Ярослав Гжендович

.

ВЛАДЫКА ЛЕДЯНОГО САДА:

.

Носитель судьбы

.

...

© 2009 by Jarosław J. Grzędowicz

© Сергей Легеза, перевод, 2018

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Глава 1

ГОРЯЧИЙ ЛЕД

Кого это мчат

Ревиля кони

по высоким валам,

по бурному морю?

Паруса кони

пеной покрыты,

морских скакунов

Ветер не сдержит (…)

Это с Сигурдом мы

на деревьях моря;

ветер попутный

и нам, и смерти;

волны встают

выше бортов,

ныряют ладьи;

кто нас окликнул?[1]

«Reginsmál» — «Речи Регина»

Я дрейфую на льдине.

На неустойчивом куске теплого льда, обросшем странными формами, что некогда были шпангоутами и бортом странного ледяного драккара. Формы и предметы поднимаются вокруг моего трясущегося, заливаемого ледяной и соленой водой тела, словно кривые клинки сабель, словно фрагменты стеклянного скелета; они все в овальных дырах, кружевных орнаментах, что лишь увеличиваются по мере того, как тает корабль. Тает посреди моря. В нескольких сотнях километров от ближайшей земли, среди яростно рычащих волн зимнего шторма, настоящих водяных гор, встающих на несколько метров, увенчанных дымящимися белыми шапками пены.

Я один.

Один над зеленой, гулкой бездной, один посреди ледяной штормовой кипени моря. Один в соленом вихре, что лупит в жесткую, покрытую скорлупой соли одежду. Вокруг меня встают ажурные прозрачные клыки того, что нельзя до конца назвать льдом, но который все же тает. Растворяется в море, будто ледышка, брошенная в тепловатый виски. Слишком далеко от суши. Решение быстрое, элегантное и ловкое. Простейшее из возможных. Без воплей, молний и заклинаний. Придуманное кем-то, кто умнее ван Дикена. Еще миг — и лед превратится в кучу бесформенных обломков, а мое трясущееся замерзшее тело соскользнет в ледяную воду, станет песчинкой, что еще лишь минуту проплывет среди гремящих водяных гор. Две минуты до гипотермии, а потом последний путь вниз, в холодную соленую темноту бездны, куда отбыли уже все остальные, те, кто мне доверился. Конвульсивные попытки дышать под водой во тьме, отчаянно давясь тяжелой ледяной солянкой. Остался только я. Я один.

И я дрейфую на льду.

А потом открываю глаза.

С судорожным вздохом, отчаянно давясь воздухом, хватая его большими глотками, словно он — тяжелая ледяная вода, резко сажусь среди жестких толстых мехов.

Этот кошмар не дает мне покоя с той минуты, как я поднялся на борт ледяного драккара. С той минуты, как позволил взойти на него остальным. Словно кретин. Словно последний дурак, я позволил им сделать то, что хотят. А теперь мы медленно плывем фьордом Драгорины, подталкиваемые неясной силой, вода расступается перед носом и плещет за кормой. У драккара нет парусов, нет никакого видимого двигателя, он идет себе, куда пожелает.

Он приплыл за мной. Двое местных до меня подошли к боту и просто пали замороженными.

А когда мы отправлялись и я взошел на борт вслед за остальными, ледяной трап просто растаял. Начал истончаться и делаться прозрачным, покрылся овальными дырами, распался среди ручейков стекающей в озеро воды. Как в моем кошмаре.

А корабль поплыл.

И теперь обратного пути нет. Не знаю, смогу ли сойти с палубы, когда в драккаре находятся другие люди. Не заморозит ли корабль их тогда? Не превратит ли каждого в лиофилизированную ледяную скорлупу? Или он просто утопит нас посреди моря, как в моем коротком нервном сне?

Трап растаял быстро, будто только и ждал, пока я войду во тьму трюма. Не было времени раздумывать: может быть, стоит втащить одну из рыбачьих лодок Людей Огня и попытаться привязать ее за кормой; не было времени ни на что. Он забрал нас, как поезд. Тот багаж, который мои люди собирались загрузить, просто остался на берегу, между бегающих людей.

И теперь мы плывем. Корабль дураков. Ледяной корабль дураков.

Я заснул в трюме. Среди стекловидных стен, шпангоутов и блестящих ледяных бортов, которые не совсем прозрачны: пропускают немного света, словно очень толстый синеватый хрусталь. Я хотел куда-нибудь спрятаться на миг и подумать. Выдавить из себя какое-то решение, а вместо этого впал в раздражающую регенерационную дрёму, похожую на летаргию.

Это цена за контролируемую ярость берсерка, в которую я приказал Цифраль ввести себя всего пару дней назад. За дополнительную скорость во время битвы, за весь стресс и страх, заметенные под ковер, растыканные по углам на потом, чтобы не мешали работе. А сейчас пришло время платить. Поэтому дрожь, приступы летаргии, боль в наполненных молочной кислотой мышцах, кровотечения из носа. Ничего не бывает даром.

Я должен проверить, возможно ли как-то влиять на курс корабля. Или хотя бы возможно ли им управлять.

Мы плывем небыстро, полагаю, удалось бы неким образом передать весточку Атлейфу. Пусть с несколькими людьми догнал бы нас небольшой лодкой, а потом вернулся по суше.

Я встаю с кипы свернутых мехов и иду в трюм, ведя пальцами по стекловидным стенам. Они не холодные. На ощупь напоминают материал: твердый, но податливый. Я прикладываю ладонь к вогнутой стене и жду. Лед под кожей не меняет температуры, ладонь моя не становится влажной.

Борт под воздействием моего тепла не тает.

