнула, а затем посмотрела на свою корзину:

— Ты голоден?

Вообще-то так и было, но он обычно ждал чуть более позднего времени дня, прежде чем поесть. В противном случае его аппетит был склонен возвращаться прежде, чем он доберётся обратно домой. Что-то сказало ему, что отвечать следует попроще:

— Конечно.

— Ты красивую песню играл, но я не думаю, что слышала её прежде, — заметила она, когда они прожевали первые порции хлеба с сыром. — Тебя ей мать научила?

— Я её просто выдумал, — честно ответил он ей. — Скучно стало всё время играть одни и те же песни.

— Ты действительно много играешь, — согласилась она. — Иногда я тебя слышу, когда я в саду. Не каждый день, но почти каждый.

— Здесь больше в общем-то нечем заняться, если только не случается какой-то беды, — сказал Даниэл.

— Мне действительно нравится, как ты играешь, — призналась она. — Иногда я притворяюсь, будто ты играешь для меня, передавая мне тайное послание, скрытое в мелодии.

Её слова отозвались в нём волной тепла, и он знал, что наверняка краснеет. Он упёрся взглядом в землю, позволяя волосам скрыть своё лицо, пока сам щипал длинный стебелёк травы. Даниэл часто гадал, слышно ли они его музыку из дома Сэйеров, и слова Кэйт были близки к истине.

— М-может, я и передавал, — признался он, внезапно потеряв уверенность в себе.

Взгляд зелёных глаз Кэйт сосредоточился на его собственных, и на миг весь мир замер. Голова Даниэла опустела, и он почувствовал, будто падает. Он пристально наблюдал за её лицом, когда её губы пришли в движение, и лёгкая присыпь веснушек у неё на носу сместилась вместе с её улыбкой. Чуть погодя её улыбка сменилась хмуростью, и он осознал, что она что-то говорила.

— Прости, — сказал он ей. — По-моему, у меня мысли спутались. Что ты сказала?

Выражение её лица отражало лёгкую раздражённость, но из-за складочек у её глаз казалось, что она всё ещё улыбается ему — возможно, так и было… он на это надеялся.

— Я спросила, какое послание ты передавал мне своей музыкой.

Она следка подалась вперёд, и Даниэлу будто бы стало труднее дышать. Его мысли пустились вскачь, пока он пытался найти подходящий ответ. Опустив глаза, он наткнулся взглядом на горшок с маринованными яйцами, и ему в голову пришла мысль. Он порывисто схватил яйцо из горшка, и запихнул себе в рот, прежде чем улыбнуться ей с набитым ртом:

— Послание гласило: «Принеси мне этих восхитительных маринованных яиц!», — выпалил он.

На лице Кэйт сменили друг друга различные выражения, от недоверия до гнева, прежде чем остановиться на лёгком веселье. Она засмеялась, а затем выбила из-под него руку, на которую он опирался.

— Иногда ты говоришь наиглупейшие вещи, Даниэл Тэнник, — с абсолютной уверенностью с заявила она. — Если в твоём послании только это и было, то я не знаю, следовало ли мне приносить тебе эти яйца, — произнесла она игривым голосом, но Даниэл заметил в нём более серьёзные нотки.

— А зачем Сэт к тебе приходил? — внезапно спросил он.

Язык её тела изменился, и что-то сказало ему, что он наконец-то задал более разумный вопрос.

— Он хотел узнать, пойду ли я в этом году на Праздник Урожая, — ответила она.

Со стороны Сэта это был глупый вопрос. Ему пора уже было бы знать, что она там будет, что все там будут. Никто не пропускал самое крупное социальное событие года.

— Это же очевидно, — сказал Даниэл.

Она пробормотала что-то себе под нос. На слух это было что-то вроде «Кто бы говорил», но её голос был слишком тихим, чтобы он мог ясно её расслышать.

— Что?

Её глаза загорелись:

— Он спрашивал, есть ли у меня сопровождающий на танцы.

— О, — сказал Даниэл, несколько шокированный.

Хотя ему не следовало быть таковым. Они приближались к тому возрасту, когда некоторые их сверстники начинали воспринимать подобные вещи серьёзнее. Чёрт, некоторые из них женились аж в шестнадцать лет. Он уже был весьма уверен, что Сэт положил глаз на Кэйт. Тем не менее, он каким-то образом надеялся, что всё начнёт двигаться дальше не так скоро. Он всегда в тайне надеялся…

«Вероятно, когда в прошлом году тебя избили до полусмерти у неё на глазах, это не помогло делу».

— Эй! — щёлкнула она пальцами, чтобы привлечь его внимание. — Тебе что, больше нечего сказать?

— Ну, Сэт — хороший малый. Если хочешь пойти с ним на танцы, то мне не на что жаловаться. В конце концов, он — мой лучший друг, — поспешно ответил Даниэл.

Кэйт зарычала от раздражения:

— Я сказала ему, что не могу с ним пойти.

— Почему? — озадаченно сказал Даниэл.

— Я сказал ему, что меня уже пригласили на танцы, — объяснила она, уставившись на него.

— Правда?! — удивился Даниэл. Он не мог вообразить, кто мог бы её пригласить. Вероятно, были парни, желавшие это сделать, но Даниэл не думал, что она выбрала бы кого-то из них вместо Сэта.

Она беспомощно зыркнула на него:

— Нет, Даниэл, никто меня не приглашал. Я солгала. Ты что, настолько тупой, или просто пытаешься вести себя как придурок?

Он одарил её своим лучшим пустым взглядом, пока она начала собирать свою корзину. Даниэл видел, что она злилась, но его разум был слишком занят, пересматривая последние несколько минут их разговора, чтобы он мог что-то говорить. Его брови нахмурились, а мысли завертелись, когда она встала, чтобы уйти. Кэйт взглянула на него последний раз, прежде чем отвернуться.

«Она выглядит так, будто вот-вот расплачется».

Наконец эмоции взяли верх над его разумом, всё ещё пытавшимся разобраться в вещах, к которым он был плохо приспособлен. Вскочив, Даниэл окликнул её:

— Подожди! Кэйт, т-ты хотела бы пойти со мной?

Она остановилась как вкопанная.

— Н-на танцы, я хочу сказать, — пояснил он.

Она стянула с головы свой синий шарф, и потёрла им своё лицо, прежде чем снова повернуться к нему. Её пышные рыжие волосы развевались на ветру, лишённые удерживавшего их на месте шарфа. Сверкнув зелёными глазами, она ответила:

— Я бы этого очень хотела.

Его сердце заколотилось, а во рту пересохло. Она ещё минуту стояла на месте, прежде чем он наконец нашёл ответ:

— Спасибо, — сказал Даниэл. У него сложилось такое ощущение, будто он упустил какую-то возможность.

Она улыбнулась, и снова пошла вниз по холму:

— Сыграй мне песню, пока я иду, Даниэл Тэнник.

— Буду играть тебе до двери, — крикнул он вслед, и поспешно поднял с травы свою цистру. Он начал бренчать приятную мелодию, пока она шла прочь, и продолжил играть ещё долго после того, как потерял её из виду в густом подлеске и деревцах у реки. Он продолжил, пока она не показалась с противоположной стороны, взбираясь по холму, к своему жилищу. Прекратил он лишь тогда, когда стал абсолютно уверен, что она добралась домой.

Глава 3

Хэлэн Тэнник наблюдала за своим сыном, когда тот вернулся домой тем вечером. Обычно он первым делом начинал докучать ей в кухне, будучи голодным, и любопытствуя насчёт того, что она там готовила. Даниэл и его отец в этом отношении были очень похожи, всегда искали еду. Однако сегодня всё было иначе — Даниэл просто поздоровался с ней, и проплыл мимо, лениво держа в руках цистру. Он казался отвлечённым, но на его лице играла улыбка.

— Иди, отложи её, прежде чем садиться за стол, мальчик, — возразил его отец, когда Даниэл стал садиться.

— Вупс! Прости, Пап, — ответил молодой Тэнник, цепляя инструмент на крюк, где тот обычно и висел на стене.

— Сегодня что-то случилось, Даниэл? — спросила Хэлэн, наливая половником суп в три деревянных тарелки.

Даниэл сверкнул ей сияющей улыбкой, прежде чем энергично усесться:

— Возможно.

— И…? — спросила она.

У его отца также разыгралось любопытство, но он молчал.

— На самом деле, ничего слишком захватывающего, — намекнул Даниэл в очевидном противоречии своему едва подавляемому энтузиазму.

— Да выкладывай уже! — проворчал его отец.

— Я сегодня видел Кат.

Его мать нахмурилась:

— Её зовут Катрин, и очень жаль, что ты не используешь такое красивое имя, — упрекнула она его. Хэлэн всегда нравилась Катрин Сэйер.

— Она предпочитает «Кэйт», — сказал Даниэл.

— А ты вместо этого называешь её «Кат»? — сделала наблюдение Хэлэн.

Даниэл не видел, как с этого места продолжить разговор дальше, поэтому сразу выложил новости:

— Я пригласил её на Танцы Урожая.

Казалось, кустистые брови Алана Тэнника поднялись на несколько дюймов над его глазами, и он бросил взгляд на свою жену, гадая, не ослышался ли он. Хэлэн похлопала его по руке, чтобы уверить его в обратном.

— Это чудесные новости, Даниэл! — сказала она сыну.

— Я и не думал, что у тебя хотелка отросла, парень! — захохотал его отец. — Что ж, наверное, я ошибался!

Даниэл покраснел, а его мать накинулась на Алана:

— Серьёзно? Ты не мог хоть пять минут подождать, прежде чем сказать что-нибудь грубое?

Отец Даниэла широко улыбнулся:

— Если он ухаживает за девушкой, значит уже достаточно взрослый, чтобы слушать грубые шутки.

Хэлэн покачала головой, но Даниэл чувствовал скрытое веселье матери. Они ещё немного поговорили, а после ужина она удивила его, снова сняв цистру, и протянув инструмент его отцу.

— А это зачем? — спросил Алан.

— Нашему сыну нужно научиться танцевать, если он не хочет опозориться, — объяснила она. — Я не могу одновременно танцевать и играть.

— Ты же знаешь, что я не могу играть и вполовину так же хорошо, как ты, — возразил её муж.

— Ты бы предпочёл учить его танцевать? — спросила она, подняв бровь.

Отец Даниэла взял инструмент без дальнейших жалоб.

— Только простую мелодию, что-нибудь вроде «Гордости Скитальца», наверное. Нам просто нужен умеренный темп, — сказала она ему.

— С этим я справлюсь, — ответил её муж.

— Иди сюда, Даниэл, — приказала его мать.

Он нехотя послушался, смутившись ещё до того, как они начали. Хэлэн притянула его ближе, и показала, как располагать руки: одну — высоко, взяв её за руку, а вторую — низко, положив ей на талию. Он краснел ещё больше каждый раз, когда отец давал ему дополнительные советы.

— Левая рука — твоя главная рука, сын, — окликнул Тэнник-старший. — Если уверен в танце, то этой рукой води её по комнате. Чем увереннее ты себя чувствуешь, тем больше будешь им нравиться. Когда почувствуешь себя совсем уверенным, перемести руку ниже на пояснице.

— А это что ещё должно означать… дорогой, — с некоторым ударением сказала его жена.

— Я тебе с радостью покажу, — сказал отец Даниэла. Отложив инструмент, он занял место своего сына, поместив руки в те позиции, которые она ему показывала.

Они начали танцевать, плавно двигаясь под воображаемую песню, и Алан держал свою левую руку благопристойно, где она изначально и была. Однако постепенно он начал напевать себе под нос, чтобы передать ощущение темпа, и по мере этого потянулся рукой дальше, поместив ладонь прямо посередине её спины. Слегка потянув, он притянул её чуть-чуть ближе, и начал более целеустремлённо двигаться по комнате. Щёки Хэлэн слегка зарумянились, когда он посмотрел ей в глаза.

— Возможно, твой отец в чём-то прав, — сказала она сыну, отвечая своему мужу дерзким взглядом.

— Конечно же прав, — ответил он, осклабившись. Он покосился на Даниэла: — Как ещё я, по-твоему, поймал твою мать?

Даниэл наблюдал за родителями с неприкрытым восхищением, гадая, сможет ли он в самом деле воспроизвести их грациозную лёгкость в танцевальном кругу.

— Когда на самом деле осмелеешь, — добавил его отец, — можешь опустить левую ладонь ещё ниже, — сказал он, после чего демонстративно и весьма фамильярно потискал Хэлэн.

— Это чему ты собрался его научить? — воскликнула она, отстранившись, и одарив его полным деланного возмущения взглядом.

— Ты же хочешь, чтобы у тебя когда-нибудь появились внуки, верно? — с совершенно серьёзным лицом ответил её муж.

Его ответ вызвал у них обоих взрыв смеха, а Даниэл зарылся лицом в свои ладони. После этого им обоим пришлось долго его уговаривать, чтобы он снова принялся за уроки танцев.

— От стыда нельзя помереть, Даниэл, — посоветовала его мать, — но если ты не будешь практиковаться, то можешь оттоптать ей ноги, и тогда я гарантирую, что больше потанцевать с ней тебе не удастся.

Даниэл не был так уж уверен насчёт стыда, но насчёт практики он ей поверил.

* * *

Несколько дней спустя отец дал ему отдохнуть от выпаса овец, и послал с поручением забрать сушёных бобов в доме у Сэта. Судя по всему, им повезло заключить отличную сделку, торгуя последнюю неделю или две, и отец Сэта, Оуэн, выторговал гораздо больше, чем им могло понадобиться. Он согласился обменять Алану Тэннику значительную часть бобов на лишние руки во время следующей стрижки овец.

Даниэл был не против. Всё лучше, чем ещё один монотонный день в холмах. Он запряг в принадлежавшую семье повозку их единственного быка, и через несколько часов добрался до дома Сэта. Пешком было бы в два раза быстрее, но повозка пригодится, когда понадобится перевозить несколько пятидесятифунтовых мешков с бобами.

После прибытия Даниэл и Сэт не стали терять попусту время, и загрузили повозку… чтобы в оставшееся время они могли поболтать.

— Ты слышал о всаднике? — спросил Сэт, как только они закончили.

— Всадник?

— Ну, знаешь, один из лесных богов, — пояснил Сэт.

— Нет.

— Мой папа слышал об этом от Мистера Брауна, когда ходил в город на прошлой неделе, — объяснил Сэт, указывая на только что погруженные ими бобы.

Даниэл нахмурился:

— Это был на самом деле один из лесных богов, или просто один из их надзирателей?

— А есть разница? И то и другое — дело плохое, — сказал Сэт.

Даниэл быстро огляделся:

— Твоя мама устроит тебе головомойку, если услышит от тебя такие слова!

— А мне плевать. Люди — ленивы, если считают, что богам есть какое-то дело до того, что мы о них думаем, — непокорно ответил друг Даниэла.

— Тебе станет не наплевать, если один из них тебя заберёт, — беспокойно сказал Даниэл. Хотя при его жизни этого не случалось, старики рассказывали, что раз или два за каждое поколение лесные боги приходили, чтобы забрать несчастного молодого человека или девушку, обычно — из-за их грешных мыслей.

— Если за мной придут, то отнюдь не из-за того, что я думаю, поверь мне. Я каждое утро думаю целую кучу плохих мыслей перед завтраком, а за мной так и не пришли, — уверил его Сэт.

— Каких мыслей?

— Большинство из них касается купающейся Кат, — лукаво сказал его друг.

Даниэл подавил поток различных эмоций — гнев, ревность, и толику вины, поскольку этой осенью на танцы с Кэйт пойдёт он. Даниэл отбросил эти мысли в сторону:

— Вернёмся к всаднику…

— Да, — сказал Сэт, кивая. — Мистер Браун сказал, что видел одного из них пересекающим реку в конце долины, где начинаются глубокие леса.

Жители Колна говорили «глубокие леса», когда имели ввиду истинный лес. Невысокие холмы, в которых они жили, были населены в основном потому, что более крупные деревья «глубоких лесов» здесь не росли. Поговаривали, что рядом когда-то были широкие равнины, но со временем глубокие леса разрослись, покрыв большинство более мягких частей мира с умеренным климатом. Само собой разумеется, никто в глубокие леса не ходил — а если и ходили, то не возвращались, как и было с отцом Кэйт.

— А он смог сказать, был ли это один из богов? — снова спросил Даниэл.

— Издалека он убедиться не мог, но волосы серебряными ему не показались, — сказал Сэт, явно не желая снижать важность своей информации признанием того, что это был лишь один из надзирателей.

Лесные боги обладали серебряными волосами, и больше о них в общем-то никто ничего не знал. Поговаривали, что у них голубые глаза и тонкие, остроконечные уши, но Даниэл никогда не слышал, чтобы кто-то подобрался достаточно близко, чтобы потом честно заявлять о том, что это так и есть. Также ходили легенды о других лесных богах, имевших другие цвета, вроде чёрной кожи или красных глаз, но никто из живших в холмах рядом с Колном или Дэ́рхамом никогда их не видел.

Надзиратели считались людьми, поскольку обладали различной обыкновенной расцветкой волос и чертами лиц. Они также могли говорить на обычном языке, чего с лесными богами никогда не бывало. Однако они всё же были опасны. Когда один из них появлялся в городе, это обычно предшествовало исчезновению молодого человека или девушки из числа жителей.

Никто точно не знал, какое отношение надзиратели имели к лесным богам, хотя большинство полагало их какого-то рода слугами. Кое-кто считал, что они происходили от детей, которых надзиратели забирали в течение всех этих лет, но то были лишь догадки.

— Думаешь, они собираются кого-то забрать? — задумался Даниэл.

— Кто знает? — ответил Сэт. — Может и нет, на нашем веку такого не случалось.

Даниэл надеялся, что его друг был прав.

Глава 4

Неделю спустя мать Даниэла послала его с поручением в дом Сэйеров. Она хотела, чтобы он узнал, есть ли у матери Кэйт сколько-нибудь жёлтой пряжи на продажу — по крайней мере, такую причину она назвала.

— Я с радостью сбегаю, Мам, — сказал ей Даниэл.

— Не беги, милый мой. Не спеши, твой отец сегодня сможет сам последить за стадом, — сказала она ему.

Алан насторожился в ответ на это объявление:

— Их дом менее чем в часе ходьбы отсюда. Если он не будет зря терять времени, то сможет вернуться достаточно быстро, чтобы взять овец на себя, — произнёс он слегка раздосадованным голосом.

Хэлэн выразительно посмотрела на него, будто пытаясь без слов передать ему какую-то важную информацию.

— Позволь ему не спешить, Дорогой. Нам нужно поддерживать хорошие отношения с соседями.

Тут до него наконец дошло, и он кивнул, но не смог удержаться от шутки:

— О! Конечно, ты права, хотя я не могу не вспомнить, что в прошлый раз, когда ты подняла этот вопрос, ты сказала, что мне не поздоровится, если ты меня поймаешь во время прогулки для утешения Вдовы Сэйер.

Хэлэн зыркнула на него, а Даниэл засмеялся.

Когда он пошёл к двери, отец остановил его:

— Возьми с собой цистру, Даниэл.

— Для покупки пряжи?

— Музыка всем нравится, Даниэл, и ты хорошо играешь, — подмигнул сыну Алан. — Однажды ты меня поблагодаришь.

* * *

Брэнда Сэйер открыла дверь своего дома, и пригласила его внутрь. Зелёные глаза и густые тёмно-рыжие волосы мгновенно напомнили Даниэлу о Кэйт, и, следуя за ней, он не мог не подумать об одном из старых советов своего отца: «Если хочешь узнать, как будет выглядеть женщина, посмотри на её мать».

Судя по Брэнде Сэйер, впереди Кэйт ждало чудесное будущее. Бёдра её матери были полными, но здоровыми, как и её грудь, намекая на то, что однажды у её дочери будет великолепная фигура. Она оглянулась на него через плечо:

— Кэйт должна очень скоро вернуться. Хочешь чаю?

Даниэл быстро поднял взгляд с того места, на которое он смотрел, и смущённо встретился с её собственным взглядом:

— Вообще-то Мама послала меня узнать, есть ли у вас сколько-нибудь жёлтой пряжи.

— О, — с чуть-чуть весёлой улыбкой ответила Брэнда. — А я-то думала, что раз ты принёс с собой мандолину, то сможешь немного поиграть нам.

— Ну, конечно… — ответил он. Даниэл не стал себя утруждать, поправляя её насчёт названия инструмента. Цистра и мандолина были достаточно похожи, так что это едва ли имело значение.

— Воздух снаружи более прохладный, если хочешь посидеть на скамейке, — предложила она. — Я уже приготовила чаю. Сейчас вернусь.

Он послушался её совета, и вышел обратно на крыльцо. Цистру он поставил рядом, а затем уселся на длинной дубовой скамье, которую годы назад построил отец Кэйт — ещё до того, как исчез в глубоком лесу.

Чуть погодя Брэнда вышла, и села рядом. От её волос шёл приятный запах вереска и лаванды.

— Боюсь, что чай прохладный, — сказала она ему. — Я вообще-то предпочитаю его именно таким в столь жаркую погоду. Ты же не против, а?

— Нет, мэм, — уважительно ответил он.

— Ты нынче ужасно вытянулся, — продолжила она, протягивая руку, чтобы взъерошить ему волосы. — Ты даже выше меня, когда сидишь.

Даниэлу до пятнадцати оставался лишь месяц, и он значительно вырос за последний год. Плечи его стали шире, и, в отличие от некоторых из его долговязых сверстников, мышцы у него наросли пропорционально телосложению. Даниэл обнаружил, что под оценивающим взглядом Брэнды ему слегка не по себе.

— Мама говорит, что когда вырасту до конца, то смогу стать даже больше Папы, — сказал он ей.

— Мама! — в явном смятении сказала Кэйт. Она как раз появилась из-за угла дома, неся свежесорванную зелень из их огорода. Её руки были покрыты чернозёмом, а волосы были стянуты в строгую косу. Она покраснела от солнца, и её кожу покрывал лёгкий глянец пота.

Даниэлу показалось, что она прямо-таки светится. Он встал, чтобы поприветствовать её:

— Привет, Кат.

Брэнда заговорила прежде, чем её дочь смогла ответить:

— А, вот ты где.

— Почему ты мне не сказала!? Я же совсем растрёпана, — сказала Кэйт.

— Ну, я как раз собиралась дать тебе знать… — немного беспомощно сказала её мать. Тон её слов казался скорее весёлым, чем извиняющимся.

— Я сейчас вернусь, Даниэл, — сказала Кэйт, метнув в свою мать испепеляющий взгляд. Она положила зелень на край крыльца, и пошла обратно, чтобы воспользоваться тазом для умывания, который они держали рядом с задним входом в свой дом.

— Она тебе не показалась немного взволнованной? — с широкой улыбкой спросила мать Кэйт.

Даниэл покраснел:

— Н-не вижу, с чего бы.

Она одарила его косым взглядом, который на миг показался почти хищным:

— О, я весьма уверена, с чего.

Чуть погодя Кэйт появилась снова. Теперь её руки были чистыми, а лицо — только что умытым. Она, возможно, также причесала свои волосы — те казались необычно гладкими, несмотря на то, что больше не были стянуты в косу.

— Привет, Даниэл, — сказала она, начиная сначала.

— Привет, Кэйт, — ответил он, прежде чем зайти в тупик. Его разум силился найти ещё какие-нибудь слова.

— Миссис Тэнник послала его за пряжей, но я думаю, что мы сможем уговорить его задержаться, и поиграть для нас, — сказала мать Кэйт, знающе покосившись на дочь.

Кэйт улыбнулась, и солнце показалось, омыв Даниэла тёплым светом:

— Звучит чудесно, Мама, — ответила она с некоторым акцентом на последнем слове. — Быть может, мне следует побыть с Даниэлом, пока ты поищешь среди своих вещей?

Брэнда встала, и пошла обратно в дом:

— Я скоро вернусь.

— Не спеши, — предложила Кэйт. — Я знаю, тебе там много вещей придётся перебрать. Уверена, Даниэл поймёт, если ты задержишься.

Брэнда засмеялась, закрывая дверь. Даниэл услышал, как она произнесла что-то, прозвучавшее вроде «удачи», когда захлопывала её, но не был уверен, кому предназначались эти слова.

— Как дела? — спросил Даниэл, когда его мозг вышел из спячки.

— Спасибо, хорошо, — ответила она, остановившись перед крыльцом. Тут она помедлила, не будучи уверенной, где ей сесть. Сейчас она стояла, а ей хотелось быть поближе к нему, но не слишком близко. Сев посередине, она обеспечит себе близость, но это может также показаться слишком агрессивным.

Даниэл неправильно понял её колебания, и, поддавшись внезапному порыву, вытащил свой носовой платок, и протёр для неё один из концов дубовой скамьи. Дерево определённо не было пыльным, и мать Кэйт сидела там лишь за минуту до этого, но он не смог придумать ничего другого.

Однако это решило вопрос о том, где сесть. Кэйт опустилась на то место, которое он без нужды протёр, а Даниэл сел на противоположном конце. Их разделяло лишь три фута, но ощущение было такое, будто между ними — океан. Ему казалось, что он целую вечность глядел на свои руки, прежде чем наконец извинился:

— Прости.

— За что?

Он поднял взгляд, и снова оказался почти пронзённым взглядом этих зелёных глаз. Отведя взгляд, он спасся прежде, чем его бесполезный язык снова заело:

— Я просто не очень хорошо умею вести разговоры, — признался он.

Кэйт засмеялась, расслабившись, когда осознала, что он нервничал не меньше её самой:

— Раньше у нас никогда не было проблем с разговорами.

— Ага, — согласился он, — но это было до того… прежде чем ты… то есть…

— До того, как ты пригласил меня на танцы? — подала мысль она.

— Да, — с некоторым облегчением сказал он.

— Это на самом деле не такое уж большое дело, — сказала она, надеясь успокоить его. — Многие люди ходят на танцы, это не обязательно что-то значит.

Эта мысль стала для него чем-то вроде передышки, но также заставила его почувствовать некоторую досаду:

— Это так, — признал он.

— А как у тебя дела?

Это помогло:

— Вчера видел Сэта, — сказал он ей. — Папа послал меня к нему с повозкой.

— Он упоминал о том, что приглашал меня на танцы? — с любопытством спросила она.

— Нет, — сказал Даниэл. — Я из-за этого чувствовал себя слегка виноватым, но тоже не упомянул о том, что ты пойдёшь со мной.

Она нахмурилась:

— Думаешь, это оскорбит его чувства?

Даниэл неуверенно пожал плечами.

— Если бы всё было наоборот, то твои чувства это оскорбило бы? — задумалась она вслух.

— Да, было бы весьма больно, — признался он.

— Интересно, почему? — задумчиво сказала она.

Даниэл густо покраснел, когда осознал, что только что выдал свои чувства.

— Сэт сказал, что До́лтон Браун видел на прошлой неделе одного из надзирателей, — выдал он единственное, что пришло ему в голову, дабы скрыть своё смущение.

Кэйт побледнела лицом. От упоминания надзирателей или лесных богов было рукой подать до воспоминаний об исчезновении её отца. Даниэл мгновенно осознал свою ошибку:

— Чёрт, прости. Я не подумал, — поспешно сказал он.

Она покачала головой:

— Не надо, всё хорошо. Жизнь идёт своим чередом, уже не один год прошёл.

— Слухи об этом уже, наверное, ходят по всему городу. Готов поспорить, все беспокоятся, — высказал своё мнение Даниэл.

— Предполагается, что они забирают лишь грешников, — сказала Кэйт, — так что тебе не следует ничего бояться.

— Я в этом не очень уверен…

Она осклабилась:

— Ты ведь не скрываешь грешные мысли, а?

Даниэл уже начал привыкать к жизни в почти непрекращающемся состоянии смущения, и поэтому сумел выдавить простой ответ:

— Ты — последняя, кому я мог бы о них рассказать.

Теперь щёки загорелись уже у Кэйт. После этого они оба замолчали, и он с облегчением вспомнил о цистре:

— Музыку?

— Это было бы здорово.

Теперь ему стало гораздо комфортнее, когда было чем занять руки. Вынув цистру из её футляра, он несколько раз пробежал пальцами по струнам, проверяя, что она всё ещё была настроена.

— Что бы ты хотела услышать?

Она ненадолго задумалась:

— Ты знаешь «Причитание Даны»?

— Сыграть смогу, — отозвался он, — но не уверен, что смогу спеть как надо.

— Ничего — мне просто нравится сама музыка.

Он кивнул, и начал играть, держа одну руку на грифе своего инструмента, пока другая перебирала струны. Мелодию он держал уверенно, но слова заставляли его нервничать. Песня была грустной, рассказывая историю влюблённых, которых сперва разделила война, а потом — смерть. Она была длинной, и хотя музыка не была особо сложной, он не был уверен, что его голос сможет достать до всех нот.

Он пел тихо, надеясь на то, что когда достигнет того места, куда не сможет подняться его голос, это будет не слишком очевидно. По ходу рассказа он стал больше сосредотачиваться на музыке, и его стеснительность начала отступать. Он едва осознал тот факт, что Кэйт уже сидела гораздо ближе к нему.

Когда голос начал подводить его, не в силах достичь высокой октавы, появился её голос, взмыв выше, и вплетясь в песню. Удивлённый, он оставил попытки петь, и полностью посвятил себя своему инструменту. Несмотря на то, что знал её большую часть своей жизни, Даниэл никогда не осознавал, что у Кэйт был такой красивый голос. Он слышал, как она пела детские песенки и стишки, но это сильно отличалась от того, что она делала сейчас.

Когда песня закончилась, он обнаружил, что пялится на неё, сидящую лишь в считанных дюймах от него.

— Я и не знал, что ты можешь петь, — подивился он.

Она будто сияла жизненной силой, и когда она ответила, Даниэл осознал, что её лицо было едва в футе от его собственного. Она возбуждённо подалась к нему, отвечая:

— Ты, наверное, много чего обо мне не знаешь.

Его глаза будто запоминали её лицо, изучая её черты — изгиб её носа, красный локон, заползший на её левую щёку… румяную розовость её губ. Не осознавая своего решения, он подался вперёд, и быстро поцеловал её — и её глаза широко распахнулись, ошарашив его своим изумрудным блеском.

Он мгновенно отстранился:

— О, боги! Прости, Кат! Я не знаю, что я…

Катрин Сэйер протянула руку, крепко схватила его за густые, чёрные волосы, и притянула его голову обратно к своей.

Время будто застыло, и когда Даниэл снова стал осознавать его течение, оно было лишь побочным эффектом от ритмичного гула у него в ушах. Сердце билось так сильно в его груди, что заглушало все остальные звуки. Внезапная вспышка света окружила его разум, осветив окружающий мир никогда прежде не испытываемым Даниэлом образом. На миг он смог ощутить всё. Он видел ветви деревьев, качавшиеся на ветру позади него, он ощущал белок, скакавших по их верхушкам, он даже видел кролика, который тихо крался в огород позади, чтобы погрызть их драгоценные овощи. Он также ощутил Брэнду Сэйер, стоявшую у окна и наблюдавшую за ними с явным интересом, и это заставило его выйти из транса.

Снова отстранившись, он ощутил, как мир схлопнулся вокруг него, вернувшись в своё нормальное состояние. Кэйт с любопытством наблюдала за ним, и вроде бы тяжело дышала, как если бы они только что бегали.

И, если уж на то пошло, он дышал так же.

«Я люблю тебя!». Эти слова едва не сорвались с его губ, но он спохватился прежде, чем они смогли вырваться.

— Я… мне кажется, что твоя мать наблюдает за нами, — сказал он вместо этого. «Идиот, она бы подумала, что ты спятил, скажи ты что-нибудь такое вот так сразу».

На лице Кэйт мелькнула вспышка досады, но не удержалась на фоне всё ещё исходившего от неё юного возбуждения. Она засмеялась:

— Надо было догадаться, что она будет за нами подглядывать.

Земля будто сместилась под Даниэлом, и у него сжало желудок. Мир мигнул тем же странным ощущением, способностью видеть то, чего его глаза никак не могли видеть. Волна тошноты поднялась у него из живота, грозя заставить его потерять свой завтрак.

— Мне лучше уйти, — поспешно сказал он Кэйт.

Она нахмурилась:

— Тебе ещё не обязательно уходить. Я не думаю, что Мама будет злиться, она просто любопытная, — сказала она, протянув руку, чтобы положить ладонь ему на плечо.

Когда Даниэл встал, земля снова покатилась, заставив мир покачнуться.

— Я забыл кое-что. Мне нужно домой, — выдавил он, отстраняясь, и начал спускаться по ступеням крыльца.

— Но ты же можешь подождать ещё несколько минут?

Он уже трусил прочь:

— Прости. Я вернусь сразу же, как только смогу.

Она в смятении посмотрела ему вслед. Оглянувшись, она осознала, что цистра всё ещё лежала на скамье, где он её и оставил, а пустой футляр лежал на полу рядом с ней. Кэйт обернулась:

— Ты забыл свой инструмент! — крикнула она, но Даниэл уже скрылся из виду.

Чуть погодя её мать вышла на крыльцо:

— Где Даниэл? — спросила она.

— Ушёл, только что, — озадаченным голосом сказала её дочь.

— Он забыл пряжу для своей матери, — сказала Брэнда.

— И цистру, — печально заметила Кэйт.

Брэнда Сэйер успокаивающе похлопала дочку по спине:

— Не волнуйся, дорогая. Это просто значит, что у него будет хороший повод вернуться поскорее.

Глава 5

Даниэл протянул почти сотню ярдов, прежде чем его вырвало в кусты в стороне от тропинки. Мир вокруг него будто кружился, и время от времени у него случались вспышки сверхвосприятия.

«Что со мной не так?»

Он болел в прошлом, но никогда не чувствовал ничего подобного. Стоя на коленях в подлеске, он блевал, пока его желудок не опустел совершенно. Когда тот наконец расслабился, Даниэл отполз на несколько футов, прежде чем перевернуться, растянувшись на траве. Теперь всё стало казаться нормальным. Его сердце больше не колотилось, а вспышки — или галлюцинации, или чем они там были — вроде бы прекратились.

Даниэл подождал ещё пять или десять минут, прежде чем снова встать на ноги. Он подумал было вернуться за своей цистрой, но беспокоился, что ему придётся объяснять своё странное поведение. Признание того, что первой его реакцией на поцелуй с Кэйт была рвота… он не видел, как это можно было растолковать с положительной стороны.

Воспоминание о поцелуе заставило его сердцебиение снова участиться, но на этот раз то было просто от радости. Он даже в самых смелых своих мечтах не представлял, что результатом его визита к Сэйерам станет что-то подобное. «Она поцеловала меня в ответ!»

Воспоминание о её губах отозвалось в нём дрожью, и ему пришлось заставить свои мысли потечь более заурядным руслом.

Когда он добрался до дома, мать не теряя времени устроила ему допрос:

— Ты как-то жутко рано вернулся.

— Ты послала меня только за пряжей, — сказал он в свою защиту.

— И где пряжа? — спросила она.

— Э-э…

— Ты и цистру оставил, так ведь? — заметила она. — Ты что, настолько спешил вернуться к своей работе?

— Мне кажется, я приболел, — сказал он ей. — Меня затошнило вскоре после того, как я туда добрался. Поэтому я и вернулся так внезапно.

— Тебя вырвало?

Даниэл кивнул.

Хэлэн положила ладонь ему на лоб:

— Жара у тебя вроде нет. Она заставляет тебя настолько сильно нервничать?

— Нет! Мам, я Кэйт с детства знаю, — возразил Даниэл, чуть приврав.

— Тогда иди полежи, — сказала она ему.

— Я уже чувствую себя лучше, — неуверенно сказал он. — Я обещал Папе, что уберусь в сарае, когда вернусь домой.

— Ложись, — приказала она. — С этим ещё успеется.

* * *

Два дня спустя Даниэл всё ещё был в постели. У него начался жар вскоре после того, как он послушался совета матери. Теперь жар пошёл на убыль, но Даниэл ощущал себя измочаленным и уставшим. Единственной светлой стороной всего этого было то, что мать всегда готовила куриный суп, когда он болел.

«Жаль, однако, что мне приходится болеть, чтобы его получить. Он наверняка был бы ещё вкуснее, будь я здоровым», — подумал он.

Голоса в другой комнате предупредили его о присутствии в доме кого-то ещё. Несколько секунд спустя его мать сунула голову в комнату, одарив его знающей улыбкой:

— У тебя посетитель, Даниэл.

Она исчезла прежде, чем он смог спросить, кто это был, но вскоре после этого дверь снова открылась, и вошла Кэйт, неся поднос с очередной порцией супа его матери.

— Я пришла принести твою цистру, — объявила она, — но твоя мать сказала, что тебе нездоровится.

Даниэл предпочёл бы, чтобы она не видела его в таком состоянии. Он вполне мог вообразить, как должен был выглядеть со стороны.

— Внезапно накатило, — сказал он, тщетно пытаясь причесать волосы пятернёй.

— Ты не виноват, — заверила она его. — Слышал новости?

Он покачал головой.

— В день твоего визита… после обеда в Колне появился надзиратель, — шёпотом сказал она, будто одна только эта тема могла призвать к ним надзирателя.

— Появился?

— Ну, он проехал по деревне. Говорят, что он время от времени останавливался, и просто глазел вокруг, будто что-то искал, — пояснила она.

— Кого-то, — сделал наблюдение Даниэл. — Они всегда ищут «кого-то».

— Однако он никого не забрал, — добавила она. — Согласно Элис Хэйс, он оставался там почти час, перемещаясь по улицам туда-сюда, но потом просто уехал.

— Как он выглядел? — спросил Даниэл. Уже не один год в Колне не бывало надзирателей, и многие из более молодых людей никогда их не видели.

Кэйт протянула ему суп и ложку, рассказывая об интересующей её теме:

— Меня там, конечно, не было, но Элис сказала Маме, что у него были карие волосы и глаза. Он был одет в толстую кожу, что-то вроде охотничьей одежды, но с иным покроем.

Она пустилась в описание странных узоров, вырезанных на коже, и явное мастерство, с которым та была сшита:

— Она говорит, швы было сложно заметить, а ещё у него меч был коричневым.

— Коричневым?

— Муж Элис, Том, на самом деле подошёл поговорить со всадником, но когда он приблизился, тот обнажил свой меч. Тут-то он и увидел, — объяснила Кэйт. — Она говорит, что меч даже не выглядел металлическим — если уж на то пошло, он казался сделанным из тёмно-коричневого дерева, отполированного и отшлифованного до похожей на клинок формы.

— Странное дело, — прокомментировал Даниэл. — Мистера Хэйса не ранили?

— Нет, он сразу же отступил, и надзиратель убрал меч. Надзиратель так и не сказал ни слова, — закончила она.

Даниэл вяло подумал, не его ли искал надзиратель. В конце концов, он был молод, как и большинство людей, которых забирали надзиратели. Он также определённо думал кое-какие грешные мысли тем утром. Его щёки покрылись румянцем, когда он вспомнил их поцелуй. Тут он отвёл взгляд, беспокоясь, что она каким-то образом сможет прочитать его мысли, если он снова посмотрит в эти зелёные глаза.

Они ещё немного поговорили, прежде чем она наконец встала, чтобы уйти:

— Мне лучше вернуться домой.

Ему было грустно, что она уходит, но он не мог найти правильных слов, чтобы выразить свои чувства:

— Ладно, — это было лучшее, что он смог сказать.

Она остановилась:

— В тот день, когда ты ушёл…

— Дело было не в тебе, — сразу же ответил он. — То есть, не в этом. Я просто не хотел, чтобы ты видела, как мне стало плохо.

Кэйт внезапно выдохнула, будто всё это время задерживала дыхание:

— Отрадно слышать. Значит, это не было… плохо?

— Нет! — выпалил он немного резковато. — Это было чудесно! — добавил он, снова покраснев лицом.

— Спасибо, — спокойно сказала она, и, наклонившись, быстро поцеловала его в лоб, прежде чем уйти.

После её ухода он ещё долго смотрел на дверь, с улыбкой погрузившись в свои мысли.

Глава 6

Даниэл смог вернуться к своей нормальной работе на следующий день, и всего лишь через два дня после этого его мать предложила ему ещё раз сходить к Сэйерам. Он начал подозревать, что у неё был какой-то скрытый мотив. Она не делала тайны из того, что Катрин она в целом одобряет.

— Мам, я знаю, что ты тут пытаешься устроить, — сказал он ей.

— Мне всё ещё нужна пряжа, Даниэл, не пытайся винить меня за то, что ты тогда отвлёкся, — парировала она.

Он поднял бровь, и дерзко уставился на неё в ответ:

— Уверен, что это — настоящая причина.

— А ты что, не хочешь идти? — внезапно спросила она. — Уверена, что твой отец будет не против, если ты сегодня будешь поблизости. Ты вчера так хорошо убрался в сарае.

Он мгновенно сдался. «Лучше не жаловаться, если удача сама идёт в руки», — подумал он.

* * *

Тропа вверх от реки к дому Кэйт шла слегка в гору. Земля была каменистой, и по обе стороны от тропы была покрыта густым, кустистым подлеском, и маленькими деревьями, соперничавшими с группами кустов.

Даниэл был так погружён в свои мысли, раздумывая, что бы ему сказать Кэйт, когда он снова её увидит, что едва не пропустил звук шагов и отодвигающихся ветвей позади себя. Внезапно остановившись, он оглянулся, и увидел уставившегося на него человека, сидевшего на высокой лошади.

Даниэл замер.

Человек был ему совсем не знаком, и странная одежда выдавала в нём надзирателя, хотя Даниэл никогда их прежде не видел. Он вступил в борьбу со своими инстинктами — страх подталкивал его к бегству. В густом подлеске бегун должен был иметь преимущество над всадником, но что-то сказало Даниэлу, что это было бы плохой идеей.

— Не двигайся, — сказал незнакомец, подъезжая ближе.

Он говорил! Ужас Даниэла лишь увеличился с приближением человека, а когда тот дошёл до того, что спешился, Даниэл понял, что ему конец.

Надзиратель пристально уставился на него, будто его глаза могли видеть насквозь, заглядывая Даниэлу в душу, а затем медленно обошёл его. Минуту спустя он вздохнул:

— Что ж, наверное, это был не ты.

Даниэл выдохнул с тихим облечением. Сердце будто готово было выскочить у него из груди, а ноги ослабели от неиспользованного адреналина.

— Там есть ещё фермы? — спросил надзиратель, указывая на запад, в сторону дома Даниэла.

— Да, сэр, — сразу же ответил Даниэл, хотя внезапно устыдился. «Что если он ищет Маму, или Папу, или Сэта?». Семья Сэта тоже жила в той стороне.

Надзиратель снова взобрался в седло, и повернул назад, направив лошадь в указанном направлении. Не попрощавшись и не поблагодарив, он поехал прочь, оставив Даниэла пялиться ему вслед. Даниэл не сдвинулся с места, пока всадник не скрылся из виду, а затем бросился бежать.

Он думал было побежать домой, но это было в той стороне, куда ускакал всадник, а он не хотел снова встречаться с опасным чужаком. Вместо этого он побежал к дому Сэйеров, думая только об одном: «Кэйт!».

К их дверям он добрался тяжело дыша и задыхаясь. Брэнда Сэйер открыла после третьего стука.

— Ох, Даниэл! Какая приятная неожиданность, — сказала она, прежде чем увидела выражение его лица. — Что стряслось? Заходи.

Она провела его за руку внутрь, и захлопнула за ним дверь.

— Выглядишь так, будто призрака увидел, Даниэл.

Он кивнул, силясь найти слова.

— Надзиратель, — наконец сказал он, а затем рассказ стремительно полился из него. Последствия страха ясно слышались, пока он говорил, и ему очень хотелось усесться на пол, однако они продолжали стоять в коридоре.

Когда он закончил, она шагнула вперёд, и обняла его:

— Ты, наверное, перепугался. Не могу и вообразить, каково тебе было.

Сперва он чувствовал себя неудобно, не привыкнув к тому, чтобы его обнимал кто-то кроме родителей, но тепло и забота Брэнды обнадёживали его, и вскоре он расслабился, ответив взаимностью. Запах её волос успокаивал.

Прошла долгая минута, а она всё ещё продолжала его обнимать, и он начал гадать, когда же она его отпустит. Он поднял голову с её плеча, но она лишь сжала его сильнее:

— Ничего, Даниэл. Это просто объятия. Иногда людям нужно касаться других людей. Не стыдись. Ты только что пережил ужасный шок.

Что-то в её словах показалось ему ложью, но он не мог отрицать, что обнимать её ему нравилось. Его плечи расслабились, и он положил голову обратно ей на плечо. От неё исходило тепло, и, блуждая мыслями, он стал всё больше осознавать мягкость её тела. Она была примерно такого же роста, как и её дочь, а фигура у неё была гораздо более развитой.

«Дурак! Она же мать Кэйт! Не думай о ней такое».

Несмотря на его старания, его тело начало реагировать обычным для пятнадцатилетних юношей образом. Боясь, что она заметит, он попытался отстраниться от неё, но Брэнда лишь сильнее притянула его к себе. Ему почти стало казаться, будто она нарочно к нему прижимается.

«Она же заметит». Биение его сердца начало отдаваться у него в ушах, и он понял, что его жизни вот-вот настанет конец. «Она ни за что не позволит мне ухаживать за её дочкой, если почувствует, что…».

Он оттолкнул её, на этот раз посильнее:

— Простите, Миссис Сэйер. Мне правда нужно отнести домой эту пряжу. Папа сегодня ждёт меня назад, — сказал он. Последняя часть была ложью, но ему показалось, что нужно оправдание его желанию быстро сбежать.

Она кивнула, отпустив его:

— Ничего, Даниэл. Я сейчас схожу за твоей пряжей, — сказала Брэнда, шагнув прочь, и на секунду оглянулась: — Ты действительно вырос, — произнесла она, опуская взгляд вниз, а затем вышла.

«Она что, смотрела на… нет!». Это было невозможно. Он знал мать Кэйт почти так же долго, как её саму. Она была ему практически второй матерью.

— Даниэл, посмотри-ка сюда на секунду. Я не уверена, что из этого предпочтёт твоя мать, — послышался в коридоре голос Брэнды, доносившийся из её спальни.

Не раздумывая, он прошёл по коридору, и вошёл в её комнату. Она закрыла дверь у него за спиной.

Даниэл повернулся к ней, начав что-то подозревать:

— Где пряжа?

Она странно смотрела на него, будто была голодна:

— Обними меня ещё раз.

— Я не думаю, что это — хорошая мысль, — нервно ответил он.

— Я знаю, что ты, наверное, думаешь, — с умоляющим взглядом сказала она. — Но мне просто одиноко. Брайана нет уже столько лет, — произнесла она, подходя ещё ближе. — Ты так вырос. Просто обними меня ненадолго, позволь мне помечтать. От этого не будет вреда.

Печаль в её взгляде удивила его, и ему стало её немного жаль. Предыдущие объятия не были неприятными, они его просто смущали. Он позволил ей обнять себя, и сам слегка обнял её в ответ, надеясь, что сможет избежать той реакции, что была прежде.

Чем больше он пытался избежать этих мыслей, тем хуже становилось его состояние.

Он вздрогнул, когда ощутил, как она глубоко выдохнула ему в шею, от её дыхания по его спине побежали мурашки. Одна из её рук скользила вокруг его поясницы. Она каким-то образом запустила руку под нижний край его куртки, и её пальцы касались его кожи, скользя вдоль края его штанов. Он снова попытался отстраниться, но она крепче сжала руки.

— Не шевелись, Даниэл. Только минутку, а потом, если пожелаешь, я тебя отпущу.

Он стоял прикованный к месту. Она запустила руку туда, куда не следовало. Парализованный, он знал, что ему надо бежать, надо спасаться. Она встала перед ним на колени.

«Что она делает?!»

Минуты проходили, и стыд с похоть боролись внутри него, но он оставался совершенно неподвижным. Мир затуманился, и в Даниэле начало нарастать новое ощущение, пока он не почувствовал, будто мир вот-вот взорвётся. Что и произошло.

И пока его рациональный разум начал возвращаться, мир вспыхнул светом, и он снова пережил чувство сверхвосприятия, как будто он мог видеть вне стен дома Сэйеров. Земля показалась ему неустойчивой, и он обнаружил, что садится на кровать, пытаясь прочистить голову.

— Со мной что-то не так, — сказал он, надеясь, что она поймёт. — Я неважно себя чувствую, — добавил он. Ему надо было убираться отсюда, но мир продолжал качаться, и он ощущал головокружение.

Брэнда улыбнулась ему:

— Это совершенно естественно, — сказала она, и толкнул Даниэла, заставив откинуться на кровати.

— Нет, — возразил он. — Мне надо идти. Я не могу… это неправильно, — говорил он, но одновременно с этим он видел, как что-то изменилось. Его зрение стало другим. Вокруг Брэнды Сэйер и вокруг большинства предметов в комнате появилось лёгкое свечение, хотя вокруг неё оно было ярче, особенно — вокруг головы. Он также чувствовал форму предметов позади себя, даже за стенами.

— Не глупи. Тебе пятнадцать, ты ещё совсем не закончил, — сказала она, положив одну из его рук себе на грудь. — Пощупай здесь… — добавила она, и он увидел перемену в её ауре, когда она прижала его ладонь к своей груди.

— Но Кэйт…

— …не вернётся ещё несколько часов, — закончила она за него.

Глава 7

Более чем через час после того, как явился, Даниэл вышел из дома Сэйеров. Он чувствовал себя пустым, одиноким… и очень стыдился. Его разум просто перестал работать. Отказывался оглядываться на прошедший час, будто это могло стереть случившееся.

С тяжёлым сердцем он понял, что он теперь совершенно проклят.

— Даниэл?

Кэйт шла к дому, неся в руках тяжёлую корзину, уже успев сходить на рынок. Даниэл глядел, как она приближается, поражённый чёрным чувством, которому у него не было имени.

В обычных обстоятельствах он бы пошёл помочь ей, предложил бы взять её ношу, проводил бы до двери, что угодно — но сегодня он просто смотрел, как она идёт. Внутри он ощущал острую потерю — его мечты были уничтожены, разбиты, и отняты у него менее чем за час. Даже по мере того, как она приближалась, он чувствовал расстояние между ними, как если бы они стояли на противоположных концах огромной пропасти.

Кэйт видела, что с ним было что-то не так, поэтому поспешила вперёд, пока не оказалась на расстоянии вытянутой руки.

— Что не так? — спросила она.

Дверь на крыльце открылась, и из дома выглянула Брэнда Сэйер:

— Тебе следует поспешить домой, Даниэл. Этот надзиратель наверняка ещё где-то поблизости.

— Надзиратель? — сказала Кэйт.

Даниэл кивнул, не в силах говорить.

— Даниэл встретил надзирателя по дороге сюда, — объявила мать Кэйт. — Он пришёл нас предупредить.

Кэйт с тревогой посмотрела на него:

— Как хорошо, что ты в безопасности.

Даниэл кивнул, и начал идти прочь, не осмеливаясь посмотреть ей в глаза, но у Кэйт были иные мысли. Поставив корзину, Кэйт подбежала к нему, и быстро поцеловала его в щёку:

— Будь осторожнее по дороге домой! — посоветовала она.

— Буду, — пробормотал он, двигаясь прочь как можно быстрее. После нескольких широких шагов он бросился бежать. Летний ветер сдувал на бегу слёзы с его лица.

Окружающий мир всё ещё казался ему странным. Как и с Брэндой Сэйер, Даниэл мог видеть мягкое свечение энергии вокруг Кэйт. Даже убегая от неё, он мог видеть в ней лёгкую перемену, вероятно, указывавшую на её любопытство по отношению к его странному поведению.

Пока он бежал, мир будто открылся вокруг него, и он почувствовал, будто его разум расширяется, вбирая в себя огромное многообразие информации. Он чувствовал деревья и камни, и мягкое давление, создаваемое дувшим мимо них ветром. Внизу, между берегов реки двигалась вода, кружась и изгибаясь сложными, хаотичными узорами.

Вспышка вдалеке привлекла его внимание, как если бы яркий свет залил небо. Однако он быстро понял разницу. Это был не настоящий свет, а что-то другое, воображаемый свет, такой, какой он видел своим разумом, но не глазами. Кто-то приближался, кто-то искал его.

«Надзиратель».

Он знал, почему. Надзирателю было ясно видно его преступление. До этого надзиратель позволил ему пройти, что-то подозревая, как если бы он ощущал грядущий грех Даниэла. Теперь же ничто не могло защитить его от суда лесных богов. Надзиратель найдёт его, и больше его никто не увидит.

Сжав зубы, Даниэл побежал вбок, оставив тропу, и одновременно каким-то образом закрывая свой разум, отгораживаясь от своих неестественных видений. Виляя между жёсткими колючими кустами, и проходя через более мягкие, он скользил между маленькими рощами, огибая большие скалы и редкие валуны. Он с безрассудной скоростью бежал всё время вниз, к реке, не будучи уверенным, где он выйдет, пока наконец не обнаружил под собой ничего.

Пустой воздух не выдержал его, и он пролетел короткое расстояние до тёкшей внизу реки. Теперь он знал, где находится. Он зашёл дальше, чем думал — до того места, где на этом берегу реки была низкая скала. Холодная вода встряхнула его тело, и быстрое течение унесло его прочь.

Вместо того, чтобы сопротивляться ему, Даниэл повернулся, и поплыл по течению, изо всех сил стараясь избегать редких камней, выбивавшихся на поверхность из речного русла. Берега по обе стороны проносились с поразительной быстротой, пока он нёсся дальше. Двадцать минут спустя он начал гадать, насколько далеко он заплыл.

Тут река расширилась, замедляясь, и выходя одним берегом на мелкий песчаный пляж. Отталкиваясь ногами, Даниэл поплыл к этому берегу, тому самому, на котором ему нужно быть, чтобы добраться до дома, хотя он не мог быть уверен, как далеко ему придётся идти.

Когда он вышел из воды, его зубы яростно стучали, а крепкий ветер заставлял воду на его коже и одежде казаться ещё холоднее. Если бы не стояло позднее лето, его заплыв мог оказаться фатальным, но через короткий промежуток времени его одежда начала подсыхать, а тёплое солнце уняло озноб.

Пытаясь оставаться практичным, он начал следовать вдоль реки в обратном направлении. В конце концов это приведёт его к знакомым местам, и затем он сможет направиться к дому. Однако он не планировал возвращаться своей обычной тропой. Надзиратель будет где-то там, продолжая поиски.

На ходу он время от времени ощущал вспышки, когда его разум расслаблялся и начинал снова раскрываться. Даниэл крепко давил на него, заставляя своё восприятие оставаться строго нормальным. У него не было названия для того, что он делал, но он представлял себе это как дверь, открывавшуюся между его разумом и окружающим миром. Он яростно сосредотачивался, пытаясь держать эту дверь закрытой.

Глубоко внутри он подозревал, что будь она открыта, он снова смог бы увидеть надзирателя, как свет в дали. «Если я могу его видеть, то и он наверняка может видеть меня». Он продолжил стараться удержать дверь закрытой.

Через несколько часов он добрался до дома. Его одежда была изрезана и изорвана речными камнями, а сам он был совершенно измотан. В течение всего своего короткого путешествия он отказывался думать о том, что с ним случилось. Это было не взаправду, это не могло быть взаправду.

— Какого чёрта с тобой произошло, парень!? — сказал его отец, выходя при его приближении из-за дома.

— Я видел надзирателя, — сразу же выпалил он. Если что и отвлечёт внимание от его отсутствия, так это весть о появлении надзирателя.

— Что? Где? Ты в порядке? Что случилось с твоей одеждой? — обнял его отец, внезапно волнуясь за своего сына. Даниэл напрягся в ответ на этот жест, но сумел его перенести, пока отец его не отпустил.

— Он был на тропе, когда я шёл к дому Кэйт. Он остановился, и осмотрел меня, прежде чем пойти дальше. Двигался куда-то сюда.

— Ты их предупредил? Почему у тебя ушло так много времени на возвращение?

Даниэл поведал оставшуюся часть своей истории, опустив случившееся в дома Сэйеров, а также любое упоминание о своих странных видениях и чувственных восприятиях. Даже рассказывая, он время от времени мог видеть окружавшую отца ауру. Он стал трудиться вдвое упорнее, закрывая дверь в своём разуме, пока не перестал видеть даже это.

— Тебе повезло, что ты не поранился при падении, — сделал наблюдение Алан Тэнник. — Ты мог бы легко удариться о скалу и вышибить себе мозги.

— Знаю, Пап, — устало сказал Даниэл.

Алан взъерошил сыну волосы, и Даниэл едва заметно вздрогнул.

— Иди, умойся немного, а я расскажу твоей матери, где ты был. Встретимся внутри.

Хэлэн попридержала вопросы до окончания ужина, но задавала их бесконечное множество. Даниэл сумел избежать её объятий, хотя его мать несколько раз странно на него посмотрела. Семья Тэнников всегда была сплочённой, и они часто обнимались, когда здоровались или прощались друг с другом, даже между отцом и сыном.

Физическое истощение позволило Даниэлу легко сослаться на усталость, чтобы пораньше встать из-за стола, и забраться в его маленькую кровать. Однако после этого сон долго не шёл к нему. Он упрямо держался вне досягаемости, а в голове у Даниэла продолжали время от времени происходить вспышки случившегося.

Пока он лежал в кровати, тёмные эмоции преследовали его, депрессия и отчаяние, ибо он знал, что его будущее с Кэйт было полностью разрушено. Он потерял то, что было для него важнее всего, а его жизнь ещё толком и не началась. А ещё хуже было чувство вины, ибо хотя он случившегося и не желал, Даниэл знал, что какой-то его части это понравилось.

«Проклят, совершенно проклят».

Он гадал, не будет ли милосерднее, если надзиратель заберёт его.

* * *

Рассвет пришёл, игнорируя его мнение на этот счёт. Он заснул с крепко захлопнутой дверью в своём разуме, а теперь, когда очнулся, казалось, что эта дверь исчезла. Быть может, он вчера вообразил все те странные видения.

Однако как только эта мысль мелькнула у него в голове, дверь распахнулась, и на него снова навалился вал информации. Его мать готовила на кухне — он видел её так же ясно, как если бы стоял рядом с ней. Отец был снаружи, неуклюже шагая к сараю на холодном воздухе. Вне дома лежал огромный мир, и Даниэлу показалось, что вдалеке он увидел свет…

Он снова закрыл дверь чистым усилием воли. Свет мог быть лишь надзирателем, и тот наверняка искал его. Надзиратель хотел исключить порочного человека из числа добропорядочных.

Даниэл вспомнил события предыдущего дня, и его разум отпрянул, просто отрицая случившееся. Его поймали, загнали в угол, и использовали, но он, несмотря на свои намерения, также получил от этого удовольствие. Даниэла снедало отвращение к его собственной моральной нечистоплотности. Его старое представление о себе исчезло, сломанное подобно жалкой иллюзии, каковой и являлось. Раньше он полагал себя хорошим человеком, не идеальным, но, по крайней мере, добрым, с честными намерениями и любящим сердцем, которое можно было бы предложить кому-то… предложить Кэйт. Теперь же он знал правду, он не слишком упорно удерживал Брэнду Сэйер от желаемого. Он оказал лишь формальное сопротивление, а затем дал ей именно то, что она хотела… что он хотел.

«Три раза?! Да я не лучше животного».

Отодвинув ненависть к самому себе в сторону, он встал, и присоединился к родителем за завтраком. Ему нужно было работать, и работа не станет ждать, пока он будет лежать и стенать весь день.

Если родители и заметили его особо мерзкое настроение, то ничего не сказали. День прошёл с шокирующей нормальностью, и последующие дни были примерно такими же. Миновала неделя, а он всё ещё был свободен. Даниэл привык держать свой разум закрытым, и странные видения уже почти не беспокоили его.

Он проверял это время от времени, чтобы посмотреть, не почудилось ли ему всё случившееся, но каждый раз его разум легко раскрывался, и он обнаруживал свою голову наполненной странными ощущениями. Он не был сумасшедшим. Что бы с ним ни случилось, оно было реальным.

Две недели спустя он начал задумываться о том, что, возможно, жизнь сможет продолжаться. Его мечта о жизни с Кэйт наверняка растаяла, но в жизни были и другие вещи. Его настроение улучшилось, пока следующим утром отец не попросил его отвезти дров в дом Сэйеров. После того, как Мистер Сэйер исчез несколько лет тому назад, у них появился обычай рубить каждый год дополнительные дрова для Брэнды и её дочери. Для того и нужны соседи.

— Если ты не против, я бы предпочёл сегодня остаться с овцами, — сказал Даниэл.

Алан Тэнник посмотрел на сына так, будто у того отросла вторая голова:

— Ты что, заболел, сын?

— Нет, я просто волнуюсь. Видел вчера волка, — сказал Даниэл. Он не мог вспомнить, когда последний раз лгал отцу, но правду сказать ему не мог.

— Я буду держать ухо востро, — сказал его отец. — Иди, и задержись ненадолго, чтобы поздороваться с Кэйт, — закончил он, подмигнув Даниэлу.

Не зная, что ещё сказать, Даниэл кивнул:

— Да, сэр.

Два часа спустя он почти добрался до дома Кэйт. Даниэл решил попытаться оставить дрова поблизости, рядом с домом, не объявляя себя. Он думал, что у него есть неплохие шансы оставить их, не дав никому знать о своём присутствии. Позже он сможет сказать, что постучал, но никого не было дома.

Однако Кэйт была во дворе, и поприветствовала его прежде, чем он смог сбежать:

— Привет, Даниэл! — сказала она со светлой и жизнерадостной улыбкой, которая подчёркивала угнездившуюся в нём тьму.

— Привет, Катрин, — ответил он.

Использование полного имени заставило её нахмуриться. Не то чтобы оно ей не нравилось, но она не могла вспомнить, когда Даниэл последний раз им пользовался.

— Что не так, Даниэл? — спросила она.

— Ничего, — солгал он. — Папа послал меня привезти тебе и твоей маме дров, вот и всё.

— Сейчас я ей скажу, — сказала Кэйт, направляясь обратно в дом. — Сложи их вон там, будь добр.

Даниэл смотрел, как она шла к дому. «Тебе не нужно ей говорить. Просто позволь мне оставить дрова, и уйти».

Чуть погодя из дома вышла Брэнда Сэйер.

— Кэйт, я хочу, чтобы ты сбегала для меня в город, — твёрдо сказала она своей дочери.

— Но Мама! — возразила Кэйт, переводя взгляд с Даниэла на Брэнду, и обратно. — До этого ты говорила, что хочешь, чтобы я помогла в…

Брэнда бесцеремонно перебила её:

— Я передумала. Поспеши, чтобы это не заняло слишком много времени.

— Но ты не сказала мне, чего ты хочешь.

— Муки, — отрезала Брэнда. — Уверена, у Элис Хэйс она будет, — добавила она. Мистер и Миссис Хэйс держали в Колне небольшую лавку.

Пока женщины спорили, Даниэл неуклонно работал, разгружая телегу. Он не отрывал глаз от работы, даже когда чувствовал на себе взгляд Кэйт. Она надеялась на поддержку, на какую-то ремарку, которая сможет задержать её уход, по крайней мере настолько, чтобы они могли поговорить, но Даниэл отказывался смотреть на неё. Его единственной целью было разгрузиться, и убрать как можно скорее.

Кэйт ушла до того, как он закончил, но Брэнда наблюдала за ним с хищным блеском в глазах.

— Иди сюда, — сказала она ему, когда он выложил последнее полено.

— Нет уж, спасибо, — упрямо ответил он, направляясь к сидению телеги.

— Ты бы предпочёл, чтобы я рассказала Кэйт? — сказала она с крыльца.

Он замер на месте.

— Или я могла бы сказать твоему отцу, что ты проявил неуважение, пока был здесь. Думаю, тебе следует подумать о своих манерах, Даниэл, — легко сказала она, будто её слова не были угрозой.

Родители Даниэла серьёзно воспринимали такие вещи, и они доверяли Брэнде Сэйер. Если она скажет его отцу, что он был груб, то ему наверняка устроят порку, но остановило его не это. Остановила угроза рассказать её дочери. «Она не посмеет», — подумал он.

— Иди сюда, Даниэл, — властным тоном повторила она.

Его опалили злость и фрустрация. Развернувшись, он пошёл к ней, но не позволил завести себя внутрь. Вместо этого он сам бесцеремонно повёл её в спальню, а там уже дал ей то, чего она хотела, хотя на этот раз позволил своей агрессии ясно просвечивать в своих действиях.

Брэнда, похоже, была совсем не против.

Глава 8

Линаралла подняла руку:

— Я не понимаю.

Я глянул на неё, волнуясь о том, что она может спросить, особенно учитывая поднятую тему:

— Что у тебя за вопрос?

— Чем именно они занимались? Ты всё время пропускаешь это, не объясняя полностью, — сказала молодая Ши'Хар.

Мэттью и Мойра переглянулись, проказливо улыбаясь. Они уже знали достаточно, и им спрашивать было не нужно.

Я начал осторожно пояснять, хотя это и заставило меня смутиться, но Линаралла остановила меня:

— Они производили потомство? Судя по описанию, это было сложнее обычного совокупления.

Я был удивлён:

— Ты уже знаешь про… совокупительные ритуалы? — выдал я. Формулировка звучала странно, но такие слова выбрала Линаралла.

— Да, но каждый раз, когда ты это упоминаешь, то описываешь это так, будто они борются. Это что, причиняет боль? Она причиняет боль ему, или он — ей? Я не понимаю.

Это был одновременно простой и сложный вопрос.

— Ну, я думаю, что ты попала в яблочко касательно сути вопроса. То, что она с ним сделала, было своего рода насилием.

— А он что, не мог ей отказать? — спросила Линаралла.

— Технически — да, — ответил я, — но на самом деле это было для него невозможно. Едва достигнув пятнадцати, он плохо знал мир или себя самого. Многие взрослые мужчины, полностью зная последствия и понимая себя гораздо лучше, проваливают такое испытание, а у него вообще почти не было надежды.

— А был ли его выбор неправильным? Он же не был связан с той, другой женщиной. Она навредила ему?

— Это причинило ему вред потому, что она заставила его принять решение, которое шло вразрез с его реальными желаниями. Он уже любил её дочь. Осознание того, что он предал себя, предал Кэйт — вот, что причиняло ему боль, — сказал я ей.

— Всё сводится к любви и доверию, — внезапно сказала Мойра.

Линаралла вздохнула:

— Вот этого я и не понимаю. Всё, похоже, вращается вокруг этих воображаемых терминов.

— А я просто хотел бы, чтобы ты перестал нам рассказывать об этом, и перешёл к той части, где он встречается с Ши'Хар, — пожаловался Мэттью. — Разве не там начинаются сражения?

— К сожалению, большая часть его жизни вращалась вокруг сражений, но чтобы понять, почему, вам надо понять его прошлое. Вам надо понять зло, — объяснил я.

— А всё было бы лучше без этого «зла»? — спросила Линаралла.

— К сожалению — нет. Если бы он смог любить как полагается, то нас бы сейчас здесь не было. Ши'Хар заполнили бы мир от края до края, а человеческий род сейчас уже был бы не более чем полузабытым эпизодом истории.

— Я пока не знаю всей истории, но разве это не привело каким-то образом к началу войны между нашими народами? Как это может быть хорошим? — сказала молодая Ши'Хар.

— Это и не было хорошим, — признал я. — Это было самым тёмным, самым жестоким временем в истории людей или Ши'Хар, но если бы всё случилось иначе, то человечество вымерло бы, хотя с точки зрения твоего народа это, возможно, было бы хорошо, — сказал я, сделав глубокий вдох. — Позвольте мне рассказать остальное, и вы поймёте. Однако попытайтесь не судить Данила слишком строго.

— Он не сделал ничего по-настоящему плохого, — сказала Мойра.

— Пока, — прямо заявил я.

Мэттью коснулся моей руки:

— Подожди, пока ты не начал. Даниэл — герой, верно?

— А что это значит? — спросил я его.

Он одарил меня взглядом такого честного доверия, что я почувствовал себя недостойным.

— Как ты. Он же из числа хороших ребят, верно?

— Я — не герой, сын, и Тирион точно героем не был. Он хотел быть хорошим, но судьба уготовила ему иную долю, и, глядя на его воспоминания, я могу лишь порадоваться тому, что у меня всё сложилось настолько хорошо, — ответил я.

— Ты снова сказал «Тирион», — сделала наблюдение моя дочь. — Но ты нам рассказываешь о ком-то по имени Даниэл. Это один и тот же человек?

— Имена станут понятны позднее. Давайте, я снова продолжу…

* * *

Прошёл ещё месяц, и лето сменилось осенью. Даниэл сумел избежать дальнейших визитов к Сэйерам, хотя Кэйт за это время дважды навестила их дом.

Даниэлу было трудно поддерживать видимость радости в её присутствии, но он старался как мог, и теперь настал день урожайного праздника. Там будут все — каждый горожанин и каждый фермер, живший в холмах на мили вокруг.

Планировалось, что Даниэл с родителями заедут на своей повозке к дому Сэйеров по пути. Брэнда поедет с его родителями, а Даниэл пойдёт пешком вместе с Кэйт.

Алан и Хэлэн Тэнник надели свою самую лучшую одежду, которую, наверное, не одевали с прошлого праздника. Одежда Даниэла была лишь обновой его обычного наряда, поскольку красивая одежда была слишком дорога, чтобы зря шить её на людей, которые быстро из неё вырастут. С течением года эта одежда станет для него рабочей, а на следующий год, к осени, снова будет обновлена.

Он молча ехал в кузове повозки, гадая, как он сможет выдержать этот вечер. Со дня его «инцидента» каждая минута, проведённая с Кэйт, заставляла его мучиться от вины. Он сомневался, что сможет выдержать, слыша оптимизм и надежду в её голосе. Она всё ещё думала, что у них было будущее, в то время как он видел впереди лишь чёрное скольжение в отчаяние.

По прибытии Брэнда позвала его в дом — якобы для того, чтобы выдать какие-то материнские инструкции насчёт своей дочери, но когда они оказались наедине, она враждебно зыркнула:

— Выкинь из головы эти мысли, Даниэл. На этих танцах всё и закончится. Ты никогда не женишься на моей дочери, поэтому тут ухаживание и прекратится. Понял?

Его удивило выражение едва подавленной ярости в её взгляде. «Она что, ревнует к своему собственному ребёнку?». Это также взъярило его самого:

— Неужели это так плохо? Я люблю её. Я не соглашался на всё это, — огрызнулся он.

Её ладонь внезапно взметнулась, как если бы она хотела его ударить, но она удержалась в последний момент:

— Не испытывай меня, Даниэл. Ты для меня — только это, и чтоб эта штука к моей дочери никогда не приближалась. Я скорее сама расскажу ей правду, чем позволю этому случиться, — говорила она, вульгарным жестом указывая вниз, на часть его тела, лежавшую ниже пояса.

Рост Даниэла уже достиг шести футов, и его тело постепенно становилось более мускулистым. Несмотря на слова Брэнды, он был выше её, и на миг его почти полностью захлестнула ярость. Он хотел ударить её, стереть с её лица эту надменную ухмылку. Лишь мысль о родителях, ждавших снаружи вместе с Кэйт, не дала ему врезать ей прямо на месте.

— Больше никогда! — прорычал он ей в лицо, убеждаясь, что она поняла двойное значение его слов. Затем он отвернулся, чтобы выйти наружу.

— Улыбайся, Даниэл. Помни, тебе полагается быть счастливым! — сказала она ему, и вышла следом за ним.

Они с Кэйт поехали в кузове телеги вместо того, чтобы пойти пешком. Очередная поданная Брэндой мысль, с которой он согласился, несмотря на невысказанное возражение Кэйт и озадаченные взгляды его родителей. Казалось, что так будет проще, поскольку ему не придётся волноваться насчёт прощупывающих вопросов от Кэйт, пока они рядом их родители.

— Слышала, в этом году сложили огромный костёр, — приветливо сказала Кэйт. Она сидела рядом с ним, едва в дюйме от него, и Даниэл чувствовал, как взгляд её матери буравил ему спину.

— Ага.

Взгляд Кэйт с любопытством наблюдал за ним, поскольку она осознавала, что он всё ещё находился в каком-то необычном настроении.

— Музыканты придут из Дэрхама. У них в группе десять человек. Можешь представить такое количество инструментов, играющих одновременно? Хаос же будет.

— Уверен, они много практикуются вместе, — отозвался Даниэл, попытавшись вложить в свой голос немного энтузиазма, но актёр из него получался плохой.

Она не преминула это заметить:

— Что не так? — наконец спросила она.

Даниэл дал своему разуму приоткрыться, что позволило ему увидеть ехавших впереди взрослых. Те смотрели вперёд, но он знал, что мать Кэйт будет внимательно прислушиваться к каждому их слову.

— Просто в последнее время у меня тревожат кое-какие мысли, — сказал он, импровизируя. Ему хотелось закричать, соскочить с телеги, взяв Кэйт с собой. Если бы только они могли сбежать, спастись от того, что он сделал.

Однако для этого было уже слишком поздно. Как бы далеко они ни убежали, в конце концов ему придётся сказать ей правду. Она ни за что не станет любить его после этого, никто бы не стал.

— Например? — сказала она, заставив его вынырнуть из его тёмных мыслей.

— Не важно, — ответил он, хотя видел, что ей было больно из-за его отказа говорить. Больше ему сказать было нечего.

На празднике прошли различные игры, и даже пьеса, прежде чем толпа наконец устроилась, чтобы крепко поесть и выпить. Всё это время Даниэл всё больше чувствовал себя попавшим в ловушку. Брэнда Сэйер была с ними повсюду, всегда достаточно близко, чтобы их слышать — и всегда предлагая здравые мысли, которые бы не позволили им побыть наедине.

Первая возможность поговорить с Кэйт без чужих ушей появилась у него лишь после того, как село солнце, и был зажжён костёр. С едой закончили, и началась музыка. Вокруг костра расчистили большое пространство, исключая маленькую сцену, на которой играли музыканты.

Кэйт улыбнулась ему, когда началась первая песня, вновь лишив его дыхания, когда он увидел мерцание пламени в её глазах:

— Полагаю, этого-то мы и ждали, — тихо сказала она ему на ухо.

Он чувствовал её дыхание, настолько близко она была. Он знал, что уж это-то он сможет для неё сделать. Ответив на её улыбку своей собственной, он повёл её вслед за другими парами. Уроки его матери принесли свои плоды, и он чувствовал себя совершенно непринуждённо, беря Кэйт за руку, и кладя другую руку ей на талию.

Казалось, что его уверенность слегка удивила её, и когда они начали шагать в такт музыке, ощущение было такое, будто висевшая над ним тень наконец была снята. Засмеявшись, Кэйт позволила ему закружить себя среди других пар.

— Мне тебя не хватало, Даниэл, — прошептала она, когда началась следующая песня. У этой мелодия была более медленной, и он притянул Кэйт поближе к себе. Она прижалась головой к его плечу.

— Я никуда и не девался, — ответил он.

Её лицо приблизилось, на миг уткнувшись ему в шею:

— Между нами была какая-то отдалённость. Я это чувствовала. Не знаю, что это было, но оно меня пугало. Будто ты собирался уходить.

В это миг ему больше всего хотелось утешить её, заверить, что он — тот же Даниэл, с которым она выросла.

— Я бы хотел быть с тобой вечно, — сказал он, не думая.

Она крепче сжала его, не оставляя между ними никакого расстояния:

— Приятно это слышать. Ты понятия не имеешь, о чём я думала, или что сказала моя мать, но я в тебе не сомневалась.

Он напрягся:

— Что она сказала?

— Я беспокоилась, потому что ты казался таким подавленным, таким отдалённым. Я спросила об этом мать… — начала Кэйт.

— Что спросила? — сказал Даниэл, чувствуя, как в нём снова нарастает гнев.

— Ничего конкретного, просто про мужчин вообще, но она поняла, что я имела ввиду тебя, — сказала Кэйт. — Она сказала, что если мужчина кажется отдалившимся, то часто это из-за того, что он нашёл другую. Она пыталась быть деликатной, но мне кажется, что она боялась, что ты разобьёшь мне сердце.

Его глаза расширились, заставив непрошеные слёзы сбежать по его щекам, но он прижал её к себе поближе, чтобы она их не увидела. Кто-то коснулся его плеча, отвлекая, но Даниэл сумел вытереть лицо прежде, чем кто-нибудь заметил.

— Не против, если я встряну? — сказал Сэт, улыбаясь от уха до уха. Он достойно принял своё поражение, но твёрдо намеревался потанцевать хотя бы несколько раз. В конце концов, они всё ещё были друзьями.

— Отнюдь, — сказал Даниэл, отступая. Глядя, как она уносится прочь в его руках, он чувствовал, будто тьма смыкается вокруг него. Брэнда появилась рядом с ним подобно кошмару.

— Ты ведь не забыл, что я тебе сказала, а? — тихо спросила она.

— Нет, — отозвался Даниэл, не потрудившись взглянуть на неё.

— Сэт будет для неё хорошей парой, — заметила Брэнда. — Со временем она смирится.

Даниэл ощутил, будто у него перекрыло горло, и подавил в себе порыв задушить стоявшую рядом с ним женщину.

Несколько минут спустя Кэйт вернулась к нему, и снова потянула его к танцующим. Однако она сражу же ощутила случившуюся в нём перемену.

— Что не так?

— Дело в том, о чём мы недавно говорили, — сказал он, выдавливая из себя слова. Он видел, как её мать пристально смотрела на него через толпу.

— Насчёт чего?

— Насчёт отдалённости…

Кэйт не ответила, но замерла у него в руках.

— То, что сказала твоя мать… — начал он.

Она сглотнула, прижимаясь лицом к его шее, чтобы он не смог увидеть внезапную боль в её взгляде:

— Ты хочешь сказать, что есть другая?

Чувство было такое, будто кто-то пронзил его сердце копьём. Боль была внезапной и острой, почти физической.

— Я допустил ужасную ошибку, Кэйт. Я — не тот, кем ты меня считаешь, и я недостоин тебя, совсем недостоин.

Она задрожала подобно деревцу под бураном. Сперва она не могла говорить, но когда заговорила, её слова удивили его:

— Ты сказал «ошибку». Если это была ошибка, то я могла бы простить.

Даниэл и не задумывался об этой внезапно высказанной возможности прощения, но знал, что это было лишь пустой мечтой. «Девушку — возможно, но не твою мать, такое никто бы не простил».

— Я для тебя недостаточно хорош, Кэйт.

Её руки отчаянно сжимали его плечи:

— Что бы ни пошло не так, Даниэл, ты можешь мне доверять. Я сильная. Поверь, что я прощу, — сказала она, и, чуть помедлив, продолжила: — Я люблю тебя.

Ошарашенный, он притянул её к себе, сильно сжав, чтобы не дать своей груди вздохнуть. Ему хотелось верить, но через её плечо он видел её мать, наблюдающую за ним.

— Я просто не чувствую того же, Кат, — ответил он, отталкивая её, не в силах сдержать слёзы.

— Это ложь! — воскликнула она, почти крича. — Я же тебя знаю.

Он отступил, пока она неверяще смотрела на него. После нескольких шагов он больше не мог держаться, и отвернулся, чтобы избежать её раненного взгляда. Ещё несколько шагов, и он побежал через толпу.

Убегая, он услышал, как она ещё раз крикнула:

— Это ложь!

* * *

Он ждал в темноте, рядом с телегой своих родителей. Даниэл планировал рассказать им до того, как пойдёт домой, иначе они могут не один час потратить на его поиски.

Сэт нашёл его раньше.

— Я поговорил с Кэйт, — сказал его друг.

Даниэл лишь кивнул.

— Ты серьёзно? — спросил Сэт.

— А есть разница? — заметил Даниэл.

— Чёрт, ещё как есть! — возразил Сэт, начиная злиться на то, как Даниэл к этому относится. — Я бы убил, чтобы Кэйт вот так на меня смотрела, а ты её просто бросишь?

Ответ Даниэла всплыл из тьмы в его душе:

— Ты будешь ей хорошей парой. Когда-нибудь она забудет меня, — произнёс он. Лишь позже Даниэл вспомнит, где он в первый раз услышал эти слова, но в этот момент у него не было возможности копаться в воспоминаниях.

Внезапная боль пронзила его челюсть, когда кулак Сэта с размаху въехал в неё. Удар застал его врасплох, и он тяжело упал на землю.

— Ублюдок ты этакий! Надеюсь, надзиратели тебя заберут! — выругался его бывший друг.

Даниэл не ответил, но безмолвно согласился: «я тоже надеюсь».

Глава 9

Пришла зима, а с ней — пронзительный холод, делавший жизнь в холмах великолепной и весьма неудобной одновременно. В прошлом Даниэл часто с нетерпением ждал зимы, поскольку в это время было меньше работы. Летом они запасали сено, и с приходом снегов переставали водить овец на выпас. В это время работа часто занимала у него лишь утро, а иногда и того меньше. Как только животные были покормлены и напоены, большая часть работы была выполнена, оставляя ему слишком много времени на раздумья.

В прошлые годы они с Сэтом часто виделись в менее лихорадочные дни, после обеда, но в эту зиму никто не приходил. Кэйт он видеть, конечно, не ожидал, но потеря ещё и второго друга сильно ударила по нему.

Родители Даниэла не понимали, что случилось на празднике урожая, но приняли это как результат юношеской страсти. Однако Хэлэн была расстроена. Она давно была благосклонна к Кэйт, а теперь видела, что её надежды заполучить девушку в качестве невестки испарились.

Хотя они научили Даниэла читать, в доме книг не было. Большинство фермеров и пастухов в долине были неграмотны. Единственными людьми, которым нужно было уметь читать, были владельцы городских лавок, поэтому читать умели не все. Соответственно, в эти месяцы развлекаться можно было лишь беседами и музыкой.

Алан Тэнник был превосходным рассказчиком, но все его истории они уже слышали. Он придумывал новые, но они быстро приедались. Даниэл много времени проводил просто за игрой на цистре. Если в прошлом он упражнялся, то теперь жил с инструментом, наполняя им каждую минуту бодрствования, свободную от работы. На его и так уже грубых руках появились плотные мозоли в тех местах, где его пальцы касались струн.

Миновали месяцы, и его внутренняя боль будто немного ослабла. Он остро чувствовал потерю, но рана на его сердце будто зарубцевалась, притупив ощущения. Играя, Даниэл постоянно видел Кэйт, а во сне видел её ещё ярче, но от вызываемых этими воспоминаниями резких эмоций было уже не так больно.

Когда весна выглянула из-за угла, мать попросила Даниэла сходить в Колн. В нижней части долины было теплее, и фермеры должны уже были начать поставлять первые небольшие урожаи весенних овощей. Им не терпелось снова попробовать свежей еды.

Когда Даниэл наконец остановил телегу перед лавкой, которую держали Том и Элис Хэйсы, он ощутил некоторое волнение при мысли о том, чтобы войти. Хотя Мистер и Миссис Хэйс всегда были вежливы, и с ними было легко говорить, их сын был делом совсем другим. Астон и Даниэл никогда не дружили.

За последний год Астон вырос меньше Даниэла, и не казался устрашающим, но встречу с ним Даниэл не предвкушал. Он всё ещё не мог понять, как два таких казавшихся настолько добрыми человека, как Элис и Том, могли произвести на свет сына, бывшего таким жалким ослом.

Элис Хэйс подняла взгляд от стола, когда он вошёл. Она складывала и упорядочивала ткани, чтобы освободить место для новых товаров, которые вскоре должны были наполнить лавку.

— Доброе утро, Даниэл! — поприветствовала она его с дружелюбной улыбкой.

Даниэл коротко кивнул, входя:

— Мэм.

Миссис Хэйс была светловолосой, как и её сын, хотя на ней этот цвет смотрелся гораздо лучше. В свои тридцать пять она всё ещё была привлекательна, но не слишком. Астон был самым младшим из трёх её детей, двое из которых уже покинули дом.

Даниэл огляделся, гадая, придётся ли ему мириться с гневными взглядами Астона, пока он будет обсуждать дела. К счастью, того нигде не было видно.

— Астона ищешь? — благожелательно сказала Элис. Она, похоже, не осознавала, что они недолюбливали друг друга. — Он вместе со своим отцом пошёл договариваться с мистером Гра́сом. Тот почти готов везти свою первую капусту. Так что, наверное, его не будет ещё несколько часов.

— Нет, Мэм, — с готовностью сказал Даниэл. — Мама послала меня посмотреть, есть ли у вас свежий лук, или вообще свежая зелень.

Элис улыбнулась — несмотря на её приятную внешность и мягкую манеру вести себя, она была отличной деловой женщиной, почему муж в большинство дней и оставлял её вести дела в лавке.

— Зелени у нас пока нет, но лук — есть. Ещё мы вчера получили свежий горох. Уверена, твоей матери он понравится.

Даниэл кивнул:

— Сколько?

— Горох — одна восьмая тюка за бушель, лук — одна десятая, — сразу же ответила она.

У людей в долине не было денег, поэтому весь обмен был бартерным. Хэйсы часто были в центре этой активности, выполняя функции почти что банка, торгуя в кредит, и ведя записи купли-продажи. Настриг в прошлом году был хорошим, и семья Даниэла имела в лавке значительный кредит, записанный числом привезённых ими тюков шерсти.

Но цена гороха была чересчур высока. Хоть он всё ещё был молод, Даниэл знал, что в прошлом году горох они покупали лишь за десятую часть тюка.

— По-моему, дороговато, — сказал он ей.

Она пожала плечами:

— Его пока немного привезли. Через несколько недель цена упадёт, я уверена, но пока…

По Даниэлу пробежала волна раздражения. Он уже был старше, пятнадцать с половиной, но было ясно, что Элис думала, будто может обращаться с ним как с ребёнком. С переменой эмоций дверь в его разуме снова раскрылась, и он вновь увидел мир в странном состоянии сверхвосприятия. На время он проигнорировал это, поглощённый торгом.

— Мы уже не первый год сюда ходим, Мисс Хэйс. Не думаю, что родители будут рады такой цене. Она не кажется честной, — ответил он, намекая на свою раздражённость.

Её аура изменилась, перетекая из одного странного узора в другой.

— Мне приходится настаивать на такой цене, Даниэл. Если я буду делать исключение для твоей семьи, то мне придётся делать то же самое для всех. Нам тоже нужно на что-то жить.

«Что это было? Ей весело?»

Хотя её лицо сохраняло серьёзное выражение, он чувствовал уверенность в том, что её аура передавала иные эмоции. Она смотрела на него свысока.

— Сомневаюсь, что вы попытались бы назвать такую цену моему отцу, будь он здесь, — заметил он, пытаясь сохранять рассудительность.

Её лицо смягчилось, отразив лёгкую жалость:

— Однако его здесь нет.

Теперь Даниэл ясно это почувствовал. Хотя на лице её отражалось сочувствие, внутри она смеялась. Он вспомнил узоры, которые принимала аура Брэнды во время их… свидания, и у него появилась идея. Он импульсивно потянулся своим разумом, касаясь её ауры, и слегка смещая её, передвигая её ближе к тому узору, который был у Брэнды.

«Возможно, она назовёт мне цену получше, если её отношение ко мне изменится», — подумал он.

На миг её лицо лишилось всякого выражения, но она больше никак не показала, что ощутила какие-то перемены.

— Если цена тебе не нравится, то можешь прийти в другой день, — сказала она, настаивая на своём.

Однако Даниэл услышал разницу в её голосе, лёгкую дрожь. Он шагнул ближе, оказавшись в нескольких футах от неё:

— Эта цена мне не нравится, Элис. Ты уверена, что не можешь её чуть-чуть снизить? — спросил он с гладким, выражающим искренность лицом.

Элис шагнула назад, будто чувствуя неуверенность, что было странным для обычно уверенной в себе купчихи. Она посмотрела ему в глаза, и в этот момент он снова коснулся её ауры, смещая узор дальше, ближе к состоянию, которое он ассоциировал с возбуждением.

Её ноздри слегка раздулись, а зрачки расширились. Нервно облизав губы, она замерла:

— Возможно, я об этом подумаю, хотя поступить так было бы для меня делом необычным.

Теперь Даниэл понял, что приём работает. Он одерживал верх, и в кои-то веки ему было приятно контролировать ситуацию.

— Я думаю, что тебе, возможно, следует отдать их мне за одну восьмую, — сказал он, нацелившись на цену даже ниже их обычного обмена.

Её взгляд начал твердеть — она была от природы упрямой женщиной, но он снова погладил её ауру, заставляя волны удовольствия прокатиться по её телу. Его дополнительное чувство каким-то образом воспринимало даже больше информации, чем просто её ауру, и он видел, что она краснела, когда кровь прилила к её щекам и… другим местам.

— Это слишком мало, — сказала она, одновременно незаметно ёрзая.

«Она не знает, что это я, она просто хочет спровадить меня, пока не я не поставил её в неудобное положение», — осознал он. Ему просто нужно было заставить её понять, что он в точности знал, о чём она думает. Подавшись вперёд, он совершил невообразимое — протянул руку и погладил пальцами внешнюю часть её левого уха. Жест был совершенно неподобающим, и в обычных обстоятельствах его могли бы вышвырнуть из её лавки.

Однако сегодня он точно знал, как она отреагирует.

— Одна восьмая, Элис — это всё, что я заплачу. Может, мы каким-то образом могли бы сойтись на чём-то? — спросил он. Наблюдая за эффектом, который его манипуляции на неё оказывали, Даниэл начал и сам откликаться подобным же образом.

Она ахнула, и её взгляд метнулся в сторону.

«Она только что вспомнила, что сегодня в лавке одна», — подумал Даниэл.

— Тебе надо уйти, — сказала она ему, толкая Даниэла к двери, но в её словах не хватало убеждённости.

Он позволил ей довести себя до входа, но прежде чем она смогла открыть дверь, он запустил руку ей под волосы, и запрокинул ей голову, коснувшись её губ своими собственными.

Тут она растаяла, и миг спустя яростно поцеловала его в ответ. Она одной рукой опустила засов, запиравший дверь, позаботившись о том, чтобы у не было нежданных свидетелей.

— Одна восьмая? — спросил он, уже начав лапать её.

— Нет, — заупиралась она.

Он подался прочь от неё, в то же время используя свою странную способность, чтобы возбудить её страсть.

— Да! По рукам, — воскликнула она. Снедаемый её взглядом, Даниэл притянул её к себе. — Не заставляй меня больше ждать, — взмолилась она.

И он не заставил.

* * *

— Я и не ожидал, что ты купишь так много, — сказал Алан Тэнник, поглядывая на кузов телеги.

— Цена была хорошей, — сказал Даниэл.

— Сколько?

— Одна восьмая.

— За горох или за лук? — спросил его отец.

— За горох, — сказал Даниэл. — Миссис Хэйс была в очень хорошем настроении. Лук она дала бесплатно.

— Чёрт, сын! Ты начинаешь торговаться лучше, чем у меня самого получалось. Может, у тебя к этому есть талант, а?

Даниэл подумал об этом с секунду. На самом деле он не собирался заходить с Миссис Хэйс настолько далеко. Если уж на то пошло, он просто надеялся, что изменение её настроения собьёт цену, но жаловаться ему было не на что. Переживание было самым лучшим из всего, что он мог вспомнить. Элис, похоже, также была чрезвычайно довольна.

— Может, и есть, — задумчиво сказал он.

Глава 10

Две недели спустя отец послал его обратно, на этот раз — поговорить с Долтоном Брауном насчёт покупки нескольких ярдов шерстяной ткани. Долтон был портным, а его жена — швеёй, поэтому у них под рукой было много ткани. К сожалению, его торговля с Долтоном была гораздо менее успешной, чем с Элис Хэйс. Даниэл ограничился более традиционными методами.

Он остановился у лавки Хэйсов, и купил несколько мелочей для своей матери. Она его не просила, но ему было любопытно, как у Элис дела.

Её лицо побледнело, когда она увидела, как он входит.

— Даниэл! — нервно сказала она, покосившись на своего сына Астона. — Что привело тебя в город?

— Просто к Брауну заехал, но подумал, что мог бы взять горшочек мёда, если у вас есть, — сказал он ей. Не в силах удержаться, он внезапно подмигнул Элис. Поддавшись порыву, он снова погладил её ауру, более прямым образом напомнив ей об их прошлой встрече, и её лицо из бледного стало розовым.

— Удивительно, как туда пустили такого вонючку как ты, овцелюб, — презрительно усмехнулся Астон.

— Астон! — строго рявкнула Элис. — Следи за манерами. Сбегай к Мистеру Ста́йлсу, посмотри, есть ли у него гвозди на продажу.

— Ну-у-у, Мам! Дотуда же час пешком, — заныл он.

— Мне плевать, — огрызнулась она.

— Разве мы не купили гвоздей только на прошлой неделе?

— Беги давай, а в следующий раз подумай дважды о том, как разговариваешь с клиентами, — приказала она.

Её сын нехотя ушёл, и она опустила засов сразу же, как только он вышел за дверь, удивив Даниэла своей развязностью.

— Честно, я только мёда хотел, — сказал он ей, — и ещё убедиться, что у тебя всё хорошо.

— Я ни о чём другом больше не могла думать, — созналась она, взяв горшочек у него из рук. — Мёд — бесплатно.

— Звучит приемлемо, — с улыбкой сказал Даниэл.

* * *

Он вышел из лавки почти час спустя, и был удивлён, увидев, что Астон уже возвращается. Тот, наверное, бежал, если успел обернуться так быстро. Чувствуя себя слегка неправильным, Даниэл нарочито застегнул ремень, выходя за дверь. Он не ожидал, что кто-нибудь на самом деле поверит, что внутри что-то произошло, хоть это и было так. Он просто хотел подразнить Астона.

Даниэл одарил его широкой улыбкой, но ничего не сказал.

— А ты почему ещё здесь, овцелюб? — спросил молодой человек.

Будучи чуть выше, и обладая более тяжёлым телосложением, Даниэл подошёл прямо к нему, и наклонился поближе:

— Я думаю, ты в точности знаешь, почему я здесь был.

Ошарашенный и испуганный нехарактерным проявлением агрессии даниэла, Астон с трудом нашёл ответ:

— Не смеши меня.

— Не волнуйся, я бы и не прикоснулся ни к какой дыре, из которой ты появился, — грубо сказал Даниэл, — но ведь есть и другие способы…

Взъярившись, Астон забыл о своём страхе, и врезал ему.

Ожидая этот удар, Даниэл всё равно позволил ему достичь цели, слегка отшатнув голову, частично лишая удар силы. Своим новым восприятием он видел, что Элис Хэйс наблюдала из лавки.

«Вот теперь у меня есть повод».

Даниэл уже занёс правую руку, отведя её назад и прижимая к своему туловищу. За последний год он многому научился у отца. Выпустив напряжение из мышц, его тело вернулось в нормальное положение, мощно впечатав кулак Астону в живот, прямо под рёбра. Молодой человек осел на землю, хватая ртом воздух, и чуть погодя его вытошнило содержимым его желудка.

Даниэл озабоченно посмотрел на него сверху вниз. Минуту спустя он помог своему противнику подняться на ноги. Они оба знали, кто из них больше всего пострадал от этого обмена, но у Даниэла была припухшая щека, в то время как Астон выглядел невредимым.

— В следующий раз я что-нибудь сломаю, — сказал Даниэл тихим голосом, одновременно протягивая руку.

Астон боязливо смотрел на него, но в конце концов пожал протянутую ладонь.

— Без обид? — спросил Даниэл уже громче.

— Ага.

Даниэл улыбнулся, и направился к повозке.

— Не забывай, — прошептал он, проходя мимо.