Гладкая поверхность чуть просвечивает, за ней едва заметно маячат части конструкции. Я упираюсь лбом в стену и вижу внутри дугу шпангоута. Солидного, с литыми, сглаженными контурами; словно он отчасти биологического происхождения, но конструктивно он, шпангоут, совершенен. В разрезе напоминает двутавр, внутренняя поверхность его ажурна, покрыта крохотными отверстиями, как в самолете. Там, где нужно, стекловидный материал обрастает усилениями, утопленными в соседних элементах.

Поверхность, по которой я иду, покрыта сложным выпуклым узором, что повторяется на ступенях трапа и на каждой плоской поверхности, на которой можно стоять. Этот узор делает пол не скользким: он позволяет уверенно ходить даже в мокрой обуви и не обращая внимания на кривизну.

Я некоторое время ощупываю плиты пола и замечаю абрис панели. Большой, два на три метра. Отодвигаю небрежно брошенные вещи; не открываю всю плиту целиком, но с каждой ее стороны нахожу по два отверстия, куда можно засунуть пальцы. Панель довольно тяжела, словно ледяная плита. Но я приподнимаю ее с одной стороны и заглядываю под палубу. Вижу сходящиеся внизу, в зеленоватом сумраке, шпангоуты, солидный киль, похожий на уплощенный хребет, что тянется к носу, и толстую плиту борта, за которым переливается морская глубина. Там, на дне фьорда, смутно маячат скалы и темные формы — возможно, затопленные деревья. Я вижу какие-то канальцы вдоль киля, по которым течет густая, словно нефть, жидкость, синяя или флуоресцентно-зеленая; похожие каналы, потолще и потоньше, замечаю внутри борта, в шпангоутах и по всему каркасу.

Я опускаю на место узорчатую решетку и иду дальше по трюму.

Свободное пространство сужается, вдоль борта вспучиваются продолговатые, яйцевидной формы, предметы, похожие на стеклянные осиные гнезда; некоторые из них лежат плоско, будто саркофаги. Веретенообразные встают, глубоко воткнутые острым концом в углубления палубы, будто древнегреческие пифосы, вот только сделанные не из обожженной красной глины, но из того же стекловидного псевдольда, что и все здесь. В них — метра полтора высоты. По бокам углубления, перечеркнутые валками ухватов. Наверное.

Я берусь за два ухвата по бокам сосуда и пытаюсь сдвинуть тот с места, но он либо жутко тяжелый, либо насмерть прикреплен к палубе. Ниже, где-то в полуметре над решеткой, у каждого сосуда есть овальное углубление, как летка в улье. Я неуверенно сую туда ладонь, вогнутая стенка отодвигается назад, и на руку мою течет сильный, холодный поток жидкости. Я резко отдергиваю руку, поток иссякает, лужа под моими ногами просачивается под палубу сквозь мелкие отверстия гретинга, и я слышу, как хлюпает где-то внизу. Осторожно нюхаю руку, потираю мокрыми пальцами открытый участок кожи на сгибе локтя. Не чувствую ничего, кроме влаги. Потом прикасаюсь губами, а через какое-то время и кончиком языка.

Это вода. Холодная пресная вода.

Я по очереди проверяю остальные кувшины, расставленные вдоль стен. Отверстие над полом действует как дозатор в бутылках с минеральной водой. Если вталкиваю дверку внутрь — течет вода, а внутри пифоса слышно бульканье. Хорошо.

По-крайней мере вода у нас есть. Jupi du. Аллилуйя.

Я всаживаю внутрь свою металлическую кружку, слушаю бульканье жизнедавной жидкости, которая может оказаться не слишком-то и жизнедавной, отпиваю небольшой глоток. Миг-другой держу воду во рту, но не чувствую никакой подозрительной горечи, никакого привкуса горького миндаля; глотаю. А потом жду три минуты с болезненно лупящим под ребра сердцем. Не чувствую судорог желудка, ледяного холода в венах, не слепну и не задыхаюсь в агонии центральной нервной системы с легкими, полными воздуха, как было бы, атакуй цианид мою нервную ткань. Не взрываются у меня глаза, я не превращаюсь в камбалу.

Естественно, это глупость, но, с другой стороны, ведь эту воду придется пить. А отравить питье было бы еще более простым и элегантным решением, чем драккар, что тает в открытом море. Однако ничего не происходит, а я чувствую облегчение.

Какое-то время я вожусь с торчащими вдоль борта саркофагами, но безрезультатно. Кажется, верхняя их часть не монолитно сопряжена с остальным массивом, но снять ее мне не удается. Я подцепляю край ножом, тяну вверх, дергаю во все стороны, но это ничего не дает. Саркофаг как коробка, защищенная от детей; но как ее открыть, не знают и взрослые. Пригодился бы пятилетний шалун, который небось распечатал бы саркофаг в две минуты.

Посредине каждой крышки, у края, расположен орнамент из двух треугольников. Вершина одного упирается в основание второго — как стилизованная елочка, но всего из двух деталей. Я смотрю на орнамент, поскольку что-то меня здесь сбивает, он слишком прост, слишком техничен по сравнению с псевдороманскими украшениями, что вьются повсюду. Это не дает мне покоя.

А потом я вспоминаю. Я видел такие символы, только расположенные горизонтально, в детстве, когда панели, управляющие плеерами или мультимедийными программами, напоминали старое, еще механическое оборудование. Fast forward или rewind. Знак из времен, когда звук записывался на магнитной ленте.

Я тыкаю ладонью в край плиты сразу под символом, и тогда она легко уступает, раздается треск, а потом крышка мягко отходит в сторону. Итак. Слив, как в автоматах с напитками, символ FF на ящике; тот, кто не родился на Земле, будет иметь серьезные проблемы с тем, чтобы добраться к содержимому этих вместилищ. Изнутри саркофага пышет холодом, оттуда вырывается пар, но там не столько суровый мороз, сколько холод. Я смотрю на пучки жестких, пахнущих копченостями пластов сушеной рыбы, на глиняные кувшины, наполненные мукой или странными зернами, похожими на сухую фасоль, на полоски сушеного мяса, на закрытые банки залитого жиром мяса, на черные от дыма колбаски, старательно перевязанные шнурком.