* * *

Тем вечером, лёжа в кровати, Даниэл размышлял над своими действиями. Он был в приподнятом настроении, сначала — из-за энтузиазма Элис, а потом — благодаря победе над одним из старейших своих противников. Но даже так он всё равно чувствовал себя виноватым. Глубоко внутри он знал, что поступил неправильно, сначала — своим поведением с Мисс Хэйс, а потом сделал ещё хуже, унизив её сына. Хотя кто угодно, наблюдавший за их обменом ударами, сказал бы, наверное, что он не виноват, но сам Даниэл думал иначе.

Он сам затеял драку, управлял ею, и намеренно причинил Астону гораздо большую боль, чем лёгкий синяк, который он получил в ответ.

«Может, такое у меня проклятие — творить зло».

Воспоминание о надзирателе, осматривавшем его на тропе в день, когда Брэнда «учила» его, непрошенным всплыло у него в голове. Слуга богов знал, что в нём было зло. Надзиратель каким-то образом его чуял, даже до того, как Даниэл что-то сделал.

С тех пор, как он начал раскрывать свой разум и экспериментировать со своими странными способностями, он не ощущал ни следа надзирателя, который искал его прошлым летом и осенью, но Даниэл знал, что это может быть лишь вопросом времени. В конце концов надзиратель вернётся, и в следующий раз никакой ошибки с относительной порочностью Даниэла не будет.

Он был проклят.

* * *

На следующий день им нанёс визит Том Хэйс.

Для него не было необычным заходить время от времени, поскольку он был торговцем, и постоянно ездил вдоль долины, всегда выменивая товары для своей лавки. Однако его визит в этот день был иным. Он отозвал Алана Тэнника в сторону, и они какое-то время говорили с глазу на глаз в сарае, а не в доме.

Выйдя оттуда, отец Даниэла выглядел смущённым.

— Спасибо, что зашёл, Том. Я с ним поговорю, — сказал он гостю.

Даниэла охватило мрачное предчувствие. «Он знает?». Если Элис призналась своему мужу, то позор уничтожит её. Даниэл станет изгоем. Позорное пятно останется на нём навсегда, а его родители пострадают с ним заодно.

Ощущение было таким, будто мир вокруг него рушился.

— Выйди-ка сюда, сын, — приказал ему отец.

Опусти голову, Даниэл вышел наружу. Его лицо было красным, и он чувствовал, как у него на глазах начали наворачиваться слёзы. Отца он уважал так, как никого другого. Его собственные недостатки нельзя было вменить Алану в вину. Алан и Хэлэн были лучшими родителями, каких только можно было желать, и он любил их за это. Теперь же двое людей, которых он любил больше всего, увидят пустившую в нём корень черноту.

— Том рассказал мне про твою вчерашнюю драку с его сыном, — начал Алан.

Его затопило облегчение, и Даниэл с трудом скрыл от отца свою реакцию. «Так вот, в чём дело!». Не осмеливаясь говорить, он кивнул в ответ.

— Выкладывай свою версию, — строго сказал его отец.

Он рассказал, опусти детали своего оскорбления, хотя и признал, что подзуживал Астона на драку.

Алан кивнул:

— Я ценю твою честность, сын, хотя я и разочарован отсутствием у тебя трезвости ума. Я тебя учил не для того, чтобы ты третировал других мальчишек.

Даниэл чувствовал истинность слов отца, и также чувствовал поднимавшийся внутри мужчины гнев. Своим внутренним взором он видел красные края ауры своего отца. Его папа редко гневался, и Даниэл знал, что ему наверняка влетит. Он посмотрел на ремень у Алана на поясе.

Прежде чем его отец смог продолжить, Даниэл сказал:

— Прости, отец. Я знаю, что это было неправильно. Я вышел из себя, и я допустил ошибку, — произносил он, одновременно потянувшись мыслями, и сгладив ауру своего отца, пытаясь вернуть её к обычным для неё гладким синим и жёлтым цветам.

Вздохнув, Алан Тэнник сделал глубокий вдох. Его гнев унялся, и он успокоился:

— Ну, раз ты знаешь, что это было неправильно. Пообещай мне, что в будущем будешь вести себя лучше.

— Обещаю, Папа.

Глава 11

Несколько недель спустя Даниэл отправился с отцом навестить Вё́рнона Уи́тэрса, углежога, который также поставлял жителям долины и Колна большую часть используемого ими поташа. Поташ использовали для производства мыла, которое в свою очередь применялось для очищения шерсти от жира после летнего настрига.

Поездка была долгой, но по пути назад они остановились в Колне. Алан намеревался остановиться в лавке Хэйсов, но Даниэл не слишком радовался возможности увидеться с Элис, особенно в присутствии своего отца.

Его внимание привлекло что-то красное, когда они проезжали мимо домика, где жили Брауны.

— Ты не против, если я зайду к Миссис Браун, пока ты в лавке?

Алан странно посмотрел на сына:

— Чего тебе там могло понадобиться? — спросил он. Даниэл никогда не проявлял особого интереса к тканям или одежде.

— Я думал посмотреть, может быть у них есть что-нибудь, что понравится Маме, — ответил он полуправдой. Красная ткань навела его на мысль. Такой цвет редко можно было найти, и он знал, что мать обрадуется, если он сумеет достать для неё этой ткани.

Его отец поднял бровь:

— Может, ты и небезнадёжен, сын. С каждым днём становишься всё более чутким.

— Я учился у лучшего, — сказал Даниэл, и соскочил с воза.

Его отец поехал дальше, вдоль улицы, остановившись рядом с лавкой, в то время как Даниэл постучал в дверь Браунов. Красную ткань было видно в окне.

Дверь открыла Фиона Брайн:

— Я не ожидала снова увидеть тебя так скоро.

Она имела ввиду тот факт, что он купил несколько ярдов серой шерсти у её мужа всего лишь несколько недель тому назад.

— Увидел красное в окне, — сказал он ей.

— Хочешь посмотреть? — спросила Фиона, и широко раскрыла дверь, впуская его. — Я и не думала, что тебя интересуют такие вещи.

Шагнув в маленькую переднюю комнату, он осмотрелся вокруг. Он уже раскрыл свой разум, и знал, что рядом никого больше не было. Большой рулон странно гладкой красной ткани стоял среди других, землистых коричневых и серых.

— Я просто подумал, что матери может что-то такое понравиться, — сказал он, указывая на красную ткань. — Но на шерсть не похоже.

Она одарила его мягким взглядом:

— Это льняная ткань, Долтон нашёл её в Дэрхаме. Вчера опять поехал туда, посмотреть, есть ли у них ещё, поскольку все ею интересуются.

— Льняная?

— Её из льна делают, — объяснила она. Улыбка Фионы затрагивала её глаза, заставляя морщинки появляться в уголках, из-за чего её тёплые карие глаза казались ещё более привлекательными. Она всё ещё была молодой женщиной, едва ли на пять лет старше Даниэла, и детей ей с мужем пока ещё не посчастливилось завести.

Он с любопытством коснулся ткани:

— Кажется довольно тонкой, — заметил он, сравнивая её у себя в голове с шерстью.

Фиона встала рядом с ним:

— Она гораздо крепче, чем кажется, и не вбирает воду так, как шерсть. Многие люди делают из неё хорошие рубашки.

— По-моему, в ней будет холодно.

— Определённо, она не такая тёплая, как шерсть, — признала она, — но фактура ткани кожей ощущается приятнее.

— Сколько вы хотите за несколько ярдов? — спросил он.

— Три тюка за ярд, — сказала она ему.

Даниэл был в шоке:

— Почему так много?

Она объяснила ему причины этого, главной из которых была цена, которую им пришлось изначально заплатить за эту ткань, не считая стоимости поездки в Дэрхам.

Пока она говорила, Даниэл смотрел на неё. Фиона Браун не была уродиной, хотя до самой прекрасной женщины в городе ей было далеко. Нос её был чуть длиннее, чем у некоторых, а подбородок был слишком маленьким, однако волосы её были хорошо ухожены, и от неё приятно пахло. Привлекательнее всего в ней были её дружелюбный характер и лёгкость, с которой она улыбалась.

«Она и вполовину не такая красивая, как Кэйт, и даже не вполовину такая же умная», — невольно подумал он, — «но, с другой стороны, Кэйт я не заслуживаю».

— А можно как-нибудь снизить цену? — спросил он, невидимым образом поглаживая её ауру.

Его сердце уже начало учащённо биться.

* * *

Прошло менее получаса, прежде чем он встретился с отцом у телеги. Фиона оказалась удивительно атлетической, но дала ему невероятную скидку в обмен на его наилучшие усилия.

— За сколько взял? — спросил его отец, он уже знал, что красная ткань наверняка была дорогой.

— Я обещал два тюка за два ярда, — скромно сказал Даниэл.

Он надеялся, что отец не разозлится из-за его импульсивной покупки.

Брови Алана поползли вверх:

— Мне кажется, это весьма дёшево.

— Я сказал Миссис Браун, что это — подарок для Мамы, и я думаю, что это вызвало у неё симпатию, — объяснил Даниэл.

— Ты определённо умеешь обращаться с женщинами, сын, — сказал его отец. — Значит, Долтона там не было?

— Нет, сэр.

Алан Тэнник засмеялся:

— Надеюсь, что он будет не слишком раздражён потерей, когда обнаружит, что ты уболтал его жену отдать тебе ткань по тюку за ярд.

Даниэл попытался смехом скрыть тот факт, что он нервничал. Из всех вещей, которые мог обнаружить Мистер Браун, низкая цена волновала его меньше всего..

Глава 12

Весна легко перетекла в лето, и за прошедшие месяцы Даниэл ездил в Колн каждую неделю. Он несколько раз навестил Фиону, и один раз — Элис, но не ограничивался только ими двумя.

Вместо этого он позволил случаю и судьбе нести себя, не планируя ничего, но никогда не упуская подвернувшуюся возможность. С течением месяцев список его тайных встреч стал слишком длинным, чтобы Даниэл мог его запомнить. Он стал разборчивым, выбирая женщин Колна так, как некоторые люди выбирают яблоки на дереве, ища гладкую кожицу и здоровый румянец.

С каждым свиданием он находил себя ещё более пустым, чем прежде, и подсознательно развил внутри ненависть к самому себе, не позволяя ей однако вылезать на свет своих сознательных мыслей. Единственным, что притупляло боль, было предвкушение следующего свидания, следующей победы.

Некоторые из них стали одержимы, даже доходя до того, что пытались устроить на него засаду, когда он был один. В целом он терял интерес после второй или третьей «встречи», но его особый навык всегда оставлял в них желание получить ещё. Он обнаружил, что мог доводить женщину до высшей точки страсти практически одним лишь взглядом, даже если решал не вкушать её лично.

Однажды он проверил предел этой своей способности, раздразнив Эмили Банкс, сестру Ронни, до глубочайшей агонии страсти после всего лишь пятнадцати минут, в течение которых они только и делали, что целовались. Он оставил её дёргающейся и стонущей под деревом позади дома её родителей, даже не утрудив себя задрать ей платье. Даниэл и так уже успел распробовать её за неделю до этого, поэтому ему больше не было любопытно, что она под этим платьем скрывала.

С каждым прошедшим увлечением его душа ещё чуть-чуть умирала, постепенно становясь всё более серой и пустой. Он стал меньше заботиться о других, а о себе вообще перестал. По городу поползли слухи, но он не мог собрать в себе достаточно сил, чтобы проявить к этому интерес.

Всё это время его мысли неминуемо возвращались к Кэйт, примерно так же, как нельзя удержаться от того, чтобы не потрогать больной зуб. В редких случаях, когда он натыкался на неё, его сердце пронзала свежая вспышка боли, напоминая ему, что он, быть может, был не таким мёртвым, каким считал себя, но Даниэл отказывался приближаться к ней.

Кэйт попыталась поговорить с ним однажды, когда он проезжал мимо неё, но он отказался с ней говорить. Единственным даром, который он мог ей дать, было не позволить ей ещё больше запятнать себя знакомством с ним.

В конце концов он услышал от одной из женщин, с которой сходился, что Кэйт начала встречаться с Сэтом То́лбёрном. Эта новость не стала неожиданностью, но всё равно причиняла боль.

Сегодня он следил за овцами своего отца, играя музыку, пока солнце вяло ползло по летнему небу. Дни вроде этого были для него бальзамом. Вдали от людей его грехи и проступки казались далёкими. Здесь он чувствовал покой жизни простого пастуха, и пытался выразить это через струны своей цистры.

Его разум был раскрыт, чувствуя и пробуя мир на расстояние наверное мили во всех направлениях. Он научился быть осторожным. За несколько дней до этого он встретил присутствие, которое, как он знал, наверняка было надзирателем, снова открывшем на него охоту. Аура надзирателя была яркой, сияющей мощным светом, какой Даниэл никогда не видел в своих родителях или в горожанах Колна.

Свет был ключом. Он знал, что сам наверняка испускает такой же, и за прошедшие месяцы Даниэл усовершенствовал способность контролировать свою собственную силу. Вначале он закрывал свой разум, заставляя себя казаться не более чем обычным человеком, но теперь он мог работать более тонким образом, приглушая свой собственный свет, и одновременно продолжая держать свой разум открытым, что позволяло ему видеть окружающий мир его особым образом.

Он также подозревал, что, возможно, надзиратель не мог его ощущать на таком же расстоянии, на каком он сам мог ощущать надзирателя. Иначе его первые эксперименты привели бы к его поимке.

«Лесным богам придётся послать более одного слуги, если они желают меня поймать», — самодовольно подумал он.

Надзиратель направлялся к Колну, уже миновав дом Сэйеров. Он так и не заподозрил, что предмет его охоты наблюдал за ним всё это время.

Легко пройдясь по этой местности, Даниэл заметил Кэйт на склоне холма позади её дома. Она сидела на скале, откуда открывался вид на реку. Даниэл продолжил играть, гадая, о чём она могла думать. В такие дни он часто замечал её там, неподвижно и тихо сидящей на крыльце. Он полагал, что она, должно быть, думала, но не мог догадаться, о чём именно. Он лишь мог надеяться, что не о нём.

По крайней мере, так он говорил себе.

Даниэл подозревал, что оттуда ей было слышно его музыку, и, вопреки самому себе, всегда играл, когда она выходила. Он втайне чувствовал, будто музыка каким-то образом становилась мостом через разделявшее их расстояние, создавая узы, которые могли переступить даже через тьму его души, но Даниэл никогда не рассматривал эти чувства напрямую. Он скрывал их даже от себя, всегда сосредотачиваясь на самой музыке.

Новая фигура появилась, двигаясь со стороны дома Сэта Толбёрна. Этому человеку понадобилось почти полчаса, чтобы покрыть расстояние до дома Кэйт, но по мере его приближения к холму Даниэла тот узнал своего бывшего друга. Это был Сэт, собственной персоной.

Даниэл начал было гадать, с каким поручением Сэт мог идти, но быстро осознал, что не хочет этого знать. Сэт остановился, и сошёл с тропы рядом с порогом Кэйт, подойдя, чтобы усесться рядом с ней.

Даниэл закрыл свой разум. Он не хотел их видеть. Внутри него боролись гнев и скорбь. Убрав руки с цистры, он перестал играть. Будь он проклят, если будет исполнять им серенаду, пока они целуются или обмениваются символами любви.

«Ты уже проклят», — снова подумал он про себя. Тут на него накатил внезапный порыв, желание послать вспышку странного света в небеса, создать маяк. Это наверняка даст надзирателю знать о его местоположении. Сделать это будет так просто.

Он удержался от этого порыва, вместо этого застыв, молча. Закрыв в дополнение к своему разуму собственные глаза, он прислушался к тихому шёпоту ветра в траве, время от времени прерываемому блеяньем одной из овец. Блю сидел рядом с ним, создавая Даниэлу комфорт своим присутствием.

Какие бы грехи Даниэл ни совершал, Блю был абсолютно верен. Его ценности были просты, и в его глазах Даниэл не мог поступать неправильно.

«Если бы только люди были как собаки».

Резкий вскрик прорезался сквозь тишину его мыслей. Кричала Кэйт.

Снедаемый любопытством, но не особо тревожась, Даниэл снова раскрыл свой разум, и с удивлением увидел, что Кэйт и Сэт были уже не одни. К ним присоединились трое его самых нелюбимых людей — Ронни Банкс, Астон Хэйс и Билли Хэ́джэр. Они, наверное, пришли со стороны Колна, иначе бы он заметил их до того, как захлопнул свой разум.

Трое молодых людей рассредоточились, образовав маленький круг с Кэйт и Сэтом в центре. Их позы были напряжены, и они постоянно двигались, переступая из стороны в сторону. Назревала драка.

— Блядь, — сказал Даниэл. Всё это не было его проблемой. С технической точки зрения, они с Сэтом даже друзьями больше не были, а Кэйт определённо не была его девушкой.

«Они, наверное, просто помотают их немного. Поколотят Сэта, и опозорят его у неё на глазах, как со мной сделали». Однако даже думая это, он гадал, так ли это. Те события были два года тому назад, и теперь они были старше. У взрослых людей не было основания вести себя как хулиганы.

«А что если они сделают что-то другое?»

Он увидел, как Сэт поднял кулаки, сигнализируя свою готовность к драке. Ронни подошёл ближе, осклабившись. Ронни был самым крупным из троицы, ростом почти с Даниэла, и был старше Сэта на два года. Ничего честного в этой драке не будет.

Смеясь, он отскочил в сторону, когда Сэт попытался ударить его, и в это же время Билли подступил сбоку, и нанёс удар тяжёлым суком. Удар пришёлся на висок Сэта, и тот упал, безвольно осев на землю. Это был нелицеприятный удар, безжалостный и нечестный. Таким ударом можно было убить человека.

Даниэл уже бежал, и на этот раз он не потрудился приказать Блю оставаться на месте. Летя вниз по склону холма, он снова услышал крик Кэйт. Они материла их, чего никогда прежде не делала. Ронни схватил её за горло, тряся как куклу, будто это могло её заткнуть.

Чтобы достигнуть подножья холма, ему потребуется несколько минут, если он не споткнётся и не размозжит себе голову о камень при спуске. Реку он быстро перейдёт по мелкому броду, к которому шла тропа. Оттуда надо будет ещё несколько минут бежать вверх по противоположному склону, чтобы достичь Кэйт. Он пытался не думать о том, что могло случиться за это время.

На бегу он наблюдал за ними своим внутренним взором.

Ронни перестал трясти её — вместо этого он заломил руку ей за спину, и вогнал кулак Кэйт в живот. Она рухнула перед ним на землю, давясь и задыхаясь. Засмеявшись, Ронни вздёрнул её за длинные красные волосы, потянув её лицо к своему паху, одновременно пытаясь неуклюже спустить свои штаны другой рукой.

Реку Даниэл перелетел так, будто её вообще не было. Он бежал так упорно, что его ноги будто даже не погружались в воду. Метнувшись вверх по тропе, он бежал так, будто от этого зависела его жизнь. Однако его собственная жизнь была никчёмной, ради неё он бы не стал бежать. Он бежал ради того последнего, что имело для него значение, он бежал ради единственной части своей души, которая ещё имела ценность, той части, которая оставалась с Кэйт.

Ронни заорал, оттолкнув её от себя. Даниэл лишь мог предположить, что она пустила в ход зубы.

«Молодца. Надеюсь, она ему начисто откусила». Кэйт была не робкого десятка, легко она не сдастся.

Тут Ронни её пнул, вогнав каблук своего сапога ей в висок. Она мешком свалилась на землю, и хотя руки её силились помочь ей снова подняться, она, похоже, не могла найти землю. Дезориентированная, с текущей по голове кровью, она снова и снова падала и скребла пальцами по земле.

Ронни вынул нож, и начал срезать с неё платье. Он больше не смеялся.

Даниэл не успевал вовремя. Крутой уклон заставил его замедлиться, и он втягивал в себя воздух большими, глубокими глотками. Блю трусил чуть впереди, дожидаясь, пока его хозяин нагонит его.

— Беги, Блю! Давай! Помоги Кэйт! — крикнул он единственному оставшемуся у него другу.

Блю был необычно умён, даже для пастушьей собаки, и мгновенно отозвался, взбегая по вверх по тропе так, будто гравитация была не властна над ним. Даниэл бежал следом так быстро, как мог, но пёс легко его обогнал.

К этому моменту Ронни срезал с Кэйт большую часть её платья, оставив её лежать обнажённой. Астон склонился над всё ещё неподвижным телом Сэта, в то время как Билли наблюдал за действиями Ронни, потирая свой пах ладонью.

Потянув её за щиколотки по неровной земле, Ронни начал поднимать ноги Кэйт. Всё ещё слабая, она сопротивлялась, изгибаясь и дёргаясь, но проигрывала. Противник разводил её ноги в стороны, планомерно пытаясь завести свои бёдра ей между коленями. Он не слышал топот мягких лап у себя за спиной.

Разряд мохнатой молнии врезался в него, заставив покатиться в сторону. Прежде чем он смог прийти в себя, Блю снова набросился на него, сильно укусив за руку, а затем отпустив. Пёс наскакивал и отпрыгивал, пытаясь добраться до горла молодого человека. Устрашившись, Ронни заслонился руками, не давая яростному псу добраться до жизненно важных частей своего тела.

Тут Астон вмешался, пнув Блю, чтобы заставить его отступить. Но даже так они не могли надеяться добраться до Кэйт, только не в присутствии её четвероногого защитника. Однако Билли решил эту проблему с помощью тяжёлого сука, которым прежде бил Сэта. Он крепко заехал по Блю, когда отважный пёс уклонился от очередного удара ноги Астона. Второй удар отправил пошатнувшуюся собаку в полёт с каменистого уступа, и пёс покатился по крутому склону.

Даниэл к этому моменту был слепым скоплением ярости, но его разум продолжал работать. Прежде чем трое молодых людей оправились от своей битвы со псом, Даниэл оказался среди них. Они видели его приближение, но, имея лишь считанные секунды, не были к нему готовы. Первым он напал на Билли, сочтя его самым опасным из-за его деревянной дубины. Уклонившись от неуверенного удара парня, он подошёл вплотную, и вогнал кулак Билли в живот. Второй удар заставил его противника отшатнуться, после чего Даниэл перешёл к Ронни.

Движение справа заставило его повернуться. Астон не собирался отсиживаться во время драки. Даниэл поймал блондина за рубашку, когда тот безуспешно попытался ударить его кулаком, и затем подтащил к себе, жестоко врезав коленом в чувствительное место парня. Ударом локтя он вогнал Астона в землю, но был недостаточно быстр, чтобы избежать атаки Ронни.

Самый старший из нападавших использовал это время, чтобы схватить оружие Билли, и сбил Даниэла с ног могучим ударом. Сук задел его горло, и отправил в полёт спиной вперёд. Во время приземления его голова ударилась о камни, и на время мир потемнел.

Он пришёл в сознание лишь через несколько секунд, задыхаясь и плюясь. Он не мог дышать, и мир, который ему показывали его глаза, был ужасной смесью размытых и смазанных цветов. Однако его иное зрение работало хорошо, и он ясно увидел, как Ронни плотоядно пялился на Кэйт.

— По-моему, он мёртв, — сказал Астон, снова озабоченно осматривая Сэта.

— Кому какое дело! — объявил Билли.

Астон был гораздо умнее своих товарищей:

— Нам какое дело! Всем плевать на потасовку, но если он умрёт, то нам не поздоровится.

— Да не важно, — сказал Ронни со злыми нотками в голосе. — Если умер, то мы просто сбросим его тело в реку. К тому времени, как его прибьёт к одному из берегов, он уже уплывёт из долины в глубокие леса. Там его никто не найдёт.

— А что с ней? — сказал Астон, напоминая им о присутствии более чем одной жертвы.

— То же самое, — объявил их главарь. — После того, как мы позабавимся, конечно.

— И его тоже, а? — добавил Билли, указывая на Даниэла.

— Быстро смекаешь, — согласился Ронни. — Он очнулся?

— Думаю, да, — сказал Билли. — Глаза у него закатываются, но, может быть, он сможет нас слышать.

— Хорошо, приподними его чуток. Я хочу, чтобы он это видел. — Ронни начал снимать штаны.

Зрение Даниэла прояснилось, когда Билли поднял ему голову, и он увидел, что Кэйт смотрит на него. Её зелёные глаза повлажнели от слёз, но по её ауре он видел, что она больше беспокоилась о нём, чем о себе.

— Пожалуйста, Ронни, — тихо сказала она. — Отпусти его. Просто отпусти его, и я никому не скажу. Я сделаю, что ты захочешь.

Астон тихо засмеялся, наблюдая со своего места:

— Она всё ещё любит этого овцеёба.

По ощущениям, тело Даниэла будто превратилось в студень. Он мог двигать ногами, но они были слабы, и он знал, что они не выдержат его веса. Он был беспомощен. Не зная, что ещё сделать, он потянулся к Ронни своим разумом, касаясь его ауры. Сперва касание было нежным, результат его практики со столь многочисленными женщинами, но, направляя свой гнев, он стал не манипулировать аурой молодого человека, а сжимать её, изгибая и тяня изо всех сил.

После первого касания Ронни повернулся, странно пялясь на Даниэла, а затем начал кричать. Его лицо исказилась, а из носа потекла кровь.

— Что ты делаешь? — закричал он, боль делала его слова едва разборчивыми.

Сила Даниэла резко выросла, когда он начал приноравливаться к тому, что делал. Странный свет, которой мог видеть только он, составлял и освещал мир вокруг него. Теперь Даниэл смог ощутить свою силу, и осознал, что основное её ограничение создавал его собственный страх. Дав себе волю, он вцепился в разум Ронни, скручивая его сильнее, рвя и ломая.

Ронни свалился, и его крик оборвался. Кровь свободно потекла из его глаз и ушей, а также из носа и изо рта, в то время как тело его конвульсивно дёргалось. Он умер в почти полной тишине, если не считать нелепого звука, который издавали его шлёпающие по твёрдой земле конечности.

Билли и Астон в ужасе наблюдали за смертью своего друга. Они не могли понять, что происходило, но интуитивно чуяли, что каким-то образом это было дело рук Даниэла. Когда они со страхом посмотрели на него, он пригрозил:

— Билли Хэджэр, я проклинаю тебя на всю оставшуюся тебе жизнь — и тебя тоже, Астон. Если кто-нибудь из вас ещё раз приблизится к ней, то я заставлю кровь вскипеть в ваших венах, и вы будете умолять меня позволить вам умереть.

Они бежали, ни разу не осмелившись оглянуться.

Кэйт пристально глядела на него. Она больше не плакала, но выражение на её лице не оставляло ему никаких сомнений. Теперь она знала его. Его зло показало себя совершенно отчётливо. Теперь она поняла.

— Мне жаль, Кат, — сказал он ей, пытаясь перевернуться, чтобы подползти ближе. — Мне так жаль.

На него накатила волна тошноты, и когда он поднял голову, в ней потемнело. Мир сжался в холодную, крохотную точку, и больше Даниэл ничего не знал.

Глава 13

Даниэл очнулся от чувства, будто начался летний дождь. Большие, тёплые капли тяжело падали ему на щёки и лоб. Тёплый воздух ласкал его лицо, принося с собой знакомый, сладкий запах, которому он не мог подобрать название.

«Если есть небеса, то там всё должно быть именно так», — подумал он. «Знай я, что всё так будет, я бы умер ещё раньше»,

— Пожалуйста, пусть он не умрёт. — Голос, произнёсший эти слова, принадлежал Кэйт, и когда Даниэл открыл глаза, то увидел, что она молилась над ним. Тёплые капли дождя оказались её слезами, а лёгкий ветерок был её глубокими, частыми выдохами. Она молилась, крепко зажмурившись, и когда он раскрыл рот, чтобы её успокоить, свежая слеза упала ему на верхнюю губу. Её солёный вкус принёс в его сердце странное умиротворение.

— Я всё ещё здесь, Кэйт, — тихо сказал он ей.

Её глаза резко распахнулись, пронзив его зелёной вспышкой. Мягкие красные локоны упали вокруг него, когда она отпустила свои волосы, чтобы обнять ладонями его лицо. Наклонившись, она прижалась своей щекой к его собственной, и продолжила плакать, позволяя горю медленно вытечь из себя, пока наконец она не успокоилась.

Руки Даниэла, похоже, стали повиноваться гораздо лучше, и он использовал их, чтобы бережно прижать Кэйт к себе. Они молчали. Не осмеливаясь прервать этот единственный идеальный миг, он использовал свой разум, чтобы бесшумно осмотреть окружающую местность. Ронни Банкс лежал неподалёку, его тело было совершенно неподвижным. В нём не было шевеления, его лёгкие и сердце не двигались. Он был мёртв.

Астона и Билли нигде не было видно. Сэт был рядом, и, к облегчению Даниэла, его сердце всё ещё крепко билось. Глаза Сэта были закрыты, а дыхание было медленным, поэтому Даниэл подумал, что тот, должно быть, всё ещё без сознания. Его аура имела такой же вид, как у спящего человека.

«Блю?». Даниэл с беспокойством начал искать своего пса. Он нашёл его не на склоне внизу, а лежащего рядом с собой. Первой его реакцией было подумать, что Блю вернулся, и лёг рядом, но секунду спустя он понял, что Блю был мёртв.

Кэйт сходила за ним, и принесла обратно, положив рядом с его хозяином. Она всё ещё была обнажённой и раненной, но это было первым её действием после того, как она проверила состояние своих товарищей. Если Даниэл и гадал о причинах, почему он её любил, то теперь эти сомнения развеялись.

Смерть Блю вызвала слёзы у него самого, и он заплакал вместе с ней, позволяя боли сорвать стену, которую он держал между собой и своими эмоциями. Он плакал как дитя, бесстыдно и несдержанно, пока не осталось ничего. Кэйт продолжала жаться к нему.

Её обнажённая кожа была гладкой под его ладонями, но его низменные инстинкты не отзывались. Когда они в конце концов отстранились и встали на ноги, он посмотрел на неё, изучая грязь и синяки, пятнавшие её гибкое тело.

Она уставилась на него в ответ, не стыдясь своей наготы. Голую кожу она показывала с достоинством королевы.

— Нам нужно занести его в дом, — сказал Даниэл, глядя на Сэта.

— Мне не хватало сил дотащить кого-то из вас вверх по холму, — призналась Кэйт.

Это удивило его. Он и не осознавал, что был в настолько глубоком бессознательном состоянии.

— Как долго я провалялся?

— Почти час, — сказала она ему.

— Чёрт. — Нагнувшись, он стал размещать конечности Сэта, пока не сумел просунуть руки под колени и плечи своего друга. Медленно застонав, он встал, поднимая Сэта на руках. — Думаю, я смогу донести его, — сказал он ей, — если ты понесёшь… — Комок застрял в его горле, прежде чем он смог произнести «Блю».

Она кивнула, мгновенно всё поняв, и вместе они понесли Сэта и пса вверх, к её дому.

Даниэл беспокоился о том, что увидит Брэнду, когда они доберутся, но мгновенно отбросил эти мысли. Следовало думать о более важных вещах.

— Твоя мать знает что-нибудь про помощь раненным? — спросил он.

— Её нет дома, — ответила Кэйт. — Сэт зашёл, чтобы рассказать мне, как у неё дела.

— Сэт?

— Она живёт у них в доме. Его мать ухаживает за ней, — объяснила Кэйт.

— Почему? — спросил Даниэл, совсем сбившись с толку. — Если она заболела, то могла бы попросить моих родителей. Мы ближе.

Кэйт покачала головой:

— Она и слышать об этом не хотела.

— А что с ней не так? — продолжил он. Он подумал, что её желание избегать помощи его родителей было понятно, но ситуация всё равно казалась странной. За последние несколько недель он часто бывал в городе, и ни одна из женщин не упоминала ничего о том, что Брэнда Сэйер была серьёзно больна.

— Ничего с ней особо не так, она была беременна, Даниэл. Сэт пришёл сказать мне, что у меня появилась сестрёнка, — наконец сказала Кэйт. Эти слова она произнесла одновременно со стыдом и с удивлением.

Они наконец достигли дома, и как только они оказались внутри, Даниэл осторожно опустил Сэта на кровать Брэнды Сэйер. Он уставился на Кэйт, не в силах найти слова.

Прежде чем он смог что-нибудь придумать, она продолжила:

— Она отказывается говорить, кто отец. Поэтому и скрыла беременность. Родители Сэта пообещали никому не говорить.

— О.

Они устроили Сэта как можно удобнее, сняв его рубашку, и использовав влажные тряпки, чтобы вымыть грязь из раны у него на виске. Та уже больше не кровоточила, и его дыхание казалось нормальным. Не зная, что ещё делать, они оставили его в покое.

— Тебе, наверное, следует надеть что-нибудь, — сказал ей Даниэл, покосившись на её тело. До этого он не особо обращал внимание, но теперь обнаружил, что её гладкие изгибы притягивают к себе его взгляд. За всё время их злоключения она не выказала перед ним ни одного признака застенчивости.

— Ты такое уже видел, — сделала наблюдение она.

Хотя за последние несколько месяцев он видел много обнажённых женщин, Кэйт голой он не видел ни разу. Он был весьма уверен, что запомнил бы это. Снова посмотрев на неё, он утвердился в этой мысли: «Да, это бы я точно запомнил».

— Нет, не видел, — возразил он, а потом снова задумался. В детстве они несколько раз ходили купаться вместе. Но он не думал, что это считалось. Она сильно изменилась с тех пор.

— У других, — откровенно сказала она.

Даниэл отвёл взгляд, внезапно поняв. Тёмная тень снова начала смыкаться вокруг его сердца. Он и не догадывался, что эти слухи дошли до неё.

Она удалилась, и минуту спустя вернулась одетой в простую белую сорочку. Та выглядела принадлежащей к такому типу платья, которое Кэйт могла бы надевать на ночь. Взяв его за руку, она провела его в свою комнату, и жестом приказала ему сесть на кровать.

— Я уже чувствую себя гораздо лучше, — сказал он ей, думая, что ей будет лучше смыть засохшую кровь со своей щеки, прежде чем пытаться заставить его лечь, будто он калека какой-то.

Кэйт толкнула его на кровать, и села рядом с ним. Когда он попытался встать, она нпридавила его, используя свой вес, чтобы удержать его на месте:

— Нет. Это — первый раз после той случившейся на танцах хрени, когда ты вообще сказал мне хоть слово. Я не отпущу тебя, пока ты не заговоришь.

Он отвёл взгляд.

Она заползла к нему в кровать, и прижалась к нему, положив голову ему на грудь, и закинув свою ногу поверх его собственной:

— Если не хочешь говорить — хорошо. Можешь лежать здесь всю оставшуюся жизнь, если хочешь. Мы оба можем оставаться здесь, но ты ни шагу не ступишь из этой комнаты, пока не расскажешь мне всё.

То была приятная мысль. Он подумал, что легко мог бы провести так всю жизнь.

— Если бы ты знала правду обо мне, то побоялась бы приближаться ко мне даже на милю, Кэйт. Я держался подальше, потому что хотел защитить себя, и я ничего не сказал, потому что не мог вынести мысли о том, что ты будешь меня ненавидеть.

— Защитить меня от чего? — без следа страха спросила она.

— От меня.

— Это как-то связано с тем, что случилось с Ронни?

Он кивнул.

— Это действительно ты сделал? — подтолкнула она.

Даниэл зажмурился:

— Я убил его.

— Тебя коснулись боги, — внезапно сказала она. Именно так иногда называли людей, которые служили лесным богам. Надзиратели часто демонстрировали странные способности, которые нельзя было легко объяснить. Соответственно, пошли слухи о том, что их близкая связь с лесными богами дала им их собственные силы.

— Это никак не связано с богами, Кэйт. Внутри меня что-то злое, что-то неправильное. И дело не просто в силе. Я едва это понимаю, но то, что я совершал… Я превращаюсь в чудовище, — признался он.

Она потянула его за подбородок, пока они не оказались лицом к лицу.

— Открой глаза, — приказала она.

— Нет.

Она поцеловала его, не лёгким, а глубоким, страстным поцелуем. Через несколько секунд она отстранилась:

— Открой глаза, иначе я буду продолжать это делать, пока не откроешь.

— Да что с тобой такое? — спросил он. — Ты играешь с огнём.

— Почему? — парировала она. — Потому что ты — опасный злодей? Потому что ты — какой-то любовный демон, совративший половину женщин в городе? Потому что скоро ты потеряешь контроль, и захватишь мне своей злой силой, запятнав меня так же, как поступил со многими другими?

Её слова прорезали его до сердца, и он ошеломлённо уставился на неё. Было ясно, что она очень хорошо знала, о чём он думал, и также было ясно, что она многое знала о его недавнем безнравственном поведении.

— Да, — ответил он.

— Это полнейшая хуйня! — пылко сказала она ему. Он был ошарашен, услышав от неё сквернословие второй раз за день. Такое поведение было совсем не в её характере.

— Я знала тебя с тех пор, как мы едва начали ходить. Я видела, как ты заботился о животных. Я видела, как ты держал новорождённого ягнёнка, когда помогал при родах. Мы бегали, дрались и плакали годами, пока росли. Ты — наверное самый добрый, самый нежный мужчина из всех, кого я когда-либо смогу встретить. Что бы ни случилось, заставив тебя посчитать себя злым, или никчёмным, что бы это ни было… это ложь. И если ты именно поэтому оттолкнул меня, и начал спать с каждой распутной женщиной, готовой раздвинуть ноги, то ты — идиот! — закончила она.

Даниэл уже не в первый раз осознал, что совершенно недооценил Катрин Сэйер. Она не только раскрыла значительную часть его преступлений, но и каким-то ненормальным образом уже простила ему их, по крайней мере частично.

Она явно была не в себе.

— Единственное, чего я не понимаю, — продолжила она, — это то, почему некоторые из них это делали. Мне казалось, что некоторые из них были из числа хороших людей, а не тех, кто пошёл бы на такого рода риск.

— Я был очень убедителен, — просто сказал он.

— Ты имеешь ввиду свою новую силу? — спросила она. — Так ты действительно считаешь себя каким-то любовным демоном?

Он кивнул.

— Когда это случилось впервые? — спросила она.

Подождав пару минут, она снова подтолкнула его:

— С тем же успехом можешь просто рассказать. Я и так уже многое знаю. Говори!

— Когда я впервые был с женщиной? — осторожно спросил он.

Она кивнула:

— Когда ты впервые использовал свой дар, чтобы кого-то совратить.

То были два разных вопроса, но он не собирался говорить о её матери.

— Думаю, это было через месяц или два после танцев.

— Кто это был?

— Элис Хэйс. В тот раз это случилось как бы случайно.

Она ахнула:

— Про неё никто не знал.

— Никто?

Он начинал гадать, откуда она брала свою информацию.

— Многие женщины в городе начали говорить о тебе. Кто-то признался, а о других пошли слухи, будто они были с тобой. Говорят, что ты их околдовал, — объяснила она.

Теперь он встревожился ещё больше:

— А их мужья знают?

Она покачала головой:

— Нет, хотя некоторые могут подозревать. Пока что леди Колна держали эти слухи в своём кругу. Если бы это случилось только с одной или двумя, то они, возможно, позволили бы слухам разойтись, но мне кажется, что ты поставил под угрозу столь многих из них, что они все боятся кому-то рассказывать.

Он снова попытался отстраниться от неё, но она отказывалась отпускать.

— Почему ты продолжаешь держаться за меня? — спросил он, снова расслабляясь. — Любая разумная девушка уже побежала бы с криками прочь.

— Это что, действительно лучшее извинение, какое ты смог придумать?

Тут в нём зажглась искра гнева:

— А с чего бы мне извиняться?

— Потому что из всех известных тебе женщин любил ты только меня, и я — единственная, кто любит тебя. Если тебе и просить прощения у кого-то, то прежде чем думать обо всех остальных, тебе следует попросить прощения у меня, — прямо заявила она. Пока она говорила, её глаза покраснели.

— Ты помнишь, что я сказал тебе на танцах?

— Ты лгал, Даниэл Тэнник. Я знакома с тобой достаточно долго, чтобы знать, когда ты говоришь правду, а когда — лжёшь, и это было самой первой и самой худшей ложью, какую ты когда-либо мне сказал, — горько ответила она.

От боли в её взгляде ему поплохело, и благодаря своему дару он видел боль ещё и в её ауре. Она сгорала в буре эмоций, хотя внешне продолжала выглядеть относительно спокойной. Гнев, ревность и смятение боролись друг с другом за обладание её сердцем, но под и над всеми ими была любовь, неизменная преданность, не дававшая им власти над девушкой. Любовь стояла внутри неё подобно крепости, отказываясь сдвигаться с места перед лицом всего, что билось об её сердце. Воды поверхности вспенивались от ветра, но неподвижные глубины её любви под ними оставались непотревоженными.

Перед лицом всего этого он воистину ощутил себя ничтожным:

— Мне так жаль, Кэйт. Исправить это мне уже не удастся, но я никогда не хотел причинить тебе боль.

Её опухшие веки всё ещё сдерживали слёзы, но она была готова вот-вот расплакаться:

— Это — начало, но сперва ты должен сказать мне правду.

— Я не могу, — сказал он, сперва думая, что она имела ввиду правду о том, с чего всё началось.

— Скажи! — яростно выпалила она, а затем стала повторять эти слова, стуча по его груди: — Скажи!

Он наконец понял:

— Я люблю тебя, Катрин Сэйер.

Он начал было целовать её, но она оттолкнула его:

— А теперь скажи мне, почему.

— Что почему? — спросил он, думая, что она, возможно, имела ввиду причины, по которым он любил её.

— Почему ты это сделал? — хрипло сказала она. — Что вообще могло стать всему этому причиной? Почему ты стал спать с каждой женщиной, до которой мог дотянуться, когда любил меня? Почему я — единственная, с кем ты не мог быть? Тебя только я люблю, но ты изо всех сил старался соблазнить каждую хоть немного привлекательную женщину… кроме меня.

Его изначальное преступление лежало в его сердце подобно камню, и он знал, что там оно и останется, пусть и задушит его до смерти своим ядом:

— Нет, — ответил он. Но даже говоря это, он ощутил что-то иное, какое-то беспокойство в подсознании.

— «Нет» — значит не скажешь? — спросила она. — Или «нет» — значит не соблазнишь меня?

Он сел, оттолкнув её в сторону. Теперь он распознал источник того, что его беспокоило. Сфокусировав своё внимание, он ясно увидел всадника.

— Приближается надзиратель, — проинформировал он её.

Глава 14

— Надзиратель? Почему? Почему здесь? Почему сейчас? — Она была фрустрирована и зла из-за того, что нечто вмешалось именно сейчас, когда она наконец начала получать от него ответы.

— Тут гадать нечего, — сказал он ей. — Я уже довольно долго скрывал от него своё присутствие.

— Тогда как он тебя нашёл? Ронни? — спросила она.

Даниэл кивнул, разглаживая свою куртку, и направляясь к двери. Кэйт поймала его прежде, чем он до неё дошёл:

— Мы можем сбежать, Даниэл, вместе, ты и я.

— Для этого уже слишком поздно, Кэйт, — печально сказал он. — Уже во время Праздника Урожая было слишком поздно, иначе бы я никогда не сделал то, что я сделал. — Уставившись в стену, он добавил: — Он уже почти здесь.

— Что мы будем делать? — сказала она, и в её голое слышались одновременно страх и отвага.

— Мы ничего делать не будем. Не было никаких «мы». Ты останешься здесь, и будешь присматривать за Сэтом. Я встречу его снаружи, — сказал Даниэл.

Она зыркнула на него с отчаянием во взгляде:

— Это глупо. Ты же понимаешь, что он сделает! Верно?

— То, что он должен сделать, — ответил он, отталкивая её, и резко захлопывая дверь, пока она приходила в себя. — Исключит порочного из рядов добропорядочных.

Не будучи уверенным, как именно он это сделал, Даниэл использовал свою силу, чтобы призвать кожаный ремешок, который он видел лежавшим на столе в передней комнате. Крепко удерживая щеколду, он использовал кожаную полоску, чтобы закрепить её на месте. Долго этот ремешок не продержится, особенно учитывая наспех завязанный им узел, но Даниэл подумал, что этого хватит.

«Не хочу, чтобы она это видела».

Дверной косяк и даже стена тряслись, когда Кэйт стала биться телом о деревянную преграду.

— Выпусти меня, идиот! — крикнула она, прежде чем выдать ещё более творческую тираду. Даниэл поразился её словарному запасу, и начал подозревать, что у характера Кэйт были грани, о существовании которых он совершенно не догадывался.

Подбежав к парадной двери, он открыл её, и вышел из дома. Даниэл отошёл от порога лишь на десять футов, когда подъехал надзиратель.

Лошадь надзирателя тяжело дышала, указывая на то, насколько быстро он ехал. Он, наверное, был в милях отсюда, когда сила Даниэла вспыхнула подобно маяку. Если бы он лучше держал себя в руках, то его могли бы и не заметить.

— Ты, — сказал всадник, выбираясь из седла. — Не двигайся.

— Да, сэр.

Незнакомец был с ног до головы одет в кожу, хотя покрой и стиль были Даниэлу незнакомы. Он вытащил из ножен тёмный клинок, но тот при этом издавал глухой звук, в отличие от шелеста, который можно было бы ожидать от металлического оружия. Уставившись на него, Даниэл подумал, что тот наверняка из дерева, как и говорил Том Хэйс. Его дополнительные чувства подтвердили это, хотя он ощутил странную силу, которая напитывала его, особенно по краям.

— На колени, — сказал надзиратель.

— Вы собираетесь…? — начал Даниэл, но не закончил вопрос.

— Если попытаешься сбежать, то будет грязно и больно. Это я тебе обещаю. На колени, и тогда будет быстро, — указал мужчина на землю перед собой.

Даниэл встал на колени, наклонив вперёд свою обнажённую шею:

— Благодарю.

Незнакомец хмыкнул:

— А вот такого я, по-моему, раньше не слышал, — и затем высоко занёс своё оружие, готовясь срубить молодому человеку голову с плеч.

«Всё кончено», — подумал Даниэл со смесью страха и облегчения. Он дёрнулся, когда надзиратель пришёл в движение, полагая, что клинок уже опускается, а затем снова замер.

Его разум увидел пролетевший по воздуху камень прежде, чем он понял, откуда тот взялся. Даниэл частично притушил свои чувства, и не смог увидеть, что Кэйт выбралась из своей спальни, и вышла с другой стороны дома. Она обошла его, и по дороге нашла себе оружие.

Ударивший надзирателю в голову камень был размером почти с мужской кулак, а рука у Кэйт была сильной. Они с Даниэлом упражнялись в метании в течение многих долгих летних дней, когда были моложе. Он знал, что она была вполне способна убивать небольших зверей, если те не были ничем укрыты, и если у неё был хороший камень. Этот камень она метнула, полностью намереваясь убить надзирателя.

Голову мужчины сбило в сторону, и он пошатнулся, едва не выронив оружие, но всё же не упал. У него даже кровь не потекла. Как минимум, его должно было оглушить, даже если его череп каким-то образом был достаточно прочным, чтобы не заполучить трещину от силы удара тяжёлым камнем.

— Сучка! — пробормотал он. — Ты за это сдохнешь.

Однако Кэйт ещё не закончила. Второй её камень попал ему прямо в лицо.

— Беги, Даниэл! — закричала она.

Второй бросок на надзирателя вообще никак не подействовал. Своими новыми чувствами Даниэл ощутил, что вокруг мужчины был какого-то рода энергетический панцирь, как будто на его ауре затвердела внешняя оболочка. После первого броска она стала плотнее и крепче, и теперь защищала его от любого возможного нападения Кэйт. Их враг улыбнулся, и Кэйт застыла, прежде чем упасть на бок. Её лицо было закрыто прозрачным барьером из какого-то рода энергии, и такой же барьер сдерживал её руки и ноги. Даниэлу было видно, что ей стало трудно дышать.

— Опусти её! — сказал он надзирателю низким рыком, зародившимся в его горле.

— А иначе что, мальчишка? Оскалишь на меня свои клыки? Знай своё место, бара́тт!

Он понятия не имел, что означало последнее из произнесённых надзирателем слов, но насмешка в его голосе ясно давала понять, что это был не комплимент. Двинувшись вперёд, Даниэл отвлёк надзирателя, сделав вид, будто пытается ударить его кулаком.

Засмеявшись, его противник ждал, зная, что удар его не коснётся, но в последнюю минуту Даниэл шагнул в сторону, и зашёл ему за спину. Он толкнул надзирателя в грудь правой рукой, надеясь свалить его на землю.

«Мне просто нужно нарушить его сосредоточенность».

Надзиратель не сдвинулся с места. Его щит пророс ему под ноги, укрепившись в каменистой почве.

— Чтобы победить, тебе не хватает ещё годков двадцати, но я ценю твоё упорство.

Его меч метнулся вперёд, и хотя Даниэл попытался пригнуться, он был недостаточно быстр. Острая боль и чувство тепла на шее поведали ему, что его порезало.

На землю упала большая часть его правого уха.

— Хорошая реакция, баратт!

Даниэл отшатнулся. Он видел, что Кэйт всё ещё боролась. Её грудь вздымалась как кузнечные мехи, а лицо приобрело пурпурный оттенок. Отчаявшись, он потянулся своим разумом, пытаясь порвать ауру надзирателя, как уже поступил прежде с Ронни.

Губы его врага разошлись в широкой улыбке, когда сила Даниэла тщетно зацарапала по его щиту. Атака Даниэла была слишком неуклюжей и несфокусированной, чтобы у неё был хоть какой-то шанс на успех.

— Несчастный, глупый ублюдок, — сказал надзиратель. — Давай уже закончим с этим. Хватит игр. — Подняв руку, он указал жестом на Даниэла, и ленты чистой силы оплели его тело, прижав руки к бокам.

— Пожалуйста, отпусти её, — взмолился он надзирателю. — Она невинна. Порча только на мне.

Тот засмеялся, приблизившись, и встав перед Даниэлом, небрежно держа меч в правой руке.

— Порча? Ты так об этом думаешь? Твой дар возвышает тебя над ними, баратт. Он даёт тебе силу.

Даниэл не слушал. Он тужился, но как ни пытался, не мог заставить свои руки сдвинуться. Ощущение было такое, будто его оплели сталью. Сменив тактику, он стал давить своим разумом, пытаясь использовать свой дар, чтобы разомкнуть силовые ленты.

Лицо надзирателя посерьёзнело:

— Тебе не удастся, мальчишка. Ты недостаточно силён. — Его рука поднялась, занеся меч с, и не оставляя сомнений в его намерениях.

Кэйт перестала бороться. Её лицо посинело, а тело обмякло.

Ярость прокатилась по Даниэлу, и его челюсти сжались, а сила стала расширяться вовне.

Надзиратель замер, сосредоточившись на своих усилиях удержать молодого человека. На его лбу проступил пот, а глаза распахнулись. Он проигрывал.

— Нет! — сказал он, но было уже слишком поздно.

Ленты, сдерживавшие Даниэла, порвались в ослепляющей энергетической вспышке. Он прыгнул в сторону, пытаясь избежать неизбежного удара меча надзирателя, но его противник уже оседал на землю.

Мужчина потерял сознание.

Окружавшая Кэйт энергия исчезла, но она, похоже, не дышала. Даниэл подбежал к ней, и начал трясти её, пытаясь заставить её тело вдохнуть. Когда это не сработало, он сделал единственное, что пришло ему в голову — наклонился, чтобы выдохнуть воздух ей в рот.

Большая его часть вышла обратно через её нос. Попытавшись снова, он зажал ей нос, и стал выдыхать, пока её грудь не расширилась. Он чувствовал, что её сердце всё ещё слабо билось, и после второго выдоха она закашлялась. Она начала тяжело дышать, и минуту спустя её глаза с трепетом раскрылись.

— Даниэл?

Он поцеловал её:

— Это я.

— Где надзиратель? — спросила она.

— Вон там, он без сознания. По-моему, он перенапрягся, или что-то вроде того. Когда я вырвался на свободу, он потерял сознание, — сказал он ей.

Кэйт приподнялась, опираясь на локоть:

— Он всё ещё жив?

— Его сердце всё ещё бьётся.

На нетвёрдых ногах она подошла к надзирателю, и наклонилась. Она всё ещё неуверенно сохраняла равновесие, и едва не упала, поэтому вместо этого встала на колени. Кэйт подняла камень, который недавно бросала в надзирателя.

Даниэл был рядом, стоя у неё над душой, пытаясь её защитить:

— Что ты делаешь?

Катрин Сэйер резко обрушила камень, ударив им надзирателя в висок. Удар пришёлся по касательной, но вспорол кожу, и кровь свободно потекла из раны. Она снова подняла камень.

— Остановись, Кэйт! — закричал он, поймав её запястье прежде, чем она смогла повторить свою кровавую атаку.

Она подняла на него взгляд, её щёки были испачканы грязью и слезами:

— Он должен умереть, Даниэл. Он убьёт тебя, если очнётся. — Несмотря на её внешность, голос её был спокойным и невозмутимым.

— Нет, Кэйт, — сказал он, потянув её назад, почти таща её за руку. — Ты не можешь этого сделать.

— Я не позволю ему убить тебя.

Он немного пораздумал над её словами. После того, как она напала на надзирателя, тот и ей тоже угрожал. Он чуть не задушил её. Если он очнётся, то вряд ли позволит ей уйти безнаказанной.

— Я это сделаю, — сказал ей Даниэл. — Если кому-то из нас и придётся совершать убийство, то это должен быть я.

— Это не убийство, это — здравый смысл, — сказала Кэйт. — В противном случае он убьёт тебя.

— Я и должен умереть, — сказал Даниэл. — Тебе надо было позволить ему сделать своё дело. Теперь он и тебя преследовать будет.

— Да мне всё равно, — зло ответила она. — Если убивать тебя — божий промысел, значит именно боги неправы.

Даниэл уставился на неё, широко раскрыв глаза. «Она спятила, и если я ничего не сделаю, то и она тоже поплатится своей жизнью».

Он забрал камень у неё из руки, но потом передумал. Вместо этого он поднял странный клинок надзирателя. Тот ощущался в руке лёгким как деревянная дубинка, но Даниэл видел на клинке опасную кромку. Окружавшая её энергия исчезла, испарившись в момент, когда надзиратель потерял сознание. Однако меч всё ещё выглядел острым.

Заскрипев зубами, он нанёс по мужчине удар, целясь в шею.

Вместо неё он попал в челюсть, раскроив плоть у него на щеке, оголив кость. Кровь была повсюду.

Ужаснувшись, он сменил хватку на оружии, планируя вогнать его в грудь мужчины.

— Не надо, — сказала Кэйт. — Испортишь броню.

От спокойной рассудительности в её голосе Даниэл похолодел, и обернулся, уставившись на неё.

Она пожала плечами, нисколько не оправдываясь.

Послушав её совета, Даниэл снова сменил хватку, решив перерезать мужчине горло, не пытаясь срубить ему голову. Он достаточно часто помогал резать ягнят, чтобы знать, что лёгкие обезглавливания из рассказов были чистой воды выдумкой. Когда он начал резать, Кэйт схватила надзирателя за ноги, потянув, чтобы поменять положение его тела, дабы его голова оказалась ниже его груди.

— Чтобы кровь вытекла, — сказала она, объясняя свои действия.

«Я бы ни за что и не догадался, что она — одержимая убийством маньячка», — подумал Даниэл. Он начал видеть любовь своей жизни в новом свете.

Крепко надавив, он разрезал кожу на горле надзирателя, и, немного поработав, перерезал ему ещё и яремную вену. Кровь дико забила на землю, и Даниэл почувствовал, что ему поплохело. Испытывая тошноту, он сложился пополам, и начал блевать.

Кэйт держала его за плечо, не давая упасть, похлопывая его по спине второй ладонью:

— Тебе следовало позволить мне это сделать, Даниэл. Ты для этого слишком нежный.

Сплюнув, чтобы прочистить рот, он покосился на неё:

— Когда это ты стала так чёрство относиться к убийству?

— А кто по-твоему занимается здесь большей частью готовки? — сказала она ему. — Поубивай достаточно цыплят, и через некоторое время это становится легко.

Даниэл посмотрел на труп:

— Это, — твёрдо сказал он, — не цыплёнок.

— Как и Блю, — несколько резковато ответила она, но затем её лицо смягчилось: — Прости, это было подло, но ты понял, о чём я.

— Нет, вообще не понял.

— Ты плачешь над потерянным ягнёнком, или цыплёнком, или над умирающим человеком, но разницы нет никакой. Никто из них не хочет умирать. Разница лишь в любви и необходимости. Я убиваю цыплят, чтобы есть, потому что приходится. Я научилась не плакать из-за этого. Я плакала из-за Блю, потому что любила его, а не потому, что собака каким-то образом лучше цыплёнка.

Она указала на тело надзирателя:

— Этого человека я вообще не любила, и мы убили его из необходимости. Я стану плакать по нему не более, чем по цыплёнку.

Даниэл молчал с задумчивым выражением на лице.

— О чём думаешь? — спросила она.

— Что я, возможно, перестану есть мясо, — ответил он.

Она обняла его:

— Вот, что я в тебе люблю, хотя это и делает тебя глупцом. — Она начала целовать его в щёку, но затем заметила сбегающую по его шее кровь. Теперь та попала ей на платье, и он увидел, что ворот его рубашки тоже ею пропитывался. — Ох! У тебя кровь, Даниэл!

Адреналин и шок не позволили ему этого заметить, но теперь он ощутил пульсирующую боль в правом ухе — поправка, в том месте, где когда-то было его правое ухо. Он пощупал это место пальцами, найдя лишь нижнюю часть уха и мочки. Его пальцы стали липкими.

Кэйт осторожно осмотрела ухо, прежде чем подвести его к умывальнику за домом. Она промыла его рану небольшим количеством чистой воды, а затем вошла в дом. Она вернулась с чистой тряпицей, и порезала её на полоски кухонным ножом, чтобы перевязать его рану.

— Когда заживёт, ты будешь забавно выглядеть, — сказала она ему.

— Я, наверное, не проживу настолько долго, — сделал наблюдение он.

— Не падай духом.

— Как ты можешь быть в таком приподнятом настроении? — спросил Даниэл. — Едва час назад тебя чуть было не изнасиловали. Сэт сильно ранен, Блю мёртв, а мы только что убили надзирателя… надзирателя. Этот человек был слугой богов!

— А что насчёт Ронни? — спросила она.

— Об этом я особо не жалею.

— Два часа назад моя жизнь была до невозможности тёмной, — сказала она ему. — Мужчина, которого я любила, отказывался со мной говорить, и вообще, похоже, прилагал все усилия к тому, чтобы причинить мне боль всеми вообразимыми способами. Моя мать постыдно скрывалась со своим внебрачным ребёнком, а меня пришёл утешить друг, за которого, как я боялась, я буду однажды вынуждена выйти замуж.

— А Блю? — спросил Даниэл.

Её взгляд потемнел:

— Это — худшее из всего случившегося, но всё равно не преуменьшает то, что ты наконец открылся мне незадолго до этого. Ситуация выглядит трудной, но мы что-нибудь придумаем.

— Что ты имеешь ввиду?

— Мы сбежим, — просто сказала она.

— Что?

— Ты убил Ронни, и надзирателя. Даже если мы сбросим их тела в реку, Астон и Билли расскажут. У нас есть мы с тобой, мерин, и оружие. Дай мне собрать, что смогу, и мы уедем, — с прямой честностью сказала она ему.

— Это не сработает, — сказал Даниэл. — Нам некуда идти. Единственный город, помимо Колна — это Дэрхам, а там нас найдут. В конце концов либо лесные боги, либо их надзиратели меня отыщут, и когда это случится, всё будет кончено. Мне следует бежать, но у тебя ещё хотя бы есть надежда на нормальную жизнь.

— Ни за что, — сказала она ему. — Давай, снимай с надзирателя броню, а я соберу еды и всего, что нам может понадобиться, и что мы сможем унести.

— А броня зачем? — с любопытством спросил он.

— Выглядит ценной, и ты почти такого же размера, что и он, — заметила она.

Даниэл понял, что она сошла с ума. Она действительно собиралась сбежать с ним, но он также знал, что не мог затянуть её в поглотившее его жизнь безумие. К уговорам она бы не прислушалась, поэтому он отбросил мысль о том, чтобы её убедить.

— Ладно, — сказал он наконец, — не забудь и запасной одежды тоже взять.

Она улыбнулась, и пошла в дом, пока он поспешил к крыльцу. Даниэл как можно быстрее стянул с надзирателя броню, что оказалось труднее, чем он мог вообразить. Сняв броню, он скатал её, и запихнул в одну из перемётных сум надзирателя. Он увидел, что у того в одной из сум была сушёная еда, а позади седла был приторочен сделанный из козьей кожи мех с водой.

Забрав портупею и ножны, он вложил в них меч, и забросил себе на плечо. К седлу сбоку была привязана верёвка, и он связал ею ноги надзирателя, прежде чем привязать другой конец к луке седла. Доставить тело к реке будет гораздо проще, если его будет тащить мерин.

— Вернусь через несколько минут! — крикнул он в сторону дома. Своим разумом он видел, как Кэйт упаковывала вещи на кухне, используя большое полотенце, чтобы сделать простой узелок. Даниэл приблизился к мерину надзирателя.

Крупное животное всё это время с подозрением наблюдало за ним. Мерин был хорошо вышколен, поскольку не сдвинулся с места после того, как всадник спешился. Он терпел, пока Даниэл возился с седлом, но отчётливо дал понять, что будет не рад попыткам в это седло взобраться.

— Ну-ну, мальчик. Тут не о чем волноваться, — сказал он успокаивающим голосом.

Аура животного оставалась спокойной, пока он говорил, но как только он поместил стопу в стремя, она вспыхнула разозлённой бурей. Даниэл перекинул ногу через седло, и уселся, но почти потерял равновесие, когда зверь встал на дыбы.

Инстинктивно потянувшись, он сгладил волны в ауре животного, примерно так же, как делал это с отцом.

— Ш-ш-ш, — сказал он. — Всё хорошо. Я просто хочу, чтобы бы кое-куда меня отвёз.

Тут массивное животное утихло, успокоившись под его рукой. Подтолкнув бока каблуками, он направил мерина вперёд.

Потребовалось почти десять минут, чтобы дотащить тело до реки, а после того, как он сбросил труп, Даниэл вернулся туда, где они оставили Ронни. Повторив процесс, он избавился и от этого трупа тоже, прежде чем вернуться к дому Сэйеров. Оглядев землю, он не увидел никаких следов смерти надзирателя кроме крови, равномерно впитывавшейся в сухую землю. Немного работы граблями или метлой будет достаточно, чтобы её скрыть.

Кэйт посмотрела на него с порога:

— К тому времени, как кто-нибудь задастся вопросом о нашем отсутствии, они даже не смогут определить, что здесь что-то произошло, — сделала наблюдение она.

Даниэл кивнул, и воспользовался поводьями, чтобы повернуть голову мерина к реке, и использовал каблуки, чтобы заставить животное прийти в движение.

— Даниэл? Эй! — воскликнула Кэйт, её голос перешёл от вопроса к крику менее чем за секунду.

Он снова пришпорил мерина, и тот понял его спешку. Он перешёл с шага на лёгкий галоп, а потом на полный галоп. Кэйт бросилась бежать, и её длинные ноги позволили ей почти догнать его, прежде чем мерин полностью разогнался.

— Не делай этого! — закричала она, и её рыжие волосы стелились у неё за спиной подобно пламени.

— Прости, — крикнул он. — Скажешь им, что это всё я. Ты ничего плохого не сделала! — Затем он повернулся вперёд, сосредоточившись на лежавшей перед ним тропе. Даниэл больше не в силах был смотреть на Кэйт.

За свою жизнь он бежал от Катрин Сэйер уже вторично, и второй раз был не легче первого.

Глава 15

Он проехал по тропе к реке, прежде чем свернуть, двинувшись вдоль южной стороны, где берег был более гладким. Местность в том направлении была мягче, и если он будет следовать вдоль реки достаточно долго, то в конце концов она совсем выведет его из долины, и заведёт в глубокие леса.

У него не было настоящего плана, уж точно не такого, какой включал бы в себя надежду на выживание в долгосрочной перспективе. Даниэл просто намеревался двигаться вперёд, пока не останется никаких шансов на то, что Кэйт или кто-то ещё из его знакомых сможет его нагнать. Он мог лишь утянуть их за собой на дно, как привязанный к их шеям жёрнов. Вес его преступлений навлечёт кару на любого, кто будет рядом с ним, когда его найдут лесные боги.

Так он полагал.

Даниэла терзало то, что он бросил Кэйт. Когда Астон и Билли расскажут о случившемся, все узнают, что он сделал что-то с Ронни, но никак не смогут свалить это на неё. Надзирателя больше никто не видел, поэтому он решил, что она на этот счёт промолчит.

Скача вперёд, он слышал у себя в голове голос Кэйт: «Сэт пришёл сказать, что у меня появилась сестрёнка».

Даниэлу должно было вот-вот исполниться шестнадцать, а он уже стал отцом. «И Кэйт всё ещё понятия не имеет об этом».

Он сожалел, что не сказал ей всю правду. Её способность к прощению выходила за все ожидаемые пределы, но он всё ещё не думал, что она смогла бы это принять. Однако она заслуживала правды.

«Когда я въеду в глубокий лес, вернуться я уже не смогу», — мысленно заметил он. «Если её мать решит продолжить обман после того, как меня не станет, то это не моё дело. Я и так уже достаточно жизней испортил».

Даниэл понятия не имел, что могло лежать за границами великого леса. Никто из входивших в него не возвращался с вестями при живой памяти, то есть, кроме надзирателей, а те не были частью человеческого сообщества, хотя и казались людьми.

День медленно шёл на убыль, пока Даниэл пробирался по пересечённой местности. В некоторых местах берег реки прерывался валунами и большими скальными образованиями, заставляя его поворачивать прочь от реки, пока ему не удавалось обойти преграду. Однако чем дальше он продвигался, тем проще становился путь. Ландшафт сгладился, и растительность стала гуще. Вдалеке он увидел первые большие деревья, а не те низкорослые, переполненные энтузиазмом кусты, которые именовали деревьями в долине.

Холмы ушли прочь, и деревья пошли гуще, но пока это ещё не был глубокий лес. Тот лежал впереди, где дубы и вязы окружали гораздо более массивные деревья богов. Даниэл держал свой разум раскрытым, осматривая лес вокруг себя настолько далеко, насколько мог. Сперва он думал было держать разум закрытым, надеясь скрыть своё проклятье от лесных богов, но бросил эту затею.

Он убил надзирателя, и теперь отдавал себя прямо в руки глубокого леса.

Даниэл ощутил их задолго до того, как они приблизились — мужчина и женщина, верхом, ехавшие с той же скоростью, что и он. Они были в нескольких сотнях ярдов, в двух разных направлениях, и слишком далеко, чтобы их можно было физически увидеть в густой чаще, однако они продолжали поддерживать одинаковую с ним скорость. В какой-то момент он остановился, просто чтобы увидеть, что произойдёт — и они оба также приостановились.

«Они хотят посмотреть, насколько далеко я собираюсь зайти», — подумал он. «Или, возможно, они здесь просто чтобы убедиться, что я не поверну назад».

Оба незнакомца имели то характерное свечение, которое Даниэл стал ассоциировать с надзирателями.

— Всё уже почти закончилось, — тихо сказал он себе, но затем услышал у себя в сознании голос Кэйт: «Если убивать тебя — божий промысел, значит именно боги неправы».

Действительно ли он хотел просто сдаться?

«Я и так уже проклят, так почему бы не побороться за свою жизнь? Более проклятым, чем я есть, мне уже не быть».

Именно в этот миг он наконец смирился с собой, к добру или к худу, вопреки тому, что с ним сотворили, и тому, что он сотворил с другими. Он мечтал сыграть честную роль на огромной сцене жизни, но если его заставляли принять вот эту, иную роль, то с тем же успехом он может выжать из неё всё, что можно.

Он остановил мерина, с удовлетворением заметив, что его эскорт сделал то же самое. Спешившись, он распаковал броню надзирателя, и начал натягивать её на себя. Надзиратель был мужчиной довольно среднего размера, а Даниэл был весьма крупным подростком. Соответственно, броня была ему почти впору, хотя некоторая подгонка ей бы определённо не помешала. Даниэл также добавил портупею, на этот раз надев её как надо. Теперь он сам был похож на надзирателя.

Вскоре после этого он вернулся в седло, снова поехав дальше в лес. Он ехал в том же направлении несколько минут, прежде чем свернуть влево, и погнать мерина галопом, несясь через деревья в направлении надзирателя-мужчины. Вместо того, чтобы сохранять дистанцию, надзиратель пустил своего скакуна лёгким галопом, направляясь навстречу.

Женщина, следовавшая за ним слева, также ускорилась, двигаясь следом.

Расстояние между Даниэлом и надзирателем быстро сокращалось по мере того, как они скакали навстречу друг другу, и он мгновенно заметил, что мужчина накрыл себя мощным щитом — так же, как это сделал тот, первый надзиратель. Когда они сблизились, меч надзирателя светился смертоносной энергией.

«Он разрубит меня надвое этой штукой, а я никак не смогу пробиться через его щит». Вместо этого он сосредоточился на скакуне всадника, изменяя его ауру таким образом, какой, по его мнению, должен был создать состояние крайней паники. Полная противоположность тому, что он сам ранее сделал со своим скакуном.

Скакун надзирателя внезапно встал на дыбы, сбросив всадника на землю, и вместо того, чтобы сражаться, Даниэл поехал дальше, поскакав галопом, пока мужчина пытался не оказаться затоптанным своим собственным, ударившимся в панику скакуном. К тому времени, как он сможет успокоить зверя, Даниэл был весьма уверен, что сам он уже уедет за пределы видимости в другом направлении.

Однако его всё ещё преследовала женщина, и как наездница она явно была лучше. Её конь был легче, чем массивный мерин, на котором скакал Даниэл, и более проворным в густой лесистой местности. Грация и атлетичность всадницы внушали Даниэлу благоговение, пока та двигалась вместе со своим конём, поддерживая равновесие, и каждое её движение перетекало в движение коня, огибавшего молодые деревца.

Она была уже менее чем в сотне ярдов позади, и быстро нагоняла его. Даниэл попытался дотянуться до её скакуна, чтобы заставить его запаниковать, как уже делал недавно, однако она уже видела его уловку. Щит окружал не только всадницу, но и скакуна.

Фрустрированный, Даниэл мысленно осмотрелся вокруг, ища что-нибудь, что могло бы помочь. Земля впереди была гладкой, перемежаемой лишь небольшими кустами и щедро разбросанными деревьями. Редкие упавшие стволы и ветки заставляли скакунов время от времени слегка подпрыгивать, но пока что они показали себя способными с этим справиться.

Его внимание привлёк сухостой.

Даниэл знал, что его способность могла влиять на предметы напрямую, физически, хотя обнаружил это лишь недавно. Он вспомнил о том, как разрушил невидимые путы надзирателя, и потом вспомнил, как притянул к себе кожаный ремешок в доме Кэйт.

«Если бы только я побольше времени потратил, пытаясь в этом разобраться». Очевидно, пытаться научиться использовать свою силу во время погони на бешеной скорости по лесополосе препятствий было неидеальным решением.

Всадница приближалась, находясь едва в двадцати футах позади него. Даниэл вёл своего мерина в обход низких кустов и препятствий, в то время как она явно знала своего скакуна гораздо лучше. На низких препятствиях она лишь пригибалась, в то время как её ловкий скакун перепрыгивал их. Ветки, грозившие выбить её из седла, также её не волновали — она обладала необъяснимой способностью в точности знать, какая из них была достаточно высокой, чтобы она могла проехать под ней, а какая на самом деле требовала от неё смены курса.

Короче, она могла двигаться по гораздо более прямой траектории, в то время как Даниэл со своим более крупным скакуном постоянно менял направление.

«Она быстрее, гораздо опытнее, и знает эту местность», — молча подумал он. «Она также знает свою силу, защищая одновременно себя и коня. Мне хана».

Женщина уже поравнялась с ним, хищно улыбаясь, а он наблюдал за её приближением, заворожённый её внешностью. Её тело облекала та же самая странная кожаная броня, почти не сковывая её движения, когда она смещала своё положение в седле. В руке её был деревянный меч, а её тёмно-коричневые волосы бились у неё за спиной, заплетённые в две косы. Она с макушки до пяток выглядела как дева-воительница. Каждое её движение сквозило уверенностью.

«Даже будь мы пешими, и только с мечами, она наверняка бы порубила меня на куски».

Тут он осознал, что она игралась с ним. Очевидно, она хорошо владела своими способностями. Она могла бы множеством разных способов остановить его скакуна, заставив споткнуться. Что хуже, она наверняка могла использовать свою силу, чтобы убить его напрямую, как он сам поступил с Ронни. Даниэл понятия не имел, как защищаться.

Выражение на лице надзирательницы ясно сказало ему, как много удовольствия она получала от погони.

Мысленно потянувшись, Даниэл попытался использовать свою силу, чтобы дёрнуть за ветку впереди. Ветка была зелёной и здоровой, и хотя он видел и почувствовал, как та двигается, её упругость не позволила ему сорвать её с дерева.

«Больше практики», — мысленно выругал он себя, — «ты смог бы это сделать, будь ты более умелым».

Женщина видела его потуги по применению силы, и засмеялась, скача лишь в нескольких футах позади него.

Мёртвый сук, не толще мужского запястья, лежал на пути впереди него, поэтому Даниэл потянул поводья своего мерина влево, чтобы избежать препятствия. Опять же, его скакун легко мог бы перепрыгнуть сук, но Даниэл был плохо знаком с его способностями. Следовавшая за ним надзирательница не колебалась, зная, что её конь сможет преодолеть преграду.

В последнюю секунду сук подпрыгнул вверх, вздёрнутый силой Даниэла. Он запутался в ногах коня, заставив его споткнуться. То, что представляло из себя прекрасную демонстрацию навыка и атлетичности, превратилось в зубодробительную массу конской плоти. Надзирательницу подбросило в воздух, и она пролетела двадцать футов, прежде чем удариться о небольшое деревце.

Её конь не встал — он извивался и бился на земле. У него были сломаны по крайней мере две ноги. Женщина невероятным образом выжила. Сила удара разбила её щит, но она не потеряла сознание. Опираясь на чуть не убившее её дерево, она снова встала на ноги.

«Надо этому научиться. Эти щиты — чрезвычайно полезные штуки». Однако он не стал задерживаться в своём восхищении — увидев свой шанс, он ударил по её ауре своим разумом, рвя и ломая.

Она сопротивлялась с долю секунды, но падение оставило её дезориентированной и слабой. Вскоре она закричала, а потом упала, сотрясаясь от судорог на лесной земле. Даниэл держал на ней свой фокус, пока не убедился в том, что она мертва, одновременно поворачивая своего мерина, чтобы подъехать к её скакуну.

Животное испытывало сильную боль, поэтому Даниэл коснулся его разума, умиротворяя его, пытаясь его успокоить. Это было сложно, поскольку животное уже было в панике, а тело его было серьёзно покалечено, однако в конце концов Даниэл обволок его восприятие своего рода ментальным одеялом, заставив впасть в блаженное беспамятство. Он поддерживал животное в этом состоянии, пока не смог спешиться, и прикончить его мечом.

Снова взобравшись в седло, он поехал дальше, осматривая лес в поисках другого всадника. Он проскакал достаточно далеко, чтобы больше не ощущать его, поэтому не знал, смог ли тот вернуться в седло и последовать за ним, или сдался.

«Будем надеяться, что если я не могу его найти, то и он не может найти меня».

Он направил своего скакуна глубже в лес. Последнее, что сделал бы любой вменяемый человек — отправиться в этом направлении. Вскоре впереди стали выситься громадные очертания деревьев богов.

О них он слышал лишь в рассказах, или видел из далёкого далека, с вершин холмов в долине — массивные деревья, поднимавшиеся в небо на сотни футов. Самые большие дубы и вязы, которые осмеливались расти поблизости, казались карликами по сравнению с деревьями богов, а когда он оказался под ними, больше других деревьев вокруг не было. Их размеры затмевали всё остальное.

Между ними мало что росло кроме мелких, очень терпимых к тени растений, маленьких, чахлых кустов, и тому подобного. За определённой чертой, которую он миновал, больше не росло вообще никаких иных деревьев кроме деревьев богов. Ехать было просто, поскольку мёртвых ветвей практически не было. Не было и тропы, но путь был чист во всех направлениях.

Деревья богов были настолько огромны, что расстояние между их чудовищными стволами было не меньше сотни футов. Маленькие пятна света кое-где достигали земли, давая достаточно освещения, чтобы не позволить глубокому лесу погрузиться в вечный сумрак, хотя всё равно было довольно темно.

Поразительнее всего было то, как его новые чувства показывали ему эти деревья. В отличие от дубов и вязов в более нормальном лесу, эти деревья ярко сияли странной силой, которую он начал ассоциировать с надзирателями. Их ауры обладали такой же сложностью, какую он привык ожидать от человеческих аур, но узоры были иными, чужеродными. Ощущение было таким, будто они наблюдали за ним.

Он начал ощущать человеческие тела высоко в ветвях. Они были скрыты от взгляда, но своим разумом он легко мог их находить. Они бегали вдоль сети путей, создаваемых огромными ветвями, переходящими от дерева к дереву. Их было немного, и они будто бы почти не обращали внимание на него, пока Даниэл ехал под ними.

Пугали его именно деревья. Он чувствовал их внимание, давившее на его сознание. В рассказах лесные боги всегда описывались имеющими человекоподобную форму, но он начал гадать, не были ли эти рассказы ошибочны. Быть может, лесные боги и были деревьями.

На краю его восприятия появились ещё всадники, на этот раз — пятеро. Они ехали широко растянутым строем, двигаясь в направлении, которое шло поперёк его пути, и достаточно далеко впереди, чтобы скоро пересечься с ним, если он не сменит направление движения.

Подавшись вправо, он направился прямо к ближайшему всаднику в строю. Всадникам на дальнем конце строя теперь придётся сделать крюк, чтобы добраться до первого всадника и помочь ему — они не смогут обступить его со всех сторон, как было бы, если бы он продолжил ехать вперёд, чтобы пересечься с ними посередине.

Когда всадник показался в пределах видимости, Даниэл поскакал прямо на него, надеясь, что его показная храбрость сможет достичь того, чего не мог достичь отсутствующий у него навык.

Этот всадник также закрыл себя и своего скакуна щитом, и пока Даниэл искал какой-то способ отвлечь или дезориентировать противника, надзиратель ударил по его незащищённому разуму, погашая его мысли. Даниэл почувствовал, что начинает терять сознание, и принялся дёргать за поводья, чтобы остановить своего мерина прежде, чем упадёт. Он мысленно боролся, разрывая мягкие путы, которые, похоже, замедляли его мысли, уговаривая его заснуть.

Надзиратель с некоторым удивлением наблюдал, как Даниэл продолжал бороться, полностью остановив своего мерина, и спешившись, хотя его и покачивало.

Не в силах заставить свою жертву потерять сознание, надзиратель допустил ту же ошибку, что и его предшественник, бывший у дома Кэйт — он перестал атаковать ментально, и использовал свои способности, чтобы создать ленты из чистой силы, сковывая тело Даниэла.

«Зачем они это делают, когда кто-нибудь может просто сделать вот так?»

Даниэл вступил в борьбу со своим потенциальным пленителем, напрягая силу, пока ленты не сломались вновь, вспыхнув выпущенной энергией. Однако этот надзиратель отпустил их как раз в тот момент, когда они порвались, избежав худшей части отката. Пошатнувшись, мужчина спешился, обнажив свой клинок.

Даниэл не стал ждать, пока тот придёт в себя. Он вскочил, и со всех ног побежал в сторону. Надзиратель последовал за ним, но вскоре обнаружил, что не мог тягаться с длинным шагом подростка. Он сдался всего лишь через несколько секунд, побежав обратно к своему скакуну.

К этому моменту до него добрались другие всадники, легко скача, окружив его, подобно волкам, загоняющим оленя. Они использовали свою силу, чтобы цеплять его стопы, ставя подножки, и смеялись, когда он падал лицом в мягкую землю и листья. Однако Даниэл не оставался лежать. Каждый раз он вскакивал, и продолжал бежать, страх придавал силы и скорости его ногам.

Первый из пяти встреченных им надзирателей нагнал их, крича предупреждение своим товарищам:

— Осторожно, он силён.

Они засмеялись, и один из них снова поймал его за ноги, отправив кувыркаться с разбегу по земле. Однако удерживать его надзиратель не стал, и позволил Даниэлу снова вскочить.

— Не думай, что он опасен просто потому, что одурачил тебя, Дра́вэк! — сказала одна из женщин.

Даниэл ощутил впереди ещё одну фигуру, женщину, хотя её аура отличалась от ауры остальных. Для начала, у неё не было щита, и, похоже, она сидела с противоположной стороны от одного из массивных древесных стволов. Не зная, что ещё делать, Даниэл побежал в её направлении, смутно мысля, что, возможно, сможет взять её в заложники.

Надзиратели тоще почувствовали её, и начали замедляться, позволив ему опередить себя. Выражения их лиц казались испуганными.

Метнувшись вокруг ствола, Даниэл зацепился взглядом за отблеск красоты не от мира сего. Сидевшая перед ним дева была одета лишь в тончайшее платье из прозрачного белого материала. Она подняла на него взгляд со своего места, её лицо не отражало никакого волнения. Волосы стекали по её плечам подобно дождю живого серебра, достигая бёдер.

Отказываясь позволять её внешности отвлечь себя, Даниэл побежал прямо к ней, держа деревянный меч в правой руке.

Лицо женщины не изменилось, она продолжила без всякого выражения глазеть на него, будто не могла осмыслить его действия. Она подняла ладонь, её губы разомкнулись, и что-то метнулось по спирали от неё к нему, слившись с древесиной его оружия.

Пока Даниэл бежал, древесина изменилась, изгибаясь, и выросла в длинную, чешуйчатую тварь, подобную какой-то кошмарной гадюке. Тварь обвила его руку, и сжала своим телом, в то время как её голова метнулась к его горлу. Запаниковав, Даниэл потянул тварь свободной рукой, но та крепко держала его стальной хваткой. Голова обвилась вокруг его шеи, и начала сжиматься.

Даниэл упал на землю, силясь вдохнуть. Его голова будто готова была взорваться от давления, а сердце начало гулко стучать в груди. Женщина наклонилась над ним, глядя на него сверху вниз без всякой жалости. Она заговорила, обращаясь к нему, но слова её были непонятны.

Всадники остановились более чем в двадцати ярдах. Они оставили своих скакунов, и преклонили колена, опустив головы. Один из них что-то сказал, используя тот же незнакомый язык.

Когда Даниэл понял, что вот-вот умрёт, деревянная змея слегка ослабила хватку на его горле, позволив ему вдохнуть.

Сереброволосая женщина снова заговорила, уставившись на него леденистыми голубыми глазами, по цвету почти совпадавшими с его собственными. Она слегка склонила голову вбок, и, когда её волосы сдвинулись, он смог увидеть появившийся кончик слегка заострённого уха.

— Я тебя не понимаю, — сумел произнести он.

Тот же надзиратель снова заговорил, и Даниэл задумался, не перевёл ли он только что его слова. Леди ответила более резким тоном, и надзиратель склонил голову, будто от стыда.

«Наверное, это — одна из лесных богов», — подумал Даниэл.

Когда эта мысль пришла ему в голову, богиня протянула тонкую руку, и коснулась его лба. Он ощутил, как её сила вошла в его разум, и вместе с ней пришли два странных видения. Первое показывало, как он снова задыхается, его лицо приобретает пурпурный цвет, пока он извивается на земле, медленно умирая. Второе видение показывало, как он встаёт перед ней на колени, целуя землю у её ног.

Значение было весьма очевидно даже для него — смерть или служение.

Снова подумав о Кэйт, он принял решение, и с трудом встал перед ней на колени. Упёршись левой рукой для равновесия, он опустил голову к мшистой земле, но вместо того, чтобы поцеловать почву, он сдвинул голову, и коснулся губами мягкой кожи её стопы. Не думая, он использовал свою силу, чтобы коснуться её ауры, попытавшись послать по её ноге приятное ощущение.

Её тело слегка содрогнулось, в то время как позади он скорее ощутил, чем увидел, как надзиратели ахнули. Он задумался, не убьют ли его сейчас, но ни один из них не сдвинулся с места.

Лесная богиня убрала свою стопу, и с любопытством посмотрела на него, и Даниэл ощутил, будто падает в голубые озёра её глаз. Его парализовало чувство благоговения и трепета. Её пальцы снова зашевелились, и она свела ладони вместе, медленно разводя их по мере того, как между ними появлялось ожерелье из кружащейся энергии. Протянув руки вокруг его шеи, она поднесла концы друг к другу у его горла, но они не соединились.

Она снова заговорила, и коснулась его лба ладонью, послав ему очередной образ, указывавший, что ему нужно соединить концы своей силой.

Даниэл провёл по её предплечью левой ладонью, пока не нашёл то место, где её пальцы держали два конца, и после импульса его собственной силы ожерелье слилось в неразрывный круг.

Лесная богиня снова заговорила, и хотя он всё ещё не мог понять её слова, Даниэл уже догадался, что они означали: «Ты мой».

Глава 16

Надзиратели немного поговорили с ней, но всё, что смог понять из их разговора Даниэл — это то, что сереброволосая женщина вроде бы говорила им «нет». В конце концов они ушли, оставив их вдвоём.

Она сказала ему ещё одно слово, а затем начала идти вверх по стволу дерева. Поднявшись на двадцать футов, она с любопытством посмотрела на него сверху, как если бы не могла понять, почему он не следует за ней. Она разразилась вереницей слов, но они ничего для него не значили.

— Я так не могу, — сказал Даниэл, беспомощно пожимая плечами.

Она спустилась так же легко, как прежде поднималась, вообще не обращая никакого внимания на гравитацию. О том, что та на неё всё ещё действовала, можно было сказать лишь потому, что её длинные волосы висели прямо по направлению к земле, хотя тело её было в идеально горизонтальном положении, перпендикулярно к стволу.

Снова приложив палец к его лбу, она послала в его разум очередной образ, одновременно прижимая его ладонь к плотной коре дерева. Сперва он был сбит с толку, но затем у него прояснилось в голове, и он увидел, что именно она пыталась ему показать. Вытолкнув силу через ладонь своей руки, он мог создавать временную сцепку между ладонью и грубой поверхностью коры.

Удовлетворившись тем, что он понял, она выдала ещё одно слово, и указала вверх.

Приложив ладонь к дереву, он использовал свою странную новую силу, и заставил ладонь прилипнуть к коре, затем вытянул вторую руку вверх, выше первой, и сделал то же самое. Он понятия не имел, каким образом она могла шагать вверх так, как только что делала. Тут явно было замешано что-то ещё, помимо просто прикрепления ног к поверхности. Отпустив первую руку, он подтянул себя выше с помощью другой, а затем нашёл новое, более высокое место для первой руки.

Подтягивать себя так, чередуя руки, было чрезвычайно трудно. Хотя кора была грубой, текстуры её поверхности было недостаточно, чтобы он мог найти упор для ног, поэтому Даниэл был вынужден оставить свои ноги бесполезно висеть. На третьей перестановке рук связь между кожей и деревом подвела, и он упал, свалившись на землю, и приземлившись на пятую точку.

Его новая спутница одарила его взглядом, с которым он был знаком уж слишком хорошо. Так на него часто смотрела мать, а с более недавнего времени — Кэйт. Это был взгляд, означавший «ты слишком глуп, чтобы это можно было выразить словами». Подавшись вперёд, она снова коснулась его головы, передав ему новую картинку.

Эта показывала, как он использует также свои стопы и колени, выталкивая свою силу через одежду из любых частей тела, которые соприкасались с деревом. Она подчёркнутым образом заново проиллюстрировала процесс привязки, и Даниэл понял, что это он тоже делал неправильно. Он не пронзал поверхность своей силой достаточно глубоко. Ему повезло, что он не потерял кожу на ладони, или не выдрал внешний слой коры.

Ему почему-то подумалось, что наносить повреждения дереву будет плохой идеей.

Попытавшись снова, он, немного наловчившись, сумел осторожно поползти вверх по дереву. Он всё ещё не понимал, как она вот так вот шла вверх, но она, похоже, смирилась с его неуклюжим методом, наблюдая за ним с явной жалостью. Выражение её лица напомнило ему о том, как кто-то мог бы смотреть на пса, который неуклюже пытается взобраться по лестнице.

Она терпеливо ждала его несколько минут, но затем устала. Вложив в его разум очередной образ, она показала ему место, которого он должен был достичь, высоко в кроне дерева, а затем оставила его, ловко побежав вверх.

— Просто ещё где-то сотню футов, — пробормотал он себе под нос, глядя вниз. Даниэл уже был примерно на таком же расстоянии от земли. Одна ошибка — и он мёртв. Первая ветка по-прежнему была ещё в тридцати футах выше, и, вроде, не была ни с чем соединена. Вероятно, он сможет передохнуть там, если потребуется.

Чтобы достичь указанного ею места, у него ушёл час. Место оказалось широкой ветвью, которая, похоже, странным образом вырастала из дерева, расходясь в стороны, чтобы образовать широкую платформу в месте её соединения со стволом. Здесь были разбросаны разнообразные предметы, лишь немногие из которых были ему знакомы. Однако две большие выпуклости, торчавшие из деревянного пола, выглядели подозрительно похожими на стулья.

Его хозяйки нигде не было видно.

Люди ходили по деревьям вверху и внизу, во всех направлениях вокруг него. Ну, он называл их людьми, но каким-то образом мог определить, что к человеческому роду они не принадлежали, в отличие от встреченных им прежде надзирателей. Они были иными, как сереброволосая женщина. Большинство их было скрыто листьями и ветвями, но время от времени он мельком видел одного из них своим физическим взглядом.

Все они, похоже, имели серебряные волосы и голубые глаза, которые он видел на женщине, и у всех у них уши слегка заострялись на кончиках.

Через несколько минут вернулась его новая подруга. Подойдя ближе, она снова положила палец ему на голову, показав ему образ, в котором он сидел на одной из похожих на стул выпуклостей, затем образ изменился, и Даниэл увидел себя ходящим по платформе. Последним, что она показала ему, было то, как он покидает платформу, и этот образ она сопроводила несильной волной боли.

— Жди здесь, — ответил он. — Я понял.

Она улыбнулась, а затем ушла.

Остаток дня проходил медленно, и первая проблема встала перед ним, когда Даниэл начал чувствовать неприятное давление в своём мочевом пузыре. Женщины не было уже несколько часов, и он не видел никакого очевидного способа облегчиться. Когда ждать больше не было мочи, он решил пописать с платформы, аккуратно целясь, чтобы не попасть ни на одну из нижних ветвей.

Опустилась ночь, и в воздухе похолодело. Даниэл проголодался, и дрожал от холода, но продолжал ждать. Он попытался поспать на твёрдом полу, но это было невозможно, в отсутствии чего-нибудь, что могло бы его согревать.

С приходом утра он порадовался возвращению солнца, хотя оно было недостаточно тёплым, чтобы снова согреть его. У него пересохло во рту. В последний раз Даниэл пил непосредственно перед тем, как въехал в лес день тому назад. Бурдюк, бывший у него с собой, остался притороченным к седлу мерина, вместе с его едой.

Что было хорошо в жажде, так это то, что ему больше не нужно было беспокоиться о мочеиспускании. Ничего более вещественного ему также не пришлось делать, вероятно — из-за отсутствия пищи. К тому времени, как миновало три четверти дня, Даниэла трясло, и он совершенно ослаб.

У него начало болеть ухо, и от него будто шёл жар по всей стороне его головы, до шеи. Тепло было приятным, по сравнению с холодом, от которого ныло остальное его тело. К вечеру он больше не мог стоять.

Ночь он провёл в грёзах наяву. Некоторые видения были приятны — его мать, готовившая еду, Блю, игравший во дворе, когда ещё был щенком. Однако они приносили ему мало облегчения, ибо еда его матери не утоляла голод, а когда он попытался погладить Блю, тот улетучился.

«Я и забыл, что он умер».

Хуже всего были видения с Кэйт. Она снова плакала, вперившись в него взглядом, который будто обнажал каждый его грех. «Каждую женщину кроме меня, Даниэл! Почему?»

Однако он не мог найти слёз, которые отражали бы его печаль, ибо его глаза высохли, как и его рот.

Рассвет нашёл его свернувшимся на платформе. Он больше не дрожал, и больше не чувствовал озноб, хотя всё его тело по-прежнему ныло. Боль каким-то образом просочилась в его кости. Сереброволосая женщина стояла над ним, с любопытством глядя на него. Она заговорила, но её слова ничего не значили.

Он не обращал на неё внимания. Попытка общения потребовала бы слишком много усилий.

Она ушла, и вскоре вернулась, держа живую белку. Та, похоже, спала у неё на руках. Женщина поместила белку рядом с ним, и вложила в его разум видение, показывающее, как он ест это маленькое животное.

Даниэл не стал утруждать себя ответом, и в конце концов она снова ушла. Час спустя белка наконец проснулась, и решила, что здесь ей делать тоже нечего.

Миновала вечность, и появилось двое людей. Один, похоже, был его сереброволосой женщиной, в то время как второй очень отличался. Тот был мужчиной, но кожа его была чёрной, а волосы были блестящего золотого цвета, и им не уступала лишь золотая радужка его глаз. Женщина указывала на Даниэла, а её спутник смеялся, как если бы она рассказала ему чудесную шутку.

«Возможно, это я и есть», — подумал Даниэл. «Шутка, которую боги рассказывают друг другу, чтобы облегчить скуку».

Цвет мужчины был более глубоким, чем какой-то простой чёрный — это был цвет дёгтя, почти не отражавший падавший на него свет. Волосы его тоже нельзя было спутать с волосами человека-блондина — они выглядели так, будто кто-то взял настоящее золото, и свил из него тонкие волокна, создав из них золотой парик. Наклонившись поближе, он сказал Даниэлу:

— Она не знала, как правильно тебя кормить, дичок, — сказал мужчина. — Ты говоришь на бэйрионском?

Даниэлу потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что мужчина говорил на его собственном языке. Наконец осознав это, он сумел прохрипеть в ответ:

— Что такое «бэйрионский»?

Мужчина улыбнулся:

— Это название твоего языка, баратт.

«Баратт». Опять это слово, а он всё ещё понятия не имел, что оно означало. Надзиратель произносил это слово так, будто оно было ругательством, но этот мужчина, похоже, произносил его без злобы в голосе. Также Даниэл никогда не слышал, чтобы его язык называли «бэйрионским». До того, как он пришёл в глубокие леса, Даниэл никогда не задумывался о возможности того, что люди или боги могли говорить по-разному.

— Ты выглядишь нездоровым, баратт. Я позабочусь о том, чтобы тебе принесли еды и воды, — добавил незнакомец.

Они ушли, и Даниэл снова остался один. Женщина вернулась через, вполне возможно, час. Даниэлу стало трудно следить за временем. На этот раз она принесла чашу с водой, и мёртвую белку. Шкура с белки была снята, а плоть её была обожжена и обуглена, будто кто-то несколько минут держал её в огне.

«Она пыталась поджарить белку», — осознал он.

Даниэл выпил воды, и погрыз по большей части сырое животное. Те части, которые облизывал огонь, обгорели, а в остальном белка была по сути сырой. Откусив несколько раз, он больше не смог есть дальше. По крайней мере, горло его перестало быть сухим.

Мужчина вернулся тем же вечером, сопровождаемый двумя надзирателями. Даниэл обнаружил, что те подняли его между собой, будто бы на воздушной кровати, и его окружило тепло. Впервые за более чем два дня он ощутил комфорт, хотя его тело по-прежнему ныло и горело изнутри.