Припасы. Как же мило.

Причем — в холодильнике.

Я тяну крышку на себя, она въезжает на место со щелчком, и саркофаг снова становится монолитом.

Трюм делит на части полупрозрачная стена, в которой движутся невнятные гибкие формы. Я прижимаю лицо к ледяной поверхности и вижу, что в зеленой жидкости маячат живые создания, словно адские угри. Они длинные, мясистые, с мерзкими зубастыми мордами глубинных тварей, со встопорщенными колючими плавниками. Выглядят как помесь дракона с муреной. Вдоль их боков помигивают маленькие точечки, зеленые и синие. Рыбы. С человеческими, жуткими глазами с заметным белком и круглыми зеницами, окруженными золотыми радужками.

Запасы? Аквариум? Поверхность ледяной стены не идеальна; если смотреть прямо, то плывущие змеиными движениями тела видно очень отчетливо, но под углом они превращаются в туманные, невыразительные формы. Я хочу знать, что дальше, я ведь еще не дошел и до середины драккара, и до носа осталось добрых десять метров.

Я ощупываю холодную стену, рыбы с другой стороны напротив моих ладоней распластывают об лед колючие присоски. Рыбы. Скажем так. Вроде-как-рыбы. Конвергентные соответствия.

Я догадываюсь, что если есть проход, то он должен находиться посредине. Так велит логика. Но, несмотря на это, ничего не видно.

После долгого ощупывания я все же нахожу в зеленоватом полумраке трюма очередной выпуклый значок. Это «плюс». Или греческий крест. Чуть дальше — круг с точкой внутри. Они находятся в полутора метрах друг от друга, на одной и той же высоте. Еще одна головоломка? Крест… Аптечка? А круг с точкой? Солнце? Я отхожу на пару шагов, но умнее от этого не становлюсь. Земной символ. Греческий крест и круг с точкой. Что-то настолько же простое, как и FF на холодильнике. Что-то, связанное с открыванием дверей?

Двери служат для того, чтобы войти или выйти.

Я должен сыграть в «крестики-нолики»?

Давлю рукой то на один из символов, то на другой, кажется, они поддаются, но, возможно, мне только кажется.

Войти или выйти.

Символ. Нет ни одного графического символа, связанного с дверью.

Есть только надписи: «толкать» или «тянуть», push или pull.

И тогда на меня снисходит озарение. Вектор. Когда его обозначают в двух измерениях, он отрезок со стрелкой. Но если в трехмерном мире, то, когда он направлен от нас, становится крестиком, символизирующим оперение стрелы, когда же он смотрит на нас — он круг с точкой, потому что символизирует наконечник. Об этом мог помнить только тот, кто учился, используя бумагу. Уже многие годы трехмерное пространство для школьников — просто трехмерное. Виртуальное.

Я кладу одну ладонь на «плюс», а вторую — на круг и нажимаю обеими сразу. «Плюс» поддается и входит внутрь, но не круг. Пытаюсь потянуть его на себя, но пальцы скользят по стене. Я отвожу ладонь, и тогда короткий валик льда выдвигается навстречу ладони.

Слышен скрип гладких поверхностей, и загородка отходит в сторону. Есть проход.

Не слишком удобный. Как тут пройти человеку, который что-то несет?

Я вхожу в зеленую, переливчатую темень, машинально ощупываю стену рядом со входом, будто надеюсь найти выключатель. И натыкаюсь на небольшую выпуклость, похожую на приклеенное к стене блюдце. Глажу его, словно оно — девичья грудь, ищу торчащую кнопку, но ничего не нахожу. Вжимаю блюдце в стену, щипаю — все без толку. Наконец признаю себя проигравшим и луплю по нему кулаком.

Раздается глубокий, вибрирующий звук, и по запертой в стене жидкости вроде-как-аквариума идут круги, как по поверхности пруда, куда бросаешь камень. Вот только волны расходятся в вертикальной плоскости. Угреподобные существа прянули во все стороны и внезапно налились резким зеленоватым и голубым светом.

Я включил свет.

Поздравления. Вы переходите к следующему этапу.

Я отстегиваю ножны с мечом и кладу в направляющие, блокируя дверь. Некогда подобным образом решили казнить одного самурая. Трон суверена поставили на таком расстоянии, чтобы гостю пришлось встать на колени и поклониться точно в раздвижных дверях. Когда его выбритая башка, увенчанная коком, оказалась между створками, слуги должны были захлопнуть их, но ловкач склонился, положив меч в направляющие желоба, и ничего не получилось.

Эдакий вопрос из кроссворда — а погляди-ка, пригодился.

Это помещение по центру пересекает толстый, лоснящийся столб, будто ствол дерева. Втыкается в потолок и уходит под палубу, врастает в киль. Продолжение мачты. Очень солидное, вцепившееся в палубу по всем сторонам выростами, что выглядят корнями старого дуба. По обе стороны от столба тянется длинный, сверкающий стол, сбоку от которого стоят лавки. Колонна пронзает стол примерно посредине. Кают-компания.

У нас есть кают-компания.

Сядем вечером да затянем моряцкие песенки…

Борта будто сближаются, как бы намекая, что внутри находятся какие-то емкости, может, рундуки. Впрочем, вот же значки FF. Я открываю первую попавшуюся крышку и вижу стопку оловянных тарелок в вогнутом гнезде — чтобы не рассыпались при качке. Рядом пучок металлических ложек, воткнутые одна в одну кружки. Над самой палубой крышки овальные, тянутся рядами. Внутри — матрасы: толстый слой простеганного войлока, укрытого косматой шкурой. Койки. Сопоставление этого стерильного, сверкающего нутра с сушеным мясом, мехом и оловянными кружками, украшенными геометрическим плетеным узором, производит странное, сюрреалистическое, впечатление.