— У этого человека лихорадка, господин, — сказал один из людей. — Я не думаю, что он долго протянет.

— Отнесите его в Э́ллентрэ́а. Если выживет, то, возможно, мы сможем использовать его, чтобы инициировать кого-нибудь из молодняка, — сказал чернокожий бог.

Двое мужчин поклонились, и, используя свою силу, понесли его прочь. Даниэл заметил, что вниз по стволу они спускались таким же образом, как это делала сереброволосая женщина.

«Надо научиться этому трюку», — подумал он, прежде чем потерять сознание.

Глава 17

Даниэл очнулся, лёжа в маленькой кровати. Она не слишком отличалась от его собственной, и если бы не разница в комнате, то он мог бы вообразить, что снова оказался дома. Его била сильная дрожь, хотя он, похоже, был накрыт плотным пледом и несколькими одеялами. Его тело чувствовалось сухим, обезвоженным, будто он целые дни провёл без воды.

Рядом с кроватью на столике стояли кувшин с водой и чашка, так что он налил себе воды, или, по крайней мере, попытался — минимум половину он пролил на пол, настолько сильно дрожали у него руки. Допив содержимое чашки, он снова осел на кровать, поплотнее натянув одеяла себе до шеи.

Когда он снова очнулся, у кровати была женщина. Ей, наверное, было за двадцать, хотя черты её лица были крупными и грубыми, как если бы она вела тяжёлую жизнь. Нос её был слегка скошен в сторону посередине, отчего её лицо выглядело несимметричным. Даниэл мог лишь предположить, что её нос был когда-то сломан, возможно неоднократно. Самым заметным в ней было то, что она не носила никакой одежды.

Одна её рука приподнимала его голову, и она поднесла чашку к его губам:

— Пей, баратт, иначе умрёшь, — сказала она почти лишённым сочувствия голосом. По её ауре он видел, что эта задача её раздражала, будто она предпочитала делать что угодно кроме как ухаживать за ним.

Он стал пить.

— Прошу прощения за причиняемое мной беспокойство, — сказал он ей, пытаясь отразить на своём лице благодарность.

Её единственным ответом было сплюнуть на, как он только сейчас осознал, земляной пол:

— Если можешь говорить, значит можешь есть, — ответила она. Женщина вышла, и чуть погодя вернулась с миской, которая пахла каким-то бульоном или супом. Она поставила миску на стол рядом с ним, а затем снова ушла.

Даниэл заснул прежде, чем попробовал бульон, а когда проснулся, тот уже остыл, и на поверхности плавали кусочки свернувшегося жира. Не сумев найти ложку, Даниэл стал просто пить из миски, проливая часть бульон себе на рубашку, когда у него тряслись руки. Он был дико голоден, и, несмотря на недостаток вкуса, выпил всё до конца, проглатывая маленькие кусочки мяса и неизвестных овощей, когда те соскальзывали ему в рот. Выбившись из сил, он откинулся на кровать, и вскоре у него закрылись глаза.

Позже женщина растрясла его, и Даниэл с удивлением осознал, что больше не чувствует жара или холода, а тело лишь слегка ноет, и ощущается некомфортно. Его бельё пахло застарелым потом, и он чувствовал скопившуюся за воротником грязь.

Ему также нужно было пописать.

Женщина протянула ему ещё одну миску, но принимая её, Даниэл спросил:

— Я могу где-нибудь облегчиться?

Она указала на притулившуюся у одной из стен глиняную вазу с тяжёлой крышкой, и Даниэл понял, что это, наверное, ночной горшок. Его родители ими не пользовались, но он слышал, что такие были у многих горожан в Колне, предпочитавших не выходить из дому холодными ночами.

— Благодарю, — сказал он, но она лишь хмыкнула в ответ, выходя прочь.

Писать в горшок было непривычно.

Впервые осмотрев комнатушку, в которой он находился, Даниэл задумался, куда делась его одежда. Замёрзнув, он быстро забрался обратно в кровать.

Следующие несколько дней текли медленно. Женщина возвращалась по несколько раз в день, принося ему всё более плотную пищу, в отличие от простого бульона. Она никогда не говорила, если он не задавал ей вопросы, и даже на них она иногда отказывалась отвечать.

— Где моя одежда?

Кривоносая проигнорировала его вопрос. Так он мысленно обозвал её, поскольку никакого имени получше у него для неё не было. Она упорно отказывалась называть своё настоящее имя, и, похоже, его собственное её тоже не интересовало, когда он назвался.

Несмотря на странный уход, Даниэл шёл на поправку. Его больше не лихорадило, и у него был здоровый аппетит. Бывшая у него на голове повязка исчезла — её убрали в какой-то момент, пока он был без сознания. Остаток его уха был воспалён, но теперь воспаление утихло. Оставшийся обрубок ныл, и был покрыт толстой коростой. Даниэлу было трудно держать свои руки подальше от него, но он знал, что если будет теребить ухо, то оно может снова начать кровоточить.

Больше всего в его новом жилом положении фрустрировала полная изоляция, а также неумолимая скука. Ему нечем было заняться, не с кем поговорить, и ему уже несколько раз сказали сидеть на месте. Полное отсутствие одежды также не помогало.

Большую часть свободного времени он проводил, наблюдая за миром вне своей комнаты. Он пытался найти подходящую щель или дырку в стенах или двери, но они все были слишком маленькими. Даниэл был вынужден полагаться на своё особое чувство, чтобы исследовать мир вне деревянных стен.

Он был в городе, и, к его удивлению, тот был гораздо больше Колна. Возможно, он был даже больше Дэрхама, хотя Даниэл ни разу там не был, так что не мог сравнить. В пределах его восприятия не росло ни одного дерева богов — они переставали расти на некотором расстоянии от края города, где начинались здания.

Сами дома были полностью деревянными, но построены были странным образом. Даниэл не мог найти ни следа досок или каких-либо разрезов. Выглядели здания так, будто они просто выросли из земли, подобно дыхательным корням болотного кипариса. На них не росло ветвей или листьев — каждое здание было просто поднимавшейся из земли шишковатой массой древесины. Даже двери, похоже, каким-то образом являлись одним целым со зданиями. Петли оказались совсем не петлями, а какого-то рода гибким веществом, которое позволяло им открываться и закрываться, одновременно крепко удерживая дверь.

Направив своё восприятие вниз, Даниэл увидел, что древесина, которая поднималась, образуя каждое здание, вся была частью одного единственного корня, если его можно было так назвать. Даниэл начал подозревать, что сам корень шёл от одного или нескольких деревьев богов за городом, но не мог проследить его достаточно далеко, чтобы подтвердить эту мысль.

Обитавшие в этих зданиях люди и сами представляли интерес. В области ближе всего к Даниэлу было много похожих, однокомнатных жилищ. Они не были частью более крупных зданий, каждое из них на самом деле было просто одной комнатушкой, отдельной и индивидуальной, и в каждой был лишь один жилец.

Жильцы различались размерами, полом, формой и возрастом, но все они обладали одной общей чертой. Никто из них не носил одежду. Они были голыми, все до одного, и все очевидным образом светились силой.

Их яркость разнилась, как догадался Даниэл, согласно их относительной силе. Некоторые носили щиты, закрывавшие их тела, из-за чего было труднее увидеть их ауру, и оценить силу. Судя по его наблюдениям, они почти не разговаривали друг с другом, предпочитая проводить своё время в одиночестве. Гигиена была на минимальном уровне, и Даниэл совершенно не сомневался, что его мать была бы шокирована тем, как они жили.

Большинству из них было позволено покидать свои комнаты и возвращаться в них без ограничений, вынося свои собственные ночные горшки в лес, и где-то там их опорожняя, но Даниэл в их число не входил. Приносившая ему еду женщина строго приказала ему никогда не выходить. В какой-то момент он попытался открыть дверь, но та не поддавалась его касанию так, как поддавалась женщине, и на ней не было никакой очевидно щеколды или какого-то иного механизма для открывания.

Он был в плену.

После второй недели без какого-либо реального общения с людьми он уверился, что сходит с ума. Он начал обдумывать варианты, такие как прогрызть зубами дыру в двери. Настолько глубоким было его отчаяние.

Дверь открылось, и двое незнакомых ему мужчин жестом приказали ему пойти с ними. Оба носили ту же кожаную броню, что он видел на надзирателях. Словами они себя утруждать не стали, просто жестикулируя ему руками.

— У меня нет никакой одежды, — заупирался он, слегка смущаясь.

— Молчать, баратт! — рявкнул один из них.

— Но… — Вторая ремарка Даниэла спровоцировала их на действие.

Тот, что стоял ближе всего, подсёк ему ноги, в то время как другой развёл ладони, создав красную линию чего-то вроде похожей на верёвку энергии.

— Говори только тогда, когда к тебе обращаются, — приказал тот, кто подсёк его, и надавил ему на шею ладонью, пока второй хлестнул его плечи красным кнутом. Создаваемая им обжигающая боль заставила Даниэла задохнуться, и стёрла из его головы все мысли.

После первого удара они отпустили его, и красный кнут исчез.

— Встань, — сказал один из них, и Даниэл послушался, не осмеливаясь ответить.

Забыв о наготе, он последовал за ними по узким улочкам их города. Они шли почти две мили, а Даниэл пытался тщательно запомнить дорогу. Переулки между домами не были прямыми — они случайным образом виляли, не подчиняясь никакому очевидному принципу или замыслу. По большей части здания были маленькими, однокомнатными жилищами вроде того, где держали Даниэла, но по мере приближения к центру образования, о котором он начинал думать как о городе, Даниэл увидел и более крупные здания, о назначении которых он мог лишь гадать.

Они наконец остановились рядом с самым крупным зданием, какое он когда-либо видел. Оно возвышалось над остальными, поднимаясь в небо почти на сотню футов. По другую его сторону была большая круглая область диаметром по крайней мере в сотню ярдов. Со всех сторон кроме стороны, обращённой к зданию, эту область окружали то ли сидения, то ли ступени.

Их встретил чернокожий лесной бог, и Даниэла сдали на руки двум другим мужчинам, таким же обнажённым. Первые двое, бывших, как он догадался, надзирателями, ушли, а голые принялись жестами отдавать ему приказы. Все трое последовали за лесным богом в обход здания, пройдя через небольшие ворота, и выйдя в крытую область сбоку от круглого поля.

— Выходи туда, и жди, когда свет сменится на красный, — сказал лесной бог.

— И что мне делать? — спросил Даниэл.

— Тебе не сказали? — спросил золотоволосый мужчина. Даниэлу было трудно смотреть в его кроваво-красные глаза.

— Нет, сэр, — кротко ответил он. Даниэл не хотел получить ещё один удар плетью, хотя уже успел заметить, что после предыдущего раза на нём не осталось ни царапины.

Бог засмеялся, позабавившись какой-то тайной шутке:

— Просто выходи на поле. Твой противник скоро тебе всё продемонстрирует.

Нервничая, Даниэл сделал, как ему было велено, и как только он вышел на открытое пространство, по краям поля взметнулась вверх стена энергии, окружив поле куполом из будто бы непробиваемой силы. В противоположной стороне, более чем в восьмидесяти ярдах, стояла маленькая девочка.

— Привет? — неуверенно сказал Даниэл, но она проигнорировала его оклик.

Девочка была обнажена, как и почти все, кого он здесь видел, за исключением надзирателей и лесных богов, и ей вряд ли было больше одиннадцати или двенадцати лет. Грудь её всё ещё была плоской, а бёдра были практически лишены изгибов. Вокруг неё не было щита, но Даниэл видел, что она обладала сильным сиянием. Однако его внимание приковали к себе её волосы. Они были ярко-рыжими, и хотя стрижка её была короткой, он не мог не вспомнить о Кэйт.

Круглые границы поля были отмечены в четырёх точках длинными шестами, поднимавшимися из окружавшей поле стены. На кончике каждого шеста была деревянная сфера, испускавшая видимый свет. Когда Даниэл вошёл, они светились синим, но теперь цвет сменился на красный.

В его ушах прозвучал громкий звук, вроде музыкального звона, когда сферы сменили цвет. Девочка, стоявшая на противоположном конце поля, сразу же исчезла.

— Какого чёрта? — выпалил Даниэл, прежде чем закрыть рот. Секунду назад она стояла там, ясно видимая как для его глаз, так и для его «иного» восприятия, а затем полностью исчезла. От неё не осталось ни следа. Она будто совершенно прекратила существовать.

Даниэл ждал, совершенно сбитый с толку, не зная, что делать, или что от него ожидалось. Минуту спустя девочка ненадолго появилась снова, мелькнув лишь в десяти ярдах от него. Его разум её не ощущал… лишь его взгляд отметил её мимолётное присутствие. Озадаченный, Даниэл повернулся в том направлении, где видел её.

Она снова появилась, но на этот раз прямо позади него, и он заметил её своим разумом, а не глазами. Даниэл увидел, как её аура всколыхнулась, и от как от неё метнулась прочь вспышка силы, пройдя через его поясницу, и выйдя из живота. Он почти ничего не почувствовал кроме странного колющего ощущения. Бросив взгляд вниз, он увидел, как из маленькой дырки у него в животе потекла кровь.

«Она пырнула меня!». Его разум не сразу осознал это, но Даниэл почувствовал, как боль в его пояснице и животе начала расти. Он отшатнулся в сторону как раз в тот момент, когда девочка снова появилась, послав ещё один импульс силы через то место, где он только что стоял. Она исчезла прежде, чем он смог отреагировать.

— Она пырнула меня! — заорал он в пустоту, надеясь, что кто-нибудь услышит его. Он знал, что это не могло быть правильным. Даниэл не был уверен, что следовало использовать именно слово «пырнула», поскольку она не пользовалась ножом, однако времени найти более подходящий термин у него не было.

Кто бы ни наблюдал за ним, ответа не было, но Даниэлу показалось, что он услышал смех.

Рыжая снова возникла, на этот раз по левую сторону от него. Она снова послала в него крошечную вспышку силы, пронзив бедро его левой ноги. Даниэл заметил, что ощутил её появление лишь своим разумом. Она оставалась полностью невидимой для его глаз. Когда она появилась в первый раз, перед тем, как пырнула его, всё было наоборот.

«Она не исчезает, она каким-то образом делается невидимой», — сделал наблюдение он. «Она может заставлять себя проявляться либо для зрения, либо для разума, по выбору».

Его нога подогнулась под его весом, и он ощутил, как следующая её атака прошла по воздуху там, где была его голова. Этот удар стал бы для него последним.

«Но она не может определить, где я нахожусь, когда сама полностью невидима — иначе я уже был бы мёртв». У него сложилось впечатление, что она снова проявилась для его разума потому, что для использования своих способностей в нападении на него ей приходилось становиться видимой для той странной силы, которую они применяли, чем бы она ни была. Первый раз она появилась для того, чтобы оценить расстояние — чтобы увидеть, не сдвинулся ли он с места. «Следующая атака придётся прямо сюда, поскольку она заметила меня, когда промахнулась секунду назад».

Уйдя в безумный перекат, он ощутил, как его тело обо что-то ударилось, и девочка внезапно появилась. Ему повезло откатиться прямо ей в ноги, когда она приблизилась для следующей атаки. Он был более чем вдвое крупнее её, и его тело сбило её с ног. Самый сильной его эмоцией в тот момент был страх, и он быстро схватил её, подмяв под себя, а она сама пыталась вырваться, появляясь и вновь исчезая.

— Я не хочу делать тебе больно, — закричал он ей, крепко схватив её за плечи.

Бросив попытки стать невидимой, девочка зарычала на него, послав ещё один импульс силы ему в грудь. Его пронзила обжигающая боль, и Даниэл обнаружил, что ему стало трудно дышать, он будто захлёбывался.

Он в отчаянии сжал её шею, одновременно пытаясь обрушить свою силу на её ауру. Он не стал утруждать себя усмирением — Даниэл уже подозревал, что, возможно, умирает. Вместо этого он мысленно скрёб её когтями, будто пытаясь порвать её разум на части.

Она противилась его усилиям, сжав своё внутреннее «я» в плотный шар, отклоняя его неуклюжие атаки. Единственным хорошим последствием этого было то, что она больше не могла посылать в него пронзающие вспышки силы.

Дико рвя её ауру, чтобы она была вынуждена поддерживать защиту, он одновременно боролся с ней физически. Она была крошечной по сравнению с ним, и Даниэл полностью подмял под себя её тело. Она кусалась и царапала его кожу ногтями, но надежды высвободиться у неё не было. Крепко сжав руки у неё на горле, он мысленно бился с ней, чтобы не дать ей времени на атаку, пока недостаток воздуха не сделает своё дело.

Лицо девочки приобрело шокирующий пурпурный оттенок, а глаза выпучились, роняя слёзы боли и страха. Они были коричнево-зелёными, менее яркими, чем у Кэйт, но достаточно похожими, чтобы невольно напомнить о ней Даниэлу.

Наконец она перестала сопротивляться, её руки ослабли, а язык гротескно вывалился изо рта. В этот момент Даниэл выпустил её, думая дать ей воздуха прежде, чем она умрёт, но когда он убрал руки, то увидел, что уже слишком поздно. Её трахея смялась от силы хватки его рук. Разум Даниэла беспомощно наблюдал, как она совсем посинела, а её сердце дало сбой, запинаясь, и медленно останавливаясь в её груди.

Даниэл встал рядом с ней на колени, и его затошнило, но его желудок был недостаточно полон, чтобы что-то исторгнуть. Слёзы потекли из его глаз, но рыдать он не стал. Его тело для этого слишком устало. Его захватило онемение, и, осмотрев землю поблизости, он осознал, что она покрыта кровью… его кровью. Рана на животе медленно кровоточила, на ноге — кровоточила быстрее, и… он ничего не мог сказать о своей груди. Одно лёгкое уже было заполнено кровью, и он забулькал, когда попытался наполнить воздухом другое лёгкое.

Даниэл осел на сухую, песчаную землю.

Глава 18

— Он убил её? — в шоке спросила Мойра.

— Да, — печально ответил я. — В противном случае она убила бы его.

— Но почему? Это же бессмыслица какая-то, она его даже не знала.

— Это было бессмысленно с его точки зрения, — согласился я, — и потребовалось много времени, прежде чем он смог понять, что происходило на самом деле. — Краем глаза я увидел, что Линаралла внимательно наблюдала за моим ответом.

Мэттью встрял в разговор:

— Я бы предпочёл узнать сейчас, чтобы мы не сбивались с толку, пока ты всё это нам рассказываешь.

Я обратился к Линаралле:

— Ты знаешь о тех временах что-нибудь существенное?

— Немного, — призналась девушка Ши'Хар. — Когда меня создали, я получила знание языка и заклинательного плетения, но контуры нашей истории также есть у меня в голове.

— Тогда я закрашу их для тебя, — сказал я ей. — Они держали людей в качестве рабов, заставляя их сражаться Ши'Хар на забаву. Круг, в котором он стоял, был учебной ареной.

— Но ты сказал, что все они были волшебниками, — заметил Мэттью

Я кивнул.

— Так разве они не могли что-нибудь сделать? Вырваться на свободу, сопротивляться, сбежать… что угодно, только не идти на поводу! Судя по твоему описанию, девочка была из Прэйсианов. Что бы ни случилось, она бы точно смогла спастись, — сделал наблюдение Мэттью.

— Помнишь ожерелье на шее Даниэла? — напомнил я. — У каждого из них было такое, и пока оно было на них надето, сбежать они не могли.

— Что это была за штука? — спросила Мойра.

— По сути — рабский ошейник, но он не позволял им сбежать. В нём были и иные функции, которые я объясню, когда рассказ дойдёт до них. Важнее то, — сказал я, переведя взгляд на Мэттью, — что ты прав, девочка была одной из Прэйсианов, но они были не такими, какими их сейчас знаем мы. Она была немногим больше животного.

— Ты сказал, что она была человеком, — заметила Линаралла.

Ирония рассмешила меня:

— Сейчас тот факт, что ты указываешь на это, является совершенно естественным, но твою мать учили иному, и всё, что она тогда видела в людях, ни коим образом не заставляло её увидеть людей чем-то большим, нежели животные. Людей растили в неволе, без родителей, которые могли бы о них заботиться. Они не получали ни любви, ни образования, и почти не общались друг с другом. К тому времени, как они достигали двенадцатилетнего возраста, когда начинали сражаться, их умы отставали в развитии. Изоляция делала их бесчеловечными, агрессивными и, в конечном итоге, глупыми.

— Это ужасно, — объявила Мойра.

— Именно, — медленно сказал я. — Позволь мне вернуться к рассказу, и ты начнёшь видеть, насколько всё могло быть отвратительным…

* * *

Кэйт печально глядела на него:

— Почему, Даниэл? Я любила тебя!

Он пытался объяснить ей, но его губы отказывались повиноваться. Он попытался обнять её взамен словам, но вместо объятий обнаружил, что душит её. Она умерла под ним, обвиняюще вперив в него взгляд своих застывших глаз.

Даниэл очнулся в той же маленькой комнате, в которой был раньше. На столе была миска с супом. Похоже, что его разбудил шум, который издавала приносившая суп женщина, когда уходила. Сев, он огляделся.

«Я должен был умереть».

Даниэл быстро осмотрел своё тело, ища проделанные девочкой дырки. Они исчезли, оставив в качестве напоминания лишь серебряные шрамы. Сделав глубокий вдох, он почувствовал, что лёгкие его были чистыми. Он с любопытством обратил своё особое зрение внутрь, изучая себя изнутри. Прежде ему никогда не приходило в голову так делать.

Обнаруженная им внутри мешанина органов и тканей была для него загадкой, хотя он и смог опознать и дать названия многим из них благодаря тому, что время от времени резал животных на мясо. Он нашёл в своём теле многочисленные места, где его проткнули: лёгкие, печень, одна почка, кишки — все они несли на себе отметины, похожие на те, что остались у него на коже. Атака девочки нанесла ему повреждения, и они были каким-то образом исправлены.

Он некоторое время размышлял над этой загадкой, когда дверь снова открылась.

В дверном проёме стоял надзиратель.

— Идём, — поманил он его, ничего более не объясняя.

Успев усвоить свой урок, Даниэл быстро пошёл, без вопросов или промедления. Он последовал за мужчиной до края «города», а затем в лес. Они шли почти час, прежде чем прибыли к основанию того, что, похоже, было нужным им деревом. Надзиратель легко пошёл вверх по его стволу.

— Лезь, — приказал он.

Даниэл внимательно наблюдал за ним, пока тот шёл. Пытаясь догадаться, как тот умудрялся шагать таким образом. Даниэл видел, что мужчина использовал свою силу, чтобы цепляться стопами за поверхность, но не похоже было, чтобы тот напрягался для поддержания горизонтального положения. Он будто каким-то образом делал своё тело более лёгким, чтобы ему было не трудно поддерживать своё странное положение, не причиняя вред своим стопам.

Двигаясь так быстро, как мог, Даниэл последовал за мужчиной на четвереньках, ползя вверх по стволу дерева.

Когда они остановились, местом остановки оказалась платформа, похожая на ту, на которой он уже успел побывать. Даниэл не мог быть уверен, насколько давно это было. Ему стало трудно уследить за течением дней, особенно учитывая его приступы беспамятства.

На платформе стояло двое лесных богов, и они уже были ему знакомы. Одним из них была сереброволосая женщина, которую он повстречал первой, а вторым был чернокожий мужчина, который отвёл его в странный город.

Мужчина что-то произнёс на их странном языке, а затем повернулся к Даниэлу, заговорив с ним на бэйрионском:

— Вот ты где. Подойди ближе, и Лираллианта даст тебе твоё имя.

— Лираллиалла-лолли чего? — спросил Даниэл. «Он что, имел ввиду эту богиню?»

Мужчина улыбнулся:

— Наши имена для вас трудны, но я и не осознавал, что ты не знал имени твоей госпожи. Это — Лираллианта, и она, на твоём языке — твой попечитель, или, быть может, точнее было бы назвать её твоей хозяйкой.

Даниэл уже знал, что был рабом, поэтому это объяснение не шокировало его, но всё равно жгло.

— Лирал-иант-а, — медленно произнёс он, практикуясь в произношении слогов.

— Верно, — сказал мужчина. — Ты всегда должен становиться на колени в присутствии твоей госпожи.

Даниэл так и сделал.

— Меня зовут Тиллмэйриас, из Рощи Прэйсиан, — продолжил бог.

Даниэл тщательно запомнил это имя.

— Что такое «роща»? — Термин он знал, но мужчина использовал его в каком-то непонятном значении.

Раздражённый его вопросом, Тиллмэйриас махнул руками:

— Довольно, дичок. Ты здесь для имени, поскольку победил в своей первой битве.

«Битве? Он имеет ввиду маленькую девочку, которую я убил?»

То, что содеянное им назвали «битвой», заставило его гнев выйти на поверхность:

— У меня уже есть имя, — сказал он им.

— Чепуха, дичок, — объявил Тиллмэйриас. — Люди получают своё первое имя, когда выживают в испытании. — Тут он обратился к Лираллианте, на их языке.

Чуть погодя она ответила, произнеся лишь одно слово:

— Тирион.

— Что? — спросил Даниэл, не будучи уверенным.

— Она дала тебе твоё имя, — сказал Тиллмэйриас. — С этого момента ты — Тирион.

— Меня зовут Даниэл. Скажи ей, — ответил он. — Если хочешь знать моё имя, то тебе следовало спросить… меня зовут Даниэл!

Лираллианта с любопытством наблюдала за ним. Она не могла понять ничего из того, что он говорил, но она знала, что этот человек был почему-то раздосадован.

Тиллмэйриас бросил взгляд на надзирателя:

— Забери его обратно. Учи его, пока он не сможет запомнить своё имя как надо.

— Да, господин, — сказал тот.

Надзиратель повёл его назад, но как только они достигли края леса, Даниэл проявил инициативу. Он без всякого предупреждения набросился на мужчину, послав в его сторону мощный выброс энергии. Он попытался сымитировать то, что делала убитая им девочка, создав сверхтонкое, высокосфокусированное копьё силы, но, поскольку прежде ни разу не пробовал это делать, результат был гораздо неряшливее. Вместо копья его атака оказалась скорее тараном, и хотя она всё же возымела некоторый эффект, пробить щит надзирателя ей не удалось.

Мужчину подбросило в воздух, и он пролетел спиной вперёд, врезавшись в основание ствола одного из деревьев богов. Однако он по большей части не пострадал, если не считать его гордости. Снова встав, он гневно зыркнул на Даниэла:

— Ты об этом пожа…

Даниэл не дал ему возможности закончить угрозу, снова обрушив на него крушащую силовую волну. Надзиратель исчез до того, как она ударила в него.

«Они что, все могут вот так становиться невидимыми?» — удивился Даниэл, но затем его чувства обнаружили присутствие мужчины позади него.

По его спине прочертило линию жгучей боли, когда по ней хлестнула плеть надзирателя, стерев мысли у него в голове. Закричав от фрустрации, Даниэл прыгнул вперёд, пытаясь выбраться за пределы досягаемости мужчины, но тот снова оказался рядом, и очередная огненная черта ожгла ему ноги. Свалившись на землю, Даниэл силился достаточно сфокусироваться для того, чтобы ответить своему мучителю, но плеть уничтожала его концентрацию. Вскоре от него осталась лишь издающая нечленораздельные звуки масса боли, съёжившаяся на земле, не в силах избежать нескончаемого гнева надзирателя.

Глава 19

Даниэл снова очнулся в своей комнатушке. Он не был ранен — плеть не оставила на нём отметин, как и после первого раза, когда её к нему применили.

— Это становится плохой привычкой, — заметил он себе под нос. «Надо научиться создавать те щиты», — подумал он.

Имея впереди бесконечный день и никого, с кем можно было бы поговорить, Даниэл начал практиковаться. Первые плоды его усилий были аморфными, иногда закрывая его, а иногда пропуская части его тела. Что он быстро заметил, так это тот факт, что вокруг физических объектов щит было создать легче, в отличие от пустого пространства, даже если объект также включал в себя пустое пространство.

Пытаться создать сферический щит в воздухе перед собой было труднее, чем создать прямоугольный щит, совпадавший с краями его кровати. Даниэл не был уверен, почему, но это было именно так.

Ко второму дню он смог создавать довольно надёжные формы посреди своей комнаты, но они не были особо прочными. Он экспериментировал, создавая кубы и пирамиды, собирая из них здания на земляном полу своей комнаты. Чем больше отдельных объектов он пытался поддерживать одновременно, тем труднее это становилось, особенно если они были разных форм и размеров.

«Это — вопрос воображения», — осознал он. «Мне нужно натренировать мой разум, чтобы отчётливо представлять эти штуки у себя в мыслях. Чем лучше у меня будет получаться, тем лучше будет мой контроль».

Он попытался создать небольшой город, поднимая из пола маленькие кубы разной высоты и ширины. К сожалению, особо далеко он не продвинулся, и где-то на пятом или шестом здании его конструкция рассыпалась. Фрустрированный, он пальцем начертил контуры зданий на земляном полу.

— Большое здание будет здесь, маленькое — тут, вот тут будет пирамида, а здесь — купол, — говорил он себе под нос, чертя пальцем, думая о том, что он хотел создать.

Даниэл остановился, заполучив на полу набор из четырнадцати очертаний.

— Но я, похоже, не могу продвинуться дальше шести…

Поддавшись порыву, он попытался создать их всех одновременно, и был удивлён, когда они легко возникли, в точности такие, какими он их воображал. Очертания их имели правильную форму, и ему было видно, что они были плотнее, чем плоды его предыдущих усилий.

«Какого чёрта?»

Он отпустил их, и попытался снова. Второй раз было так же легко. Снедаемый любопытством, он отпустил их, стёр начерченные на земле линии, попытался снова, и на этот раз фигуры замигали и зашатались, прежде чем обрушиться. Он не мог поддерживать их все. Даниэл начертил новый набор линий, сделав на этот раз двадцать контуров. Когда он пустил энергию, они легко появились.

— Линии каким-то образом позволяют легче отчётливо представить их, — сделал наблюдение он. — Что, вероятно, объясняет, почему накладывать щит вокруг кровати тоже проще.

Форма хорошо известного объекта подкрепляла его мысленный образ.

Он упражнялся весь остаток дня, создавая щиты, заключавшие в себя его тело, и иные, создававшие в воздухе более необычные формы. По мере того, как его разум привык к этой задаче, это становилось проще, даже не чертя линии на земле.

К четвёртому дню он создавал объекты и одновременно атаковал их. Он представлял себе парящую сферу, а затем пытался воссоздать сфокусированное копьё силы, которое использовала против него девочка. Когда он привык одновременно выполнять две очень непохожие одна на другую задачи, это стало легко, и у него каждый раз получалось заставить сферу лопнуть.

— Но откуда мне знать, что этот щит достаточно прочен, чтобы меня защитить, — сказал он себе. — Если я могу его пробить, значит сможет и кто-то другой, что делает щит более чем бесполезным, ибо он создаёт ложное чувство безопасности.

Он попытался направить в сферу как можно больше энергии. После этого он уже не мог пробить её энергетическим импульсом, но это не слишком улучшило его настроение. «Всё сводится к силе и сосредоточенности».

Он попытался начертить на земле круг, сделав с его помощью полусферу. После чего ему потребовалось несколько попыток, чтобы её пробить, пока он не был вынужден сконцентрировать на этом значительную часть своей силы. «Круг не просто упрощает представление щита, он ещё и придаёт его конструкции прочность»,

Он продолжал расширять свои искусность и контроль ещё неделю. Не слишком представляя себе, что возможно, а что — нет, он мог лишь искать вдохновения в том, что видел у других. Его чрезвычайная изоляция хоть и заставляла его чувствовать такое одиночество, какое ему никогда и не снилось, но также побуждала Даниэла исследовать свои новые способности. Ему весьма буквально было нечем больше заняться.

Даниэл также пытался имитировать невидимость, которую использовала девочка, с которой он сражался, но потерпел полный провал. Однако в результате он кое-чем научился. Он пробовал создать вокруг себя прозрачный щит, но это ни коим образом не делало его невидимым. Затем он попытался сделать щит, окрашенный в какой-то цвет, и хотя это получилось, никакой невидимостью это не было. Всё же он научился до некоторой степени маскироваться, если цвет и узор щита совпадал с цветами и узорами вокруг него, но это было бледным подобием того, что он видел, или, точнее, чего не видел.

Телепортация, которой пользовался надзиратель, также лежала за пределами его способностей. Что бы он ни воображал и ни думал про себя, его тело твёрдо отказывалось перемещаться.

Его мысли были нарушены, когда дверь снова открылась, показав ему не одного, а двух надзирателей, стоявших снаружи. Даниэл внутренне дёрнулся, вспоминая боль от своей последней встречи с одним из них, и твёрдо вознамерился не позволить норову снова взять над собой верх.

Встав, он вышел из своей комнатушки, не утруждая себя задаванием вопросов, и позволил им вести себя туда, куда им было угодно. Оказалось, что угодно им было отвести его обратно к круглой арене, где он убил девочку. На этот раз его завели в стоявшее рядом более крупное здание, проведя вверх по нескольким пролётам деревянной лестницы. Ну, она была похожа на лестницу, но, как и остальная часть здания, представляла собой лишь выступы всё того же корня, из которого всё здание и состояло.

Они остановились у двери в одном из коридоров, и Даниэл ощущал присутствие за ней ожидавшего его Тиллмэйриаса. Один из надзирателей коснулся двери, и та ушла в сторону, позволив Даниэлу войти в комнату. Его эскорт остался снаружи.

Внутри комната была лишена украшений, но в ней было некоторое число выпуклостей, на которых можно было расслабиться. Тиллмэйриас указал ему на одну из них, так что Даниэл сел.

— Говорят, ты на прошлой неделе напал на одного из надзирателей, после того, как тебе дали имя, — сказал чернокожий лесной бог.

Даниэл кивнул:

— Это правда, сэр. — Не было смысла это отрицать.

— Можешь сказать мне, почему? — Лесному богу, похоже, в самом деле было любопытно.

— Я боялся наказания, которое для меня замыслили, поэтому решил сбежать от шедшего со мной человека, — сказал Даниэл.

— И что бы ты сделал, если бы сумел убить или вывести его из строя? — спросил Тиллмэйриас.

— Побежал бы в долину, — честно ответил ему Даниэл.

— Но это бы означало твою смерть, — сказал бог. Видя замешательство на лице Даниэла, он пришёл к заключению: — Ты ведь не знал, так?

— Что не знал, сэр?

— Ты так хорошо говоришь, что я забываю о том, что ты совершенно невежественный во всём остальном, дичок. Ожерелье, которое ты носишь, убьёт тебя, если ты выйдешь за пределы Эллентрэа или Рощи Иллэниэл. Наши баратти усваивают это в очень юном возрасте.

Слова Тиллмэйриаса подняли столько же вопросов, сколько дали ответов:

— Могу я задать вам некоторые вопросы, сэр? Чем больше вы говорите, тем больше я осознаю, насколько мало знаю, — как можно учтивее сказал Даниэл.

Лесной бог поднял бровь:

— Почему бы не задать их другим баратти?

— Я не знаю, что в точности означает «баратт», — ответил Даниэл, — хотя я начинаю подозревать, что это значит «человек», и никто из людей не хочет со мной говорить.

Тиллмэйриас внимательно посмотрел на него с интересом во взгляде:

— Я никогда не встречал никого из твоего рода, кто казался бы столь полным вопросов, или говорил бы настолько хорошо. Ладно, на некоторое время я удовлетворю твоё любопытство. Начнём с того, что «баратт» — единственное число, а «баратти» — множественное, но это слово не означает «человек». Я не думаю, что в бэйрионском есть слово, которое в точности отражает смысл, но самое близкое, что мне приходит в голову, это фраза «не из народа», или, быть может, просто «не человек[2]».

Даниэл нахмурился:

— Но я — из народа. Я — человек.

— Ты — человек, но люди — не «народ», — сказал Тиллмэйриас. — Пожалуй, если ты поймёшь о моей расе больше, то тебе это поможет. Мы называем себя «Ши'Хар», что является полной противоположностью «баратти». Наше название, на твоём языке, будет «Народ». Теперь понимаешь?

— Значит, вы зовёте себя «народом», а всех остальных — «баратти», — сказал Даниэл, перефразировав его слова.

— О, нашёл! — внезапно сказал Тиллмэйриас. — Я вспомнил слово, которое искал. Возможно, «баратт» будет лучше перевести на ваш язык словом «животное».

Даниэлу этот вариант был не особо приятен, но он решил закрыть на это глаза. Ему не хотелось снова быть наказанным.

— Среди нашего рода Ши'Хар называют «лесными богами», а народом мы считаем себя.

Тиллмэйриас засмеялся:

— Какое невежество! Нет, Ши'Хар — не боги. Мы уже давно отказались от подобных невежественных суеверий, хотя, полагаю, Кионта́ра могли показаться вам богами.

— Кионтара?

— Это означает «стражи врат», — пояснил Тиллмэйриас. — Они живут в ином измерении, через которое мы прошли, прежде чем явились на эту планету.

— Планету? — сказал Даниэл, силясь понять очередной незнакомый термин.

— Я думал, что это слово тебе было известно, это человеческий термин, — сказал Ши'Хар. — Быть может, он вышел из употребления. Судя по рассказам и воспоминаниям Рощи Прэйсиан, ваш род когда-то знал о мире гораздо больше, чем сейчас.

— Ши'Хар пришли сюда из другого мира? — нерешительно сказал Даниэл.

Тиллмэйриас кивнул:

— Да, мы нашли здесь приют более семи тысяч лет назад. В те времена этот мир просто кишел людьми. Они вытеснили большинство других крупных животных, и покрыли огромные земные пространства своими городами и дорогами.

— Что с ними стало?

— Мы начали с малого, но как только поднялись первые рощи, мы начали расчищать землю для наших нужд. Люди пытались это предотвратить, поэтому мы были вынуждены убить большинство из них. Как только мы уничтожили их города, и их машины перестали работать, делать это стало гораздо проще, но поначалу они были грозными противниками. Сравнивая тех, кого мы держим сейчас, с людьми из моих воспоминаний, мне кажется трудным поверить в то, что вы — один и тот же вид.

С каждой фразой Даниэлу открывались новые и всё более потрясающие основы мира идеи. Люди были здесь до лесных богов — это уже было весьма большим делом. Лесные боги вообще не были богами, а расой, которая вторглась откуда-то… ещё. Была война между человеческим родом и Ши'Хар, и человечеству почти хватало могущества, чтобы победить.

— Что вы имеете ввиду под «машинами»? — спросил Даниэл, не будучи знакомым с тем, как Тиллмэйриас использовал это слово. Для Даниэла «машина» была не более чем телегой или повозкой, или чем-то более сложным, вроде ткацкого станка.

Тиллмэйриас улыбнулся:

— Они были практически повсюду, большие и маленькие. Каждое жилище было просто набито ими. У них были машины, которые переносили их в другие места, по земле и по морю, даже по воздуху. Некоторые из их машин даже могли говорить, а их боевые машины были воистину устрашающими.

Даниэл с трудом попытался представить себе такое общество, и не смог этого сделать. Он оставил эти попытки, и перешёл к другому вопросу:

— Если они были такими могучими, то как вы их победили?

Ши'Хар улыбнулся:

— Несмотря на их кажущуюся хитрость, они были мёртвой расой — они не могли ощущать эйсар, или манипулировать им. Их машины, будучи сложными и могучими, не могли сравниться с заклинательным плетением Ши'Хар.

— Эйсар?

— Энергия, которую мы используем, — сказал Тиллмэйриас. Подняв ладонь, он создал шар из кружащегося света.

— Но здесь, вроде, все его используют, — с некоторым замешательством заметил Даниэл.

— Эти люди — результат некоторых наших развлечений, — объяснил Тиллмэйриас. — Надзиратели патрулируют поселения дичков, заботясь о том, чтобы никакие наши генетические изменения не проникли в дикую популяцию. — Тиллмэйриас поднял свои золотые брови, демонстрируя ярко-красные радужки своих глаз.

— Вы думаете, что я — продукт смеси одного из ваших… — Даниэл помедлил в использовании этого слова, — …баратти с кем-то из людей Колна?

— В прошлом это случалось уже много раз, — сказал Ши'Хар. — Обычно мы просто убиваем любых дичков, в которых обнаруживается способность касаться эйсара. Тебе повезло, что ты здесь. — Подавшись вперёд, Тиллмэйриас послал росток силы, коснувшись им ожерелья на шее у Даниэла.

Даниэла парализовало. «Стул», на котором он сидел, поднялся, вытянувшись в стороны, и превратившись в деревянный стол. Менее чем за полминуты Даниэл перешёл из сидячего положения в лежачее… и совершенно не мог двигаться. Вращая глазами, он отчаянно пытался найти какое-нибудь средство к спасению.

— Не паникуй, баратт. Я не собираюсь причинять тебе вред, но после твоей победы мой к тебе интерес вырос. Чтобы ты побеждал в боях, нам нужно знать, из какой рощи происходит твой талант. Пока что в тебе не проявился никакой конкретный дар, но как только мы узнаем, каким он должен быть, мы сможем позаботиться о том, чтобы надлежащим образом им воспользоваться.

Пока Ши'Хар говорил это, из основания «стола», на котором лежал Даниэл, появились похожие на лозы отростки. Один из них обвил его руку, прежде чем вонзить острый, увенчанный шипом кончик во внутреннюю сторону его локтя. Второй пополз вверх, войдя ему в рот, проскользнув мимо языка, и дальше, в горло.

Власть ожерелья подавила его рвотный рефлекс. Борясь с поднимающейся паникой, Даниэл попытался успокоить свой разум, и ему это почти удалось, пока он не ощутил ещё один отросток, поползший вверх по его ноге. Даниэл мысленно завопил, но несмотря на поглотивший его разум ужасный страх, его тело отказывалось отзываться.

— Я просто беру образцы, баратт.

Даниэлу казалось, будто он лежал там не один час. Он чувствовал движение лозы, вошедшей ему в горло, когда та ползла в его желудок, и дальше. Она наверняка в какой-то момент встретилась со своей товаркой, зашедшей с противоположного конца. Даниэла накрыла тошнота, но его желудок не мог отреагировать на неё. Ожерелье управляло даже мышцами вокруг его кишок, заставляя их быть неподвижными и тихими. Миновала вечность, и отростки отступили, оставляя влажные следы на его коже, когда покидали его тело. Чем-то завоняло, и он подозревал, что это был результат действий нижнего отростка. На его руке набухла капля крови, но больше кровь нигде не шла.

Тиллмэйриас вернул его рукам и ногам способность двигаться, и Даниэл скатился с деревянного стола, съёжившись у двери. Он всё ещё чувствовал тошноту, но его желудок сохранял спокойствие.

— Надзиратели ждут за дверью. Они отведут тебя обратно в твою комнату. Твой желудок снова станет работать через несколько минут, так что позаботься быть к тому времени снаружи, — сказал Ши'Хар, пренебрежительным жестом отсылая его прочь.

Дверь открылась сама собой, и Даниэл не стал терять времени, покидая комнату. Он вскочил на ноги, и засеменил прочь, оставив гордость для надзирателей. Те засмеялись, увидев страх и отвращение у него на лице.

Как Тиллмэйриас и предсказал, желудок Даниэла начал исторгать своё содержимое вскоре после того, как они покинули здание. Согнувшись пополам, он начал блевать на землю на глазах у ждавших его надзирателей.

— У тебя одна минута, чтобы закончить с этим и пойти дальше, — сказал один из них. — После этого мы начнём использовать плети.

Даниэл всё ещё боролся с позывами к рвоте, когда они вынули свои магические красные хлысты, но всё же выпрямился, и начал идти прочь. Удовлетворившись, они снова повели давящегося рвотой Даниэла к его комнате. По пути его снова вырвало, но он продолжил идти, пусть и согнувшись пополам.

Надзирателей это, похоже, разочаровало — они надеялись на ещё одну возможность его наказать.

Глава 20

Следующим утром Даниэла разбудили те же двое надзирателей, стоявших у его двери.

— Вставай, баратт! Пришло время отработать твоё содержание!

Сбитый с толку, Даниэл тем не менее быстро встал, последовав за ними на узкую улицу. Они отвели его обратно на край города, где росли огромные деревья богов. В конце концов он осмелился спросить:

— Куда мы идём?

— Сегодня — день испытаний, — сказал первый надзиратель. — Тебе устроят твой первый официальный бой… — Надзиратель приостановился, будто силясь что-то вспомнить: — Как, говоришь, тебя зовут?

— Даниэл, — ответил он.

Второй надзиратель вынул свою плеть, и ударил без предупреждения.

— Как, говоришь? — сказал он после этого.

— Т-тирион, — быстро ответил Даниэл.

Путь отнял у них более часа, и завёл их на несколько миль в лес Ши'Хар, пока они не достигли другой поляны. Эта по размеру была похожа на арену, где он бился с девочкой, находившуюся, как он теперь знал, в месте под названием «Эллентрэа». Однако в отличие от той арены, эта была со всех сторон окружена деревьями богов. На них росли большие балконы, выходившие на арену со всех сторон, а на балконах стояло столько Ши'Хар, что Даниэл не в силах был осмыслить.

Он знал, что это были Ши'Хар, благодаря их характерным аурам, которые были похожи на человеческие, но труднообъяснимым образом отличались. Однако внешность их сильно разнилась — некоторые выглядели почти нормально, помимо зелёных волос, в то время как у других была коричневая кожа и красные волосы. Немало было и тех, кто выглядел как Тиллмэйриас, с чёрной кожей и золотыми волосами, и других, у которых была голубая кожа и блестящие чёрные волосы. Вне зависимости от цвета у всех у них были слегка заострённые уши.

Однако лишь один из них выглядел как Лираллианта. Даниэл заметил её серебряные волосы и бледную кожу почти сразу же после того, как вошёл в арену. Она была слишком далеко, чтобы опознать её взглядом, но его особые чувства подтвердили её личность благодаря её уникальной ауре. Теперь его восприятие стало достаточно острым, чтобы опознавать кого-либо по ауре ему стало почти так же легко, как по физическому облику.

Прежде чем он смог увидеть что-то ещё, Даниэла сопроводили в находившуюся сбоку от арены комнатушку, закрытую щитом, который не позволял его чувствам проникать через стены.

— Жди здесь, — сказал ему один из надзирателей. — Мы вернёмся, когда назовут твоё имя.

— Я не смогу ничего увидеть отсюда, — заметил Даниэл.

Второй надзиратель засмеялся:

— Это — чтобы ты не узнал чужих боевых приёмов. — Он закрыл дверь.

Даниэл ждал не один час, всё больше нервничая с течением времени. Он слышал доносившиеся снаружи радостные возгласы толпы по окончании каждого матча, этот звук нарастал и стихал подобно волнам. Бойцов вызывали по именам, и ведущий говорил на странном языке, который использовали Ши'Хар. Даниэл не понимал ни слова.

Наконец дверь открылась, и надзиратели вывели его из комнаты. Ведущий что-то говорил, и толпа ликовала.

— Они, по-моему, радуются, — мрачно указал Даниэл. — Они рады моей крови, или моему противнику?

Первый надзиратель ответил ему:

— Только что объявили твоего противника, это Каруин из Сэнтиров. Он популярен.

Ведущий продолжил, и всё, что Даниэл смог понять в его речи, было его имя, Тирион, и слово «Иллэниэл». Толпа стихла, и Даниэл покосился на надзирателя.

— Иллэниэлы никогда не держали баратти. По-моему, они удивлены, — сказал тот, пожав плечами. — Удачи, — добавил он, и двое надзирателей покинули арену.

— Спасибо, — сказал Даниэл.

— Я имел ввиду — удачи в следующей жизни, баратт. Каруин тебя убьёт, — сказал надзиратель через плечо перед тем, как арену окружил барьер.

Напротив Даниэла стоял мужчина, выглядевший на двадцать с лишним, если можно было верить внешности. Даниэл усвоил, что трудная жизнь людей, которыми владели Ши'Хар, означала, что они часто выглядели старше своего возраста.

Как и прежде, вокруг арены были расположены синие светильники. Послышался громкий звон, и свет сменился красным. Пришло время сражаться. Противник Даниэла окружал себя плотным щитом сразу же после того, как поменялся свет, как раз вовремя, чтобы отклонить первую атаку Даниэла.

Сделав жест рукой, Каруин создал нечто, выглядевшее как какое-то животное, состоявшее исключительно из чистой энергии. Секунду спустя он порвал связь между собой и существом, и оно побежало к Даниэлу, действуя, судя по всему, само по себе.

«Чёрт, как он это седлал?»

Однако времени на гадание у Даниэла не было, его противник послал через арену несколько оглушающих ударов, тяжело бивших в его щит. Даниэл был вынужден влить больше эйсара в свою защиту, а между тем энергетический зверь Каруина продолжал бежать к нему.

— Это же блядский медведь, — сказал Даниэл вслух, когда зверь приблизился.

«Я умру, порванный на куски чёртовым магическим мишкой». Эта мысль его почему-то не рассмешила.

Игнорируя своего противника, Даниэл послал в медведя мощное силовое копьё, надеясь нарушить то, что скрепляло его существо. Атака сбила медведя вбок, но, похоже, только лишь ещё больше разъярила зверя.

Вдалеке Кармин создавал нового монстра, который был даже больше первого.

— Да ну! — в отчаянии сказал Даниэл. — Это даже не честно. — Однако даже пока он произносил это, его внутренний наблюдатель уже замечал, что честность едва ли имела отношение к рабству или невольным боям до смерти. «Ты здесь для того, чтобы красиво умереть».

«Медведь», как о нём стал думать Даниэл, обрушился на его щит подобно лавине, обладая скоростью и мощью, против которых Даниэл едва мог устоять. Сперва щит сдержал удар, прежде чем Даниэл увидел, как когти монстра принялись рвать его, начав быстро ускорявшийся процесс дезинтеграции. Боясь быть оглушённым, чему он уже был свидетелем в прошлом, Даниэл отскочил назад, одновременно отпуская щит. Медведь метнулся вперёд, немедленно воспользовавшись отсутствием у защиты, но на время отступил под действием намеренно широкого давления более не занятой ничем иным силы Даниэла.

Прежде чем зверь смог снова наскочить на него, Даниэл наклонился, и прочертил на земле вокруг себя окружность, а затем использовал свою силу, чтобы создать новый щит вдоль этого контура. На этот раз его щит удержался, едва задрожав, оставаясь твёрдым и непоколебимым даже против ужасных когтей медведя. Теперь щит отнимал лишь небольшую долю его силы, даже предоставляя, похоже, гораздо более мощную защиту. Даниэл использовал оставшуюся силу, чтобы нацелить хорошо сфокусированное копьё эйсара на своего врага, почти закончившего своё новое создание.

Каруин пренебрёг защитой, поддерживая лишь символический щит, позволяя медведю отвлекать своего противника. Атака Даниэла пробила его щит, будто тот был бумажным, и пошла дальше, пронзив живот мужчины.

«Теперь он умрёт, если только не найдёт способа быстро меня убить», — подумал Даниэл.

Второй монстр понёсся на него, стремясь присоединиться к первому. Этот был в два раза больше первого, хотя его базовая конструкция была такой же. Даниэл ощутил встряску от его атаки в своих костях, когда тварь ударила в щит, но тот каким-то образом продолжил держаться.

Вложив больше усилий в поддержание щита, Даниэл начертил вторую окружность внутри первой, а в промежутке между ними добавил волнистую линию, касавшуюся то одной, то другой окружности. Работа была неряшливой, если говорить о самом рисунке, но как только он закончил, и перелил свою силу в поддерживающие линии, Даниэл ощутил, как нагрузка на него ослабла.

Он ждал, наверное, минуты две или три, надеясь на то, что его противник ослабнет от потери крови, но затем увидел, что это не будет возможным. Каруин шагал по открытому пространству, приближаясь к нему, чтобы получше рассмотреть защиту Даниэла. Его рана исчезла, оставив лишь серебристый шрам.

«Ещё одна вещь, которой мне нужно научиться, хотя время для этого просто ужасное», — подумал Даниэл.

— Ты пустил мне кровь, Тирион, — сказал мужчина, — и за это я выражаю тебе похвалу! Однако тебе потребуется нечто большее, чем одна рана и такая внушительная защита, чтобы победить.

Посмотрев на него, Даниэл увидел, что Каруин потратил много силы, создавая монстров, которые теперь медленно подтачивали его защиту, но если Даниэл постепенно всё больше уставал, Каруин, похоже, восстанавливал силы.

«Значит, ему ничего не стоит поддерживать их после того, как он их заканчивает, хотя изначально их создание отняло у него много сил», — догадался Даниэл. Вывод был достаточно прост — ему нужно было убить Каруина, пока у него ещё были силы, и до того, как Каруин восстановится.

Тот теперь окружил себя более крепким щитом, но в остальном всего лишь наблюдал, как его звери рвут щит Даниэла.

«Мне нужно что-то вроде линий, чтобы сфокусировать мою атаку», — молча сделал наблюдение Даниэл. Опустив взгляд, он уставился на свои руки, а затем его осенило. Опустившись на колени, он начертил пару линий поперёк двойных линий щитов, представляя их как очертания дверного проёма. Сосредоточив свою волю, он воплотил своё виденье в жизнь, одновременно прыгнув вперёд. Дверной проём позволил ему пройти, пока два монстра колотили по сторонам его защищённой зоны.

Каруин был лишь в десяти футах, уставившись на Даниэла с удивлением на лице. Даниэл отпустил оставшийся позади защитный круг, и сфокусировал силу в своих руках, игнорируя всё остальное. Звери всё равно уже переориентировались, чтобы атаковать его сзади. Вытянув ладони, он создал два мощных, похожих на мечи клинка, шедших вдоль его предплечий и дальше, мимо кончиков его пальцев.

Каруин попытался усилить свою собственную защиту, но слишком потратился на своих любимцев. Руки-клинки Даниэла рассекли его щит, будто его и не было, а тело Каруина оказало ещё меньше сопротивления. Оно упало в двух разных направлениях, разрубленное посередине. Выражение ужаса на миг мелькнуло у него на лице, прежде чем он потерял сознание от шока. Каруин умер.

К сожалению для Даниэла, создания его противника не исчезли вместе со смертью своего создателя. Он ощутил их близость, и сделал кувырок, пытаясь пройти под их загребущими когтями, но его манёвр был недостаточно быстрым. Поскольку щита на нём не было, лапа более крупного зверя задела его плечо, заставив прокатиться двадцать футов по полу арены, истекая кровью.

Однако сила этого удара его спасла. Расстояние, на которое его отбросило, дало ему время, и Даниэл использовал его, чтобы создать ещё один круг, наполнив его своей силой, пока звери снова бежали к нему. Правое его плечо онемело, рваное и кровоточащее, но Даниэл знал, что победил. Слабея, он сел на землю, полностью сосредоточив свои усилия на поддержании своего щита, пока обезумевшие конструкты ярились снаружи.

— Ты пустил мне кровь, Каруин, и за это я выражаю тебе хвалу! Однако тебе потребуется нечто большее, чем одна рана и такие внушительные звери, чтобы победить, — пробормотал он себе под нос, перефразировав слова своего противника. Это показалось ему забавным, и он тихо засмеялся, сидя в грязи, и наблюдая за монстрами, безнадёжно пытавшимися его достать.

Над ареной прозвучал новый звон, и свет сменился с красного на синий. Однако Даниэл продолжал держать щит. Монстров, похоже, не заботили правила арены. Они продолжали наседать на него, пока Тиллмэйриас не вышел, и не использовал магию какого-то странного типа, чтобы их уничтожить.

Даниэл видел творение такого рода магии лишь единожды, когда Лираллианта создала его рабский ошейник. Наблюдая за этой магией, он был заворожён. Двойные связки замысловато оформленной силы вырвались из ладоней Тиллмэйриаса, и оплели два магических существа, прежде чем сжаться, разрывая их на кусочки.

«Если бы я так мог, то это было бы даже не состязание», — заметил Даниэл, опуская свой щит для Ши'Хар. Тиллмэйриас взял его за руку, и поднял её высоко над его головой, произнося слова на своём родном языке.

Ни аплодисментов, и ответа не послышалось. Топа оставалась молчаливой, как если бы не была уверена, как надо реагировать. Однако Даниэл видел Лираллианту, стоявшую на одном из балконов. Она наблюдала за ним, но не радовалась.

Тиллмэйриас вывел его с поля обратно к ждавшим у края надзирателям.

— Ты снова удивил меня, дичок, — сказал Ши'Хар. — В целом ожидалось, что Каруин победит. Этот бой должен был стать для него последним.

— Последним?

— Роща Сэнтир решила вознаградить его, повысив в звании до надзирателя. Этот бой должен был оказаться для него лёгкой победой перед тем, как он займёт своё новое положение — или, так они думали, — сказал Тиллмэйриас, хитро осклабившись.

— Вы знали, что я одержу победу? — спросил Даниэл.

Тиллмэйриас покачал головой:

— Я не могу утверждать, что обладаю таким знанием будущего, но я всё же с нетерпением жду от тебя новых сюрпризов, дичок.

Даниэл остался наедине с двумя надзирателями, которые изначально привели его сюда, и, когда один из них закрыл и обработал его раны, они повели его прочь. Даниэл наблюдал за ними новым взглядом, когда они покинули лес, и снова вошли в Эллентрэа.

— Вы когда-то были как я? — спросил он их, когда любопытство взяло над ним верх. Ремарка Тиллмэйриаса насчёт раба, из которого делали надзирателя, заставила его задуматься.

Один из надзирателей хмыкнул, но второй приостановился, прежде чем ответить, будто раздумывая над вопросом:

— Я никогда не был как ты, баратт. Я вырос в Эллентрэа.

— Но ты же когда-то был рабом?

— Я и сейчас раб. У меня просто есть одежда и неплохой шанс прожить ещё один год. Большинство и этого не достигают, — ответил надзиратель.

Ободрившись от внезапной готовности надзирателя к разговору, Даниэл рискнул задать ещё один вопрос:

— А много здесь других «дичков»?

Тот надзиратель, что молчал, внезапно рассмеялся, но всё равно не ответил. Его спутник ненадолго посмотрел на него, и закрыл рот. Остаток пути обратно к комнате Даниэла они проделали молча.

Ранее разговорчивый надзиратель открыл дверь, в то время как молчаливый стоял в стороне. Когда Даниэл прошёл мимо, он тихо сказал несколько слов:

— До тебя не было ни одного.

Даниэл посмотрел на него, и в его мозгу сразу же зародились дюжины вопросов, но дверь закрылась, и он снова остался наедине со своими мыслями.

Глава 21

Прошло ещё два дня молчания, и одиночество начало подтачивать терпение Даниэла. Он непреклонно практиковался, создавая фигуры и стены из чистой силы, как с линиями или иными границами для укрепления, так и без.

Что его волновало во время боя с Каруином, так это трудность и время, уходившее на черчение линий на земле. Падать на колени и рисовать по земле пальцем — не практично и не уместно, когда кто-то другой занят попытками тебя убить. К тому же, он заметил, что в некоторых местах земля на арене была каменистой, что сделало бы рисование на ней пальцем невозможным.

После ряда экспериментов он наконец нашёл метод использования сфокусированной линии силы для черчения по земле. Даниэл использовал свой палец в качестве направляющего элемента для силы, вытягивая её достаточно далеко, чтобы достигнуть земли. Он практиковался в пределах своей комнаты, рисуя на полу линии с помощью своей невидимой «палки», как он о ней думал. Даниэл был весьма уверен, что в случае встречи чего-то более твёрдого, чем грязь, он сможет заточить кончик достаточно, чтобы вырезать линии, если на то будет необходимость, но не мог проверить эту идею в своей комнате.

Даниэла также заботило то, как Каруин себя исцелил. Один из надзирателей сделал для него то же самое, прежде чем они ушли, используя лёгкое касание, чтобы сомкнуть кожу на его ранах. Он также исправил одну из мышц на плече у Даниэла.

Осматривая это место своими особыми чувствами, Даниэл смог заметить линию стыка, где была заново соединена его мышца. На коже у него тоже остались шрамы там, где её срастили. Этот метод исцеления был неидеальным, но быстрым и эффективным.

«Чертовки полезно, когда истекаешь кровью до смерти».

Самой крупной проблемой было то, что у него не было никаких ран, на которых можно было бы упражняться. Первой его мыслью было подождать до следующего боя, и если его снова ранят, то он сможет попытаться залатать рану раньше надзирателей, если, конечно, победит. «Но ты можешь и проиграть, будучи неспособным остановить кровотечение во время самого боя».

Ему нужно было научиться поскорее.

Стиснув зубы, он создал острое, похожее на нож силовое лезвие вокруг одного из своих пальцев, и использовал его, чтобы осторожно прорезать двухдюймовую линию по своему правому бедру. Порез он делал поверхностным, чтобы не повредить мышцу под кожей, но достаточно глубоким, чтобы обеспечить подлинное рассечение самой кожи. К счастью, острота его эйсара делала порез почти безболезненным, хотя он и начал пульсировать болью почти сразу же после того, как Даниэл закончил.

Проступившая из пореза кровь не давала ему увидеть края пореза глазами, но его разум довольно легко их нашёл. Даниэл попытался стянуть края вместе, склеивая их усилием воли, но потерпел полную неудачу. После ещё нескольких неудачных попыток он наконец наткнулся на решение.

Плетя между краями тонкую, подобную нити линию силы, он мог крепко стянуть и удерживать их вместе. Сфокусировав своё восприятие ещё ближе, он смог найти крошечные «частицы» кожи, которые были перерезаны и разорваны. Даниэл наловчился сращивать их обратно. Сцеплялись они не совсем так, как были до пореза, но по крайней мере они были соединены с похожими частицами. У него не было названий для того, с чем он работал, но Даниэл видел вещи, которые были слишком крошечными для человеческого взгляда.

Залечив первый порез, он осознал, что хотя произведённые им действия имели успех, они были слишком медленными.

— Нужно практиковаться, — сказал он себе, вздрогнув от этой мысли, глядя на аккуратную линию серебряного шрама у себя на бедре.

«Ну конечно же!»

Используя свой левый указательный палец, он стал прорезать длинную линию по внешней стороне своего предплечья, вдоль кости. Каждые пару дюймов Даниэл останавливался, чтобы срастить кожу. Время от времени он был вынужден остановиться, когда боль становилась для него слишком сильной. Его разум начал предугадывать порезы, отчего те болели сильнее, чем им следовало бы, но Даниэл всё равно продолжал резать.

Полчаса спустя он заполучил аккуратную линию, тянувшуюся от локтя до кончика мизинца. Затем он начал делать соответствующую линию на внутренней стороне своего предплечья. Вторая линия потребовала ещё больше времени, причиняя особо сильную боль, когда он резал вдоль указательного пальца, минуя внешний край большого.

Закончив, Даниэл остановился полюбоваться на свою работу. Лечить порезы он научился гораздо лучше. В самом деле, он настолько наловчился, что был вынужден сдерживать свой перфекционизм, поскольку в некоторых местах ему удавалось почти не оставить линию шрама. «А как раз в линия-то мне и нужна».

Вытянув перед собой руку, он представил себе силовой клинок, которым победил Каруина. Клинок мгновенно появился, и его неуклонно улучшавшееся восприятие позволяло ему определить, что этот клинок был лучше прежнего. Уходившее на его создание количество эйсара уменьшилось, а его форма и кромка укрепились. Даниэл поэкспериментировал с изменением длины клинка, чтобы прочувствовать разницу в требуемой для него силы.

— Мне жалко любого, кто приблизится на расстояние удара этой штуки, — сказал Даниэл вслух. Расстояние варьировалось от трёх до десяти футов, если он хотел использовать клинок эффективно. Он также мог представить использование линий для того, чтобы фокусировать свою силу и для атак на расстоянии, но в его комнатушке было для практики не так много места, как ему бы хотелось.

Даниэл принялся за другую руку, на которой пока ещё не было линий из шрамов. Он внутренне вздрогнул, думая о повторении этого процесса на второй руке. Мысленно собравшись с духом, он приступил к работе. Работа была полна боли и крови, но он уже начал понимать, что так было со многими вещами в этой жизни. «Либо кровь сейчас, либо смерть потом».

* * *

Прошло больше недели, а Даниэл не видел никого кроме женщины, приносившей ему дважды в день пищу и воду. Из неё начала получаться чудесная собеседница.

— Доброе утро, Брэнда! — сказал он ей, когда она вошла в первой половине дня. Она отказывалась называть своё имя, поэтому он сам выбрал для неё это имя, назло.

— Ты сегодня снова прекрасно выглядишь, Брэнда! — сказал он ей, когда она вернулась вечером.

По мере того, как дни непрерывно шли один за другим без всякого ответа с её стороны, Даниэл начал придумывать более творческие приветствия, себе на забаву.

— Брэнда, я вынужден признаться, что влюбился в тебя, — печально сказал он ей однажды. Она продолжала смотреть в пол, и поставила его поднос на стол.

— Я пытался выбросить тебя из головы, но я просто не могу, — добавил он. — Ты для меня — единственная женщина. — Она забрала пустой поднос, и быстро пошла к двери.

Даниэл преградил ей путь к выходу:

— Право же, Брэнда, я весьма буквально больше не встречаюсь ни с одной женщиной кроме тебя.

— Пожалуйста, отойди, — сказала она ему.

— Но ты не назвала мне своего имени, или ты предпочитаешь Брэнду? — поддел он.

Женщина подняла на него взгляд своих карих глаз, разделённых скособоченным носом:

— У меня нет имени. Я не стою того, чтобы сражаться со мной. — Выражение её лица передавало чувство боли, давно причинённой и уже хорошо принятой.

Даниэл вспомнил, как его представили перед Лираллиантой после того, как он убил девочку. Они, видимо, считали, что он будет счастлив получить в награду новое имя. «Это отвратительно», — подумал он про себя, — «эти люди вынуждены убить кого-то, прежде чем получают имя?». Что хуже, они, судя по всему, с нетерпением этого ждали.

— Отныне я буду звать тебя Ама́ра, — сказал он ей, стыдясь своих прежних издёвок.

Её глаза расширились от страха:

— Нельзя! Меня высекут, если я сама возьму себе имя!

На миг её аура вспыхнула, и Даниэл увидел, что реакция её была подлинной. Хотя она обладала тем же даром, что и он, её эйсар был лишь немногим сильнее, чем у некоторых из людей, которых он знал в Колне. Её слабость наверняка делала её неподходящей для арены, и хотя это обеспечивало ей более безопасное существование, она явно была недовольна своей участью.

— Только здесь, когда никто не может услышать, — ободряюще сказал он ей. — С этого дня ты будешь для меня Амарой. — Он отступил, чтобы дать ей пройти, и она прошмыгнула мимо, выбежав из комнаты так, будто там был пожар.

— Складно получилось, — сказал он себе. Даниэл удивился, когда лишь несколько мгновений спустя один из надзирателей снова открыл дверь.

«Они что, услышали, как я дал ей имя?» — задумался он. По его спине пробежали мурашки от воспоминаний о предыдущем наказании плетью, и он пожалел о том, что дал женщине имя.

Надзиратель был тем же, что говорил с ним неделю тому назад, после того, как он убил Каруина. Он снова молча повёл Даниэла к краю леса.

Всё ещё боясь, но надеясь, что не ждало новое наказание, Даниэл наконец заговорил:

— Меня ведут на очередной бой?

— Нет, — без всякого выражения сказал надзиратель. Они шли ещё минуту, прежде чем он добавил: — Мне приказано привести тебя к твоей госпоже.

— К Лираллианте? — сказал Даниэл, используя возможность освежить в памяти произношение этого странного имени.

— Да, — сказал тот.

Они достигли края деревьев богов, когда Даниэл снова заговорил:

— Как тебя зовут?

Мужчина поглядел на него с лёгким удивлением, прежде чем ответить:

— Га́рлин. — Подняв руку, он сжал кулак, тыльной стороной ладони к Даниэлу. Там, на коже, было вытатуировано его имя.

— Приятно познакомиться, Гарлин, — сказал Даниэл.

Глаза Гарлина сузились:

— Держи свои чувства при себе, баратт.

Внезапная злость надзирателя сбила Даниэла с толку, но он промолчал. Похоже было, что дружелюбие гневило людей Эллентрэа быстрее любого оскорбления, хотя он всё ещё не понимал, почему.

Когда они достигли основания ствола нужного дерева, надзиратель сразу же пошёл вверх, но Даниэл задержался, наблюдая за тем, как тот управлял своим эйсаром. Выглядело всё так, будто у него было две дополнительных конечности, созданных из невидимой энергии, одна — сверху, другая — снизу, и они попеременно тянули и толкали, чтобы поддерживать его противоречащую гравитации походку.

Даниэл попытался имитировать плавное движение надзирателя, но был вынужден двигаться медленно, останавливаясь и снова приходя в движение в попытках копировать технику надзирателя. Гарлин пристально наблюдал за ним, но воздержался от комментариев.

Даже учитывая его неуклюжесть, Даниэл всё же двигался в два раза быстрее, чем мог на четвереньках. Достигнув платформы, на которой его ждала Лираллианта, он ощутил лёгкое чувство гордости.

Она сказала что-то надзирателю, прежде чем тот успел уйти. Выпрямившись, Гарлин встал рядом с ней, и когда она снова заговорила, за её словами последовали его собственные:

— Она желает задать тебе несколько вопросов, — сказал надзиратель. — Я останусь, чтобы переводить для неё.

Даниэл кивнул.

Ши'Хар снова заговорила, и после короткой паузы Гарлин перевёл:

— Тебя хорошо кормят и поят?

Даниэл снова уставился на неё, ища в её ярко-голубых глазах какой-то намёк на насмешку или забаву. Ничего он там не нашёл, а и её аура также производила впечатление искреннего любопытства.

— Нет, — искренне ответил он. — Мне давали лишь то, что необходимо для выживания, не более того.

Надзиратель кисло покосился на него, но чуть погодя перевёл для Лираллианты. Даниэл мог лишь надеяться, что смысл будет передан точно.

Ши'Хар, похоже, задумалась, прежде чем снова заговорить, но перевод Гарлина на этот раз был коротким:

— Что ещё тебе требуется?

Даниэл попытался облечь пустоту своей нынешней жизни в слова, но не смог. Даже если бы он сумел описать то, чего ему не хватает, он сомневался, что неразговорчивый надзиратель смог бы точно ей это перевести. Фрустрированный, он указал на свой висок:

— Могу я показать?

Гарлин перевёл ей, и она сразу же кивнула, шагнув вперёд, и оказавшись от него на расстоянии вытянутой руки. Затем Гарлин сказал на бэйрионском:

— Она предупреждает, чтобы ты не пытался манипулировать ею, как в тот, первый день.

Даниэл сперва не понял, но затем вспомнил о том, как коснулся в тот день её ауры, когда целовал её стопу.

— Прошу прощения, — сказал он ей. — Это было невоспитанным с моей стороны.

После того, как это было переведено, Лираллианта коснулась его лба своими пальцами, и подняла его ладонь к своему виску. При её касании между ними потёк ручеёк эйсара, и Даниэл попытался воспроизвести её действия, чтобы соединить свой разум с её собственным. Мир вокруг него подёрнулся дымкой, а его внутренний взор приобрёл ясную остроту, отодвинув реальность прочь.

Они стояли вместе в пустом пространстве, и, сделав простой жест рукой, Лираллианта заставила цветы вырасти вокруг них, нежась в тёплом солнечном свете под открытым небом. Теперь Даниэл ясно чувствовал её эмоции, и знал, что она демонстрировала, как бы говоря: «Это место — чистый лист, покажи мне, чего желаешь».

Мысленно потянувшись, он изменил их окружение, показав ей комнату, в которой жил. Сам образ был не таким уж плохим, но Даниэл смог напитать его чувством изоляции и глубокого отчаяния. Начав с этого, он медленно убрал тёмную камеру, и заменил её образом своего дома, где он смеялся и общался с родителями. Его мать улыбалась, подавая ему с отцом на стол тёплый ужин.

Власть созданного между ними пространства давала образу такую силу, что Даниэл не смог удержаться, и двинулся дальше, используя это место, чтобы воссоздать часть своего прошлого счастья. Он танцевал со своей матерью, пока его отец играл на цистре, смеясь над их ошибками. Затем он позволил этой сцене растаять, перейдя к воспоминанию о дне, когда он играл для Кэйт на пороге, а она пела, вплетая свой голос в звуки его струн.

Музыка «Причитания Даны» пылала в его сердца, даже когда песня прекратилась, а его воспоминание поставило его лицом к лицу с Кэйт, и её изумрудные глаза обжигали его своей красотой. Она подалась вперёд, чтобы поцеловать его, и мир растворился в слезах.

Даниэл упал, и сидел на платформе у ног Лираллианты — по его щекам текли слёзы, пока он безуспешно пытался сдержать печаль, поглотившую его самоконтроль.

Ши'Хар глядела на него сверху, со странным выражением на лице. Она создала вокруг себя щит, скрывая от него свою ауру, но Даниэл ясно увидел капельку влаги, сбежавшую из уголка её глаза.

Лираллианта отошла на дальний край платформы, а затем что-то сказала Гарлину. Надзиратель ответил, обратившись к Даниэлу:

— Она говорит, что этого тебе здесь никогда не найти. Тебе следовало выбрать смерть.

Даниэл встал на ноги, и ответил:

— Скажи ей, что я сожалею. Я хотел показать ей, каково может быть человеческое счастье.

Лираллианта отдала короткий приказ, и Гарлин направился к Даниэлу:

— Нам пора идти. Она с тобой закончила, — сказал надзиратель.

Когда они начали покидать платформу, Ши'Хар сказала что-то ещё, и когда надзиратель остановился, Даниэл последовал его примеру. Лираллианта приблизилась, приложила палец к его лбу, и внезапно у него в голове появился образ цистры, и ощущение вопроса.

— Скажи ей, что эта штука называется цистрой, и мы используем её для музыки, — сказал Даниэл надзирателю.

Гарлин открыл рот, а затем снова закрыл:

— Я не знаю, что означают эти слова, или как их перевести, — беспомощно ответил он. Гарлин снова заговорил на языке Ши'Хар, признаваясь Лираллианте в своём невежестве.

Она махнула им, чтобы уходили, опуская вопрос, и вскоре Даниэл и Гарлин снова оказались на земле, направляясь к унылому городу Эллентрэа.

Даниэл не мог не задуматься о том, относился ли вопрос Лираллианты к инструменту, или на самом деле к самой музыке. «Ну должна же у них быть музыка».

Глава 22

— Почему она послала его прочь? — спросила Мойра, перебивая меня.

Я вздохнул:

— Не могу сказать наверняка. Даниэл не знал, и позже они не обсуждали это, но я бы предположил, что она не знала, что делать.

— Ну, для начала она могла бы дать ему жилище получше, — внезапно сказал Мэттью, — или еду. Ему бы что угодно помогло.

— Я думаю, что яркость того, что он ей показал, пересилила её способность с этим справляться, — сказал я своим детям. — Она столкнулась со шквалом эмоций, и не была готова их принять. Отсылая его прочь, она создала расстояние между ними, чтобы иметь возможность переварить то, что она испытала.

— Можно подумать, что ей, в её-то возрасте, уже следовало бы знать достаточно, чтобы справляться с печалью, — прокомментировала Мойра.

Она бросила взгляд на Линараллу, сидевшую рядом с ней:

— Ей, вон, едва год исполнился, но она уже кажется умной как взрослая, — сказала Мойра.

— Я всё ещё не очень хорошо понимаю эмоции, — призналась девушка Ши'Хар, — и я думаю, что Лираллианта в тот момент была очень молодой.

— Это верно, — сказал я, подтверждая её ремарку. — Хотя Даниэл тогда ещё этого не осознавал, Лираллианте в момент их встречи было лишь четыре года.

— Постой! — воскликнул Мэттью. — Так он был старше её? Откуда тогда она так много знала о заклинательном плетении и магии?

Линаралла подала голос:

— Нас создают со всем требующимся нам знанием уже у нас в головах — язык, заклинательное плетение, и большинство базовых навыков.

— Всё равно она кажется ужасно молодой, — сказала Мойра. — Разве Ши'Хар не живут долго, прежде чем стать деревьями?

— Некоторые живут тысячи лет, прежде чем пустить корни, — объяснил я, — в то время как другие пускают корни вскоре после рождения. Тиллмэйриасу было почти восемьсот лет, когда Даниэл с ним встретился.

— Почему некоторые пускают корни рано, а другие — нет? — спросил Мэттью.

— Это — вопрос еды и пространства. Деревья-матери дают плоды, которые называются «кялмус», они служат основной пищей для детей Ши'Хар. Если Ши'Хар не может регулярно получать этот фрукт, то начинает меняться, пуская корни на первом же хорошем открытом месте, какое сможет найти, — сказал я, поясняя. — Поэтому если детей слишком много, чтобы дерево могло прокормить их всех, один или несколько станут новыми деревьями, чтобы облегчить ношу, и помочь кормить остальных. Если для укоренения нет места, то дети умирают, что также снижает расход пищи.

— Так Тиллмэйриас был ребёнком? Ты сказал, что ему было восемьсот лет, — задумалась Мойра вслух.

Линаралла перебила, ответив вместо меня:

— Все Ши'Хар — дети, пока не пустят корни.

— Это очень странно, — сказал Мэттью.

— После укоренения начинается более глубокая жизнь моего народа, — заметила Ши'Хар.

— Позвольте мне вернуться к рассказу, — сказал я. — Иначе он займёт не один день.

Они примолкли, и снова уселись поудобнее, с интересом глядя на меня.

— Итак, когда он вернулся, Даниэл не был уверен, что случится дальше, но на следующий день Тиллмэйриас явился к нему с визитом… — начал я.

* * *

Дверь в его комнату открылась в неправильное время дня.

Даниэл знал, потому что тщательно следил за временем, ожидая каждодневного визита Амары. Это было единственным социальным взаимодействием, какое он мог ожидать, каким бы убогим оно ни было. Кроме этого дверь открывалась лишь тогда, когда надзиратели приходили, чтобы отвести его к одному из Ши'Хар, или чтобы сражаться насмерть на арене.

В тот день надзирателя снаружи не было. Особое чувство Даниэла сказало ему, что вместо надзирателя на солнцепёке стоял Тиллмэйриас собственной персоной. Подойдя к двери, Даниэл выглянул наружу.

— Пойдём пройдёмся, Тирион, — сказал Ши'Хар.

Даниэл шёл в ногу со своим золотоволосым посетителем, тщательно выдерживая нейтральное выражение лица.

— Кто были твои родители? — неожиданно сказал Ши'Хар. — Было ли в них что-нибудь необычное?

— Мой отец был пастухом, сэр, — сказал Даниэл. — Его весьма любили друзья, и уважали почти все остальные, но я думаю, что необычности в нём было не больше, чем в ком-либо другом.

— А мать?

— Она была добра ко мне, и ко всем остальным, я думаю. У неё был хороший музыкальный слух, и она хорошо играла на цистре. Я думаю, это и привлекло в ней моего отца, или, по крайней мере, так он говорил, когда мы все были вместе, — ответил Даниэл.

— Музыка? — сказал Тиллмэйриас. — Этого слова я не слышал с тех пор, как обучился вашему языку.

— Мне что, надо рассказать о музыке?

— Нет, меня не интересуют устаревшие культурные традиции. Что твой отец говорил о твоей матери, когда вы были наедине? У неё был какой-то особый дар? — сказал Тиллмэйриас, копая глубже.

Даниэл осклабился, вспоминая:

— Он сказал, что в ней его привлекало то, что всё самое лучшее в ней имело пару.

— Пару?

Даниэл указал на свои глаза, грудь, а затем — на свой зад:

— По большей части это была шутка, но мать была очень красивой.

Тиллмэйриас немного посмотрел на него, размышляя, прежде чем продолжил:

— Это всё прекрасно, но я пытаюсь выяснить не это. Думаешь, кто-то из твоих родителей обладал тем же даром, что и у тебя, или, быть может, дар был у более дальнего родственника?

— Нет, сэр, — сказал Даниэл. — Они все были нормальными. Я никогда не встречал никого подобного мне, пока тот надзиратель не стал искать меня.

— Тогда, полагаю, весьма вероятно, что ты — первый, или, по крайней мере, мы можем на это надеяться, — заявил Тиллмэйриас.

— Первый кто, сэр?

Тиллмэйриас повернулся к нему с застывшим на лице выражением пристального интереса:

— Первым человеческим магом естественного происхождения.

— Что такое «маг»? — спросил Даниэл.

Ши'Хар вздохнул:

— Из-за твоей любознательности в сочетании с превосходным владением бэйрионским я всё время забываю, каким невежественным ты порой можешь быть. Подозреваю, что твои умственные способности гораздо ближе к твоим далёким предкам, чем к нашему нынешнему урожаю людей.

Даниэл ждал, поскольку не услышал ответа на свой вопрос.

— Маг — это тот, кто может ощущать эйсар и манипулировать им, энергией, пронизывающей всю материю сущего. Твоя раса была полностью лишена этой способности, когда Ши'Хар прибыли сюда, — сказал Тиллмэйриас.

— Но все в Эллентрэа — маги…

Тиллмэйриас кивнул:

— Они появились на свет путём скрещивания между нашими детьми и некоторыми из наших пленных людей.

Это шокировало Даниэла. Он не мог вообразить, чтобы кто-то из казавшихся идеальными и заносчивыми Ши'Хар мог захотеть совокупляться с человеком.

— Значит, здешние люди — наполовину Ши'Хар?

Его спутник засмеялся:

— О, нет! Конечно же нет! Скрещивание между двумя совершенно чуждыми видами невозможно. Нет, они — полностью люди, уверяю тебя, баратт.

Это показалось Даниэлу почти полностью лишённым смысла:

— Но вы только что сказали, что они скрещивались.

— Да. Разве я не выгляжу для тебя человеком?

Человеком? Ши'Хар что, намекал на то, что являлся человеком?

— Не совсем, сэр, — ответил Даниэл.

— Ну так вот, баратт, я — человек, или почти человек. Когда мы пришли в этот мир, мы изменили наших детей, чтобы те соответствовали окружающей среде, выбрав ваш вид в качестве шаблона. Наши новые дети, созданные здесь, в этом мире — полностью люди, не считая некоторых преднамеренных генетических изменений, — сказал Ши'Хар.

— Прошу прощения, сэр, но волосы и кожа у вас отличаются от всех, кого я когда-либо видел, и люди не пускают корни, чтобы стать деревьями, — сделал наблюдение Даниэл.

И запоздало добавил:

— Я также не знаю, что означает «генетический».

— Этим словом древние люди описывали инструкции, определяющие отличительные черты живых существ. Они были весьма продвинуты в этом деле. Наш народ даже узнал кое-что новое, изучая их тексты, после того, как мы сломили их сопротивление, — сказал Ши'Хар. — Но я отклонился от темы, наши тела — людские, с несколькими генетическими изменениями, дающими нам отличительную окраску и внешние черты, а также способность манипулировать эйсаром, но внутри каждого из нас есть семя. Когда мы пускаем корни, человеческое тело умирает, служа удобрением для нового дерева. Наша память, наш разум — они преображаются, становясь частью нового взрослого Ши'Хар.

— Значит, вы умрёте, а находящееся внутри вас семя съест ваше тело?

Тиллмэйриас побледнел в ответ на это описание:

— Это весьма грубое изложение процесса. Это тело умрёт, но мой разум и дух станут частью чего-то большего. Как бы то ни было, суть всего этого была в том, чтобы объяснить, что дети Ши'Хар — почти полностью люди, с небольшим числом улучшений. Когда они совокупляются с нормальным человеком, то могут приносить человеческое потомство, но эти отпрыски не содержат семя, хотя часто наследуют созданные нами генетические черты, позволяющие детям Ши'Хар контролировать эйсар и манипулировать им.

Голова Даниэла шла кругом, пытаясь усвоить всю новую информацию, которую обрушивал на него Тиллмэйриас. Один из вопросов постоянно возвращался к его вниманию, и хотя он боялся, что может быть наказан, Даниэл не смог удержаться, и спросил:

— Если эти люди — почти такие же, как вы, то как вы можете так их порабощать? Как вы можете мучить своих собственных детей?

— Следи за словами, баратт, — предостерёг Тиллмэйриас. — Я терплю твои вопросы потому, что ты меня увлекаешь, но не путай это с дружбой. Они не «наши дети», как ты выразился. Они — результат скрещивания между дикими людьми и генетически модифицированными временными оболочками, в которых мы держим наши семена. Наследование созданных нами нескольких конкретных генов, которые, кстати, также были человеческими генами, ни коим образом не делает их Ши'Хар.

Даниэл склонил голову, боясь получить ещё одну наводящую ужас порцию наказаний от рук надзирателей, если говорящий с ним Ши'Хар будет сильно раздосадован:

— Простите меня, сэр, моё любопытство часто берёт надо мной верх.

Тиллмэйриас посмотрел на него некоторое время:

— Я вижу, что ты не закончил — задавай свои вопросы.

— Если они наследуют те же гены, с помощью которых вы становитесь магами, то почему их магия отличается от вашей?

— Семя, с которым мы рождаемся, наделяет нас большим объёмом знаний и навыков, включая талант к заклинательному плетению. С того момента, как мы покидаем стручок, ребёнок Ши'Хар значительно превосходит любого человека в плане знания, магического навыка, интеллекта или любого свойства, какое ты мог бы назвать.

— Но значит ли это, что человек мог бы научиться заклинательному плетению? — продолжил Даниэл.

Ши'Хар насмешливо фыркнул:

— Может ли одна из твоих овец научиться прядению шерсти в ткань, баратт? Заклинательное плетение — самое большое отличие Ши'Хар от баратти, оно отделяет нас от всех других видов, и даёт нам господство над ними.

Даниэл замолчал, не желая рисковать тем, что разгневает Тиллмэйриаса.

— Если ты закончил с вопросами, баратт, то я скажу тебе, почему ты меня интересуешь. Помимо твоего активного ума, который, как я подозреваю, является результатом взращивания в диких условиях, ты обладаешь геном для манипулирования эйсаром, который не был создан нами. На первый взгляд, если нет других подобных тебе особей, это должно означать, что ты — реципиент ранее не существовавшей мутации, вызванной в зародышевой линии клеток одного из твоих родителей. Это также могла быть мутация, произведённая во время рекомбинации после зачатия. Что интересует меня больше всего, так это выяснение того, насколько эффективна твоя новая вариация гена, и даёт ли она какой-либо особый талант.

Большая часть слов Тиллмэйриаса была для Даниэла непонятна, но он уловил общую мысль. Он был уникален. В разуме Даниэла зародилась внезапная надежда, когда он осознал, что его новые пленители, возможно, хотят сохранить его живым для дальнейшего изучения.

— Значит ли это, что вы больше не будете посылать меня на арену? — спросил он.

Тиллмэйриас тихо, добродушно засмеялся. В его голосе не звучало злобы, когда он ответил:

— Конечно же нет, баратт. У нас есть все необходимые образцы, и даже без них мы могли бы воссоздать этот новый ген в наших детях или пленниках. Первым этапом будет подвергнуть тебя основательному стрессу, чтобы увидеть, как ты будешь развиваться, будут ли твои способности расти или давать слабину. Как только мы это выясним, мы, возможно, произведём новых особей с твоим особым вариантом, для дальнейших тестов. После длительных опытов и тестов мы, возможно, даже решим использовать в наших детях твой вариант, если будет доказано, что у него есть какое-то преимущество, но это скорее всего будет лишь через несколько веков.

— Подвергнуть меня основательному стрессу?

— На арене, конечно! — с ясно слышимым энтузиазмом сказал Тиллмэйриас.

— А потом? — спросил Даниэл, гадая, сколько битв ему придётся пережить, прежде чем они решат, что узнали всё, что могли.

Ши'Хар улыбнулся:

— А потом мы произведём новых субъектов для тестирования.

У Даниэла сжалось сердце. «Он собирается продолжать проверять меня, пока я не умру».

Глава 23

Рано следующим утром Гарлин явился за Даниэлом.

— Пришло время доказать свою ценность, Тирион, — сказал ему надзиратель.

— Арена? — спросил Даниэл на ходу.

Гарлин кивнул.

Несколько минут спустя Даниэл снова заговорил:

— Из какой рощи происходит твой талант?

— Мордан.

— Могу я спросить, что этот талант тебе даёт?

Гарлин фыркнул:

— Ты пока мало что знаешь. Те, у кого есть дар Мордан, могут телепортироваться.

— Телепортироваться?

Надзиратель шёл впереди него, но с короткой вспышкой эйсара он внезапно оказался позади Даниэла, болезненно прижав свой деревянный меч к его спине.

— Телепортация, — заявил Гарлин, не утруждая себя дальнейшими пояснениями. Он подождал долгую секунду, прежде чем вложить свой меч в ножны, и снова пойти дальше.

— Насколько далеко ты можешь перемещаться? — полюбопытствовал Даниэл.

— В любое место, какое я вижу, или где я когда-либо был, — сказал его собеседник.

— Значит, ты мог бы сбежать… — с чувством воодушевления сказал Даниэл.

Гарлин коснулся ожерелья у себя на шее:

— Для меня быть где-то вне установленных для меня пределов означает смерть. Сбежать нельзя — смирись с этим, баратт. Для тебя есть лишь битва и боль. Научись получать от них удовольствие, или позволь им убить тебя, если не можешь вынести. Вот и весь твой выбор, — сказал Гарлин с твёрдой ноткой в голосе.

Даниэл замолчал, и вскоре они достигли арены. Как и прежде, его поместили в маленькую комнату, перекрывавшую его магический взор, где он должен был ждать своей очереди.

Не будучи способным ощущать внешний мир, он не мог судить о течении времени. Знание того, что скоро он будет сражаться за свою жизнь, действовало ему на нервы, и он вышагивал по комнате. Он пытался сидеть, закрыв глаза и расслабившись, но внутреннее напряжение нарастало, пока не становилось невыносимым, и он был вынужден снова подниматься на ноги. Ожидание было гораздо дольше, чем в прошлый раз. Он был уверен, что миновавшее время исчислялось в часах, но он не мог бы угадать, был ли это один час, или десять.

Дверь открылась, и надзиратели жестом указали ему выйти вперёд. Двигаясь с уверенностью, основанной на его предыдущем посещении арены, он занял своё место без дальнейших указаний. Ведущий громко обращался к толпе, и они возликовали, когда он произнёс имя противника. Даниэл распознал лишь одно слово, «Мордан».

Толпа утихла, когда было объявлено имя Тирион Иллэниэл. Подняв взгляд на Ши'Хар, стоявших вдоль балконов, Даниэл не смог увидеть Лираллианту, но его разум нашёл её, и после этого он смог заметить её стоящей на одной из более высоких платформ. Она была слишком далеко, чтобы он мог увидеть её глаза, но чувство было такое, будто их взгляды встретились. Будто в ответ на его внимание, она отвернулась, повернувшись к арене спиной.

Прозвучал звон, и фонари сменились с синего на красный. Светловолосый мужчина на противоположной стороне арены улыбнулся, и возвёл вокруг себя облегающий личный щит, медленно зашагав вперёд.

Даниэл не увидел ни следа призываемых странных животных, и его враг не исчез, поэтому он догадался, что это, наверное, были особые таланты других рощ. Он уже дважды видел, как надзиратель телепортировался, поэтому имел некоторое представление о том, чего ожидать, особенно после демонстрации Гарлина.

«Если я буду оставаться в движении, то ему будет труднее использовать свою способность для неожиданного нападения», — подумал Даниэл, и пока эта мысль ещё только приходила ему в голову, светловолосый мужчина исчез. Даниэл прыгнул вперёд, боясь того, что враг окажется у него за спиной.

Светловолосый мужчина засмеялся, телепортировавшись в другое место почти в сотне футов справа от Даниэла. Он послал в Даниэла пробный удар чистым эйсаром, проверяя его щит, прежде чем снова телепортироваться несколько секунд спустя. На этот раз он появился в пятидесяти футах впереди Даниэла.

Спеша сменить направление движения, чтобы избежать своего противника, Даниэл подался вправо, но затем вынужден был снова поменять направление, когда тот показался совсем в другом месте.

— Бегай-бегай, крольчонок! — крикнул его противник. — Выбор времени и места — за мной!

«Это глупо».

Резко остановившись, Даниэл послал всплеск эйсара вдоль своих указательных пальцев, начертив вокруг себя широкий круг диаметром примерно семь или восемь футов. Как только круг был закончен, Даниэл послал в него волну эйсара, создав вокруг себя мощный щит. Его враг послал в него ещё несколько пробных ударов, но было весьма очевидно, что пробить щит ему не удастся, если он только не скрывал свою силу.

Даниэл поднял свои плечи, вытянув пальцы в одной плоскости и скрестив руки у себя на груди в виде буквы «Х». Образ того, что он хотел, Даниэл удерживал у себя в голове, и нащупал шедшие вдоль его рук линии своим разумом. Он остановился, едва не доходя до того, чтобы на самом деле влить силу в представляемый им образ.

Противостоявший ему мужчина злорадно улыбнулся, прежде чем снова телепортироваться, на этот раз объявившись прямо снаружи круга Даниэла. Он засмеялся, увидев, как Даниэл дёрнулся:

— Твой щит меня не остановит, дичок. Я могу убить тебя в любое время, — с насмешкой сказал он.

Он начал быстро телепортироваться, практически не останавливаясь ни в каком месте, прежде чем снова прийти в движение. Смеялся, когда Даниэл дёргался и содрогался в ответ, ожидая, что он в любой момент появится рядом с ним или позади него.

«Он пытается притупить мои рефлексы, заставить меня реагировать снова и снова, пока я не привыкну, и не расслаблюсь».

Даниэл закрыл глаза, и заставил себя расслабиться, наблюдая за тем, как его противник исчезал и снова появлялся. «Он ждёт, когда я перестану дёргаться, а затем…»

Он совершенно замер, и когда мужчина появился позади него, руки Даниэла вспыхнули пламенем смертоносной силы. Резко раскинув руки, он крутанулся, почти касаясь границы своего защитного барьера вытянувшимися из его рук силовыми клинками. Сначала один, а потом другой разрубили щит его противника, продолжив движение через не сопротивлявшуюся им плоть.

Маг Морданов умер мгновенно, его тело развалилось на три упавших на землю перед Даниэлом кровавых куска. Толпа умолкла, и все взгляды сошлись на нём.

Упиваясь адреналином и ликуя приливу наполнившей его силы, Даниэл поднял свои увенчанные клинками руки к небу. Он чувствовал себя живым так, как было до этого лишь дважды, когда он убивал двух предыдущих своих противников. От убийства девочки ему было плохо, но он всё равно помнил это. Острое ощущение того, что ты жив.

А толпа продолжала молчать.

Полный одновременно радости и ярости, Даниэл закричал Ши'Хар на балконах:

— Пошли нахуй, ублюдки! Я жив!

Он понятия не имел, какое их число говорило на человеческом языке, но когда адреналин пошёл на убыль, а его тело скатилось в дрожь, Даниэл понял, что его слова были глупы.

«Научись получать от них удовольствие, или позволь им убить тебя», говорил Гарлин.

— Я выберу первое, и пусть только попробуют, — пробормотал себе под нос Даниэл. — В любом случае, я в конце концов умру, но по крайней мере я не буду при этом съёживаться и плакать. — В нём зародилось спокойствие, когда он принял про себя новое твёрдое решение.

Когда его вели обратно в его комнату в Эллентрэа, Гарлин заговорил:

— Нам придётся высечь тебя за твою дерзость на арене. — Он бросил взгляд на второго надзирателя.

Даниэл затвердел лицом:

— Делайте, что должны.

Они хлестали его, пока его решимость не сломилась, и он не взмолился о пощаде, после чего они продолжили бить, пока он наконец не потерял сознание от боли.

* * *

Несколько дней спустя Даниэл сидел в своей комнате, сходя с ума от скуки и одиночества, дожидаясь, когда Амара принесёт ему завтрак.

Этот момент приближался, и он со стыдом признавал, что он не предвкушал ничего иного. Когда она наконец вошла, он мгновенно встал, поприветствовав её со всей теплотой, какую мог в себе найти:

— Доброе утро, Амара. Ты сегодня выглядишь ещё прелестнее. Наверняка это солнце поцеловало твои щёки, чтобы наделить их таким сиянием.

Её взгляд мельком упал на него, прежде чем вернуться на пол. На её обветренной коже ему не было видно, покрылась ли она румянцем, но её аура весьма ясно сказала ему, что это было именно так. Амара была далека от того, что он прежде считал привлекательным, но Даниэл начал остро желать той неуловимой хрупкости, которую ей придавала её врождённая женственность.

Она поставила поднос, и направилась к двери, но он снова преградил ей путь:

— У тебя есть дружок, Амара, или, быть может, муж? — спросил он.

— Я не знаю этого слова, «муж», но нам не дают спариваться, если ты это имеешь ввиду под словом «дружок». Такое не позволяется, — сказала она, как если бы эта мыль её шокировала.

Даниэл провёл ладонью по её густым, слегка грубым волосам. Близость к женщине после столь долгого одиночества заставила его пульс участиться.

— Имена тоже не позволяются, Амара, но твоё имя срывается с моих губ каждый день, когда ты сюда входишь.

Она мельком подняла на него взгляд, слегка расширив глаза:

— Прекрати, нас накажут.

Он подался вперёд, прошептав ей на ухо:

— Даниэл. Моё настоящее имя — Даниэл. «Нас накажут, Даниэл», — так тебе следует сказать. — Он слегка прикусил зубами край её уха, мягко выдыхая.

Тело Амары сместилось, подавшись к нему, и он увидел, как в её ауре замерцало нарастающее возбуждение, хотя он никак не манипулировал ею напрямую. Её страсть была полностью её собственной.

Отозвавшись с яростным пылом, он крепко притянул её к себе, в кои-то веки порадовавшись тому, что они голые. Его желание было не скрыть, да ему и не нужно было. Амара заворчала ему в грудь, встав на цыпочки, чтобы потереться о него.

Даниэл согнул колени, опускаясь, чтобы поравняться с ней, когда его пронзила внезапная, обжигающая боль, опалившая ему нервы от шеи до позвоночника, в обоих направлениях, уничтожив любые имевшиеся у него эротические мысли. Амара также закричала, выпустив его, и в агонии упав на пол, царапая себе шею.

Боль была недолгой, исчезнув после нескольких секунд, но от её остроты у него сбилось дыхание.

— Что за хрень это была? — сказал он вслух.

— Я же сказала, что нас накажут, — сказала Амара, быстро вставая на ноги, и скрываясь за дверью.

— Когда ты произносила это в первый раз, звучало гораздо сексуальней, — с отчаянием сказал он опустевшей комнате.

Глава 24

Даниэл был в депрессии, ещё более глубокой, чем прежде. Случившаяся в предыдущий день неудача с Амарой уничтожила единственное, о чём он ещё тайно мечтал, последнюю имевшуюся у него надежду на удовольствие от женского общества. За те недели, когда он был заточён в одиночестве, ожерелье ни разу не наказывало его за доставление удовольствия самому себе. Но такие вещи быстро переставали его радовать. Ши'Хар по какой-то причине позаботились о том, чтобы их рабы никогда не делали друг с другом ничего подобного.

Кэйт всё ещё снилась ему почти каждую ночь, и порой он просыпался от снов, которые казались настолько вещественными, что у него ныло сердце. Протягивая руки в темноту, когда Кэйт таяла перед ним, Даниэл находил между пальцев лишь холодный воздух.

Никто не видел, как он плакал во тьме.

На следующий день он снова упражнялся с щитами и формами, но после нескольких часов это наскучило ему. Он уже наверное в сотый раз пожалел, что у него нет цистры. Он всю жизнь принимал её музыку как что-то само собой разумеющееся, сперва слушая, как играла его мать, а затем научившись играть сам. С тех пор, как он покинул дом, музыки не было.

Жители Эллентрэа, похоже, были совершенно невежественными в этой области. Он ещё ни разу не слышал ни намёка на пение или игру какой-нибудь мелодии, когда его водили по городу пленников. Учитывая непонимание Лираллианты и ремарки Тиллмэйриаса, он начал подозревать, что музыка среди Ши'Хар просто не существовала, а их рабы забыли о ней.

«С моей цистрой у меня было бы хоть какое-то утешение в этом тёмном месте».

Оглядев свою комнатушку, Даниэл остановил взгляд на плоском, деревянном «пне», который рос из пола рядом с его кроватью, создавая стол, служивший единственным предметом мебели, помимо кровати, на которой он спал. Его чувства давно поведали ему, что пень состоял из цельного куска древесины, выросшего с сучковатым внутренним узором. Столу с лёгкостью хватало размера, чтобы стать корпусом и грифом цистры, если бы можно было срубить его, и придать ему правильную форму.

Разозлённый и фрустрированный, Даниэл использовал свою силу, чтобы практически полностью срубить верхний фут пня, оставив голый, рубцеватый обрубок. Древесина была влажной, всё ещё сочась живым соком, но Даниэлу подумалось, что если она высохнет, не потрескавшись, то её можно будет пустить в дело. Взяв свою добычу, он спрятал её под кроватью, гадая, обнаружит ли Ши'Хар урон, нанесённый им корню, из которого состоял его домишко.

Он уже начал сожалеть о своих действиях, его спину покалывало при мысли о том, что его снова высекут.

«Что сделано, то сделано».

Надзиратели пришли менее чем через час.

Они вошли в его комнату, и мгновенно указали на повреждённый «стол».

— Наружу, — приказал Гарлин.

У Даниэла на лбу проступил холодный пот, когда они его вывели на открытый воздух, и вынули красные плети, принёсшие ему в прошлом так много боли.

— Пожалуйста, — в отчаянии сказал он им, — я потерял ясность мысли. Я больше так не буду!

Ответ пришёл в виде первого касания плетью его спины, и вскоре он завыл в агонии.

Позже он лежал в своей маленькой кровати, и не мог плакать, хотя хотел. Жизнь стала не более чем чередой боли и скуки, прерываемой пропитанными адреналином битвами на арене. Даниэл обнаружил, что с нетерпением ждёт следующего вызова на бой. Лишь в эти моменты он ощущал, что хоть как-то контролирует свою собственную жизнь.

* * *

Несколько дней спустя он снова стоял на арене, глядя вверх на балконы, заполненные толпами Ши'Хар, которые явились наслаждаться плодами своего кровавого спорта. На противоположной от него стороне стояла высокая женщина, худая и мускулистая, с коротко остриженными волосами. Даниэл не сумел услышать её имя, или, что важнее, имя рощи, от которой она получила свои дарования.

Его сердце неистово билось, наполняя его силой и жизнью, требуя от него сражаться за выживание. Когда свет сменился с синего на красный, Даниэл пошёл вперёд, направляя свой эйсар пальцами, чтобы начертить на земле вокруг себя насколько больших кругов.

Её первая атака была совершена без предупреждения — жестокий силовой удар, подвергший испытанию щит, плотно облегавший тело Даниэла. Атаку он проигнорировал, продолжая идти на женщину. Его магический взор уже поведал ему, что по силе он её превосходил. Даниэл был уверен, что если сможет избежать удара исподтишка какой-нибудь неожиданной её способностью, то победит.

Женщина встала на колени, ковыряясь руками в каменистой почве вокруг себя, а когда она снова встала, то он увидел, что в ладони она держала несколько камешков. Даниэл вспомнил Кэйт и её удивительно меткие броски. «Если она думает, что сможет убить меня такими маленькими камешками, значит она прискорбно ошибается».

Легко подбросив камешек в воздух, женщина послала его в стремительный полёт к Даниэлу, толкая снаряд силой собственного эйсара. Тот ударил в его щит, ударил крепко. Если бы защита Даниэла не выдержала, то камешек бы разворотил ему грудь. Но даже так Даниэл покачнулся, мощный удар застал его врасплох. Второй камешек врезался в него, и его щит раскололся, послав в его голову волны боли.

Упав, Даниэл ударился оземь, силясь собраться с мыслями. Промедление означало смерть. Перекатившись вбок, он добрался до одного из своих кругов, и послал отчаянный импульс силы, чтобы возвести внутри него новый щит. От этого усилия у Даниэла зародилась пульсирующая боль в голове. Ещё один камень почти сразу же вломился в щит, и этот удар Даниэл почувствовал своим разумом. Мир вокруг него заходил ходуном.

«Если она — Мордан, то мне конец», — подумал он.

Женщина равномерно обстреливала его защищённый круг камешками, но Даниэл приходил в себя. Влив больше силы, он стабилизировал щит, возведя барьер, который был слишком прочным, чтобы его могли проломить даже её смертоносные камешки.

Вытянув руку, женщина сжала её в кулак, с рычанием потянула кулак вниз, и земля под Даниэлом просела, образовав яму. Туда Даниэл и упал, а почва сомкнулась над его головой, запечатав его в земляной могиле.

Толкая вовне своим щитом, Даниэл пытался раздвинуть землю, чтобы снова добраться до поверхности. На него навалилась клаустрофобия, и его сердце наполнилось страхом — у него остался только тот воздух, что был в его лёгких. Время работало против него.

Земля крепко держала его, укреплённая силой его противницы. Уже находясь под землёй, заваленный большим объёмом тяжёлой почвы, Даниэл сражался из неравного положения, не в силах собрать достаточно сил, чтобы высвободиться, пока его противница удерживала его внизу своей силой. Его магический взор показал, что она находилась поблизости, глядя вниз, в накрывшие его грязь и камни. Она улыбалась.

В груди у Даниэла горело, он оставил попытки выбраться, и послал свою силу дальше, наружу, царапая рыхлую почву на поверхности, взбивая её в бешеный вихрь, наполняя воздух вокруг своего врага беспощадным шквалом песка и гравия.

Его атака, похоже, удивила его противницу, и её сосредоточенность дала сбой. Сместив свою силу, Даниэл направил её вниз, отталкиваясь от земли под собой, одновременно придавая щиту вокруг себя форму, напоминавшую наконечник копья. Он взмыл вверх, вылетев из земли подобно какому-то устрашающему ожившему мертвецу, поднявшемуся из могилы.

Однако женщина быстро оправилась, посылая в его щит новые камни, в то время как его вихрь утих. Даниэл влил всю свою силу в щит вокруг себя, чтобы каменная атака его не пробила. Он не мог позволить снова быть оглушённым.

Женщина наступала, Даниэл пятился. Выкроив частичку силы, он начертил на земле ещё один круг, но вместо того, чтобы встать в нём, Даниэл продолжил отступление. Несколько секунд спустя женщина вступила в круг, не сводя взгляда со своего противника.

Даниэл мгновенно сменил тактику, послав в круг волну эйсара, окружив свою противницу мощным щитом. Та внезапно запаниковала, и ударила своим эйсаром наружу, пытаясь вырваться, но её силы было для этого совсем недостаточно. Даниэл бросился к ней, окутав свои руки энергетическими клинками.

Земля вновь исчезла под ним, но он был к этому готов, на бегу создав под собой силовую плоскость, чтобы не упасть. Достигнув круга, Даниэл рубанул руками, отпустив щит за миг до того, как они коснулись его.

Дёрнувшись назад, чтобы избежать смертоносной атаки, женщина почти спаслась, но клинок на его правой руке задел её последними двумя дюймами своей длины, прорубив её щит, и оставив на её левых плече и груди глубокий порез. Второй шаг вперёд, и его левый наручный клинок срезал верхнюю половину её черепа. Тело женщины дёрнулось, и обмякло, заваливаясь назад и вбок, чтобы упасть на безразличную землю.

Даниэл сплюнул изо песок изо рта, прежде чем поднять руки к небу. Обезумев от адреналина и живости, он закричал ввысь.

И зрители заголосили.

Они начали медленно, нерешительно, будто зеваки смущались показать свою поддержку, но постепенно возгласы становились громче, пока не достигли приличного уровня. Далеко не такого, какой они показывали Каруину, но их возгласы подняли настроение Даниэла ещё выше.

Когда он покинул поле, Даниэла мгновенно взяли в клещи двое надзирателей — Гарлин и другой, незнакомый ему мужчина.

— Хороший бой, — сказал Гарлин, поздравляя его.

Даниэла сразу же зацепило такое отношение — ему впервые сказали хоть что-то положительное с того дня, как его пленили.

— Он едва выжил, — сказал второй мужчина. — Следующий матч он не переживёт.

Разозлившись, Даниэл сказал, не подумав:

— Жаль, что ты — надзиратель. Если бы мы встретились на арене, я бы научил тебя манерам.

— Полегче, Тирион, — сказал Гарлин, — иначе нам придётся снова тебя высечь.

— Да пусть дичок тявкает, — сказал другой. — Если считает себя достаточно храбрым, чтобы снова облаять меня, то я покажу ему такую боль, что он пожалеет, что вообще появился на свет.

Даниэл обратил на этого надзирателя всё своё внимание, изучая его своим магическим взором, при этом его собственное тело гудело от сдерживаемой мощи, а вспыльчивость разгоралась от адреналина.

— Не делай этого, баратт, — предупредил Гарлин. — Вспомни, как он стал надзирателем. Ты не хочешь затевать драку с Лаво́ном.

Лавон уставился на Даниэла в ответ, его щит мерцал свежим эйсаром, а зрачки расширились. Его поза почти умоляла Даниэла что-нибудь попробовать. Приблизился третий надзиратель, привлечённый разлившимся в воздухе напряжением.

— Что здесь происходит? — спросил подошедший мужчина.

Внимание Лавона дрогнуло, когда он ответил:

— Этот мальчишка думает, что…

Даниэл ударил мгновенно, его сила вломилась в щит Лавона подобно молоту. Защита надзирателя обрушилась, его голова исчезла, а воздух позади него заполнился красным облаком крови и кусочков мозга и кости.

Гарлин и оставшийся надзиратель замерли, шокированные внезапным всплеском насилия. Незнакомец быстро пришёл в себя, создав любимую надзирателями красную плеть, но Даниэл всё ещё был окружён щитом, и не позволил первому удару достичь себя.

Гарлин шагнул назад, и Даниэл начертил вокруг себя ещё один небольшой круг, создав гораздо более крепкий щит. Двое надзирателей ударили вместе, используя сфокусированные атаки вместо плетей, но барьер выдержал, не показав никаких признаков нагрузки.

— Ты не хочешь этого делать, мальчик, — сказал Гарлин, поглядывая на щит Даниэла. Круг, который он начертил, был слишком маленьким, чтобы надзиратель мог телепортироваться внутрь.

Вспомнив о том, как его последняя противница использовала землю, Даниэл потянулся, и, копнув вниз, ухватил землю своим разумом, взметнув её под двумя надзирателями волной. Щиты уберегли их от повреждений, но совершенно ничего не сделали, чтобы помешать всколыхнувшейся земле подкинуть их.

Гарлин и другой надзиратель приземлились в тридцати футах, оглушённые падением. Сбоку от щита Даниэла появился полукруглый ров глубиной в десять футов, оставленный взметнувшейся вверх землёй.

Тонкая линия силы обвилась вокруг его круглого щита. Она состояла из замысловатых узоров и странных символов, и Даниэл мгновенно понял, что это было заклинательное плетение Ши'Хар. Его магический взор быстро показал, что источником плетения был Тиллмэйриас, но прежде чем Даниэл смог среагировать, отросток начал сжиматься, вгрызаясь в его щит.

Какое-то время щит держался, когда Даниэл влил в круг ещё больше силы, но затем казавшаяся хрупкой линия силы начала его разрезать. Ещё секунда, и Даниэл, страшась отката, был вынужден отпустить круг, пока тот не сломался. Прежде чем он смог сделать что-либо ещё, заклинательное плетение поймало его, сдавливая и уничтожая его внутренний щит. Через несколько секунд плетение полностью окутало его тело, и мир начал темнеть.

Прежде чем потерять сознание, Даниэл задумался, что ему предпочтительнее — жизнь или смерть. Ни то ни другое не казалось хорошим вариантом, но жить было гораздо больнее.

Глава 25

Мир медленно вернулся в фокус, и Даниэл осознал, что лежит на каком-то холодном столе.

— А ты действительно знаешь, как поднять суматоху, не так ли, дичок? — сказал Тиллмэйриас, склоняясь над ним. — Ши'Хар уже не один век так не взбудораживались. Кое-кто призывает тебя прикончить, а другие хотят договориться о племенных выплатах.

— Племе…что?

— Ну, мы не пользуемся деньгами, как ваши предки, но у нас всё же есть системы отслеживания уважения и престижа, и некоторые из рощ очень бы хотели заполучить в свои руки твой генетический материал, — сказал Ши'Хар.

Даниэл обнаружил в комнате присутствие ещё кого-то, и хотя она была вне его поля зрения, его разум быстро опознал стоявшую поодаль Лираллианту.

— И что они с ним будут делать?

— Используют, чтобы вывести победителей, конечно, — сказал Тиллмэйриас. — Но не волнуйся, Лираллианта по-прежнему отказывается делиться. Она даже не позволяет мне использовать твои прежние образцы.

Даниэл был сбит с толку. До этого момента казалось, будто Тиллмэйриас был высшим вершителем его судьбы, но теперь тот говорил так, будто конечное слово было за Лираллиантой. И даже пока он обдумывал эту частичку информации, двое Ши'Хар вели оживлённую дискуссию.

Лираллианта подошла к столу, и на её лице было написано сочувствие, или, быть может, жалость. Даниэл не был уверен. Она положила ладонь ему на лоб, убрав упавшие ему на глаза волосы, и послав в его разум осязаемое чувство. В нём не было слов, но Даниэл ощутил, что оно означало.

«Прости».

Он не мог понять, с чего ей просить у него прощения, но она развернулась и ушла прежде, чем он смог измыслить способ задать ей вопрос.

Тиллмэйриас улыбнулся, склонившись над ним:

— Хорошие новости, баратт. Я сумел убедить её позволить мне и далее присматривать за тобой.

— О чём вы спорили? — спросил Даниэл.

— Она хотела подвергнуть тебя эвтаназии, — сказал Тиллмэйриас. — Роща Иллэниэл никогда не держала людей. Согласно занятой ими позиции, это было аморально, и создавало излишние страдания. Лираллианта допустила ошибку, когда встретила тебя и взяла себе, потому что это пошло вразрез с решением её рощи, когда Ши'Хар явились в этот мир.

— Она кажется грустной, — заметил Даниэл.

— Она беспокоится о том, что тебя заставляют страдать, но у неё нет опыта содержания людей. Я убедил её оставить заботу о тебе в моих руках, что она и до сих пор и делала. В конце концов, я понимаю ваш вид гораздо лучше, чем она, — объяснил Тиллмэйриас.

— И что теперь со мной будет? — спросил Даниэл.

Чернокожий Прэйсиан улыбнулся ему:

— Сперва — наказание, а затем мы продолжим запланированные для тебя выходы на арену. Ты продолжаешь развиваться в неожиданных направлениях.

На лбу Даниэла проступил пот, когда он подумал о хлыстах. У него свело живот, и он задрожал. Повторявшиеся наказания от рук надзирателей создали в нём мощный рефлекторный страх.

— Пожалуйста, нет. Простите, Тиллмэйриас. Я больше не буду, — взмолился он.

— Мне жаль, баратт, но время научило меня наилучшему методу обучения вашего вида. Но не волнуйся, в этот раз я всё сделаю сам. Я больше не могу доверять твоё наказание надзирателям. Они очень хотят тебя убить.

По груди Даниэла поползли лозы — вскоре всё его тело было покрыто ими, и он начал ощущать сильный зуд.

Ощущение росло, пока Даниэлу не показалось, что он сойдёт с ума, но Тиллмэйриас счёл это ощущение достигшим полагающегося ему уровня лишь после того, как Даниэл закричал. Следующие полчаса были худшими на памяти Даниэла. В отличие от надзирателей, Ши'Хар заботился о том, чтобы вверенное его заботам лицо не теряло сознания от боли.

* * *

После того, как наказание закончилось, Тиллмэйриас отвёл его в маленькую комнату, где его помыли и почистили. Пытка заставила его невольно ходить под себя. Стоя под падающим потоком тёплой воды, Даниэл продолжал трястись. В то же время он был рад воде — он впервые почувствовал хоть какую-то близость к чистоте с тех пор, как прибыл сюда.

Несколько минут спустя он вышел, и обнаружил ожидавшего его Тиллмэйриаса.

— У меня есть для тебя сюрприз, дичок.

Глаза Даниэла расширились, а взгляд заметался по сторонам. «Опять? Нет!»

Ши'Хар засмеялся:

— Нет, баратт, это не новый сеанс выработки болевого рефлекса. Я считаю, что поскольку ты вырос в диких условиях, тебе не хватает некоторого уважения к твоим господам. Наши люди рождаются и выводятся здесь — они учатся надлежащему уважению по мере взросления. Я решил показать тебе кое-что, что ты сочтёшь познавательным.

Даниэл слегка расслабился. Что угодно, лишь бы оно не включало в себя физическую пытку. Тиллмэйриас повёл его вверх, и вскоре он смог определить по комнатам причудливой формы и странным деревянным лестницам, что наверняка находится в большом здании рядом с тренировочной ареной в Эллентрэа. Они вышли на крышу здания, и Даниэл смог оглядеть весь город. Хотя смотреть там было особо не на что — город представлял собой безликий набор поднимавшихся из земли маленьких и, редко, больших деревянных зданий.

Летевшее к ним с юга чрезвычайно огромное существа Даниэл сначала заметил своим магическим взором. Оно было слишком большим для птицы, хотя форма была очень похожа. По мере его приближения Даниэл осознал, что это было какое-то причудливое летающее животное, но вместо настоящих перьев его крылья были покрыты странными перистыми листьями. Клюва у него не было вообще, да и рта, если уж на то пошло, а когда оно приземлилось, Даниэл увидел, что вместо когтей его ноги оканчивались похожими на корни придатками.

— Что…?

— Оно отнесёт нас к тому месту, которое я хочу тебе показать. Смотри, вот так надо забираться. — Тиллмэйриас продемонстрировал, как нужно ставить стопы, карабкаясь по существу, показав Даниэлу, как садиться, и указав ему на место позади себя.

Как только Даниэл уселся, странное существо начало хлопать крыльями, поднимая их в небо. Даниэл ощутил похожее на страх волнение, но недавняя пытка лишила его способности по-настоящему пугаться. Вместо этого он просто испытывал возбуждение, когда земля уплыла прочь, и они воспарили над Эллентрэа, полетев прочь, над деревьями богов. Прозрачный щит заклинательно сплетённой силы окружил их двоих, не позволяя ветру бить по ним, когда существо ускорилось.

Чем выше они летели, тем шире становился мир, и Даниэла поразило ощущение благоговения перед его размером. Он и не представлял никогда, что мир может быть настолько большим. За пределами Эллентрэа глубокие леса тянулись во всех направлениях, сливаясь с горизонтом. На востоке он увидел поднимавшиеся вверх каменистые предгорья, создававшие слишком каменистый для роста великих деревьев регион.

Они двигались на восток, следуя вдоль реки, начинавшейся в холмах, и тёкшей к своей неизвестной цели. На каждом из её берегов массивные деревья богов господствовали на земле, пока наконец далёкий горизонт не оказался захвачен синей полосой.

— Какой же он большой, — сказал Даниэл.

Тиллмэйриас кивнул

— Это обширный мир, Тирион, и он заполнен почти до конца.

Ши'Хар не лгал. Во время их полёта Даниэл нигде не увидел открытой земли, только леса и ещё леса, время от времени прерываемые рекой или озером. Маленькая гряда гор на севере намекала на ещё одну местность, свободную от гигантских деревьев. Синева на западе расширилась, став, как только и мог предположить Даниэл, огромным водным пространством.

— Что это?

— «Океан», баратт, огромный водоём — он покрывает более половины поверхности этого мира.

Даниэл никогда не слышал слово «океан», и увидев его, тянущегося вдаль, разум Даниэла растерял все мысли в непонимании. «Два невероятных простора, синий и зелёный…». В мире было мало мест, где люди могли бы жить свободно.

— А в мире много мест, где живут дикие люди? — спросил он. Даниэл предпочитал термин «свободные», но знал, что Ши'Хар сочтёт слово «дикие» более приемлемым.

— Уже нет, — сказал Тиллмэйриас. — Несколько районов, тут и там, укрытые в гористых или холмистых регионах, где плохо проходят наши корни, но они уже долгое время медленно уменьшаются в числе.

— Деревья тянутся бесконечно, — сказал Даниэл.

Тиллмэйриас кивнул:

— Повсюду, насколько хватает твоего взгляда, и дальше, гораздо дальше. Наши рощи опоясывают мир. — С приближением побережья они начали спускаться. Скоро стала видна открытая местность рядом с океаном. Земля имела там странный вид.

Даниэл тихо наблюдал за их снижением — они летели над тем, что его разуму было трудно собрать во что-то удобоваримое. Длинные, серые, каменистые выступы возвышались над землёй, поддерживаемые странными деревьями, которые были идеально гладкими и прямыми, хотя некоторые из них стояли накренившись. При более близком рассмотрении он осознал, что это были совсем не деревья, а гладкие, каменные колонны. Его магический взор смог осмотреть их более полным образом, когда они приземлились на вершине высокой квадратной платформы.

Его чувства показывали ему квадратные комнаты у него под ногами, наполненные разнообразными обломками. Здание настолько отличалось от деревянных наростов Ши'Хар, насколько те отличались от зданий в Колне. Остов его, похоже, был сделан из идеально прямого металла, соединённого сбивавшим Даниэла с толку образом.

— Что это?

— Своего рода музей, — сказал Ши'Хар. Когда Даниэл по-прежнему продолжил выглядеть сбитым с толку, Тиллмэйриас пояснил: — Один из последних городов древних людей. Они отравили здесь землю, поэтому ты не увидишь никаких растений, не говоря уже о наших деревьях. Хотя большинство других их творений были уничтожены и ассимилированы в земле, это осталось нетронутым ничем кроме времени.

— А эти штуки? — сказал Даниэл, указывая на один из приподнятых каменных выступов.

— Дороги. Они везде перемещались в машинах, и строили дороги, чтобы облегчать себе путь. До нашего прихода дороги тянулись от одного конца континента до другого.

Сам город был колоссальных размеров, многократно превосходя Колн или Эллентрэа, и мысль о том, что он был лишь одним из многих…

— Почему вы мне это показываете? — задумался он вслух.

— Чтобы научить тебя смирению, — сказал Тиллмэйриас. — Я начал подозревать, что твоё дикое происхождение заставляет тебя чувствовать превосходство. Я привёл тебя сюда, чтобы показать тебе, насколько величественнее и могущественнее были твои предки. Рядом с их достижениями ты — лишь пылинка, но они всё равно пали перед Ши'Хар.

Магический взор Даниэла исследовал окружавшие его сложные строения, но Даниэл больше не сосредотачивался на том, что он видел. Вместо этого его внутренний взор выстроил образ того, как это место могло выглядеть, когда ещё было живым и шумным, наполненным мужчинами и женщинами. Его глаза увлажнились, когда он ощутил потерю чего-то такого, о существовании чего он никогда и не знал.

«Столько счастья было уничтожено. Он хочет смирить меня, показав это место, но вместо смирения я обнаружил, что мы можем подняться к величию. Это — урок, но не тот, какой он думает».

— Теперь понимаешь, баратт?

— Да, — сказал Даниэл. «Я понимаю: вы гордитесь тем, чему следует быть вашим величайшим позором».

Глава 26

Остаток недели Даниэл провёл в экспериментах с грязью на полу своей комнаты, двигая её, роя своей силой ямы, и закапывая их. Ему никогда прежде не приходило в голову так применять свои способности, пока его едва не убили, заставив задохнуться.

Во время своих экспериментов он также пытался создавать небольшие смерчи из пыли и грязи, как уже делал во время своего последнего боя. Он никогда на самом деле не думал о воздухе как о вещественной «штуке», всегда считая его эфемерным или неосязаемым, но теперь стал осознавать его как нечто воистину физическое.

Даниэл видел, что стал сильнее. Что-то изменилось в нём во время боя с женщиной, или, возможно, в бою с надзирателями. Его сила текла легче, и он ощущал себя могущественнее. Постоянная практика стала давать плоды, и он мог представлять себе сложные очертания и формы гораздо легче, чем прежде.

Когда пришло время для его следующего боя на арене, сопроводить его явился лишь Гарлин. По дороге он ничего не сказал.

Бой оказался разочаровывающим. Его противником на этой неделе был маг Прэйсианов, но не особо сильный. Как только тот исчез, Даниэл создал два круга: поменьше — вокруг себя, и гораздо больше — на расстоянии в более чем пятьдесят футов во все стороны. Более крупный круг он накрыл тонким слоем рассеянного эйсара, непосредственно под поверхностью, на всём расстоянии от его края до края его маленького круга.

Даниэл игнорировал атаки своего противника, маленькие пробные нападения издалека. Каждый раз тот становился видимым на миг, но Даниэл не утруждал себя попытками ответа. После каждой атаки его противник исчезал и мгновенно перемещался. Даниэл ждал.

Наконец мужчина приблизился, скорее всего надеясь попытаться совершить на практически непробиваемый щит Даниэла более сфокусированную атаку с близкого расстояния. Из-за своей полной невидимости он не сумел почувствовать эйсар, распределённый по земле у себя под ногами.

Почувствовав контакт с босыми ногами в пределах внешнего круга, Даниэл стремительно сменил тактику, бросив тонкий слой эйсара в земле, и возведя гигантский щит, следуя контуру своего более крупного круга. Теперь его противник оказался в ловушке, между маленьким внутренним щитом и большим внешним.

Даниэл начал двигать воздух по кругу, создавая небольшой циклон, в центре которого находился он сам. Поднимая грязь и гравий, он вскоре наполнил эту область миниатюрной песчаной бурей. Прэйсиан быстро сбросил невидимость, и создал вокруг себя крепкий щит, но для этого было уже слишком поздно.

Даниэл всего лишь экспериментировал. Его комната была слишком маленькой для создания чего-то большого, и почва в его комнате шла в глубину лишь на фут, прежде чем достигнуть деревянного пола, созданного корнем дерева богов. Здесь, на арене, у него было вдосталь земли и воздуха для игр, и противник, на котором можно было сосредоточиться. Зрители были лишь дополнительным преимуществом.

Даниэл погнал воздух и грязь, которую тот нёс, с со стремительным неистовством, выточив в земле широкое, круглое углубление. В конце концов давление стало слишком большим, и щит его противника пал. Умирал он ужасно, поскольку эйсар всё ещё удерживал его на земле, в то время как ветер сдирал плоть с его костей. Когда он наконец потерял сознание, его сила полностью ушла, и воздух поднял его, заставляя кувыркаться по земле. К тому времени, как Даниэл остановил ветер и опустил свой щит, от мужчины ничего не осталось. Его тело дезинтегрировалось, и его впитала летавшая по кольцу земля.

Когда он покидал арену, Ши'Хар одобрительно ревели. Бросив взгляд на толпу, он увидел несколько характерных сереброволосых голов Рощи Иллэниэл, но его магический взор не отыскал среди них ауру Лираллианты.

Он шёл с Гарлином обратно, чувствуя некоторое ликование от своей победы, но без адреналинового безумия, наполнявшего его в прошлую неделю.

— Я рад, что сегодня здесь ты, — сказал он надзирателю.

— Больше никто не хотел, — уклончиво сказал Гарлин.

— Я вышел из себя, — признал Даниэл. — Однако разозлил меня Лавон, а не ты. — Он не извинялся. Это было бы неискренне, да Гарлин такого и не ожидал, он вырос в ином мире.

— Лавон был бо́льшим ослом, чем большинство, — прокомментировал надзиратель. — Нам приказали впредь тебя не трогать. Большинство остальных хочет твоей смерти, — проинформировал его Гарлин. — Если решишь сделать в будущем что-нибудь дикое, обо мне не волнуйся. Мне велено не вмешиваться.

— Зачем тогда ты вообще меня сопровождаешь? — спросил Даниэл.

— Чтобы показать тебе, куда идти, и давать тебе советы, когда ты вот-вот совершишь что-то, что выльется в наказание от Тиллмэйриаса. Бежать некуда, Тирион.

— Он позаботился о том, чтобы я это осознал, — ответил Даниэл.

Вернувшись в свою комнату, Даниэл расслабился, используя свой эйсар, чтобы снять часть внешних слоёв с деревянного блока, который он прежде срезал со «стола» в своей комнате. Сам стол зажил, и вырос обратно до своей прежней формы, в то время как отрезанный им кусок, похоже, медленно высыхал.

Даниэл срезал лишь маленький слой, помогая дереву сохнуть более равномерно, но не забывал о том, что если оно высохнет слишком быстро, то может начать трескаться. Большую часть времени он держал древесину в земле у себя под кроватью, чтобы она не высыхала слишком быстро.

В тот день он взял оставшуюся древесную стружку, и позволил своему воображению поиграть с ней. Тонкие слои древесины стали лепестками, а срезанные с краёв тонкие волокна сплелись вместе, удерживая каждый из них на месте, закреплённым на тонком деревянном стебле. После более чем часа тонкой концентрации у Даниэла на руках оказалась интересная имитация розы. Вытянув красноватые пигменты из части почвы, он окрасил лепестки в бледно-красный цвет, оставив остальную её часть светло-коричневой.

Затем он принялся ждать Амару.

Она не говорила с ним после их «наказания», но продолжала носить ему еду и воду дважды в день. Он засыпал её словами и извинениями, но она полностью игнорировала их, не показывая никаких признаков интереса.

В этот день он снова преградил ей путь на выходе:

— Подожди. — Прежде чем она успела возразить, он вынул деревянную розу: — Это тебе.

Глаза Амары расширились:

— Что это?

— Цветок, — просто сказал Даниэл. — У меня здесь нет ничего кроме воспоминаний. Я сделал его, чтобы вспомнить прошлое. Подумал, что тебе может понравиться. — Прежде чем она успела ответить, он вложил деревянный стебель в её руку.

Амара ушла прежде, чем он смог угадать, какие у неё могли быть чувства.

После этого недели шли медленно, и почти ничто не облегчало скуку. Даниэла каждую неделю вызывали на противостояние новому сопернику, но бои больше не были для него испытанием. Арена стала его площадкой для игр, и каждый матч был для него лишь возможностью упражнять свои навыки на открытом воздухе и под светом солнца. Он убивал мужчин и женщин без угрызений совести, хотя и был рад, что его больше не заставляли биться с детьми. Видимо, это было уделом неопытных.

Даниэл больше не мог быть до конца уверенным в том, сколько прошло времени — он убивал и жил в почти полной изоляции. Времена года менялись, и с приходом лета он понял, что прошёл по меньшей мере год.

Сохранённый им кусок дерева полностью высох. На его поверхности появилось несколько маленьких трещин, но магический взор показал Даниэлу, что глубоко они не заходили. Основная часть древесины сохла медленно, и осталась целой. Не спеша, ибо времени у него было много, Даниэл использовал свои способности, чтобы медленно убирать внешние слои материала, отсекая прочь части древесины, создавая тело и гриф цистры.

Цистра его матери была сделана из нескольких кусков лёгкого дерева, вырезанных, а затем склеенных вместе. В частности, тело было сделано из двух больших кусков, составлявших выгнутый[3] корпус и плоскую деку, в то время как гриф был из совершенно отдельного куска дерева. Лады и прочие выступы представляли из себя дополнительные куски дерева и металла, приклеенные на свои места.

У Даниэла клея не было, и металла тоже, но у него было терпение, и инструмент, позволявший ему убирать небольшие объёмы материала даже изнутри. Он медленно вырезал внутреннюю часть выпуклого корпуса, и придавал форму грифу, создавая всю цистру, включая лады, из цельного куска дерева.

Колки он был вынужден делать отдельно, используя более крупные куски дерева, которые он отсёк, придавая форму телу цистры. С помощью эйсара он осторожно просверлил в головке отверстия клиновидной формы, чтобы колки можно было слегка вынимать во время настройки, а затем плотно задвигать внутрь, чтобы закрепить после того, как найдено нужное натяжение.

Амара заметила его странную работу, приходя к нему дважды в день, даже иногда задерживаясь, чтобы понаблюдать за ним минуту или две. Даниэл всегда делал ей комплименты, пытаясь завязать беседу, но она редко говорила.

Пару месяцев спустя его работа была почти закончена, и его бесформенный кусок дерева стал строго очерченным и элегантно выглядевшим инструментом. По сравнению с цистрой его матери, инструменту не хватало цвета, но это компенсировалось тонкостью резьбы по дереву, а также вырезанными на плоскости деки тонкими, узорными цветами.

В конце концов любопытство взяло верх над Амарой, и она задала ему вопрос. Вообще говоря, на его памяти это был первый раз, когда она хоть что-то у него спросила.

— Что это?

— Цистра, — тихо ответил он.

— Что она делает? — продолжила она.

Два вопроса! Этот день стал вехой в его с ней общении.

— Если смогу её закончить, то покажу тебе, — сказал он ей. — Но я не думаю, что у меня когда-нибудь получится.

— Почему нет? — Амара явно была очарована прекрасным и совершенно незнакомым предметом.

Даниэл вздохнул:

— Струн нет.

На цистре его матери были металлические струны, дорогостоящая роскошь, но они мило звучали, и держались долгое время. Даниэл и надеяться не мог найти что-то подобное в Эллентрэа. Он также видел струны, часто изготавливавшиеся из кишок, которые он, наверное, смог бы заполучить, если бы проявил достаточное зверство во время следующего матча на арене. В прошлом его стошнило бы от мысли об использовании человеческих внутренностей, но он опустился уже гораздо ниже этого, до уровня практичности, который был едва выше животного.

К сожалению, это тоже не было вариантом. Даже если бы он вынес со следующего матча свой ужасный трофей, Даниэл понятия не имел, как нужно сушить кишки, и как делать из них струны. Он знал, как делать струну из волос или шерсти, сворачивая и сплетая волокна по одному, но у него не было хорошего источника волос кроме своих собственных.

Поначалу он пробовал делать струны из древесных волокон, используя свой эйсар, чтобы отделять и свивать тончайшие волокна в лёгкую струну, но результат оказался хрупким и слабым. Использование его собственных волос дало нечто более сносное, но струна всё равно порвалась, когда Даниэл попытался на ней сыграть.

Ему нужны были более длинные, толстые волосы. Дома он свивал волосы из хвоста отцовской лошади, создавая с помощью них нитки и верёвочки для недоуздков. Это подошло бы идеально, но он понятия не имел, где надзиратели держали своих лошадей, или как он убедит их позволить ему пользоваться их волосами.

— А что ты делаешь со струнами[4]? — спросила она.

Даниэл показал пантомиму игры на инструменте, бренча одной рукой, а другой прижимая гриф разных местах:

— Ими играют. Струны издают ноты, если их правильно дёргать. Можешь достать струны? — Видя её интерес, он задумался, что её, возможно, удастся убедить помочь ему.

— Здесь есть густая пряжа… — начала она.

Даниэл перебил:

— Нет, пряжа не пойдёт. Слишком толстая. Лошадиный волос сгодится, но я не могу его достать.

— Лошадиный волос?

— Из хвоста, — пояснил Даниэл. — Длинные волоски. Белые обычно крепче, если сможешь их найти.

Амара поглядела на него немного, прежде чем развернуться, и молча уйти.

Она не спрашивала его об инструменте, когда вернулась в следующий раз, но неделю спустя она удивила его одним утром. Поставив поднос с его едой на стол, она осталась ждать, а не сразу же ушла.

Такое поведение было для неё необычным. Затем Даниэл заметил массу волос, лежавшую сбоку подноса, длинные пряди белых волос, большинство из них были более чем два фута в длину.

— Как ты это достала? — спросил он её.

— В некоторые дни я ухаживаю за лошадьми, — сказала она ему, делая скоблящий жест рукой. — Никто не замечает, если я беру несколько волосков из хвоста. — Её губы чуть разомкнулись, слегка показав её верхние зубы.

«Она что, улыбается?»

При осознании этого Даниэла захлестнул поток эмоций. Он никогда не видел, чтобы Амара, или вообще кто-то из жителей Эллентрэа, улыбалась. Тиллмэйриас не в счёт. Улыбки этого Ши'Хар чаще были страшнее серьёзных выражений его лица.

Внезапно встав, Даниэл обнял Амару прежде, чем она успела отступить, его щёки намокли.

— Спасибо, — искренне сказал он охрипшим голосом.

Она напряглась в его хватке, незнакомая с таким проявлением чувств.

— Нас снова накажут, — пугливо сказала она, вероятно думая, что он снова собирался её соблазнить. Она попыталась отстраниться.

Даниэл сжал её крепче:

— Нет, это другое. То, что было раньше, я больше пробовать не стану. Это — просто объятия.

Долгий миг спустя она расслабилась, обняв его в ответ, и некоторые время они удовлетворённо стояли так.

— Ты плачешь, — наконец сказала она, заметив влагу на своём голом плече.

— Ты тоже, — ответил Даниэл.

Коснувшись своего лица, она казалась удивлённой:

— Действительно.

Они продолжили обнимать друг друга, пока Даниэл не начал заметно возбуждаться, и не отпустил её.

— Нас накажут, — сделал он печальное наблюдение.

Амара снова бросила на него взгляд, посмотрев ему в глаза, что было само по себе необычным. Затем она бросила взгляд вниз, поглядев на его эрекцию.

— Ты красивый, — сказала она, позаимствовав одну из фраз, которыми Даниэл приветствовал её каждый день. Протянув руку, она небрежно коснулась его там, прежде чем обернуться, и уйти, не сказав больше ни слова.

«Вот чёрт», — подумал Даниэл, когда его внезапно захлестнула похоть.

Позже, снова успокоившись, он не мог не засмеяться, пересматривая её утверждение.

— Ты красивый, — подумал он вслух, — впервые в жизни мне женщина такое говорит, особенно в отношении тебя, — бросил он взгляд вниз.

Глава 27

Даниэл потратил значительное время, используя свой эйсар, и обе руки, чтобы аккуратно завить конский волос в тонкие, но прочные струны. Тех волос, что она принесла, не хватало для всех струн его цистры, но позволило ему сделать достаточно струн, чтобы натянуть и опробовать инструмент. Цистра издавала звук, отличавшийся от чистых нот цистры его матери, но звук был сильным и резонирующим.

Несколько дней спустя Амара явилась, принеся ещё лошадиного волоса, и Даниэл усердно работал, когда после обеда пришёл Гарлин, жестом приказав ему выйти из маленькой комнаты.

— Время пришло, — сказал он Даниэлу.

Вздохнув, Даниэл последовал за надзирателем — ему не терпелось закончить матч на арене, и вернуться к своему проекту. Создание инструмента было первым, что дало ему хоть какую-то надежду в промозглом существовании, в которое превратилась его жизнь.

Однако на арене его ждал сюрприз.

Тиллмэйриас подошёл вместе с ним к краю поля, и стал ждать его неминуемого вопроса.

— Там двое мужчин, — сказал Даниэл.

Ши'Хар улыбнулся:

— Действительно, Тирион, их двое. Толпа устала от старых матчей. Ты слишком легко одерживал над своими противниками верх.

Даниэл зыркнул на него в ответ:

— Двое — это не трудный матч, двое — это резня!

Тиллмэйриас поднял брови:

— Есть такая вероятность, хотя я думаю, что ты, возможно, недооцениваешь свои способности.

Даниэл начал ругаться, но всё равно смело вышел на арену. Глас толпы стал громче, когда он вышел на своё место, и маленькая группа Иллэниэлов, начавших приходить в последние месяцы, подбадривала его громче всех. Даниэл игнорировал их, прислушиваясь к ведущему, чтобы услышать названия рощ, из которых происходили его противники.

«Сэнтир и Прэйсиан», — бесстрастно заметил он, — «интересное сочетание».

Сигнальные фонари покраснели, и двое его противников не стали терять времени попусту. Сэнтир окружил себя крепким щитом, начав быстро создавать магического спутника. Прэйсиан исчез.

Даниэл не медлил, побежав вбок, и не потрудился начертить круг — вместо этого он вырвал в том месте, где стояли двое мужчин, массивную секцию земли глубиной в десять футов, подбросив её вверх, а затем потянул её к себе.

Маг Сэнтиров был вынужден бросить своё заклинание, чтобы спастись от неудачного падения, и в то же время бушующая стена земли заставила Прэйсиана сбросить свою невидимость, и закрыться щитом, чтобы не лишиться кожи.

Двинувшись вперёд, Даниэл встретился с летевшей на него стеной земли, и обернул её вокруг себя, создав из неё циклон визжащего песка и камешков. Напитанная эйсаром буря создала вокруг него смертоносный и непробиваемый щит смерти. Он простирался на десять футов в каждом направлении, и контроль Даниэла был абсолютен. По мере равномерного наступления Даниэла его яростный шторм двигался вместе с ним, никуда не отклоняясь.

Маг Сэнтиров снова начал творить заклинание, на этот раз сумев закончить своё творение — большого, похожего на быка монстра. Между тем его соратник снова стал невидимым, когда земля миновала его, став частью циклона Даниэла. Магический бык понёсся на него, но Даниэл не обращал на него внимания, продолжая двигаться вместе со своей бурей, неуклонно приближаясь к Сэнтиру. В то же время он вытянул тонкий плетёный ковёр эйсара вдоль поверхности земли, пока тот не покрыл весь пол арены.

Ковёр был уловкой, которую он неоднократно использовал в прошлом. Он не требовал много силы, и пока он держался на месте, Даниэл мог в точности чувствовать, куда ступали его противники, что было полезной способностью в бою с невидимыми магами.

Быка отбросило, когда он попытался пробить циклон и добраться до Даниэла. Буря продолжала двигаться, и Сэнтир был вынужден бежать от неё, зная, что его щит не выдержит её безжалостного напора.

Маг Прэйсианов оставил свою невидимость, осознав её бесполезность, учитывая покрывавшую землю странную силу. Вместо этого он начал направлять свои силы на возведение земляной стены, чтобы попытаться замедлить наступление бури, и выиграть своему союзнику время. Двигаясь боком, он прошёл рядом с тем местом, где Даниэл стоял в тот момент, когда вызвал свою бурю.

Две окутанных клинками чистого эйсара руки вырвались из-под земли, аккуратно разрезав мага Прэйсианов от паха до плеча. Поднявшись из рыхлой земли, Даниэл встал, покрытый грязью, зло улыбнулся оставшемуся в живых противнику. Он спрятался под тонким слоем земли, пока грязевой ураган скрывал его, а затем использовал свой ковёр эйсара, чтобы перекрыть своим врагам магический взор, когда ураган двинулся вперёд. Они предположили, что Даниэл всё ещё был в центре бури, а покрывавшая землю сила не позволила им найти его истинное местоположение.

Оставшийся в живых маг ахнул, осознав эту уловку. Отозвав своего зверя от бури, он направил его к нынешнему местоположению Даниэла, одновременно продолжая убегать от ревущих ветров. Даниэл проигнорировал их обоих, и поднял валявшийся на земле камень. Имитируя высокоэффективную атаку, которой он научился у другого противника почти год тому назад, Даниэл послал камень в стремительный полёт к бегущему магу Сэнтиров.

Даниэл уже уставал, поэтому его камень ударил с меньшей силой, чем мог бы, но своё дело сделал. Маг был сбит с ног, и циклон поглотил его прежде, чем он смог встать.

Отведя остаток своих сил, Даниэл поспешно начертил на земле круг, и возвёл вокруг себя более крепкий щит как раз перед тем, как бык добрался до него. К этому моменту он настолько ослаб, что щит едва не подвёл, и Даниэл был вынужден отпустить свою концентрацию на урагане. Но это едва ли имело значение. Второй маг уже был мёртв, его изорванное тело упало на землю, когда ветры стихли.

Победивший, Даниэл стоял, хотя его конечности тряслись от слабости и отхлынувшего адреналина. Его только и хватало на то, чтобы поддерживать круг, пока Ши'Хар не пришёл уничтожить волшебного зверя Сэнтира, и объявить Даниэла победителем, однако Даниэл отказывался показывать им свою слабость.

Зрители наблюдали в поражённом молчании, прежде чем взорваться стеной звука, радуясь победе дичка. За прошедший год Даниэл из бойца, которым все пренебрегали, превратился в любимца публики, и его новейшее достижение привело их в исступление.

— Ти-ри-он, Ти-ри-он, Ти-ри-он, — скандировали они, и это действовало на него подобно наркотику.

— Ты продолжаешь развиваться, дичок, — сказал Тиллмэйриас, ведя Даниэла обратно к Гарлину.

— Пока вы не сумеете меня убить, — ответил Даниэл.

— Больше ты не будешь встречаться менее чем с двумя противниками, — предупредил хранитель знаний Ши'Хар.

Обезумевший от крови, как часто бывало после матча, Даниэл свирепо осклабился:

— Мне нравятся сложные поединки.

* * *

Несколько дней спустя Даниэл наконец свил достаточно конского волоса, чтобы полностью обеспечить свою цистру струнами. Сперва он дёргал их легко, боясь порвать, прежде чем начал осторожно настраивать её, пытаясь заставить издаваемые ею ноты совпасть с теми, что он вспоминал, когда ему снилась музыка.

У него всегда был хороший слух, но Даниэл был вынужден перенастроить цистру после того, как немного поиграл на ней, и осознал, что некоторые ноты были совсем неправильными. Его пальцы чувствовались неуклюжими и неловкими, несмотря на то, что они легко вспоминали нужные движения. Сбиваясь поначалу, он начал играть, медленно, но не осмеливаясь остановиться.

Первая короткая мелодия довела его до слёз. Ему так долго отказывали в музыке, что она казалась его душе почти невыносимой. Потребовалось полчаса, прежде чем он почувствовал себя достаточно собранным, чтобы начать снова.

Как только он начал, удержать руки от цистры Даниэлу стало уже невозможно. Колки оказались слишком гладкими, и он был вынужден перенастраивать инструмент после почти каждой песни. В конце концов он устал от постоянных перенастроек, и создал новые колки из части оставшейся древесины, сделав их слегка крупнее, чтобы они сидели в отверстиях более плотно.

Новые колки работали гораздо лучше, и вскоре он смог играть достаточно долгое время, прежде чем возникала нужда снова настраивать цистру. Прошёл час, прежде чем он порвал первую струну.

Всполошившись, он отложил инструмент, и начал её чинить, используя один из обрывков, чтобы начать новую скрутку с частью оставшегося конского волоса.

«Надо будет сделать запасные струны, если Амара будет продолжать нести мне волосы», — подумал он про себя. Теперь, когда он снова мог наслаждаться музыкой, перерыв на починку струны довёл его до помрачения рассудка.

Когда Амара явилась тем вечером, он не сказал ей, что его проект был готов. Вместо этого Даниэл попросил её принести ещё конского волоса, желая попрактиковаться ещё день-другой, прежде чем показать ей, на что он способен. Навык игры у него был запущен, и его музыка была грубой и неуклюжей для его собственного слуха.

«Её первое прослушивание музыки должно быть чем-то запоминающимся, а не моим неуклюжим бренчанием по струнам».

Прошла неделя, прежде чем он наконец позволил ей услышать себя. Даниэл осторожно настроил инструмент, и легко перебирал струны, когда Амара явилась с его завтраком на тот день. Улыбнувшись ей, он указал на кровать рядом с собой, показывая, что ей следует сесть. Она с любопытством посмотрела на него, но через несколько секунд после того, как его руки начали щипать струны, её лицо переменилось.

Она замерла, ошарашенная чувством, которое не могла в себе удержать, не в силах шевельнуться из страха потерять его, пока Даниэл играл лёгкую, капризную мелодию, говорившую о счастливых днях и весёлых танцах. Долгие минуты миновали, пока она наблюдала за ним, восторгаясь рождавшимися под его руками звуками. Слёзы прочертили дорожки в грязи на её щеках, пока она плакала, не в силах понять ту красоту, свидетелем которой она стала.

Когда Даниэл наконец остановился, она осторожно приблизилась к нему, как если бы видела его в новом свете. Выражение благоговения на её лице одновременно вызывало смирение и замешательство.

— Я никогда не слышала ничего подобного, — приглушённым тоном сказала она.

— Это просто музыка, Амара, — невозмутимо сказал он. — Там, откуда я родом, мы слушаем её почти каждый день.

— Ещё, — взмолилась она.

Он не стал ей отказывать, сыграв более мягкую мелодию, чтобы воззвать к более нежным эмоциям, позволяя своему вниманию полностью поглотиться музыкой и движением пальцев по струнам. Когда Даниэл наконец закончил, то обнаружил Амару сидящей близко к нему, подавшейся вперёд, уставившись на него широко раскрытыми глазами.

Отложив цистру в сторону, он ощутил, как заколотилось его сердце, и подался вперёд, чтобы поцеловать её. Она была неуклюжей и неловкой, скорее всего она никогда не переживала ничего настолько утончённого, но его губы встретила с жадностью. Несколько минут спустя он отстранился, осознавая, что его тело снова слишком сильно реагировало.

— Нам придётся остановиться, — сказал он ей.

Она покосилась вниз, её голодный взгляд заметил его кавалерский рефлекс. Протянув руку, она погладила его, а затем передвинулась вниз, мягко поцеловав его так, как с ним ещё никогда не бывало.

— Нас накажут, — предостерёг он её.

Амара покачала головой:

— Только если мы сойдёмся как мужчина и женщина. Другие вещи не влекут наказания. Давай, я покажу тебе. — В её взгляде была такая нежность, какой он никогда не прежде не видел.

— Я люблю тебя, — признался он некоторое время спустя, пережив с другим человеком то, о чём не смел снова мечтать.

Амара странно посмотрела на него:

— Что ты имеешь ввиду? — Хотя люди из Эллентрэа всё ещё использовали это слово, оно было лишь тем, что говорили о еде или предметах, а не по отношению к другому человеку.

— Я тебе покажу, — ответил Даниэл, и ответил ей взаимностью.

Глава 28

Впервые с тех пор, как попал в Эллентрэа, Даниэл ощутил, будто его жизнь стала улучшаться. Цистра позволила ему снова найти музыку, подобно старому другу, вернувшемуся из долгой поездки. Даниэл вспомнил песни, которым научился в прошлом, и, со всем этим свободным временем на руках, придумал новые, чтобы заполнить свои дни.

Через свою игру Даниэл быстро осознал, какие глубокие изменения в нём произошли. Старые мелодии были одновременно знакомыми и незнакомыми, а новые, которые он придумал сам, казалось, выражали одну из двух главных тем: печаль или злость. Именно прослушивание собственной музыки показало ему укоренившуюся в нём горечь.

Амара, казалось, также изменилась с появлением музыки. Она чаще задерживалась, оставаясь послушать хотя бы одну песню каждый раз, когда приносила ему еду. Время от времени она задерживалась дольше, услаждаясь его обществом более прямым образом. В течение следующей недели Даниэл узнал о ней больше, чем за весь предыдущий год.

Её эмоции будто высвободились из того неизвестного, тёмного места, в котором были заперты, освобождённые звуками музыки. Амара часто плакала, и иногда награждала Даниэла улыбками во время своих визитов. Её новообретённые чувства были очень похожи на её саму — неотёсанные, простодушные, своей честностью напоминавшие Даниэлу ребёнка.

Она никогда не оставалась надолго, не дольше пятнадцати или двадцати минут за раз. Амара боялась наказания, если её поймают за проведением с Даниэлом слишком долгого времени, но из их коротких каждодневных свиданий они выжимали всё, что могли.

— Какой была твоя мать? — спросил у неё однажды Даниэл, когда она показалась ему особо открытой.

Амара нахмурилась:

— Я не помню.

— Тогда кто тебя вырастил, отец?

— Вырастил? — спросила она. — Никто меня не поднимал[5].

Даниэл уже привык к их постоянному взаимному недопониманию.

— Кто заботился о тебе, когда ты была ребёнком? — пояснил он. — Мне любопытно узнать о твоём детстве.

На её лице отразилась боль:

— Это было плохое время. Загоны — плохое место. Никто не хочет их помнить.

— Загоны?

Она кивнула:

— Ши'Хар держат там отнятых от груди детей, пока те не вырастают достаточно, чтобы их можно было инициировать.

Даниэл мгновенно вспомнил девочку, которую был вынужден убить, когда его только принесли в Эллентрэа.

— Когда ты говоришь «инициировать», ты имеешь ввиду «принудить драться»?

— Да, годным дают шанс заслужить имя. Остальные остаются безымянными, как я. Нас заставляют служить, — объяснила она.

У Даниэла был уже год на то, чтобы отойти от шока, вызываемого насилием и жестокостью, которые были заложены в то, что называлось в Эллентрэа людским сообществом.

— И как оно, в загонах?

— Плохо, — ответила она. — Большие властвуют над маленькими. Еду приносят дважды в день, но многие голодают, не в силах удержаться за свою долю. Иногда они убивают друг друга, или того хуже.

Даниэл начал понимать ситуацию. Человеческих детей забирали у матерей, как только они были достаточно взрослыми, чтобы есть твёрдую пищу и ходить, и заставляли жить в загонах подобно животным. Их кормили и поили дважды в день, но в остальном предоставляли их самим себе.

«Неудивительно, что местные люди кажутся жестокими и глупыми. Они угнетены, лишены любви, и им позволяют расти без учёбы или наставления». Даже после года убийств и крови Даниэл обнаружил, что несколько шокирован. «Каким бы я был без любви матери и отца? Какой была бы жизнь взаперти с жестокими и невежественными детьми?». Люди, с которыми он встретился за последний год, заставляли Ронни Банкса казаться добрым.

Амара ушла, исчерпав своё время, и Даниэл снова остался один. Он устроился на полу, и закрыл глаза. Это был день арены, и он знал, что скоро за ним придёт Гарлин. Молча медитируя, он прислушивался к странным голосам мира.

За последние месяцы его сила и магический взор выросли. Битвы на арене больше не были для него даже сколько-нибудь сложными. Противники почти неминуемо имели гораздо меньше опыта на арене, чем имел он, поскольку мало кто выживал много битв, прежде чем умереть. Они практически все были слабыми и лишёнными воображения. Используемые ими уловки были стары и часто повторялись.

Голоса же он слышал своим разумом каким-то образом, который, видимо, был как-то связан с тем, как он видел магическим взором. Слушанье их успокаивало его сходным с музыкой образом, и музыка его тоже, казалось, имела свой собственный голос.

Даниэл закончил очищать свой разум, и решил немного поиграть, взяв цистру, и поупражнявшись в игре оживлённой песенки, чтобы разбудить свой разум и воображение перед грядущей битвой. Дверь открылась, и внутрь с любопытством на лице заглянул Гарлин.

— Это что такое? — спросил он глубоко серьёзным тоном.

«Бля!». Даниэл обычно переставал играть, когда кто-то из надзирателей оказывался на расстоянии слышимости, но он так увлёкся игрой, что забыл об осмотрительности.

— Это просто музыка, — сказал он в свою защиту, внутренне молясь о том, чтобы Гарлин не создал какого-нибудь повода для конфискации цистры.

Даниэл на миг подумал был о том, чтобы убить Гарлина. Мысли об очередном сеансе наказаний с Тиллмэйриасом было достаточно, чтобы заставить его покрыться испариной, и едва не потерять контроль над своим кишечником, но мысль о том, чтобы снова потерять музыку, была слишком ужасной, чтобы думать о ней.

Гарлин зашёл внутрь, и закрыл дверь. Он увидел отчаяние, выраженное на лице Даниэла, и внезапно осознал, что, возможно, играет со смертью.

— Слушай, Тирион, я никому не скажу. Я просто никогда прежде не слышал ничего подобного.

— Разве сейчас не время идти на арену? — подал мысль Даниэл, чувствуя дискомфорт от присутствия Гарлина в своей комнате.

— Ага, — сказал надзиратель, — но мы можем выкроить минутку. Заставь её снова это делать, звуки…

— Ты правда никому не расскажешь? — спросил Даниэл.

Гарлин кивнул.

Снова взяв цистру, Даниэл сыграл короткую, игривую мелодию. Изначально песня имела какое-то отношение к маленькому мальчику и старику, которые охотились в лесу, но Даниэл забыл слова.

Он закончил, и посмотрел на Гарлина:

— Нам пора.

Гарлин казался погружённым в раздумья, пока они шли к арене.

— Ты позволишь мне потом снова её услышать?

— Я беспокоюсь, что меня накажут, если узнают о том, что я играю музыку, — сказал Даниэл.

Надзиратель ненадолго напрягся, будто силясь найти нужные слова.

— Пожалуйста? — сказал он наконец.

Тут Даниэл задумался, слышал ли он хоть от кого-нибудь слово «пожалуйста» с тех пор, как оказался в Эллентрэа. Он был весьма уверен, что это был первый раз.

— Ладно, — ответил он, — но тебе придётся держать это в тайне.

В тот день битвы оказалась отличной от предыдущих.

Даниэл обнаружил, что теперь его сталкивают с тремя противниками вместо двух. «Сколько ещё людей мне придётся убить, прежде чем это закончится?» — задумался он. «Одного», — всплыл ответ в его разуме, — «убей себя — и готово».

— Чёрта с два, — пробормотал он себе под нос, выходя на своё место. Арену сотряс внезапный раскат грома, будто в ответ на его решительность. Бросив взгляд вверх, Даниэл увидел, что небо было чистым, кроме нескольких облаков.

Когда фонари зажглись красным, Даниэл пошёл вперёд, на ходу будто случайным образом чертя по земле линии и формы. Он начал так делать в начале каждого боя. Такие его действия часто сбивали его врагов с толку, заставляя их медлить, пока они гадали, пытаясь предвосхитить его тактику. На самом деле всё было именно таким случайным, каким казалось. Даниэл часто танцевал со своими противниками, создавая щиты и стены, ловя и защищая, как требовалось по ходу дела. Он старался не иметь чётко прослеживаемого плана.

Один из его противников, женщина с короткими чёрными волосами, трансформировалась — её плоть потекла, проросла перьями, и женщина стала какого-то рода гигантским ястребом, прежде чем взмыть в воздух. Она окружала себя щитом даже во время трансформации, что было примечательным мастерством.

«Маг Гэйлинов, причём сильный», — мысленно заметил Даниэл. Её мобильность могла усложнить ситуацию, в зависимости от талантов оставшейся пары. Слишком отвлечённый мыслями о Гарлине и его музыкальном интересе, Даниэл не уловил имена своих противников.

Ястреб послал в него сверху несколько пробных атак, в то время как двое мужчин, оставшихся на другой стороне арены, начали расходиться в стороны. Даниэл вступил в находившийся поблизости большой круг, и возвёл щит в форме купола, чтобы укрыться. Он мгновенно пожалел об этой ошибке.

Оба мужчины исчезли, появившись рядом с ним внутри щита. Они оба были магами Морданов. Ударили они одновременно, пытаясь грубой силой расколоть его более слабый личный щит.

Год тому назад это бы сработало, но теперь Даниэл был сильнее. Теперь атаки лишь причиняли ему боль. Силясь удержать свой внутренний щит и поддерживать внешний, Даниэл взмахнул руками по сторонам, кружась на месте, чтобы перерубить врагов. Они телепортировались прочь раньше, чем он успел по ним попасть.

Проклиная собственную глупость, Даниэл отпустил внешний щит, и побежал. Будь он внимательнее к словам ведущего, Даниэл был бы готов к неожиданной атаке с телепортацией. Замедленная реакция стоила ему ценной возможности убить двух из трёх врагов. Теперь бой мог значительно затянуться.

Ястреб начал его доставать. Он летал слишком хорошо, чтобы Даниэл мог прицельно метать в него камни, и двигался слишком быстро, чтобы по нему можно было попасть какими-либо воистину мощными атаками Даниэла. Имея возможность сосредоточиться только на этом, он сумел бы убить мага Гэйлинов быстро, но Даниэлу приходилось постоянно двигаться, чтобы магам Морданов было труднее сосредоточить на нём свои собственные атаки.

«Здесь слишком много пространства», — осознал он. Мобильность его противников давала им большое преимущество на столь открытой местности.

Уклоняясь в сторону, чтобы избежать очередной атаки ястреба, Даниэл прочертил на бегу новую линию, разделив арену на две половины. Закончив с этим, он возвёл гигантский, пусть и относительно слабый, щит поперёк всего поля, деля его надвое. Ястреб был вынужден сменить курс, чтобы не врезаться в стену в полёте.

Морданы смеялись, игнорируя его щит, телепортируясь, чтобы присоединиться к своей союзнице в той половине арены, которую занимал Даниэл. Он продолжал бегать, и начертил новую линию, чтобы разделить их половину на две четверти. Каждый раз, делая новую линию, он уменьшал пространство для полёта ястреба. По мере того, как область становилась всё меньше, Даниэл отпускал более крупные щиты, в которых больше не было необходимости — они всё равно никак не влияли на мобильность магов Морданов.

Однако двое Морданов были вынуждены держаться близко от него. Их присутствие было необходимо, чтобы не дать Даниэлу убить их союзницу из Гэйлинов. Если бы они отступили на более открытую часть арены, то потеряли бы ястреба, и после этого матч быстро бы закончился.

Когда область, в которой был заперт ястреб, стала не больше тридцати ярдов в поперечнике, Даниэл остановился, создав вокруг себя маленький круглый щит. Этот щит отличался от тех, что он использовал в прошлом, ибо имел форму цилиндра, открытого сверху, и поднимавшегося до самого верха арены, где щит Ши'Хар не давал им сбежать. В то же время Даниэл запечатал остальную часть области, внутри которой находились другие маги.

Их атаки на его щит усилились, и один из них попытался убрать землю у Даниэла из-под ног, но тот уже создал под собой твёрдую платформу.

Прежде чем они смогли сделать что-то большее, Даниэл поджёг воздух в этой ограниченной области, превратив её в ад. Температура подскочила, хотя пламя не смогло коснуться ни одного из укрытых щитами магов, но Даниэл продолжал нагнетать жару. Десять секунд спустя жар стал настолько сильным, что маги Морданов были вынуждены телепортироваться прочь, не в силах обновить воздух внутри своих щитов.

Волшебнице Гэйлинов повезло меньше.

Как только бой свёлся всего лишь к двум против одного, всё стало гораздо проще. Более не испытывая нужды защищаться сразу от трёх мощных нападающих, Даниэл передвинуться в центра арены, и укрылся куполом, слишком маленьким для того, чтобы Морданы могли телепортироваться в него. Затем он поднял ветер, и заскрёб им по земле, создавая ураган из грязи и камешков. Это был один из его самых любимых способов разделаться с магами Морданов и Прэйсианов.

Потребовалась минута на создание скорости, достаточной для того, чтобы доставить им неприятности, но Даниэл не отступал, пока вся арена не наполнилась огромным циклоном воющего воздуха. Через несколько минут после этого он почувствовал, как его противники умерли.

Даниэл наслаждался радостными возгласами толпы. «Теперь это — моя жизнь», — думал он, более не испытывая совсем уж полное неудовлетворение. «Кровь моих врагов и моя музыка — это всё, что у меня есть… и иногда проводимое с Амарой время». Это была не та жизнь, какую он выбрал — та жизнь всё ещё преследовала его во сне, где он порой ухаживал за отцовскими овцами, и часто мельком видел зелёные глаза и рыжие волосы.

Тиллмэйриас поздравил его, и Гарлин вскоре повёл Даниэла обратно в его комнату.

— Скольких ты убил, прежде чем стал надзирателем? — спросил Даниэл.

Надзиратель нахмурился:

— Почти пятьдесят, Тирион.

Даниэл сразил более ста пятидесяти. В какой-то из дней своего первого года, он начал отмечать свои убийства, царапая чёрточки на одной из стен своей комнаты, но не мог быть уверен, скольких он убил до того, как начал вести счёт. В конечном итоге их количество могло уже быть ближе к двумстам. «Тиллмэйриас действительно планирует продолжать это, пока я не потерплю поражение».

— Но у них же наверняка однажды кончатся люди для посылания на убой. — Сколько у них могло быть человек? Эллентрэа была большой, но Даниэл провёл значительное количество времени, пытаясь оценить, сколько матчей случалось на арене каждую неделю. Он уже знал, что матчи устраивали лишь в один из дней, и что его матчи уже давно поставили на самое позднее время дня. «Всегда сберегают лучшее напоследок».

По очень грубому подсчёту, каждую неделю умирало как минимум семнадцать людей, а теперь уже восемнадцать, если они планировали и дальше выставлять против него по трое за раз. Семнадцать или восемнадцать — это была самая консервативная его оценка, само число могло быть и выше. Поскольку ему не позволялось наблюдать за другими матчами, он не мог быть уверен. «Даже если это лишь семнадцать в неделю, то в год получается почти тысяча человек».

— Как по-твоему, сколько людей они держат, Гарлин?

Тот странно посмотрел на него:

— Никто не знает.

— Скажи мне примерно, — сказал Даниэл. — Я знаю ещё меньше тебя.

Гарлин показал себя одним из наиболее умных людей, встреченных Даниэлом после попадания в Эллентрэа, но всё же был далеко не глубоким мыслителем. Взросление в загонах это гарантировало.

— Ты же позволишь мне послушать, когда мы вернёмся в твою комнату?

Под «послушать», он имел ввиду музыку. Помимо Амары, Гарлин был человеком, который был для Даниэла ближе всего к понятию «друг», и всё же он почитал необходимым убедиться в том, что Даниэл для него сыграет. Даниэл не знал, следует ли ему жалеть Гарлина за его недоверчивую природу, или жалеть себя за то, что он внушает так мало доверия. Такова была жизнь в Эллентрэа.

— Я сыграю тебе несколько песен, Гарлин, вне зависимости от того, дашь ты мне хорошие ответы или нет, — сказал он.

Надзиратель кивнул:

— В Эллентрэа много тысяч человек, многие из них — как та женщина, что приносит тебе еду.

— Сколько именно тысяч?

Гарлин нахмурился:

— Я не знаю, но более двадцати. Тиллмэйриас подсчитывает их каждый год, и я мельком слышал, как он это обсуждал однажды с кем-то из своих. На тот момент счёт был ближе к двадцати трём.

Даниэл некоторое время подумал над этим, прежде чем ответить:

— Этого недостаточно, Гарлин. Даже такое число людей не может производить на свет достаточно детей, чтобы обеспечить такое большое число жертв для арены. — Он также подозревал, что смертность среди детей в загонах могла быть очень высокой. Даже если они плодили людей как кроликов, Ши'Хар их не хватило бы.

— Эллентрэа — не единственный лагерь, поставляющий воинов для арены, — сказал Гарлин. — Есть ещё три.

— Ещё три?

Даниэл ужаснулся. Пусть мир и был настолько большим, насколько Тиллмэйриас ему показал, Даниэл никогда не задумывался о возможности того, что они могли держать более одного «города» для своих рабов.

— Ба́ратрэ́а, Са́бортрэ́а и Га́ролтрэ́а, — коротко ответил надзиратель. — Каждый из них размером примерно с Эллентрэа.

Ши'Хар держали около сотни тысяч человек в качестве расходного материала для своего развлечения. «Я никогда не думал, что столько народу наберётся во всём мире», — подумал Даниэл. Мир был не только гораздо больше, чем он когда-либо подозревал, в нём ещё и было в сотню раз больше людей, чем он когда-либо подозревал. Колн и Дэрхам по сравнению с этим были каплей в море. «И почти всё человечество — рабы». Неудивительно, что его называли «дичком» — свободные люди были истинной редкостью.

Глава 29

Даниэл позволил Гарлину сидеть на своей кровати, пока он стоял и играл. С первой же ноты он увидел изменение в ауре мужчины, хотя выражение лица тот поддерживал ровное. После минуты игра Гарлин начал терять контроль и за выражением своего лица, его рот округлился до буквы «о» от изумления.

— Я… я никогда… — Голос Гарлина утих, пока он с трудом подбирал слова.

Даниэл улыбнулся, и начал играть другое произведение, песню о длинных летних днях. Эту песню мать пела ему в детстве, и он всё ещё знал слова. Закрыв глаза, он сосредоточился на музыке, и попытался не позволять своему заржавевшему голосу попадать мимо нот. Когда он закончил, то увидел, что Гарлин сидел, уронив лицо в ладони.

На долю секунды он напомнил Даниэлу скрывающего слёзы ребёнка, и Даниэл задумался, не делал ли Гарлин то же самое в загонах, когда был ребёнком, одиноким и напуганным.

— Ты в порядке? — спросил он.

Тот поднял взгляд, с покрасневшими глазами и опухшими веками:

— Пожалуйста, сыграй снова.

У Даниэла сердце разрывалось от прозвучавшей в его голосе нотки отчаяния. Надзиратели никогда не показывали ни малейшего следа более мягких эмоций. Смех над чьими-то неудачами был самым близким выражением настоящих эмоций, какие Даниэл только видел у них, и от него было далеко до доброты или соболезнования. Гарлин был наименее жестоким из них, но при виде его в таком состоянии у Даниэла встал в горле комок.

— С радостью, — сказал он надзирателю.

Полчаса спустя Гарлин признал, что ему пора, хотя он явно не хотел уходить.

— Если я приду завтра, ты поиграешь для меня ещё?

— Завтра — не аренный день, — с удивлением сказал Даниэл.

— Мне позволяют ходить куда захочу, когда у них нет для меня никаких дел, — сказал надзиратель.

Даниэл всё ещё колебался, беспокоясь о том, что странные визиты могут привлечь к нему нежелательное внимание других надзирателей или Ши'Хар.

— Я окажу тебе любую услугу, если ты позволишь мне это, — добавил Гарлин, и по звуку его голоса Даниэл понял, что тот говорил искренне.

Взгляд надзирателя многозначительно сполз вниз, и Даниэл внезапно смутился.

— Что? — залопотал он, осознав, что Гарлин предлагал ему услугу, которую он никогда не обдумывал, учитывая тот факт, что они оба были мужчинами. Силясь отыскать повод для отказа, который бы не оскорбил собеседника, Даниэл принялся лихорадочно думать:

— Я не хочу навлекать на тебя наказание.

— Наказывают лишь те действия, которые могут принести потомство, — с широкой улыбкой сказал Гарлин.

Даниэл уже обнаружил сей факт с Амарой, но надеялся, что это не было общеизвестным:

— Я буду играть для тебя, но мне не требуются услуги, Гарлин, — ответил Даниэл.

— Правда? — спросил тот. — Зачем тебе так поступать?

— Быть может, мы сможем подружиться, — сказал Даниэл.

— Но услуги тебе не нужны? — сказал Гарлин, похоже, действительно сбитый с толку.

— Там, откуда я родом, друзья помогают друг другу, но не за сексуальные услуги, — ответил Даниэл, надеясь, что не оскорбит Гарлина.

Надзиратель нахмурился:

— Здесь слово «друзья» имеет другое значение.

Даниэл уже давно осознал, что очень немногие знакомые ему слова имели то же самое значение среди эмоционально ущербных жителей Эллентрэа:

— И как тогда вы называете двух людей, которые помогают друг другу?

— Почему они помогают друг другу?

— Просто из доброты, потому что они друг другу нравятся, — объяснил Даниэл.

— А, — сказал Гарлин. — Это — большая редкость, но когда всё же случается, мы называем таких людей «глупцами».

Даниэл вздохнул:

— Тогда давай будем глупцами.

Надзирателя эта мысль будто смущала:

— Если кто-то узнает, я скажу, что мы — друзья. Иначе меня сочтут сумасшедшим.

Даниэл густо покраснел. Он наверное впервые по-настоящему смутился с тех пор, как покинул дом, но чуть погодя оставил эту тему. Правила и мораль людей Эллентрэа были для него странными.

* * *

Амара продолжала задерживаться после того, как приносила еду, иногда — для музыки, а иногда — для взаимных забав. В день после разговора с Гарлином Даниэл решил посмотреть, не сумеет ли он получше понять жителей Эллентрэа. Конкретнее, он хотел убедиться, что понимает их мотивации.

— Амара, — начал он, — я знаю, что тебе нравится музыка.

Она кивнула.

— Но другие вещи, наше с тобой времяпрепровождение…

Она без всякого выражения уставилась на него.

— Ты что, просто оказываешь мне услуги, чтобы я играл для тебя музыку?

Она кивнула:

— Да, но ты оказал мне так много взаимных услуг, что я всё ещё у тебя в долгу.

Даниэл беспокоился, что она оскорбится, как и поступила бы любая женщина в Колне, если бы он, по сути, намекнул на то, что она торговала собой. Амара, похоже, считала, что его вопрос и её ответ были совершенно приемлемы. Настроение Даниэла ухудшилось, когда он осознал, что их отношения, которые он считал чем-то особенным, для неё, похоже, были не более чем товарообменом.

Амара была не особо смышлёной, но почувствовала перемену в его настроении:

— Я сказала что-то не так?

Не в силах скрыть свою душевную боль, Даниэл ответил:

— Я любил тебя, Амара.

Она покачала головой, неправильно поняв его:

— Нет, позволь мне расплатиться. Я буду любить тебя. — Свои намерения она ясно показала руками.

Даниэл приостановил её:

— Это — не то, чего я хочу от тебя на самом деле, Амара.

— Но я — твоя подруга, — ответила она с выражением неуверенности на лице.

«Женщина говорил мне, что мы — друзья, при этом предлагая мне сексуальное удовлетворение». Несколькими годами ранее его мнение было бы иным, но сейчас от этой мысли ему просто стало грустно:

— Если бы я больше не мог играть музыку, если бы ты не была более у меня в долгу… то тогда что? Ты бы хотела этого по-прежнему?

Даниэл удержался от слова «любовь», поскольку было весьма ясно, что в её лексиконе оно не имело смысла.

Амара серьёзно уставилась на него:

— Ты думаешь о странных вещах.

— Я знаю, что я странный, с твоей точки зрения, но я хочу знать, что ты думаешь, — сказал Даниэл.

— Я думаю, что… может быть, — наконец ответила она.

— Ты чувствуешь что-то ко мне, Амара? — спросил он с выражением боли на лице.

Она быстро встала, отходя от него, как если бы ей внезапно стало не по себе:

— Не говори об этом. Люди умирают. Ты скоро умрёшь, или я умру.

Амара ушла, её походка была напряжённой и злой. Даниэл был расстроен её ответом, но не был удивлён. «Используешь её — и она считает это нормальным, но попытаешься заговорить о любви — и вызываешь гнев. Эти люди — безумцы».

На следующий день Амара вернулась, но почти ничего не говорила. Даниэл сыграл для неё песню, и она ушла. После обеда появился Гарлин, но с ним была женщина, ещё один надзиратель.

Она была, для Эллентрэа, ошеломительно красивой. Атлетического сложения, высокая и стройная, с гладкой кожей и тёмными волосами.

— Кто это? — с подозрением спросил Даниэл. Двумя годами ранее он бы мог ещё и смутиться, поскольку был голым, а они были одеты, но это уже давно перестало его волновать.

— Меня зовут Лэ́йла, — произнесла женщина вызывающим голосом. — Гарлин говорит, что ты издаёшь особые звуки.

Даниэл зыркнул на Гарлина:

— Можем мы немного поговорить?

Гарлин, выглядя почти смущённым, позволил ему выйти наружу, пока Лэйла ждала их внутри:

— Я ничего не мог поделать, — начал он сразу же, как только они остались наедине.

— Ты обещал хранить мою тайну.

— Ты что, не видел её? — заявил Гарлин.

«Он что, имеет ввиду её внешность?»

— Я думал, ты предпочитаешь обмениваться услугами с мужчинами, — озадаченно сказал Даниэл. Он только день тому назад отказал Гарлину, а теперь тот явился с женщиной. «Может, он пытается подкупить меня ею».

— Предпочитаю? У нас здесь редко бывает такой выбор, — ответил Гарлин. — Она хочет услышать твою музыку.

— Ты надеешься, что она будет твоей подругой, — бросил обвинение Даниэл, внезапно начав понимать. «Он надеется использовать меня, чтобы переспать с ней».

Гарлин улыбнулся:

— С той музыкой, которую ты делаешь, она, возможно, будет подругой нам обоим.

Даниэл уставился на него с открытым ртом. Там, где он вырос, никто никогда не упоминал такие вещи, не говоря уже о том, чтобы открыто их обсуждать.

— Нет, что бы между вами двумя ни происходило, я не хочу иметь к этому никакого отношения.

Вернувшись внутрь, Даниэл пошёл было взять цистру, но Лэйла заговорила с ним:

— Ты — Тирион, дичок.

Он бросил на неё взгляд. Симметрия её лица лишь слегка нарушалась кривизной её носа. Тот был когда-то сломан, но, с другой стороны, так было практически у всех людей в Эллентрэа. Редко у кого из них был идеальный нос.

— Так меня назвали, — сказал Даниэл.

— Говорят, у тебя больше двухсот убийств на арене, — сказала она, облизнув губы.

— Сейчас уже гораздо больше, — сказал он ей. Прежде чем она смогла спросить что-то ещё, Даниэл начал играть — его уже начало раздражать то, как она держалась. Лэйла замолчала, её лицо замерло, пока её уши силились понять то, что слышали.

Гарлин тихо засмеялся над её изумлением, и помог ей сесть, пока Даниэл играл.

Они слушали почти час, прежде чем уйти. По правде говоря, они пытались сделать кое-что ещё, и Даниэл был вынужден попросить их уйти, не желая становиться свидетелем их связи.

* * *

Прошли месяцы, и в жизни Даниэла установился новый порядок. На арене он теперь встречался не менее чем с тремя противниками, и уже смотрел в будущее, пытаясь придумать, как разобраться с четырьмя, когда Ши'Хар в конце концов решат, что трое — уже слишком легко для него.

Даниэл уже понял, что большинство человеческих магов Эллентрэа были гораздо слабее его, в плане общей силы. Если его оставляли в покое, он мог убить их в любом количестве, если ему давали возможность превратить внутреннюю часть арены в ураган. Проблема заключалась в том, чтобы защищаться в течение необходимого для этого времени. Против двух он мог позволить себе такое, начертив круг. Однако троих было достаточно, чтобы стать для него угрозой, если он не выделял значительную часть силы на свою защиту. Четверо… это число вполне могло стать для него переломным.

Гарлин и его новая подруга Лэйла плохо хранили его тайну. С каждым проходившим месяцем всё больше надзирателей являлись послушать музыку Даниэла. Число посетителей росло, и к тому времени, как миновал год, дошло до того, что Даниэл был вынужден стоять снаружи и играть для толпы надзирателей каждый вечер.

Многие из них предлагали ему «услуги» за личные песни, но Даниэл отвергал их поползновения. Он уже давно усвоил, что поскольку люди Эллентрэа не имели никакой собственности или других средств обмена, они использовали секс почти как деньги.

Те, у кого было немного власти, например — надзиратели, часто злоупотребляли безымянными слугами, вроде Амары, заставляя их предоставлять услуги даром. Обменивались они лишь с другими надзирателями, или с людьми вроде Даниэла, считавшимися слишком опасными, чтобы их можно было попытаться принудить угрозами. Безымянные также обменивались между собой, и иногда — с теми, кого выбирали для боёв на аренах.

В этой системе равный обмен получался лишь между людьми, обладавшими сходным количеством власти, и на всех её уровнях участники злоупотребляли теми, кто находился ниже них в этой иерархии.

Чем больше Даниэл узнавал, тем больше он разочаровывался, и несмотря на то, что получал много предложений, он отказывал всем кроме Амары. У него всё ещё были слабости, и хотя она отказывалась признаваться в каких-либо чувствах, Даниэл притворялся, что глубоко внутри он ей каким-то образом небезразличен. Люди Эллентрэа были жестоко честны, а Даниэлу нужно было лгать самому себе, чтобы не сойти с ума. Самообман в плане его отношений с Амарой был единственным, что не давало ему расклеиться.

Сны продолжали беспокоить его по ночам, но уже не так часто. Он пробыл рабом Ши'Хар уже более четырёх лет, и прежняя жизнь казалась ему как никогда далёкой. Тем не менее, порой он просыпался, один, в темноте, в слезах, с истаивающим перед его внутренним взором видением зелёных глаз.

Глава 30

Я ненадолго приостановился, видя странные выражения на лицах Мойры и Мэттью.

— Что? — прямо спросил я.

— Ты знаешь, что, — подсказала Мойра, а Мэттью кивнул.

Я довольно таки увлёкся своим рассказом, заново переживая события жизни Даниэла Тэнника, и пересказывая их, не тратя особо времени на то, чтобы их редактировать, или обдумывать напрямую. Я потратил некоторое время, пересматривая последние полчаса.

— О, — внезапно сказал я, прежде чем добавить хлипкое оправдание: — То были иные времена.

Мэттью по-заговорщицки осклабился:

— Не думаю, что Мама хотела бы, чтобы ты рассказывал нам о некоторых из этих… вещей. — Язык его тела указывал на то, что тайный сговор полностью его устраивал.

Его сестра была не настолько готова стать соучастницей:

— Эти люди были отвратительны.

Её тон заставил меня задержаться, поскольку она, похоже, упустила кое-какие важные уроки.

— Сомнения нет, они вели убогое, почти животное существование, но тебе следует помнить о том, что особого выбора у них не было.

— Никто не заставлял их всё это делать, — возразила она.

— Как думаешь, что бы ты делала, если бы выросла в загоне, была вынуждена драться с другими детьми каждый день просто за еду, без защищающих и любящих тебя родителей, и не имея никого, кому бы ты могла доверять? Как бы ты мыслила, если бы не получила образования? Ты видела, какими жестокими могут быть дети, особенно друг к другу. Представь, что было бы, если бы они были никем не ограничены и предоставлены сами себе. Представь, что тебя бы били и мучили те, кто старше и сильнее.

На лице Мойры отразилась боль.

Однако я не смягчился:

— А теперь представь, что когда ты наконец достигла того, что считала «взрослостью», почтенного возраста двенадцати лет, и тебя вынудили сражаться, и убить другого ребёнка. Твоё вступление во взрослую жизнь — вынудить тебя убить, или быть убитой, и принуждают тебя к этому единственные существа, которых ты могла считать авторитетами в своей жизни. Единственная причина, по которой они не были более зверскими и грубыми, заключалась в том, что наиболее безумные и скотские из них имели тенденцию умирать в более юном возрасте.

— Это всё равно ужасно, — объявила она.

— Согласен, — сказал я ей. — Просто помни, что эти люди — наши предки. Мы ведём свой род напрямую от них, переживших те времена. Прошло лишь несколько тысяч лет, и мы в момент рождения не отличаемся от них по своей природе. Однако у нас есть одно большое преимущество.

Линаралла выбрала этот момент, чтобы вставить слово:

— И какое оно?

Мы с детьми находили ответ на этот вопрос очевидным, особенно после произнесённой мною речи, но полученного Линараллой при рождении опыта не хватало, чтобы понять.

— Любовь, — сказал я ей. — Мы заботимся друг о друге, мы воспитываем молодых, и учим их. Именно поэтому Тирион удивил Ши'Хар того времени. Они считали людей в своих лагерях деградировавшими, низшими существами, неспособными обладать силой тех людей, с которыми они сражались семь тысяч лет тому назад. Чего они не понимали, так это того, что основная разница заключалась в воспитании.

Выражение замешательства всё ещё не сходило с её лица.

— Ши'Хар рождаются со всеми необходимыми им знаниями. Они рождаются без слабостей, если не считать недостаток опыта. Люди — другие. Мы развиваемся из беспомощных, совершенно невежественных маленьких животных в сложных и любящих социальных существ, — объяснил я. — Питание, которое мы получаем во время роста в виде любви и знаний, а не только еды, имеет огромное значение.

— Думаю, что теперь я, возможно, понимаю, — признала Линаралла.

— Возможно, что если бы Ши'Хар времён Тириона поняли, то нас бы сейчас здесь не было, или, быть может, войны можно было бы избежать.

Мойра, похоже, начала понемногу терять терпение:

— Возвращайся к рассказу, — настойчиво сказала она, — просто пропускай всё про секс.

Я вздохнул:

— Я и так его не описывал, и рассказ покажется бессмысленным, если вы не будете знать, что именно происходило.

— Моя невинность уже загублена, — мелодраматично ответила Мойра.

— Да продолжай уже, — сказал Мэттью.

— Ладно, — начал я. — Итак, смотрите, Даниэлу тогда было двадцать, и приближался двадцать первый день его рождения, хотя у него не было никакого хорошего способа точно отслеживать даты. Он просто считал времена года. Он провёл там почти четыре с половиной года, и слухи о его странной музыке растеклись по Эллентрэа…

* * *

Стояла поздняя весна, и Даниэл привык к переменам, которые принесла его музыка. По вечерам надзиратели приходили, чтобы выпустить его, и все, кто не был занят, ждали снаружи его комнаты, чтобы послушать. Некоторые из безымянных слуг также приходили — те из них, чья работа оставляла им свободное время по вечерам. Они рисковали эксплуатацией от рук надзирателей, но притяжение его музыки было таково, что они всё равно приходили, если могли.

В этот день Даниэл только начинал. К этому дню толпа уже неоднократно слышала все его песни, но аудитория, похоже, никогда не уставала от них. Значительную часть свободного времени Даниэл проводил, подбирая новые мелодии, но всё равно был вынужден повторять одни и те же мелодии снова и снова. Он часто сетовал, что в отсутствие других инструментов люди Эллентрэа никогда не узнают звучания сложной музыки, сыгранной настоящим оркестром.

Его первая песня была сыграна наполовину, когда собравшиеся люди начали расходиться. Большинство безымянных слуг просто ушли так быстро и прямо, как только могли. Некоторые надзиратели поступили так же, в то время как остальные лишь подались назад, оставив между собой и Даниэлом расстояние.

К нему приблизился мужчина Ши'Хар с коричневой кожей и ярко-красными волосами. Расцветка мгновенно объявила о том, что это был Ши'Хар из рощи Гэйлин. Красные волосы Гэйлина были ничуть не похожи на естественные рыжие волосы Кэйт. У них был такой алый цвет, какой больше подошёл бы розе или какому-то иному цветку.

Зная, что каждая роща изначально сама создала свои людские воплощения, Даниэл не мог не подумать о том, что Гэйлин Ши'Хар должно быть обладали плохим чувством вкуса, но не стал высказывать эти мысли.

— Почему баратти собрались здесь? — спросил Ши'Хар, адресуя вопрос Даниэлу.

Отложив свой инструмент в сторону, Даниэл ответил:

— Прошу простить моё невежество, господин, но я не знаю вашего имени, дабы обращаться к вам как полагается.

— Я — Си́ллеронд, — ответил Ши'Хар.

— Господин Силлеронд, эти люди пришли услышать музыку, — объяснил Даниэл. Он мало общался с Ши'Хар напрямую, если не считать Тиллмэйриаса, и эти немногие встреч были с Лираллиантой. В целом они всегда казались ему рациональными, хоть и равнодушными и порой жестокими. Благодаря Тиллмэйриасу он усвоил, что его наказания, пусть и приносившие боль, не были злонамеренными, но были результатом холодного расчёта. После того, как Даниэл усвоил свои уроки, ему не требовалась «коррекция» уже не один год.

— Кто дал тебе разрешение создавать такой шум и нарушать мирное функционирование Эллентрэа? — спросил Ши'Хар.

«Никто», — подумал Даниэл, но не особо волновался. Тиллмэйриас вне всякого сомнения заметил его музицирование месяцы тому назад, и, видимо, не был склонен никого за это наказывать. Эллентрэа, и все её жители, кроме самого Даниэла, были собственностью Рощи Прэйсиан. Если кто и мог их наказать, так это Тиллмэйриас, или кто-то действующий по его указанию.

Даниэл был единственным исключением, принадлежа Лираллианте. Роща Иллэниэл никогда прежде не имела людей, поэтому Тиллмэйриас любезно согласился обеспечить Даниэлу уход и питание в качестве услуги для Лираллианты. Даниэл знал, что в основном это было оправданием, чтобы Тиллмэйриас имел полную свободу изучать его. Как бы то ни было, его наказание не придёт от рук Ши'Хар из Рощи Гэйлин, если только Даниэл не оскорбит его каким-то образом.

А Даниэл был не настолько глуп.

— Здесь за нами надзирает Тиллмэйриас, — сказал Даниэл, излагая факт, который Силлеронд наверняка уже знал. — Он нам не запрещал, — правдиво добавил он.

— Ты — Тирион, дичок, не так ли?

— Да, господин.

Глаза Ши'Хар сузились:

— Твой тон надменен. Думаешь, твои победы на арене ставят тебя выше Ши'Хар?

— Нет, господин, — смиренно ответил Даниэл, не поднимая взгляда.

Силлеронд нахмурился:

— Твой ответ верен, но я сомневаюсь в твоей искренности. Что это? — указал Гэйлин Ши'Хар на инструмент Даниэла.

По Даниэлу пробежала волна страха. Силлеронд мог не решиться причинить урон имуществу другой рощи, но люди Эллентрэа не имели никакой собственности. Ничто не мешало ему наложить руку на цистру Даниэла.

— Это — мой музыкальный инструмент, господин. Мой народ называет его «цистра».

— Твой «народ»? — с презрительной усмешкой спросил Силлеронд.

Даниэл мгновенно осознал свою ошибку. Даже Тиллмэйриаса это часто раздражало… намёк на то, что люди были «народом».

— Я не имел ввиду ничего неуважительного, господин, — поспешно попросил он прощения.

— Я в точности знаю, что ты имел ввиду, баратт, — сказал Ши'Хар. — Дай мне это устройство.

Даниэл медлил. Он уже знал, что в любом случае будет наказан. Силлеронд скорее всего был одним из инструкторов[6] Гэйлинов из Гаролтрэа — большинство Ши'Хар не утруждало себя изучением человеческого языка. Как только Силлеронд переговорит с Тиллмэйриасом, инструктору Прэйсианов не останется иного выбора кроме как наказать Даниэла. Однако он не мог вынести мысли о том, чтобы отдать цистру. Её музыка спасла его. Без неё у него больше не останется того, ради чего можно было бы жить.

На его лбу проступил холодный пот, и воспоминание о наказаниях Тиллмэйриаса грозило лишить его контроля над своим мочевым пузырём.

— Пожалуйста, господин, она не имеет никакой ценности, — взмолился он. Его руки завели инструмент подальше за ему спину.

Силлеронд резко выкинул кулак, крепко ударив Даниэла. Щита на нём не было, и он бы не осмелился создать щит в присутствии Ши'Хар. Удар заставил его растянуться на утоптанной земле, служившей улицей в Эллентрэа, а цистра упала на землю в нескольких футах от него.

Ши'Хар занёс ногу, собираясь, видимо, раздавить деревянный инструмент своей стопой. Не думая, Даниэл оттолкнулся от земли, и бросился всем телом под ноги Силлеронду, чтобы не позволить тому навредить его драгоценному инструменту.

— Ты смеешь?! — закричал Гэйлин Ши'Хар, распахнув в гневе глаза.

Тут Даниэл понял, что умрёт. Он совершил акт насилия против одного из «народа».

Силлеронд призвал смертоносно выглядевшее заклинательное плетение, создав длинный чёрный прут переплетённого эйсара, и занеся его над головой. Поражённый страхом, Даниэл съёжился.

Тут смерть бы его и настигла, если бы не одно «но». Прежде чем удар достиг его, из толпы выбежала женщина, и бросилась на Даниэла, закрыв его собой как щитом. Чёрный прут ударил, и будто растворился в её коже, когда линии силы, из которых он состоял, погрузились в её тело, сплетаясь и извиваясь подобно червям, погружающимся в мягкую почву.