Скансен и космический корабль, два в одном. Нос, увенчанный штевнем с головой дракона, и раздвижные двери с биолюминесцентным освещением. Безумие.

За кают-компанией я натыкаюсь на еще одну перегородку, но двери, означенные кругом и крестом, уже не представляют никакой проблемы. Последнее помещение, в которое я вхожу, — треугольная камера. На нормальной яхте была бы якорной комнатой и складом парусов.

Однако здесь стоят овальные формы, заполняющие все помещение, как поставленные торчком гигантские яйца. Они немного поменьше, чем емкости для воды; отличаются не только отсутствием отверстий, но и выпуклым орнаментом на верхушке, который — совсем не головоломка. Я даже не пытаюсь понять: ощеренный череп со скрещенными костьми означает пиратский флаг или высокое напряжение. Просто выхожу из каморки и прикрываю дверь.

Возвращаюсь на корму, туда, где я оставил коня, оружие и часть багажа.

Ядран лежит, как собака, вытянув ноги, и обгрызает кость, придерживая ее копытами. Кость хрустит в мощных челюстях. В этот миг он больше напоминает дракона, чем коня. Я смотрю на него, он же вскидывает башку и издает приветственное голготание, и я на миг ощущаю свое одиночество. Я потерян в космосе, среди драконов, заклинаний, диких воинов и ледяных драккаров.

Одинокий, потерянный и всеми забытый. Тоскую за толикой чего-то нормального.

Ближе к штирборту я нахожу спиральную лесенку к форкастелю, а с бакборта — небольшую овальную заслонку. Но знакомого мне уже символа векторов нет, только след от вогнутой растопыренной человеческой ладони.

Я смотрю на него минуту с явной усталостью.

Ладонь. В Северной Африке это «рука Фатимы», отпугивающая демонов. Синие или охряно-красные следы такой ладони оттискивают на стенах. Не пройдешь. Я, Фатима, охраняю своих детей. Будь отпечаток стилизован, с тремя выпрямленными пальцами и отставленными большим и мизинцем, означал бы «хамсу», пять столпов ислама. В нынешние времена рука Фатимы чаще делается из фольги и означает там: «Внимание, стекло». Мне не хочется что-то придумывать, потому я просто прикладываю руку, проплешина льда проваливается внутрь, плиту удается передвинуть. Я чутко приседаю, готовый отскочить, но при виде того, что мне открывается, только тихонько смеюсь.

Вижу глянцевую стену небольшого помещения, гладкое место для сидения, накрытое крышкой, торчащую овальную миску и плененных во льду светящихся угрей.

Смеюсь. На миг я пылаю братской любовью к тому, кто создал ледяной драккар.

Поднимаю крышку и закрываю дверь с ощущением невыносимого облегчения.

Толчок одновременно работает и как биде, не хватает только чего-нибудь почитать.

В форкастеле я нахожу капитанскую каюту, впрессованную в косо встающий штевень, что заканчивается сложенным, будто зонтик, драконьим хвостом в паре метров над водой.

Внутри — круглый деревянный стол с резными северными узорами, обставленный креслами, свиснутыми со двора Одина; в овальной бортовой нише — койка, прикрытая косматыми шкурами. «Стар Трек» и «Песнь о Нибелунгах» одновременно.

Я переношу в каюту свои узелки, рядом с койкой обнаруживаю стойку, увешанную оружием, откладываю меч, палаш и отставляю лук. Щит упираю в стену, и вдруг меня одолевает желание намалевать на нем что-то викинговское.

Хотя бы логотип банка «Нордика».

Сквозь полупрозрачные борта я вижу черную воду фьорда, проплывающие вдали темные деревья и скалы, припорошенные снегом, — они словно смазанные призраки, мелькающие за стекловидной стеной.

Я набиваю трубку, вытягиваю из мешка пластиковую бутылку и наливаю себе немного в металлическую чашку. У нас есть капитанская каюта — вещь на борту драккара исключительная, у нас есть и некомпетентный капитан, который станет пить весь рейс, не в силах вынести тяжесть ответственности и собственной бесталанности. Драккар пропадет где-нибудь среди льдов и штормов, и останется после нас только песня.

Я выхожу из каюты, укутанный в меха, с кружкой в руке, напевая:

«Сказал он: „Теперь вы пойдете со мной,

йо-хо-хо, и бутылка рому!

Вас всех схороню я в пучине морской,

йо-хо-хо, и бутылка рому…“»

Отряд мой сидит под прикрытием бортов, Сильфана связывает веревки из бухт, лежащих на палубе, Грюнальди опирается на монструозный ледяной штевень с драконьей головой и мрачно смотрит вверх по фьорду.

Увидев меня, он поднимает брови и вопросительно тычет пальцем сперва в меня, а потом в палубу.

— Там есть проход, — поясняю я. — И там безопасно. Нет смысла сидеть наверху. Я нашел воду, мясо и сыр, кучу еды. Корабль странный, но солидный и укомплектован для путешествия. Не кажется мне, что может распасться.

— Там воняет от песен богов, — цедит Варфнир.

— Лучше бы тебе привыкнуть, — говорю. — Теперь мы в этой ерунде будем сидеть по уши. Мы должны убить Песенника и к Песеннику плывем. Что ты делаешь с этими веревками?

— Нам нужна лодка, — говорит Грюнальди, отвлекаясь от пейзажа перед носом корабля. — Нормальная, такая, что не превратится в миску каши или в стайку сельди. Там, вдоль фьорда Драгорины, живут люди. Зима только-только началась, наверняка не все еще успели спрятать лодки. Когда будем проплывать мимо, Спалле прыгнет за борт с веревкой, доплывет и привяжет. Потом мы натянем веревку и получим лодку.

— А почему Спалле? — спрашиваю я.

Как-то привык, что парень то остается при лошадях, то на страже.

— Потому что он плавает лучше всех, — поясняет Грюнальди. — С детства купается в проруби и в ручьях с ледников. Любой другой потонет от холода, а ему хоть бы хны. Ты же не можешь сойти с корабля, ведь не известно, не заморозит ли он нас.

Я киваю. Охотно бы придрался к чему-то, но идея неплоха, тем более что я и сам уже думал, что без меня драккар превратится в морозильник. По крайней мере у Грюнальди есть хоть какая-то идея. Лучше, чем ничего.

— Тут, в верховьях, нет никаких селений, — говорю я. — До тех маленьких соединенных озер. Пусть один остается высматривать, позже его сменим. Нет смысла мерзнуть всем. Внизу тепло, светло, там есть еда. А лодку мы найдем в лучшем случае завтра. Остается Варфнир, остальные — вниз. В сумерках его сменит Спалле, потом Сильфана, потом я, потом Грюнальди.

Они спускаются, преисполненные вдохновленной убежденностью, что я знаю, что делать, и контролирую ситуацию.

В кают-компании ударом кулака я зажигаю мерцающий проблеск ярящихся зеленью драконоугрей. Люди Огня чутко отскакивают, хватаясь за рукояти мечей, смотрят, замерев, на стены, сбившись в группку спиной к спине.

— Этот корабль сделал Песенник, — поясняю. — Догадываюсь, что он из моего народа, точно так же, как Аакен, король Змеев. Потому все здесь такое странное, но я не нашел ничего опасного. Пока что. Найдите себе места для сна. Не знаю только, как сделать, чтобы стало теплее.

— Обычно для такого разводят огонь, — кисло говорит Грюнальди. — Но как сделать это на льду, не имея поленьев…

— Это не настоящий лед. Ведь обычно, если хочешь, чтобы корабль плыл, нужно работать веслами или ставить парус. Этот плывет сам по себе. С теплом будет так же.

Они неохотно расходятся по кают-компании, напряженные и чуткие. Сильфана оглаживает пальцами крышку рундука, стиснув правую ладонь на рукояти меча, перевешенного через спину. Грюнальди осторожно постукивает в стену, за которой змееподобными движениями плавают адские светящиеся мурены. Спалле приседает у откинутой койки, кончиком меча приподнимает лежащие там меха и осторожно заглядывает под матрас.

Все молчат. Атмосфера сгущается. Они взошли за мной на борт, ведомые миссией и солидарностью, а теперь чувствуют себя так, будто я приказал им сидеть рядом с протекающим реактором.

Они тут и глаза не сомкнут, а тем более не выдержат того, что случится позже. А единственное, что я могу им обещать — еще больше холодного тумана, магии и всякой ерунды, рядом с которой корабль, плывущий на автопилоте и освещаемый угрями, совершенно рационален.

— Садитесь, — говорю я приказным тоном.

Они неохотно подходят, ощупывая ледовые табуреты и осторожно присаживаясь, словно те могут взорваться прямо под их задницами.

Я открываю контейнеры с пищей, отворяю крышки рундуков, вынимаю миски, ножи и кружки. Кроме того, осматриваюсь в поисках оборудования камбуза. Если раскушу, как действует плита, и сумею приготовить хотя бы суп, наверняка пойму и то, как включается отопление.

Грюнальди прикладывает ладонь к скользкой столешнице и ждет, не начнет ли ее поверхность таять под пальцами. Спалле вытягивает из кошеля оселок и начинает медленно водить им вдоль клинка меча. Кают-компанию наполняет скрежет, аж мурашки ползут по спине. Сильфана закусывает губу и неуверенно поглядывает на стены, будто те вот-вот упадут ей на голову.

Я открываю очередные шкафчики, потом отступаю и прищуриваюсь. Архитектура яхты логична. Она зависит от условий и эргономики. Тот, кто позаботился о туалете на корме и втором, как я проверил, на носу, наверняка подумал и об обогреве кают и приготовлении пищи.

Готовка на корабле не слишком проста, особенно в открытом море. Кок не может рисковать в любой момент облиться кипятком или быть осыпанным углями из печи. Кухня должна быть застрахована от качки. Камбузы были даже на древних кораблях. Порой в виде крытых черепицей домиков с трубой, выступающей над палубой.

— Где обычно готовят на волчьих кораблях? — спрашиваю я.

Спалле указывает на корму.

— Позади, в… — тут он произносит нечто, что звучит как плевок в раскаленные уголья. Мой словарь не охватывает моряцкого жаргона. Спалле размахивает руками, словно разыгрывая ремонт невидимого велосипеда. — Котел с углями подвешен на цепи, подвешивается… так… и так… Когда качка, очаг всегда остается ровным, а над ним горшок, тоже крепится… — снова сложная пантомима.

Кардан. Они изобрели карданное соединение. Неплохо. Ну, на корме так на корме. Я иду на корму и ищу. Камбуз, судя по размерам корабля, по меньшей мере на двадцать человек, это не иголка. Его не спрятать под лежащим в трюме мешком или моей шапкой.

Потом я выхожу наверх около капитанской каюты и еще брожу по палубе в поисках трубы. Может, в каком-то из шкафчиков скрывается магическая микроволновка? В таком случае мы обречены на холодную пищу — мои люди и пальцем не тронут нечто, подогретое песнями богов.

Варфнир сидит на носу, укутанный косматой шкурой и обсыпанный мелким снегом, что падает с утра, и смотрит вдоль носа на скалистые берега фьорда, на реку, голые, выкрученные деревья, торчащие из сугробов. Мир белизны и черноты.

Оборачивается, едва я появляюсь. На коленях его — короткий лук.