— Прочь, отребье, — холодно сказал Силлеронд, пинком ноги отпихивая Амару прочь от Даниэла. Её тело дёргалось, и Даниэлу было видно, что делало внутри её заклинательное плетение Ши'Хар, смещаясь и передвигаясь, уничтожая её плоть изнутри.

— Нет! — закричал Даниэл, будто мог одним лишь голосом отвергнуть реальность того, что происходило у него на глазах. Амара извивалась на земле, умирая, и он ничего не мог для неё сделать. Силлеронд приостановился, видимо, чтобы насладиться зрелищем разворачивавшейся перед ним драмы.

Амара впилась в него пристальным взглядом, извиваясь, и тут Даниэл понял то, что она никогда прежде не могла выразить. Её губы разомкнулись:

— Спасибо за имя…

Даниэл жил с печалью, а депрессия была его спутником почти ежедневно. Он научился принимать гнев и насилие, но любовь была тем, на что он уже перестал надеяться.

Даниэл не был уверен, существовала ли она на самом деле, а теперь она исчезла прежде, чем он смог её оценить.

— Бойся, баратт, ибо тебя ожидает участь этой безымянной, — сказал Силлеронд.

Парализующий страх, внушённый прошлыми мучениями от рук Тиллмэйриаса, исчез, сменившись бесформенной яростью, не оставлявшей внутри него места ничему другому. Даниэл уставился вверх, на Силлеронда, его разум ожесточился и прояснился, наполнившись ясностью, которую он обычно чувствовал лишь на арене. Смерть была даром, и ожидавшей его в конце концов наградой, но сперва он поделится своей болью со стоявшим перед ним врагом.

— Её звали Амара, — сказал Даниэл.

Ши'Хар стоял, презрительно глядя на него — в его руке был новый прут, уже готовый и дожидающийся своей жертвы. Его уверенность, выработанная бесчисленными десятилетиями обращения с человеческим рабами, была настолько велика, что он не удосужился возвести никакую защиту. Силлеронд засмеялся над её именем, произнесённым Даниэлом.

«Он просто не может осмыслить того, что человек может ему угрожать», — заметил Даниэл.

— Гори! — сказал Даниэл, послав свою волю прочь со скоростью, которая, как он знал, удивит его мучителя. Воздух вокруг Гэйлин Ши'Хар загорелся, заключив его в пламя.

Его сила оказалась даже более эффективной, чем он ожидал, почти как если бы произнесённое слово подкрепило его воображение. Даниэл говорил исключительно из гнева, но дальний уголок его разума заметил этот эффект, и он принял решение проверить это позже.

«Не будет никакого «позже». Тебя за это убьют», — напомнил ему внутренний голос. «Однако сперва вот этот вот умрёт».

Пламя исчезло, мгновенно погашенное, когда Силлеронд сумел сфокусироваться, игнорируя боль и вызываемый обжигающим огнём страх. Волос у него больше не было, на их месте остались лишь обугленные останки и обожжённая кожа. Лицо его было покрыто смесью волдырей и почерневшей кожи, как и остальные части его тела. Глаза Ши'Хар были обожжены и потеряли прозрачность.

Он наверняка испытывал значительную боль, но помимо этого, и косметических повреждений, Силлеронд всё ещё представлял значительную угрозу. Чтобы видеть, глаза ему были не нужны, Даниэл уже это знал. Ожоги могли мешать ему двигаться, но не станут препятствием его магии.

Ши'Хар окружил странный щит. В отличие от тех, что использовали Даниэл и другие человеческие маги, этот щит был не гладким, а состоял из множества крошечных, переплетённых линий эйсара. Внутри этих линий Даниэл видел сцепленные друг с другом крошечные символы, но благодаря общему эффекту казалось, будто Силлеронд создал щит, сплетя вокруг себя лозы.

Рот Силлеронда раскрылся, когда он попытался заговорить, чтобы пригрозить обжёгшему его человеку, но он вдохнул часть пламени, и слова его прозвучали нечленораздельно.

Даниэл окружил себя щитом, но то было чисто рефлекторным действием. Он знал по прошлому опыту, что его щиты, пусть и укреплённые начерченным кругом, могли в лучшем случае замедлить заклинательные плетения Ши'Хар.

«Если не можешь остановить атаку, то позаботься о том, что тебя не будет там, куда она попадёт».

Сотни матчей на арене сделали боевую реакцию Даниэла гладкой и машинальной. Он видел уловки множества противников, и научился с ними справляться. Некоторые из них он скопировал или улучшил.

Сражения против Прэйсианов часто заставляли его жалеть об отсутствии у него невидимости, но также вынудили его выработать собственные альтернативы. Используя свой эйсар, чтобы подстегнуть воздух, Даниэл поднял вокруг них облако пыли и грязи, но не остановился на этом. Вместо того, чтобы просто создать облако, он напитал его своим эйсаром, делая облако непрозрачным не только для обычного зрения, но и для магического взора.

Силлеронд так и не сдвинулся со своего места, но резко ударил сплетённым из заклинаний прутом, используя его как посох. Он нанёс удар по тому месту, где недавно стоял Даниэл, но не сумел ни по чему попасть. Расширив свою силу, он вытянул посох более чем на десять футов, и начал размахивать им вокруг, надеясь попасть по чему и кому угодно поблизости от себя.

Даниэл уже вышел за пределы досягаемости посоха, и его разум работал над вариантами атаки. Способность к плетению заклинаний давала Ши'Хар гигантское преимущество, но по общей силе он был чуть более чем в два раза слабее Даниэла, каковой факт того удивил.

«Он не особо сильнее человеческих магов, с которыми я сражался. Вообще, он слабее некоторых из их».

Облако магической грязи перекрывало чувства Даниэла, но ему не нужно было гадать, чтобы узнать о том, где находился Силлеронд. Ши'Хар явно никогда не был в серьёзном сражении — он по-прежнему стоял на всё том же месте, уверенный, что щит укроет его от чего угодно.

Даниэл начал обстреливать его камнями и булыжниками, разгоняя их до невероятных скоростей своим эйсаром, прежде чем направлять их в центр облака. Он был весьма уверен, что ни один из них не пробьёт щит его противника, но они заставляли врага сосредотачиваться на защите. Ши'Хар отпустил свой сплетённый из заклинаний прут, и теперь отвечал, посылая наружу копья, метая их вдоль траектории каменных снарядов Даниэла.

«Будто я настолько глуп, чтобы посылать их из своего нынешнего положения, или делать это, стоя на месте». Презрение Даниэла к глупости его противника продолжало расти.

Однако ему следовало быть осторожным. Удачное попадание наверняка пронзит его. Заклинательные плетения Ши'Хар могли пробить любой созданный им щит, вне зависимости от его силы.

Особенностью щитов, в частности непробиваемых, было то, что они давали в целом необоснованное ощущение безопасности. Большую часть времени Даниэл был жертвой этого феномена, и благодаря этому он на своём собственном опыте испытал многие техники, которые враг мог использовать для убийства того, кто слишком много времени находился на одном месте, понадеявшись на своё преимущество.

Самым простым способом было закопать противника, убрав землю, на которой он стоял, и закрыв его ею, но большинство опытных магов быстро предотвращали падение, создавая щит под собой. Другой метод, который Даниэл порой использовал, состоял в создании более крупного барьера вокруг щита защищающегося, после чего среда внутри него делалась невыносимой — либо заполнялась пламенем, либо из неё просто убирался сам воздух.

Это требовало того, чтобы атакующий был не только сильнее противника, но и был способен создать щит, который его враг не мог пробить. В данном случае Даниэл был сильнее, но заклинательные плетения Силлеронда легко позволяли пробивать любые созданные Даниэлом преграды.

Перемена в воздухе предупредила Даниэла о каких-то изменениях, заставив его поменять направление, и отбежать ещё дальше, пока он не оказался на краю своего облака. Наружу резко ударила кошмарная мешанина щупалец, заколотив по земле вокруг него. Одно из них попало по его щиту, и начало закручиваться вокруг него, при этом другие щупальца метнулись к нему, чтобы схватить его покрепче.

«Дурак, он же Гэйлин!». Даниэл был так поглощён попыткой спланировать атаку, способную побороть сплетённую из заклинаний защиту, что забыл принять во внимание тот факт, что его враг обладал особым даром Рощи Гэйлин.

Окутав руки бритвенно-острыми силовыми клинками, Даниэл ударил, срезая хватавшиеся за него толстые, мясистые щупальца. К сожалению, Силлеронд преобразился в существо огромного размера, и раны мало его беспокоили. Облако пыли начало рассеиваться, когда Силлеронд призвал сильный ветер, чтобы его развеять, и Даниэл мгновенно заметил одну вещь.

«Он сбросил щит, когда менял облик».

Человеческие маги, с которыми он сражался, по большей части были осторожны, поддерживая на себе щит, когда преображались из одной формы в другую. Те немногие, кто не проявлял такой осторожности, жили недолго.

«Этот особый щит, которым он пользуется, наверняка слишком сложен, чтобы поддерживать во время трансформации… и Силлеронд слишком горд, чтобы использовать на этот период что-то похуже, вроде простого щита».

Теперь, когда они увидели друг друга, Силлеронд снова окружил себя щитом, и его невозможно длинные щупальца снова оплели Даниэла. Тот рубил их своими увенчанными клинками руками, но защита Ши'Хар поддерживала щупальца целыми вопреки всем его усилиям. Даниэл боролся, чтобы удержаться на месте, но щупальца с непреодолимой силой тянули его к Силлеронду.

Щит Даниэла всё ещё был целым, поскольку окружавшее Силлеронда заклинательное плетение имело оборонительную природу, не будучи созданным для разрезания чужих щитов, пусть и столь простых, как человеческие.

Из пасти кошмарного зверя донёсся голос. Судя по всему, во время трансформации Силлеронд восстановил себе голос:

— Теперь ты — мой, баратт. Я сломаю твою жалкую защиту, и под звук твоих криков сдеру плоть с твоих костей.

— Благодарю за любезность, — сказал Даниэл, приближаясь к центру пульсирующей массы плоти и выглядевших волнующе острыми зубов, — но я обойдусь.

Сейчас Даниэлу нечем было повредить Силлеронду, но он не выжил бы так долго, не выработав остро отточенный инстинкт убийцы. Даниэл уже составил свой план. Послав свой эйсар вниз, в почву, он сосредоточился, пока не схватился им покрепче за землю под ними, прежде чем дёрнуть вверх, мощным рывком посылая их обоих в небо.

Было особенно трудно защититься от использования земли для того, чтобы подбросить противника вверх — гораздо труднее, чем защититься от выдёргивания земли из-под ног, — но обычно этот манёвр наносил не особо много повреждений, особенно если у противника были какие-то средства спастись от падения. В частности, маги Гэйлинов имели тенденцию почти инстинктивно перекидываться в форму, позволявшую им летать, превращая момент дезориентации во внезапное преимущество в мобильности.

Даниэл ставил на то, что Ши'Хар из Рощи Гэйлин отреагирует похожим образом.

Охватившие его щупальца исчезли, когда плоть Силлеронда потекла обратно, сжимаясь в тело какой-то большой хищной птицы. Как и прежде, его щит ненадолго исчез.

Даниэл резко ударил, и его облечённые клинками руки аккуратно рассекли почти законченную птичью форму Силлеронда. Постыдно заклёкотав, Ши'Хар умер, и стал падать вниз в виде двух чётких половинок. Даниэл падал вместе с ним, поскольку гравитация неминуемо взяла власть над его телом.

Однако то было не первое его падение с большой высоты. Растянув свой эйсар, Даниэл создал под собой широкую, круглую полусферу эйсара, оставив её открытой в некоторых местах, чтобы она работала как тонкое сито, позволяя воздуху проходить под ним, но лишь с некоторым сопротивлением, замедляя его спуск. Основная сложность заключалась в том, чтобы балансировать на этой полусфере. Даниэл сумел справиться с этим, тяня и толкая ветер под собой, но гадал, не было ли какого-то способа получше.

Опустившись на землю, Даниэл не уделил своему мёртвому врагу ни секунды раздумий. Вместо этого он подошёл к телу Амары. Та лежала там же, где и упала, совершенно мёртвая, однако большая часть повреждений была внутренней. Внутри её органы были разорваны на кусочки, но внешне трудно было сказать, что с ней было что-то не так.

На пыльную землю между его ног упали влажные капли. Сев рядом с ней, Даниэл притянул к себе её тело, создав видимость того, будто она сидела перед ним, прижавшись спиной к его груди. Он погладил её волосы, а затем обнял, как если бы объятия могли каким-то образом облегчить ужасную боль в его сердце.

Не осмеливаясь двигаться, он использовал свой разум, чтобы притянуть цистру обратно в свои руки, осторожно подняв её в воздух.

— Давай, я сыграю тебе ещё одну песню, — сказал он ей, шепча слова в волосы рядом с её ухом. Даниэл мягко опустил инструмент ей на колени, чтобы он мог играть на нём, обнимая её. Они в прошлом делали так несколько раз, ещё когда лишь она одна слушала его музыку.

Даниэл не думал об этом сознательно, но его пальцы начали играть «Причитание Даны» сразу же, как только он коснулся ими струн. Он пытался петь слова, но у него сжалось горло, и слова превратились в сдавленные рыдания, поэтому Даниэл сдался, и просто играл музыку, позволяя нежным аккордам успокоить его.

Глава 31

Даниэл играл некоторое неопределённое время, пока Тиллмэйриас не нашёл его там. Остальные люди Эллентрэа бежали во время битвы, и никто из них не осмелился вернуться, пока он играл. Они страшились, что их убьют или накажут за случившееся. Никто не желал быть ассоциированным со смертью одного из «народа».

Прэйсиан Ши'Хар стоял и с задумчивым взглядом слушал, пока Даниэл не закончил в очередной раз играть свою песню. Когда наконец вернулась тишина, он произнёс:

— Ты снова удивил меня, Тирион.

Даниэл проигнорировал его.

— У этого будут интересные последствия. Никто бы не подумал, что ты можешь убить одного из моего народа, пусть и столь надменного и глупого, каким был Силлеронд.

— Означает ли это успех или провал вашего эксперимента, — спокойно спросил Даниэл тяжёлым и хриплым голосом.

Тиллмэйриас поднял брови:

— О, совершенно точно успех, и гораздо больший, чем я даже осмеливался представлять. Но результаты ясно дают понять, что тут играет роль множество факторов, которые не были надлежащим образом приняты во внимание при создании этого эксперимента.

— А Амара в эти факторы входит? — сказал Даниэл с опасной интонацией в голосе.

— Кто? — ответил Тиллмэйриас, но затем перевёл взгляд на женщину у Даниэла в руках. — Ты имеешь ввиду эту слугу? Да, она вполне может быть частью головоломки. Наше знание о содержащихся вне естественных условий людях до этого дня не показывало у них никаких признаков их прежних способностей. Твоё развитие указывает на то, что в тебе что-то очень по-другому, но генетически ты не отличаешься от них ни коим значительным образом, помимо твоего магического потенциала.

— Генэтички? — сказал Даниэл.

— Это означает твои унаследованные черты. Помимо твоей новой мутации для манипуляции эйсаром, ты вполне мог бы быть зачатым в Эллентрэа, — сказал Тиллмэйриас.

Даниэл устал гадать — он хотел, чтобы всё закончилось:

— Что дальше?

— Ну, естественно, я подам жалобу старейшинам. Силлеронд явно был здесь, чтобы украсть у Иллэниэлов ценную собственность, и, конкретнее, он хотел нарушить моё преимущество на арене. Роща Гэйлин также, несомненно, подаст жалобу относительно смерти одного из их детей… — начал Тиллмэйриас.

— Нет, — перебил Даниэл. — Как мы будем это делать? Вы просто махнёте рукой? — указал он на своё ожерелье. — Или сперва будет продолжительный период пыток?

Чернокожий Ши'Хар засмеялся:

— О, конечно нет! Только твоя хозяйка может использовать твоё ожерелье, иначе Силлеронд так бы и поступил. — Он положил ладонь себе на подбородок: — С другой стороны, быть может, что и не поступил бы, будучи напыщенным ослом. Как бы то ни было, я не собираюсь избавляться от ценного имущества, да и не могу. Ты принадлежишь Лираллианте.

— Тогда вам следует её позвать, — подал мысль Даниэл. — Если животное опасно, следует прекратить его страдания.

Тиллмэйриас осклабился:

— Нет, как мне кажется — это исключительно людская точка зрения. Ши'Хар предпочитают их обучать, и правильно использовать. Тебя накажут, и научат более надлежащим образом направлять свою агрессию.

Сердце Даниэла будто сжала холодная рука, когда Тиллмэйриас упомянул о наказании. Его руки невольно вцепились в Амару, будто она могла каким-то образом защитить Даниэла от его собственного страха.

— Твоя хозяйка уже вызвана, но нет причин откладывать первую порцию наказаний. — Тиллмэйриас послал длинную линию заклинательного плетения ползти к Даниэлу.

Тот поспешно пополз назад, всё ещё таща за собой обмякшее тело Амары, вцепившись в неё как в куклу. Самый великий его страх обрёл жизнь — ему не только отказали в смерти, он ещё и будет вынужден испытать ещё больше ужасающего «внимания» Тиллмэйриаса, прежде чем его заставят жить дальше.

Он сумел лишь создать вокруг себя щит. Его ярость и гнев уже рассеялись, и печаль не давала ему защиты от глубокого страха, который заложили в его сердце предыдущие сеансы Тиллмэйриаса.

Послышался женский голос, говоривший на чужеродном языке, который Ши'Хар использовали между собой. Магия Тиллмэйриаса остановилась, а затем отступила. К ним шла Лираллианта, изящно ступая по грубым улицам Эллентрэа.

Когда она достаточно приблизилась, двое Ши'Хар вступили в дискуссию, которая, казавшись спокойной на поверхности, показывала особому восприятию Даниэла совсем иной уровень эмоций. Лираллианта злилась, а Тиллмэйриас, начавший разговор в слегка весёлом состоянии, вскоре стал раздражаться. В разговоре часто мелькало слово, которое, как Даниэл узнал, означало на их языке «нет».

Через несколько минут они успокоились, и их языки замерли. Тиллмэйриас излучал чувство смирения, а Лираллианта казалась полной печали и чего-то ещё… вины? Сожаления? Ни то, ни другое не казалось Даниэлу подходящим к ситуации.

— Твоя добрая госпожа хотела прервать твои страдания, — сказал Тиллмэйриас. Неправильно поняв выражение надежды на лице Даниэла, он пояснил: — Это её слова, не мои.

— Хотела? — в смятении сказал Даниэл.

— Да, я сумел её отговорить. К сожалению, она настаивает на том, чтобы я передал тебя ей. Боюсь, что ты будешь некоторое время под её опекой, пока она не осознает непрактичность попыток держать баратти у себя дома. — Тиллмэйриас, похоже, был весьма расстроен.

Лираллианта говорила что-то Даниэлу успокаивающим тоном, как кто-то мог бы говорить с раненым животным. Её взгляд был полон жалости.

— Что она сказала? — спросил Даниэл.

Лираллианта не стала ждать ответа Тиллмэйриаса, прервав его валом гневных слов. Тиллмэйриас сжал губы, а затем ответил Даниэлу:

— Она объясняла, что ты будешь жить с ней, — сказал он.

— А потом? — подозрительно сказал Даниэл.

Тиллмэйриас приостановился, но Лираллианта рявкнула ему ещё одно слово, и он продолжил:

— Она злилась на то, что ты до сих пор не говоришь на нашем языке. Она, похоже, думает, что ты к этому моменту уже должен был научиться ему у меня или других баратти.

— Вы скажете ей, что я хочу умереть? Пожалуйста? — взмолился Даниэл.

— Не скажу, — ответил Тиллмэйриас. — И так уже было достаточно трудно убедить её сохранить тебе жизнь. Я не уверен, как я продолжу свои исследования, если ты будешь жить вне Эллентрэа. Я бы предостерёг тебя не сообщать ей обратного, дичок. Если сделаешь это, то я позабочусь о том, чтобы люди в твоей деревне расплатились за твою опрометчивость.

Даниэл уставился на него, открыв рот. Тиллмэйриас никогда прежде не грозил ему такими вещами.

Рыжеволосый Ши'Хар мягко улыбнулся ему:

— Просто делай так, как она говорит, пока она не устанет от этой игры, и не отправит тебя обратно под мою опеку.

Лёгкое прикосновение к плечу заставило его снова сфокусироваться на Лираллианте. Она жестом указала ему встать, и следовать за ней, но Даниэл всё ещё держал остывающее тело Амары. Он отцепился от неё, и мягко опустил её на землю, прежде чем встать, но когда он её увидел, это снова разбило ему сердце.

Она неподвижно лежала на пыльной земле, разметав свои грубые карие волосы. Черты её лица казались как никогда простыми, а её искривлённый нос был решительно непривлекательным. Для взгляда Даниэла она в тот момент казалась символом, представлявшим всё человечество в целом, или, точнее, то, до чего оно пустилось в руках Ши'Хар. Её вырастили как животное, без любви и ухода, кормя лишь насилием и жестокими наказаниями, но Даниэл видел в ней искру любви и смеха. Эта искра поднималась из её сердца, когда то улавливало малейший проблеск света.

Он вспомнил её редкие улыбки, её губы, изгибавшиеся вокруг её кривых зубов, и в этом воспоминании он понял, что в этом и состоял секрет величайшего успеха человечества. «Великие города и машины были построены не людьми, взращёнными на ненависти. Они были созданы людьми вроде меня, которые выросли, чтобы любить друг друга».

Лираллианта снова заговорила, потянув его за плечо. Лицо Даниэла высохло, его слёзы исчезли, но он не мог вот так вот бросить Амару.

— Позволено ли мне что-то для неё сделать? — спросил он.

Тиллмэйриас уже ушёл, поэтому Лираллианта приложила свои пальцы к его виску, и подняла его руку к своему собственному, позволяя ему показать ей, что он имел ввиду. Чуть погодя она кивнула, и позволила ему действовать.

Открыв своей силой яму в земле, Даниэл опустил в неё тело Амары, прежде чем снова заполнить её почвой. Это была импровизированная могила, прямо посреди улицы, но это было лучше всего, что когда-либо получали другие жившие в Эллентрэа люди. Взяв цисту, Даниэл позволил Лираллианте увести себя прочь.

Она бросила любопытный взгляд на инструмент, но промолчала. Быть может, она помнила цистру по видению, которое он однажды ей показал. Даниэл не был уверен.

Вместе они вышли из Эллентрэа, направляясь к великим деревьям, составлявшим Рощу Иллэниэл.

* * *

Ночь Даниэл провёл спящим на той же платформе, на которую его поместили, когда он в первый раз явился к Ши'Хар. Воздух был прохладным, но, в отличие от предыдущего раза, теперь он знал, как поддерживать тепло, обернув своё тело лёгким щитом, и слегка нагрев воздух внутри.

На цистре он не играл, хотя делать ему больше было нечего. Даниэл нервничал и испытывал неуверенность, не понимая на самом деле намерений Лираллианты. Чтобы не рисковать рассердить её, он молчал и ничего не делал.

Несмотря на самовольное бездействие, он отнюдь не скучал. После нескольких лет, прожитых в маленькой комнате, где нельзя было увидеть или делать ничего нового, сидеть на платформе в Роще Иллэниэл было для него почти что слишком. Своим магическим взором он наблюдал за перемещением Ши'Хар, ходивших туда-сюда по широким ветвям, служившим им дорогами между деревьями. Все виденные им Ши'Хар были похожи на Лираллианту, с серебряными волосами и голубыми глазами.

Сама Лираллианта была на платформе в нескольких сотнях футов над ним, на совещании с несколькими другими представителями Рощи Иллэниэл. Даниэл видел их вместе, но никак не мог знать, что они говорили. Даже если бы он мог их слышать, слова бы он не понял.

За прошедшие годы он уловил немного случайных слов на её языке, просто слушая ведущих и случайные разговоры там и тут. Даниэл знал названия для различных повседневных предметов, и несколько простых ответов, вроде «да» и «нет». По большей части он всё ещё был невежественным в этом языке. Когда Тиллмэйриас упомянул, что она злилась на то, что он всё ещё этому языку не научился, Даниэл был удивлён.

Она что, думала, что кто-то будет с ним говорить?

Его немногие беседы с Тиллмэйриасом были на бэйрионском, человеческом языке. У этого Ши'Хар не было необходимого терпения, чтобы тратить сколько-нибудь времени на попытки научить его своему языку. Что касается других людей, у него ушли годы просто на то, чтобы Амара начала говорить с ним. Кроме неё он говорил лишь с Гарлином, а у этого надзирателя определённо не было времени его учить.

Лираллианта вернулась к нему утром. В руках у неё был свёрток льняной ткани и кожи, одежда надзирателя. Она протянула свёрток ему, прежде чем медленно произнести, тщательно, отчётливо произнося слова:

— Ти́лес си мач ни джу́эпар.

Даниэл принял одежду из её рук, но слова ничего для него не значили. Видя непонимание на его лице, Лираллианта подалась вперёд, коснувшись его виска, и показав ему картинку, на которой он одевался. Одновременно с этим она медленно повторила слова, а затем добавила образ того, как он в свою очередь говорит с ней.

Секунду спустя Даниэл осознал, что она хотела, чтобы он либо повторил её слова, либо научил её той же фразе на своём языке. Испытывая неуверенность, он сделал и то, и другое:

— Тилес си мач ни джуэпар, — сказал он, а затем выдал ей то, что, по его мнению, должно было являться переводом на бэйрионский: — Надень одежду.

Лираллианта с улыбкой посмотрела на него, кивнув. Она повторила его перевод:

— Надьень одезжду… тилес си мач ни джуэрпар.

Они ещё пару раз повторили друг другу эти фразы, пока произношение у обоих не стало достаточно близким к разборчивому. Как только они овладели этим, и Даниэл оделся, она сказала что-то новое, коснувшись его лба, чтобы объяснить свои слова. В его голове появилась картинка, на которой она уходила, а затем возвращалась.

— Я вернусь, — сказал вслух Даниэл, повторив её слова.

— Я вернусь, — улыбнулась она, а затем ушла, оставив Даниэла наедине с его мыслями.

«Я теперь что, надзиратель? Это что, награда за то, что я убил одного из них — одежда и дом в деревьях? Бессмыслица какая-то».

Лираллианта вернулась лишь вечером, когда солнце уже заходило за горизонт. Она принесла поднос со стоявшими на нём несколькими чашами. Одна была наполнена различными орехами, в то время как вторая содержала ягоды и маленькие фрукты. В третьей находились два фрукта размером с грушу, которых Даниэл никогда прежде не видел. В четвёртой лежали мёртвый кролик и две картофелины.

Её слова и картинка, которую она вложила в его разум, сделали ясным её вопрос:

— Что ты хотел бы съесть?

На передачу его ответа ушло значительно больше времени. Даниэл начал с того, что стал пробовать орехи и ягоды, каждый раз говоря ей «это мне нравится». Она научила его новой фразе на своём языке, отражавшей его фразу на бэйрионском.

Когда он дошёл до неизвестного ему фрукта, Даниэл решил его попробовать. Тот был сладковатым, и с плотностью где-то между хрустящим яблоком и мягкостью перезрелой груши. Вкус до некоторой степени напомнил ему о персике.

— Это мне нравится, — сказал он ей, повторив фразу на её языке.

— Кялмус, — сказала она ему. Картинка, которую она ему дала, показывала Ши'Хар, собиравших эти фрукты прямо с некоторых из великих деревьев. Затем она сама съела один из них.

«Интересно, единственная ли это её еда».

На этот вопрос быстро нашёлся ответ, когда Лираллианта съела горсть орехов, а затем немного ягод. Она сморщила носик с выражением лёгкого отвращения на лице, когда посмотрела на кролика и картошку.

Даниэл немного готовил вместе с матерью, и был весьма уверен, что кролик и картошка были одними из наиболее часто использовавшихся ингредиентов для плохо приготовленного рагу, которым его кормили последние несколько лет. Себя он хорошим поваром никогда не считал, но знал, что самые основные вещи, которым он научился, наблюдая за матерью и помогая ей, дали бы результат гораздо лучше той пищи, которой, похоже, перебивались люди в Эллентрэа.

Подняв руку, он протянул её Лираллианте, дожидаясь её согласия, прежде чем коснуться пальцами её виска. Он нарисовал ей картину, показав, как свежует кролика и чистит картошку. К этому видению он добавил несколько овощей, лук, морковь, петрушку и капусту, надеясь на то, что она их узнает. Закончил он, показав, как готовит их в котелке на медленном огне. Даниэл не мог показать ей достаточно наглядное изображение соли, но сумел передать «вкус» солёности, в сочетании с образом маленьких белых кристаллов.

Она, похоже, поняла, послав ему образы моркови и того, что, как ему показалось, могло быть солью, но не сдвинулась с места. Даниэл понадеялся, что этим она показывала, что могла в будущем принести дополнительные вещи, но у него не было способа это проверить.

«В некоторых отношениях общение картинками очень широкое, но всё же оно неспособно приблизиться к той глубине, которой легко достигает язык», — заметил он.

Даниэл использовал свои особые таланты, чтобы освежевать и выпотрошить кролика, оставив ненужные части в чаше. Его подмывало скинуть их вниз, но Даниэл не был уверен в том, являлось ли это правильным способом избавления от отходов для живущих на деревьях. Картофелины он почистил похожим образом, легко ошкуривая их, пока они не лишились всей грязи и большей части кожуры. Не имея котелка или печи, он просто создал похожую на ящик конструкцию из чистой силы, а затем медленно нагрел её внутренний объём, запекая мясо и клубни.

Лираллианта наблюдала за ним с интересом, но молчала.

Несколько минут спустя им всё ещё нечем было заняться. Еда всё ещё тихо пеклась в его самодельной магической коробке. Лираллианта показала ему картинки с каким-то незнакомым Ши'Хар, который разговаривал с ним, но Даниэл не был уверен в том, что именно это значило.

Затем она указала на его музыкальный инструмент, озвучив очередной вопрос.

— Цистра, — сказал Даниэл, назвав его.

— Цытра, — ответила она, прежде чем добавить ещё одну незнакомую фразу. Тон её голоса всё ещё был вопросительным.

Он показал пантомимой, как держит цистру и перебирает пальцами струны:

— Ею можно играть музыку.

Этим он заработал очередной любопытный взгляд, и потому осторожно взял инструмент в руки. Лёгкое касание заставило мягкий аккорд завибрировать в воздухе между ними.

Лицо Лираллианты просветлело от внезапного узнавания — коснувшись его лба, она показала ему потускневшее видение его матери, игравшей для него на цистре. Этот образ она помнила ещё с того раза, когда Даниэл показал его ей годы тому назад.

Даниэл моргнул, когда слёзы навернулись у него на глазах в ответ на внезапные чувства, вызванные в нём этим видением. «Поверить не могу, что она всё ещё помнит это». Он кивнул ей, произнеся слово, означавшее «да» на языке Ши'Хар. Расслабив плечи, он снова начал играть, мелодия «Причитания Даны» текла из его сердца, выражаясь через струны. После смерти Амары никаких других песен ему играть не хотелось.

Лираллианта странно притихла, будто боясь шевелиться, пока он играл. Её губы не дрогнули, но движение кожи вокруг её глаз предавало игравшие внутри неё тонкие эмоции. Лираллианта наблюдала за тем, как Даниэл играл, пока песня не кончилась, а затем побудила его сыграть снова.

После этого они больше не говорили. Лишь мягкие переливы нот танцевали в воздухе, прежде чем наконец достигать ушей тех, кто их ждал. Казалось, будто Иллэниэл Ши'Хар никогда не устанет от музыки, но в конце концов еда Даниэла пропеклась, и он был вынужден остановиться, пока та не подгорела.

Лираллианта ушла, пока он ковырялся в горячей еде, произнеся ещё какие-то непонятные ему слова.

Глава 32

Она вернулась следующим утром, приведя с собой другого Ши'Хар. Тот был мужчиной, и также из Рощи Иллэниэл.

— Меня зовут Ба́йовар, — сказал он, представляясь. — Лираллианта попросила меня научить тебя нашему языку, Тирион.

— Это будет кстати, — признал Даниэл.

— Пока ты учишься нашему языку, я попытаюсь научить твою хозяйку бэйрионскому, — добавил Байовар. — Он повторил свои слова на их языке, а затем снова обратился к Даниэлу: — Первое, что тебе следует знать — это название нашего языка, «э́роллис».

— Эроллис, — послушно повторил Даниэл.

С этого момента Байовар начал учить Даниэла разнообразным существительным, значительно расширяя его словарный запас. Обучая Даниэла каждому слову, он повторял его как на бэйрионском, так и на эроллис, что помогало Лираллианте научиться соответствующему слову на бэйрионском.

Пару часов спустя Байовар закончил уроки, объявив, что те будут возобновлены на следующий день, чтобы дать им время усвоить изученное.

Прежде чем он ушёл, Даниэл задал ему вопрос:

— Прошу прощения, но можете ли вы сказать, что со мной будет?

Байовар поднял бровь:

— Это полностью зависит от Лираллианты.

— Но… Силлеронд… наверняка же будет какая-то судебная тяжба, или что-то такое, — сказал Даниэл.

Ши'Хар нахмурился:

— Судебная тяжба? Ты имеешь ввиду какое-то суждение о весе какой-то тяжести?

Даниэлу потребовалось некоторое время, чтобы объяснить человеческую концепцию правосудия и судебных разбирательств.

Ши'Хар засмеялся:

— Нет, у нас нет никакого подобного. Роща Гэйлин уже заплатила Прэйсианам за своё вторжение в Эллентрэа, а Лираллианта заплатила Гэйлинам за потерю Силлеронда.

— Заплатила? — спросил Даниэл.

— Заплатила в «щу́тси», — сказал Байовар. — Это не совсем как человеческая концепция денег — мы не используем их, чтобы платить за собственность или еду. Это скорее мерило уважения и статуса между рощами.

Даниэл не был совсем уж уверен и в концепции «денег». В Колне товарами обменивались напрямую. Самым близким аналогом денег у них были записи, которые Том и Элис Хэйсы вели относительно того, чем владел в их лавке каждый человек.

— Что такое деньги? — спросил Даниэл.

Это потребовало от Байовара ещё объяснений, но он принял этот вызов:

— Это было средства обмена, которым пользовались древние люди. Они использовали символические метки как представление ценных вещей. Всему было присвоена выраженная в метках ценность, и люди обменивали их на нужные им вещи. Эта идея была настолько мощной, что некоторые предпочитали иметь в основном большой избыток этих меток.

— А какие они были, эти метки?

— Большинство из них представляли из себя металлические диски, но они также вели запись на бумаге и в своих машинах. Нас эта концепция настолько заворожила, что позже мы разработали на её основе нашу нынешнюю систему шутси, — объяснил Байовар.

— Значит, шутси — это ваше название денег?

— Они похожи, но различаются. Мы не обмениваемся метками, и мы не ведём личный учёт шутси. У каждой рощи есть собственный счёт, и он увеличивается или уменьшается согласно действиям тех, кто к этой роще принадлежит, — ответил Ши'Хар.

— Те, кто принадлежит… вы имеете ввиду детей рощи?

— Вроде меня или Лираллианты, да, мы принадлежим к Роще Иллэниэл. Баратти также на это влияют, ибо ты принадлежишь дочери Рощи Иллэниэл. Убив Силлеронда, ты навлёк долг шутси на нашу рощу, но вина за это не на тебе. Она на Лираллианте.

Даниэл почувствовал, что начинает понимать, но смысл некоторых вещей всё ещё ускользал от него:

— Но её же там не было. Вина должна быть моей.

— Ты — баратт, животное, собственность… у тебя нет положения в нашем обществе. Твои действия могут лишь прибавлять или убавлять шутси той рощи, которой ты принадлежишь, — сказал Байовар.

— И Лираллианта тоже не может обладать шутси? Они принадлежат её роще? — спросил Даниэл.

— Да, она принадлежит Роще Иллэниэл. Дети — собственность её рощи. Их предназначение — лишь увеличивать шутси своей рощи. Если они добиваются успеха, и если есть место, они однажды вырастают, присоединяясь к роще, — ответил переводчик Ши'Хар.

«Значит, у них нет системы правосудия, или истинной собственности, кроме как по отношению к животным. И, видимо, их дети немногим лучше баратти, за исключением имеющейся у них возможности однажды стать одним из истинных, взрослых Ши'Хар».

— Значит ли это, что я уменьшил шансы Лираллианты на то, чтобы стать взрослой?

Байовар улыбнулся:

— Ты начинаешь понимать. Взяв тебя себе, она потеряла положение в Роще Иллэниэл. Наша роща отказывалась брать баратти в качестве питомцев. Мы не участвуем в играх. Наши шутси истощились, и наша роща осталась маленькой.

— Почему роща маленькая? Я не понял, — сказал Даниэл.

Байовар вздохнул, а затем заговорил напрямую с Лираллиантой. После короткого разговора он снов обратился к Даниэлу:

— Она говорит, что мне следует объяснить, но тут всё сложно. Я не знаю, поймёшь ли ты. Пожалуйста, слушай, пока я не закончу говорить.

Даниэл кивнул, и Байовар приступил к объяснениям:

— Когда Ши'Хар жили в предыдущем мире, и в мире, который был до предыдущего, мы также использовали арену, но шутси не было. Достоинство определялось выживанием, и дети Ши'Хар сражались за право существовать. Те, кто был успешен, становились взрослыми. Те, кто был очень успешен, становились хранителями знаний, и помогали направлять детей, прежде чем сами становились взрослыми.

— Твой мир был населён своим собственным разумным видом, древними людьми, и их борьба с целью не дать нам взять этот мир себе заставила нас весьма уважать их. Мы взяли себе их идею денег, создав систему шутси, и мы взяли их форму для своих детей. Поначалу мы продолжали жить по-старому, позволяя детям сражаться на арене, но позже некоторые рощи начали использовать своих питомцев в качестве представителей, чтобы те сражались за них.

— Естественно, баратти никогда не одерживали верх над истинными детьми Ши'Хар, но постепенно становилось ясно, что их использование избавляет нас от необходимости умирать, доказывая свою ценность. Рощи использовали шутси, чтобы определить, где могли расти их деревья, а дети использовали баратти, чтобы определить своё достоинство. Идея использовать людей для сражения вместо нас самих стала очень популярной, пока все рощи не перестали позволять своим детям сражаться.

— Наша роща не поддержала эту перемену. Роща Иллэниэл считала, что использовать животных в боях вместо себя — неправильно. Они были против страданий, которые из-за этого испытывали баратти. Поскольку они отказывались брать питомцев и пользоваться ими, Иллэниэлы заработали мало шутси с тех пор, как явились в этот мир. Наша роща оставалась маленькой, в то время как остальные выросли, покрыв большую часть этого мира.

— Когда Лираллианта взяла тебя в качестве своего питомца, она навлекла на себя позор за игнорирование нашей позиции по отношению к этой практике, — объяснил Байовар. — Мы не держим скот.

Даниэл поднял руку, перебивая:

— Я думаю, мне предпочтительней слово «раб», вместо «скот». — «Поверить не могу, что я это только что сказал», — подумал он про себя.

Байовар принял его предложение:

— Хорошо, значит — мы не держим рабов.

* * *

Дни Даниэла улеглись в новую колею. Байовар возвращался каждое утро, и проводил несколько дней, обучая его, а порой и Лираллианту, языкам друг друга. После обеда Даниэл был один, а по вечерам Лираллианта возвращалась с едой, и они ужинали вместе.

После первого дня она принесла ему множество разных овощей, включая морковь и лук. Она также нашла ему соль, что значительно улучшило рагу, которое он готовил. Лираллианта попробовала его блюда, но так и не смогла преодолеть своё нежелание есть плоть животных. Позже Даниэл узнал, что Ши'Хар использовали тела своих детей и других животных, чтобы помочь с удобрением земли рядом с великими деревьям, но для их детей считалось отвратительным есть плоть других живых существ.

Он также постепенно начал осознавать, что быть ребёнком Ши'Хар — немногим лучше, чем быть одним из баратти. Лираллианта ничего не имела кроме Даниэла. Вся остальная собственность принадлежала рощам, и рощи принимали решения о распределении земли и роста, основываясь на шутси. Поскольку Иллэниэлы отказывались участвовать в новой системе, они стали фактически нищими.

Их жизни также не были особо ценными. Дети Ши'Хар были всего лишь потенциальными «семенами». Пока они не укоренились, они были лишь собственностью. Рощи могли сделать ещё детей, по мере надобности, и дети рождались, обладая всеми необходимыми им знаниями. Детей было много, и их было легко заменить.

Даниэл начал осознавать, что эта разница была основной причиной того, как Ши'Хар обращались с человеческими детьми в своих особых лагерях. Дети Ши'Хар не нуждались во взращивании, любви или кормлении. Они рождались полноценными и готовыми к чему угодно, будь то соперничество друг с другом, или укоренение, если в этом была непосредственная нужда. Мысль о том, чтобы учить и защищать детей, была чужда их расе.

Именно поэтому они не могли понять, почему их пленные люди так сильно уступали своим родителям. Лишённые любви и ухода, они были жестокими и умственно недоразвитыми. Ши'Хар понимали основы человеческого обучения, но их решением было просто согнать детей в загоны, чтобы те могли делиться информацией.

Сама по себе любовь не имела для них никакого смысла.

Через несколько месяцев после ухода из Эллентрэа Даниэл смог задавать Лираллианте вопросы более прямым образом. Оба улучшили свои языковые навыки, и начинали быть способными вести более сложные беседы, переключаясь туда-сюда между эроллис и бэйрионским. Когда слов было недостаточно, они порой добавляли ментальные образы.

— Почему ты дала мне одежду? Делает ли это меня надзирателем?

— Да. Это — знак того, что тебя исключили из боёв на арене, — ответила она. — Это также значит, что ты можешь свободно перемещаться по Роще Иллэниэл.

Проведя более трёх месяцев на одной и той же платформе, Даниэл ощутил себя довольно глупо из-за того, что не спрашивал об этом прежде. «После прожитых в той маленькой комнате лет мне и в голову не приходило, что она позволит мне ходить самому по себе».

— Мне позволено путешествовать? — спросил он.

Лираллианта кивнула:

— Покуда ты остаёшься в границах нашей рощи. Если хочешь, я покажу тебе завтра. Если собираешься пересечь эти границы, то должен сперва спросить моего разрешения.

— Почему ты больше не хочешь, чтобы я сражался на арене? — спросил Даниэл. — Это из-за верований Иллэниэлов насчёт баратти и страданий?

— Да, — ответила она. — Тиллмэйриас сказал мне, что такова твоя природа. Он уже очень долго заботится о баратти Прэйсианов. Я доверилась его суждению, пока не увидела тебя с той женщиной.

«С Амарой», — мысленно поправил Даниэл.

— Каким образом это изменило твоё мнение?

— Он говорил мне, что насилие у людей в крови. Что было бы жестоко не пускать тебя на арену. Когда я увидела, как ты обнимаешь ту мёртвую женщину, я вспомнила видение твоей семьи, которое ты мне показал. Тогда я поняла, что Тиллмэйриас ошибался, и что ты страдал. Я всё ещё не понимаю ваши социальные взаимодействия, но я видела в тебе боль. Эту боль вызвала её смерть, и из-за этого ты сражался с Силлерондом.

Даниэл помедлил, прежде чем задать следующий вопрос:

— Тиллмэйриас сказал, что ты хотела меня прикончить.

— Мне показалось, что лучшим исходом было прервать твои страдания, — честно ответила она. — Тиллмэйриас убедил меня подождать, но если ты не согласен, то я дам позволение на твою смерть.

Вспомнив угрозу Ши'Хар Прэйсианов, Даниэл решил промолчать:

— Думаю, сейчас я предпочитаю жить, но в тот момент я был бы рад смерти.

— Что заставило тебя передумать? — спросила она, уставившись на него взглядом своих бледных глаз. Её лицо мало что выражало, как обычно и бывало, но порой он мог видеть в её ауре намёки на эмоции или лёгкие перемены в мышцах вокруг её глаз.

— Жизнь здесь не такая уж плохая. Люди живут, чтобы учиться и расти. В Эллентрэа было плохо, но теперь я вижу, что будущее, быть может, не слишком тёмное, чтобы его принять, — ответил он.

— Поиграй мне ещё музыку, — сказала Лираллианта, и Даниэлу показалось, что он уловил в её ответе нотку удовольствия.

Глава 33

На следующий день Лираллианта сдержала своё обещание. Как только взошло солнце, она показала Даниэлу Рощу Иллэниэл, или, по крайней мере, её границы.

Оказалось, что граница того, что Даниэл мысленно называл «глубокими лесами», приближавшаяся к его родной долине, была западным краем её рощи. Оттуда роща тянулась на несколько миль к северу, и на две мили к югу. Восточный край граничил с Рощей Прэйсиан, и был лишь в пяти милях от западного края Рощи Иллэниэл.

— У вас огромная роща, — сделал наблюдение Даниэл.

На миг Лираллианта погрустнела:

— Только с твоей точки зрения, Тирион. Другие рощи гораздо больше.

Даниэл вспомнил своё полёт с Тиллмэйриасом. Мир под ним тянулся на сотни миль во все стороны, и если верить словам Ши'Хар, мир за горизонтом простирался на бесчисленные мили. По сравнению с этим Роща Иллэниэл действительно была маленькой.

— Сколько всего рощ? — внезапно спросил он.

— Пять, — ответила она.

— У Иллэниэл Ши'Хар есть ещё рощи в других местах?

— Это — всё, что от нас осталось. После того, как мы захватили этот мир, и разделались с вашим народом, пять рощ рассыпались, и начали колонизировать плодородные области. Поначалу всё было сбалансировано, но как только система шутси сменила старую систему, мы перестали расти. Постепенно остальные четыре рощи забрали себе всё.

— Потому что вы отказывались держать рабов? — спросил он, для ясности.

— Да, — согласилась Лираллианта. — До этого Иллэниэлы были самыми процветающими, ибо наши дети были самыми успешными на арене, но как только мы оказались здесь, всё изменилось. Мир был пуст, и старейшины посчитали, что его следует наполнить поскорее. Позволяя детям сражаться, мы замедляли нашу экспансию. Использование баратти для боёв вместо детей позволило им расширяться быстрее. Естественно, для детей Иллэниэлов считалось нечестным сражаться с баратти, поэтому мы полностью вышли из игры.

«Значит, её роща добровольно рассталась со своей способностью расширяться просто потому, что они посчитали рабство неправильным».

— А Иллэниэлы получали шутси, когда я сражался на арене? — спросил он, внезапно испытывая любопытство.

Она кивнула:

— Да, впервые с тех пор, как начали использовать эту систему. Но старейшины были недовольны, ибо считали, что я навлекла позор на нашу рощу, принимая участие в жестокости.

— Сколько всего этих старейшин?

— Я не знаю, — ответила она, наморщив лоб. Минуту спустя она добавила: — Их численность около двадцати пяти тысяч… для Рощи Иллэниэл.

Даниэл был поражён, поскольку он видел не более нескольких тысяч Ши'Хар одинаковой с Лираллиантой расцветки:

— Как их может быть так много?

Она сделала жест, вытянув руку, и указав на ближайшее дерево, а затем медленно поведя рукой в сторону, указывая на все деревья:

— Можешь их всех сосчитать?

Даниэл знал, что они считали деревья своей взрослой формой, но поскольку те не могли говорить, Даниэл полагал, что относительно ежедневной жизни Рощи Иллэниэл деревья оставались пассивны.

— Деревья? Они — ваши старейшины? Но они не могут говорить, — заявил он, несколько озадаченный.

Её губы изогнулись в полуулыбке:

— Они говорят с нами, Тирион, и говорят между собой. Они принимают решения во всех важных вещах. Разве ты не чувствуешь их присутствие?

Он часто ощущал, будто деревья наблюдали за ним, но просто полагал, что это была паранойя, ставшая следствием прожитых в Эллентрэа лет.

— Я чувствую что-то, — сказал он ей, закрыв глаза. Эйсар, содержавшийся в деревьях, был огромным и массивным, но двигался медленно. Он производил впечатление сознания, не обладая при этом быстрым движением, которое Даниэл ассоциировал с наделённым сознанием разумом. Под всем этим Даниэл чувствовал ритмичное биение более глубокой сущности.

— Я чувствую деревья, но они двигаются слишком медленно, чтобы быть в сознании… и тут есть что-то ещё, похожее на биение сердца.

— Они двигаются медленно, да, но они не спят. Их беседы длятся очень долго. Хранители знаний разбираются с тем, что требует немедленного действия. Однако я не уверена, о каком сердцебиении ты говоришь, — ответила она.

— Что именно представляют из себя эти хранители знаний? — спросил Даниэл, отложив на время вопрос о сердцебиении. Он слышал, как Тиллмэйриас однажды упоминал этот титул, но на самом деле не знал его значения.

— Как ты знаешь, при создании мы уже имеем необходимые нам знания, но это ещё не всё. Каждое дерево приносит плод, который мы называем «лошти». Лошти — хранилище знаний. Он содержит все воспоминания и всю мудрость, которые собрало дерево, как в детстве, так и во взрослой жизни. Ребёнок, съевший лошти, известен как хранитель знаний, и, в зависимости от того, от какого дерева он получил лошти, его знание может тянуться в прошлое на много поколений.

— А вы все становитесь хранителями знаний перед тем, как стать деревьями?

— Нет, — сказала Лираллианта, качая головой. — Когда мы пришли сюда, у Иллэниэл было менее двадцати хранителей знаний, а число хранителей знаний в других рощах было ещё меньше. После этого рощи быстро расширились, поэтому большинство новых взрослых произрастали из новых семян, из детей, которым никогда не давали лошти. Теперь же наш рост ограничен заменой тех великих деревьев, что умирают.

— Значит, большинство лошти сейчас происходят от деревьев, у которых нет долгой истории, — сказал Даниэл.

— Именно, а старейшины живут долго. Они не умирают от старости, и мы можем справиться с любой болезнью, если она появляется, — добавила она.

— Если вся пригодная земля уже занята, а старейшины не умирают, то как же молодые находят место, чтобы стать взрослыми? — удивился Даниэл.

— С тех пор, как земля была заполнена, более пяти тысяч лет назад, было лишь тридцать три случая смерти старейшин. Несколько смертей случились из-за ужасных бурь, но причиной большинства из них стали сдвиги земли. Нынешним детям придётся ждать очень долго.

Лицо Лираллианты не менялось, пока она говорила, и даже её аура оставалась прежней. Как обычно, её эмоции были такими же спокойными, как показывала её внешность.

— И сколько ты проживёшь, прежде чем… — Даниэл остановился, думая, что этот вопрос может быть щекотливым.

Лираллианта спокойно посмотрела на него:

— Прежде чем что?

Безмятежное выражение её лица заставило его решиться. Для него было бы более необычным найти тему, которая расстроила бы её, нежели обратное. Даниэл продолжил:

— Прежде чем ты умрёшь? Если у тебя не будет шанса стать взрослой, будешь ли ты стареть?

— Семя внутри нас помогает поддерживать наши животные тела, — ответила она. — Мы не стареем так, как люди. Большинство детей, с которыми ты встречался, уже прожили сотни лет.

Родители учили его, что это — плохой вопрос, но Даниэла поразила странность его ситуации. «Неужели она может быть настолько старой? Выглядит она не старше меня». Его лицо дёрнулось, но он не разомкнул губ. Даниэл снова раскрыл рот, но остановился, не зная, как действовать дальше.

— Ты хочешь знать мой возраст? — спросила она, одарив его очередной полуулыбкой.

Даниэл кивнул.

— Мне сейчас девять.

Его брови сошлись от испуга. «Значит, когда мы с ней встретились, ей было около четырёх лет. Какого чёрта?»

— Я была создана для замены одного из детей, потерянных в результате несчастного случая. Мы регулируем число наших детей также тщательно, как число взрослых, — сказала она, неправильно поняв его вопрос.

— Ты определённо не выглядишь на девять, — наконец сказал он, не в силах сдержать своё изумление.

— Я уже говорила тебе, мы рождаемся со всем знанием и всеми способностями, которые нам потребуются. В это входят и наши тела — мы полностью сформированы, когда нас отпускают деревья-матери, — объяснила она. Затем она добавила: — Прежде, чем ты спросишь — да, я самая младшая из всех. Среди Иллэниэлов сейчас нет детей, которым не исполнилось хотя бы века. Я не уверена насчёт других рощ.

«Я пришёл в лес умереть, а вместо этого наткнулся на самую молодую представительницу до невозможности старой расы. Она, вероятно, была единственной, кто настолько молод, чтобы по ошибке взять в качестве «питомца» дикого человека». Кто-то иной посчитал бы себя счастливчиком, но Даниэлу это показалось вступлением для несчастной судьбы. Вместо этого он вспомнил одиночество, которое он испытывал, прерывавшееся ужасными наказаниями Тиллмэйриаса. «Знай я, что ждёт меня впереди, я бы заставил её тогда убить меня».

Теперь же он не был так уверен. Жизнь с Лираллиантой нисколько не была похожа на его жизнь в Эллентрэа. У Даниэла были беседы, и музыка, и еда постепенно улучшалась.

— Мы в пути весь день, а ты всё ещё не видел всех границ, — напомнила она ему.

— С лошадьми мы могли бы управиться быстрее.

— Время — единственное, чего у меня в достатке, — без всякого выражения сказала Лираллианта, но Даниэл заметил короткую вспышку того, что в человеке он мог бы счесть меланхолией.

— Ты слишком молода, чтобы казаться такой скучающей, — ответил он.

— Даже девять лет могут показаться обузой, когда мало что меняется, — выдала она.

«Быть может, есть и недостаток в том, чтобы рождаться со знанием. Половина веселья молодости — познавать новое», — подумал он про себя.

— Ну, теперь здесь есть я, — сделал наблюдение Даниэл.

— Твоя музыка была бальзамом для моей души. Ты поиграешь мне снова этим вечером? — Она каждый день задавала этот вопрос.

Даниэл гадал, почему она спрашивала. Он ведь не мог ей отказать. Даниэл был полностью в её власти. Он гадал, осознавала ли она этот факт. Быть может, она могла об этом забыть.

* * *

Позже, когда они насытились, и вернулись на платформу, о которой Даниэл начал думать как о «своей», он снова играл для неё. Когда он закончил первую песню, Лираллианта заговорила:

— Ты сыграешь ещё ту песню из твоего видения? Которую ты играл в день, когда умерла та жен… Амара, — спросила она. То, что она не забыла назвать безымянную слугу её именем, было свидетельством её усердия. Во время их первых нескольких разговоров это было для Даниэла больной темой. Теперь она использовала это имя, чтобы не расстраивать его, хотя для неё эта смерть не имела особого значения.

— Причитание Даны? — спросил он для ясности, не обижаясь на её бесцеремонность. Он усвоил, что хотя Лираллианта была чрезвычайно чувствительной для Ши'Хар, она всё ещё не была способна полностью осознать, что такое горе.

— Думаю, именно так ты её и называл.

Даниэл вновь поразился тому, как чисто она говорила на бэйрионском. Хотя его понимание эроллис быстро улучшалось, его способность говорить на этом языке развивалась более медленным образом. Байовар хвалил его, но Даниэл видел, что, по мнению Ши'Хар, ему следовало учиться быстрее.

— Мне не нравится играть её слишком часто, — признался он.

— Почему нет?

— От неё мне грустно.

Лираллианта слегка склонила голову набок, напоминая Даниэлу его пса, Блю, когда тому было любопытно.

— Она заставляет тебя вспоминать о твоей семье?

О семье он уже упоминал прежде — хотя Даниэл потерял надежду на то, что она когда-либо поймёт, почему он был так сильно привязан к другим людям.

— В какой-то мере, но она также напоминает мне о других моих потерях. — Воспоминание о зелёных глазах заставило его моргнуть.

— Сыграешь её? — спросила она, не смутившись его явной печали.

— Когда ты слушаешь со мной, становится только хуже, — сказал он ей.

— Почему?

Даниэл решил сказать ей всё как есть:

— Такая музыка предназначена для того, чтобы позволить людям разделять друг с другом печаль, чтобы черпать в этих переживаниях силу и получать поддержку. Когда ты слушаешь её со мной, я вспоминаю о том, насколько я одинок, потому что ты не понимаешь печаль и потерю в этой песне.

Если его слова и ранили её, она этого не показала. Как и с почти всем остальным, она просто задумчиво уставилась на него. В конце концов она снова заговорила:

— Я чувствую что-то, когда ты её играешь, но я не понимаю. Наши тела — как ваши… мы можем чувствовать, но у нас нет того же опыта, что у вас. У нас нет семей.

— Эту пропасть преодолеть никак нельзя, — сказал Даниэл.

Она приблизилась к нему, и теперь её голубые глаза пристально смотрели на него, находясь не более чем в футе от Даниэла:

— Твоя музыка уже это сделала. Я это чувствую. Думаю, я могла бы понять, немножко, если бы ты мне показал. — Она подняла раки, как если бы хотела положить их ему на голову.

Даниэл осознал, что перестал дышать. Её близость заставляла его реагировать неудобным образом, и он был рад, что теперь был одет:

— Тогда встань позади меня, чтобы у меня было место для цистры, — сказал он, сдаваясь.

Даниэл сел, и Лираллианта встала позади него, легко касаясь пальцами его висков. Миг спустя он ощутил своим разумом лёгкое касание её собственного, и понял, что она могла видеть и чувствовать то, что испытывал он. Даниэл прижал пальцы к ладам, и начал перебирать струны другой рукой, позволяя аккордам плыть своей чередой, захваченный мелодией.

Даниэл не собирался петь, но слова пробегали у него в голове, и он позволил им нести себя, стараясь придать им жизнь своим несовершенным голосом. Слова повествовали о Дане, тихой селянке, влюбившейся в бродячего солдата по имени Байрон. Однако их счастье было коротким, поскольку Байрона вскоре позвали на войну. Вторая половина песни была печальной данью непоколебимой любви Даны, ждавшей возвращения любимого.

Слова прокатывались мимо, но в голове у себя Даниэлу явилось иное видение. Вместо Даны и Байрона его сердца наполнилось рыжими волосами и зелёными глазами. Дни на склоне холма, во время которых он приглядывал за отцовскими овцами, и порой мельком видел Кэйт. Он помнил её поцелуй, и её слёзы, боль в её взгляде, когда сказал, что не любил её. Его сердце вновь наполнил трепет, который он ощутил, осознав, что она могла простить ему всё, могла любить Даниэла вопреки его недостаткам и ошибкам. Катрин Сэйер была ноющей болью, от которой он ощущал пустоту в груди — болью, которая так никогда и не исчезала до конца, несмотря на пять лет крови и боли.

Даниэл научился снова любить, когда нашёл доброту в Эллентрэа. Амара дала ему некоторое утешение, любя его, не понимая смысла этого слова. Она была даром, который помог ему выжить. Её разум был почти детским в своей простоте, но Даниэл лелеял её, единственный проблеск света в жестоком существовании.

Теперь её не стало, и Даниэл вновь остался один, отчаянно желая наполнить чем-то пустоту. В его сердце Кэйт сидела на скамейке у порога дома своей матери, глядя в пустоту ночи, ожидая, когда её возлюбленный придёт домой.

Песня кончилась, и Даниэл снова осознал себя. Он ощущал тяжесть в груди, а прохлада на щеках сказала ему, что по ним недавно текли слёзы. Лираллианта стояла позади, молча, положив ладони ему на плечи. Его магический взор видел, как двигались её собственные плечи, и Даниэл чувствовал, как это движение передавалось через лёгкое касание её рук.

«Она что, плачет?»

Бросив взгляд вверх и через плечо, он увидел полные слёз покрасневшие глаза. Она бесшумно всхлипывала, не в силах остановиться, и не испытывая ни капли смущения.

Даниэл отложил цистру, и встал, повернувшись лицом к Лираллианте:

— Всё хорошо, — сказал он ей.

— Как ты можешь всё это чувствовать? — спросила она, всё ещё заливаясь слезами. — Разве тебе от этого не хочется умереть?

Выражение на её лице напоминало ему ребёнка, который впервые упал, и начал понимать правду боли.

— Иногда, — признался он, придвигаясь ближе, и обнимая её. — Поэтому мы это и делаем.

Она позволила ему обнять себя, хотя не ответила взаимностью, держа руки сложенными у себя на груди. Лираллианта пока не могла полностью осознать эмоции, но она и не знала, как утешать кого-то другого.

Однако Даниэл видел, что она начала расслабляться, напряжение покидало её тело по мере того, как она наконец перестала плакать. Заворожённый её близостью, он гладил её странные серебряные волосы, чувствуя их мягкость под своими ладонями. От неё исходил приятный запах, напоминавший ему о деревьях и зелени. Не думая, Даниэл начал поглаживать её ауру, пытаясь разбудить в ней то же влечение, которое ощущал сам.

Своим магическим взором он увидел, как её аура изменилась, зажглась характерными узорами, указывавшими на возбуждение, прежде чем внезапно смениться гневом. Лираллианта оттолкнула его.

— Нет, баратт! — объявила она, зыркнув на него с ледяной свирепостью.

Даниэл отпустил её, озадаченный внезапной переменой:

— Что?

— Мне нужно ещё многое узнать, баратт, но и ты должен кое-чему научиться, — гневно сказала она. Быстро ступая, Лираллианта оставила платформу, и ушла.

Даниэл наблюдал за ней своим магическим взором, гадая, шла ли она спать. Однако Лираллианта не остановилась на своей собственной платформе для сна — она продолжила идти, пока совсем не покинула дерево, и не останавливалась, выйдя за пределы его восприятия.

«Почему она так взбесилась?» — гадал он.

Глава 34

На следующий день Лираллианта не вернулась.

Даниэл остался гадать, не оскорбил ли он её каким-то непростительным образом. Он был не до конца уверен, что сделал что-то неправильное. Она что, считала мысль о сексе с человеком отвратительной? Или то была её эмоциональная реакция на песню?

Её гнев, казалось, противоречил её реакции на песню, поэтому Даниэл догадался, что он имел какое-то отношения к его потенциально сексуальным поползновениям. Даниэл уже знал, что люди, которых держали в Эллентрэа и других лагерях, были прямым результатом совокуплений между людьми и детьми Ши'Хар, но мало что знал о том, как это происходило.

Совокуплялись ли они лишь с женщинами людей, чтобы не вынашивать детей самим? Быть может, они даже не вступали в прямой физический контакт… Даниэл совершенно не знал их обычаев в этом отношении. Ему никогда не приходило в голову спросить Амару об этом, когда они начали свободно беседовать.

С другой стороны, Роща Иллэниэл никогда не держала людей, и не производила их путём такого спаривания. Если бы они это делали, то Даниэл был бы вынужден биться с кем-то из них во время проведённых на арене лет. Возможно, у них были философские возражения против межрасового секса, которые не разделяли другие рощи.

Не в силах разрешить свои сомнения, Даниэл отложил этот вопрос. Лираллианта сказала ему, что он мог свободно перемещаться в пределах границ Рощи Иллэниэл, поэтому он решил проверить свою недавно обретённую свободу. Одевшись в свою кожаную одежду надзирателя, он спустился по стволу, достигнув земли.

Он ощущал себя странно, ходя без сопровождения или какой-то охраны. Даниэл постоянно оглядывался через плечо, гадая, не приблизится ли кто-то к нему, чтобы изводить его за то, что он покинул платформу без разрешения. Конечно, поворачивать голову ему не было нужды — его магический взор весьма ясно сказал ему, что никого поблизости не было, и никто его не преследовал. Тем не менее, от старых привычек трудно избавиться.

«Нет, баратт!»

Он снова услышал у себя в сознании её слова. Даниэл не мог вспомнить, использовала ли она когда-либо прежде слово «баратт», имея ввиду его. Одно только это осознание ошарашивало, и от этого становилось ещё больнее теперь, когда она на самом деле назвала его этим словом. Даниэл начал думать о Лираллианте как об отличающейся от остальных, более человечной, чем другие представители её рода. Он думал, что она была более сострадательной, или, быть может, считала его более чем просто животным, в отличие от остальных членов её расы.

Даниэл бродил часами, но никто к нему не подошёл. В тех редких случаях, когда его магический взор говорил ему о присутствии кого-то поблизости, они уходили. Никто из Иллэниэл Ши'Хар не желал общаться с баратт.

Не найди ничего, что могло бы привлечь его интерес, а также нервничая из-за того, что ушёл без явного на то разрешения, Даниэл вернулся на свою платформу. Лираллианты всё ещё не было, поэтому он принялся ждать. Она так и не появилась, но пришёл Байовар, принеся для него еду.

— Вы говорили с ей? — спросил Даниэл, с трудом правильно произнося слова на эроллис.

— С ней, — сказал Байовар, поправляя выбранное им местоимение. — Она сказала мне продолжить твои уроки.

— Но где она? — спросил Даниэл, переключаясь обратно на свой родной язык.

Ши'Хар проигнорировал его.

Вздохнув, Даниэл тщательно выстроил фразу на эроллис:

— Где есть она?

Байовар улыбнулся, и ответил на том же языке:

— Тебе следует сказать «где она».

Борясь с раздражением, Даниэл повторил эти слова:

— Где она?

Байовар отбарабанил ответ, который был слишком незнакомым, чтобы Даниэл мог его понять. Он сумел уловить слова «хранитель знаний» и «старейшины».

— Ещё раз, — попросил он, используя одну из первых и наиболее часто употребляемых фраз, которым его научил Байовар.

Мужчина Иллэниэлов повторил свой ответ, произнося слова медленнее. На этот раз Даниэл смог чуть лучше понять смысл:

— Она одевается со старейшинами и надзирателями, — сказал он на бэйрионском, чтобы дать учителю возможность поправить перевод.

«Бессмыслица какая-то».

— Глагол «у́элвар» действительно означает «одевать», но в этом случае его значение иное. В этой фразе он означает, что она встречается, совещается или обсуждает что-то с ними, — назидательно сказал Ши'Хар.

— Очередная идиома? — с неприкрытым раздражением сказал Даниэл.

— Не жалуйся, баратт. В твоём языке их ещё больше, чем в моём, — сделал наблюдение его учитель.

Он, конечно, был прав, но Даниэл даже не осознавал концепцию идиом, пока не попытался изучить второй язык.

— По крайней мере, наши идиомы имеют смысл, — возразил он.

— Ты же знаешь, что это не так, — сказал Байовар. — А теперь, говори со мной на эроллис, если хочешь, чтобы я отвечал.

Скрипя зубами, Даниэл очистил свой разум, и сосредоточил мысли на следующем вопросе:

— Какую тему они одеваются? — спросил он на ломаном эроллис.

Байовар засмеялся, прежде чем снова его поправить:

— Нет, баратт, когда переходишь на активный голос, надо менять глагол на «обсуждать».

Застонав, Даниэл попытался снова, и на этот раз Байовар был удовлетворён:

— Они обсуждают тебя, баратт.

Это откровение мгновенно заставило его занервничать. «Я её разозлил, и теперь она пошла докладывать об этой проблеме лидерам рощи. Мои сексуальные заигрывания что, были действительно такими ужасными?»

Байовар увидел выражение его лица:

— Если бы она желала тебя наказать, то просто так бы и сделала. Ей для этого не нужно ни с кем советоваться. Ты — её собственность, баратт.

— Она сказала мне, что Роща Иллэниэл не верит в ненужную жестокость, — сказал Даниэл на бэйрионском.

Байовар снова его проигнорировал, заставив Даниэла перефразировать это утверждение на эроллис.

После нескольких минут фрустрирующих обменов словами его учитель наконец ответил:

— Мы и не верим, но наказание — не жестокость, если используется в образовательных целях. Однако мой комментарий по-прежнему верен — если бы она хотела тебя наказать, то могла это сделать, ни с кем не посоветовавшись.

— Меня убьют? — спросил Даниэл. Эти слова он уже достаточно хорошо знал, чтобы суметь произнести безупречно.

Байовар засмеялся:

— Это тебя должно беспокоить ещё меньше.

— Тогда в чём дело?

— Сам спросишь, когда она вернётся, — сказал Ши'Хар в своей чрезвычайно загадочной манере.

* * *

Прошло два дня, прежде чем она появилась снова.

Естественно, Даниэл уже прошёл несколько стадий тревоги. Он бал поражён, обнаружив, насколько его жизнь уже вращалась вокруг этой Ши'Хар. В её отсутствие он утратил смысл и предназначение. Не из-за какого-то особого романтического интереса, хотя он и находил её чрезвычайно привлекательной, а из-за того, что так долго был рабом.

В Эллентрэа его жизнь зависела от решений Тиллмэйриаса, визитов Амары и появлений Гарлина, водившего его на арену. Теперь ситуация была схожей, только кормила его Лираллианта, и, помимо уроков языка от Байовара, кроме неё его больше никто не навещал. От неё зависело не только его каждодневное существование, она также была практически всей его социальной жизнью.

Даниэл не собирался показывать свою зависимость, когда она вернулась на его платформу на третий день. Он как раз практиковался с формами и линиями, создавая силовые поля с направляющими и без оных. Так он упражнялся, пока жил в Эллентрэа, и хотя он не ожидал, что когда-нибудь вернётся на арену, Даниэл всё ещё считал поддерживать остроту своих навыков хорошей идеей.

Лираллианта была видна в его магическом взоре уже какое-то время, но когда она наконец шагнула на его платформу, Даниэл не показал виду, что заметил её. Он продолжал работать — создавать в воздухе сложные формы одним лишь своим воображением. Некоторые из них он насыщал цветами, а другие оставлял прозрачными, создавая сложное сопряжение абстрактных форм.

Какое-то время она молчала, вероятно боясь, что может нарушить его концентрацию. Он тоже её игнорировал. Несколько минут спустя она устала ждать, и заговорила:

— У меня есть новости, которые могут быть тебе интересны.

Даниэл повернулся к ней лицом, частью своего разума удерживая своё магическое творение. Попытки что-то делать, например — говорить, и одновременно поддерживать творения, было ещё одной формой практики.

— Я всегда в вашем распоряжении, госпожа, — ответил он, слегка выделив последнее слово.

Тонкостей сарказма она не улавливала. Бэйрионский всё ещё был для неё новым языком, а в своём собственном языке Ши'Хар редко использовали сарказм.

— Твоя музыка, и видение, которое её сопровождало, не выходили у меня из головы.

— Я утешаюсь знанием того, что вы думаете обо мне, госпожа, — выразил свою признательность Даниэл.

Лираллианта нахмурилась. Она заметила в его ауре что-то вроде раздражения, и ей показалось, что в строении его фраз было что-то странное, но она не могла в точности сказать, в чём было дело.

— Что-то не так? — спросила она, не имея привычки ходить вокруг да около.

— Нет, госпожа, — сказал Даниэл. — Солнце сияет лишь в вашем присутствии, поэтому ничего не может быть не так, когда вы рядом. — «Это было почти поэтично», — подумал он, поздравив себя на секунду.

Она с сомнением посмотрела на него, прежде чем продолжить:

— Хорошо, я пошла к старейшинам, чтобы представить перед ними вопрос.

— Уверен, это было увлекательно, госпожа.

Лираллианта осознала, что именно казалось ей странным в его речи:

— Я не припомню, чтобы ты прежде обращался ко мне так уважительно.

— Мои манеры стали более свободными, пока я жил в Эллентрэа среди баратти, госпожа, — сказал ей Даниэл. — Немногим из нас выпадает удача часто общаться с нашими хозяевами.

Компенсируя её ничего не замечающую природу, Даниэл щедро усыпал свои слова сарказмом.

Лираллианта не могла понять двойную природу его слов, но его аура показала ей его настроение.

— Ты злишься на меня, — заявила она.

— Рабу не следует испытывать к своей хозяйке такие эмоции.

— Твоя жизнь здесь что, настолько ужасна? — спросила она. — Я пыталась улучшить твои условия с тех пор, как узнала о твоих страданиях в Эллентрэа.

Очевидная искренность её слов крепко ударила его, как если бы он сходу уткнулся в стену. «Несмотря на то, что я для неё «животное», и несмотря на то, что она навлекла позор на свою рощу, взяв себе питомца, она искренне пытается сделать меня счастливым». Лираллианта в значительной степени походила на остальных Ши'Хар, будучи по большей части лишённой эмоций и несведущей в тонкостях человеческой натуры. Она прочно верила в парадигму «народа против баратти», но также искренне стремилась избежать ненужной жестокости.

«Она пытается быть доброй».

Это была не доброта равных, а доброта, с которой человек мог бы относиться к своему псу. Тут Даниэлу вспомнился Блю. «Я бы не позволил ему спать в моей кровати, но я любил его».

Его накрыло вялое отчаяние. Отчаяние человека, который знает, что его никогда больше не будут считать истинной личностью. Лираллианта казалась лучшей из всех Ши'Хар, однако он сомневался, что когда-либо сможет научить её видеть людей как равных.

— Нет, — ответил он, перестав цепляться за свой гнев. — Здесь, с тобой, моя жизнь сильно улучшилась.

Она наблюдала за ним, изучая его ауру, и увидела там лишь честность и покорность судьбе.

— Ты желаешь увидеть свою семью, так ведь?

Этот вопрос застал его врасплох:

— Что?

— Я видела это в твоих воспоминаниях, когда ты играл, — медленно произнесла она. — Твои мысли полнились ими, образами и мельканиями мгновений из прошлого. Я чувствовала твою тоску, особенно когда ты вспоминал рыжеволосую девушку.

— Катрин, — сказал Даниэл, назвав её имя. — Она не входила в мою семью.

— Однако тебе её не хватает. Я чувствовала это, Тирион. Это чувство текло из тебя рекой — настолько глубокой, что я думала, что могу в ней утонуть.

— Для столь недавно начавшей говорить на моём языке у тебя уже поэтический дар владения словами, — сказал Даниэл.

— Не пытайся сбить меня с темы, — тихо сказала она. — Я чувствовала это, через тебя. Я не понимаю, почему, но я понимаю, как они для тебя важны.

— И для этого тебе пришлось говорить со старейшинами?

Она кивнула:

— Я попросила у них разрешения позволить тебе уйти из рощи.

Разум Даниэла резко обострил своё внимание:

— Я думал, что такое решение было за тобой.

— Я уполномочена менять ограничения твоего ошейника, но нам запрещено позволять нашим баратти покидать рощи без разрешения, — сказала она.

Это показалось ему бессмыслицей. Даниэл видел, как надзиратель ездил через Колн и в его окрестностях минимум дважды после того, как пробудилась его сила, и был весьма уверен, что надзиратели наверняка ездили по той местности каждый год, вне зависимости от того, видел ли их кто-то или нет. Так он ей и сказал:

— Разве вы не позволяете надзирателям регулярно патрулировать долину?

— Не позволяем, — сказала Лираллианта, корректируя его неправильное восприятие. — Роща Иллэниэл никогда прежде не имела надзирателя. Другие рощи посылают надзирателей, но лишь по строгому расписанию.

— Нужно ли вашей роще получить разрешение от остальных, прежде чем они смогут позволить кому-то вроде меня уйти? — спросил он.

— Нет, Тирион, не нужно, но если послать тебя, не посоветовавшись с другими рощами, то могут быть последствия.

Последствия? Он озадаченно посмотрел на неё.

— В прошлом надзиратели уходили просто для того, чтобы убирать любых детей, в которых обнаруживалась способность манипулировать эйсаром. Это было предосторожностью, чтобы не дать нашим особым генам попасть в дикую популяцию. Твоя специфичная мутация и твой успех на арене заставили некоторых задуматься об иной стратегии относительно поселений диких людей, — объяснила она.

Даниэла пронзил внезапный страх. Ши'Хар что, думали о геноциде?

— Я — единственный, у кого есть такие способности, — сказал он ей. — Люди из моей деревни — не угроза.

— Ты думаешь не в том направлении, — предупредила она. — За последние несколько лет твоя служба на арене дала Роще Иллэниэл доступ к большому объёму шутси. Роща Прэйсиан также процветала. Тиллмэйриас устраивал твои матчи в пользу своей рощи, убирая сильнейших соперников из остальных рощ. Все рощи видят в тебе огромную ценность. Теперь ты видишь, куда ведёт эта цепочка рассуждений?

«Они могут думать о том, чтобы поискать и заполучить ещё «дикие» таланты, а не просто вырезать их».

— Ты волнуешься о том, что они подумают, будто Иллэниэлы пытаются заполучить ещё большее преимущество на арене, найдя других, подобных мне? Но их нет, и пользы никакой не будет.

— Мы не знаем истинности этого утверждения, и ты тоже не знаешь, — настаивала она, — но если мы пошлём тебя, то это может заставить другие рощи начать поиски. Сейчас они не знают точно, из какого поселения ты родом.

— Тиллмэйриас сказал, что у вас уже есть моя геннетикческая информация. Разве вы не можете создать сколько угодно рабов с моими способностями? Зачем им может понадобиться обыскивать свободные деревни? — спросил Даниэл.

Лираллианта задумчиво оглядела его:

— Меня поражает, что ты помнишь столь многое из разглагольствований Тиллмэйриаса. Да, у нас есть твоя «генетическая» информация, и мы могли бы создать новых людей с твоими генами, но мы изучали их ещё недостаточно долго, чтобы пойти на такой риск. К тому же, эта информация принадлежит Роще Иллэниэл. Если остальные хотят получить к ней доступ, то должны искать нашего разрешения, если только не найдут собственные образцы.

Даниэл заметил разницу в том, как она произносила то слово, чтобы исправить собственное его употребление, но тут ему пришёл в голову иной вопрос:

— И как долго продлится этот поход… если мне позволят уйти?

— Обычная продолжительность — одна или две недели, — ответила Лираллианта, — и хотя ограничения на твоём ошейнике будут временно сняты, тебе будет запрещено спариваться с дикими людьми.

— Спариваться с дикими… людьми… — Даниэл позволил словам медленно сорваться со своих губ. «Я никогда не просил ни с кем спариваться!». Но даже думая об этом, он ощутил странное разочарование. Быть может, такая мысль действительно тихо лежала в глубине его разума. — С чего ты взяла, что мне этого захочется? — спросил он, не в силах удержаться.

— Ты — насильник, поэтому я подумала, что лучше будет внести ясность, — с совершенно невозмутимым видом ответила она.

Если бы Даниэл не провёл с Ши'Хар так много времени, то никогда бы не поверил бесстрастному выражению её лица. Лираллианта выдала это утверждение так, будто то был простой факт, и из-за этого не стоит расстраиваться. Не оскорбление, и не обидное клеймо, а просто существительное. «Ты — насильник», — эхом отозвались слова в его голове.

В конце концов у Даниэла отвисла челюсть:

— Что?!

— Я что, использовала неправильное слово? — сказала она, бросая короткий взгляд вверх, как если бы искала у себя в памяти, чтобы проверить. — Насильник — тот, кто заставляет кого-то другого заниматься сексом, верно?

Даниэл тупо кивнул.

— Я так и думала, — радостно сказал она, довольная, что не выбрала неверное слово. — В других рощах много насильников, они обеспечивают обилие участников для арены.

В её последнем предложении было так много странностей, что разум Даниэла едва не отказал. «У них много насильников?». Она что, имела ввиду их метод производства детей в лагерях вроде Эллентрэа?

— Я не насильник, — откровенно сказал он ей. Даниэл мог лишь вообразить, как делали детей в Эллентрэа, но хотел сделать собственную точку зрения ясной.

— Но ты уже пытался изнасиловать меня дважды, — сказала Лираллианта. И вновь её беззаботная манера речи резко контрастировала с ужасом её заявления.

— Я… что? Когда?

— Сразу же после того, как принял ошейник, а потом снова, несколько дней назад, когда ты меня обнимал. — Она казалась удивлённой, как если бы ему следовало об этом помнить.

Даниэл был ошеломлён:

— Признаю, что испытываю к тебе влечение, но я никогда не намеревался ни к чему тебя принуждать, — сказал он в свою защиту.

— Но ты же хотел заниматься со мной сексом, так?

Даниэл никогда в жизни не ожидал вести такой разговор с женщиной, любого вида. Он нехотя кивнул:

— Ну, да, среди прочих вещей…

— И ты пытался манипулировать моими чувствами, вынудить моё одобрение, используя свой эйсар, — перебила она. — Это — принуждение, лишение иного лица выбора. Принуждение к сексу — это изнасилование.

Даниэл не мог поверить своим ушам:

— Я пытался быть убедительным, быть может, но и только.

— Ты заблуждаешься, — сказала она ему. — Мне показать тебе, в чём разница?

Даниэл начал злиться, поэтому принял её вызов:

— Давай.

Ударившая по его щеке хлёсткая пощёчина была внезапной и неожиданной. Но даже так его рефлексы дали ему возможность уклониться. Проведённые на арене дни всё ещё были свежи в его памяти. Даниэл позволил её руке коснуться себя, решив не злить её уклонением от удара. От внезапной боли у него проступили слёзы на глазах, и он разозлился ещё больше:

— Полагаю, ты кое-что мне таки показала, — ответил он.

— Чтобы привести мой аргумент, ты должен быть зол, — холодно ответила она. Лираллианта раскрыла ладони, и из них потянулись прочь длинные, сплетённые из заклинаний линии эйсара, оплетая запястья и щиколотки Даниэла подобно верёвкам. На ощупь они определённо были твёрдыми.

Ещё одна оплела его голову, и Даниэл, вопреки себе, создал щит, чтобы держать её подальше от себя. Линия выпустила подобные шипам выступы, и за несколько секунд прогрызла его щит. Затем она погрузилась внутрь, влияя на его разум. Тут Даниэл осознал, что потерял способность управлять эйсаром.

— Сейчас ты скован, физически и ментально, — сказала она ему. — Ты злишься?

Его злость исчезла, сменившись холодным страхом. Перемена в её отношении и наброшенные ею на него оковы были до неприятного похожи на то, что когда-то делал Тиллмэйриас.

— Вообще-то, ты начинаешь меня пугать, — признался он. — Ты всё ещё пытаешься что-то доказать? Я никогда тебя так не связывал.

— Ты слишком агрессивен, чтобы я могла устроить демонстрацию как-то иначе, без оков ты можешь отреагировать слишком резко, — объяснила она. Лираллианта создала между своих ладоней длинную красную плеть.

По лбу Даниэла покатились капли пота:

— Слушай, мне жаль. Пожалуйста, убери эту штуку.

— Ты злишься? — спросила она. — Ты хочешь заниматься со мной сексом?

— Я напуган, — ответил он, — но я определённо не хочу заниматься с тобой сексом. Пожалуйста, отпусти меня.

— Этого достаточно, — сказала она, удовлетворившись. Позволив плети исчезнуть, она послала вовне линию силы, коснувшись его ауры рядом с головой. Настроение Даниэла стало внезапно меняться.

Штаны его начали жать, когда кровь поменяла своё течение в его теле. Хотя несколько мгновений назад Даниэл боялся, он начал испытывать мощное чувство чистой похоти. Взгляд Лираллианты опустился вниз. Шагнув ближе, она развязала его пояс, и спустила его штаны вниз.

Стыд боролся внутри Даниэла со страстью, когда он стоял перед ней, скованный внутри и снаружи.

— Если я сейчас займусь с тобой сексом, то скажешь ли ты, что я тебя убедила? — спросила она его.

В этот конкретный момент ему было практически всё равно. Даниэл испустил глубокий, гортанный рык, как если бы это могло лучше передать его желания, но Лираллианта его проигнорировала. Она переместила связывавшую их линию заклинательного плетения, и Даниэл ощутил, как его страсть внезапно стала сходить на нет. Его похоть угасла, и интерес пропал. Лираллианта убрала оковы, державшие его руки и ноги, и оставила его стоять перед ней, полуголым и смущённым.

Даниэл поспешно натянул штаны. Проведя почти пять лет без одежды, он всего лишь за несколько недель её ношения снова к ней привык. Его щёки пылали от стыда, когда он посмотрел на Лираллианту.

— Теперь ты понимаешь, — сказала она ему, — что это — изнасилование. Именно это ты и пытался сделать.

— Пожалуйста, прости меня, — сказал он, когда на него накатила волна осознания. Встав перед ней на колени, он подумал о днях, которые провёл в Колне, безрассудно используя свою силу. Тогда он считал свои действия грехом, но не думал о них как об изнасиловании. Даниэл видел это как насилие над самим собой, не принимая во внимание то, как это влияло на женщин, которых он заставлял спать с собой.

Лираллианта с любопытством уставилась на него:

— Человеческие извинения — странный обычай. Моему народу они не требуются. Ты можешь делать так, как пожелаешь, но ты — моя собственность. Ты не можешь меня насиловать.

Даниэл снова был шокирован. Хотя он был полон вины и раскаяния, он не мог понять её отношения к этому вопросу:

— Просить прощения — это то, что мы делаем, чтобы искупить свою вину, когда причинили кому-то боль, — попытался объяснить он.

— Ты не причинил мне боль. Ты просто действовал согласно своей природе. Это меня не беспокоит, но ты должен быть надлежащим образом обучен, — заявила она.

Её объяснение ни коим образом не облегчило вину в его сердце. Оно лишь ясно дало ему понять, что Лираллианта действительно видела его как животное. «Она злится не больше, чем злился я, когда поймал Блю за траханьем чей-то ноги». От осознания этого факта его настроение стало ещё хуже.

После этого их беседа сошла на нет. Хотя Лираллианта была готова говорить дальше, приведя свой довод, Даниэлу нужно было время на раздумья. Его мировоззрение было фундаментальным образом изменено, и хотя он и прежде не видел себя в особо положительном свете, его самооценка рухнула вниз.

Вечер он провёл один, размышляя, и музыки не играл.

Глава 35

Ночью Даниэлу снилось прошлое. Эти сны неоднократно заставляли его проснуться, отчего его голова ощущалась как битое стекло. По пробуждении в его памяти оставались болезненные осколки, которые лишь отсекали его прежний самообман, когда он рассматривал их при свете дня.

«Ты — насильник».

Проснувшись, он силился найти какую-нибудь причину отрицать это утверждение, но её слова разили в самое сердце, отсекая прочь его жалкие оправдания, и обнажая истинную суть. Тот факт, что большинство из них скорее всего и не подозревало о том, что их принудили, к делу не относился.

«Сколько вреда я нанёс их семьям? Сколько незамужних женщин я оставил с ребёнком?»

В маленьком сообществе, вроде Колна, социальные связи решали всё. Позор незамужней беременности мог обречь некоторых из этих женщин на нищету. Другие, уже замужние, рисковали потерять мужей, если те заподозрили, откуда появились их новые дети.

Даниэл скрывал от себя эту правду, отказываясь смотреть на неё. Она лежала там, в дальнем уголке его разума, обнажённая и уродливая, скрытая за его решением сбежать. Он пришёл в глубокие леса, ища себе смерти, не потому, что чувствовал угрызения совести из-за смерти надзирателя, или даже смерти Ронни. В том тёмном уголке его души он стыдился содеянного, и он уже знал то, что так прямо сказала ему Лираллианта.

Часть причины, по которой он с такой готовностью принял своё жестокое и изолированное существование в Эллентрэа, заключалась в том, что подсознательно он чувствовал, что заслужил это — не из-за своих магических способностей, и не из-за того, что с ним сделала Брэнда, а из-за того, что он сотворил с женщинами Колна.

И Кэйт просто простила ему это.

«Любому, у кого хватило сил простить что-то подобное, наверняка хватит сил справиться с правдой о том, что со мной сделала Брэнда». Даниэл был полнейшим глупцом.

Он оставил попытки поспать ещё до восхода солнца, и провёл предрассветные часы, тренируясь и упражняясь. Годы изоляции в Эллентрэа научили его, что секрет поддержания умственного здоровья заключался в том, чтобы заглушать мысли праздного разума. Фокусируясь на своей магии, Даниэл экспериментировал в создании видимых иллюзий. Он не мог воссоздать невидимость, которой пользовались маги Прэйсианов, но мог создавать чрезвычайно реалистичные иллюзии.

Даниэл пока не нашёл практичный способ для их применения на арене. Другие маги могли слишком легко видеть сквозь них, поскольку в магическом спектре они не обеспечивали такую же видимость. Среди Ши'Хар и людей Эллентрэа это означало, что отличить иллюзию от реальности мог каждый.

Лираллианта вовремя вернулась для их уроков с Байоваром, и Даниэл избегал обсуждения их предыдущего разговора. Она не казалась взволнованной, как и в предыдущий день. Её откровение травмировало одного лишь Даниэла.

Когда Байовар закончил, и ушёл, Лираллианта не стала терять времени зря:

— Ты думал о том, что я сказала тебе вчера? — спросила она.

— Да, — ответил он, — и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь справиться со стыдом за то, что я сделал.

Она нахмурилась:

— Я имела ввиду возможность увидеться с твоей семьёй. Стыд — пустая трата энергии. К тому же, ты не причинил мне никакого вреда.

— До того, как я покинул дом… были и другие, — сказал ей Даниэл.

— Не думай о прошлом, Тирион. Это мелочь.

Даниэл как никогда осознавал, что вещи, которые Ши'Хар считали мелочью, могли быть крупными вопросами в человеческом обществе. «Без любви, семьи или брака преступления вроде моего — мелочь. Ши'Хар почти нечего терять».

Тут на него внезапно снизошло озарение: «Ши'Хар бедны. Во всех отношениях, которые имеют значение, они — нищие. Без любви и дружбы, без взращивания детей или радости смеха, что они имеют?»

— Ты когда-нибудь чувствуешь печаль? — внезапно спросил он, меняя тему.

Лираллианта приняла перемену темы без возражений:

— У нас человеческие тела, поэтому мы переживаем те же эмоции, что и вы, но мы не придаём им того же значения.

— Ты можешь чувствовать, но это не отвечает на мой вопрос. Ты чувствовала печаль?

Лираллианта кивнула:

— Да, в небольших количествах — чувствовала. Я никогда не испытывала такую печаль, которую ты проецировал для меня в тот день, когда играл «Причитание Даны». Такие всеобъемлющие чувства для нас необычны.

Даниэл продолжил копать:

— Ты ощущала пустоту, когда чувство исчезло, когда ты осознала, почему именно я его ощущал?

Она моргнула, и прошла долгая минута, прежде чем она ответила:

— Что-то изменилось, но я не уверена, что именно. Я пошла к старейшинам потому, что знала: тебе нужно было увидеть твой народ. Держать тебя здесь, без возможности снова увидеть их — это ещё большая жестокость, чем кто-то из нас когда-либо полагал.

— Но теперь, когда ты знаешь, теперь, когда ты ощущала любовь и тоску, радость и горе, обладание семьёй и её потерю… чувствуешь ли ты соответствующий недостаток, сама по себе?

— Я не уверена. Я благодарна за то, что не страдаю от мощных отрицательных эмоций, которые, похоже, преследуют ваш род, но я нахожу, что в некоторой степени завидую узам, которые связывают вас друг с другом, — сказала Лираллианта. — Я также начинаю понимать, что наши методы содержания людей могут быть даже более жестокими, чем Роща Иллэниэл прежде полагала, а ведь мы и так считали их слишком суровыми.

— Жалеешь ли ты, что у тебя нет семьи? — продолжил он.

— Я не трачу впустую время, жалея о том, чего я никогда не могу иметь, — заявила она.

Даниэл отказывался сдаваться:

— Если ты можешь чувствовать те же эмоции, что и любой нормальный человек, значит ты можешь это иметь. Ты можешь завязывать дружеские отношения. Хорошие друзья — один из видов семьи.

— Никто из моего народа не заинтересован в этом, — безо всякого выражения сказала Лираллианта.

«И ты явно никогда не рассматривала возможность дружбы с животным», — подумал он про себя.

Они молча глазели друг на друга, каждый думая о своём. Её прямота и отсутствие страха были свежи для Даниэла. В отличие от людей Эллентрэа, находивших прямой зрительный контакт вызовом, угрозой или попыткой доминировать, Лираллианта была совершенно согласна смотреть ему в глаза. Иногда это заставляло его чувствовать, будто он может упасть в них, утонув в ледяной голубизне, так идеально отражавшей лежавшую внутри Лираллианты спокойную душу.

— Так ты получила разрешение послать меня за пределы рощи? — сказал он, нарушив тишину.

Она встала, и отвела взгляд:

— Это зависит от тебя. Они позволят, но есть одно условие.

Даниэл пожал плечами:

— Я готов принять почти что угодно. — Это было простой истиной. После пяти лет он чувствовал, что готов вытерпеть почти что угодно даже ради минуты, проведённой с матерью и отцом, или ради возможности снова поговорить с Кэйт.

— Послушай, прежде чем соглашаться! — гневно огрызнулась она. Это было нехарактерное проявление эмоции со стороны женщины-Ши'Хар. — Это условие будет означать твою смерть.

Даниэл даже не задумывался:

— Ничего, покуда я смогу сперва их увидеть.

— Ты создал так много человеческих уз, однако, похоже, весьма готов их отбросить, — заметила она.

— Жизнь без общения, без любви — бессмысленна. Я предпочту скорее прожить недолго, и умереть, чем жить вечно без надежды, — ответил он.

Она задумчиво наблюдала за выражением его лица, в её ауре мелькали тонкие эмоции:

— Значит, для тебя здесь нет надежды?

— Нет.

Лираллианта вздохнула, и в её чертах мелькнуло что-то, походившее на фрустрацию:

— Старейшины нашли новое вдохновение в шутси, которые ты выиграл нам за прошлые годы. Несмотря на их возражения, они начали надеяться, что ты продолжишь драться. Моё решение забрать тебя, и сделать тебя надзирателем, было для них разочарованием.

— Вот тебе и моральное превосходство, — саркастично сделал наблюдение Даниэл.

— Они посчитали, что раз ты пришёл к нам по своей воле, и уже пострадал на арене, то, быть может, будет приемлемым продолжить. Теперь они хотят знать, вернёшься ли ты снова на арену. В обмен они позволят тебе неделю на посещение твоей деревни.

Даниэл засмеялся:

— Это едва ли смерть, Лираллианта. Ты вообще осознаёшь, сколько раз я уже сражался на арене, скольких я убил? Ещё один бой для меня — ничто.

— Четыреста семьдесят три, — мгновенно ответила она.

— Что?

— Столько человек ты убил на арене, — объяснила Лираллианта.

Даниэл был поражён:

— Я думаю, ты не ходила смотреть на матчи…

— Я и не ходила, — ответила она, — но я вела счёт. Их смерти запятнали занятую Рощей Иллэниэл позицию против ненужной жестокости, и в то же время заработали нам много шутси. Однако этот матч будет не такой, как те. Ты будешь сражаться с противником, против которого ты не сможешь победить.

Глаза Даниэла сузились, и он почувствовал, как его сердцебиение участилось. Проведённые на арене годы привили ему зависимость, и он лишь сейчас осознал, что ему стало не хватать волнения, вызываемого близостью смерти. «Я больше не нормальный — мысль о крови возбуждает меня».

— Против кого именно? — спросил он.

— Тебя выставят против одного из Крайтэков, — ответила она.

Это слово Даниэл никогда прежде не слышал. Он одарил её ничего не выражающим взглядом, призванным передать широту его знаний.

— Они — стражи Ши'Хар, стерильные плоды деревьев-отцов. Они живут лишь несколько месяцев, и могут быть выращены во многих формах и размерах, — сказала она, поясняя для него.

— То есть, они — что-то вроде чудовищных солдат?

— Твоё описание уместно. Если согласишься, то они скорее всего создадут Крайтэка специально для тебя.

— Они могут плести заклинания, как вы? — спросил он, заинтригованный этой мыслью.

Она кивнула:

— Некоторые — могут. Любой, кого выставят против тебя, определённо будет иметь такую способность — иначе матч будет совершенно неравным.