— Ищу трубу, — поясняю я. — Не могу найти кухню.

— Песни Людей говорят, что на кораблях место для приготовления пищи устраивают сзади, под… — снова непонятное бурчание. — Слева от лестницы, но тут все не так, как в Песне Людей. — Он сплевывает на палубу и качает головой. — Такой корабль сразу увидят боги. И им это совершенно не понравится… Думаю, они потопят нас, едва только мы выйдем в море. А еще и в это время года…

— Ну, как-то он да приплыл, — замечаю я, — к воротам Дома Огня. И боги его не потопили.

Я простукиваю мачту, но совершенно не представляю себе, как это странное ледяное творение должно звучать. Глухо или нет? Я даже не знаю, действительно ли это мачта. Я вижу горизонтально подвязанные к столпу деревяшки, что-то вроде латинского гафель-бома, но ни следа самого паруса. Я обхожу драккар несколько раз и не нахожу ничего, что могло бы напоминать трубу камбуза.

Я сдаюсь и возвращаюсь под палубу носовой лестницей, которая прикрыта крышкой с растительным узором. Ну ладно. Значит, холодный перекус.

Не нравится мне, как мой экипаж сидит за столом. Напуганные, безвольные, пропитанные суеверным ужасом. Они взошли на корабль в акте бессмысленной, отчаянной отваги, а тут — ни битвы, ни героической смерти, одни лишь магические песни, и все не как в Песне Людей, все странно.

Я бросаю на стол вязанку сухого мяса, что-то, что напоминает сыр, связку — надеюсь — сухарей, а потом роюсь в саркофагах, встряхивая все, что напоминает по форме бутылки. Наконец нахожу контейнер, наполненный оплетенными шнуром кувшинами, каждый литров на пять, и ставлю один на столе, молясь, чтобы в нем не оказалось какой-нибудь разновидности драконьего масла. Спалле давит воск ножом, вынимает затычку с хлопком, что напоминает об открытом шампанском, и осторожно нюхает шейку кувшина. Хмурится, вливает капельку чего-то темного и чуть пенного на дно кубка, а затем макает и облизывает палец, и лицо его на миг освещается радостью.

— Драйянмьяал, — по крайней мере, именно так это звучит.

Чего-то-там-молоко. Начало слова тоже что-то мне напоминает, только понять бы что. Орлобестия? Львоорел? Грифон?

— Грифоново молоко? — спрашиваю я.

Спалле радостно кивает.

— Делают его на Побережье Грифонов, к северу от пустошей Тревоги. Его нужно смешивать с водой, если не хочешь упиться сразу. Оно темное, насыщенней и дороже пива. Секрет его знают только грифонцы.

— Да они просто доят грифонов, — цедит Грюнальди и отбирает у него кувшин, чтобы налить в свою кружку. — Пиво как пиво, только сладкое, темное и тяжелое. Варят его с медом, какими-то сливами и не знаю с чем еще, чтобы продавать таким вот невинным козлятам за серьезные деньги и рассказывать им сказочки о грифонах. Наше пиво лучше. Хоть и признаю, что это больше подходит для морских путешествий, потому что его на дольше хватает.

Я делаю осторожный глоток, и на миг во рту моем будто вспыхивает сверхновая, взрыв не подходящих друг другу вкусов. В носу — пережженный ячменный кофе, хлебный квас и гиннесс, во рту — сироп от кашля, взбитые сливки, скипидар, хозяйственное мыло и гнилое манго. Я проглатываю и решаю разбавить водой. В послевкусии чувствуется еще и банан с селедкой. Учитывая, что приходилось пить раньше, это куда как неплохо.

Грифоново молоко льется в кружки, на столе встает жбан с водой. В каюте холодно, но, по крайней мере, на голову не сыплется снег, не гуляет ветер. После двух кружек на лицо мораль начинает укрепляться. Я набиваю трубку.

— Расскажи мне о Ледяном Саде, — прошу я, смотря Грюнальди прямо в глаза. — Ты единственный из нас, кто там был.

— Проклятое место, — говорит он, слегка подумав. — Это на острове. К северу от Остроговых. Годами туда плавали только те, кто потерялся в шхерах или кого загнал туда шторм. Скалистый остров, всего несколько рощиц, дикие козы и горы. Но вода там была. И никто не жил. Только иной раз вставали там лагерем мореходы или те, кто охотится на морских тварей. Но несколько лет назад все изменилось. Там было извержение вулкана. Не слишком большое, но грохот слышали и на море, ночью на горизонте виднелся свет, а днем над линией воды стоял столб дыма. Угас через пару месяцев. В следующем году начались рассказы о каменном городке, который там создала лава, и о созданиях, которые вышли из кратера, чтобы поселиться в нем. О сильном Песеннике, которого породил вулкан, Песеннике, что владеет водой, льдом и огнем. О призрачных кораблях изо льда, которые нападают на ладьи, возвращающиеся из далеких странствий. И правда, начали находить пустые «волчьи корабли», дрейфующие по морю, без экипажа и трофеев. Случалось даже, что странные южные воины выходили ночью из моря и грабили поселения на побережье. Странные бестии, напоминающие призраков из тумана, Пробужденных, только разумные. Забирали вещи, но необязательно ценные. Ну и похищали людей. Прежде всего молодых девушек. Никто не знал, кто это. Нигде не находили ни единого трупа Людей Вулкана. Говорили, что им не вредит железо, что они исчезают в темноте, проходят сквозь частоколы, дышат водой, но сделаны из огня, или же изо льда, или же из почерневшей лавы. Что едят они огонь и срут молниями, в общем, что обычно и начинают рассказывать, когда творится странное. Люди сразу начинают болтать невесть что. Обычные сказочки старых баб и дедов, у которых в голове помутилось.

Грюнальди отпивает из своей кружки, а потом со злостью заглядывает внутрь. Я пододвигаю ему кувшин, Спалле подает жбан с водой.