— А ты не забыла про Силлеронда, а?

— В те дни, когда дети сражались так, как сейчас сражаются баратти, это мело бы большее значение, но Силлеронд никогда прежде не сражался, как и другие из наших ныне живущих детей. Крайтэки — другие.

Даниэл нахмурился:

— Если они живут лишь несколько месяцев, как их тогда учат сражаться?

— Они рождаются со знаниями и навыками, требующимися для боя. Дерево-отец может наделить их таким количеством знаний и прошлого боевого опыта, какое считает необходимым, — сказала она ему.

— Но никто из вас не сражался с тех пор, как вы победили мой род, — парировал Даниэл.

— Старейшины, ныне растущие здесь, сражались на той войне. Некоторые из них пришли из старого мира, прежде чем укоренились здесь. Знание лошти уходит в прошлое, во время до старого мира. Крайтэк, которого выставят против тебя, будет знать, как сражаться, Тирион. Ты не выживешь. — Её слова содержали в себе холодную уверенность, будто к его горлу уже был приставлен нож.

Даниэл уже сделал свой выбор. Он знал, что примет вызов вне зависимости от того, была ли победа невозможной. Тем не менее, он не намеревался сдаваться без боя:

— Позволены ли мне будут моя одежда или оружие? — с надеждой спросил он.

— А будет разница?

— Я бы предпочёл не умирать голым, если есть такая возможность, — сказал он, поморщившись, но подлинная причина была иной.

— Сомневаюсь, что они будут возражать против чего угодно, что ты пожелаешь носить или использовать, — признала она. — Это не повлияет на исход.

— Х-м-м, — промычал Даниэл. — Зачем это? Они что, хотят меня так наказать?

— Нет, Тирион, — ответила она, качая головой. — Другие рощи предложили Роще Иллэниэл награду в шутси за их согласие на этот бой, вне зависимости от победы или поражения. Роща Иллэниэл многое получит, даже если ты проиграешь.

— А если одержу победу?

Уголки её губ слегка опустились, и мышцы вокруг её глаз напряглись. На её лице проявилась озабоченность:

— Ты не одержишь победу.

— Но если всё же одержу? — настаивал Даниэл.

— Тогда мы получим в два раза больше, но это не имеет значения…

Он засмеялся:

— Конечно же имеет. — Затем он передумал, пытаясь понять неохоту Лираллианты: — Ты что, беспокоишься обо мне?

Она дёрнулась, будто он дал ей пощёчину:

— Я начала понимать мудрость решения моей Рощи насчёт баратти. Заставлять вас сражаться — ниже нашего достоинства. Это — зло.

Даниэл подался ближе, в нём поднялся хищнический инстинкт. Он чувствовал, что её решимость давала трещину. Лираллианта была уязвима.

— А что если я хотел сражаться? Что если это доставляло мне удовольствие? Как Тиллмэйриас однажды тебе и сказал. Если бы это было правдой, если бы смерть меня не заботила, то ты бы по-прежнему испытывала волнение?

Она не отвела взгляд, хотя его лицо от её собственного отделяли считанные дюймы. Он чувствовал сладкий запах её тёплого дыхания, когда она начала отвечать, и её нижняя губа неуловимо дрожала:

— Это всё равно было бы неправильно.

— Неправильно в общем смысле, или неправильно потому, что это причинит тебе боль? — сказал он, доходя до сути дела.

Её губы служили алым контрапунктом небесной голубизне её глаз. Даниэл чувствовал почти физическое притяжение к ней. «Мне кажется, или она подаётся ко мне?»

Шаря взглядом по его лицу, она долго молчала, а затем закрыла глаза. То был сигнал, который не смог бы проигнорировать ни один мужчина, и Даниэл ощутил, как внутри него поднял голову волк, мужской дух, который, как он выяснил, был неотъемлемой частью его души. «Поцелуй её, возьми её», — взревел волк.

«Ты — насильник».

Дёрнувшись от внезапно всплывших из памяти слов Лираллианты, Даниэл отодвинулся. «Нет, никогда больше». Он пришёл к решению о том, что она была права, он никак не мог исправить прошлое, и стыд был пустой тратой времени. Даниэл мог контролировать лишь настоящее. «Я был как жертвой других, так и жертвой моих собственных желаний и слабости, но больше этому не бывать. Отныне я буду брать лишь то, чего воистину желаю, и не буду просить за это прощения».

Даниэл отодвинулся подальше, и увидел перемену её ауры, резко переключившейся с возбуждения на что-то вроде раздражения. «Она проверяла меня», — догадался он. Губы Лираллианты разомкнулись, как будто чтобы ответить на его вопрос, но Даниэл её остановил:

— Я решил. Если позволишь, я приму это предложение. Позволь мне увидеть мою семью, мой народ, и я вернусь, чтобы сразиться с тем противником, которого они пожелают против меня выставить.

Лираллианта выглядела расстроенной его решимостью:

— А если я откажу?

— Тогда ты пожалеешь об этом.

— Это что, угроза, Тирион?

Он покачал головой:

— Нет, но если тебе действительно небезразличны чужие страдания, то ты отпустишь меня. Удержишь меня здесь — и я увяну. Позволь мне увидеться с ними. Я скорее предпочту вернуться энергичным и живым, чтобы встретить скорую смерть, чем жить в медленном гниении.

В её лице появилась твёрдость:

— Хорошо, будет по-твоему. Я уберу все ограничения твоего ошейника на полную неделю. Утром тебя будет ждать лошадь.

Объявив это, она ушла, излучая холодность, вызывавшую в Даниэле любопытство. Однако он отбросил её, предпочтя смотреть в будущее. Осмелится ли он увидеть Кэйт? Что скажут его родители, увидев его живым? Проклянут ли жители Колна его за содеянное?

Глава 36

— Папа, почему он такой тупой? — спросила меня Мойра.

Я не мог не засмеяться в ответ:

— В каком отношении?

— Очевидно же, что он ей нравится, но теперь он уходит обратно, чтобы увидеться с другой девушкой. Если бы он с самого начала остался с ней, то этого бы не случилось, а теперь, если бы он просто остался с Лирой, то ему не пришлось бы сражаться. Они могли быть счастливы, — объяснила моя дочь.

Линаралла подала голос:

— Почему ты считаешь очевидным, будто он ей нравится?

Мойра посмотрела на неё:

— Это видно по тому, как она себя ведёт. Взять хотя бы то, что, по её словам, она не хочет быть с ним жестокой, но делает она не только это. Она посещает его чаще, чем обязана, и постоянно смотрит на него. Все намёки — здесь, в рассказе.

Девушка Ши'Хар засмеялась:

— Я думаю, ты не понимаешь мой народ.

Мойра ухмыльнулась в ответ:

— Я думаю, ты не понимаешь своё человеческое «я».

Я решил вмешаться, пока их разногласие всё ещё было дружеским:

— Боюсь, Линаралла, что в этом случае моя дочь права. Лираллианта таила к нему некоторые чувства, но понимала их немногим лучше его самого.

— Разве понимание таких иррациональных чувств помогло бы им? — спросила дочь Лираллианты и Тириона Иллэниэл.

— Думаю, да. Позже он будет считать тот момент колоссальной ошибкой. Останься он, Даниэл мог бы мирно прожить там до конца своих дней, но приняв сделку, предложенную ему её старейшинами, он продолжил каскад событий, которые в конце концов привели его к геноциду, — сказал он ей.

Мэттью вставил слово:

— Но если бы всё это не случилось, то нас бы сейчас здесь не было.

Я кивнул:

— Это тоже верно. Оставшаяся свободная популяция сокращалась. К нынешнему моменту человечество вымерло бы, кроме разводимых ими рабов.

— Мне не нравится этот рассказ, — сказала Мойра.

— Ты в этом не одна, — сказал я ей, — но даже в трагедии есть красота, и из таких крайностей можно извлечь урок. Позвольте мне продолжить…

* * *

Следующим утром Даниэл проснулся рано, чувство предвкушения лишило его сна. Как она и обещала, ему привели лошадь. Явился Гарлин, и отвёл его к животному.

Надзиратель тихо заговорил под лучами рассветного солнца:

— Это — хорошая лошадь. Даже не думай о том, чтобы сбежать с ней.

«С кобылой, или с девушкой, которую я оставил дома?». Однако Даниэл знал, что тот имел ввиду лошадь.

— Я вернусь, — сказал он надзирателю.

— На твой ошейник могут накладывать ограничения даже с такого большого расстояния, — сказал Гарлин. — Если решат, что ты отсутствуешь слишком долго, то могут сбросить их, и ты умрёшь, что бы ни случилось. Не забывай об этом.

— Я же сказал, что вернусь, — раздражённо выдохнул Даниэл. — Не нужно всё время меня предостерегать.

Надзиратель внимательно оглядел его:

— В прошлом многие пытались. Все умерли. Зачем ты берёшь эту штуку? — указал он на цистру Даниэла.

— Я не могу её оставить. Она мне дороже жизни.

Гарлин хмыкнул:

— Просто помни о своём предназначении, не отвлекайся на музыку и грёзы наяву.

— Какое предназначение? — спросил Даниэл, внезапно сбитый с толку.

Надзиратель одарил его серьёзным взглядом:

— Тебе должны были объяснить. Едешь, изучаешь, и держишь чувства открытыми. Если обнаружишь кого-то с талантом — убиваешь. Никаких объяснений, никаких отговорок, просто убивай, и двигайся дальше.

«Значит, так они обычно напутствуют надзирателей?». Видимо, Гарлину не сказали о причине поездки Даниэла. Тот решил, что лучше будет оставить эту тему.

Час спустя он пробирался мимо массивных деревьев, скача обратно в направлении, где он не был уже более пяти лет. Изначально он въехал в глубокие леса, ища наказания, и пресечения своим злодеяниям. Даниэл думал, что лес был населён богами, которые покажут ему, как искупить его грехи, и верил, что для этого искупления потребуется его смерть.

Теперь, пять лет спустя, он ехал в обратном направлении. Даниэл больше не боялся надзирателей, он сам был одним из них. Он больше не верил в лесных богов, или в искупление. Он был рабом расы из иного мира. Прощение больше не было его целью, ею было лишь принятие, и, может быть, прощание, как полагается.

За прошедшие годы смерть была частой его спутницей, и если верить Лираллианте, то та ждёт его по возвращении, но мысли Даниэла отказывались заострять на этом внимание.

Даниэл вёз в перемётных сумах еды на несколько дней, и деревянный меч на боку. Кожаная броня, которую он носил, теперь сидела на нём идеально. За годы его тело раздалось вширь, даже с пресной едой, которую он получал в Эллентрэа.

Путь домой занимал менее половины дня, но Даниэл был готов жить сам по себе большую часть недели, если будет необходимо. Нельзя было сказать, как его там примут. Он беспокоился, что его родителей там могло уже не быть, что они переехали, или пали жертвой какой-то болезни.

Он никак не мог знать.

Дом всё ещё был на месте, стоял на склоне холма, маленький и тихий, из маленькой печной трубы на восточном его конце поднималась тонкая струйка дыма. Сарай выглядел так, будто над ним следовало немного поработать, а двор перед домом не подметался уже какое-то время. Однако причиной тому могло быть отсутствие Даниэла — двоим людям выпадало больше работы в отсутствие помогавшего им сына.

Его магический взор уже нашёл в доме мать, она присматривала за котелком на кухне. Даниэл постучал в дверь, чтобы привлечь её внимание.

Неожиданные посетители были редкостью в холмах вокруг Колна, поэтому отозвалась она не сразу, а когда отозвалась, то дверь открывать сразу не стала:

— Кто там?

— Это твой сын, — сказал Даниэл, не зная, что ещё ответить.

Дверь распахнулась, и в дверном проёме встала очень разозлённая женщина:

— Думаешь, мне по нраву такие шутки?!

Хэлэн Тэнник была старее, чем он её помнил. Волосы её теперь были более серыми, чем коричневыми, а морщинки под глазами, казалось, стали глубже. Даниэл помнил свою мать как самую красивую женщину в мире кроме, быть может, Кэйт, но она значительно постарела по сравнению с тем воспоминанием. Её вид застал Даниэла врасплох, и он не сумел ей ответить.

Её взгляд вобрал в себя его внешность, и когда она нашла свой собственный ответ, в её взгляде поселился страх. Она заметила его кожаную одежду и меч у него на бедре, и лишь тогда Даниэл оценил, как, должно быть, выглядит с её точки зрения.

Он был почти шести футов ростом, с широкими плечами и мощной мускулатурой взрослого мужчины. Даниэл был шире своего отце, с квадратной челюстью и растрёпанной бородой. Его волосы выросли длинными, опускаясь ему ниже плеч и дополняя собой растительность у него на лице.

Короче говоря, он выглядел как траппер или охотник, годами живший в диких лесах, но его одежда и экипировка указывали на него как на надзирателя. Для отражавшегося в её взгляде страха были хорошие основания.

— Чего ты хочешь? — сказала она, найдя свой голос раньше него.

— Мама, это я, Даниэл. Я вернулся. Знаю, я сейчас выгляжу по-другому, но это действительно я, — сказал он ей, надеясь, что его слова до неё дойдут.

На миг её страх сменился гневом, когда она уставилась на него снизу вверх:

— Не знаю, о чём ты думал… — Её голос утих, когда она посмотрела ему в глаза. На её лице отразилось узнавание, и на миг она попятилась: — Даниэл? Это правда ты?

От жалобной нотки в её голосе у него заныло сердце.

— Это правда я, — заверил он её.

Руки Хэлэн зашарили по передней части его кожаной одежды, когда она попыталась притянуть его к себе. Поймав их своими, Даниэл притянул её в свои объятия, прежде чем войти вместе с ней в дом. Она не стала его отпускать, и они шли вместе, подобно какому-то неуклюжему четвероногому зверю.

— Мы думали, ты умер, — плакала она у него на груди, пытаясь выпустить напряжение и горевшее в ней горе. — Даниэл, что с тобой случилось? Почему ты так одет?

— Я теперь — надзиратель, Мама, — ответил он. — Это долгая история, и я всё тебе расскажу, но это займёт какое-то время. Где Папа?

Тут она снова расплакалась:

— Он в холмах, с овцами. Он будет так рад. Ты не знаешь, что с ним стало из-за твоей потери. Надо сейчас же пойти сказать ему, это не может ждать весь день, — почти бессвязно говорила Хэлэн, её слова звучали невнятно из-за слёз и облегчения. — Давай, я пойду за ним.

Даниэл крепко сжал её:

— Нет, Мам, я пойду. Не суетись. Тебе, наверное, надо приглядывать за котелком. — Её лицо было мокрым.

— Да к чёрту котелок! — воскликнула она. — Я с тебя глаз не спущу. — Отстранившись, она на считанные секунды сняла котелок с огня, а затем снова обняла Даниэла: — Ох, мой малыш, как же я по тебе скучала. Не думала, что когда-нибудь снова тебя увижу.

Вместе, бок о бок, они пошли искать его отца, Алана. Даниэл не мог не удивиться тому, какой маленькой теперь казалась его мать — её плечо легко умещалось у него подмышкой. «Неужели она всегда была такой крохотной?»

Они шли полчаса, прежде чем достигли того места, где Алан наблюдал за пасущимися овцами, и во время всего пути Даниэл ощущал ностальгию. Скалы, кусты, даже старые звериные тропы, слегка отмеченные проходившими там оленями и другими животными. С тем же успехом он мог быть здесь только вчера, приглядывая за стадом, пока его отец работал дома в сарае.

Его магический взор нашёл отца задолго до того, как его рассмотрели глаза Даниэла. Расстояние было не особо большим, но маленькие, низкорослые деревья и кусты мешали его видеть, если только не знать, где он стоял. Овцы разошлись по пологому склону, щипая крепкую летнюю траву.

Даниэл помахал, и его отец начал идти им навстречу, сморщив от замешательства лицо.

«Он гадает, почему его жена идёт, обняв незнакомого мужчину», — осознал Даниэл.

Когда они подошли ближе, Хэлэн выбежала вперёд:

— Алан, смотри! Узнаёшь его?

— В чём дело? — сказал Алан Тэнник. — Кто это, Хэлэн? — Его взгляд шарил по лицу Даниэла, и на него начало снисходить узнавание.

— Это наш мальчик, Алан. Это Даниэл! Он вернулся к нам! — объявила Хэлэн, стоя между ними, не в силах сдержать свои эмоции.

Алан уставился на сына, изучая его, продираясь взглядом сквозь его бороду и растрёпанные волосы:

— Даниэл? Это ты, мальчик?

— Это я, Пап, — тихо сказал Даниэл, и его взор затуманился.

Алан стоял неподвижно, его тело застыло от шока:

— Ты выглядишь так, будто два года подряд не стригся, а потом какой-то медведь попытался вытереть твоей головой себе задницу. Где ты был?!

Первое предложение он выдал серьёзным тоном, но его голос надломился, когда он дошёл до вопроса. Метнувшись вперёд, Алан обнял своего сына, и вскоре все трое были захвачены этим мигом, смесью горя и радости.

После этого они вернулись в дом, оставив новую собаку Тэнников, Лэ́йси, присматривать за овцами. Когда они снова уселись, пришло время поделиться его рассказом.

— Сначала я хочу сказать вам, как я сожалею, — сказал он родителям. — Я не собирался в тот день уходить. Просто произошли некоторые события, а потом они продолжили происходить, и всё вышло из-под контроля. К тому же, были тайны, которые мне следовало тогда вам рассказать.

— Кэйт поведала нам кое-что из этого, — сказал его отец. — После того, как ты ушёл, она рассказала нам часть того, что не сказала никому другому.

— И что она рассказала остальным?

Тут заговорила Хэлэн:

— Она сказала, что Ронни попытался её изнасиловать, а ты его убил. Астон Хэйс сказал, что ты напал на них без всякой причины, но она пристыдила его, заставив сознаться. После того, как они увидели на ней отметины, никто больше Астону или Билли не верил.

— Только это она и сказала? — спросил Даниэл.

— Не, там было ещё, но то — просто подробности, — ответил Алан. — Она рассказала про надзирателя, но кое-чему из этого было трудно поверить.

— Что бы ещё она ни говорила, можете ей верить, — сказал Даниэл. — Я многое от вас скрывал. Кэйт всегда была честной, а я обо всём лгал.

— Даниэл, она сказала, что ты убил Ронни, не касаясь его, — нерешительно сказала Хэлэн.

Он кивнул:

— Это так, но я могу делать гораздо больше. Вы не против, если я покажу вам немного? Просто для того, чтобы помочь вам понять.

Его родители переглянулись, прежде чем кивнуть.

— Давай, Сын, — сказал Алан.

Даниэл использовал эйсар, чтобы заставить воздух в комнате задвигаться, создавая маленький воздушный смерч, от которого огонь вспыхнул в печи, и выпустить столб дыма. Он остановился, когда увидел, как глаза его родителей тревожно расширились.

— Я могу делать гораздо больше, — сказал он им. — Могу поднимать вещи, создавать стены, которых на самом деле нет, или управлять воздухом. Я могу убивать силой мысли, или управлять эмоциями людей. Я вижу, не используя глаза, и сейчас я могу ощущать предметы почти на милю вне нашего дома.

— А когда… — начала Хэлэн.

— Это началось почти за год до моего ухода, — сказал Даниэл, и затем позволил рассказу найти свои губы, выдав некоторые из тайн, о которых прежде им не рассказывал.

Событие, впервые пробудившее его способности, он оставил при себе, предпочитая не давать им узнать о Брэнде. Он также удержался от рассказа о женщинах, с которыми спал, хотя бы уверен, что некоторые слухи к этому времени уже должны были достигнуть их ушей. Даниэл объяснил свой страх, когда он посчитал себя проклятым, и как он скрывал свой дар, и избегал обнаружения надзирателем.

— После того, как я убил Ронни, а потом — надзирателя, — сказал Даниэл, — я начал думать, что моя жизнь кончена. Я взял его лошадь, и поехал в глубокие леса, думая, что лесные боги заберут мою жизнь в наказание за мои грехи.

— Но ты теперь здесь, — сказала Хэлэн. — Это было более пяти лет назад, и ты снова здесь, с нами. Что случилось?

Его сердце болело, но Даниэл уже решил не говорить им всей правды. И так уже было плохо, что он не мог остаться, но если бы они узнали о его мучениях, об убийствах, о ждущей его участи… это было бы для них слишком.

— Меня взяли в услужение к Лираллианте, одной из лесных богов. Именно она позволила мне вернуться, ненадолго, чтобы увидеться с вами. Чтобы я мог попросить прощения за всю совершённую мной несправедливость. Я ношу эту одежду не по ошибке — я теперь один из надзирателей.

Хэлэн улыбнулась, гордясь услышанным, и какое-то время они расспрашивали его вдвоём о том, каково ему живётся с лесными богами. По большей части он просто говорил правду, скрывая ужасные её части. Даниэл дал им знать, что был какое-то время вынужден жить голым, и что еда была ужасной, но не упомянул арену или рабство, бывшее единственной формой существования, известной жившим с Ши'Хар людям.

Также Даниэл не упоминал о том факте, что его жизнь скорее всего завершится вскоре после его возвращения.

Когда их вопросы начали иссякать, Даниэл начал задавать свои собственные:

— Как дела у Кэйт?

На миг они встретились взглядами, прежде чем его отец ответил:

— Многое случилось с тех пор, как ты ушёл…

— Она вышла замуж, — перебила Хэлэн, сразу переходя к самой сути.

Даниэл кивнул. Этого он и ожидал. В конце концов, прошло пять лет. Кэйт должно уже было исполниться двадцать один год, и в этом возрасте большинство женщин уже создавало себе семью.

— За Сэта вышла?

Алан снова заговорил, бросив на жену раздражённый взгляд:

— Да, они живут в том же доме, где она выросла. У них совсем недавно родился первенец, мальчик, в прошлом году.

Почему-то мысль о Кэйт с детьми от кого-то другого ранила больше, чем факт её замужества. Сэт был хорошим человеком, Даниэл это знал, и если уж пришлось отдавать её другому, то Даниэл его сам бы и выбрал, но мысль о том, что у неё дети…

«Я никогда не стану отцом», — подумал он, бросая взгляд на человека, которого уважал больше всех. «Я, вероятно, зачал сколько-то детей, но истинным отцом мне не быть никогда».

— А что её мать? — спросил он, вырвавшись из объятий своих тёмных мыслей.

— Э-э-э…, - неловко сказал Алан. — Они с Кэйт больше не ладят. Мать Сэта умерла, и Брэнда вышла за его папу. Она живёт с Оуэном, в доме Толбёрнов.

У Даниэла отвисла челюсть:

— Значит, Кэйт вышла за Сэта, а потом Брэнда вышла за Мистера Толбёрна?

— Ну, когда ты так это говоришь, звучит странно, — признала его мать, — но это случилось в разное время.

— Не думаю, что в этом было что-то неподобающее, — сказал Алан, — но Кэйт всё равно обиделась.

Даниэл был с ней согласен, но не стал об этом говорить:

— Что случилось?

— Она сказала своей матери, что больше не хочет её ни видеть, ни слышать, — ответила Хэлэн. — Они уже годы не разговаривают. А вот Сэт и его отец по-прежнему ладят.

— Думаешь, мне следует их навестить? — спросил он.

До этого момента он на самом деле не задумывался об этом, но теперь, узнав о замужестве Кэйт, ему внезапно пришло в голову, что внезапно снова вторгаться в её жизнь может быть эгоистично с его стороны. Может, лучше оставить мёртвых как есть.

Мать мгновенно избавила его от этой мысли:

— Не глупи! Конечно же тебе следует их навестить. Они с облегчением узнают, что ты жив. Не задерживайся дольше необходимого, и даже не думай о том, чтобы снова разжечь какие-то чувства, но твоему визиту они определённо будут рады.

— Возвращаясь к тому, что ты сказал ранее, Сын, — перебил его отец. — Ты сказал, что тебе позволено навестить нас ненадолго. Тебе правда необходимо вернуться? Неужели не можешь остаться?

Даниэл неловко опустил взгляд:

— Прости, Пап. Мне действительно надо вернуться. Мне дали лишь неделю.

— Но ты же сможешь снова нас навесить, верно? — настаивала его мать. — Когда-нибудь, в будущем…

Он сглотнул:

— Может быть. Но могут пройти годы…

Она похлопала его по плечу:

— Покуда мне есть, чего ждать, ждать я смогу. Мне просто нужно знать, что у тебя всё хорошо.

— У меня всё хорошо, Мам, — ответил он, пытаясь выдавить слова через вставший у него в горле ком.

— А девушка есть? — продолжила она. — Может, внучками нас наделишь?

Когда она спрашивала это, Даниэл заметил в её ауре лёгкий намёк на раздражение, как если бы она оставила что-то невысказанным, что-то явно её раздражавшее. «Быть может, она опустила слово «законными», когда упоминала внуков».

— Ну, была одна, леди по имени Амара, — сказал он ей, используя единственное имя, которое пришло ему в голову. — Думаю, я ей нравился, но не срослось. — Ему было нетрудно изображать печаль, произнося её имя, хотя причина этой печали весьма отличалась от того, на что он намекал.

После этого он начал пытаться отвлечь их внимание:

— Пап, почему бы тебе не дать мне позаботиться об овцах остаток дня? Мне не хватает моих прежних обязанностей. Вы с Мамой сможете уделить время другим заботам, а вечером мы ещё поговорим.

— Ну, предложение хорошее, Даниэл, но Лэйси тебя ещё не знает, — сказал Алан, напоминая ему об их новой собаке.

— Так познакомь меня с ней, — парировал Даниэл. — Я могу одолжить твой инструмент, мам? — кивнул он на висевшую на стене цистру.

Хэлэн улыбнулась:

— Рада, что ты всё ещё серьёзно относишься к музыке. Мне показалось, я видела цистру, притороченную к твоему седлу.

— Ту я сделал сам, — сказал он. — Прошло так много времени, было бы здорово сравнить её с настоящей цистрой. Я не совсем уверен, что сделал правильный инструмент.

— Ты её сделал? — сказала она, подняв брови. — Для этого требуется обширные навыки работы по дереву. Что за работу они тебе дают, там, в лесу?

«Отличная мысль, Мам, спасибо», — подумал он про себя.

— Я занимаю себя плотничьим делом и другой работой по дереву, — солгал он, — но я не пользуюсь традиционными инструментами.

Она нахмурилась:

— Тогда чем ты пользуешься?

Даниэл постучал себя по лбу:

— Вот этим я могу строгать древесину глаже, чем с помощью любого столярного рубанка.

Когда они пошли к двери, его отец снял цистру со стены:

— Я бы не прочь на это поглядеть. Мне и не приходило в голову, какими практичными могут быть твои способности.

Даниэл ещё разок обнял мать, и последовал за ним наружу:

— Буду рад помочь. Просто подумай, какая у тебя есть работа, и если смогу, то я сделаю её за тебя. Я, наверное, могу рубить дрова, вытачивать шесты, обтёсывать доски, или делать любую нужную тебе работу по дереву.

Алан подмигнул:

— Не следовало тебе говорить мне такое. Я тебя на всю неделю загружу.

Они дружески болтали всю дорогу к холму, где Лэйси приглядывала за овцами. Алану понадобилось несколько минут, чтобы представить сына их новой пастушьей собаке, но как и её предок, Лэйси была очень умной, и быстро всё поняла. Помогло то, что Даниэл в детстве использовал те же команды, которым её обучил Алан.

Нельзя было точно сказать, кому от этого было больше пользы — ему или Лэйси, поскольку она была крайне умной собакой.

Прежде чем уйти, отец ещё раз обнял Даниэла:

— Приятно снова тебя увидеть, Сын.

— Я скучал по вам, — сказал он отцу.

— Обещаешь, что придёшь домой? Если ты исчезнешь, то это разобьёт твоей матери сердце, — сказал Алан Тэнник, расчувствовавшись.

— Я дома, Пап, на неделю. До её окончания я никуда не денусь, а когда уеду, то попрощаюсь. Обещаю, — торжественно ответил он.

— Смотри, не обмани, — сказал его отец, снова вытерев нос.

Глава 37

После того, как отец ушёл, Даниэл повёл овец в другое место. Пастбище, на котором они паслись, ещё имело полно отличной травы, но Даниэлу нужно было другое. Отсюда ему не было видно дом Кэйт. Хоть он и не намеревался ходить повидаться с ней, он всё же хотел быть как можно ближе.

После часа работы, при искусной поддержке Лэйси, овцы оказались внизу южного склона, который был ближе всего к дому Сэйеров. Взгляд Даниэла всё ещё был достаточно намётанным, чтобы увидеть, что здесь овцы уже недавно паслись, но корма тут ещё оставалось достаточно, чтобы они были довольны.

Усевшись там, где когда-то было его самое любимое место, Даниэл прислонился спиной к гладкому валуну, и начал играть. Цистра его матери чувствовалась тёплой и удобной под его пальцами, как старый друг. Бронзовые струны были более отзывчивыми, чем струны из конского волоса на его собственном инструменте, играя ноты громче и чище.

«Может, у меня будет время достать струн перед возвращением».

Он играл полчаса, но несмотря на то, в каком месте он находился, Даниэл не смотрел на дом Сэйеров, предпочитая видеть его в своей памяти. В том месте, в его сердце, Катрин Сэйер ходила и пела, вечно молодая и беззаботная. Она слушала со своего порога, сидя тихо, чтобы слышать негромко доносившиеся издалека звуки его цистры, а порой, когда ему улыбалась удача, Кэйт присоединялась к нему для пикника.

«Она только раз принесла тебе обед», — заметила его более аналитическая сторона. «Заткнись», — парировал его внутренний мечтатель.

Играть на склоне холма, надеясь, что она услышит, и воображать её визиты — вот, о чём были его фантазии в течение последних пяти лет. Когда жизнь становилась для него совершенно невыносимой, когда тьма его комнатушки смыкалась на нём, он отступал в своём разуме именно сюда. Даниэл чувствовал, как ветер ласкал его лицо, а мягкие ноты цистры танцевали над лугом.

Часть его разума видела её приближение, как она осторожно шла вверх по крутой звериной тропе от реки, но пальцы его не дрогнули на струнах. С каждым шагом она приближалась, и он чувствовал, как струны его сердца натягивались всё туже, напрягаясь.

Глаза он не открывал. Даниэл знал, что потеряет концентрацию, если увидит её в свете послеполуденного солнца. В таком свете её волосы вспыхивали красными и золотыми отсветами. Вместо этого он ждал, пока она не встала не более чем в двадцати футах от него.

Когда с его пальцев сорвались последние ноты, он поднял голову, и посмотрел на неё. Стоявшая перед ним женщина была более старой, более высокой, и более изнурённой, чем та, которую он помнил. Однако солнце по-прежнему вспыхивало в её волосах. Она наблюдала за ним неподвижными, тихими глазами, скрытыми в тени. Даниэл не мог видеть их цвет, но ощущал на себе их взгляд.

Он уставился на неё в ответ, не доверяя своему голосу.

В конце концов она уступила, и подошла ближе, сев рядом с ним. Она не оставила между ними места, взяв его руку в свою, прежде чем положила голову ему на плечо. Казалось, что они просидели так, молча, целый час, но солнце поведало Даниэлу, что прошло лишь несколько минут.

— Ты не мёртв, — сказала Катрин Сэйер.

— Я каким-то образом выжил, — ответил он. «Пока что выжил».

— Я долго ждала, Даниэл.

— Не стоило, — ответил он, — я не мог вернуться.

— Но ты же здесь, — сделала наблюдение она.

Он вздохнул:

— Только на несколько дней, в лучшем случае — на неделю. И больше я прийти уже не смогу.

Она повернула голову, прижавшись щекой к его груди, и вдохнув. Её свободная рука поднялась, ощупывая его бороду.

— Пахнешь ужасно, — заметила она.

Даниэл хмыкнул, не осмеливаясь засмеяться:

— В глубоких лесах никого это особо не заботит.

— Я теперь замужем.

— Родители сказали, — тихо произнёс он. — Сказали, что у тебя годовалый сын.

— Его зовут Э́рон, — ответила она. — Эрон Толбёрн.

— Я рад за тебя… и за Сэта.

Её лицо было скрыто тенью, но он ощутил, как она улыбнулась:

— Я люблю его, я люблю их обоих, Даниэл. Материнство изменило меня. Я — не та девушка, которую ты знал когда-то, но она всё ещё здесь, внутри. Мне нравится, кем я стала, но я не забыла, кем была.

— Я тоже изменился, — ответил он, но его тон был менее радостным.

Её пальцы провели по линии на внешней стороне его левой руки, отозвавшись невольной дрожью в его спине.

— Как ты это заполучил? — спросила она.

— Сам сделал, — признался он. — Она мне требовалась в качестве подспорья, чтобы выжить.

— Что ты нашёл в глубоких лесах?

Даниэл закрыл рот, думая.

— Жителей, — наконец сказал он. — Людей, вроде нас, но других. Мои способности там — норма.

Кэйт вздохнула:

— Значит, нашёл своих?

Тут он понял, чего она хотела. Кэйт хотела утешения. Она хотела знать, что он был в порядке, что он не страдал. Как и его родители, она всё ещё любила его, и хотела найти подтверждение тому, что он процветал. Даниэл не собирался ей лгать, но в тот миг обнаружил, что не может поступить иначе:

— Да.

— А любовь нашёл? Тебя там кто-то ждёт?

В его сознании мелькнуло видение Лираллианты, и он не смог удержаться от сравнения холодности их отношений с теплотой одного лишь мгновения в обществе Кэйт. Это заставило его с болью осознать заменившую ему сердце пустоте. Затем он вспомнил мёртвое тело Амары, и у него сжалось в груди:

— Да, — ответил он. — Есть женщина, что ждёт меня.

— Она красивая?

Он призадумался:

— Красивая. Красивее, чем женщинам полагается быть, с волосами, напоминающими мне луну на речной воде. — «Холодную луну», — подумал он, — «твои же волосы напоминают мне тёплое солнце весеннего дня».

— Я всё ещё люблю тебя, Даниэл, — внезапно сказала она ему. — Но я не могу, я отказываюсь предать свой брак.

— Я и не хочу этого от тебя, Кэт. Сэт — хороший человек, и был мне добрым другом.

Он почувствовал, как она слегка расслабилась:

— Я рада. Я гадала, не подумаешь ли ты урвать у меня ночь удовольствия.

— Я тоже не хотел бы предать свои обещания, — ответил он полуправдой.

— Расскажи мне о тамошней жизни. Какие там люди? Существуют ли лесные боги?

То была опасная тема, но Даниэл старался как мог:

— Они держат людей вроде меня, с даром магии, в изоляции. Жизнь течёт своим чередом, но отдельное существование помогает защитить обычных людей от, ну… ты помнишь, что я сделал.

Она кивнула.

— Надзирателей посылают охотиться на остальных, заботясь о том, чтобы тем не было позволено причинять вред.

— Так ты за этим сюда пришёл? — спросила она. — И за этим посылали того, который пришёл за тобой?

— Да, — сказал Даниэл. — Когда он наткнулся на тело Ронни, то, думаю, решил, что я был слишком опасен, чтобы забирать меня. Поэтому он на меня напал, — объяснил он вполне разумным образом. — Я сохранил в тайне случившееся с ним, когда ушёл в глубокие леса.

— Разве лесные боги не могли увидеть это в твоём сердце?

— Нет, не могли, — сказал он ей. — Они могущественны, и мудры, но не являются истинными богами. Они — скорее пастухи, присматривающие за человеческим родом.

— Понятно, — кивнула она.

Они ещё несколько минут тихо сидели, прежде чем она возобновила их беседу:

— Что случится, когда уйдёшь обратно?

— Почти ничего, — сказал он ей. — Вернусь к свей работе по дереву. В ежегодные патрули будут ходить другие, поэтому я не смогу снова навестить вас. Эта поездка — особая, подарок, чтобы я мог попрощаться как полагается.

— И ты будешь счастлив? — спросила она.

Он кивнул, сглатывая в попытке затолкать вставший в горле ком:

— Настолько, насколько могу.

Её взгляд шарил по его лицу, и он увидел, как её аура вспыхнула искрами, указывая на всплеск гнева. Когда она заговорила, её голос был тихим, не показывая ни намёка на кипевшее под ним пламя:

— Это ложь.

Даниэл не ответил.

— Пять лет изменили тебя, Даниэл Тэнник, но твою способность лгать не улучшили.

Он фыркнул:

— Так и есть.

— Боишься, что правда причинит мне боль? Я не настолько слаба, Даниэл, — спокойно заявила она.

— Здесь правда не принесёт ничего хорошего, выдумка будет гораздо мягче, — возразил он.

Она сгребла в кулак его бороду, бесцеремонно повернув его к себе лицом:

— Я — не та девушка, которую ты оставил, Даниэл. Теперь я — мать, и у меня иные приоритеты. Я не буду преследовать тебя, или пытаться тебя спасти. Но я заслуживаю знать, что случилось с человеком, которого я любила, с человеком, который научил меня любить. Хоть это мне дай.

Даниэл сжал челюсти:

— Я — раб.

Его пальцы коснулись ожерелья у него на шее:

— Эта штука — гарантия моего возвращения.

— А шрамы?

— То была правда, я сам их сделал. Они помогают мне эффективнее убивать.

Она нахмурилась:

— И что же это за рабство?

— Там есть арена, — объяснил он. — Людей вроде меня заставляют там биться на игрищах для потехи наших хозяев.

— Почему они позволили тебе прийти сюда?

— Потому что я — лучший убийца из всех, что у них когда-либо были. За прошедшие пять лет я убил сотни мужчин, женщин и детей. В конце концов я убил так много, что моя хозяйка позволила мне уйти на покой, в некотором роде. Она держит меня так, как ты могла бы держать питомца, но я не был счастлив.

— И ты ей достаточно небезразличен, чтобы позволить тебе навестить семью? — с выражением недоверия на лице спросила Кэйт.

— Если честно, я не держу на неё зла. Она и её «семья» по большей части не виновны в том, что происходит на арене. Именно она попросила для меня разрешения прийти сюда, — сказал Даниэл.

Кэйт внимательно за ним наблюдала, ожидая, и когда он замолчал, она добавила:

— Но…?

— Но что? — сказал Даниэл. — Это всё.

— Я уже сказала тебе, Даниэл, лжец из тебя ужасный. Говори правду, и я поведаю тебе тайну, — предложила она.

— Тайну? — спросил он, с любопытством подняв бровь.

— То, что ты будешь рад узнать, — серьёзным тоном сказала она.

Даниэл ощутил, как в нём всколыхнулась и сошла на нет фрустрация. Он хотел рассказать ей, и устал от тайн.

— Ладно, но я сомневаюсь, что этот обмен ты сочтёшь того стоящим.

— Это мне решать, — парировала она. — А теперь выкладывай, ты — первый.

— Цена за этот визит — возвращение на арену, — сказал он ей.

— Тебе придётся ещё кого-то убить? — спросила она. — Увидеть нас — настолько важно? — В её ауре была сложная смесь эмоций, но пока она говорила, её взгляд читал его лицо: — Нет, дело не в этом. Ты не думаешь, что сможешь победить.

Даниэл промолчал.

— Этот визит что, стоит твоей жизни?!

— Да, — просто ответил он. — Теперь, будучи здесь, я честно могу это сказать. Этот визит — единственная стоящая вещь, оставшаяся в моей жизни. — Он остановился, когда ему в голову неожиданно пришла мысль: — Думаю, она пыталась задать мне тот же самый вопрос.

— Кто?

— Лираллианта, — ответил он, — моя… хозяйка.

— Но она же сделала это предложение, разве нет?

Даниэл пожал плечами:

— Она попросила для меня разрешения на визит, но это требование добавили старейшины и другие рощи. Не думаю, что оно её обрадовало.

Глаза Кэйт слегка расширились:

— Она любит тебя.

Даниэл рассмеялся в ответ:

— Будь ты с ними знакома, ты бы так не говорила. Мы для них — не более чем животные. Она испытывает ко мне не больше чувств, чем человек мог бы испытывать к высоко ценимой лошади.

— Разве ты не любил Блю? — указала она.

Даниэл странно уставился на неё:

— Не думаю, что это — то же самое.

— Конечно то же самое, — ответила она. — Ты путаешь любовь и похоть. Просто потому, что она — женщина, ты считаешь отсутствием любви то, что она не желает позволять тебе засовывать в неё член, однако любовь — не про это. Секс — просто приятная вещь, иногда получаемая в довесок.

— Каждый раз, когда я думаю, будто знаю, что ты можешь сказать, ты говоришь что-нибудь подобное, и я понимаю, что всегда тебя недооценивал, — восхищённо ответил он.

«Я всё время смотрел на Ши'Хар свысока, поскольку они не понимают любви, но теперь она показала, что я — такой же невежественный».

— Так ты признаёшь, что я права?

Он отвёл взгляд:

— В принципе — да, но ты не видела этот народ, или то, что они творят со своими же сородичами.

— Я её не знаю, но я знаю тебя, Даниэл, — сказала Кэйт, — и я никогда бы не стала недооценивать твою полнейшую тупизну.

Это заставило его рассмеяться:

— Рассказывай твою тайну. На обсуждение моей тупой башки можно потратить весь остаток дня.

Она бросила взгляд на солнце:

— Мне нужно скорее возвращаться, поэтому буду краткой.

— Ты здесь была не больше получаса, — сказал Даниэл, нахмурив брови.

Кэйт улыбнулась:

— Я теперь — мать, Даниэл. Я оставила Эрона спать в колыбели.

— И долго он спит?

— Может спать часами, но если проснётся, я хочу быть рядом.

Выражение её лица сказало ему всё, что Даниэлу нужно было знать, и заставило его ощутить пустоту внутри. Он никогда не будет отцом в том отношении, которое имело значение. Её волновала забота о семье, в то время как его волновал лишь он сам.

— Можешь рассказать мне всё остальное завтра, — предложил он, — если я смогу зайти…

— Ты зайдёшь, — властно сказала она, — но эту вещь мне нужно сказать тебе прямо сейчас. Это — тайна, которой я могу поделиться лишь с тобой.

— Ладно.

— После того, как ты ушёл, я злилась — на тебя, на богов, на всех. Позже я успокоилась, и долго думала о случившемся, от начала и до конца. Когда я попыталась поговорить об этом с матерью, она отреагировала необычным образом. Была груба, и нисколько тебе не сочувствовала. Она всегда хотела сменить тему, найти какой-то другой предмет для разговора.

По мере того, как она говорила, лицо Даниэла всё больше каменело, но он молчал.

— В конце концов я догадалась.

Он больше не мог смотреть на неё, поэтому повернул свою голову к солнцу.

— Мне так жаль, — прошептал он.

— Не нужно, — сказала она со внезапной свирепостью в голосе. — Я выложила ей свои мысли, и она попыталась свалить вину на тебя, но я ей не поверила. Мы ссорились и спорили, и в конце концов она во всём созналась. Вскоре она ушла, и больше мы с ней не говорили.

В его голове бушевали кровь и пламя. То, от чего он бежал, наконец снова подняло голову, и теперь спасения уже не было. Его эмоции угрожали его самоконтролю, и Даниэлу ничего так не хотелось, как заставить воздух бешено закружиться, дав выход гневу и ненависти к самому себе. Он встал, и его тело так напряглось, что его начало трясти.

Мягкая ладонь, лёгшая ему на спину, усмирила его демонов:

— Я простила тебя, Даниэл. Как только поняла, я простила тебя, но её я не прощу никогда.

— Она — твоя мать.

— Я — тоже мать! — сказала она, выплёвывая слова с немалой злобой.

— Я предал твоё доверие, — парировал Даниэл.

— Тебе было едва пятнадцать, и ты позволил слабости предать твоё сердце. Она была взрослой женщиной, и она помогала тебя растить. Разница гораздо больше, чем ты можешь себе представить, — сказала Кэйт.

— Я не понимаю, — выдавил он, — зачем тебе меня прощать? Я этого не заслужил.

Её руки обняли его талию, и она прижалась щекой к его плечу:

— Во мне есть ограниченное количество прощения, Даниэл. Моя любовь — безгранична и незыблема, но прощения во мне не так много. И то, и другое я решила дать тебе.

Он повернулся, с намокшими от слёз щеками, и притянул её поближе к себе. «Чёрт, почему она такая прекрасная?». Не думая, он опустил своё лицо к её собственном, и страстно поцеловал её, не в силах больше удерживать своё ужасное желание. Его жизнь стала холодной пустотой, и ему только и было нужно животворящее пламя, которым являлась Катрин Сэйер, чтобы эту пустоту заполнить.

Она ответила на его поцелуй, сперва с готовностью, но в конце концов она начала отталкивать его.

Её аура бурлила от страсти и похоти, и то же самое он видел отражённым в её взгляде, но она решительно держала его на расстоянии вытянутой руки.

— Я всё ещё замужем, — печально сказала она ему. — Семья всегда будет для меня важнее.

Он отпустил её, всё ещё внутренне борясь с собой.

— Хотя, если бы ты использовал свою силу, то я, наверное, не смогла бы отказать, — дразнящим образом предложила она.

Даниэл зарычал, отчаянно глядя на неё. «Это что там в её ауре, надежда? Она что, хочет, чтобы я её принудил?». Тут он понял, что она хотела отговорку. Она не хотела предавать свою семью по собственной воле, но если бы он лишил её выбора…

«Ты — насильник». От воспоминания об этих словах у него по спине пробежали мурашки.

— Нет, — горько сказал он. — Больше я так делать не буду. Я слишком многим причинил боль.

— Правда, так много правды в этих словах… — сказала она, направляясь прочь. — Приходи завтра на ужин. Сэт тоже будет рад тебя увидеть.

— Ладно, — сумел ответить он.

Будучи уже более чем в двадцати ярдах, она крикнула назад:

— Ты поиграешь для меня… пока я не дойду до двери?

Он стал играть, и продолжил играть ещё долгое время, пока у него не заныли пальцы, а разум не остался совершенно пустым.

Глава 38

Утро он провёл с отцом, которому не хотелось покидать дом, пока там был Даниэл, а время после обеда — с матерью. В промежутке он некоторое время выполнял своё обещание насчёт работы по дереву. Латание заборов и некоторые мелкие починки, требовавшиеся в сарае, были для него во многих отношениях простыми задачами. Покуда у него была сухая древесина для работы с ней, он мог легко обрезать её до практически любой формы или размера, сберегая многие часы работы пилой. Вколачивать гвозди было так же легко.

Основное его ограничение пришло, когда Даниэл осознал, что истратил всю запасённую отцом древесину. Это значило, что кому-то нужно было съездить в лавку к Тому Хэйсу. Хотя в Колне был собственный кузнец, ближайшая лесопилка была в Дэрхаме. Однако лавка Хэйсов держала под рукой богатый запас древесины.

— Вечером я схожу к Сэту и Кэйт, — сказал он матери, когда отец вернулся к концу дня с овцами.

— Они знают о твоём визите? — спросила она.

— Кэйт услышала, как я вчера играл на цистре, — ответил он. — Она подошла, и пригласила меня.

— О, — сказала Хэлэн. — Ну, я уверена, что они будут рады снова тебя увидеть.

— Полагаю, мы не можем оставить тебя только для себя одних, — сказал Алан, подходя сзади.

Даниэл попросил прощения, уже, казалось, в десятый раз:

— Прости, Пап. Хотел бы я, чтобы у меня было больше времени.

Алан махнул рукой, закрывая эту тему:

— Что есть — то есть, Сын. Не волнуйся об этом.

— Когда появится возможность, сходи посмотреть на сарай, — с гордостью сказал ему Даниэл. — думаю, тебе понравится, что я сделал, однако боюсь, что у тебя кончилось дерево.

— Квадратные шесты, или доски один-на-шесть?

— И то, и другое.

— Чёрт, парень! Ты времени зря не терял!

Даниэл осклабился:

— Ага. Тебе придётся съездить в город.

На лице Алана Тэнника мелькнула тень, но почти так же быстро исчезла:

— Да, придётся об этом подумать. Возможно, у меня до этого ещё нескоро руки дойдут. Наш кредит в лавке несколько маловат.

— Может, мне следует съездить, — предложил Даниэл. — Если я смогу доставить дерево до того, как уеду, то смогу сделать для вас гораздо больше. Уверен, ты не будешь против, если я расширю загон, и добавлю ещё несколько стойл.

— Не волнуйся на этот счёт, Даниэл, — сказал его отец. — Нам хватает уже того, что ты здесь. Ты сделал работу, которая у меня бы отняла несколько недель, если сумел истратить всю эту древесину.

По правде говоря, Даниэл слегка нервничал при мысли о поездке в Колн. Он, наверное, уже оставил на городе большой след, и там многие наверняка затаили на него обиду. Однако родителям он в этом признаваться не хотел.

* * *

На парадном крыльце здания, о котором Даниэл всё ещё думал как о доме Сэйеров, стоял высокий, худой мужчина. Тёмные, кудрявые волосы скрывали верхнюю часть его ушей, и соединялись с густой бородой, росшей вдоль линии его подбородка. У него всё ещё был тёмный загар, и его поза намекала на сильные мышцы. Сэт никогда не был широк в кости, но возраст и тяжёлый труд дали ему крепкое тело целыми днями работавшего руками мужчины.

— Ты не выглядишь и вполовину так хреново, как она мне описывала, — сказал он, когда Даниэл оказался в пределах слышимости. На его лице была улыбка, но до глаз она немного не доставала.

Прошлым вечером Даниэл воспользовался зеркалом своей матери и ножницами, чтобы привести себя в порядок. После этого он всё ещё выглядел довольно неопрятно, и мать настояла на том, что ему нужно дать ей поработать часок над его волосами и бородой, прежде чем он снова примет цивилизованный вид.

— Я бы сказал то же самое про тебя, — сказал он своему старому другу, — но это было бы ложью. Ты выглядишь как никогда хорошо, и я чертовски рад это видеть.

— Я тоже рад тебя видеть, — отозвался его собеседник.

— Когда мы виделись в последний раз, помнится, ты хорошенько мне врезал.

Плечи Сэта ясно видимым образом напряглись, и Даниэл увидел, как в его ауре вспыхнула настороженность.

— Слушай, Даниэл, насчёт этого…

— Я заслужил, Сэт. Не беспокойся на этот счёт. Мне следует поблагодарить тебя за то, что ты вбил мне в голову немного здравомыслия, — сказал Даниэл, пытаясь заставить друга своего детства расслабиться.

Перестав напрягаться, Сэт ответил:

— Мне следует тебя поблагодарить за много большее. Кэйт сказала мне, что случилось с Ронни и остальными. Ты даже донёс меня сюда. Если бы не это, я мог бы помереть.

— Я не мог бросить друга в беде. — Они уже стояли друг от друга на расстоянии вытянутой руки.

Сэт осмотрел его с ног до головы, изучая странную кожаную броню:

— Тебе это дорого обошлось.

Даниэл не потрудился это отрицать. Его взгляд соскользнул с Сэта, поймав Кэйт, наблюдавшую за ними из окна:

— Ага.

Сэт заметил его взгляд:

— Насчёт Кэйт, Даниэл, ты же знаешь, что прошли годы, прежде чем…

— Тпру! — с некоторым нажимом сказал Даниэл. Шагнув ближе, он поднял урку, и сжал плечо своего друга: — Меня не было, я и сейчас здесь на самом деле не останусь, и я никогда не был её владельцем. Если бы я выбирал кого-то, кому предоставить заботу о ней, то это был бы ты. Не проси у меня прощения, Сэт. Ты всегда делал мне только хорошее.

Сэт не ответил, решив вместо этого коротко обнять Даниэла.

Тут Кэйт открыла дверь:

— Еда остынет, если кое-кто сейчас же не пойдёт её есть.

Они зашли внутрь, и заняли свои места за столиком. Несколько мелочей изменились — коврик в передней, и два стула, но в остальном комната была прежней. Даниэла настиг запах жареной ягнятины, напомнив ему о голоде.

— Что-то ужасно хорошо пахнет, — заметил Даниэл.

— Ты просто не поверишь, насколько хороша стряпня Кэйт, — объявил Сэт.

Даниэл тихо засмеялся:

— Мой нос сообщает, что это недолго останется вопросом веры, доказательство уже здесь, перед нами.

— Приберегите лесть на потом, — уверенно сказала Кэйт. — После того, как вы поужинаете за моим столом, все остальные померкнут в сравнении.

— Она говорит будто в шутку, — прокомментировал Сэт, — но она не шутит. Брауны, Долтон и Фиона, откушали у нас прошлой весной, и с тех пор дают нам скидки, надеясь, что мы снова их пригласим.

Кэйт подмигнула ему, и передвинула блюдо с жареным мясом в сторону Даниэла. Тот не стал зря терять времени, наложив себе обильную порцию, прежде чем передать блюдо Сэту. Вскоре времени на беседы не осталось, когда они стали целеустремлённо есть.

Еда вызвала в Даниэле новую ностальгию. Мать Кэйт тоже была великолепным поваром, и он вспомнил ряд приятных трапез в доме Сэйеров. Еда его собственной матери была хороша, но менее близка к совершенству, и вечером первого дня его пребывания дома у матери не было времени приготовить что-то особое. Этот же ужин напомнил ему об одной из тех вещей из жизни цивилизованных людей, которой ему не хватало больше всего — о хорошей еде.

Ближе к концу трапезы он обнаружил, что водит куском хлеба по тарелке, пытаясь подобрать остатки подливки, прежде чем отдать тарелку. Закончив с этим, он уставился на само сервировочное блюдо. Мясо с него уже всё съели, но на нём ещё остались вкусные остатки прежде лежавшей там еды.

Сэт с интересом наблюдал за ним:

— Ты выглядишь так, будто готов съесть всё блюдо, Даниэл.

Это заставило его оборвать взгляд:

— Я уже давно не пробовал такой еды.

— Чем они тебя там кормили? — спросила Кэйт.

Даниэл вздрогнул от этого вопроса, но уж по крайней мере на это он мог ответить честно:

— В основном — белками и кроликами, — сказал он им. Прежде он никогда не был против такого мяса, но после пяти лет ему начало не хватать ягнятины… и говядины, и свинины. И это не говоря уже о всех других мелочах, вроде молока, сыра, бобов, репы, пастернака… список был длинным.

Он не пытался нарисовать тёмную картину своих кулинарных бед, но вскоре Даниэл осознал, что Сэт упёрся в него взволнованным взглядом, а Кэйт выглядела как воплощение жалости.

— Право же, на словах всё хуже, чем на самом деле, — сказал он им. — В последние несколько месяцев я получил возможность готовить самому, и это значительно улучшило ситуацию.

По сути, это было правдой, но его список ингредиентов всё ещё был ограничен в основном мелкой дичью, морковью и луком.

В конце концов они оставили эту тему. Кэйт уже объяснила Сэту большую часть того, что поведал ей Даниэл, почти ничего не опустив, кроме их внезапного поцелуя. Даниэл терпеливо отвечал на вопросы своих друзей насчёт более тонких подробностей, опуская лишь наиболее грубые части, которые, как он знал, лишь заставят их сочувствовать ему ещё больше. В целом он пытался показать свои последние пять лет в как можно более положительном свете.

— Но ты же всё равно раб, та? — спросил Сэт, имея ввиду его новое проживание с Лираллиантой.

— Ага, — признал Даниэл, смутившись.

— Прости, — сказал Сэт. — Мне не следовало этого говорить.

— Ты не виноват, — сказал ему Даниэл. — С тем же успехом можно и называть вещи своими именами.

— И родителям ты об этом не сказал?

Даниэл покачал головой:

— Нет, они думают, будто я работаю плотником.

— Ну, если ты так хочешь, то я не буду говорить им что-то иное, — заверил его Сэт.

— И вообще, нам нужно поговорить ещё об одной вещи, — упомянула Кэйт, — насчёт твоих родителей.

— Они, вроде, в порядке.

— Они — да, — сказал Сэт, — но дело скорее в том, как у них дела в городе. — Его лицо слегка покраснело: — Не уверен, как об этом сказать. Кэйт, может, лучше ты объяснишь. — Он бросил взгляд на свою жену, ища помощи.

— Дело в твоих детях, Даниэл, — без колебаний сказала она.

— О, — сказал Даниэл, внезапно почувствовав неуверенность. Он знал, что у него наверняка были дети, но решил не беспокоить их или их семьи, если возможно. Его нынешнее положение практически не оставляло ему иного выбора.

— Я не имела ввиду, что тебе следует попытаться взять на себя ответственность, — продолжила она прежде, чем он смог что-то сказать. — Для этого уже слишком поздно, и ни к чему хорошему это не приведёт. Я имею ввиду то, как это отразилось на твоих родителях.

— Что ты имеешь ввиду? — спросил Даниэл.

— Ну, в городе многие люди знают об этом. Там теперь есть порядочно темноволосых, голубоглазых детей примерно одного возраста. Большинство смолчали об этом, но некоторые не смогли, например — Эмили Банкс, — сказала Кэйт.

— И она тоже? — сказал Даниэл.

Кэйт кивнула:

— Она повесилась два года назад, Даниэл. Хэ́йли теперь растят её родители.

«У меня есть дочь». Эта мысль ударила ему в голову сильнее, чем он мог представить, но она не могла затмить трагедию того, что Кэйт только что сказала про Эмили. «Она совершила самоубийство — из-за меня».

— Только не начинай разводить сопли, Даниэл, — предупредила она. — Я не затем это упомянула. Хэйли — не единственная, детей гораздо больше. Тебе с этим уже ничего не поделать. Я упомянула это потому, что многие люди в городе перестали относиться к твоим родителям с дружелюбием.

— Они же совершенно ни при чём, — возмутился Даниэл.

— А людям так не кажется. Каждый раз, видя твоих родителей, они вспоминают, что именно их сын переспал с половиной женского населения города, и обрюхатил значительную часть этой половины.

— Ты подняла эту тему, так что, наверное, у тебя есть и какая-то идея насчёт того, что мне следует сделать, — сказал Даниэл. Он вспомнил лицо своего отца, когда зашла речь о том, чтобы купить ещё древесины. «Ему не хотелось ездить в город».

— Вообще-то нет, — призналась она. — Я просто не хотела, чтобы ты забрёл в город, и сделал их ситуацию ещё хуже.

Сэт нервно хохотнул:

— Чёрт, да они могут поднять бунт, если увидят тебя на улице.

— С бунтом разобраться я бы смог, — сказал Даниэл. — Насилие — единственное, чему я обучен.

— По-моему, весь город тебе в драке не победить, — сказала Кэйт.

Даниэл засмеялся:

— Это и дракой-то не назовёшь.

Что-то в его голосе заставило его друзей дёрнуться. Что это за выражение на их лицах — страх? «Они что, думают, что я действительно стал бы убивать горожан?». Даниэл немного поразмыслил над этим. «Наверное, стал бы. Правильно они боятся».

Перед его внутренним взором предстало это столкновение — горожане, гневно обступающие его на улице. Несколько брошенных камней, куча оскорблений — и затем он выйдет из себя. Конечно, угрозой ему они не будут. У Даниэла был широкий выбор методов. Он мог убить их в огромных количествах, используя ветер и огонь, или не торопиться, и резать их одного за другим. При мысли о крови его сердце учащённо забилось. Второй вариант был для него наиболее предпочтительным. Он всегда испытывал больше удовлетворения, когда рубил противника на части в ближнем бою.

По улицам потекут реки крови.

Даниэл встряхнулся, и закрыл лицо ладонями. «Я — чудовище. Я не только могу это сделать, какая-то часть меня этого хочет. Это доставит мне удовольствие». Перед его мысленным взором предстала Элис Хэйс, с ужасом уставившаяся на него. «Я и её тоже убью?». Ответ явился со всей своей неприглядностью: «Не сразу».

— Ты в порядке? — нерешительно спросил Сэт.

— Нет, — признался Даниэл. — Со мной что-то очень сильно не так, но спасибо вам обоим за предостережение. Мне, наверное, не следует появляться в городе.

— Этим детям нужны их родители, — тихо сказала Кэйт.

«Она что, знала, о чём я думал?». Его пугала мысль о том, что она может подозревать о насилии, на которое он был способен. «Как она могла бы любить меня, если бы знала?». Минуту спустя его настигло второе озарение. «Им нужны их родители». Эта фраза исключала его самого как факт. Он не был родителем. Он зачал много детей, но никто из них его не знал и не любил. Он мог привнести в их жизни лишь несчастье.

Донёсшийся из спальни крик прервал его мысли.

— Это — Эрон, — сказала Кэйт. — Тебе обязательно надо познакомиться с нашим малышом, Даниэл. — Она одарила Сэта полным надежды взглядом: — Ты же не против, дорогой?

Сэт посмотрел на каждого из них, в его ауре были признаки беспокойства:

— Пойду, проведаю его. Скоро вернусь.

— Давай, пойдём на порог, — предложила Кэйт, чтобы они могли быть подальше от посторонних ушей.

Даниэл обнаружил, что сидит на скамейке у порога, в том же месте, где он когда-то играл и пел для Кэйт, до их первого поцелуя. Она села рядом с ним.

— Тебе любопытно насчёт твоих детей? — спросила она его.

Эти слова вырвали его из объятий ностальгии:

— Они едва ли «мои». В них нет никакой моей заслуги, скорее наоборот.

— Не буду спорить, — согласилась она, — но порой я нахожу, что мне любопытно. Когда я думала, что ты был мёртв, знание того, что твои дети всё ещё здесь, давало мне некоторое ощущение тебя самого.

— Но они же все не твои.

Она пожала плечами:

— Не важно. Родив Эрона, я узнала великую тайну. Любовь к детям — не вопрос крови или наследственности. Я люблю своего сына просто потому, что он здесь, и нуждается во мне, но если бы он был рождён от кого-то другого, я всё равно любила бы его так же. Когда становишься матерью, то понимаешь, что любовь к детям — не от рождения. Вот, почему старые нянечки любят всех детей, а не только своих собственных.

— Ты обрела мудрость, которая мне никогда не будет дана, — задумчиво сказал Даниэл.

— Но с одним ребёнком ты мог бы встретиться.

— Что?

— С моей сестрой, Бри́джид, — ответила она, бросая на него взгляд. — Ей сейчас пять. У неё твои глаза.

Даниэл сглотнул:

— Ты поэтому догадалась?

Она покачала головой:

— Сперва — нет, но благодаря этому догадаться было определённо легче.

— Но Сэт не знает, — спросил Даниэл, — ты так и сказала вчера…

— Нет, — согласилась она. — Он не знает, и его отец — тоже, хотя могут подозревать. Если честно, я удивлена, что старик женился на ней — она же отказывается называть отца ребёнка.

Даниэл поморщился:

— Твоя мать может быть убедительной.

Кэйт побледнела:

— Это я и так знаю.

— Она позволит мне увидеться с ней? Я думал, вы не разговариваете.

— Мы — всё ещё родня. Она порой посылает сестру обратно с Сэтом, когда тот навещает своего отца. Я скажу ему, чтобы он попросил об этом, — сказала Кэйт.

— Разве это не вызовет у него подозрения?

— Возможно, — признала она, — но вслух он никогда не скажет.

О возвращении Сэта возвестили магический взор Даниэла и звук приближавшихся шагов. На руках Сэт нёс младенца.

— Он в хорошем настроении, но мне кажется, что он хочет увидеть свою маму, — с мягкой улыбкой сказал Сэт.

Он передал ребёнка Кэйт, та засмеялась, и стала ворковать над своим крошкой. Для Даниэла наблюдать за ними было небольшим чудом.

— По-моему, он голоден, — извинилась она минуту спустя. — Простите — я скоро вернусь.

Даниэл вздохнул с облегчением. Он волновался, что она может начать кормить Эрона прямо на пороге. Хотя в Колне такое было в порядке вещей, он знал, что их прошлое могло создать напряжение между ним и Сэтом.

Сэт уселся на место Кэйт, когда та ушла. Вдвоём они говорили о прошлом, по крайней мере — о хороших его частях, когда они были просто добрыми друзьями. Сверчки уже начали петь, и ночной воздух был полон звуков. Лёгкий бриз уносил их слова прочь, и несмотря на все полученные им новости, Даниэл ощутил редкое для него чувство покоя.

Кэйт вернулась через четверть часа:

— Он поел, но не кажется сонным, — сказала она им. — Может, ты хотел бы его подержать?

Прошла секунда, прежде чем Даниэл осознал, что она имела ввиду его.

— Я? — Его пугала мысль о том, что ему могут позволить взять в руки что-то настолько хрупкое.

Кэйт грациозно наклонилась вперёд, и передала своего сына на внезапно ставшие неуклюжими руки Даниэла:

— Думаю, тебя можно считать как минимум дядей.

Крошечный мальчик сразу же начал тянуть дёргать Даниэла за бороду, но тот не стал дёргаться или отстраняться. Сперва он страшился двигаться, боясь, что любое движение может каким-то образом повредить хрупкому ребёнку у него на руках. Эрон не был обременён подобными мыслями, ему хотелось двигаться.

Извиваясь у Даниэла в руках, малыш сумел поднести свою голову ближе, с любопытством глядя на Даниэла своими тёмно-коричневыми глазами. Одна из его ручек выпустила бороду, и удивительно крепко вцепилась в его палец.

— Он очень сильный, — изумлённо заметил Даниэл.

Сэт улыбнулся с отцовской гордостью:

— Он почти ходит. Я всё время думаю, что он со дня на день сделает первые шаги.

Глядя на маленького Эрона, Даниэл ощутил, как тяжесть ушла из его сердца. Сидя между двух своих старейших друзей, Сэтом и Кэйт, он был в состоянии покоя. Он чувствовал их любовь и стремление защищать ребёнка у него на руках… и, возможно, его самого. Они были семьёй, и он тоже немного был её частью.

«В этом — разница между нами и Ши'Хар», — подумал он. «Они создаются целыми и завершёнными — они растут лишь тогда, когда наконец пускают корни. Мы рождаемся маленькими и незавершёнными. Мы не предназначены для загонов и арен. Наша сила происходит из любви и заботы, из игры и исследования. Лишь тогда мы можем развить свои умы и найти силу, кроющуюся в нашем потенциале».

— Древние люди это знали. Они были как мы, и если бы они не потерпели поражение, то кто знает, насколько сильны были бы мы сегодня, — пробормотал он себе под нос. Поглаживая Эрона по щеке грубым пальцем, он обратился к мальчику: — Теперь только мы и остались.

— Что, говоришь? — спросила Кэйт.

Даниэл поднял глаза, переводя взгляд между лицами своих друзей:

— Я люблю вашу семью.

Сэт кивнул:

— Ну, ты же её часть.

Глава 39

На следующий день Даниэл встал спозаранку, намереваясь помочь отцу, но обнаружил, что Алан уже ушёл.

— Он отправился в город, — объяснила его мать. — Думаю, он хочет купить ещё древесины, чтобы воспользоваться предложенной тобой помощью.

— Полагаю, что я тогда поведу овец на выпас, — согласно сказал Даниэл.

Дойдя до сарая, он заметил отсутствие телеги, что имело смысл, если его отец намеревался привезти обратно значительное количество древесины. Даниэл улыбнулся сам себе: «Он действительно намеревается извлечь из меня как можно больше». От этой мысли у него поднялось настроение.

После того, как он помог матери с несколькими утренними делами, Даниэл повёл стадо на выпас, направив их к пастбищу, которое было ближе всего к дому, теперь ставшему «домом Толбёрн». Даниэл знал, что место было неидеальным, поскольку некоторые иные используемые ими пастбища были на тот момент менее истощены, но если ему предстояло быть дома лишь несколько дней, то он хотел провести их как можно ближе к Кэйт и Сэту.

— Папа сможет сводить их на другие поля, когда я уеду, — сказал он себе.

Утро он провёл, получше знакомясь с Лэйси. Она была умной собакой, и её нос уже поведал ей, что Даниэл был сыном её хозяина. Она быстро приняла его, но дружба между ними ещё только налаживалась.

Около полудня Даниэл сделал паузу, и съел собранный его матерью обед, прежде чем вытащить цистру, и сыграть песню. Казалось, что синие небеса и тёплый ветер улыбались ему. Ощущение было таким, будто весь мир сговорился, чтобы показать ему свою приязнь.

Вскоре появился Сэт, он шёл вверх по холму рука об руку с человеком пониже.

Даниэл ощутил дурное предчувствие, внезапную нервность, когда он вдруг понял, кем был этот человек. Рядом с его другом шла маленькая девочка, и после их вчерашнего разговора он знал, что это наверняка была Бриджид. Это была его дочь.

— Ну, по крайней мере, одна из них, — сказал он себе.

Скорее для себя, чем по какой-то иной причине, Даниэл продолжал играть, пока они взбирались на холм. Музыка помогала ему сохранить спокойствие, и смягчала его тревогу. Закончив песню, которую играл, Даниэл переключился на весёлую мелодию, бывшую популярной для танцев — «Дочь Рыбака». Для неё он также мог легко петь слова, поскольку все ноты были в его голосовом диапазоне.

В песне пелось о молодой женщине, жившей с родителями у моря. В начале она знакомится с моряком, но к концу её любовь убеждает его бросить море, и стать рыбаком, как и её отец. В отличие от многих подобных песен, у неё был счастливый конец и живая мелодия.

Сэт и Бриджид селя рядом с ним, пока он заканчивал играть. Когда песня завершилась, маленькая девочка захлопала в ладоши:

— Красиво, — с невинной улыбкой сказала она.

— Бриджид, это — мой друг, о котором я тебе говорил. Его зовут Даниэл, — сказал Сэт, представляя их друг другу.

— Приятно познакомиться, Бриджид, — сказал ей Даниэл.

Внезапно оробев, девочка опустил взгляд, но Даниэл успел мельком увидеть сверкнувшие под её тёмными волосами голубые глаза.

— Привет, — тихо сказала она.

«Она великолепна», — подумал он, чувствуя, как сжимается сердце.

— Сэт говорил тебе, что он, я и твоя сестра были друзьями в детстве?

Бриджид кивнула ему, а Сэт с извиняющимся видом пожал плечами. Его взгляд как бы говорил: «будь терпелив».

Они тихо сидели вместе несколько минут, пока любопытство Бриджид не взяло верх. Придвинувшись ближе, она дёрнула одну из струн на инструменте Даниэла. Когда послышался неожиданно громкий звук, она нервно взглянула на Даниэла.

— Всё хорошо, — сказал он ей. — Хочешь научиться играть?

Её взгляд просветлел, и она кивнула.

Следующий час он показывал Бриджид, как он прижимал лады, чтобы играть определённые аккорды. Её руки были недостаточно длинными, а ладони — недостаточно большими, поэтому ей было слишком трудно прижимать струны на грифе, одновременно перебирая их пальцами, поэтому они с Даниэлом работали в паре. Он показывал ей, где нажимать, и она использовала обе руки, одну — чтобы поддерживать гриф, а вторую — чтобы прижимать нужные струны. Как только она была готова, Даниэл пробегал пальцами над декой, а Бриджид смеялась над получавшимися звуками.

— Давай, я, — сказала она ему, указывая на его бренчащую руку.

«Надо было самому догадаться», — упрекнул он себя. Бриджид передвинулась, и они поменялись ролями — он прижимал пальцами аккорды, и когда он кивал, она бренчала по струнам. Было всё равно неудобно, но они сумели таким образом сыграть неуклюжую, сбивчивую мелодию.

— Мне нужно поработать, — сказал ему Сэт, по большей части молчавший, пока Даниэл и Бриджид общались. — Мне забрать Бриджид домой, или…

— Я не против, если она останется, — сказал Даниэл, чувствуя трепет при мысли о том, что её могут хотя бы ненадолго оставить ему на попечение. — Я смогу отвести её к вам, прежде чем погоню вечером стадо обратно. Если, конечно, она хочет остаться.

— Бриджид, — сказал Сэт. — Ты хотела бы остаться на время с Даниэлом? Мне нужно домой.

Та уже забыла о них, отвлечённая новизной пастушьей собаки Даниэла. Бриджид ползла по траве к Лэйси, будто пытаясь подкрасться к ней. Конечно, Лэйси уже была прекрасно осведомлена об охотившейся на неё девочке, но притворялась, что ничего не заметила.

Сэт бросил взгляд на Даниэла, заметив:

— Они так погружаются в себя, что порой ничего не слышат. Не спускай с неё глаз.

— Не спущу, — заверил его Даниэл. — Спасибо, — с чувством добавил он.

Девочка добралась до собаки, и Лэйси была достаточно игривой, чтобы с удивлённым визгом подпрыгнуть, будто не видела подкрадывавшегося ребёнка. Она закружила вокруг девочки, возбуждённо лая, и притворяясь, будто кусает её. Сэт подхватил девчушку на руки, и Бриджид восторженно завизжала.

— Я оставляю тебя здесь, с Даниэлом, — сказал он ей. — Ты согласна?

Она кивнула, едва уделяя ему внимание, одновременно извиваясь у него на руках в попытке каким-то образом спуститься вниз, чтобы снова добраться до собаки.

Сэт аккуратно поставил её на землю, и отвернулся:

— Что ж, она вся твоя. — Махнув, Сэт пошёл вниз по склону, направляясь домой.

Следующие несколько часов стали для Даниэла откровением. Он наблюдал за тем, как Лэйси учила Бриджид пасти овец, кружа вокруг них, чтобы отбившиеся от стада овцы не удалялись слишком далеко. Затем они играли в хаотичную версию салок, девочка и собака по очереди гонялись друг за другом. Даниэл был слишком поглощён наблюдением за ними, чтобы даже на цистре играть, но когда они устали от своей забавы, он снова вытащил инструмент, и Бриджид стала скакать под его живую мелодию.

«Или она танцует?», — задумался он. Движения девочки были слишком беспорядочными, чтобы быть в этом уверенным, но это едва ли имело значение, ибо ей нравилось.

Позже, уставшая и вспотевшая, несмотря на прохладный ветерок, Бриджид села, привалившись к нему. Даниэл говорил с ней, глядя на её волосы и грязное лицо, дивясь её искрившимся глазам, когда она с энтузиазмом отвечала. Если верить её утверждениям, Лэйси была, наверное, самой храброй собакой в мире, и определённо самой умной. Даниэл и заметить не успел, как она крепко заснула.

Не осмеливаясь её беспокоить, он кивнул Лэйси, и отдал команду, чтобы та предупредила его, если он понадобится овцам. Затем Даниэл откинулся назад, и расслабился, глядя в голубое небо, и размышляя о чуде свернувшейся у него под рукой маленькой девочки. Он считал каждый её вздох, и его сердце будто стало замедляться, пытаясь биться в ритм с её дыханием.

* * *

Его разум лениво дрейфовал, а облака плыли мимо. Он не спал, но и не совсем бодрствовал. Даниэл был в месте, которое находилось между сном и явью, в месте, где дух встречается с реальностью, где начинаются сны, и куда они в конце возвращаются умирать. В этом месте он ощущал покой, как если бы являлся частью чего-то большего. Мир был живым, и Даниэл был маленькой, но счастливой его частью. Сердце земли билось под ним, ему снились вещи, которые были слишком большими, чтобы его маленький разум мог их осознать.

Маленькая фигура бежала к нему вверх по холму. Это было любопытное животное, неуклюже бегущее на двух ногах. На четырёх по такого рода ландшафту бежать было бы лучше. Его разум сфокусировался получше, и Даниэл понял, что она была человеком, а люди использовали только две ноги. «Я — тоже человек», — лениво подумал он.

— О, это Кэйт, — услышал он свои собственные слова, и тут ощутил, как мир встал на место. Ему было трудно понять состояние сознания, в котором он находился, но сейчас это едва ли имело значение. Кэйт запыхалась, пытаясь взбежать вверх по склону. Она не стала бы так спешить, не будь у неё хорошей на то причины.

Сев, он толкнул Бриджид локтем:

— Просыпайся, пора отправляться обратно домой.

Она села, оглядываясь вокруг затуманенным взором, и потирая лицо:

— М-м-м х-м-м, — ответила она.

— Забирайся мне на спину, я тебя отнесу на закорках, — сказал он ей.

Особо уговаривать её не пришлось, Бриджид обожала кататься на чужих спинах. Как только он встал на колени, она запрыгнула на него, протянув ноги вокруг его бёдер, и обхватив его руками за шею и плечи.

— Поехали! — приказала она.

Он не мог не засмеяться про себя над этим, и послушно тронулся. Двигаться вниз по склону на большой скорости было сложно, особенно с ребёнком на спине, поэтому хоть Даниэл и спешил, риска он тщательно избегал. С Кэйт он встретился на полпути.

— Что не так? — спросил он её, взволновавшись ещё больше, когда увидел её лицо.

— Твой папа, — ответила она, перемежая каждое слово тяжёлой отдышкой. — Он ранен.

— Где он?

— У моего дома, — ответила она. — Его привезли обратно мужики из города.

— Мужики? — подозрительно спросил он.

Она кивнула, но слишком запыхалась, чтобы пояснять.

— Я хочу, чтобы ты пошла за мной вместе с сестрой, — сказал он девочке у себя на спине, снимая её с себя, и помогая спуститься. Бриджид согласно кивнула, и взяла Кэйт за руку.

— Даниэл, подожди! — крикнула Кэйт, когда он пустился бегом.

— Тебе придётся меня догонять, — сказал он ей. Оставшись сам по себе, он наложил на себя щит, и воспользовался одним из трюков, которые он усвоил на арене. Даниэл расширил щит под собой, придавая ему форму большого, выпуклого диска. Из рук он выпустил длинные, шестообразные отростки, толкая себя с их помощью вниз по склону, и начал со всё большей скоростью скользить вниз.

Когда он пришёл в движение, волноваться об ускорении ему стало уже ненужно, Даниэл просто использовал свои руки, чтобы отталкиваться в стороны, направляя свой диск в обход препятствий, которые были слишком большими, чтобы над ними можно было проскользнуть. Такой способ путешествия вниз по склону был дико бешеным, но гораздо быстрее альтернатив. Поскольку диск под его стопами был прикреплён к его телесному щиту, свалиться с него Даниэл просто не мог, поэтому проблем с равновесием у него не было.

А вот остановка заботила его весьма сильно.

Приближаясь к подножью холма, где его ждали река и ряд острых скал, Даниэл изменил форму диска, расширив его, и сделав его более плоским, чтобы увеличить сопротивление. Однако само по себе это не замедлило его спуск, поэтому он начал посылать длинные ленты силы себе за спину, слегка прихватывая маленькие деревья и валуны, не пытаясь цепляться за них слишком крепко.

Это оказало эффект, и к тому времени, как он достиг реки, Даниэл двигался со скоростью быстрого пешехода. Тогда он изменил форму щита, превратив расширения на руках в длинные, похожие на когти придатки. Диск у него под ногами исчез, и Даниэл начал использовать щит вокруг своих стоп, чтобы создать ходули, вытягивая их вниз, и таким образом подталкивая себя вверх с каждым шагом.

Карабкаясь к тому, о чём он всё ещё думал как о «Доме Сэйеров», Даниэл поднимался вверх длинными скачками, используя выходившие из его рук когти для поддержания равновесия. Подняться он смог почти так же быстро, как съехал вниз по противоположному склону.

Магический взор уже нашёл его отца, задолго до того, как Даниэл приблизился к дому. Алан Тэнник лежал на своей телеге — его тело не двигалось, и неглубоко дышало. С ним был Сэт, подкладывавший ему под затылок полотенце. Рядом стояло наполненное водой ведро. Похоже, что Сэт планировал с помощью него и ещё одной тряпки смыть часть крови и грязи.

«Почему он до сих пор на телеге?»

Даниэл знал, что это был плохой знак. Если Сэт не хотел и пытаться отнести отца Даниэла в дом, значит тот был серьёзно ранен. Оставшееся расстояние Даниэл покрыл в безумном броске.

Сэта испугало его странное появление, но он сбросил с себя шок:

— Его привезли только несколько минут назад…

Даниэл уже был в телеге, осматривая отца, прощупывая изнутри и снаружи своим магическим взором. Проведённые на арене годы многому научили его в области элементарной анатомии. Он научился закрывать раны и при необходимости останавливать кровотечение из артерий, и много времени потратил на исследование внутреннего мира своего тела. Он ни коим образом не был великим целителем — заботившиеся о раненных победителях Ши'Хар могли исцелять так, что это казалось почти чудом.

Если ты побеждал, и проживал достаточно долго, чтобы они могли до тебя добраться, то они были способны восстановить тебя после почти любой раны. После быстрого осмотра Даниэл пожалел, что здесь не было одного из них.

Рёбра Алана были сломаны в нескольких местах, и один из осколков застрял в его левом лёгком. Его правая бедренная кость сломалась, и бедро стало пурпурным от синяков, оставленных тем, что вызвало этот перелом. Одна из наиболее больших вен порвалась, заставляя его ногу опухнуть. Лицо его отца было таким тёмным и опухшим, что он не смог бы видеть, будь он в сознании. Его зубы порвали его нижнюю губу, но нос его каким-то образом остался не сломанным.

Алана Тэнник избили до полусмерти.

Вообще, он мог и не выжить без помощи. Одно только пробитое лёгкое могло оказаться фатальным, и нога могла позже привести к опасным осложнениям, предполагая, что кровопотеря будет остановлена до того, как убьёт его.

— Кто это сделал?

— Неясно, — неуверенно сказал Сэт. — Его привезли Мистер Стайлс и Джон Хэджэр, но я не думаю, что они в этом участвовали. Думаю, они пытались помочь.

Мистер Стайлс был городским кузнецом, довольно приличным человеком, насколько знал Даниэл, и лишённым какой-либо причины его ненавидеть. Джон Хэджэр был отцом Билли Хэджэра, но если не считать отцовства над плохим сыном, Даниэл не думал, что и у того были какие-то причины таить на него обиду.

Встав рядом с отцом на колени, Даниэл закрыл глаза — взгляд будет лишь отвлекать его от дела.

— Сэт, мне нужно будет на какое-то время сосредоточиться, так что попытайся сидеть тихо. Держи воду и полотенца под рукой. Когда закончу, отнесём его в дом.

— Вряд ли получится, Даниэл. Посмотри на его ногу!

— Доверься мне, — сказал Даниэл, и с этим отгородился от внешнего мира, сосредоточившись исключительно на том, что происходило в избитом, покрытом синяками теле Алана Тэнника. Первым его внимания требовало лёгкое, и Даниэл использовал свой разум, чтобы вытащить осколок кости, и залатать лёгкое до того, как его состояние ухудшилось ещё больше. Сколько-то крови уже попало внутрь, но он не был уверен, как её извлечь, не создав ещё больше проблем, и потому оставил её в покое.

Даниэлу хотелось выправить кости и срастить их, но кровоточащая вена на бедре была делом более срочным. Он временно остановил течение крови, пока не нашёл второй конец разорванного сосуда, и не присоединил обратно. Закрытия вены было бы достаточно, но он знал, что позже будет гораздо больнее, если он не восстановит кровоток.

Алан начал слегка шевелиться, стеная, когда действия Даниэла начали причинять ему всё больше боли.

Даниэл не обращал на это внимания, приготовившись удерживать Алана своим эйсаром, если на то будет необходимость. Затем он начал выправлять рёбра, перемещая их в нужное положение, прежде чем сращивать. Судя по всему, эта операция была чрезвычайно болезненной, поскольку его отец начал неуправляемо метаться. Используя свою силу, Даниэл заставил отца неподвижно застыть на месте.

Алан пытался кричать, но его повреждённое лёгкое и сломанные рёбра не позволяли ему испускать что-то громче тихого воя с придыханием. Даниэл проигнорировал его, и продолжил латать рёбра. Между тем Сэт уселся на землю. От вида беспомощно и полубесшумно кричащего Алана Тэнника, над котором трудился Даниэл, у Сэта закружилась голова.

Даниэл закончил с рёбрами, и убрал из отцовской ноги лишнюю кровь, прежде чем сомкнуть там порванные кожу и мышцы. Закончив с этим, он прошёлся по мужчине с головы до ног — закрывая каждый порез и ссадину, делая кожу целой и невредимой.

Отёк он никак не мог снять, и Алана всё ещё ждало долгое, болезненное выздоровление, но теперь он не станет калекой. Даниэл отпустил ограничивавшие движение отца оковы, и жестом приказал Сэту принести мокрые полотенца:

— Давай его почистим.

У этому моменту пришла Кэйт вместе с широко распахнувшей глаза Бриджид:

— Как он? — спросила она.

— Несколько недель ему будет чертовски неприятно, но я думаю, что он будет в порядке, если только не начнётся лихорадка, — сказал Даниэл. — Однако он бы умер. Они избили его до полусмерти, Кэйт. — Говоря это, он создал под отцом щит, и поднял его в воздух, мягко понеся к дому.

Кэйт побежала открывать дверь, а Сэт с широко раскрытыми глазами последовал за ним.

После того, как Алана устроили на кровати в комнате, прежде принадлежавшей Кэйт, Даниэл снова направился наружу.

— Куда ты? — спросила Кэйт с плохо скрытой тревогой в голосе.

Даниэл проигнорировал его, и тогда с ним пошёл Сэт:

— Раньше таких проблем никогда не было, Даниэл, — сказал он другу. — Было напряжение, но дальше проклятий и ругани дело не заходило.

— Они, наверное, узнали, что я вернулся, — сказал Даниэл. — Возможно, они надеются, что я приду в город.

— Даже не думай об этом, Даниэл Тэнник! — сказала позади них Кэйт громким, повелительным голосом.

Даниэл оглянулся через плечо, прежде чем посмотреть в глаза Сэту:

— Простите, — сказал он им, и пошёл к дороге.

— Я пойду с тобой, — сказал Сэт.

В голосе его друга не было колебаний, и от этого заявления сердце Даниэла задрожало. Он так долго был один, что уже успел забыть, что означала дружба. У него в горле больно встал ком, но как бы он ни желал принять это предложение, Даниэл знал, что не может:

— Нет, — ответил он. — Не хочу, чтобы они ещё больше связывали тебя со мной у себя в мыслях. Это может создать тебе проблемы в будущем. Я не прощу себя, если что-то случится с тобой или с Кэйт.

— Да плевать, — с ядом в голосе сказал Сэт. — То, что они сделали — неправильно.

Кэйт положила ладонь мужу на плечо:

— Он прав, дорогой.

Фамильярный жест и легко высказанная нежность, «дорогой», вызвали в Даниэле укол сожаления. «На его месте мог быть я». Он снова зашагал прочь.

— Тебе тоже не следует идти, Даниэл, — строго сказала она.

Он не обернулся:

— Для этого уже слишком поздно.

— Они, наверное, все тебя дожидаются. Они только этого от тебя и ждут! — крикнула она ему в спину.

— Ты же знаешь, как я люблю радовать людей, — с сарказмом ответил он.

— Что ты собираешься делать? — громко сказал Сэт.

— Я причиню им боль, — сказал Даниэл голосом, почти что слишком низким, чтобы они могли его услышать.

«У меня было пять лет, чтобы узнать про боль всё. Если они думают, что знают, как причинить мне боль… сейчас они выяснят истинное значение этого слова».

— Это ничего не исправит! — крикнула Кэйт.

Что-то в её тоне наконец заставило его гнев вспыхнуть, и Даниэл остановился, ненадолго обернувшись:

— Мне пофигу. Причинять людям боль — кроме этого я никогда ничего не умел хорошо делать.

Её ответ был тихим, лишённым надежды, но уши Даниэла всё равно его уловили:

— Это неправда. — По её щекам текли слёзы гнева, а Бриджид смотрела на неё, не будучи уверенной, почему она так расстроена. Кэйт спрятала лицо в рубашке Сэта, чтобы скрыть свои муки.

Пятнистый свет клонившегося к закату солнца пробегал по его плечам и мелькал в его волосах, пока Даниэл шёл по дороге в Колн. С ним не было никого кроме его гнева, но тот держался близко, шепча ему на ухо слова смерти и отмщения.

Глава 40

Даниэл шёл нормальным шагом, не став использовать свои способности для сокращения времени в пути. Чему он научился у Тиллмэйриаса, намеренно или нет, так это тому, что боль лучше было не торопить. Прогулка дала ему время остудить свой норов, позволив ярости смениться закипающим гневом. Она также дала ему время спланировать свой ответ.

Прежде чем достигнуть цели, он пришёл к выводу, что ему нужно было позаботиться о невозможности ни для кого сбежать от него. Напавшие на его отца люди не имели никакого понятия о его возможностях, иначе бы не поступили так глупо, но как только он покажет свою силу, они вполне могли разбежаться как крысы.

Поэтому он сошёл с дороги в полумиле от города, и приблизился с неожиданного направления. Оказавшись рядом с самыми крайними домами их маленького города, Даниэл вытянул руку, и начал усилием воли чертить вслед за собой глубокую борозду. Он медленно обходил город кругом, пока не достиг другой стороны, где из города выходила единственная проходившая через Колн дорога. Он беспокоился, что может кого-то там встретить, испортив сюрприз.

Его магический взор уже показал ему, что в зданиях на том конце города были какие-то люди, но снаружи никого из них не было, поэтому он продолжил идти дальше. Однако из одного из домов вынырнул мальчик, и заметил Даниэла, прежде чем побежать дальше по дороге.

«Если он их предупредит, то они прибегут на этот конец города, но меня здесь уже к тому времени не будет».

Даниэл мысленно пожал плечами, и пошёл дальше, следуя вдоль внешних краёв зданий к другой стороне города. По пути он услышал несколько криков, и его магический взор показал, что по городу двигался ряд людей, направлявшихся к тому месту, где его увидели. Он также прошёл мимо задней части дома Банксов. «Ларри Банкс, наверное, один из зачинщиков», — заметил он. «Я убил его сына, а потом его дочь убила себя, родив моего внебрачного ребёнка. У него, наверное, больше причин ненавидеть меня, чем у всех остальных».

Однако в доме никого не было, поэтому Даниэл пошёл дальше, чертя на ходу свою борозду. В конце концов он снова дошёл до дороги, на этот раз — с той стороны, с которой он изначально и явился. Как он и ожидал, там его ждала толпа мужчин и женщин. Взгляды предвкушения и возбуждения, смешанные с гневом и ненавистью, наполнили Даниэла отвращением.

Для некоторых из них это было развлечением, самым возбуждающим событием за последние годы. Для других это было время расплаты, их долго ожидаемый момент отмщения. Даниэл проигнорировал их, и прошёл мимо — он хотел позаботиться о том, чтобы круг был закончен, прежде чем сталкиваться с ними.

— Это ты куда собрался, парень!? — крикнул Ларри Банкс из центра толпы. С ним было по крайней мере восемь или девять других мужчин, а также ряд женщин и детей. Том Хэйс и его жена Элис тоже были там, и их сын Астон также утрудил себя явиться на представление. Даниэл также заметил Долтона Брауна, Джона Уилера и Брэда Харпера. Билли Хэджэр также был в толпе — взрослый мужчина, он стоял рядом со своим другом Астоном.

— Обождите минутку, — громко сказал Даниэл, чтобы его все услышали. — Я сейчас подойду.

Мимо пролетел камень, едва не попав в него. Следом прилетел второй, получше нацеленный, но Даниэл подтолкнул его своим разумом, заставив отклониться достаточно далеко, чтобы этот тоже пролетел мимо. «Не делай ничего, способного их спугнуть, пока круг не закончен», — снова напомнил он себе.

— Я знал, что ты — трус, Даниэл! — заорал Билли Хэджэр.

Вся группа двинулась в его сторону.

— А что это за борозда рядом с ним? — сказал Мистер Уилер, когда они приблизились.

«Слишком поздно, мудила», — подумал Даниэл, и, вытянув руку, послал свою силу вовне, завершив лежавшие впереди последние тридцать футов круга. Он повернулся к толпе, и начал наступать на них, намереваясь увести драку подальше от прочерченной линии. Это позволит ему подождать, и использовать свою силу лишь после того, как начнётся веселье.

В него полетели ещё камни, и их он не потрудился избегать или отклонять, позволяя им отскакивать от его щита. Люди с краю толпы разошлись перед ним, пока Билли Хэджэр не подошёл, и не вогнал свой кулак Даниэлу в живот. Даниэл просто укрепил свой личный щит, и прочно прикрепил его к земле, улыбаясь, когда Билли завыл — у него сломались пальцы.

В него прилетели ещё камни, и кто-то ударил топорищем, используя его как дубину. Однако близко никто из них не подобрался. Даниэл расширил свой щит, давая себе несколько футов свободного пространства в обе стороны, чтобы его не задавили. Билли был внутри этого пространства, всё ещё крича из-за своего сломанного кулака.

Билли был крепко сбитым молодым человеком, но уже потерял волю к сражению. Даниэл опрокинул его на землю ударом в живот, за котором последовал апперкот в челюсть. Он присел рядом со своим оглушённым противником, и положил свою правую ладонь на лицо Билли:

— Как ты там меня назвал, Билли? Трусом? — спросил он, и затем использовал свой правый указательный палец, чтобы начертить буквы на лбу по большей части беспомощного человека, выжигая их коже с помощью огненных линий. Крики были ужасны, а разгневанная толпа бессильно наблюдала за тем, как Даниэл делал своё дело.

Многие из них попятились, испуганные странностью невидимого щита, и выбитые из колеи тем, что Даниэл, похоже, пытал одного из их соплеменников. Большинство из них не было уверено, что происходит, но страх был заразителен.

— Даже не думайте о бегстве! — крикнул Даниэл, посылая волну силы в начерченную вокруг города линию. Этому щиту он ещё и придал дымчато-красный цвет, чтобы помочь им понять ситуацию, в которой они оказались. — Если мне придётся гоняться за вами, ублюдки, то я могу и разозлиться, — предупредил он их. — Этим вы искусите меня совершить что-то необдуманное.

«Просто уйди, ты можешь поджечь город, и наблюдать за тем, как они будут гореть внутри него», — сказала тьма в центре его души.

— Это было бы слишком легко, — сказал Даниэл вслух, а затем повысил голос, крича, чтобы его услышали все: — Кто из вас это организовал!?

Единственным ответом ему стал удар топорищем, когда Мистер Уилер попытался выбить ему мозги. Реагируя почти инстинктивно, Даниэл сжал свой щит, и создал силовой клинок вокруг правой руки, ударив им, заставив топорище и нижнюю половину правой руки Уилера отлететь в сторону.

Тот заорал, и упал на колени, тщетно пытаясь остановить левой рукой кровь, хлеставшую из обрубка правой. Снова расширив свой личный щит, Даниэл пнул своего нового антагониста в голову, заставив потерять равновесие, и упасть на землю. Затем он приостановился, чтобы срастить кожу и кровеносные сосуды, убедившись в том, что тот не истечёт кровью.

— Мне же не хочется, чтобы твоя смерть была на моей совести, а? Глупец, — сказал Даниэл, а затем выжег слово «глупец» у Уилера на лбу. — Я действительно хочу, чтобы ты это запомнил.

Люди бросились врассыпную, побежав к краю города, к своим домам, куда угодно, где, по их мысли, было безопасно.

Безрассудно используя свою силу, Даниэл начал двигать воздух, разгоняя его до яростной бури, и послав его кружить вдоль внешней части толпы. Взрыхляя своим разумом землю, он добавил грязи и камней, делая воющий ветер ещё более опасным. Те, кто пытался бежать, были сильно ранены, когда песок начал рвать их кожу, а камни начали колотить по ним со всё более опасной скоростью.

Маленькая толпа оказалась в ловушке, запертая внутри циклона казавшегося демоническим ветра, вместе с человеком, который явно был одержим. Даниэл улыбнулся, и сжал свой личный щит. Когда тот стал облегать его кожу, Даниэл добавил на его поверхность пламя, из-за чего стало казаться, будто он горит без всякого вреда для себя. Пламя было чисто иллюзорным, но выжженных на лбах Билли Хэджэра и Джона Уилера слов зевакам хватило в качестве доказательств.

Некоторые попадали на колени, моля лесных богов спасти их, отчего Даниэл лишь рассмеялся. «Если бы они только понимали, какая это ирония», — подумал он.

— Кто из вас помогал избивать Алана Тэнника?

Мужчины и женщины съёжились, дети заплакали, но никто ничего не сказал.

— Вам лучше назвать мне имена. Если мне придётся гадать, то я просто убью всех без разбора, — сказал он, перекрикивая вой ветра.

Одна из женщин, Фиона Браун, указала на Ларри Банкса:

— Это был он, он всё начал.

— Спасибо, Фиона, — сказал Даниэл.

— Вероломная свинья! — закричал Ларри. — Я просто не стал им препятствовать. Идея принадлежала Тому, — указал он на Тома Хэйса, стоявшего неподалёку с вцепившейся в него женой, Элис.

После этого поднялся хор криков и обвинений, но Даниэл, разобравшись в этом хаосе, смог составить смутное представление о том, кто участвовал в избиении его отца. Вскоре стало ясно, что основными антагонистами были Ларри Банкс, Том Хэйс, Астон Хэйс и Джон Уилер. Их мотивы были ему понятны, за исключением Мистера Уилера, у которого не было никаких известных причин ненавидеть Даниэла.

«Некоторым людям просто нравится причинять другим боль», — подумал он про себя.

Даниэл крикнул, чтобы все замолчали, и минуту спустя так и случилось.

— Ладно, я принял решение, — сказал он им. — Ведите ко мне Ларри, Тома и Астона.

— А что насчёт Джона? — жалобно воскликнул Ларри Банкс.

Даниэл засмеялся над ним:

— Думаю, он уже расплатился сполна. — Джон Уилер и так уже потерял сознание, ослабев от кровопотери.

Толпа вытолкнула Ларри вперёд, но Том Хэйс и его сын Астон вышли по своей воле. Элис Хэйс плакала где-то позади, умоляя Даниэла не причинять вреда её мужу и сыну. Даниэл усилием воли разверз землю под ногами каждого из мужчин, заставив их погрузиться в землю на несколько футов. Затем он сомкнул землю на их ногах чуть выше колен, поймав их в ловушку.

Первым он обратился к тому:

— Я дам тебе выбор, Том, поскольку ты был достаточно мужественным, чтобы выйти добровольно. Ты, или твой сын?

— Что? — дрожащим голосом спросил Том.

— Ты или Астон. Я накажу одного из вас, а другого отпущу. Тебе решать, — объяснил он, вперив в мужчину бессердечный взгляд, которому он научился под действием жестоких рук Тиллмэйриаса.

— Что ты будешь делать?

Даниэл тихо засмеялся, такой смех обычно можно было услышать в разговоре двух друзей, смеющихся над какой-то безвредной шуткой:

— Я тебе этого не скажу, Том. Может, отрублю руку, как у Джона. Или я могу убить одного из вас. Как бы то ни было, можешь не сомневаться — будет больно, уж об этом я позабочусь.

Тот заплакал, но сумел выдавить слова:

— Будь ты проклят, забирай меня. Не делай больно моему мальчику.

Даниэл кивнул, одобряя его выбор. «По крайней мере, ему хватает мужества защищать свою семью». Он уже решил оставить ему жизнь, но у него оставалось ещё множество вариантов.

— Нет, постой! — выпалил Астон Хэйс. — Это я присоединился к Ларри. Мой папа пришёл просто для того, чтобы вытащить меня.

— Не думал, что ты на такое способен, Астон, — сказал Даниэл. — В детстве ты был мудаком, но, полагаю, каждый может учиться на своих ошибках. — Возведя вокруг них двоих щит, он толчком отправил своего старого соперника на землю: — Из уважения я оставлю тебя в целости, но боль будет такая, какой ты никогда прежде не ощущал.

Он сомкнул ладони, а затем развёл их в стороны, создав красную плеть, делать которую он научился, наблюдая за надзирателями. Он много раз испытывал её на себе — оружие, вводившее в ужасную агонию, но оставлявшее жертву целой и невредимой… по крайней мере, физически.

Глаза Астона округлились, и он затрясся. Даниэл начал охаживать его плетью, и от его криков стыла кровь в жилах. Он жалобно выл, моля о прощении. Из своего собственного опыта Даниэл знал, что Астону казалось, будто ему сдирают мясо с костей, кусочек за кусочком. Воздух наполнил тёмный запах дерьма и свежей мочи, когда Астон потерял контроль над мочевым пузырём и толстым кишечником. Том Астон всё это время плакал вместе со своим сыном, моля Даниэла пощадить его сына. Даниэл игнорировал его.

Где-то минут десять спустя Даниэл смилостивился. Астон всё ещё был в сознании, хотя его лицо было покрыто слезами, соплями и слизью. Из его рта свободно текла слюна. Повернувшись к Ларри Банксу, Даниэл обнаружил, что тот уже намочил штаны.

— Ты прямо таки радуешь глаз, Ларри, — заметил Даниэл.

— Пожалуйста, — взмолился тот. — Я дам тебе что угодно. Мне не следовало бить твоего Папу. Прости меня, пожалуйста, я этого не заслуживаю.

— Не заслуживаешь? — вопросительно сказал Даниэл. — Из всех, кому я причинил сегодня боль, ты заслуживаешь этого больше всех. Вообще говоря, только твоё наказание мне, наверное, и доставит удовольствие.

— Я не мог мыслить ясно, ты убил моего мальчика, а потом ещё и Эмили, — выпалил Ларри. — На моём месте кто угодно сделал бы то же самое.

— Я действительно убил Ронни, — сказал Даниэл, наклоняясь поближе, чтобы посмотреть мужчине в глаза. — Но он был злым ублюдком. Я застал его посреди попытки изнасилования, а до этого его приятели успели почти убить Сэта Толбёрна. Так что он получил по заслугам.

Не в силах более сдерживаться, Даниэл нанёс Ларри два крепких удара плетью, наслаждаясь звуком его криков.

— И Эмили! — закричал он. — Я поверить не могу, что ты осмеливаешься упоминать при мне её имя! Она сказала мне, как ты её «любил». Больной сукин сын.

Он снова стал охаживать плетью беспомощного мужчину, тот снова завыл.

— Если она убила себя, то только для того, чтобы избавиться от тебя!

— Я её никогда не трогал! — воскликнул Ларри, отклоняясь то назад, то вперёд, изо всех сил пытаясь избежать жестокого касания плети.

— Не лги мне, чудовище, иначе я не остановлюсь, пока ты не умрёшь, — холодно сказал Даниэл.

Он в любом случае намеревался убить Банкса, но предпочитал, чтобы тот до самого конца на что-то надеялся. Эмили никогда не говорила ему напрямую о том, что делал её отец, но у Даниэла было достаточно хорошее воображение, и он знал, что она отца люто ненавидела. Что бы он ни сделал, это наверняка было довольно ужасно. Ронни, вероятно, получился таким плохим по схожим причинам.

«Боль, жестокость, ненависть, пытки… они побуждают и воспитывают зло», — подумал он. «Они губят сердце и очерняют душу. Для меня, может, уже слишком поздно, но, по крайней мере, я могу позаботиться о том, чтобы этот больной ублюдок никому больше не причинил вреда».

Он знал, что сам стал тем самым злом, за которое наказывал, но больше не верил в надежду. Даниэл полностью сдался. Он пытал человека, даже пока тот кричал и умолял, сознаваясь в преступлениях против своей семьи и прося пощады.

Даниэл был так поглощён своим неистовством, что почти не заметил бегущую к нему маленькую фигуру. Его разум предупредил его в последний миг, и Даниэл изогнулся, вскинув второй щит, оттолкнувший нападавшего. Силовые клинки инстинктивно появились вокруг его рук, и он нанёс вниз рубящий удар, чтобы располовинить обидчика. Мозг Даниэла почти что слишком поздно осознал, что он видит, и Даниэл замер до того, как удар достиг цели — клинок его правой руки был в считанных дюймах от лица маленькой девочки.

На него уставились голубые глаза, обрамлённые растрёпанными тёмными волосами. У девочки были его глаза, хотя что-то в её чертах напоминало ему об Эмили. Её лицо было красным и грязным, с дорожками от слёз. Она что-то кричала, его разум запоздало вспомнил эти звуки, и разобрал их: несясь на него, она вопила «Не трожь моего папу!».

«Это, наверное, Хэйли», — осознал Даниэл, — «дочь Эмили».

— Пожалуйста, — взмолился Ларри Банкс. — Послушай её!

Даниэл повернулся к нему, рассвирепев ещё больше при мысли о том, что этот человек, уже загубивший жизни двух детей, растил дочь Даниэла:

— Ты считаешь, что мне следует тебя пощадить?

— Да, пожалуйста, — сказал Ларри. — Кроме меня, у неё больше никого нет.

— Тогда даю тебе выбор, — холодно сказал Даниэл. — Твоя жизнь, или жизнь ребёнка — выбирай одного, а второго я пощажу.

Ларри Банкс уставился на него полными слёз широко раскрытыми глазами, сопли липли к его бороде. Предложение сперва ошарашило его, и он стал переводить взгляд со своей внучки на зачавшего её мужчину, и обратно. Затем его лицо исказилось гримасой ненависти:

— Тогда убей девчонку! Я лучше буду жить, чем растить твоё проклятое отродье!

Лицо Хэйли было воплощением удивления. Девочка услышала слова деда, но не могла примирить их со своим представлением о нём у себя в голове. Она подняла взгляд на Даниэла, и вместо яростного стремления защищать её лица коснулся страх.

Опустив взгляд, Даниэл раскаялся, когда ужас в её глазах наконец достиг его потемневшего сердца.

— Не волнуйся, дитя. Я тебе ничего не сделаю, — прошептал он. Обращаясь к Ларри, он решил закончить со своими делами: — Хорошо же, Ларри Банкс. Я заберу этого ребёнка вместо твоей жизни. Скажи о своём решении всем присутствующим, чтобы никто позже не стал этого оспаривать.

— Она твоя! Я не хочу больше иметь с этой сучкой ничего общего! — закричал Ларри голосом, в котором смешались облечение и стыд. — Забирай её!

Даниэл выпрямился, отступил на шаг, и взял девочку за руку. Она попыталась отстраниться от него, но он держал её крепко. Оглядевшись, он увидел, что все жители города наблюдали с выражением возмущения, страха и ненависти на лицах. Однако в этот момент страх, похоже, был доминирующей эмоцией.

Повысив голос, Даниэл заговорил с собравшимися горожанами:

— Меня зовут Тирион Иллэниэл. Я был рождён Даниэлом Тэнником, но то имя я оставил. Мои последние слова — предостережение для вас! Если какой-либо вред будет причинён тем, кто был моей семьёй, то будет расплата. Если будет причинён вред Сэту Толбёрну или его жене Кэйт, то будет расплата. Если любой вред будет причинён их детям или кому-то ещё, о ком они заботятся, человеку или зверю, то будет расплата!

Он уставила на них, наблюдая за их лицами, прежде чем добавить:

— Поняли меня?!

Люди со страхом закивали, но Элис Хэйс подала голос:

— А что если им навредит кто-то другой? — Она огляделась, будто не уверенная в том, что все люди в толпе послушаются предостережения Даниэла.

Тирион посмотрел вниз по улице, на дом, принадлежавший Ларри Банксу. Улыбнувшись, он вытянул кулак, и послал туда сферу раскалённого пламени. Несколько секунд спустя здание объяло пламя. Люди заахали и закричала в панике, но Даниэл перекричал их:

— Если что-то с ними случится, то я вернусь, и сожгу всех в этом городе. Мне плевать на справедливость и честность. Поэтому советую вам всем приглядывать за соседями.

Огонь начал распространяться, но Тирион усмирил его своим эйсаром до того, как загорелась остальная часть города.

— Я вернусь в глубокие леса, и много лет не появлюсь снова, но когда я выйду, я буду готов отомстить за любую несправедливость по отношению к тем, кого я назвал.

Потянув Хэйли за руку, он пошёл в сторону Элис Хэйс. Все стали расходиться прочь от него, но он указал пальцем на Элис:

— Я буду ждать поставки древесины завтра, у дома моих родителей.

— Сколько? — смиренно спросила она.

— Всё, что есть, — решил он. — И отныне будешь давать им всё, что они попросят, есть у них кредит или товары в обмен или нет.

Она встала на колени в грязи:

— Да, Повелитель.

Тирион продолжил идти, потянув девочку за руку, таща её следом.

— Отпусти! — воскликнула она, отчаянно пытаясь сбежать от него, когда они достигли края города.

Нагнувшись, Тирион схватил её поперёк пояса, и поднял, неся её под мышкой, пока она лягалась и сопротивлялась.

— Тебе следует расслабиться, Хэйли. Там, куда я тебя веду, тебе будет лучше. Тот человек не заслуживал растить ещё одного ребёнка.

Однако девочка этих слов не услышала, и расплакалась, рыдая и умоляя, пока Даниэл шёл дальше.

«Она может сколько угодно меня ненавидеть», — подумал он, неся её. «Вообще, ненависть с её стороны будет, наверное, лучше всего».

Глава 41

Когда Даниэл наконец вернулся к дому Сэта и Кэйт, все были внутри. Алан был в сознании, а Хэлэн возилась с ним. Сэт сходил за ней после ухода Даниэла.

Они все подняли ожидающие взгляды, когда он вошёл через парадный вход. За последний этап пути Хэйли затихла, поэтому никакой шум не предвещал его прихода.

Его мать выходила из спальни, и отреагировала первой:

— Даниэл! — сказала она, будто его имени было достаточно, чтобы передать её вопрос и беспокойство.

Он кивнул в её направлении, прежде чем бросить взгляд на Кэйт и Сэта. Ему было не по себе смотреть им в глаза:

— Теперь меня зовут Тирион, — сказал он матери.

— Что ты наделал? — спросила Кэйт, её вопрос был одновременно ещё и обвинением.

Уставившись в пол, он ответил:

— Я позаботился о том, чтобы они больше никогда не были ни для кого из вас угрозой.

— Как ты себя назвал? — спросила его мать.

— Тирион, — повторил он. — Тирион Иллэниэл. Это — имя, которое мне дали, и другие имена больше не имеют значения.

Хэлэн была сбита с толку:

— Я не понимаю. Это что за имя такое? Ты какую-то бессмыслицу несёшь, Даниэл.

— Это — имя раба, Мать, — сурово ответил он, — и оно — моё. Кроме него у меня больше ничего нет.

— Раба?

Сэт медленно прошёл через комнату, приблизившись с некоторой осторожностью:

— Что это у тебя под мышкой, Даниэл?

Тирион с удивлением опустил взгляд. Во время пути назад девочка обмякла, слишком устав, чтобы сопротивляться дальше. Его рука и плечо онемели, а в спине появилась ноющая боль, но он настолько игнорировал свой дискомфорт, что уже и забыл о его источнике.

— О, — тупо ответил он, подняв её второй рукой, и вытянув перед собой. — Это — Хэйли Банкс.

— Я её узнаю, — успокаивающе сказал Сэт. — Мне же можно её забрать?

Он подался вперёд, подняв руки.

— Ага, — сказал Тирион.

— Почему она с тобой, Даниэл? — с некоторой настойчивостью спросила его мать.

— Тирион, — ответил он, сурово зыркнув на неё. — На то, другое имя, я больше не откликаюсь.

Хэлэн вздрогнула от его тона. За двадцать один год с тех пор, как она родила своего сына, он никогда не говорил с ней таким голосом, даже во время трудных подростковых лет. Она не знала, как реагировать на стоявшего теперь перед ней озлобленного мужчину.

Кэйт положила ладонь на спину Хэлэн, в качестве жеста поддержки:

— Что случилось? Почему ты хочешь, чтобы мы называли тебя другим именем?

Он отвернулся, пойдя обратно к двери:

— Старого имени я больше не заслуживаю.

Катрин Сэйер не была робкой ромашкой, и его манера распалила её гнев:

— Только не думай, что можешь просто выйти прочь, Даниэл Тэнник! — прорычала она ему в спину. — Я хочу знать, что случилось.

Хотя он был к ней спиной, Тирион ясно видел её действия своим магическим взором. Кэйт двинулась было вперёд, но её муж молча сделал жест рукой, чтобы она остановилась, побуждая её быть осторожнее. Она его проигнорировала.

«Сэт всегда был разумнее нас обоих», — молча подумал он.

Её рука схватила его за рубашку на спине, и Тирион подавил желание обнять её.

— Поговори со мной, — сказала она.

— Я отрубил Джону Уилеру руку. Я заклеймил его и Билли Хэджэра, а потом стал пытать Астона Хэйса и Ларри Банкса посреди улицы. Затем я пригрозил сжечь всех заживо, если они когда-либо пойдут против вас или моей семьи, и сжёг дом Мистера Банкса в качестве аргумента, — холодно сказал Тирион, бесстрастно перечисляя свои преступления. — А теперь отпусти мою рубашку.

— Нет, — спокойно ответила она.

Её решимость почти остановила его. В её голосе была уверенность, а в её хватке на его рубашке — сила, но когда он развернулся к ней лицом, она дёрнулась, и он увидел в её ауре белую вспышку страха. «Она думала, я её ударю». Это знание причиняло ему больше всего боли, и ещё больше разозлило.

Схватив её запястье, он оторвал её руку от своей рубашки. Она ахнула от боли, причинённой его рукой, крепко сжавшей её запястье, но с вызовом зыркнула ему в глаза:

— Думаешь, я тебя боюсь, Даниэл? Ты же этого хочешь, верно? — бросила обвинение она. — Так ты только зря время тратишь!

— Ты напускаешь на себя храбрый вид, но я вижу в твоём сердце страх, Кэйт. — Оттолкнув её, он возвёл между ними щит, чтобы она больше не могла к нему приблизиться: — И боишься ты не зря.

Хэлэн услышала достаточно:

— Даниэл, не смей так говорить! — Она внезапно остановилась, достигнув барьера, отделявшего его от остальной части комнаты: — Что это?

— Я ухожу, — сказал он им. — Новую древесину доставят завтра, и я планирую с помощью неё закончить начатое. Мой завтрак оставьте у сарая.

— Разве ты не будешь спать в своей комнате?

В ответ на её вопрос Тирион захлопнул дверь. Внутри дома царило молчание, и он видел, как они переглядывались, не будучи уверенными, что сказать. Пойдя по тропе, он свернул в сторону, к деревьям. Спать на земле будет для него несложно.

* * *

Следующим утром, прибыв к сараю, он нашёл там остывшую тарелку с яйцами и колбасой. Он чувствовал, что в доме его родителей было два человека, но один из них был новым, Хэйли Банкс. Она, наверное, пришла домой с его матерью. Алана Тэнника не было. «Он, наверное, ещё день или два будет не в форме для возвращения домой».

Тирион ждал, сидя в дальней части сарая до середины утра, когда появились две телеги из Колна. Ими правили Том Хэйс и его сын, Астон, и каждая из них была тяжело нагружена древесиной. Тирион вышел навстречу, когда они подъехали ко дворе.

— Даниэл, — сказал Мистер Хэйс, небрежно приветствуя его, и робко кивая.

У них с сыном был такой вид, будто они предпочли бы в этот миг находиться где угодно, только не здесь.

Тирион холодно уставился на них в ответ:

— Зови меня Тирион.

— Прости, Тирион, — нервно ответил Том, дела полупоклон. — Где нам разгрузить телеги?

— Просто уйдите с дороги, — сказал он им.

Сфокусировав свой разум, он создал щит под нагруженным на каждую телегу деревом, и с их помощью поднял весь груз за один раз. Обе телеги опустели менее чем за полминуты, а их содержимое теперь лежало на земле рядом с сараем.

Астон со страхом наблюдал за ним взглядом, напоминавшим Тириону о только что побитой собаке. «Я что, так же выглядел после того, как Тиллмэйриас выдавал мне свои воспитательные наказания?». Он решил, что так, наверное, и было.

— Можете идти, — небрежно сказал он. — Просто помните о том, что я сказал вчера.

Они убрались так быстро, как только могли двигаться два человека, не бегущие и не понукающие кнутом упряжки лошадей до безумного галопа. Тирион понаблюдал за их отбытием, прежде чем переключить своё внимание на привезённые ими припасы. Древесины было гораздо больше, чем ему было нужно, но это было ожидаемо.

«Закончу новый загон, добавлю пару стойл, а остальное оставлю. Так им позже не придётся беспокоиться о поездках в город за новой партией».

Он работал несколько часов, пока солнце не поднялось высоко в небе. Хэлэн закончила обедать, и подошла к нему с другой стороны сарая. Тирион создал ещё один щит, на этот раз тот был достаточно большим, чтобы держать её по крайней мере в двадцати футах от него. В щит он добавил лёгкое мерцание, чтобы она не могла неосторожно влететь в него.

— Даниэл? Ты голоден? — спросила она, остановившись на краю щита. Сочувствие в её взгляде обжигало его совесть подобно кислоте.

Заскрипев зубами, он ответил:

— Оставь еду там же, где завтрак. — Он не открывал взгляд от работы, отказываясь смотреть ей в глаза.

Однако Хэлэн не уходила. Она осталась, тихо наблюдая за ним несколько минут, пытаясь найти правильные слова:

— Как плохо бы это ни было, или что бы ты ни сделал, ты всё ещё мой сын, — заявила она. — По крайней мере, если ты поговоришь со мной, то я лучше смогу понять, что случилось.

Ответом ей было лишь молчание.

— Я знаю, что ты можешь чувствовать сожаление или вину. Люди совершают ужасные поступки, когда в гневе…

— Я не чувствую вины, — невыразительно ответил он. — Я сделал в точности то, что хотел.

— Даниэл…

Тут он обратил на неё свой пылающий взор:

— Меня больше не зовут Даниэлом. Даниэл мог бы испытывать сожаление, или раскаяние, но это — не я… уже не я.

Хэлэн отказывалась сдаваться:

— Ты не сможешь скрыться от своих чувств, сын. Если ты…

Ударил внезапный порыв ветра, взметнув песок в воздух, и заставив его мать отступить.

— Я не думаю, что ты понимаешь. То, что случилось вчера — это ничто. Я делал вещи и похуже. Вчерашнее — это было самое близкое проявление того, что ты сочла бы милосердием, на которое я ещё способен.

Тирион использовал свой эйсар, чтобы унять ветер. Он не намеревался позволять своим эмоциям брать верх над собой. Ощущение было таким, будто воздух откликался ему без необходимости в использовании силы, но Тирион знал, что это не могло быть верным. Чувства затуманивали его способность к рассуждению.

— Этот разговор ещё не закончен! — крикнула Хэлэн, пытаясь перекричать ревущий ветер, исчезнувший на середине её предложения.

Разгладив своё лицо, Тирион обернулся:

— Ты права. Мы можем поговорить позже, но не сейчас. Дай мне подумать, дай мне время.

* * *

Он закончил запланированную работу, но не пошёл в дом, снова решив поспать снаружи. На следующий день он повёл стадо на выпас. В прошлый день овцы оставались в загоне, вынужденные кормиться сеном, пока Тирион работал над новыми стойлами. Они, похоже, теперь с нетерпением ждали возможности попастись, и Лэйси определённо была рада их сопровождать.

Только у Тириона было тёмное настроение, хотя даже оно начало улучшаться. Невозможно было оставаться угрюмым вопреки такому яркому свету солнца и хорошей погоде. Воздух был достаточно прохладен, чтобы уравновешивать жар летнего солнца, а в небе было ровно столько облаков, чтобы поля имели пятнистый вид.

«Завтра я возвращаюсь», — подумал он. «Обратно, домой».

Ему больше не казалось странным думать о своём месте рядом с Лираллиантой как о «доме». Четыре с половиной года, проведённые в Эллентрэа, изменили его самосознание, сделав из него того человека, каким он был теперь. Жизнь с Лираллиантой казалось мягкой, удобной, по сравнению с его предыдущей изоляцией. Он грезил о возвращении к своей семье, но теперь, когда это случилось, он осознал, что ему здесь теперь не место.

Его семья, Сэт и Кэйт, даже люди Колна — они были другие. Несмотря на то, что они сделали с его отцом, они ничего не понимали в насилии, боли или жестокости. Он дал им слегка отведать всего этого, но его целью не было загубить последних свободных людей во всём мире.

«Нужно защитить их от «меня», от Ши'Хар, чтобы они не стали такими, как люди из Эллентрэа».

Эта мысль заставила его заворчать себе под нос:

— Я никого не могу защитить, даже мою семью. — Как только он вернётся, его жизнь гарантированно и зрелищно оборвётся.

К нему приближался мужчина, бывший пока слишком далеко, чтобы его видеть, но Тирион узнал его по ауре. Алан Тэнник двигался, хромая, и опираясь на посох.

«О чём он только думает? Ему следовало поправляться».

Тирион пошёл встретить отца, подставив ему своё плечо, когда они сошлись. Они молчали, что его волне устраивало. Затем они вернулись, уже медленнее, к тому месту, откуда он наблюдал за стадом.

Сев в нескольких футах друг от друга, они провели полчаса в молчании, прежде чем Тирион заговорил:

— Тебе пока не следовало ходить.

Алан пожал плечами, опустив взгляд на свою ногу:

— Чертовски болит, но кость ты хорошо залатал. Так что можно и подрастянуть её немного.

— Рёбра у тебя тоже были в скверном состоянии, и я не знаю, что случится с тем лёгким.

— Они либо вылечатся, либо не вылечатся, — сказал его отец, прежде чем снова замолчать.

Прошёл час, и наконец Тирион снова заговорил:

— С тобой гораздо проще не говорить, чем с Мамой.

Его отец засмеялся:

— Иногда молчание красноречивее слов — никто не знает этого лучше, чем пастух.

— Ага.

— Ты хорошо поработал с загоном, и я не ожидал, что ты построишь ещё и стойла.

Тирион бросил взгляд на отца:

— Я уже больше не вернусь, поэтому хотел сделать как можно больше.

— Я так и понял, судя по Кэйт и твоей матери, — ответил Алан.

— Тебе нечего мне сказать? Никаких наставлений или упрёков? — спросил Тирион.

Его отец покачал головой:

— Не-а.

Они некоторое время сидели неподвижно, прежде чем Тирион наконец ответил:

— Приятная неожиданность.

Алан Тэнник небрежно протянул руку, и положил ладонь сыну на плечо, но оставил её там лишь на несколько секунд, прежде чем убрать:

— Ты — такой, какой есть, сын. Мы с твоей матерью принимали в этом участие, но жизнь сама меняет нас вне зависимости от того, что могут хотеть или ожидать остальные. Ты совершал ошибки, и с ними уже ни черта не поделать, но я определённо не могу тебя осуждать.

Тирион сжал челюсти, чувствуя, как его гнев и фрустрация снова начали нарастать:

— Ненавижу их всех.

— Горожан?

Он кивнул:

— Немного, но в основном я имел ввиду Ши'Хар, и людей, которых они держат. Они сделали меня подобными себе. Мне здесь больше не место.

— Не могу вообразить, через что ты прошёл, — сказал Алан. — Но я таки знаю кое-что о «становлении» и ненависти. Что бы ещё ни случилось, никогда не верь в то, что ты обязан «стать» чем-то. Делай то, что ты хочешь. Делай свой выбор.

— Я — раб, — напомнил Тирион. — У меня не выбора, по определению.

— Выбор у тебя всё ещё есть. Ты выбираешь, что ты будешь делать, и выбираешь, как к этому относиться. Они, может, и определяют, как долго ты ещё сможешь принимать эти решения, но ты не станешь рабом на самом деле, пока сам не выберешь себе этой доли.

Тирион посмотрел на отца, снова потеряв уверенность в себе:

— Так к чему ты клонишь? Ты знаешь, что мне делать?

— Понятия не имею. Просто не позволяй страху принимать решения за тебя. — Алан стал с трудом подниматься на ноги, и Тирион вскочил, чтобы помочь ему.

— Тебе помочь?

Его отец отмахнулся:

— Сам обратно дойду. Ты только ужин не пропусти.

Глава 42

Тем вечером Тирион ужинал в доме, к вящему облегчению Хэлэн. Он сподобился попросить прощения, но кроме этого почти не говорил. Его мать этим не удовлетворилась, но его отец остановил её касанием руки:

— Хватит, Хэлэн, — сказал он ей. — Оставь его в покое.

Тем вечером за столом было новое лицо, Хэйли Банкс. Девочка сидела рядом с Хэлэн, будто надеясь, что та защитит её от дьявола, сидевшего лишь в нескольких футах от неё. Тирион не утруждал себя попытками расположить её к себе. Что бы маленькая девочка о нём ни думала, он это полностью заслужил.

Следующее утро было труднее. Он снова спал в своей старой комнате, и теперь ему приходилось предстать перед родителями, прежде чем он уйдёт. Завтрак был полон неудобного молчания.

— Тебе обязательно идти, Даниэл? — спросила мать.

Он кивнул.

— Тогда дай мне хотя бы волосы тебе подровнять. Если ты должен возвращаться, то я бы предпочла, чтобы ты выглядел как мужчина, а не какой-то неряшливый бродяга, — предложила она.

Он начал было отказываться, но уловил выражение на лице отца. Оно ясно говорило: «позволь ей хоть это».

— Было бы здорово, Мам. Спасибо.

Этим он заработал улыбку.

Когда стрижка была закончена, он вынужден был признать, что стал выглядеть гораздо цивилизованней. Борода его была короткой и аккуратной, а крысиное гнездо на макушке исчезло, сменившись скромной и респектабельной причёской. «Лираллианта меня не узнает», — подумал он, изучая своё отражение.

Потом они наблюдали, как он навьючивал на лошадь свои скудные пожитки и припасы. Хэйли всё это время пряталась у Хэлэн за юбкой, но взгляда не сводила с Даниэла. Закончив, тот обнял отца, а затем и мать.

Хэйли испуганно пискнула, когда он приблизился к Хэлэн, и нырнула обратно в дом.

— Что собираетесь с ней делать? — спросил он родителей.

— Если она не против, — сказала его мать, — то может жить с нами. А так, может жить с Кэйт и Сэтом, или даже с Оуэном и Брэндой.

На секунду Тирион подумал возразить против последнего варианта, но это было не его решение.

— Но Ларри вы её не отдадите. Обещайте, — потребовал он.

— Нет, — со вздохом сказала Хэлэн. — Мы слышали, что ты сказал про него. Я позабочусь о том, чтобы он больше к ней не приближался, — со сталью в голосе сказала она.

Тирион кивнул, и забрался в седло, коротко щёлкнув поводьями, чтобы повернуть лошадь прочь, к тропе, которая выведет его из холмов.

— Даниэл… — окликнула его мать.

— Я теперь Тирион, — снова сказал он ей. — Не хочу, чтобы ты связывала меня-нынешнего с человеком, в которого ты меня растила.

Она выглядела недовольной, и её муж нахмурился, но она продолжила:

— Мы любим тебя, как бы ты себя ни называл. Помни об этом.

Алан согласно кивнул:

— Сам принимай решения, сын. Помни.

Тирион кивнул в знак понимания, и пустил лошадь вскачь. Ещё минута, и они увидели бы, как он плачет. Он хотел оставить им о себе отнюдь не такую память.

«Вместо этого они будут помнить тебя как жестокого психопата, который угрожал всему городу, и запытал несколько человек. От того, что ты не заплакал у них на глазах, их впечатление о тебе определённо улучшилось».

— Заткнись, — сказал он себе, когда выехал за пределы слышимости.

Тирион следовал по тропе, служившей дорогой между домом Тэнников и городом. Она была едва ли больше пары вырытых в грязи борозд. Тропа петляла по покатому полю, опускавшемуся к реке, где тропа пересекала её, направляясь к дому Кэйт. Тирион собирался свернуть, когда достигнет реки, следуя по шедшей вдоль неё менее крупной звериной тропе, ведущей к менее холмистой местности, где начинались глубокие леса. У поворота его ждала женщина.

«Надо было догадаться, что она захочет поговорить напоследок».

Магический взор предупредил его о её присутствии задолго до того, как он появился в её поле зрения, и Тирион подумал было её объехать. Это будет неудобно, и замедлит его продвижение, но если он решит обогнуть эту местность, то она об этом и не догадается, по крайней мере, пока не станет слишком поздно.

«Тирион проскользнул бы мимо, чтобы избежать эмоционального расставания», — сказал он себе.

Лошадь продолжила спокойно шагать, пока внутри него кипела яростная борьба. То, что Кэйт была одна, делу не помогало. Он всё ещё спорил с собой, когда она показалась ему на глаза.

— Я так и думала, что ты попытаешься уехать, не попрощавшись, — сказала Катрин Сэйер, выйдя на тропу, и преградив лошади путь. Свои волосы она оставила несобранными, и теперь они колыхались вокруг неё, цепляемые бризом и подсвечиваемые солнцем. Они окутывали её подобно живому огню, прекрасному и находящемуся в постоянном движении.

«Она сделала это намеренно», — заметил он. «До этого волосы она всё время заплетала». Как и ожидалось, Кэйт прибегла к нечестным приёмам.

— Ты правильно думала, — сказал он.

Обойдя его лошадь с левой стороны, она встала у стремени:

— Значит, ты едешь умирать, и при этом искренне считал, что будет лучше, если ты не станешь видеться со мной в последний раз?

В её ауре появился намёк на зарождающееся насилие, но Даниэл давно привык закрываться щитом, даже когда в этом не было необходимости. Если она всё-таки решит размозжить ему голову камнем или что-то подобное, то он был весьма уверен, что, наверное, выживет.

— Я не принёс тебе ни одного счастливого мига, Кат, — ответил он. — Как бы трудно это ни было, лучшее, что я могу сделать — попытаться не сделать твою жизнь ещё хуже.

— Даниэл… — начала она.

— Тирион, — поправил он.

Её глаза сузились:

— Чёрта с два! Если ты будешь звать меня «Кат», то и я, чёрт побери, буду звать тебя именем, с которым ты вырос, Даниэл Тэнник! — Она сделала особое ударение на его имени, и одновременно с этим она резко выбила его стопу из стремени одной рукой, и подпрыгнула вверх, сильно его толкая. Даниэл обнаружил, что падает, и тяжело рухнул на землю с противоположной стороны лошади. Кэйт подхватила поводья лошади, когда та бросилась было прочь.

— Чёрт, а это ещё для чего было?! — огрызнулся он на неё, лёжа на земле.

Она отвела лошадь прочь, и привязала к дереву неподалёку от места его падения. Самодовольно улыбаясь, она ответила:

— Чтобы мы могли мило побеседовать, прежде чем ты снова сбежишь.

Он действительно подумывал о том, чтобы пришпорить лошадь, чтобы как раз этого и избежать. Он осклабился, не сумев удержаться:

— Ты — самая упрямая женщина из всех, кого я когда-либо знал.

— Взаимно, ослина, — сухо сказала она, наклоняясь над ним.

Он протянул руку вверх, думая, что она возьмётся за неё, и поможет ему встать, но она оттолкнула руку в сторону, и вместо этого уселась на него.

— Э-м-м, Кат…? — вопросительно сказал он. Их позиция была проблематичной, и если бы она позволила ему сесть, то оказалась бы бесстыдно сидящей у него на коленях. Он не раздумывая отпустил окружавший его щит.

— Ш-ш-ш, — сказала она, прикладывая палец к его губам. — Не волнуйся, я не буду тебя насиловать.

Он едва не рассмеялся на это. «А я-то начал думать, что она вся в мать пошла», — подумал он, но не стал высказывать эту мысль. Он знал, что она не сочла бы эту ремарку забавной. Её губы лишили его мыслей прежде, чем он смог найти ответ. Она схватила его за рубашку, и целовала так, будто могла проглотить его целиком. Ничего целомудренного в этом поцелуе не было.

Сердце его гулко колотилось, и он не мог закрыть глаза. Он хотел видеть её лицо — хотел знать, что это была она, и никто другой. Несколько секунд спустя её собственные веки поднялись, и он упал в изумрудное море, утонув в глубине её взгляда. Этот миг всё тянулся, становясь минутами, и он ощутил, как в его сердце подобно какому-то ужасному зверю поднимается неутолимая жажда, а тело откликается предсказуемым мужским образом. Из уголков его глаз потекли слёзы.

Кэйт отстранилась, задыхаясь:

— Почему ты плачешь? — Она расплывалась у него перед глазами.

— Не знаю, — ответил он, не в силах описать текущие в нём эмоции.

— Это потому, что ты глупый, — сказала ему, будто это был неоспоримый факт. — Ты плачешь потому, что любишь меня, но должен уехать.

Он кивнул, позволяя своим ладоням пройтись по её волосам, пока сам он глубоко дышал. Она пахла весной, или, по крайней мере, так, как весна должна была пахнуть, по его мнению — чисто и свежо.

— Скажи это, Даниэл.

— Я люблю тебя, — без всякого сопротивления произнёс он.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она.

— Тебе не следовало этого делать, — сказал он ей.

Она слегка сместилась, позволяя ему сесть, при этом не слишком давя на некоторые части его тела:

— Возможно, ты не в курсе, — ответила она, — но мне совершенно плевать.

— Сэт знает об этом?

— Да.

— И что он сказал? — спросила она.

Она взяла его голову в свои ладони, изучая черты его лица:

— Он был не рад. Сэт знает, что я всё ещё люблю тебя, но не мог меня остановить. Он тоже тебя любит, хотя его чувства гораздо менее однозначны, нежели мои.

Его руки обняли её, пока она продолжала сидеть, безо всякого стыда повиснув на нём. Когда он снова заговорил, косясь на лиф её платья, его голос звучал ещё ниже:

— Думаешь, он тебе это простит? — Тирион положил одну ладонь ей на загривок, а вторую — на талию.

— Я замужем, Даниэл. Моё сердце — твоё, но я не нарушу свою клятву, во всяком случае — сегодня, — печально сказала она ему. — Я просто хотела убедиться, что ты в перед отъездом будешь в точности знать, что именно я чувствую.

— Я весьма уверен, что ты головой тронулась, — ответил он, силясь удержаться. — Ты влюблена в жестокого убийцу, и только что полностью отдала себя его власти.

— Поцелуй Сэт мне простит, — ответила она. — А кроме этого мне больше нечего от тебя бояться, Даниэл Тэнник.

Он поднял бровь:

— Неужели? — Подавшись вперёд, он толкнул её, так что теперь она лежала на спине, а он смотрел на неё сверху вниз. Её платье задралось далеко за пределы приличия, и он знал, что она не в силах была сопротивляться, да она и не стала бы… если он применит свою особую силу.

Её сердце пустилось вскачь, а дыхание заставляло её грудь заманчиво двигаться. Её аура показывала ему её чувства, вне зависимости от её слов. В ауре был странный оттенок, который, казалось, не сочетался с её страстью, оттенок, который он мог описать лишь как решимость.

— Я знаю, что ты не возьмёшь меня силой, Даниэл, и как бы я тебя ни любила, никаким другим образом я тебе не покорюсь, — сказала она ему.

Он прижал её руки у неё над головой, и поцеловал её в шею, прежде чем прошептать ей на ухо:

— Возможно, ты ошиблась.

— Нет, — ответила она. — Я достаточно хорошо тебя знаю, и я хочу, чтобы ты жил.

— Что? — спросил он, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Я хочу, чтобы ты жил, — повторила она.

Он нахмурился:

— Это наверняка входит в число наименее сексуальных слов, которые я слышал в такие моменты от женщин.

Она зарычала:

— Это потому, что никто из них тебя не любил.

На миг в его голове мелькнул образ Амары, заставив его вздрогнуть, но он решил, что сейчас не лучший момент для того, чтобы это упоминать:

— Что ты пытаешься мне сказать?

Она перекатилась, столкнув его в сторону, чтобы дать себе больше места:

— Я знаю, ты думаешь, что возвращаешься умирать, и, возможно, так и есть, — начала она, — но я не хочу, чтобы ты сдавался. Если тебе снова придётся сражаться, делай всё ради победы. Могут существовать источники помощи, которые ты не принимал во внимание.

Он подпёр голову ладонью, водя пальцем другой руки по её бедру:

— Она сказала мне, что шанса на победу нет. Если хочешь меня, то это — твоя последняя возможность.

Кэйт оттолкнула его руку прочь со своего бедра:

— Если выживешь в следующем бою, тебе снова придётся драться?

Тирион сел, уставившись на неё:

— Это едва ли имеет значение. Сюда я больше не вернусь.

— Ещё как имеет! Ты будешь жив.

Он вздохнул:

— В течение последних пяти лет моя жизнь была не тем, ради чего стоит жить. Уцелеть, чтобы прожить ещё пять лет, без надежды или любви, дружбы или семьи — оно того не стоит.

— Посмотри на меня Даниэл, — пылко сказала она. — Мне плевать. Делай всё, что потребуется… даже если это означает, что ты выживешь лишь для того, чтобы потом страдать. Сделай это ради меня, даже если твоя собственная судьба тебя уже не волнует. — Её глаза были до краёв наполнены слезами.

— Выжить, чтобы страдать? — ответил он, слегка улыбаясь. — Звучит как-то не очень правильно. Мать всегда говорила, что когда кого-то любишь, то желаешь им самого лучшего.

— Я — не твоя мать, Даниэл. Как человек, она лучше меня. Моя любовь, может, и извращённая, но больше мне нечего предложить. Живи и страдай, и делай это для того, чтобы я не чувствовала себя несчастной, думая, что ты мёртв.

Он засмеялся. Их ситуация была настолько несчастной, искажённой и безнадёжной, что он не мог не смеяться:

— Ладно, — сказал он ей. — Я поступлю по чести, и попытаюсь выжить, просто ради тебя.

— Не пытайся, живи! — крепко ткнула она его пальцем в грудь.

— Так каковы те источники помощи, о которых ты упоминала?

— Та женщина, Лира…, или как там её, которая тебя любит, — сказала Кэйт.

— Лираллианта, — рассеянно поправил он. — Она меня не любит, Кэйт. Они на это неспособны.

— Тогда почему она устроила для тебе этот визит? — парировала она.

— Я не совсем уверен, — задумался он, — но, зная её род, это, наверное, был лишь очередной эксперимент.

— Ты сказал, что она была не рада тому, что тебе придётся сражаться по возвращении, — напомнила она ему.

— Это так, — признал он.

— Ну, какой бы ни была на то причина, если у неё есть какой-то мотив хотеть твоего выживания, то она может тебе и помочь, — сказала Кэйт. — Тебе нужно просто позаботиться о том, чтобы этим воспользоваться.

— Сражаться мне придётся в одиночку.

Она испустила сердитый рык:

— У-у-у-у-у! Мужчины! Есть и другие виды помощи, помимо сражения бок о бок с тобой! Она — одна из них, у неё есть ресурсы и знание. Что, если она сможет быть тебе оружие получше, или чему-то тебя научить? Как насчёт сведений — что угодно, лишь бы увеличить твоим шансы.

— Ну, это, возможно…

— Не забудь! — настаивала она. — Поговори с ней, попроси её о помощи. Если она именно такая холодная, как ты говоришь, то может и не предложить сама. Получи любую доступную помощь.

— Ты же осознаёшь, что если я одержу победу, то она просто продолжит держать меня в качестве домашнего животного? — спросил он.

— Мне плевать, — сказала она, вставая, и расправляя юбку. В её волосах и на одежде собралось порядочно травы и листьев.

Он тоже поднялся на ноги:

— Я не хочу уезжать.

— Так не уезжай.

— Если останусь, они меня убьют. Может, не сегодня, или завтра, но сбежать нельзя, — коснулся он ожерелья у себя на шее.

— Тогда возвращайся, и победи, — сказала она ему. — Живи ради меня, и если ты когда-нибудь снова придёшь сюда, я не откажу тебе, даже если мне будет девяносто.

— А что если Сэт всё ещё будет жив в твои девяносто? — спросил он, осклабившись.

— Ему придётся просто смириться с этим, — ответила она. — …хотя я бы, наверное, всё равно ему сочувствовала.

— Не надо, — сказал Даниэл.

— Почему нет?

— Потому что у него есть ты. Ты была у него последние несколько лет, и будешь у него все грядущие годы. У меня будут только эти несколько минут… и, может быть, те пять или десять минут в возрасте девяноста лет. — Хотя его слова закончились шуткой, смеха в его глазах не было.

Тут они обнялись, и долго держали друг друга под утренним солнцем, пока его лошадь щипала траву у берега реки. Они не хотели друг друга отпускать, и ещё раз поцеловались, прежде чем расстаться. Больше не было слов, кроме «до встречи», и даже это они произнесли нехотя.

Тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на ветру, была их единственным прощанием, когда они пошли, каждый — своей дорогой.

Глава 43

Никто не пытался вмешиваться в его возвращение. В отличие от его первой поездки в глубокие леса, его не преследовали и не загоняли, хотя один из надзирателей всё же следовал за ним на уважительном расстоянии. Сначала он заехал в Эллентрэа, вернув лошадь, прежде чем взять из перемётных сум часть собранных в дорогу вещей, и направиться обратно к месту, ставшему теперь единственным его домом.

Дотуда от Эллентрэа был почти час пешком, но он был не против. Когда он только шагнул под тень глубоких лесов, на него снизошло спокойствие. Великие деревья по обе стороны будто наблюдали за тем, как он шёл мимо, но к этому чувству он привык.

Его жизнь была завершена, он вернулся в исходную точку. Он много что мог сделать лучше, касательно своей поездки повидать семью, но теперь это было в прошлом. Он простился, и простил. Сэт и Кэйт могли положиться друг на друга, а его родители выживут, и, возможно, даже будут процветать, теперь, когда у них была внучка, которую они могли растить.

«Ещё один бой, и я смогу отдохнуть», — подумал он.

«Живи для меня», — вспомнились ему слова Кэйт.

— Легко говорить, — сказал он призраку у себя в голове.

Лираллианта была на месте, когда он вернулся на платформу, служившую ему жилищем. Сперва она ничего не сказала, но он уловил в её ауре намёк на что-то. «Нетерпение? Беспокойство? Как долго она меня здесь ждала», — задумался Тирион.

— Ты выглядишь… прежней, — честно сказал он ей. Это было правдой, но не охватывало реальность полностью. Лираллианта действительно выглядела прежней, то есть — выглядела потрясающе. Увидев её после короткого расставания, он ещё острее осознал, насколько умопомрачительно красивой была холодная женщина-Ши'Хар. Тонкие черты, голубые глаза и серебряные волосы лишь подчёркивали чарующие формы, двигавшиеся под её платьем.

«И в этой груди бьётся сердце, которое холоднее льда». Она была живой противоположностью Катрин Сэйер. Там, где Кэйт была полна огня и страсти, Лираллианта была холодным разумом и жестокой красотой.

«Лёд и пламя», — сделал он мысленное наблюдение. «Какая идеальная метафора для них двоих».

В её ауре в ответ на его слова отразилось разочарование, за которым быстро последовала вспышка интереса и любопытства.

— Ты выглядишь другим. У тебя изменились волосы, — ответила она.

— Мать меня подстригла, — ответил он.

— Это с ней ты танцевал?

Вопрос застал его врасплох. «Танцевал?». Затем он вспомнил первое показанное им ей видение его семью, когда мать учила его танцевать, а отец играл им. «Она мало что забывает», — заметил он.

— Да, — согласился он. — Это она учила меня танцевать.

— Как она тебя приняла? Научила ли она тебя чему-нибудь новому? — продолжила Лираллианта.

— Ничему такому, что сохранит мне жизнь, — коротко сказал он.

На её лбу появилась морщинка:

— Ты злишься. — Это было утверждение, не вопрос.

Тирион сделал глубокий вдох:

— Я фрустрирован, но дело не в тебе. Всё прошло не так хорошо, как я думал.

— А тот мужчина, твой отец, по-прежнему был там?

— Да, он там был, всё ещё в добром здравии… ну, более менее добром, — ответил он, вспоминая избиение.

— Покажешь мне? — Она подошла ближе к его экипировке, и её рука коснулась цистры.

— Мне не нужно играть музыку, чтобы показать тебе, — ответил он.

Лираллианта слегка склонила голову набок, как если бы это помогло ей легче понять его утверждение. Этот жест напомнил ему о Лэйси, и он вынужден был подавить смех.

— Я не хочу видеть просто образы, — медленно сказала она. — Когда ты играл музыку, твои эмоции были яснее. Я хочу видеть и чувствовать то, что ты чувствовал, когда был с ними.

— Нет, — сказал он, отказываясь. — Я устал быть объектом изучения. — Может, он и был рабом, но этого она от него не получит, во всяком случае — не получит силой своего приказа. «Не принимай решения из страха», — говорил его отец.

— Я хочу лишь понять, — тихо сказала она.

Он не сомневался в её искренности, но не чувствовал себя особо щедрым, а затем его осенило:

— Сколько времени у меня до боя?

— Вполне может быть, что бой будет на следующей неделе, — ответила она, — если только тебе не нужно больше времени.

— Можешь его задержать? — Он и не осознавал, что была такая возможность.

— Быть может, я смогу попросить месяц, — ответила она, — если ты хочешь какое-то время побыть со мной перед боем. — В её ауре отражалось странное чувство тоски.

«Чего она хочет?» — гадал он. «Больше времени на то, чтобы меня изучать, наверное».

— Я приму этот месяц, и я поделюсь с тобой воспоминаниями и чувствами от моего визита, если ты дашь мне кое-что взамен, — сказал он ей.

— Если дать это — в моей власти, — без всяких сомнений сказала она.

— Научи меня заклинательному плетению, — мгновенно сказал он. — Тогда у меня может и быть шанс победить этого Крайтэка, против которого вы хотите меня выставить.

На её лице отразилось удивление:

— Этому невозможно научить. Человек не может этому научиться.

— Ты сказала мне, что вы — люди, в основном, но вы же можете, — парировал он.

Она покачала головой:

— Это встроено в семя разума. Гены для магии — часть человеческого тела, но механизм для создания заклинательных плетений — внутри семени разума.

— Механизм? — сказал он. Она что, намекала, что внутри неё была какого-то рода машина?

— Да. Желание и эйсар приходят из моего человеческого тела, но они должны пройти через семя разума, там они формализуются в то, что мы называем «заклинательным плетением», — сказала она ему.

— Покажи, — сказал он.

— Это никак тебе не поможет. Почему ты хочешь это увидеть?

— Я хочу победить. Любое знание или понимание того, как работает ваша магия, может улучшить мои шансы, — ответил он.

— Ты не можешь победить, — вновь заявила она.

— Это мне решать, — раздражённо сказал он. — И вообще, что ещё ты будешь со мной делать целый месяц?

Лираллианта открыла рот, но приостановилась, прежде чем ответить. Секунду спустя она сказала:

— Ты будешь играть мне, и покажешь мне свои воспоминания?

— Да.

— Будешь играть каждый день? — настаивала она.

— Каждый вечер, в течение часа, — пояснил он, — но взамен ты будешь в течение части каждого дня показывать мне, как работает ваше заклинательное плетение.

— Согласна, — сказала она.

— Мы можем начать сейчас же? — спросил он.

— Если хочешь, — ответила она. — Что ты хочешь узнать в первую очередь?

Тирион немного подумал:

— Ты можешь сначала создать что-нибудь — что-то простое и постоянное, чтобы я долго мог это осматривать?

— Все заклинательные плетения постоянны. Они сохраняются независимо от течения времени, — ответила она, а затем её пальцы пришли в движение, чертя сложные фигуры из чистого эйсара. Похожие на завитки линии силы вытянулись и резко взметнулись вверх, закручиваясь и плетясь друг между другом. Встретились линии в пятнадцати футах над их головами, а затем потянулось наружу и вниз, к углам платформы Тириона, прежде чем снова подняться.

Линии продолжили сплетаться, туда-сюда, пока над ними не сформировался куполообразный навес, поддерживаемый четырьмя колоннами, выглядевшими как увитые лозами молодые деревца. Сама крыша навеса представляла собой прихотливую структуру из листьев и веток. Когда Лираллианта закончила, всё её творение выглядело твёрдым и реальным, хотя магический взор говорил Тириону, что состояло оно лишь из чистого эйсара.

— И это ты считаешь простым? — спросил он.

Лираллианта склонила голову набок, прежде чем ответить:

— Создавать заклинательные плетения — действительно просто для нас. Я лишь предоставляю эйсар и команду, а семя разума создаёт желаемое. — Нормальный человек пожал бы плечами, прежде чем выдать такой ответ, но, как обычно, её невербальное общение совершенно не вязалось с её словами.

Тирион фокусировался на деталях, пытаясь увидеть, из чего заклинательное плетение состояло. В его магическом взоре оно выглядело до невозможности сложной путаницей линий, но когда он пригляделся, то осознал, что эти линии сами состояли из чего-то ещё меньшего. Крошечные шестиугольники, соединённые и сложенные вместе, формировали длинные пряди эйсара, свитые вместе для создания желаемых ею форм.

От прихотливости этого творения у него захватило дух. «Как кто-то вообще может создать такую спутанную смесь крохотных форм, одновременно сплетая из них сложные лозы, создающие такой предмет? Это невозможно». Тут он и понял, когда внутри у него будто что-то оборвалось, что её слова были истиной. Никакой человек не смог бы добиться подобного. Это было вне пределов возможностей любого живого разума.

— Оно сделано из невероятно крошечных шестисторонних фигур, — пробормотал он вслух. — Они все касаются друг друга, создавая более крупные формы.

Лираллианта подняла бровь:

— Ты это видишь?

— Да, но это нелегко. Они мельче пыли, мельче, чем… — Он остановился. Тирион не мог придумать ничего видимого физическим взглядом, что было бы настолько маленьким. Тут он ощутил, как она наблюдает за ним, изучая его с новой пристальностью. Это привлекло его внимание, и он сменил фокусировку, обратив свои мысли обратно к ней: — Ты не способна этого видеть, — по внезапному наитию сказал он.

— Никто не способен, — ответила она. — Мы знаем, что структура составлена из сцепленных шестиугольников лишь потому, что мы рождены с этим знанием.

Это показалось ему бессмыслицей. «Как они могут что-то создавать, если не могут полностью это воспринимать?». Он размышлял об этом дольше минуты, но не смог прийти ни к какому разумному выводу, поэтому пока отложил этот вопрос, и задал другой:

— Почему ты сделала эту штуку именно такой?

— В прошлом я отметила, как ты создавал свои временные щиты, когда шёл дождь. Я подумала, что ты найдёшь этот навес полезным, однако я уберу его, если тебе так хочется, — ответила она.

— Он пригодится, — сделал наблюдение он. — Долго он продержится?

— Пока я его не разрушу. — Она не так поняла его вопрос.

— Нет, я имею ввиду, если ты оставишь его в покое, то как долго он продержится?

— Вечность, — сказала она.

— Ты имеешь ввиду месяцы или годы? Он же наверняка не может существовать дольше этого.

— Я имела ввиду именно то, что сказала, Тирион. Он просуществует до тех пор, пока не будет разобран или уничтожен. Оставленный нетронутым, он переживёт этот мир, — объяснила она.

Тирион осознал, что у него отвисла челюсть. Он думал, что магия по самой своей природе была временна. Ничто из созданного им не держалось дольше нескольких часов. Использование линий и форм для усиления его визуализации иногда позволяло одной из его конструкций существовать дольше, но всё же ничто в его магии и близко не было к перманентности.

Ему пришла в голову и другая мысль:

— Тогда почему мир не завален забытыми заклинательными плетениями?

— Те, которые создаются надолго, вроде этого, мы разбираем, когда больше в них не нуждаемся. Те, что создаются для временного пользования, вроде боевых плетений, замыслены так, чтобы они распадались, когда их создатель отпускает их контрольную точку, — ответила она.

— Контрольную точку?

Она кивнула:

— Обычно это та точка, которая всё ещё находится в контакте с творцом плетения. Смотри.

Она зашевелила пальцами, и вперёд через разделявшее их пространство метнулось очередное заклинательное плетение. Тирион подавил своё рефлекторное желание уклониться или избежать очевидной атаки, и неподвижно замер. За несколько секунд плетение полностью его окружило. Кончик остался в руке у Лираллианты.

Она указала своей свободной рукой:

— Контрольная точка — здесь.

Тириону испытывал неприятную клаустрофобию внутри плотно обвившего его плетения, но проигнорировал свой дискомфорт:

— Значит, если ты его отпустишь, оно распадётся?

— Именно так, — ответила она.

— А что если его перерубить вне этой точки, скажем, в футе или двух от твоей руки?

— Перерезать его может лишь другое заклинательное плетение.

Тирион уставился на неё. Он давно уже измерил свою силу относительно её собственной, а также сил всех остальных, кого он встречал с тех пор, как начал сражаться на арене. Он знал, что был в два раза сильнее большинства Ши'Хар, а по сравнению с людьми порой и того больше. Ему казалось нелогичным, что они могли создать что-то, что он не мог разрезать.

— Отпусти меня, но не развеивай плетение. Я хочу посмотреть, смогу ли я его разрубить, — сказал он ей.

Её губы скривились в лёгкой улыбке:

— Конечно, можешь проверить правдивость моих слов. — Заклинательное плетение вокруг его тела размоталось и выпрямилось, приняв форму длинной, похожей на змею верёвки длиной более двадцати футов. Конец Лираллианта продолжала держать в руке.

Первая его попытка окончилась полной неудачей. Тирион встал в нескольких футах, и сперва попробовал огонь и ветер. Он и не думал, что они сработают, но хотел увидеть, как они будут взаимодействовать с материалом её заклинательного плетения. Никакого эффекта они не оказали, хотя ветер всё же заставил его немного зашевелиться.

Вообразив тонко отточенный силовой клинок, Тирион послал его в рубящем ударе, сложив в него умеренное количество силы. И был удивлён, когда его атака не сумела нанести ни малейшего повреждения. С тем же успехом он мог бить заклинательное плетение деревянной палкой, эффект был бы тем же.

— Бессмыслица какая-то, — пробормотал он. — Моя атака была гораздо сильнее этой штуки.

— Вопрос не в силе, — ответила она, — а в форме. Сырая магия слишком «мягкая», если можно так выразиться. Она является в наиболее основополагающем смысле неоформленной, сдерживаемой лишь непрестанным мысленным вниманием. Когда она соприкасается с заклинательным плетением, то эффекта от неё не больше, чем от воды, бьющей по камню.

«Созданный таким образом щит сделает бесполезными практически все мои атаки». Он бросил короткий взгляд на свои руки, уставившись на шедшие вдоль них линии.

— Позволь мне попробовать кое-что иное, — сказал он.

Она кивнула, и он создал силовой клинок вокруг своей правой руки, используя линию шрама, чтобы придать эйсару как можно более плотную форму. Из прошлого опыта он знал, что этот клинок будет крепче его предыдущей, чисто мысленной попытки, но он никогда не требовался Тириону ни для чего иного кроме как более эффективным образом придавать клинку форму. Теперь же он влил в клинок всю свою силу, а затем снова ударил по заклинательному плетению.

Откат от его распавшегося силового клинка заставил его отшатнуться. Ощущение было таким, будто ему в череп вонзили ножи. На долю секунды он подумал, что колдовской клинок оказался действенным, но заклинательное плетение всё ещё было невредимо, а у Тириона теперь раскалывалась от боли голова. Он тяжело сел на пол.

— Теперь ты понимаешь, Тирион? — спросила Лираллианта. Её тон был холодным, но в её ауре отражался лёгкий намёк на сочувствие: — Есть вещи, которые просто невозможны, даже для тебя.

Её снисходительность раздражала его больше, чем он осмеливался признавать:

— Нет. Я не понимаю. Что возможно и невозможно — это я должен узнать, но пока я отказываюсь признавать поражение. Этот способ, может, и не сработал, но это не значит, что нет другого.

— Значит, ты попробуешь снова? — спросила она без какого-либо намёка на насмешку.

Он застонал:

— Нет, думаю, пока хватит. Мне нужно отдохнуть… и подумать. Ты хотела бы, чтобы я сыграл тебе этим вечером?

— Позже, — ответила она. — Отдохни немного, я вернусь. Я предпочитаю твою музыку тогда, когда твой разум ясен и расслаблен.

— Как пожелаешь, — сказал он ей, и она ушла.

Тирион наблюдал за тем, как она уходит, позволяя своему разуму лениво следить за качанием её бёдер, когда она изящно шла прочь. Чисто женская походка её тела завораживала, несмотря на её холодную манеру держаться, и напоминала ему о Кэйт.

«Несмотря на чужеродный ход её мыслей, её теле всё же двигается так же, как и у любой человеческой женщины». Он всегда полагал, что женщина качает бёдрами из-за какой-то черты своей личности, но теперь задумался, не было ли это результатом какой-то разницы в бедренных костях.

Эти мысли привели к воспоминаниям о его последних мгновениях с Кэйт, и его щёки покрылись румянцем. «Она определённо ошибалась насчёт того, что Лираллианта меня любит, как домашнее животное или как мужчину, но о её готовности помочь Кэйт была права».

Проголодавшись, он решил поесть кое-что из оставшейся в его путевой суме еды, не став готовить этим вечером. Ему ещё нескоро снова удастся достать хлеб, и Тирион знал, что потом ему этой еды будет очень не хватать, но сохранить её не было никакой возможности. Если он будет хранить её слишком долго, то она просто заплесневеет.

Роясь в сумке, он заметил квадратный свёрток из промасленной ткани. Тирион не помнил, о том, чтобы клал его туда, и пока он его вытаскивал, его магический взор изучил то, что было внутри, до того, как пальцы развязали бечёвку вокруг свёртка. Внутри была какого-то рода металлическая проволока.

Он не понимал, пока не увидел их своими собственными глазами. Бронзовые струны. Объяснение могло быть лишь одно. Его мать упаковала свои запасные струны для использования в его цистре. Они были ценными вещами, их было нелегко достать. И пока, если одна из её струн порвётся, то пройдёт довольно много времени, прежде чем она сможет найти замену.

Что-то влажное упало на промасленную ткань в его руках, и его взгляд затуманился. Вытерев глаза, он сел, и бережно прижал свёрток к груди.

— Ты не заслуживаешь сына вроде меня, Мама, — тихо сказал он, снова пытаясь высушить слёзы. Однако его усилия ушли впустую, и в конце концов он сдался, сев, и позволив вечеру опуститься вокруг, пока сам он полностью погрузился в мысли о доме, куда больше не мог вернуться.

Глава 44

— Это бессмыслица какая-то, — пожаловался Мэттью.

— Что именно? — спросил я.

— Почему он теперь называет себя Тирионом? Его же зовут Даниэл.

Я терпеливо улыбнулся сыну. Мы все уже устали, и время было позднее.

— Это — имя, которое ему дали Ши'Хар.

— Да знаю я, но это же не настоящее его имя. Ты так рассказываешь, будто он теперь действительно верит, будто его так зовут, но он же знает, что это не так. Это — просто имя, которое для него придумали, — с ясно видимым раздражением возразил он.

Я бросил взгляд на Мойру и Линараллу, но они молчали, возможно — потому, что были слишком сонными, чтобы их волновала эта тема.

— Твоё имя — такое же, — сказал я ему. — Мы с твоей матерью просто придумали его для тебя.

— Но у него уже было имя.

Я кивнул:

— Я знаю, о чём ты, сын, но эта перемена имени была его собственным решением. Я не могу изменить его мысли и слова. Могу лишь передать их вам. В тот период его жизни он проходил через много внутренних перемен, и я полагаю, что менял имена для того, чтобы отдалиться от своего прошлого.

— Прошлое было лучше его настоящего, — сказала Мойра, зевнув. — Зачем ему хотеть отдалиться от него?

— Люди готовы делать странные вещи, чтобы защитить собственное представление о себе самих. Он имел какое-то представление о себе, как о хорошем сыне, добром молодом человеке, любящем животных и людей. То, что он с течением времени совершал, совершенно не вязалось с тем, как он прежде о себе думал, — объяснил я. — Когда он угрожал людям Колна, и пытал их, тогда-то он больше и не мог примирить своё настоящее со своим прошлым. Я думаю, что он взял своё новое имя, чтобы защитить свою память о себе самом от того, во что он на самом деле превратился. Это также дало ему свободу принять своё новое «я» без ограничений, которые бы естественным образом наложила его прежняя жизнь.

— Ограничений? — спросил Мэттью.

— Тирион, в его представлении, никому не был обязан. Он гораздо меньше беспокоился о добре и зле, или доброте и жестокости. Он просто делал то, что, по его мнению, нужно было делать, или, порой, просто то, что ему хотелось, — сказал я.

— Тогда почему он не сделал то, что хотел, с Катрин Сэйер, когда она пришла попрощаться? — спросила Лираллианта.

— Ну, — начал я. — Он, может, и играл в игры со своей личностью, но он всё же оставался Даниэлом, глубоко внутри, и она была неотъемлемой частью его воспоминаний о своём старом «я». Насилие над ней нанесло бы ущерб единственному, что всё ещё было ему дорого — его первой любви.

— Это — отвратительная история, Папа, — объявила Мойра.

— Ты права, — согласился я. — И мы все устали. Давайте-ка спать, а закончу я после завтрака.

Особо возражать против этого предложения они не стали, и следующим утром нам всем, выспавшимся, было гораздо лучше. Однако как только мы поели, они собрались вокруг меня подобно изголодавшимся хищникам.

— Ты готов? — спросила Мойра.

Я с удивлением посмотрел на неё:

— Хочешь, чтобы я сейчас начал? Я думал, тебе эта история не нравилась.

— Я просто хочу знать, как она кончится, — сказала она мне.

Осклабившись, я посмотрел на Линараллу:

— Вы уже знаете, чем она заканчивается.

Пенни ждала, пока Мэттью закончит убирать тарелки после нашей утренней трапезы, поскольку этим утром была его очередь убирать со стола. Она покосилась на меня:

— Ты не закончил свой вчерашний рассказ?

— Он отнимает больше времени, чем я ожидал, — извиняющимся тоном сказал я. Предыдущим вечером она не осталась слушать, когда я начал рассказывать после ужина, а сдалась, и ушла спать задолго до нас.

— Хм-м-м, — ответила она, размышляя. — Мне сегодня надо позаботиться о кое-каких делах, так что если ты планируешь весь день травить байки, то остаёшься сам по себе. Готовить обед я не вернусь.

— Значит, я скажу Питэру, чтобы он сказал кухонной обслуге замка, чтобы они ждали нас на обед, — сказал я. — Нам, наверное, и на вечерней трапезе тоже следует объявиться. Мы в последнее время ведём довольно изолированный образ жизни.

Наш дом был соединён магическим порталом с Замком Камерон, где я номинально проживал как граф и землевладелец. Портал был замаскирован под вход в наши замковые апартаменты, но когда его открывала правильная рука, он на самом деле вёл в наш скрытый горный дом, далеко от самого замка.

В общем и целом, мы ужинали в замке, а также проводили там свои дни, но в последнее время мы стали жить затворниками — за последние несколько месяцев мы появлялись лишь несколько раз.

Пенни кивнула, и встала на цыпочки, чтобы тепло поцеловать меня в щёку:

— Позаботься о том, чтобы Мэттью закончил убираться на кухне. Мне нужно идти готовиться. Увидимся за ужином. — С этим она и ушла.

Я наблюдал за её ходом, думая про себя, насколько мне повезло. Моя собственная судьба могла обернуться почти такой же тёмной, как у Даниэла Тэнника. Я поймал на себе взгляд дочери.

— Что? — спросил я, почуяв неладное.

— Я не хочу знать, о чём ты думал, — бросила она обвинение.

Я засмеялся:

— Ничего подобного. — Она, похоже, почему-то считала, что мне в голову приходила лишь одна мысль, когда я думал о её матери. Судя по всему, в прошлом я в какой-то момент подал плохой пример, и она так и не смогла избавиться от этого впечатления. — Честно! — добавил я.

— Я вижу, как ты лыбишься, — продолжила она. — Не веди себя так омерзительно.

Я вскинул руки. Она заставила меня рассмеяться, и это лишь ещё более убедило её в моей виновности:

— Ладно, как хочешь, — сказал я. — Не могу с этим спорить. Твоя мать — привлекательная женщина. Возможно, мне следует пойти посмотреть, не сможем ли мы обеспечить тебя ещё одним братом или сестрой? — Когда сомневаешься, иди в атаку.

— Тьфу! — воскликнула Мойра. — Прекрати! Пойду посмотрю, не нужна ли помощь Мэттью. — Она оставила меня наедине с Линараллой и Коналлом.

Линаралла безо всякого выражения глазела на меня, Коналл делал то же самое.

Я пожал плечами, и стал смотреть, как мой сын начал мне подражать, поднимая плечи, и поворачивая руки ладонями вверх.

— Ты сводишь сестрёнку на улицу поиграть этим утром? — спросил я его. Под сестрёнкой я подразумевал Айрин, мою младшую дочь, которой было лишь семь. Коналлу было девять.

— Я хочу услышать рассказ, — настойчиво сказал он.

Предыдущим вечером я послал его вместе с сестрёнкой спать, сочтя рассказ слишком тёмным для них.

— Ты уже пропусти первую часть, и я правда не хочу, чтобы ты услышал остальное, пока не подрастёшь. — Мне и так уже было неудобно рассказывать кое-что из того, что я поведал его старшим брату и сестре.

Потребовалось немного убеждения, но он наконец уступил, и увёл свою сестрёнку играть на улицу. Между тем близнецы закончили с посудой, и мы все устроились в нашей уютной комнате, чтобы закончить рассказ.

— На чём я остановился вчера? — спросил я.

— Он плакал, потому что ему не хватало его мамы, — резко сказал Мэттью.

Я думал, что моё описание было слегка более поэтичным, но его ремарка была достаточно точной:

— Полагаю, это справедливо, — сказал я. — Через некоторое время он закончил распаковывать струны, и натянул их на свою цистру. Он как раз закончил, и перенастроил её, когда несколько часов спустя вернулась Лираллианта…

* * *

Она грациозно приблизилась, двигая конечностями в идеальной гармонии. Было бы романтичным сказать, что она «вплыла», как иногда говорится в рассказах, но ничего такого она не делала. Её движения были естественными, атлетичными и уверенными, и они говорили всем вокруг о том факте, что эта молодая женщина была не только гибкой, но и очень здоровой.

После смерти Амары Тирион игнорировал свои естественные порывы, но его прощальная встреча с Кэйт тем утром послужила ему напоминанием о том, что он всё ещё был здоровым и крепким, в расцвете молодости. Лёгкие шаги Лираллианты казались громкими для его ушей, и хотя он не поднимал взгляд, Тирион неуклонно наблюдал за её приближением своим магическим взором.

Короче, он был чертовски возбуждён.

— Ты готов? — спросила она.

Игнорируя волка, просыпавшегося внутри, он ответил:

— Я как раз настраивал свой инструмент. Что бы ты хотела услышать?

Она уже выучила названия всех известных ему песен, но хотела чего-то иного:

— Сыграй что-нибудь, что подходит твоим воспоминаниям, — предложила она.

Тирион нахмурился:

— Это трудно. — Оглядываясь на прошедшую неделю, он переживал целый спектр эмоций. Счастье, ностальгия, сожаление, раскаяние, ненависть к самому себе — и всё это он ощутил лишь за несколько дней. Он мог найти песни, которые соответствовали бы одной или нескольким эмоциям, но ни одна из них подошла бы в точности для того, чего хотела Лираллианта. — Я сыграю сначала «Весёлую Вдову», а когда дойду до того места, где она не кажется подходящей, буду импровизировать, — ответил он.

«Весёлая Вдова» была беззаботной песней о женщине (вдове), которая жила одна, и подружилась с певчей птицей. Мелодия была милой и трогательной, её темп повышался, делая её почти живой, а потом спадал, когда птица однажды не вернулась.

— Если ты думаешь, что это дополнит твои переживания, тогда это подойдёт идеально, — сказала Лираллианта. Она подошла, встав позади него, как уже делала однажды, положив предплечья ему на плечи, и легко приложив пальцы к его вискам.

Тириону пришлось сознательно расслабиться, позволяя своему никогда не исчезавшему щиту раствориться, чтобы её магия могла без препятствий достичь его разума. Её касание было мягким, и вскоре он ощутил едва уловимое присутствие у себя в голове, когда она стала следить за его мысленными образами и позволять себе разделять его эмоции. Его нос уловил приятный запах, и мягкое давление её тела на его плечи лишь укрепило недавно терзавшее его желание. Тирион яростно укротил свой разум, но она успела увидеть, и почувствовать, то, что начало течь у него в голове.

Он ощутил, как в ответ на это её сердцебиение участилась, но она промолчала. «наверное, смеётся над моими животными инстинктами», — решил он. Вернувшись к своей задаче, он начал играть без слов, позволяя своему разуму уплыть обратно к тому дню, когда он воссоединился с родителями.

Мелодия текла гладко, идеально соответствуя его эмоциям, одиночеству и трогательности момента, когда он впервые увидел дом. Он вновь ощутил первое касание надежды, когда снова встретился с матерью и отцом. Неизбежная вера каждого ребёнка в то, что какие бы неприятности ни случились, родители наверняка смогут всё исправить. Реальность скоро избавила его от этого иррационального чувства, и у него осталось ощущение разочарования и печали от знания того, что они на самом деле не могли помочь, и что он вскоре будет вынужден снова их оставить.

Он снова пережил тот эпизод в поле, когда играл для Катрин Сэйер из своих воспоминаний о прошлом, а затем увидел, как она появилась будто по волшебству. Все эмоции вернулись — его радость от встречи с ней, облегчение, которое он почувствовал, узнав, что у неё без него всё хорошо, и ревность, когда он выяснил, что она принадлежала другому.

Птица вернулась в песне, когда он встретился со своей дочерью, Бриджид, и полетела высоко, пока не стала купаться в чистом солнечном свете, пока девочка прыгала по склону холма вместе с пастушьей собакой. Счастье этих нескольких часов росло в его сердце, лишь чтобы неминуемо потемнеть, когда музыку прервала грубая нота. Вид побитого, поломанного тела отца принёс одновременно печаль и гнев, а его пальцы оставили знакомую мелодию «Весёлой Вдовы», и пошли по пустынной дороге мести и отмщения.

Знакомые лица смотрели на него со страхом и ненавистью, и хотя какая-то часть его отшатывалась от их порицания, другая часть радовалась наполнившим его ярости и неистовству. Холодную пустоту они сменили горячим пламенем, которое, пока горело, давало ему цель и смысл. Он ничего не хотел больше, чем их страдания, и пожиравшее его разум бесконтрольное пламя едва не поглотило его способность мыслить. С порога хаоса его вернуло лицо ребёнка.

Слетавшие из-под его пальцев ноты последовали за его сердцем в меркнущий мотив тёмного сожаления, и именно там был рождён Тирион Иллэниэл, новая личность, восставшая из пепла сломленного человека. У этой новой фигуры было лицо Даниэла, но она была окутана огнём и тенью, это был человек без радости или печали, имевший лишь твёрдую решимость и жестокие решения. Он попрощался с прошлым, и сел в седло, уехав прочь от друзей и семьи. Впереди тянулись вверх гигантские деревья тёмного леса, но до него дотянулась одна, последняя искра…

Тирион остановился, отложив цистру, и дав отдых пальцам.

— Подожди, — сказала Лираллианта. — Что это было, в конце?

— Ничего.

— Нет, там что-то было, — настаивала она. — Ты возвращался, полный унылой апатии, и что-то случилось. Почему ты остановился?

— Я устал, — солгал он. На самом деле он не хотел делиться с ней своей последней встречей с Кэйт. Это было слишком личным, слишком драгоценным, и, в конце концов, слишком болезненным.

— Мы договорились, что ты разделишь со мной свои воспоминания, — заявила она. — Ты что, изменяешь своему слову?

Тирион силился найти хороший ответ:

— Нет… я просто… — Чуть погодя он продолжил: — Я просто устал. Я покажу тебе остальное, но не сейчас. Это чересчур для меня.

По её обычно спокойным чертам лица пробежало сочувствие:

— Ты за несколько коротких дней пережил больше, чем я чувствовала за все годы моей жизни. Я подожду.

«Ну, тебе лишь девять, чего ещё ты ожидала?». Однако это наблюдение он оставил при себе:

— Спасибо.

Она отступила прочь, и теперь стояла от него в нескольких футах:

— Теперь я тебя оставлю, но сперва у меня к тебе есть вопрос.

— Какой?

Подойдя, она коснулась его сплетённого из заклинаний рабского ошейника:

— Если бы этого не было, если бы ты был свободен, то что бы ты сделал?

Все мысли вымело у него из головы. Эта возможность была настолько далёкой, что он прежде не осмеливался принимать её во внимание.

— Я не уверен.

— Ты мог бы вернуться, — предложила она. — Убить того, кто стоит у тебя на пути, и взять ту рыжеволосую женщину своей супругой.

— Кэйт? — недоверчиво посмотрел он на неё. — Её муж — мой друг, и к тому же, если бы я его убил, она никогда бы меня не простила.

— Разве прощение необходимо?

Именно в такие моменты он осознавал, насколько чужеродна была точка зрения Ши'Хар.

— Она не стала бы меня любить, если бы я, чтобы её заполучить, убил бы людей, которых любила она. Это так не работает.

— Ей и не обязательно было бы знать, — сказала Лираллианта. — Она не может воспринимать эйсар. Ты мог бы убить его тайно, а позже занять его место. Это сделало бы тебя счастливым?

То была хладнокровная мысль, и от неё Тириону было бы гораздо более зябко, если бы она уже не мелькала у него в голове. «Я почти такой же скверный, как они». Он дал ей тот же ответ, который дал себе:

— Будь он незнакомцем, я бы подумал об этом, но Сэт — мой друг. Я и его тоже люблю. Я не могу причинить ему вред.

— Почему нет?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы сформулировать подходящий ответ:

— Дружба и любовь… — начал он, — … являются объединяющими эмоциями. Они связывают тебя с другими так, что они больше не «другие» для тебя — они становятся частью твоего «я». Причиняя вред другу, ты вредишь себе.

— Ты полагаешь, что если убьёшь своего друга, то сам тоже умрёшь? — Выражение её лица ясно дало понять, каково именно было её мнение о такой точке зрения.

— Нет, — сказал он, качая головой. — Определённо нет.

— Тогда эта твоя дружба — просто самообман, — парировала она, — воображаемый конструкт.

— Но ты же наверняка можешь понять, — сказал Тирион. — Ши'Хар же не убивают друг друга походя. Вы работаете вместе, чтобы обеспечить всех.

— Ты неправильно нас понимаешь, — поправила она. — До того, как мы стали использовать людей, мы всё же убивали друг друга, для развлечения, и чтобы выбирать наиболее приспособленных. Мы работаем вместе ради выживания. Если одним нужно пожертвовать, ради блага рощи, то мы делаем это без сожалений. Эта самка, которую ты желаешь — если бы у нас были такие сильные влечения, вроде этой «любви», которую ты испытываешь, то мы бы убивали друг друга ради этого.

— Ну, люди иногда всё же убивают друг друга из-за любви, — согласился Тирион, — но убить по такому поводу друга — значит навредить себе самому. Дружба и любовь, может, и являются самообманом, как ты их назвала, но из-за этого они имеют ещё большее значение. Ценность, качество, смысл — это можно найти лишь в непостоянном, во временном, в неосязаемом — в вещах, которые не имеют физического существования, или не существуют вечно. Твёрдые, долговечные… перманентные вещи нашего мира… — проиллюстрировал он, постучав по дереву под собой, — …являются наименее ценными из-за своей долговечности. Вот, почему красоту цветка так лелеют — потому что она длится недолго. Именно поэтому любовь настолько бесценна. Мы высоко её ценим потому, что она неосязаема и мимолётна, как и наши жизни.

— Ты стал поэтом, Тирион, — заметила она, — но ты всё равно описываешь психическое расстройство.

— Тогда зачем ты торгуешься со мной, дабы ощутить мои эмоции? — едко отозвался он. — Почему ты слушаешь мою музыку?

На её лице мелькнуло что-то, и она отошла, физически выходя из разговора.

— Я не знаю, — ответила она. И, уже тише, продолжила: — Быть может, твоё безумие заразно. — И с этим ушла.

Глава 45

Следующим утром Тирион проснулся свежим и полным новых сил. Его разум ощущался ясным, и он понял: что бы ни случилось в его снах, его разум был готов снова взяться за проблему заклинательных плетений Ши'Хар.

Съев на завтрак остатки взятого в дорогу хлеба, он осмотрел сплетённый из заклинаний навес, укрывавший его платформу. Тот остался таким же, каким был, когда Тирион смотрел на него в прошлый раз — фантастически прихотливым вплоть до мельчайшего уровня его восприятия, где становился набором сцепленных вместе шестигранных фигур.

Экспериментируя, он пытался создавать свои собственные шестиугольные фигуры, но хотя он и мог «видеть» их своим магическим взором, его тонкий контроль над эйсаром и близко не было достаточным для создания настолько крошечных вещей.

«Одно то, что у них шестиугольники такие маленькие, не означает, что и мои тоже должны быть такими же».

Попытавшись снова, он создал свои собственные шестиугольники. После всей его практики по созданию форм за последние несколько лет это удалось ему легко, и он сделал каждый из них размером со свою ладонь, чтобы за ними легко можно было наблюдать.

К сожалению, они вели себя в точности так же, как все его нормальные конструкты — как только он переставал подавать эйсар, они исчезали. Тирион попытался начертить один из них на дереве у себя под ногами. Этот продержался дольше, когда он перестал уделять ему внимание, постепенно угасая, но он всё же терял свою мощь. «Значит, вещественный или видимый символ может удерживать силу на некоторое время, но всё равно не навсегда».

Что-то зашевелилось на задворках его сознания, но он не смог в точности сказать, что именно.

Тирион снова сфокусировался на символе, который нацарапал на дереве. Тот ещё содержал в себе остаточное количество эйсара. «Символы и слова, линии и формы, все они могут усиливать и фокусировать силу более действенным образом». Тут у него в голове всплыло воспоминание о его бое с Силлерондом, напомнившее ему о моменте, когда он приказал своему врагу «гореть». В тот раз его сила оказала гораздо более мощный эффект, чем он ожидал.

Он собирался тогда исследовать эту идею, но до этого так и не дошли руки. Однако теперь у него определённо было на это время. Решив начать с малого, он создал светящуюся сферу из чистого синего света. Сначала он сделал её одной лишь мыслью, а затем повторил это действие, одновременно приказав вслух:

— Свет!

Его первый шар исчез сразу же, как только Тирион перестал на нём концентрироваться, но второй был не только ярче, он ещё и задержался на время, когда Тирион оставил его вне своего внимания, и угасал медленно. После ещё нескольких попыток он стал весьма уверен, что мог создать шар, который держался часами, если изначально вкладывал в него достаточно силы.

«А что если объединить произносимое слово с начерченными символами?»

Ничего подходящего для работы он найти не смог, поэтому спустился на землю внизу, и искал там, пока не нашёл камень размером почти с собственный кулак. Сфокусировав эйсар в тонкое остриё, он выцарапал на камне слово «свет», а затем поднял его на ладони, и послал в него свою силу:

— Свет! — твёрдо сказал он, воображая желаемое.

И действительно, камень засветился ярким светом. Настоящий вопрос заключался в том, как долго это продлится. Тирион ждал несколько минут, но не смог уловить в яркости свечения никакой разницы.

— Это может занять какое-то время, — сказал он себе, прежде чем засунуть камень в карман.

Тот ярко светился даже через ткань его штанов.

«На вечеринках эта штука стала бы интересным поводом завязать разговор», — подумал он, глядя на светящуюся выпуклость в своём кармане.

Вернувшись на «свою» платформу, он обнаружил, что как раз явился Байовар. После недельного отсутствия он не был уверен, что этот Ши'Хар появится, чтобы продолжить уроки языка. Минутой позже к ним присоединилась Лираллианта.

— Я удивлён, что мы продолжаем с этим, — сказал Тирион. — По мне, так это пустая трата вашего времени. — Он имел ввиду свою ожидаемую смерть в конце месяца.

— По её просьбе, — сказал Байовар на своём безупречном, лишённым акцента бэйрионском. — Эта задача не приносит мне неудобств. Ты был хорошим учеником… для человека.

Тирион оглядел мужчину Ши'Хар с ног до головы, и ответил на своём менее чем идеальном эроллис:

— Ну, вы были хорошим учителем… для Ши'Хар. — Он сказал это в шутку, но не ожидал, что Ши'Хар засмеётся. Обижаться тот тоже не стал бы — Ши'Хар были невосприимчивы не только в этом отношении. Хотя они часть говорили слова, которые были бы сочтены очень грубыми или откровенно оскорбительными в человеческом обществе, их самих оскорбить было трудно. Правдивое утверждение почти никогда не считалось среди них оскорбительным.

Однако его шутка таки навела его на одну догадку, когда секундой позже он заново её обдумал. Среди Ши'Хар требовалось очень мало обучения. Большая часть знаний была заложена при их выращивании, поэтому искусство обучения, вероятно, не особо совершенствовалось в их обществе. Некоторые, вроде хранителей знаний, такие как Тиллмэйриас, обладали гораздо более обширными знаниями, но даже это передавалось от деревьев через лошти. Настоящее обучение, лицом к лицу, было среди них очень редким.

— У нас мало учителей, но Байовар — один из лучших, — сказала Лираллианта, восприняв заявление Тириона как комплимент. — В нашем народе его считают странным.

— Некоторые сказали бы то же самое и про тебя, — ответил Байовар.

Лираллианта наклонила голову, принимая его ремарку, прежде чем снова обратиться к Тириону:

— Я позвала Байовара продолжить, поскольку ты, похоже, твёрдо вознамерился жить.

— Прошу простить, если мои стремления создают вам неудобства, — сказал Тирион, заставив Байовара тихо засмеяться. Некоторые виды юмора, похоже, им всё же нравились, хотя Тириону трудно было предсказать, что именно они могут счесть забавным.

— Нисколько, — сказал Байовар. — В отличие от большинства, я нахожу обучение познавательным. Я многому научился, когда сам обучал тебя нашему языку.

— О?

— Ты подходишь к нашим языку и культуре без предубеждений и предвзятостей. Твои вопросы и ошибки, когда ты пытаешься найти понимание, привели мой собственный разум к новым озарениям, — объяснил Байовар.

— Кстати, о вопросах…

Ши'Хар слегка улыбнулся:

— Да?

— У вашего народа есть письменность? — спросил Тирион. — Я не видел никаких её признаков.

— Нам почти нет необходимости помечать вещи, или записывать знания так, как когда-то поступали люди, — сказал Байовар. — Несмотря на это, у нас всё же есть система письменности, хотя ею пользуются лишь изредка.

— Покажете мне?

— Сомневаюсь, что ты сможешь научиться ей за несколько коротких недель, — сделал наблюдение Ши'Хар.

— Я нахожу учёбу стоящей тренировкой, вне зависимости от того, можно ли достичь конечной цели, — сказал Тирион.

Ши'Хар создал плоскую белую плоскость с помощью одно лишь эйсара. Конечный продукт представлял из себя квадратный конструкт, напоминавший бумагу. Он повторил процесс, дав второй квадрат Тириону, и показал, как писать на нём, водя пальцем как пером.

— В отличие от вашего языка, являющегося, по сути, фонетическим алфавитом, в письменности эроллис для каждого слова есть уникальный символ. Это делает изучение довольно трудным, поскольку отдельных символов существуют тысячи, и их все надо запоминать индивидуально…

— Фонетический? — спросил Тирион.

— Ваши буквы соответствуют звукам. Соединяя их, вы собираете из звуков слово. Основываясь на этом, вы можете также догадаться о написании новых слов, когда слышите их, или создать написание, если его ещё не существует, — назидательно сказал Байовар.

— О.

— Эроллис — другой. У нас есть обширный, но по большей части неизменный набор слов. Чтобы добавить новое слово, старейшины должны договориться о новом символе, который будет ему соответствовать, поскольку мы не можем просто «собрать» его по слогам согласно звучанию. Однако наша история и, соответственно, наш язык очень старые, поэтому мы редко находим необходимым создание нового слова.

Тирион потёр подбородок:

— Понятно. Можете сказать мне, является ли это словом на эроллис? — Используя белый листок, он нарисовал один из символов, который видел выстроенным из шестиугольников в заклинательном плетении Лираллианты. Поскольку он был создан из шестиугольников, касавшихся друг друга только одной гранью, и только в двух измерениях, сам символ состоял из линий, которые ветвились с отклонением в шестьдесят градусов.

Байовар казался удивлённым:

— Это слово означает «волокно», — ответил он на бэйрионском. — Тебя ему научила Лираллианта?

— В каком-то смысле, — сказал Тирион. — Я увидел его в сплетённом из заклинаний навесе над нами, оно там неоднократно повторяется.

— Должно быть, у тебя очень острое зрение, — нейтральным тоном сказал Байовар. — Обычно мы знаем о более тонком составе заклинательных плетений лишь в академическом смысле, а не из непосредственного опыта.

— Можете сказать мне, что значат эти символы? — спросил Тирион.

Он начал быстро рисовать контуры некоторых других знаков, которые он заметил в заклинательном плетении.

В течение нескольких минут он определил слова, означавшие «вода», «соединять», «лист», «непрозрачный», «зелёный», и многие другие. Чем больше Байовар объяснял, тем больше Тирион осознавал, что используемые символы не имели особого значения кроме того факта, что они являлись частью общего описания предмета, для построения которого использовались.

«Они ничем не особеннее слова «свет», написанного на камне, который лежит в моей сумке», — сделал он мысленное наблюдение. «Так почему же их так чертовски невозможно сломать?»

У Тириона кончились вопросы, поэтому Байовар вернулся к обучению его письменному языку тем способом, каким изначально и собирался:

— Прежде чем засыпать тебя множеством словосимволов для узнавания, сперва тебе следует понять структуру нашей письменности. В бэйрионском вы пишете слева направо, а когда у вас кончается место, то вы переходите на одну строчку ниже, двигаясь в том же направлении, слева направо. Чего вы, вероятно, не знаете, так это того, что когда-то у людей было много письменных языков, некоторые из которых следовали иным принципам.

— Например?

— Некоторыми писали справа налево, а другими — сверху вниз, со вторичными строками, направленными влево. Однако эроллис не следует не одной из этих квадрилатеральных условностей, — объяснил Байовар.

— Квад… чего?

— Квадрилатеральный, — повторил Ши'Хар. — Это означает «четырёхсторонний», но я имею ввиду тот факт, что большинство ваших языков были созданы с прицелом на квадратные носители. Ваши системы письма все были созданы с конечным намерением писать ими на чём-то прямоугольном, и они идут линейным образом от начала и до конца.

Тирион немного подумал об этом, вертя эту мысль у себя в голове:

— Придётся по большей части поверить на слово, но это, похоже, имеет смысл. Эроллис не следует такому же принципу?

— Наш письменный язык основан на шестиугольном шаблоне, похожем на заклинательное плетение, которое ты, похоже, способен читать. Начало — всегда в центре, и текст может ответвляться с этой точки в более чем одном направлении. Воистину полный трактат на эроллис очень долго собирается до конца, потому что он должен включать все шесть сторон, чтобы считаться полным, — назидательно объяснил Байовар.

— Шесть направлений? Я не понимаю. Как можно таким образом что-то передавать?

— Многие меньшие надписи включают лишь два или четыре направленных элемента, — продолжил Ши'Хар. — Но каждая из наших величайших работ должна содержать все шесть. Начиная от центрального символа, являющегося основной темой, вверх идёт «будущее личное», а дальше, направо по кругу: «прошлое субъективное», «будущее субъективное», «прошлое личное», «будущее объективное» и «прошлое объективное».

Говоря это, Байовар рисовал элементы на своей «бумаге», чтобы проиллюстрировать то, что описывал словами. Он начал, начертив шестиугольник в центре, а затем добавил шесть дополнительных шестиугольников, каждый из которых был соединён с одной из сторон самого первого шестиугольника. Центральный шестиугольник он подписал как «тема», а остальные — так, как только что их назвал.

— Наши самые простые рассказы не включают ничего кроме одной линии символов, идущей от центра, и двигающейся вверх вдоль «будущей личной» оси. Это — форма, которой следует большая часть вербального общения, хотя при обсуждении учёных вопросов мы часто говорим вдоль оси «прошлого» и «будущего объективного», в то время как вопросы искусства следуют субъективной оси, — объяснил Байовар.

У Тириона закружилась голова:

— Это — путаница совершенно нового масштаба. Зачем вам нужно три разных линии из прошлого в будущее?

— Надлежащее изложение включает всю имеющую отношение к делу информацию. Личная ось даёт информацию об излагающем, одновременно до, во время, и в будущем, которое обсуждается. Объективная ось похожим образом даёт информацию, основанную на фактах, и относящуюся к предсказанному будущему, в то время как субъективная ось предоставляет более субъективную информацию похожим образом, указывая на художественные или эмоциональные элементы, которые могут относиться к теме, как в прошлом, так и далее, в будущем.

— Как, чёрт возьми, хоть кто-то может что-то подобное писать?

Байовар улыбнулся:

— Большинство наших писателей — деревья, Тирион. Они не «пишут» в общепринятом смысле этого слова. Они растят свою мудрость в виде трёхмерных скульптур для нашего обозрения. Три прошлых времени удаляются от центра вниз при письме, а три будущих — вверх. Прошлые направления называются тремя «корнями», а три будущих называются «ветвями».

— У меня от них начинает болеть голова, — ответил Тирион.

— Это ещё не всё, — сказал Байовар. — По мере того, как идёт «письмо», оно может «ветвиться» в более поздних точках, начиная новые рассказы внутри основного. Однако, будущие ветви, как правило, могут ветвиться лишь в другие будущие ветви, двигающиеся вверх, а корневые деления могут разделяться лишь на ещё больше прошлых корней, двигающихся вниз.

— О-о-о-о! — застонал Тирион. — Как вы учитесь такое читать?

— Помогает тот факт, что мы рождаемся уже с этим знанием, — сделала наблюдение Лираллианта, до этого момента молчавшая. — Чтение — всё, чем в целом занимаются дети Ши'Хар. Редко бывает, чтобы новую композицию попытался создать кто-то кроме взрослого.

Под «взрослым» она конечно подразумевала «дерево». Учитывая длительные размышления, требовавшиеся для создания одной из их композиций, Тирион легко мог понять, почему лишь тот, у кого было терпение тысячелетнего дерева, мог попытаться это сделать. Тем не менее, это укладывалось в то, что он уже узнал об этой расе. Знание и мудрость были уделом взрослых, деревьев — детям полагалось перебиваться тем, что им давали при рождении, до тех пор, пока они не присоединялись к «взрослому» обществу. Их система письменности отражала в себе это, будучи ни в коей мере не предназначенной для целей быстро двигающихся и недолго живущих существ, вроде людей… или детей Ши'Хар.

Байовар продолжил учить, дав ему список символов, чтобы он попытался их запомнить, но с этого момента Тирион отвлёкся. Он обнаружил, что пялится на список после ухода мужчины Ши'Хар, гадая, поможет ли это ему в бою в конце месяца.

«Наверное, нет», — пришёл он к заключению.

— Ты готов поиграть для меня? — спросила Лираллианта, — или тебе нужно какое-то время отдохнуть?

Вздохнув, он нашёл свою цистру, и приготовился играть.

— Ты пройдёшься по последней части твоей поездки? — спросила она, имея ввиду его прощание с Кэйт.

— Пока нет, не сегодня. Позволь мне сыграть тебе что-то, что отражает счастливый день из детства, — сказал о ней. — Что-нибудь светлое и радостное.

Она не возражала, и он позволил своему разуму и пальцам уплыть, уносясь в земли бесконечного лета. Место, где дети жили под голубыми небесами, и гонялись за кроликами, в то время как собаки бегали вместе с ними в бесконечном танце хаотичной радости.