— Тогда вся эта Война Богов уже началась, и люди на каждом шагу видели такие чудеса, что не понять было, кто рассказывает о том, что видел сам — или, по крайней мере, видел кто-то из его рассудительных знакомых, — а у кого просто в голове помешалось от хмеля в пиве. А мы сидели в Земле Огня и смеялись над всем этим. И как-то я, мой кузен Скафальди Молчащий Ветер и Хорлейф Дождевой Конь созвали людей и пошли в море тремя кораблями. Хотели дойти за Остроговые острова и отправиться на юг к проклятой земле, которую амистрандинги зовут Кангабадом, чтобы отобрать там часть того, что амистрандинги забрали у нас, когда похитили нашу страну. А тогда-то для них уже настали тяжелые времена. Наступила великая сушь, и они вспомнили о своей мрачной богине, которую почитали давным-давно, при других императорах. Они потеряли остатки разума и начали у себя войну. Прежде чем мы туда доплыли, встретили много кораблей, что возвращались назад, домой, а на палубах сидели мрачные мужи, переполненные злостью, поскольку не нашли в чужой стране ничего, кроме проблем. Утверждали, что теперь амистрандинги режут друг друга и что там можно найти только голодное, ободранное войско, убегающих неудачников да жрецов в масках, слишком глупых даже для того, чтобы обогатиться. А еще — сожженные селения, голод и мерзкие болезни. Мы не знали, что делать, ибо, чтобы плыть дальше, у нас не хватало ни времени, ни припасов. И тогда в порту на острове Волчий Вой, где мы сидели и пили, пытаясь найти выход, нам встретился муж. Звался Эйольф Несущий Камень. Вроде бы некогда он был богатым селянином и большим стирсманом, выставлявшим четыре ладьи, а жил на Побережье Грифонов. Когда мы его встретили, он находился в положении совершенно бедственном, поскольку, как утверждал, демоны вулкана напали на его поселение, похитили его дочь и еще каких-то женщин. Эйольф тогда был на море, а когда вернулся, увидел свой двор в руинах, а многих из людей порубленными. Сказал нам, что если мы отправимся на проклятый остров и найдем его дочку, он заплатит нам все, что у него осталось: тысячу марок серебром. А кроме того, в селении Людей Вулкана мы найдем немало ценностей, которые те захватили на море и у несчастных жителей побережья, подобных ему. Говорил, что Людей Вулкана не может быть много, а большинство их наверняка сейчас на море, и последнее, чего они могли бы ожидать — что кто-то нападет на них в собственном селении. Тысяча марок серебром — это много, даже если делить на три корабля, а с тех пор, как наступили тяжелые времена, непросто было столько заработать на амистрандингах. Мы посовещались и решили так и поступить. С нами был старый кормчий, Алофнир Водяной Конь, который утверждал, что знает, где этот остров находится, и поэтому нам можно будет туда попасть. В шхерах Остроговых островов непросто попасть в одно место дважды, особенно дальше к северу, куда почти никто не плавает. Эйольф не поплыл с нами, утверждая, что должен присматривать за тем, что у него осталось, и заплатил наперед только треть, договорившись, что остальное отдаст, когда привезем его женщин. Мне это не слишком понравилось, и я хотел знать, отчего он сам туда не отправится, если уж он стирсман с четырьмя ладьями. Как по мне, муж, у которого забрали добро и к тому же украли женщин, должен сам поплыть и отмерить врагам справедливость — особенно учитывая, что тогда бы он сберег немало денег и, мало того что покрыл бы себя славой, так еще и сумел бы взять немалую добычу и вернуть свое богатство. Однако меня никто не захотел слушать. Треть с тысячи марок, среди которых попадались и золотые гвихты, насыпанная одной кучей, помутила всем разум, и команда не скрывала, что одна мысль о том, что пришлось бы отдать серебро только потому, что я слишком осторожен, их злила. Утверждали, что Эйольф слишком раздавлен потерей, чтобы самому заниматься местью, или что его люди немногого стоят, как оно обычно и бывает с грифонцами, а кораблей, может, и четыре, вот только наверняка они небольшие. Это, впрочем, его дело, хватает ли ему духа или нет. Мой кузен, Скафальди Молчащий Ветер, даже решился сказать что-то о стариках, которым стоило бы оставаться дома и играть с внучками, вместо того чтобы путаться под ногами у смелых мужей, которые не боятся ни моря, ни сказок о тварях из вулкана и берут любое золото, какое только видят, — и потому пришлось с ним биться.

…Мы покинули Волчий Вой и поплыли на север. Много дней кружили средь островов в тумане и несколько раз даже потеряли друг друга. Два раза мы сражались с морскими чудовищами, и наконец где-то через месяц, Алофнир, который до этого был несколько угнетен и растерян, начал узнавать что-то по звездам и берегам, мимо которых мы проплывали. И повел нас через скалистые проливы. Тогда-то мы и увидели проклятый остров. Был он весь укрытый туманом, а в горах на берегу вставал большой двор из стекловидного камня. Были там стены, башни и донжоны, много их, как деревьев в лесу, со сверкающими, острыми, будто сосульки, крышами. Некоторым из нас приходилось видеть такие здания в южных краях, они утверждали, что это опасные места, поскольку обычно сидит там король или кто-то настолько же суровый и окруженный воинами. Чтобы захватить такую крепость, нужна армия из сотен, а то и тысяч людей, мощных машин и много времени. Достаточно было бы просто посмотреть на стены.