Глава 46

В течение следующего дня Тирион регулярно проверял свой камень, но тот показывал лишь слабейшие намёки на угасание. Он был почти таким же ярким, каким был в момент, когда Тирион напитал его силой.

Ему стало ясно, что начертанные символы и произнесённые слова имели способность значительно увеличивать силу и длительность магии, но он знал, что упускает что-то фундаментальное — какой-то дополнительный компонент, дававший заклинательным плетениям Ши'Хар перманентность, а также чрезвычайную прочность перед лицом противостоящего им эйсара.

«Если я не смогу додуматься до этого, то будет трудно победить существо, способное создать щит, который я даже не могу поцарапать».

Мысленно пересмотрев свой бой с Силлерондом, он понял, что это было не везение — он победил своего врага благодаря превосходящему опыту и более точно выверенному времени атак. Однако если бы Силлеронд был хорошим бойцом, то исход был бы совсем иным. Согласно тому, что ему рассказала Лираллианта, в этот раз у него не будет такого преимущества.

Своё свободное время он уделял изучению сплетённого из заклинаний навеса. В какой-то момент Тирион предпринял ещё одну попытку его уничтожить, на этот раз — с помощью деревянного меча надзирателя, который брал с собой в Колн. Сперва он нацарапал слово «бритвенно-острый» на обоих сторонах клинка, а затем отметил края тонкими линиями. Закончив приготовления, он послал свою волю в клинок, произнося слова «будь острым».

«Какое-то глупое ощущение — творить магию под слова на обычном бэйрионском», — подумал он. Это заставило его почувствовать себя немного ребёнком, играющим в волшебника.

— Только вот, магия работает, — заметил он, изучая крайне острый эйсар, сформировавшийся вокруг его деревянного клинка. Тот был в несколько раз плотнее, и ощущался летальнее, чем те клинки, которые он обычно создавал вокруг своих рук. «Этот должен разрезать почти что угодно».

Скрепя сердце, он нанёс мощный удар по одной из поддерживавших навес колонн.

Магия меча раскололась на части, и он ощутил, как от удара вверх по его руке пробежал шок онемения. Ощущение было таким, будто он ударил палкой по валуну. Единственным улучшением, о котором он мог утверждать, был тот факт, что отката не было. Поскольку он отпустил хватку на вложенной в меч магии до того, как использовал клинок на заклинательном плетении, то он и не пострадал от шока, когда магия распалась.

«По крайней мере, проводить опыты так будет проще».

Однако остаток дня не оказался более успешным, и он испытал почти облегчение, когда явились Байовар и Лираллианта для его уроков по эроллис.

* * *

Тем вечером, когда он закончил играть, Лираллианта осталась позади него. Она позволила своим ладоням оторваться от его висков, и теперь они покоились у него на плечах, в то время как она сама подалась вперёд, оперевшись на его спину.

Тирион сидел неподвижно, не будучи уверенным в её намерениях. Она редко продолжала такого рода физический контакт, не имея на то какой-то ясной причины.

Её волосы упали вперёд, мимо его лица, щекоча ему щёку, и он услышал, как она испустила долгий вздох. Тирион чувствовал тепло её тела через свою тонкую рубашку, и её близость становилась всё более отвлекающей.

«Почему она пахнет так…»

Он подавил в себе эту мысль — сжав челюсти и силой сорвав свой разум с пути, по которому шли его мысли. Физическая близость Лираллианты его раздражала… вот и всё.

Будто ощутив перемену в его настроении, она отстранилась.

— Спасибо за музыку, — сказала она.

— Я делаю то, что должен.

Если его грубый ответ причинил ей боль, то она этого не показала:

— Я думаю, что начинаю понимать, по крайней мере — частично, каково это — быть человеком, — ответила она.

«Ни черта ты не знаешь», — молча отозвался он.

— Сомневаюсь, что такое знание вызовет большое уважение, — сделал наблюдение он.

Лираллианта сомкнула ладонь, подтянув её к своей груди, и ответила:

— Важно — для меня. — Для неё было необычным демонстрировать какие-либо невербальные жесты во время разговора. Также было странным то, что она делала ударение на личном местоимении, вроде «меня». Ши'Хар гордились своей способностью дистанцироваться от личных забот.

Она будто бы притворялась, что является человеком.

Её неуклюжая игра разозлила Тириона. «Когда тебя держат как собаку — уже плохо, но когда она притворяется, что «лает», и пытается подражать истинным эмоциям, это оскорбительно. Это — насмешка».

— Если ты со мной закончила, то я бы теперь хотел отдохнуть, — с льдинкой в голосе сказал он ей. Тирион не боялся её оскорбить. Ши'Хар мало заботили подтекст или интонации.

Она какое-то время глазела на него, будто размышляя, прежде чем ответить:

— У меня есть новости, которые ты захочешь услышать.

Он повернулся к ней лицом, полностью отдав ей своё внимание, но промолчал.

— Старейшины согласились на мою просьбу о задержке. У тебя есть двадцать семь дней, прежде чем состоится твой матч, — сказала она.

— О, — вяло прокомментировал он. Тирион и не осознавал, что по этому вопросу ещё не было вынесено решение. Было бы неприятной неожиданностью, если бы ей сказали, что бой состоится лишь через несколько дней.

— Ты спрашивала их про одежду? — осведомился он.

— Да, — кивнула она. — Им эта идея не понравилась. От тебя потребуется сражаться как и прежде, нагим.

— Это едва ли кажется справедливым, — возразил Тирион. — Они могут создать эту штуку с любым оружием и бронёй, какие захотят, а мне придётся выходить бой с голым задом.

— Вам обоим позволят сражаться лишь тем, с чем вы были рождены, — сказала Лираллианта.

— У меня не было возможности выбирать тело, а они тело выбирали.

— На иное они не согласятся, — сказала она ему.

— Значит, больше нам говорить не о чем, — сказал Тирион.

* * *

Следующая неделя миновала быстро, по мере того, как Тирион втянулся в круговорот дел. Каждое утро он просыпался, и ел, прежде чем сначала учиться эроллис с Байоваром, а потом — заклинательному плетению, в уединении. С заклинательным плетением он получил некоторую помощь от Лираллианты. Она была согласна создавать всё, что он просил увидеть, но ничто из этого, похоже, не помогало. Тирион мог воспринимать ткань и структуру её творений до самого мельчайшего уровня, который не могли видеть даже Ши'Хар, но не мог воссоздать то, что она делала.

Он также не сумел найти никакой способ повредить или уничтожить одно из её заклинательных плетений, и с уходом дней он у него оставалось всё меньше надежды на победу против Крайтэка. Без какого-нибудь способа преодолеть его защиту или защититься от его атак, вариантов для победы практически не оставалось. Всё сводилось к тому, чтобы создать такую среду, в которой его противник не мог выжить, но будет невозможно удержать противника в такой области, если он сможет уничтожить любые создаваемые Тирионом ограничения.

Кроме этого единственной возможностью было то, что Крайтэк может допустить фатальную ошибку.

«Рассчитывать на что-то подобное — значит напрашиваться на поражение».

Послеобеденные часы он проводил, упражняясь и практикуясь в навыках, которые уже усвоил, а также новым образом их расширяя. Одной из первый проблем, с которыми он столкнулся, стало открытие того, что хотя произнесённые вслух слова действительно усиливали действенность магии, они также легко могли случайно создавать эффекты, когда Тирион просто говорил. Привыкать к такому он себе позволить не мог.

Его ответом стало создание своего собственного языка… ну, на самом деле это не был язык. Изучая эроллис, он пришёл к некоторому мнению насчёт того, почему Ши'Хар использовали письменную форму языка, использующую уникальные символы для каждого слова. Он решил, что в какой-то момент далёкого прошлого они научились использовать свою письменность для создания магии, как это делал он сам, и для этой цели использование одиночных символов для каждой концепции или идеи позволяло легче что-то усилить.

В фонетическом алфавите, вроде бэйрионского, каждая буква не имела смысла сама по себе, кроме обозначаемого ею звука. В результате для создания имеющего какой-то смысл слова нужно было написать набор букв, а ему нужен был именно смысл, чтобы подкрепить данную эйсару цель.

Поэтому Тирион последовал, как ему думалось, по их стопам, но вместо использования эроллис, казавшегося чрезвычайно громоздким, он создал новые слова и символы для своего собственного пользования. Он начал с простых, практических концепций, вроде «огонь», «вода», «сила», «острый», и всего того, чему он прежде находил применение. В каждом случае он придумывал собственное, не имевшее никакого иного смысла слово, отражавшее одну концепцию, а затем создавал для него письменный символ.

Поскольку первые вещи, нужду в использовании которых он таким образом нашёл, часто были самыми широко распространёнными, Тирион сделал их произношение и их письменные символы настолько короткими, простыми и незамысловатыми, насколько было возможно. Затем он зазубрил их, упражняясь, чтобы их смысл был в его мыслях таким же врождённым, каким был смысл эквивалентных слова на бэйрионском.

— Что это за странные штуки, которые ты постоянно царапаешь по всей своей платформе? — спросила Лираллианта однажды вечером.

— Новые символы, которые я для себя придумывал, — ответил он.

— Зачем?

— Я упражняюсь в использовании их для усиления своей магии, — объяснил он.

— Разве не было бы проще использовать ваш язык, или даже наш, а не создавать что-то новое?

— Поначалу я так и пробовал, но это позволяет мне слишком легко допускать ошибки. А так у меня в голове есть отдельный набор символов, которые привязаны к моему использованию эйсара. Используй я один из наших нормальных языков, у меня появилась бы привычка использовать магию в разговоре, — сказал он.

На миг в её ауре мелькнули эмоции:

— У тебя появилась идея… что-то, что позволит тебе победить?

Он опустил взгляд:

— Нет. В какой-то момент я думал, что это так, но этого не хватит.

Она нахмурилась:

— Тогда почему ты продолжаешь этим заниматься?

— Это кажется мне важным, — сказал он, пожимая плечами. — Это может навести меня на какую-то идею, а может и не навести, но я не могу избавиться от чувства, что это почему-то важно.

Глава 47

На следующий день случилось кое-что иное. Утром Лираллианта явилась не с Байоваром, с вместе с Тиллмэйриасом.

От вида чернокожего, златовласого Прэйсиана у Тириона невольно побежали мурашки по спине, когда его тело вспомнило сеансы «наказаний», которые ему устраивал в течение последних пяти лет этот Ши'Хар. Его плечи стали провисать, а голова — опускаться вниз по мере того, как приближался его предыдущий «учитель», и лишь память об Амаре и сопровождавший её гнев позволили ему выпрямить спину, и посмотреть Прэйсиану прямо в глаза.

— Тиллмэйриас пришёл ко мне с интересным предложением, Тирион, — начала Лираллианта, — но я пока не вынесла решение. Я подумала, что, быть может, я выслушаю твоё мнение на этот счёт. — В её ауре была сложная смесь надежды и волнения, будто она была рада новостям, но также и встревожена.

Тирион кивнул, но не ответил, ожидая, когда они продолжат.

— Возможно, есть способ избежать грядущего боя на арене, — сказала она, переходя к сути дела.

— Я думал, Иллэниэлы ожидали большую прибыль в шутси от этого боя, — сделал наблюдение Тирион.

Тут к разговору присоединился Тиллмэйриас:

— Я считаю, что это было бы ужасной растратой, баратт.

— Но не для Прэйсианов, — заметил Тирион.

Инструктор Прэйсианов покачал головой:

— Ты неправильно меня понял. Я считаю, что это будет растратой для всех Ши'Хар. Я полагаю, что есть ещё вещи, которые мы могли бы узнать, изучая тебя. Навязывание тебе ситуации, которая лишь вынудит твою преждевременную смерть, не принесёт никому пользы. Ты можешь этого и не знать, но я с великим интересом следил за твоим прогрессом. Байовар рассказал мне о твоих успехах в изучении эроллис, а Лираллианта поразила меня рассказами о твоих усилиях, направленных на расширение твоих способностей.

— Я не понимаю вашего интереса, — с едва сдерживаемым гневом сказал Тирион. Он чувствовал себя преданным, узнав, что Лираллианта продолжала передавать информацию о нём этому мужчине, который когда-то пытал и мучил его.

Тут заговорила Лираллианта:

— У Прэйсианов теперь есть много шутси. Они предложили компенсировать Иллэниэлам то, что они потеряют, отменив этот матч на арене, с некоторыми оговорками.

— Очевидно, что ты всё ещё растёшь, дичок. Твои успехи снова разожгли интерес к древним людям. Стало ясно, что мы что-то упустили. Я хочу понять разницу между твоим родом и теми, кого мы вырастили здесь, в неволе…

Тиллмэйриас ещё не закончил говорить, но Тирион его прервал:

— Мне не особо интересно помогать вам оттачивать свои методы обучения рабов, — резко сказал он.

— Это и тебе самому тоже принесёт выгоду, — сказал Прэйсиан. — С тобой будут хорошо обращаться. Больше никаких наказаний. Твои ограничения будут модифицированы, и мы позволим тебе плодиться так, как ты пожелаешь.

— Как я пожелаю?

— Да. Мы захотим спаривать тебя с определёнными индивидами, но в качестве награды мы согласны позволить тебе спариваться по желанию с любыми безымянными в Эллентрэа. Насколько я помню, ты был особо привязан к одной из них, прежде чем ты стал…

— Вы имеете ввиду Амару!? — Тирион вскочил, вены вспухли у него на шее и висках.

— Ну, очевидно, что не конкретно с ней, — сказал Тиллмэйриас, — но ты мог бы завязывать отношения с любыми другими самками по своему желанию. Мы также могли бы позволить тебе ходить патрулями обратно на родину… время от времени. Ты мог бы получить почти всё, что мог бы пожелать.

— А арена?

— Я не думаю, что мы можем ещё что-то извлечь, проверяя тебя таким образом, — сказал Ши'Хар.

Лираллианта положила ладонь ему на плечо:

— Ты можешь прожить долго, Тирион.

— Почему он это предлагает? — спросил он её напрямую. — Как он это предлагает? Разве другие рощи не будут возражать?

— Прэйсианы в последние несколько лет заполучили много шутси. Тиллмэйриас убедил своих старейшин заключить сделку с другими рощами, чтобы получить их согласие. Он считает, что ты получишь пользу от их вложения, — объяснила она.

— Я могу поговорить с тобой наедине? — сказал он, бросая взгляд на Тиллмэйриаса.

Лираллианта смущённо покосилась на другого Ши'Хар. Для баратт было ненормально утаивать что-то от одного из народа.

Тиллмэйриас одарил её понимающим взглядом:

— Я не против. Не спешите. Буду ждать на удалении. Позовите, когда закончите.

Когда он ушёл, Тирион сурово зыркнул на неё:

— Что он с этого получит?

— Тебя, — прямо сказала она.

— Меня?

— Да, — ответила она. — В качестве расплаты за это я должна буду передать тебя Тиллмэйриасу в прямую собственность.

— С чего тебе это делать?

— Они предложили огромное количество шутси…

— Я знаю, что тебя это не волнует, — сказал он, перебивая её.

— Ты будешь жить, — сказала она странным тоном, на её лице отразилась отстранённая печаль.

— Если тебе небезразлично именно это, то оставь меня себе, и отмени бой сама, — сказал он ей.

— Не могу. Сделку заключили старейшины — они не позволят мне отменить бой самой по себе. Единственный вариант — это если Прэйсианы заплатят шутси.

— Сколько у них шутси?

— Больше, чем у всех остальных рощ вместе взятых, — заявила она.

Это был интересный факт. Он и не знал, что Прэйсианы заполучили настолько много влияния. В прошлом ему казалось, что четыре рощи были в примерно равном положении, в то время как Иллэниэлы были бедны. Теперь же она указывала на то, что Прэйсианы поднялись гораздо выше остальных. Что-то здесь не сходилось.

— Когда они так разбогатели?

— Пока ты сражался, — ответила Лираллианта. — За последние пять лет.

— Но ведь тогда моей хозяйкой уже была ты. На моих победах должна была заработать Рощи Иллэниэл. — Теперь он совсем запутался.

— Мы и заработали, — согласно кивнула она. — Но шутси выдаются не просто основываясь на том, кто победил. На матчи делается много ставок. Тиллмэйриас был мудр. Используя тебя, он удалял самых лучших соперников из других рощ, позволяя Прэйсианам в целом чаще побеждать в матчах. Он также мудро ставил в боях на тебя. Иллэниэлы разбогатели, но гораздо больше разбогатели Прэйсианы.

— И теперь он готов откупиться от всех просто ради того, чтобы получить меня?

Она снова кивнула:

— Ты мог бы вести лучшую жизнь

— Мои шансы на лучшую жизнь уже давно умерли. Я не смогу вынести мысли о том, что он получит надо мной власть, — прямо сказал Тирион.

Во взгляде Лираллианты почти читалась боль:

— Разве ты не хочешь жить?

— Только не так. Он хочет лишь использовать меня в свою пользу. Я скорее умру вам на забаву, чем помогу ему улучшить способы обучения рабов.

— Меня никогда не забавляла мысль о твоей смерти.

— Тогда чего ты хочешь? — вызывающе спросил он.

— Почему ты покинул дом? — ответила она вопросом на вопрос.

— Ну а это тут при чём?

Лицо Лираллианты приняло задумчивое выражение:

— С тех пор, как ты появился здесь, я многое узнала о твоей семье и о прежней жизни, однако ты всё это бросил. Почему ты ушёл?

Он коснулся своего ошейника.

Она покачала головой:

— Нет, в первый раз, до того, как нашёл меня. Почему ты ушёл?

Тирион нахмурился:

— Потому что я причинил бы им боль, если бы остался. Я ушёл, чтобы защитить их, защитить от меня.

— Даже если знал, что это причинит боль тебе самому? — спросила она.

— Конечно.

— Какая-то часть этого чувства повлияла на меня, — объяснила она. — Я не хочу видеть твою смерть, даже если это значит, что мне придётся тебя отдать.

— Хочешь сказать, ты заразилась человеческими чувствами? — недоверчиво сказал он. — В это трудно поверить.

Её аура всколыхнулась, из мягкой и рассеянной став вибрирующей гневной энергией:

— Быть может, ты в этом сомневаешься, а вот старейшины — нет. Если отошлю тебя прочь, то это может очистить мой рассудок.

Тирион был сбил с толку хаосом в ауре Лираллианты. В ней, похоже, кружились несколько эмоций, и это, в совокупности со странностью её слов, не позволяло ему легко её понять. Пыталась ли она спасти его жизнь, или убрать нежелательный отвлекающий элемент из своей собственной? В любом случае, он знал одно: оказаться во власти Тиллмэйриаса Прэйсиана он больше не желал никогда. Тирион сосредоточился на этом, и позволил гневу говорить вместо себя:

— Я не согласен на эту сделку, — прямо заявил он ей.

— Это не тебе решать… — едко ответила она. Секунду спустя она добавила: — … баратт.

Его ноздри раздулись, и Тирион ощутил, как у него закипела кровь:

— Решай как хочешь — если отдашь меня Тиллмэйриасу, то мира вам не видать. Я не буду идти у вас на поводу. Я буду убивать каждого человека, которого он пошлёт, чтобы отдавать мне приказы или даже кормить меня. И буду продолжать убивать, пока он не пошлёт достаточно надзирателей, чтобы меня прикончить. Я умру в течение дня, и постараюсь причинить как можно больше урона, прежде чем погибну.

Её глаза сузились:

— Думаешь, ты сможешь так легко ослушаться его? Он не позволит тебе легко умереть. Веди себя примерно, и будешь жить хорошо. Не выбрасывай эту возможность на ветер. — В её реакции был гнев и что-то ещё. Страх?

«С чего ей бояться? Она боится за себя… или за меня? Я ей не угрожал», — подумал он.

Однако она заставила его задуматься. Её слова были точны. Если он восстанет, и даже если убьёт полдюжины надзирателей, Тиллмэйриас его не казнит. Он пленит Тириона, а затем придёт время «переобучения». Сколько бы времени на это ни потребовалось, он сломает волю своего нового питомца. Тирион ощутил, как от мысли о наказании Тиллмэйриаса у него мурашки побежали по коже. На его лбу проступил холодный пот, и он почувствовал почти неконтролируемое стремление спрятаться.

В этот миг он принял решение. Шагнув вправо, он подошёл к Лираллианте слева, и схватил её за волосы левой рукой, одновременно поднимая правую, когда Ши'Хар отдёрнула голову. Он остановился за миг до того, как призванный им силовой клинок достиг нежной кожи на её шее.

— Решать тебе. Попробуешь меня продать, и я отрублю тебе голову.

Она уставилась на него краем глаза:

— Моя смерть этого не предотвратит. Она также не позволит тебе заработать смерть, которую ты, похоже, желаешь. — Её аура дёрнулась, когда она подумала об использовании своего эйсара.

Он крепче сжал её волосы:

— Не смей. Я могу убить тебя во мгновение ока. — Из своих неоднократных наблюдений он знал, что даже самым быстрым заклинательным плетениям требовалось минимум полсекунды, чтобы начать работать, и он был слишком сильным, чтобы она могла вырваться из его хватки, внезапно атаковав сырой магией.

— Ты действительно предпочтёшь умереть, чем принять его предложение? — спросила она. В ней не было страха, лишь любопытство.

— Да.

— Тогда я откажу ему, — внезапно сказала она. — Отпусти меня.

От человека такой ответ, данный под давлением, был бы весьма сомнителен. В устах же Ши'Хар это было простое утверждение честного намерения. Тириону никогда не удавалось уличить Ши'Хар во лжи, даже Тиллмэйриаса. Он отпустил её, и отступил, хотя его тело и встало в защитную стойку.

Она выгнула бровь:

— Ты боишься ответных действий? — Она не утруждала себя возведением каких-либо защит, что заставило Тириона почувствовать себя слегка глупо.

— Большая часть моей учёбы среди Ши'Хар основывалась на страхе, — ответил он.

Эти слова всё же вызвали у неё реакцию, хоть она и промолчала. Вместо этого она уставилась на него с чем-то вроде жалости во взгляде.

— Я поговорю с Тиллмэйриасом. Сделка неприемлема, — сказала она чуть погодя, отворачиваясь от него.

— Ты поставишь на мой бой? — внезапно спросил он.

— Я не планировала этого делать. Немногие готовы делать ставки при таких неравных шансах.

— Поставь на меня всё, что сможешь, — сказал он ей.

— Почему?

— Потому что я собираюсь победить.

Глава 48

Тиллмэйриас не вернулся, что Тириона вполне устраивало.

Дни он проводил, упражняясь в эроллис, изучая примеры созданного для него Лираллиантой заклинательного плетения, и пытаясь найти какой-то способ сделать что-то подобное самому, или хотя бы найти способ обойти это, казалось бы, громадное преимущество будущего противника.

До его матча на арене оставалось лишь одиннадцать дней, когда он начал пытаться воссоздать маленькие части сплетённого из заклинаний навеса над своей платформой. Он не мог создать ничего столь же тонкого и изысканного, но был способен создавать те же формы в более крупном масштабе. Большая часть его усилий ушла впустую. Он мог создавать в воздухе светящиеся шестиугольники, вместе с их внутренними символами, но как только он перенаправлял свой эйсар на что-то иное, они начинали таять.

Он пробовал много вариаций одного и того же, используя разные размеры, разные части и разные символы, но казалось, что ничего не работает. Прежде чем ему удавалось завершить любую сколько-нибудь объёмную цепочку шестиугольников, первые из них уже начинали истаивать.

«Они выглядят похожими на какую-то надпись на эроллис, но не являются таковой. Ветвятся они по-другому, и слова не следуют по пути от прошлого к будущему, передавая сведения. Они просто описывают то, что создаётся, как неоспоримый факт».

Шестиугольники также были сцеплены в нечто, напоминавшее трубки, но их число варьировалось, формируя объёмные формы. Это было чем-то совершенно отличным от принципа, которые использовался в эроллис при записи чего-либо. По наитию Тирион попытался скопировать структуру, в которую были сцеплены шестиугольники.

Его первой попыткой была короткая секция из пяти шестиугольников, но прежде чем он смог завершить остальные поддерживавшие их шестиугольники, они начали разделяться. Он попытался снова, на этот раз используя лишь один, и создав ещё пять, прикреплённых к нему, образуя кольцо. Как только они оказались соединены, получилась композиция из шести шестиугольников, а в поперечном сечении они образовывали ещё один шестиугольник. На этом Тирион остановился, и принялся ждать.

Ничего не произошло.

Они стояли на полу его платформу, светясь, и будучи независимыми от всего остального, и они не выказывали никаких признаков угасания. Он подождал час, упражняясь в игре на цистре, а когда снова проверил их, они остались неизменными.

— Так это оно и есть? — задумался он вслух.

Он снова изучил заклинательное плетение у себя над головой. Многие его части не были шестиугольными в поперечном сечении — некоторые были треугольными, хотя их число было меньше, в основном потому, что они не могли повторяться. Шестиугольники мешали друг другу. Тирион тоже не мог продолжить свою шестигранную трубку. Та была слишком плотной, чтобы к ней могла надлежащим образом присоединиться ещё одна группа из шести шестиугольников.

«У них секции крупнее, но я не могу создавать их в таком же количестве за раз, не начав терять первые из созданных».

Казалось, что не имея их механизма для одновременного прядения обширных рядов независимых шестиугольников, он будет ограничен созданием лишь одиночных колец из шести за раз, и не сможет соединять их с другими кольцами.

Он продолжил возиться с ними, но лишь становился всё более и более фрустрированным. Его раздражал тот факт, что он обнаружил нечто, являвшееся, похоже, основополагающим элементом, но не был способен ничего с этим сделать. Хуже того, если предположить, что он всё же сумеет создать что-то более крупное или сложное, на арене ему это ни за что не удастся. Его последнее открытие было более чем бесполезным.

За следующие два дня он сделал ещё больше крупных, неуклюжих и, в конечном итоге, бесполезных сплетённых из заклинаний колец. Ему так и не удалось создать что-то больше кольца из шести шестиугольников, и создавать даже это у него получалось лишь за почти полминуты. Чтобы добиться большего, ему потребовалось бы смешивать формы, или создавать более крупные наборы шестиугольников, что он просто не мог стабилизировать на срок достаточный для того, чтобы удержать их вместе, пока его творение не будет закончено.

На утро третьего дня он наконец сдался.

— Они правы. Такое просто не под силу человеческому разуму. С тем же успехом можно попробовать отрастить крылья, и полететь, — сказал он себе. «Вообще-то, волшебник Гэйлинов мог бы отрастить крылья, и полететь, но суть не в этом».

«Мои шестиугольники — большие и неуклюжие, и я не могу удерживать их в голове, пока собираю всё вместе. Было бы гораздо проще, если бы Ши'Хар работали с более простыми формами, например — с треугольниками».

Он уставился в пространство. «А почему бы не работать с треугольниками? Одно то, что Ши'Хар ими не пользуются, не означает, что это не сработает».

Его первой попыткой было создание простого тетраэдра из четырёх треугольников, что он уже делал в прошлом более простым способом. Однако на этот раз он сформировал каждый треугольник отдельно, и соединил края тем же способом, каким соединял шестиугольники. Конечный результат оказался стабильным. Потребовалась бы пара дней, чтобы убедиться наверняка, но Тирион чувствовал, что тетраэдр был сбалансирован.

Затем он собрал треугольные трубки, используя по одной секции из шести треугольников за раз. Соединяя их парами, он мог создавать квадратные секции, которые затем могли быть сбалансированы друг с другом в треугольном поперечном сечении. Поскольку две такие секции идеально друг с другом сопрягались, он мог легко создать всё более длинные отрезки трубок.

— Ха! — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. «А теперь, если я хочу, чтобы эта штука что-то делала, надо заложить мои новые символы, по одному в каждый треугольник».

Чем больше он работал с треугольниками, тем больше он осознавал своё невежество. Тут были вовлечены более глубокие математические принципы. Пока он их не откроет, он сможет продвигаться вперёд лишь методом проб и ошибок, но он чувствовал, что, вероятно, сможет многого добиться, используя одни лишь простые треугольные структуры, которые уже мог собирать.

Когда Лираллианта пришла тем вечером послушать его игру, свои озарения он оставил при себе. На следующее утро он принялся пересматривать свой новый набор магических символов, чтобы каждый из них аккуратно умещался в треугольнике. Первые два пересмотренных им символа означали «острый» и «сила[7]», и когда они были готовы, он смастерил из них настолько маленькую форму, насколько мог. Отдельные треугольники он создал размером не больше божьей коровки. Их он сложил вместе, создав длинные отрезки, попеременно используя то один, то другой символ в каждом куске, пока не получил трёхмерную структуру длиной почти в два фута.

Тирион намеревался проверить её на одном из своих старых шестиугольных колец (которые до сих пор валялись под рукой), но едва не потерял палец, когда попытался поднять свой только что сотворённый конструкт. Тот глубоко порезал ему большой и указательный пальцы. Это случилось безболезненно, и полностью отрубило бы ему указательный палец, не увидь он кровь прежде, чем попытался поднять эту штуку. Плоть рассекло до кости.

— Блядь! — воскликнул он, и начал сращивать свою плоть обратно. В этом он сильно поднаторел за проведённые на арене годы. Менее чем минуту спустя единственным оставшимся от его раны следом были тонкие серебряные шрамы поперёк его большого и указательного пальцев.

После этого он добавил новую секцию к одному из концов своего «бритвенного хлыста», как Тирион решил назвать своё творение. Новая часть использовала символы «сила» и «гладкий», и он работал, пока не получил для своего оружия работоспособную рукоять.

Закончив с этим, он опробовал оружие на одном из шестиугольных колец, и ощутил доставивший ему удовлетворение разряд силы, когда оно встретило некоторое сопротивление, а затем разрезало его прежний конструкт.

— Теперь нужно просто научиться воссоздавать что-то подобное всего лишь за несколько секунд, — сказал он себе, качая головой. На создание бритвенного хлыста у него ушло несколько часов интенсивной концентрации.

Прошло ещё два дня, и хотя он отточил метод создания своей модифицированной версии заклинательного плетения, процесс этот был медленным и кропотливым. Он мог представить себе, что с его помощью можно было создать любое количество полезной, перманентной магии, но в бою это никогда не будет пригодным, во всяком случае — не так, как использовали плетения Ши'Хар.

Со временем и подготовкой он мог вообразить создание самых разных мощных орудий, которые мог бы использовать в бою, но у сражения нагим — имея лишь то, что дала ему Матушка Природа — он видел лишь один исход.

В тот день он упражнялся на земле, когда неподалёку проехал знакомый всадник, одаривший его осторожным взглядом. Это был Гарлин.

Тирион поднял руку, помахал, и надзиратель сделал крюк, остановив свою лошадь в нескольких футах.

— Тирион, — сказал надзиратель со своей обыкновенной краткостью, но фамильярность в его голосе сделала это приветствие почти тёплым, по крайней мере — по стандартам Эллентрэа.

— Гарлин, — сказал Тирион. — Я уже некоторое время тебя не видел. Надеюсь, у тебя всё хорошо.

— Я ещё дышу, — ответил тот, — пока что. Слышал, тебя отправляют обратно на арену. — В его словах была нотка неодобрения. Возвышение до надзирателя считалось величайшей доступной для человека наградой, и тот факт, что Тириона снова посылали на арену, наверняка заставлял других надзирателей волноваться. Это было неприятное напоминание о том, что чего бы они ни думали, они всё же жили по прихоти Ши'Хар. Рука Гарлина сжалась на поводьях, чем и привлекла к себе взгляд Тириона.

Он снова заметил тёмные линии собственного имени Гарлина, вытатуированные там на эроллис. Татуировки были среди надзирателей обычным делом, являясь внешним признаком не только того факта, что они обладали именами, но и того, что они весьма уверены: они будут жить и дальше, чтобы насладиться этим фактом в ближайшем будущем. Это было у них торжественным подтверждением личности.

В прошлом Тирион думал, что эти символы были всего лишь декоративными, но после того, как начал учить язык Ши'Хар, он осознал, что надзиратели помечали себя, чтобы убедиться, что любой их увидевший знал, что им дали имена. Однако он сомневался, что кто-то из надзирателей научился читать на эроллис.

— Их решения на мой счёт едва ли повлияют на остальных надзирателей, — сказал Тирион, надеясь успокоить собеседника.

Гарлин наморщил лоб:

— Твоя смерть будет неприятным известием. — Это было самое близкое к «мне будет тебя не хватать», что тот только мог высказать.

Тирион улыбнулся:

— Я пока ещё не сдался, но мне говорят, что надежды мало.

— Против одного из Крайтэков? Вообще никакой, — сказал Гарлин, отвечая на свой собственный вопрос. — Тебе следовало вытатуировать своё имя, пока у тебя ещё была такая возможность.

Тирион засмеялся. Он никогда не имел никакого желания блюсти этот конкретный обычай. Он лишь недавно принял своё новое имя. Мысль о том, чтобы вытатуировать его перманентно у себя на коже, всё ещё была ему не по нраву. Внезапно его глаза расширились.

— Гарлин! — с чувством сказал он, будто беспокоясь, то тот мог уже уйти.

— Я всё ещё здесь, — сухо сказал надзиратель.

— Кто делает надзирателям татуировки?

— Большинство из нас делает их самостоятельно, — сказал Гарлин. — А что? Хочешь получить свою, перед своим последним боем?

— Возможно, — солгал Тирион. — Ты можешь рассказать мне, как это делается?

* * *

Лираллианта с любопытством оглядела его маленькую платформу, когда пришла увидеть его тем вечером. Там были подпалины и обугленные кусочки дерева, а также странный запах. Сама платформа, или, что важнее, само дерево, не были повреждены, но это возбудило её любопытство.

— Что это? — спросила она, нюхая воздух.

— Алкоголь, — честно сказал Тирион.

Надзирателям время от времени давали в качестве награды небольшое количество спирта, поэтому это вещество было им известно, но встречалось редко.

— Ты никогда прежде не выказывал стремление к этому, — сделала наблюдение она.

— Через несколько дней я умру, — ответил он. — Я подумал, что мне следует попробовать что-то новое.

— Ты сможешь играть? — спросила она.

Тирион засмеялся:

— Я не пьян. Вкус ужасный. Мои музыкальные способности по-прежнему невредимы.

— Ты сыграешь мне о своей последней встречей… с ней?

Она уже несколько дней не упоминала об этом, но он знал, что эта тема все ещё была важна для Лираллианты — теперь ещё важнее, когда его время было на исходе.

Он поразмыслил немного об этом. Тирион всё ещё не хотел делиться с ней той встречей, она была слишком интимной, слишком близкой его сердцу, но ему нужно было время и уединение для работы над его идеями, прежде чем начнётся его назначенный бой.

— После того, как я покажу тебе это, я больше не хочу тебя видеть, — сказал он ей.

— Почему? — напрямую спросила она.

У него было несколько причин, но он решил назвать ей самую трудную:

— Это — очень насыщенное воспоминание. Мне будет неудобно видеть тебя после него… я думаю. — То была полуправда, но она отвечала его целям.

— Ты желаешь, чтобы я после этого избегала визитов?

— Давай сделаем из этого прощание, — сказал он. — Наше последнее время, проведённое вместе, перед матчем на арене.

Лираллианта прикусила губу в совершенно несвойственным ей жесте беспокойства:

— Я не планирую присутствовать на этом событии.

— Слишком грязное для твоей высокоморальной позиции? — с сарказмом спросил Тирион.

От неё донеслась вспышка гнева:

— Не тебе судить мои мотивы. — Она приостановилась, прежде чем продолжить: — Я не хочу видеть твою смерть.

«Иногда она кажется почти человеком. Я слишком много позволял ей себя изучать».

— Значит, один, последний урок, — ответил он. — Я покажу тебе тайну своего сердца, и на этом мы расстанемся.

Она кивнула, и подошла, встав позади него, где обычно и была, пока он играл, положив ладони ему на виски, и запустив пальцы ему под волосы.

Он подождал лишь секунду, пока не ощутил касание её разума своим собственным, а затем начал, позволяя пальцам двигаться так, как им хочется, импровизируя одновременно мягкую и нежную мелодию. Образ, который он так долго к себе не пускал, раздулся, заняв весь передний план его мысленного пространства. Катрин Сэйер стояла перед ним на дороге, непокорная и одновременно печальная.

Он снова пережил это, ощущение ноющего от её красоты сердца, удивление от её самоуверенности, когда она сбила его с лошади. Их разговор снова прокрутился в его голове, но представлял из себя игру эмоций, а не слов. Лираллианта могла видеть образы и ощущать течение чувств между ними, но самих слов не было. Особой потерей это не стало, поскольку слова были вторичны смыслу, который был в их встрече.

Любовь, сожаление, капля гнева, и глубокая, неизменная печаль, следовавшая за их последним, затяжным поцелуем — он сыграл ей всё это, как своими пальцами, так и своей душой. К тому времени, как он приблизился к окончанию, Тирион совершенно перестал ощущать себя, и когда музыка затихла, а его руки замерли, он почувствовал прохладные дорожки, оставленные слезами на его щеках.

Лираллианта стояла, наклонившись над ним, слегка привалившись своей головой к его собственной, обняв руками его торс, сжимая его изо всех имевшихся в её стройном теле сил. Её ладони вдавливались в его рубашку, почти вызывая боль там, где её ногти цепляли его кожу, а тело её содрогалось. Она плакала, рыдая так искренне, неконтролируемо и глубоко смущённо, как могут только маленькие дети.

Тирион сохранял неподвижность, шокированный её реакцией, и неспособный сформулировать подобающий ответ. Он ждал, не двигаясь, почти боясь, не будучи уверенным, как эта Ши'Хар справится с наплывом эмоций, когда придёт в себя. Его инстинкты требовали, чтобы он обнял её, чтобы развернулся, и успокоил её, как бы он поступил с другом, членом семьи или возлюбленной. Однако она не попадала ни в одну из этих групп. В конечном итоге она была чужой, и, по неприглядной сути дела, являлась его хозяйкой.

«Ты — насильник», — однажды сказала она ему. Любая попытка ответить на её жест могла быть понята неправильно.

В конце концов её рыдания замедлились, и пришли к неловкому окончанию. Выпрямившись, Лираллианта отпустила его, и сделала короткий шаг назад.

— Прости, — тихо сказала она.

Он не обернулся:

— Не нужно, что сделано — то сделано, — ответил он.

— Нет, — настойчиво сказала она. — Не за это. Я имела ввиду вообще всё. Я прошу прощения за мой народ. За последний месяц я видела… — сказала она, позволив словам повиснуть в воздухе. — Они не понимают ваш род. Даже я понимаю лишь немного, но теперь я знаю, что была неправа. То, что мы сделали, было неправильным.

«Она имеет ввиду порабощение человечества, или кражу нашего мира?». В любом случае, никакие произнесённые ею в данный момент слова не могли исцелить нанесённый урон.

— Прошлое не изменить, — сказал он ей. — И через несколько дней это больше не будет иметь для меня значение. В те дни ты даже ещё не родилась.

— Я — одна из Ши'Хар. Я — часть своего народа. Вина лежит на всех нас, чёрное пятно, понимаем мы это или нет, — сказала она.

С Тириона было достаточно. Только извинений одной из Ши'Хар ему этим вечером и не хватало. Он слегка поклонился, и указал на ствол дерева, в направлении которого она двинулась бы, уходя:

— Уже поздно, я устал. Прощай, Лираллианта.

В её ауре появилась новая боль, но Лираллианта подавила её так же быстро, как та появилась. Двинувшись прочь, она сказала ещё одно:

— Я не забуду то, что узнала. Что бы я ни могла сделать для твоего народа, я это сделаю.

Тирион слушал её слова с некоторой горечью. «Поздновато спохватилась», — подумал он.

— Если хочешь что-то сделать для исправления несправедливостей, причинённых своим народом, то ставь на меня. Ставь всё, что у тебя есть.

Она не ответила, и минуту спустя её больше не было рядом.

Глава 49

Настал день расплаты, и он был не ярким и солнечным, какими часто бывают кровавые дни, а тёмным и предвещающим недоброе. Небо было беременно тучами, раздутыми от дождя, которому нужен был лишь верный импульс, чтобы обрушить стремительный поток осадков на ожидавшие внизу великие деревья.

«В такой день здорово быть деревом, а вот человеком — не очень».

Особенно одним конкретным человеком — Тирион Иллэниэл должен был предстать в тот день перед назначенной ему смертью. Гарлин явился, чтобы отвести его на арену, хотя к этому моменту он уже довольно хорошо знал, как туда добраться. В любом другом месте пленника нужно было бы строго охранять перед таким смертоносным назначением, но Ши'Хар не боялись побега своих «питомцев». Сплетённый из заклинаний ошейник делал подобные предосторожности ненужными.

— Пора, — сказал надзиратель.

Тирион кивнул, и последовал за ним вниз по стволу. Это было странно — снова чувствовать себя голым, хотя он провёл в одежде надзирателя лишь несколько месяцев. У него ушло совсем немного времени, чтобы снова привыкнуть к ним. Теперь он снова был нагим, голым и уязвимым.

Касавшийся кожи воздух заставлял его волоски вставать дыбом при каждом дуновении ветерка, посылая дрожь по его спине. Тирион испытывал ощущение повышенной чувствительности, и более всего остро осознавал окружающий мир. «Наверное, в некоторых отношениях сражаться голым — не так уж и плохо. Это поддерживает бдительность, и любую атаку этого Крайтэка кожаная броня всё равно наверняка не остановит».

Тем не менее, он жалел, что раздет. Если бы ему позволили носить одежду, то он смог бы подготовить её одним из своих заклинательных плетений. К сожалению, ему не позволили.

— Ты не вытатуировал своё имя, — заметил Гарлин.

— Верно, — сказал Тирион.

— Что это? — спросил его собеседник, указывая на его руки. Тирион изменил оформление шрамов, шедших вдоль его предплечий от локтя до кончиков пальцев. Теперь шрамы украшали прихотливые ряды треугольников, содержавших странные символы.

— Начало, — ответил он.

— Начало чего?

— Чего-то нового, — ответил Тирион. — Посмотришь сегодня, и увидишь. Что бы ни случилось, выживу я, или умру, после этого всё изменится.

Гарлин нахмурился:

— К лучшему, или к худшему?

— Наверное — и то, и другое, так, похоже всегда и случается.

Они прибыли, и Тирион занял своё место в камере ожидания, дожидаясь объявления. Он постоянно просматривал окружающую местность, ища какие-нибудь признаки присутствия Лираллианты, но в толпе не было ни следа её ауры. Когда дверь камеры закрылась, его магический взор оказался отрезан, и о происходившем снаружи он мог судить лишь по тому, что слышал.

Он попытался обрести спокойствие, делать это перед многими из своих предыдущих схваток он научился в прошлом, но спокойствие не приходило. Его разум ходил кругами, постоянно гадая, как будет выглядеть его противник, какие у него будут способности. Это было хуже всего — не знать. Прежде он знал, как будут выглядеть противники, и чем их убить, ибо все они были людьми. Как только он узнал значение названий рощ, он смог предсказывать и их особые таланты.

Сегодняшний день будет неожиданностью, а неожиданности редко были хорошей вещью в бою насмерть.

Казалось, он ждал больше часа, но на самом деле скорее всего прошло гораздо меньше времени. Когда ведущий наконец начал представлять его, Тирион мог понимать его слова, что принесло ему небольшое облечение, по сравнению с прошлыми матчами.

— Сейчас начнётся сегодняшнее особое событие. С этого момента все ставки считаются окончательными. Тирион, от Рощи Иллэниэл, выйдет против одного из Крайтэков, любезно предоставленного Рощей Прэйсиан. Иллэниэлы, представьте вашего бойца! — Когда ведущий закончил своё предложение, дверь в камеру ожидания широко открылась.

Выйдя на залитую хмурым светом арену, Тирион Иллэниэл посмотрел вверх, поражённый огромной толпой, собравшейся вдоль балконов вокруг поля боя. Ши'Хар явились в количестве, которое значительно превышало всё, что он видел прежде. Они плотно толпились на деревьях и на земле, их огромные массы тянулись далеко в великий лес. Большинство из них были полностью за пределами прямой видимости, и будут полагаться исключительно на свой магический взор, чтобы что-то разобрать.

«Жалко их», — подумал он. «Они увидят совсем не так уж много».

Когда он показался, толпа разразилась радостными возгласами, уверяя его, что после ухода с арены его не забыли. «Неужели неудачники так популярны?» — задумался он, ибо они показывали свою поддержку несмотря на то, что верили в его неминуемую кончину. «Быть может, они просто готовы увидеть, как прольётся моя кровь».

Он встал, ожидая на своём месте, ибо противник его пока ещё не появился. Как только дверь в его камеру ожидания открылась, его тревога исчезла, сменившись спокойствием, которое он обычно испытывал на арене. Его сердце билось ровно, быстрее обычного, но не слишком. Чувства его были открыты, зрачки — расширены, а магический взор был острее, чем обычно. Земля гудела у него под ногами, терпеливая и вечная в своей мощи, а вверху небо вибрировало нераскрытым потенциалом ветра и дождя. Он чувствовал это, подобно лавине дождя и молний у себя над головой.

Земля и ветер всегда были для него как два друга, постоянно рядом, но никогда не навязываясь. Они ощущались живыми в таком смысле, который выходил за рамки рационального знания о том, что эти сущности были просто неодушевлёнными.

Однако существо, вышедшее на противоположную сторону арены, определённо было одушевлённым. Оно возвышалось на четырёх широко расставленных ногах, окружавших крепкое бронированное тело. Над ними поднималась более маленькая секция тела, имевшая две тонких руки.

«Это голова, или торс?». У Тириона не было правильных слов, чтобы описать это насекомоподобное существо. По его прикидке, оно превышало его по весу раза в два — оно было крепко сбито, и хорошо защищено от обычных атак, но было далеко не громадным. Оно было больше его самого, но в скромных пределах. Сияние его эйсара указывало на то, что существо наверняка было могучим магом — в точности так, как Тирион и ожидал. Что-либо иное было бы глупостью.

Он частично надеялся, что они могут выставить против него кого-то крупнее, ибо чем обширнее тело, тем медленнее оно должно двигаться. Эффективность Крайтэка как мага и ткача заклинаний и так, наверное, не зависела от его размеров, хотя Тирион не знал этого наверняка. Больше всего он боялся, что они выберут маленькое тело в совокупности со способностью к полёту, или какую-то иную форму, способную стремительно двигаться.

Фонари арены сменили цвет, поменяв бледно-голубой на яростный красный. Время пришло.

Землю вокруг Тириона подбросило в небо, когда он поднял ладони, и бросил на ветер слово. Рёв ветра и земли вокруг унёс его слова прочь, но их действенность была легко обозрима. Его окружило нечто, казавшееся ревущим торнадо из грязи, обломков и свистящего воздуха. С каждой секундой вихрь расширялся, увеличиваясь в диаметре, и набирая всё большую скорость. Тирион зашагал вперёд, и спокойный центр урагана двигался вместе с ним.

Крайтэк не сдвинулся с места, использовав первую секунду после смены фонарей, чтобы возвести вокруг себя сплетённый из заклинаний щит. Это действие отняло у него несколько секунд, а затем ещё несколько, когда существо улучшило и укрепило щит. К тому времени, как его достиг край урагана, щит был завершён и надёжно укреплён.

Воин Ши'Хар даже не попытался закрепиться для удержания на земле, или замедлить ветер. Существо уже оценило разницу в их силе. Оно знало, как знал и Тирион, что в прямом столкновении, воля против воли, у него не было шансов, но этого и не требовалось. Существу нужно было лишь убить его. Сила Тириона ничего не значила, поскольку он не имел никакой возможности повредить своему противнику.

Ветер поднял существо, и сначала отбросил прочь, ударив о заклинательное плетение, защищавшее зрителей от битвы на арене. Крайтэк отскочил, и снова оказался пойман, на этот раз полностью попав под ураган. Песок и гравий рвали щит существа, и одновременно ветер понёс его вверх по спирали.

«Оно ждёт, пока я выдохнусь».

Простая стратегия, хоть и скучная. Если защита твари была идеальной, то и причин рисковать не было никаких. Просто подождать, пока Тирион устанет, а затем убить его, когда он уже не сможет защищаться.

«Однако в этом плане есть изъян — допущение о том, что щит защитит эту тварь от чего угодно».

Тирион знал из прошлого опыта, что резкое движение, даже если оно не пробивало щит, могло повредить тому, кто под щитом находился. Побросай человека с достаточной скоростью, и даже если тот укрыт достаточно сильным щитом, чтобы избежать повреждений от внезапных ударов, мозги человеку всё равно можно встряхнуть. На основе чего бы ни была смоделирована тварь, с которой сражался Тирион, он был весьма уверен, что какой-то мозг у неё быть обязан.

Слегка управляя ветрами, он позаботился о том, чтобы Крайтэка било обо все твёрдые поверхности, то есть о землю и об окружавший арену щит. Скорость была невероятной, а удары — достаточно сильными, чтобы уничтожить щит любого из его прежних противников, но на защиту Ши'Хар они не оказали никакого эффекта.

Его противник замедлился, усилием воли смягчая следующий удар, а затем создал новое заклинательное плетение. Это плетение заключило окружавший существо твёрдый щит в другой, более мягкий, почти невидимый слой, шириной в несколько футов, призванный служить своего рода подушкой.

«Можно было и не ожидать, что оно позволит мне убить себя так легко», — подумал Тирион.

Теперь стало ясно, что закидать врага до потери сознания он не сможет, и его ураган стал пустой тратой силы, однако одновременно являясь его единственной защитой. Как только он позволит своему противнику крепко встать на ноги, тот наверняка сам нападёт, и остановить эту атаку Тириону скорее всего не удастся.

«Нужно сблизиться, и прикончить эту тварь, пока она не среагировала на утихающий ветер».

Сжав волю в кулак, он приступил к своему следующему и, как он надеялся, последнему тактическому манёвру.

* * *

Лираллианта вышагивала из стороны в сторону.

Однако её движения были лишь внешним признаком её внутренней досады. Она была встревожена, напряжена и совершенно не в духе. Это состояние было для неё новым. До встречи с Тирионом её жизнь была спокойной, а её настроение подобные вещи не трогали. Присутствие этого человека начало разрушать её спокойствие с того самого мига, как его губы впервые коснулись её стопы.

Его тогдашнее нахальство, его попытка манипулировать её эмоциями, почти заставило её пересмотреть своё решение пощадить его жизнь, взяв на себя ответственность за него. С того дня она неоднократно размышляла о мудрости этого решения, но чем больше она о нём узнавала, тем меньше была способна думать о том, чтобы вот так с ним покончить.

«Скоро его не станет», — безмолвно заметила она. «Тогда я буду свободна от его влияния».

Однако она хотела не этого. Лираллианта предприняла все возможные попытки, чтобы предотвратить его гибель. Она изначально попросила разрешения отправить его домой, надеясь сделать так, чтобы он был доволен жизнью, но когда старейшины назвали свою цену, она отказалась. Она определённо не ожидала, что Тирион примет это предложение после того, как она объяснила, что случится с ним по возвращении.

Он пока ни разу не делал того, что она ожидала.

Когда Тиллмэйриас сделал своё предложение, она испытывала смятение и надежду. Ей не хотелось терять Тириона, но хранитель знаний Прэйсианов обещал, что ей будет позволено навещать его так часто, как она пожелает. Однако Тирион снова отверг единственный разумный выбор, который спас бы ему жизнь.

Она поняла лишь после его последнего выступления, когда он играл, и позволил ей увидеть своё прощание с той человеческой женщиной. Её захватил ураган — она была захвачена и тонула в эмоциях, которые только недавно начала испытывать сама. Его страсть, его боль, его печаль и изоляция — она не могла их вынести. А он не мог вынести жизни в разлуке с той женщиной.

Люди более всего остального были существами социальными. По крайней мере, такими они становились, когда им позволяли развиваться естественным образом. Люди, которых держали Ши'Хар, были недоразвитыми, жестокими отклонениями от нормы, в сравнении со своими дикими родичами.

И вот теперь она была скована тёмной меланхолией, под которой ощущалась более глубокая, более настойчивая тревога. В сердце всего этого было какое-то чувство, которое заставляло её внимание обращаться обратно к Тириону всякий раз, когда она позволяла мыслям течь своим чередом.

Не думая, она стала идти, и прежде чем осознала, успела спуститься, пока не нашла его платформу для сна. Тириона уже не было, это было ожидаемым, но его скудные пожитки остались — несколько сумок, какая-то одежда, и его цистра. Вид его инструмента вызвал ноющее ощущение в её груди, и заставил её глаза затуманиться.

«Почему? Почему всё дошло до такого?»

Она тихо стояла, не в силах понять, подвергая сомнению себя и свои мотивы. Чем дольше она думала, тем меньше она понимала, и тем больше она чувствовала, будто что-то упускает. Что-то изменилось, но она не была до конца уверена, что именно. Проходивший через кроны деревьев солнечный свет оставлял на платформе пятнистые узоры света и тени. Почему-то это было важным.

— Навес исчез, — сказал её голос, произнеся слова, которые не мог осознать её разум. Созданное ею для него заклинательное плетение пропало.

Это не было случайностью. Плетение не могло исчезнуть случайно. Лишь другой Ши'Хар мог бы его убрать, и лишь действуя намеренно. Она собрала навес из нескольких независимых заклинательных плетений. Простая атака на одну из частей не уничтожила бы плетение целиком. Потребовалось бы пять или шесть отдельных атак, чтобы полностью его развоплотить.

Ни у кого не было причин делать такое, только не у одного Ши'Хар.

«Не мог же он это сделать», — сказала она себе, но в её сердце росла неуверенность, а с нею появилась дополняющая её надежда. Развернувшись, она побежала. Бой должен был скоро начаться. Ей нужно было выяснить, она должна была узнать.

* * *

Тирион отпустил ветер, ныряя вперёд. За несколько секунд до этого он нацелил движение, чтобы враг оказался ближе к нему, пролетев лишь в нескольких дюжинах футов от центра урагана, где стоял Тирион. Отпущенный в последний момент ветер быстро начал умирать, но инерция его рассеялась несразу.

Цепляясь своей силой за землю, он вошёл в воющий воздух, и встал на пути Крайтэка. Вдоль его рук шли линии замысловатых треугольников, в каждом из которых содержалось несколько символов, однако они не были завершены. Коснувшись их своей волей, он создал последнюю линию вдоль краёв своих рук. Эта дополнительная линия создала новый набор треугольников в третьем измерении, слегка выше тех, что украшали его кожу, и под действием небольшого количества эйсара они ожили и вспыхнули, твёрдые и смертоносные.

Его руки были окутаны смертоносной силой, как уже бывало неоднократно в прошлом, но теперь была разница. Эта магия могла рубить заклинательные плетения так же легко, как и всё остальное. Эта магия могла убить его противника.

Однако Крайтэк был не так сбит с толку, как Тирион надеялся. Человек, прошедший через то же самое, был бы основательно потрясён, если вообще не заработал бы сотрясение, но существо всё ещё полностью себя контролировало. Прежде чем оно достигло точки, где ждал Тирион, оно ударило, не заклинательным плетением, а сфокусированной сырой магией.

Эта атака была весьма похожа на те, что можно было бы ожидать от человеческого мага, но её оказалось достаточно, чтобы добиться необходимого, заставив Тириона отскочить в сторону, упустив свою возможность для удара. Один из его обычных щитов смог бы эту атаку остановить, но он не стал утруждать себя их использованием, поскольку предполагал, что любая атака Крайтэка будет заклинательным плетением.

«Оно не могло достаточно сосредоточиться, чтобы плести заклинания, поэтому обошлось простой магией».

Он обругал себя за то, что не подумал о такой возможности, когда ветры стихли, и насекомоподобное существо покатилось по земле в нескольких сотнях футов от него, остановившись. Тирион упустил свою возможность, и теперь ситуация усложнялась.

Крайтэк только-только остановился, а заклинательные плетения уже выстрелили вовне ещё до того, как он встал на ноги. Длинные, вьющиеся линии за считанные секунды пересекли разделявшее их расстояние, ползя к Тириону подобно змеям, наводясь на него. Всё, что его спасло — это полсекунды задержки, которая предшествовала их появлению. Ощутив, как враг собирает волю, он усилил свои ноги, и мощным прыжком отскочил в сторону на расстояние почти в двадцать футов.

Он мог прыгать и дальше, но опыт прошлых битв научил его не пытаться это делать. Длинные прыжки было труднее контролировать, и любая ошибка могла стоить ему перелома ноги или чего-то похуже. Атака Крайтэка отклонилась и изогнулась подобно живому существу, и метнулась к его новой позиции.

Тирион снова прыгнул, но заклинательное плетение последовало за ним — линии вытягивались и росли с невероятной скоростью. Они должны были вот-вот настигнуть его. Прыгнув ещё раз, он создал широкий щит поперёк поля, чтобы задержать их, когда они повернут следом, но тот их едва замедлил.

«Если я их разрублю, то моя тайна будет раскрыта, а враг осознает грозящую ему опасность».

Громко вскрикнув, он выпустил свой эйсар, и вздёрнул почву, вырвав кусок твёрдой земли глубиной почти в десять футов и шириной в сотню, используя его в качестве физического щита. То было неукротимой демонстрацией силы, однако она дорого ему обошлась. Хотя его уровень эйсара был гораздо выше такового у противника, беспечное использование силы с ураганом, а теперь и с землёй, его ослабило. Вскоре у него не останется сил для сражения.

Сплетённые из заклинаний змеи врезались в землю, и вгрызлись в неё, пытаясь добраться до Тириона, но обширные количества почвы и камня мешали им на каждом шагу. Как только они прорывались через одну секцию, другая перемещалась, чтобы остановить их. Тирион бросился бежать к своему врагу, используя в качестве щита сам обширный объём земли.

Он быстро сократил дистанцию с сотни футов до пятидесяти, а затем до двадцати. Внезапная вспышка сырого эйсара, оформленного в качестве тупой атаки, врезалась в личный щит, которым он окружил себя, но не смогла остановить его наступление. Десять футов, и он активировал магию вдоль своих рук, он был почти в пределах досягаемости.

Что-то взметнулось вверх, линии сотканной в заклинания силы, оставшиеся незамеченными им, скрытые под землёй рядом с Крайтэком. Они сомкнулись вокруг его ног, и впились в них, разрывая его маленький щит. Коснувшись его кожи, они испустили мощный электрический шок, и его тело забилось в конвульсиях — боль и странные ощущения полностью захлестнули его.

Тирион беспомощно осел на землю у ног своего противника. Он не видел над собой ничего кроме серого, скрытого тёмными тучами неба, пока над ним не склонилось тело Крайтэка, закрывшее собой небо. Тирион онемел, его тело покалывало и дёргало, но разум его плыл свободно. Тут его перспектива переменилась, и ощущение было таким, будто он смотрел сверху вниз на себя и на воина Ши'Хар, наблюдая с какой-то третьей точки.

Человеческое тело всё ещё дёргалось, но он больше этого не чувствовал, тело было далёким от него. Склонившееся над ним странное существо вытянуло руку, собираясь прикончить его какой-то странной магией. Однако он был крупнее, его тело не было ограничено таким маленьким комком мяса — оно было светом, оно было воздухом, и тучами наверху… и было до краёв наполнено силой.

Он улыбнулся, или, точнее, ветер улыбнулся, хотя взглядом этого увидеть было нельзя. Небо пророкотало громом, и мир взорвался.

Тучи в вышине разом разрядились, послав тысячу молний навстречу земле арены. Защищавшее и изолировавшее арену заклинательное плетение дезинтегрировалось в яркой вспышке актинического света, а затем вся арена под ним оказалась затоплена каскадной лавиной синего огня.

Почва арены взметнулась вверх в виде расплавленных капель потёкшего кварца, и Крайтэка шокировала раз за разом бившая по нему сила неба, заставив его упасть спиной назад, а затем втянуть руки и ноги под непрерывными ударами молний.

Нетронутым был лишь Тирион, хотя в некоторых местах на него падали капли расплавленной земли, оставляя на его коже маленькие ожоги. Боль заставила его разум отступить, и небо, казавшееся прежде таким близким, отдалилось, оставив его одного, маленького, смертного и страдающего от боли.

Электрический шторм исчез, оставив воздух полным жгучего запаха озона и обожжённой земли. С трудом встав на ноги, Тирион оглядел поле, и хотя его тело всё ещё тряслось от слабости и остаточных эффектов атаки Крайтэка, он улыбнулся, ибо увиденное пришлось ему по душе.

Крайтэк был менее чем в семи футах, и его сплетённая из заклинаний защита каким-то невероятным образом уцелела. Дымчатая внешняя подушка исчезла, но твёрдая внутренняя оболочка осталась, и защитила существо от атаковавшей его пытающей электрической силы. Тварь выглядела неустойчивой, слегка качаясь, когда начала подниматься на свои четыре ноги, однако вреда не понесла.

— Чтобы ты ни сделал, оно не сработало, баратт, — сказало оно на эроллис. — А теперь ты…

Его последние слова оборвались, когда Тирион шагнул ближе, обжигая босые ступни на лежавшем между ними расплавленном стекле. Его руки поднялись, исписанные смертоносным эйсаром, и разрубили щит Крайтэка так, будто тот был бумажным. Существо так и не закончило свою фразу, когда его тело распалось на три отдельные части.

Над ареной воцарилась тишина, и неоспоримо господствовала, пока Тирион медленно поворачивался, глядя на ошарашенно наблюдавших за ним Ши'Хар.

Он рассеянно закрыл стопы щитом, чтобы их больше не жгло, а затем протянул вверх левую руку, чтобы поднять лежавший вокруг его шеи сплетённый из заклинаний ошейник. Теперь у Тириона была сила, способная уничтожить этот предмет, хотя он и не был уверен, планировали ли Ши'Хар что-то на такой случай. Ошейник мог просто распасться, а мог и убить его, но ему уже было всё равно.

— Я больше не раб! — закричал он их выжидавшим ушам. — И если кто-то из вас хочет оспорить этот факт, то пусть спускается сюда, и обсудит это со мной!

На другом конце поля он увидел появившуюся из толпы и бегущую к нему Лираллианту. Его левая рука всё ещё поднимала ошейник, оттягивая его прочь от шеи. Тирион засунул под него правую руку, и на миг активировал свою новую магию, срезая ошейник прочь.

Рот Лираллианты принял форму буквы «о», когда она что-то заорала ему, но он её не слышал. Ошейник распался, и одновременно у Тириона было такое ощущение, будто его душа была разорвана надвое. Ослепляющая боль вогнала его сознание в бездну, но это было не мягкое забвение, это была тьма, полная ножей и шипов.

Глава 50

Сквозь его веки пробивался свет — тёплый, и вполне приятный. Это началось медленно — лёгкое касание света, которое нежно привело его в сознание. Он был в каком-то мягком месте, возможно — паря. «Я что, умер?»

Тирион медленно открыл глаза, и обнаружил, что свет пробивался через полог из листьев и ветвей высоко над его головой. Он лежал на кровати из… ну, он был не до конца уверен, чего именно. Похоже было на какой-то тонкий, волокнистый материал, светло-коричневый и до невозможности тонкий, будто кто-то распустил шёлк-сырец, и сделал из него подушку.

Его руки и ноги оплетали более толстые лозы, мягко, но крепко удерживая его на месте. Нет, они делали не только это. У тех, что касались его рук, было несколько шипастых выступов, впивавшихся в его плоть, безболезненно пронзая его кожу. Он уже видел такого рода вещи, годы назад, когда Тиллмэйриас подвергал его одному из своих «осмотров».

От страха кровь застыла в его жилах, и Тирион начал вырываться. Шипы покинули его тело при первом же признаке движения, и лозы отпустили его конечности. Несколько мгновений спустя он был свободен, паря на странной подушке, и больше его ничто не держало. Расслабившись, он позволил себе немного времени на то, чтобы оглядеть своё окружение, и мгновенно заметил, что был не один.

Лираллианта лежала поблизости лишь в нескольких футах от него, на той же подстилке, что и он сам. Её тело было обнажено, и лозы оплетали её руки и ноги примерно так же, как недавно у него самого. Она, похоже, не была в сознании.

Сместившись, и подкатившись ближе, он воспользовался этой возможностью, чтобы насладиться, рассматривая её кожу своим естественным зрением. Магический взор уже не первый год показывал ему её в гораздо более интимных подробностях, но у обозрения чего-то во плоти, с помощью доступного с детства зрения, были свои преимущества.

И он не был разочарован.

От эстетического изучения её тела его отвлекло движение — кто-то приближался к нему, шагая по расположенному поблизости коридору. По мере расширения своего мысленного обзора Тирион осознал, что он снова оказался в том здании в Эллентрэа, где Тиллмэйриас проводил свои исследования и управлял своими человеческими рабами. Приближавшееся тело принадлежало самому хранителю знаний Прэйсианов.

«Что случилось?». Он не мог вообразить, как оказался здесь.

Тиллмэйриас открыл дверь в комнату, и обратился к нему:

— Меня предупредили о том, что ты очнулся.

— Как я сюда попал? — спросил Тирион с металлом в голосе.

— Лучше было бы спросить «Как это я до сих пор жив?», — сказал Ши'Хар.

Тирион зыркнул на этого Ши'Хар Прэйсианов, и то было его единственным ответом.

— Я принёс вас обоих сюда после того, как вы потеряли сознание на арене, — ответил златовласый Ши'Хар.

— А с ней что не так? — спросил Тирион.

— Ничего серьёзного, — ответил тот, — малокровие, хотя это уже должно скоро пройти. Она чуть не убилась, пытаясь тебя спасти.

Глаза Тириона сузились:

— Не припомню, чтобы меня нужно было спасать.

Тиллмэйриас указал на его шею:

— Когда ты перерезал свой ошейник, тот запустил гемолитический каскад, уничтожая твои кровяные клетки. Это является частью его функций, чтобы никому не удалось добиться успеха в том, что ты попытался сделать.

— Гемо… что?

— Гемолитический, — повторил Ши'Хар. — Это значит разрыв или разрушение клеток, благодаря которым твоя кровь по большей части и функционирует. Я говорю на простом бэйрионском, чтобы тебе проще было понять.

— Никогда прежде не слышал это слово. — «И я не совсем уверен, что такое «кровяная клетка», если уж на то пошло», — мысленно добавил он.

Тиллмэйриас кивнул:

— Меня не перестаёт поражать то, как легко ваш род теряет знание. То, что было общеизвестно вашим предкам, сейчас совершенно позабыто, и это делает их достижения ещё более невероятными.

Настроение Тириона стремительно портилось:

— Вы не могли бы закончить объяснение?

— Твоя кровь потеряла способность переносить кислород, и разрушение эритроцитов привело к массивному разрушению твоей сердечно-сосудистой системы. Ты умер, или подобрался к этому настолько близко, насколько вообще возможно. Она… — указал Тиллмэйриас на Лираллианту, — …неосмотрительно попыталась спасти тебя, соединив свои кровеносные сосуды с твоими. Она удалила значительную часть твоей испорченной крови, и заменила её своей собственной.

— Что?!

— Она чуть не погибла вместе с тобой. У вас обоих в итоге оказалось весьма недостаточное кровоснабжение, и твоя иммунная система быстро начала отторгать её кровь, что стало для вас обоих серьёзной проблемой, — объяснил Тиллмэйриас.

— Надеюсь, что вы понимаете, что очень немногое из только что сказанного имеет для меня хоть какой-то смысл, — проинформировал его Тиллмэйриас.

Ши'Хар нахмурился:

— Я начал уважать твои умственные способности, но врождённая острота ума способна лишь частично преодолеть такое обширное невежество. Позволь мне перефразировать для тебя ситуацию. Твоя кровь была загублена. Лираллианта удалила из тебя большую её часть, и заменила своей собственной, соединив одну из своих основных артерий с одной из твоих больших бедренных вен. — Он проиллюстрировал свои слова, указав на своё запястье, а затем на бедро Тириона.

Тиллмэйриас продолжил:

— Это успешно поддержало в тебе жизнь, на короткое время, но она потеряла сознание, когда у неё резко упало кровяное давление. Большинство присутствовавших сочли, что будет лучше оставить всё как есть, и позволить вам обоим погибнуть. Я, однако же, был иного мнения.

— Вы нас спасли? — спросил Тирион.

— Я вас стабилизировал, а здесь, используя более продвинутые из доступных мне техник, я не позволил твоему телу уничтожить чужую кровь, поддерживавшую жизнь тебе и твоей хозяйке. Дело едва не окончилось неудачей, но я сумел увеличить уровень жидкости в ваших телах настолько, чтобы удержать вас обоих от полного системного коллапса. Вы поправляетесь здесь уже более недели, — сказал Ши'Хар с ноткой гордости в голосе.

Тирион знал, что какими бы ни были действия этого Ши'Хар, они были ужасно искусными, но не хотел радовать Тиллмэйриаса, признавая это. Тем не менее, он не мог не признать, что слегка благодарен этому мужчине, спасшему жизнь ему и, что важнее, Лираллианте.

— Благодарю, — наконец сказал он.

Тиллмэйриас улыбнулся:

— Не за что.

— Значит… во мне теперь кровь Лираллианты? — спросил Тирион, слегка поражённо уставившись на свои руки.

— Уже нет, — поправил его Ши'Хар. — Та ситуация долго продержаться не могла. Сейчас твоё тело наполнено кровью, которую произвёл ты сам, в результате моих значительных стимуляций, а также нейтральной жидкостью, которую я использовал в качестве временной меры для твоего питания, пока ты не смог её заменить.

— Лираллианта в порядке?

— Она должна полностью поправиться, как и ты, — сказал Тиллмэйриас. — А пока что я бы посоветовал тебе оставаться здесь, по крайней мере — пока она не очнулась. Если тебя увидят в твоём нынешнем состоянии, то наверняка убьют. — Ши'Хар коснулся своего горла, поясняя смысл своих слов.

Тирион наморщил лоб, не будучи уверенным, что именно пытался ему сказать хранитель знаний. Затем он коснулся своего горла, и осознал, что сплетённый из заклинаний ошейник, который он носил больше пяти лет, исчез.

— Вот именно, — сказал Тиллмэйриас, кивая. — Любой Ши'Хар, увидевший тебя без ошейника, наверняка попытается исправить эту ситуацию.

«Хотел бы я посмотреть, как у них это получится», — подумал Тирион, но не мог отрицать мудрость решения избегать конфронтации. Затем ему в голову пришла ещё одна мысль:

— Почему вы мне помогаете?

Тиллмэйриас одарил его блаженной улыбкой:

— Я бы не стал заходить настолько далеко, чтобы утверждать, будто я помогаю тебе. Я служу интересам рощи Прэйсиан, и я всё ещё полагаю, что нам ещё многое можно от тебя получить. Поэтому я помогаю ей, в интересах поддержания своего участия в твоём будущем.

— Вы только что сказали, что если меня увидят, то попытаются убить меня, — указал Тирион. — По мне, так ваша помощь вряд ли обернётся для вас какой-нибудь выгодой.

— Это зависит от твоей хозяйки, — сказал Тиллмэйриас. — Что я на самом деле хотел бы знать, так это то, как ты создал тот электрический шторм.

Тирион не мигая уставился на него. Он тоже не понимал, что произошло с молниями, но стоявший перед ним мужчина был последним, которому он хотел бы попытаться это объяснить.

Тиллмэйриас вздохнул, и повернулся к двери:

— Я вернусь попозже. Кто-то из баратти вскоре принесёт тебе еду. — С этим он ушёл.

Тирион остался без каких-либо занятий кроме как наблюдать за тем, как дышала лежавшая рядом с ним сереброволосая женщина. Что было не такой уж плохой мыслью. Её волосы завораживали его. Как и у большинства Ши'Хар, их цвет лежал далеко за рамками того, что человек счёл бы «нормальным». Тирион провёл пальцами по её волосам, позволяя её локонам скользить между своих пальцев, падая рядом с ней, и блестя подобно водопаду.

Одной из рук он он погладил её от челюсти до горла, а затем ниже, вдоль груди, к животу. Её кожа была мягкой и безупречной, лишённой даже непроизвольных шрамов, которые большинство людей получает во время активного детства.

«Но у неё не было детства, не так ли? Ей всего лишь девять или десять лет от роду, и она начала жизнь созревшей и взрослой, по нашим понятиям».

Она никогда не участвовала в простых играх или забавах, которым предавались нормальные человеческие дети. То была печальная мысль, но он не позволил ей отвлечь себя от исследований. Изгиб её бёдер был неотразимым, и повлёк его ниже, чтобы любоваться её ляжками и здоровым тонусом ей икр.

Её стопы имели изящные очертания, и даже пальцы ног казались идеальной формы. Тирион изучал её левую стопу, проводя пальцем вдоль её подошвы. Там кожа была толще, чем в остальных местах, свидетельствуя о жизни, проведённой босиком или почти без обуви. Его касание заставило её ногу дёрнуться, а затем он увидел, как она открыла глаза.

— С чего тебя вечно завораживают мои ноги? — спросила она хриплым шёпотом.

— Твои ноги? — сказал Тирион. Он никогда не выказывал к ним никакого особого интереса, но затем вспомнил их первую встречу, когда поцеловал её стопу. Он убрал руку, и отодвинулся, давая ей больше места.

— Да ничего особенного, просто хотел посмотреть поближе.

— Ты приставал к моей стопе, — сказала она, выгибая бровь.

— Мне было просто любопытно.

— Ты так это называешь… любопытством? — Её взгляд опустился ниже его пояса, заметив его налившееся кровью достоинство.

Тирион покраснел — вообще-то его состояние лишь частично объяснялось её присутствием, в основном оно было результатом давления в его мочевом пузыре.

— Вообще-то, мне нужно отлить, — признался он.

— Ты, наверное, всегда так говоришь, когда тебя застают за ласканием полубессознательной женщины, — сухо ответила она.

«Она что… пошутила?». Она была настолько индифферентна, что трудно было точно уловить, что она имела виду.

— Ты что, дразнишься? — нерешительно спросил он.

— Да, но моя шутка, похоже, не удалась, — бесстрастно сказала она.

— Нет, — заверил её он, — я думаю, она была вполне удачной. Я просто не ожидал от тебя такого. — Он сел, и добрался до края их «кровати», если её можно было так назвать. Он уже знал из прошлого опыта, где располагались удобства для удаления отходов жизнедеятельности.

Лираллианта последовала его примеру, и он помог ей встать на ноги. Несколько минут спустя они вернулись обратно.

— И что теперь? — спросил он её.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — начала она.

— Что?

— Вот это, — сказала она, а затем подняла свои губы к его собственным, поцеловав его — сперва мягко, а потом глубже, крепко прижимаясь к нему.

Сперва его ответом был шок, но он быстро адаптировался, и ответил на поцелуй и объятия с немалым количеством страсти. Проводя пальцами одной руки через её волосы, второй он обхватил её за талию, накрыв её пятую точку, и прижимая к себе поближе.

Шли минуты, а они всё общались друг с другом с помощью одних лишь губ, полностью отбросив слова. В голове у Тириона порхали вопросы, но ни один из них не задержался достаточно долго, чтобы его озаботить. Приостановившись лишь на время, достаточное для того, чтобы сменить положение, и запустить руку ей под ноги, он поднял Лираллианту, и отнёс её обратно на странную кровать, в которой они проснулись. Он аккуратно положил её туда, и присоединился к ней.

А потом и соединился с ней.

Некоторое время спустя он лежал, наблюдая за ней, пытаясь понять, что всё это значило. Не в силах сформулировать правильный вопрос, он сказал:

— Я и понятия не имел о том, что ты была девственницей.

На её лице отразилось непонимание:

— Я не думаю, что мне известно это слово.

У него ушло немного времени на то, чтобы объяснить значение этого слова на эроллис, но в конце концов она поняла:

— О, — сказала она. — Эта концепция почти не имеет смысла для Ши'Хар. Это увеличивает для тебя значимость секса?

Он пожал плечами:

— Нет, вообще-то, но для некоторых других людей — может. Я просто был удивлён. Из того, что я узнал о Ши'Хар, я предполагал, что ты уже была опытной.

— Дети Рощи Иллэниэл редко предаются этой активности, поскольку мы не держим людей, — ответила она.

— Не обязательно же с людьми, — сказал Тирион.

— Ши'Хар в основном делают это для производства баратти для арены, — сказала Лираллианта, будто это всё объясняло. — Немногие решают заниматься сексом исключительно ради удовольствия.

В Тирионе пустила корни неуверенность, когда он задумался о её мотивах. «Зачем Тиллмэйриас нас спас? Неужели это было ценой спасения?». Он спросил, стараясь поддерживать голос ровным:

— Что было твоей мотивацией?

— Что-то новое, — сказала она ему. — Это что, было неправильно? — увидела она перемену в его ауре.

— Я не хочу, чтобы моих детей использовали на арене, — прямо сказал он.

Она засмеялась:

— Не страшись, зачатия не будет. Мой народ почти никогда не рожает человеческих детей. Я способа управлять способностью моей плоти к воспроизводству. Те, кто создают детей, обычно используют для вынашивания потомства человеческих самок.

Она приостановилась, поглядев на него серьёзнее:

— Ты что, думал, что я планировала сделать ребёнка? Это бы пошло вразрез с решением моей рощи относительно баратти.

— Тогда что тебя на это толкнуло? — спросил Тирион, поскольку всё ещё не понимал, хотя подозрения его и ослабли. — Удовольствие?

— Частично, — кивнула она. — Как я уже говорила, это было что-то новое. Когда я увидела тебя на арене, то поняла — что-то изменилось, а когда ты уничтожил свой ошейник, то я подумала, что ты погибнешь.

— Тиллмэйриас сказал, что ты сама чуть не погибла.

— Это больше не имело для меня значения. Если я не могла тебя спасти, то умирать я была не против. — Эти слова она произнесла совершенно спокойно, но в её ауре мелькали сильные эмоции, а глаза её были намокшими.

Из всего того, что она могла бы ему сказать, это ошарашило его больше всего остального.

— Ты, что… — Слова повисли в воздухе. Он не знал, как спросить.

— Научи меня любви, Тирион, — сказала она.

— Э… это… этому нельзя научить, — ответил он, слегка заикаясь.

— Тогда покажи мне то, что сможешь. Покажи мне то, что хотел показать ей. — Лираллианта взяла его руку в свою собственную, и направила её к своей груди.

Тирион и не думал о том, чтобы устроить повторение так скоро, но настойчивые губы Лираллианты убедили его передумать.

Глава 51

Прошёл ещё день, прежде чем они были готовы покинуть жилище Тиллмэйриаса в Эллентрэа, и вернуться в дом Лираллианты в Роще Иллэниэл.

— Когда мы вернёмся, будет много вопросов, — сказала она, будто готовя его. — То, что ты сделал на арене, не имело прецедента. Они захотят узнать, как ты это сделал.

— Ты имеешь ввиду это? — спросил он, указывая на татуировки вдоль своих рук.

— В том числе и это, и если бы только этим всё и ограничивалось, всё равно поднялись бы волнения, но молния заинтересует их ещё больше, — ответила она.

— А…

— Твой эйсар не двигался. Когда появилась молния, он оставался полностью неподвижным. Было так, будто само небо ожило, и решило напасть на Крайтэка. Оно уничтожило барьер, и почти сломило защитное плетение твоего противника. Как ты это сделал? — спросила она.

Он пожал плечами:

— Я даже не уверен, что это был я. Ощущение было странное, почти как сон, или, может быть, как смерть. Я просто не мог проиграть. Больше всего я не мог избавиться от этой мысли, а когда попал в электрическую ловушку, та сделала меня почти полностью беспомощным. И пока я лежал там, я только и мог думать о том, как сильно я хотел убить своего врага, а потом было такое чувство, будто я покинул своё тело.

Тирион нахмурился:

— Нет, не так. Ощущение было таким, будто я расширился… как бы. Было небо, облака и ветер, и они были частью меня.

— Ты сможешь сделать это слова? — спросила она, уставившись ему прямо в глаза.

Даже пока она ещё спрашивала, он уже чувствовал небо над их головами, огромный, испещрённый облаками свод тёкшего под солнцем воздуха. Под его стопами земля пульсировала в своём устойчивом ритме, и даже стены здания из живого дерева, в котором они находились, пели ему.

«Что-то я могу», — подумал он, — «но я не уверен, что именно, и как».

— Я на самом деле не знаю, — сказал он ей, — но сомневаюсь в этом. — Что-то сказало ему, что ложь будет лучше правды. — Тиллмэйриас тоже хотел об этом знать.

Лираллианта улыбнулась:

— Конечно же. Чем бы это ни было, Ши'Хар такого никогда прежде не видели — это выходит за рамки нашего опыта, а мы эйсаром управляем уже бессчётные века.

— Никто не ожидал такое от простого баратт, да?

Она подняла руку, положив ладонь на его щёку, и удерживая его лицо напротив своего. Жест был нежным, и одновременно подчёркивал её серьёзность:

— Слушай меня, Тирион. Они захотят эту силу, и они её получат. Если можешь объяснить её им — объясняй, иначе они никогда не оставят тебя в покое. Если не можешь объяснить — ни в чём не сознавайся, иначе они направят все усилия на то, чтобы понять её тайну, вплоть до твоего препарирования.

Он склонил голову, глядя на неё сверху вниз:

— Но я уже признался тебе, что я что-то сделал, хотя я и не понимаю точно, как именно я это делал. Разве это не значит, что они уже знают?

Она изучала его взглядом, когда ответила:

— Нет, не значит. Я ни с кем пока об этом не говорила.

— Но будешь, — настаивал Тирион. — Ты же — дитя рощи, верно?

— Я почти отказалась от своей жизни, чтобы сохранить твою, — ответила она. — Неужели я обращу это вспять, рассказав им?

— Ты поставишь моё благосостояние выше интересов своего народа?

— Я сделаю так, как мне хочется, — сказала она, — а хочется мне тебя — но есть кое-что, что мы должны сделать до того, как уйдём.

Тирион всё ещё обдумывал её слова:

— Что именно?

— Твой ошейник, — сказала она, указывая на его шею. — Без него тебя убьют.

— Неужели Ши'Хар так сильно заботит один свободный человек?

— Мы выжили так долго отнюдь не потому, что были глупцами, — парировала она. — И случившееся на арене дало им причину тебя бояться.

Он сжал челюсти:

— Я не хочу снова быть рабом.

— Разве я обращалась с тобой как с рабом?

— Когда кто-то имеет власть убить тебя по малейшей своей прихоти, такое нельзя просто забыть, — сказал он ей.

— Но у тебя есть та же власть, разве нет? — с вызовом спросила она. — Как ты продемонстрировал несколько недель назад, каждый раз, когда я оказывалась от тебя на расстоянии вытянутой руки и без щита, я невольно давала тебе возможность забрать мою жизнь. — Она подошла ближе, провода пальцем по татуировкам на его руке: — А теперь меня не спасёт даже защитное плетение, так ведь? — Её лицо было менее чем в дюйме от его собственного.

Её близость оказывала на него свой эффект.

— А есть способ позже снять ошейник?

— Его можно снять так же, как и надеть, и лишь с согласия обеих сторон, — ответила она, намеренно потеревшись о него.

— А ты дашь такое согласие, если я тебя попрошу? — спросил он, её дразнящие действия его отвлекали.

— Когда ты решишь, что больше не желаешь со мной жить, вне зависимости от обстоятельств, я сниму ошейник, — сказала она ему. — В противном случае ты можешь забрать мою жизнь.

Он проворчал ей на ухо:

— Я приму эту сделку, но кое-что я возьму сейчас, чтобы её скрепить. — Схватив её плечи грубыми руками, он развернул её.

— Это я дам с радостью, — прошептала она.

Их уход ненадолго задержался, но, к счастью, никто не зашёл их проведать.

* * *

Обратная дорога к дереву, где жила Лираллианта, действовала ему на нервы. Тирион чувствовал, как Ши'Хар наблюдали за ним в течение всего их пути. Большинство из них держались вне прямого поля зрения, но он чувствовал, как их внимание всю дорогу задерживалось на нём.

Ожерелье на шее ощущалось тяжёлым. На этот раз, когда она создала ошейник, Тирион понял слова, и дал согласие на завершение заклинательного плетения, но это всё равно ему не нравилось. Несмотря на её страстные просьбы, он бы ни за что не принял ошейник, если бы не один простой факт.

Ему больше некуда было податься.

Недавняя поездка весьма ясно ему показала, что дом больше не был ему домом. Родители всё ещё любили его, но ему там больше было не место. Пришло время найти в мире свой собственный дом, и в Колне был лишь один человек, которого он хотел, или который хотел его, если уж на то пошло, но Кэйт уже нашла свой дом. Она завела семью, и последним, чего Тирион хотел, было уничтожить её счастье, или причинить боль Сэту.

Оставалась лишь Роща Иллэниэл, а Ши'Хар не могли принять свободного человека.

Однако ярмо Лираллианты было лёгким. Она обещала ему столько свободы, сколько могла дать — и этого, в совокупности с её значительным обаянием, было достаточно, чтобы его убедить. Кто-то мог бы даже счесть это раем.

Однако Тирион не был настроен так думать. Он всё ещё держал в себе более глубокий гнев, и гордость никогда бы не позволила ему принять даже столь мягкое рабство как должное.

«Я буду учиться и углублять то, что я обнаружил, и в конце концов я их проучу». Это была констатация факта в его душе, но под ней кипела затаившаяся угроза.

Той ночью он лежал в своей новой кровати, с Лираллиантой под боком, и после того, как она заснула, позволил своему разуму свободно уплыть. На этот раз он слушал глубокое биение земли, и ощутил, как его разум расширился, вобрав в себя нечто большее, чем тело, с которым он вырос.

Скрытым под тонким налётом устойчивой земли и живых деревьев лежал пылающий мир жидкого камня и огромных давлений. Этот мир звал его, и, слушая, он понял. Красота, которую он нашёл, будто в точности отражала его собственный тихий гнев, скрытый и закопанный. «Просто расслабься немного, и могут свершиться великие дела».

Ему снились огонь, и красные реки расплавленного камня.

Когда он очнулся следующим утром, то чувствовал себя странно, будто было необычным иметь руки и ноги. Лираллианты не было, но его разум нашёл её неподалёку, возвращавшуюся в поспешной нетерпеливостью в походке.

Когда она показалась в его поле зрения, её взгляд был полон срочного смысла.

— Что? — спросил он, ощущая в ней странный страх.

— Прошлой ночью было землетрясение. Большое смещение пластов к востоку от нас. Поднялся новый вулкан, и земля разорвана. Была уничтожена часть одной из великих рощ Морданов, и пожары грозят многим другим, — сказала она ему.

— А здесь мы в опасности? — спросил он.

Она покачала головой:

— Нет. То было в сотнях миль на востоке. Но тысячи из моего народа мертвы.

— Ты имеешь ввиду народа вроде тебя, или…

— Старейшины, — поправила она, — великие деревья. Мы не считаем детей, хотя и из них многих не стало.

«Верно», — напомнил он себе. «Даже среди своего рода они считают истинно ценными лишь деревья. Дети для них — почти такой же расходный материал, как их человеческие рабы».

— О, — неопределённо сказал он.

— Они мертвы, Тирион, — сказала она тоном, слегка повысившимся в гармонии с её внутренней тревогой. — Ты понимаешь?

— Тебе придётся простить меня, Лира, но я отношусь к твоему народу не совсем так, как ты, — признался он. — Я, и мой народ, сильно пострадали от их рук.

На миг её взгляд потемнел, а затем её глаза слегка расширились:

— Лира?

— Твоё имя слишком длинное. Если я буду повторять его по двадцать раз на дню, то хватит и версии покороче. Это называется «прозвище».

— Прозвище, — сказала она себе.

— Так друг к другу обращаются близкие друзья или члены семьи, — объяснил он.

На миг её лицо дёрнулось в чём-то напоминавшем улыбку, но та быстро исчезла.

— Я запомню, — ответила она. — А пока что я должна идти — хранители знаний созывают собрание. Твоя встреча со старейшинами будет отложена, возможно — на несколько недель.

— Ладно, — ответил он. — Я всё равно не особо её предвкушал.

Она пошла было прочь.

— Подожди, — внезапно сказал он. Когда она подняла на него вопросительный взгляд, он добавил: — Влюблённые не могут просто заскочить, а потом вот так вот уйти.

— А что они делают? — спросила она.

— Это, — сказал он ей, а затем продемонстрировал, одарив её коротким, но полным смысла поцелуем. — Вот теперь можешь идти.

После этого её губы изогнулись в том, что точно было улыбкой:

— Нам обязательно делать это каждый раз, когда мы встречаемся и снова расходимся?

— Не всегда, но — часто, — сказал он.

— Ваши обычаи странны, но я нахожу их интригующими, — сказала она, прежде чем податься к нему для ещё одного поцелуя.

— Ты быстро учишься, — ответил он.

Она кивнула:

— Мне пора, — и с этим она всё же ушла.

Как только она удалилась, он сел, и подумал о своих снах. Он помнил, что пытался сделать что-то похожее на то, что произошло на арене, только с землёй, но задремал, или, по крайней мере, так он думал. Его сны были наполнены многим из того, что, судя по описанию, случилось с Рощей Мордан.

— Но это же наверняка никак не связно, — тихо сказал он. «Это было в сотнях миль отсюда».

Позавтракав, он взобрался на дерево, найдя самую высокую точку обзора. У дерева на самом деле росла там маленькая платформа, специально для тех, кто искал такого вида. Глядя на восток, он увидел тёмное пятно на горизонте, вероятно — дым от бушующих там пожаров.

Было слишком далеко, чтобы увидеть что-то ещё, но он каким-то образом знал, что это рождались горы.

Эпилог

— Значит, он был архимагом? — сказал Мэттью. — Как ты?

Я кивнул.

— Я бы обошёлся без рассказа о поцелуях и прочем, — добавил он.

Я осклабился:

— Я попытался ради тебя опустить большую часть всего этого.

Мойра была не согласна:

— Кое-что из этого было не слишком плохим. Я думаю, Лира влюблена в Даниэла.

Её реакция меня не удивила. Моей дочери нравилась мысль о романтике немного больше, чем сыну, хотя осознание этого меня расстроило. Мне не нравилась мысль о том, что она вырастет, хотя остановить это я никак не мог.

— Так и было, но он был не тем человеком, который впервые вошёл в тот лес, — сказал он ей.

— Что ты имеешь ввиду? — спросила она.

— Ну, смена его имени была символичной, но она отражала что-то более глубокое, и тёмное. Даниэл был добрым, пусть и заблуждавшимся, но Тириона вёл иной свет, — сказал я.

— Какой свет? — сказал Мэттью.

— Гнев и возмездие, — ответил я. — Сердце Тириона было более отдалено, а любовь больше не была его основной мотивацией. С того дня он много раз находил покой, но тот был лишь временным, это была хрупкая стабильность, скрывавшая гнев и негодование, которые он удерживал в себе.

Мойра не отклонялась от темы:

— Но он же любил её в ответ, верно?

— Его гнев делал для него трудным увидеть её такой, какой она была, и он всё ещё испытывал чувства к Кэйт, — начал я.

Дочери мой ответ не понравился, она нахмурилась:

— Этого я тоже не понимаю. Если он всё ещё любил Кэйт, то как же он влюбился в Амару?

— Люди могут любить более чем одного человека, — просто сказал я.

— Можно любить много друзей, и семью, — пояснила Мойра, — но вот «так» можно любить лишь одного человека.

Я покачал головой:

— Если бы это было так просто. К сожалению, ты ошибаешься, хотя если бы всё так и работало, то избавило бы нас от многих проблем. Люди могут любить более чем одного человека, в романтическом смысле — и часто так и бывает.

— Это просто неправильно, — ответила она.

— А я вообще всё ещё не понимаю этого, — заявила Линаралла.

Тут вмешался Мэттью:

— Но если он всё ещё любил Кэйт, то почему он… м-м-м… ну, ты понял, с Лирой?

— К этому моменту рассказа тебе уже должно было стать весьма ясно, что секс и любовь — не одно и то же, — сказал я ему.

«Вот подожди, пока кто-то из них не упомянет это в присутствии Пенни, а она спросит меня, что это я им рассказываю», — внутренне подумал я. «Интересный будет разговор».

Мысль о Пенни заставила меня образумиться. Уже становилось поздно, а нам нужно было одеться к ужину. Не то, чтобы мы вообще ещё не были одеты, но у статуса дворянина были и свои недостатки. Хотя я мог носить что хотел, пока мы были в нашем горном коттедже, выходя на ужин, я обязан был одеваться как надо. Это значило переодевание.

— Нам нужно готовиться к ужину, — сказал я им.

— А разве мы не можем поесть здесь? — сказал Мэттью, испустив долгий вздох.

— Нет — ни я, ни ваша мать сегодня готовить не планируем, да и, к тому же, нам надо почаще показываться в замке.

— Мне не нравится носить дублет, — пожаловался он.

— Быть голодным тебе понравится ещё меньше, — парировал я. С отцовством поставляется ряд полезных инструментов, и один из них — контроль над пищевыми ресурсами — часто бывал весьма полезным, особенно когда у детей начинались подростковые годы.

— Ты — жестокий человек, Папа, — сказал Мэттью.

Он ухмыльнулся, и я не смог не засмеяться:

— Просто радуйся, что твой отец — я, а не Тирион. Тогда бы голодание было наименьшей из твоих забот.

Все трое оказались сбиты с толку. Первым заговорил Мэттью:

— Но он ведь даже не знал своих детей. Кроме встречи с теми двумя девочками, они были для него совершенно не знакомы… верно?

— Пока что — да, но когда мы вернёмся вечером, я расскажу вам о том, как он с ними встретился… с ними со всеми, — ответил я. От мыслей об этом у меня слегка свело живот, когда воспоминания непрошенными всплыли у меня в сознании.

— Правда? — с внезапным интересом сказала Мойра. — Ему выдалось вырастить кого-нибудь из них, как отцу?

— Вроде того, — ответил я, — хотя скорее — как командиру, а не как отцу, — закрыл я дверь в своём разуме, чтобы заблокировать образы, волнуясь о том, что могу потерять аппетит к ужину. — Поговорим об этом позже.

Они ещё немного поныли, прежде чем одеться, но я отказывался ещё что-то им рассказывать. В конце концов они сдались, и приготовились, и вскоре после этого мы вместе отправились в замок.

Еда была хороша, но она всегда была таковой. Что важнее, там была Пенни, и её близость меня успокаивала. Позволив себе заново пережить историю Тириона, я оказался выбит из колеи.

Однако рассказ был ещё не завершён…[8]

Примечания

1

англ. «Cat» — сокращение от «Катрин», но также означает «кошка» (здесь и далее — прим. перев.)

2

Как ни странно, в русском тоже нет такого слова. В оригинале используется слово «people», означающее «люди», «народ» или «разумные существа» (в то время как «human» означает именно «человек» как расу; Ши'Хар — разумный народ, но не человеческий). Следующие несколько фраз в этой беседе посвящены несоответствию (с точки зрения Ши'Хар) понятий «человек» и «разумное существо».

3

Автор скорее всего путает цистру с лютней, поскольку у цистр задняя сторона корпуса плоская, как у гитары.

4

англ. «string» означает как «струна», так и «шнурок» или «тетива», отсюда и её непонимание; в переводе на русский этот вопрос звучит глупо

5

англ. «raise» означает как «растить», так и «поднимать».

6

англ. «trainer» может переводиться не только как «инструктор», но и как «дрессировщик». В данном случае оно в равной степени означает и то, и другое.

7

англ. «force». В данном случае имеется ввиду «сила» в том же смысле, как и в словосочетании «силовое поле». Тирион пытается создать нечто осязаемое (и острое) с помощью силовых полей.

8

Продолжение истории Тириона можно прочитать в «Безмолвной Буре», второй книге из серии «Ожившие воспоминания Иллэниэлов».

Content

Возведение гор

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Эпилог

Примечания