…Потому мы оплыли остров и нашли небольшой заливчик, окруженный лесом и скалами, с галечным пляжем. Мы обождали на море, пока не стемнеет, и пристали к берегу под охраной ночи. Выбрали жребием тех, кто должен остаться на кораблях и в случае чего отплыть в море, а сами отправились на сушу. Остров был не слишком велик, но горист, и только на рассвете мы добрались до тех мест, где стоял замок. Высокий, весь из камня, выглядел он как несколько соединенных дворов и упирался в склон горы, которая казалась совершенно спокойной. Видели мы немного, поскольку отделяли нас кратер и скалы, окружавшие вулкан. Кратер затянулся камнем, который только местами дымился; но он был совершенно холоден и тверд, и по нему можно было ходить. Тепло, шедшее откуда-то из-под земли, позволяло чувствовать себя как на юге. А в центре кратера оказалось круглое озеро. Не воняло серой, как бывает в таких местах, а вода была чистой и синей, как у нас. На склонах росли такие деревья, какие встретишь только на юге. Кусты медовых слив, фруктовые кусты, виноград и странные растения. Место было очень красивым и диким одновременно. И мы не встретили никого, идя той долиной, только немного птиц и животных.

Он делает большой глоток и некоторое время крутит кружку в ладони. Кажется напряженным и сбитым с толку, рассказывает как-то иначе, чем обычно бывает с моряцкими побасенками. Похоже, до этого времени он никому о том не говорил, хотя история, похоже, аккурат подошла бы для любого из зимних вечеров. Я доливаю себе грифонового молока и спокойно пыхаю трубкой, ожидая, что там будет дальше.

— До этого времени мы шли цепочкой, каждый корабль отдельно, в полной броне, и вместе нас было сто тридцать один человек, — продолжает Грюнальди. — Но потом мы разошлись среди кустов и деревьев, на случай, если бы кто-то решил туда заглянуть. Мы прокрались на край грани, заглянули вниз и увидели, что от стен замка нас отделяет еще одна долина. Вся покрытая кустами и деревьями, и те были белыми и сверкающими. По дну долины полз густой туман. Дальше виднелись водопады, льющиеся со скал, а потом — поток, стекавший по скалистому ущелью вдоль сверкающей гладкой стены. Мы видели и ворота в стене, и мост над ущельем. И множество башен, острых, словно наконечники копий. Крепость упиралась в гору спиной и была открыта к морю. Мы видели, как оттуда выплывают рыбацкие лодки, обычные снеки и долеры, и как вплывает ледяной корабль, вроде этого вот, загнутый с двух концов, сверкающий и длинный, как нож, а замок будто заглатывал его. Стены заходили глубоко в море. Даже с края скалы, откуда мы смотрели, было видно, что за стенами ходят люди, и то, что у них в руках, похоже на удочки. Я спросил своих товарищей, как теперь в их глазах выглядят рассказы Эйольфа и что нам теперь делать, сотней против каменных стен. Хотел также знать, как они намерены найти в этом каменном лабиринте женщин стирсмана, если уж нам удастся проникнуть внутрь.

…Хорлейф Дождевой Конь сказал, что мы должны устроить засаду в море на один из тех ледяных кораблей, захватить его и вплыть внутрь, изображая экипаж, — а там поглядим. В свою очередь, Скафальди считал, что можно попытаться пройти вратами за мостом, и если уж они открыты, то смешаться с толпой, а потом внезапно ударить, захватить, что сможем, а после прорубить себе дорогу в порт и сбежать лодками на наш пляж. Если удастся узнать, где они держат похищенных женщин, — то забрать, кого сумеем. Я сказал, что обе идеи, на первый взгляд, хороши, и что с тем же успехом можно пройти хребтом, а потом спуститься внутрь на веревках. И что внезапно добраться за стены можно многими способами, если уж жители, похоже, ничего такого не ждут. Вот только это не слишком-то нам поможет, если не знаем, что может ожидать нас в замке. Потому мы согласились, что нужно сперва разведать и, по крайней мере, узнать, как много там воинов.

…Мы разделились. Те, которые жили в горах и лучше прочих умели лазить по скалам, разобрали веревки и пошли краем вокруг кратера, чтобы пробраться за водопады и попытаться сделать так, как предложил я, а часть должна была пробраться белой долиной к воротам и узнать, что можно сделать этим путем. Остальным придется ждать сигнала, спрятавшись меж скал. Я пошел с теми, кто должен был пройти долиной и подкрасться к воротам. Естественно, сперва мы все немного передохнули после непростого ночного марша через горы и лес и немного выпили, как делают перед битвой.

…Было непросто сойти по склону на глазах у стражников, прохаживавшихся вдоль стен. Удалось нам только потому, что там росли кусты и было много скал, а дно долины наполнял туман.

…Это не был холодный туман, который приходит, когда появляются призраки урочищ. Там было довольно тепло, а в воздухе чувствовался необычный запах. Сладкий, печальный и прекрасный одновременно. Вернее, так говорили остальные. Для меня он был слишком сладок, у меня сразу начала кружиться голова и подступила тошнота. На дне долины мы уже перестали красться от скалы к скале и прятаться среди кустов и сухой травы. На нас опустился туман. Мы не видели ни стен, ни за́мка, только деревья и кусты изо льда. Теплого льда, который не таял, точно так же, как этот корабль. Ветки, листья и цветы были будто сплетены из ледяных кружев, которые, когда мы их касались, мягко позванивали, как колокольчики.

Он на миг выпрямляется и смотрит на свои руки, словно желая проверить, не трясутся ли они. Сжимает кулаки и упирается в стол, а потом тянется за оловянной резной кружкой и выпивает до дна. Глядит на нас по очереди, будто опасаясь, что мы станем смеяться, но не смеется никто. Сильфана смотрит на него из-под сплетенных ладоней, склонив голову набок. Спалле глядит выжидающе, поигрывая кусочком сухого мяса в одной руке, с ножом в другой. Грюнальди наливает себе половину кружки грифонового молока, а потом доливает воды.

— То, что случилось позже, я помню, как сквозь сон, — говорит он, медленно покачивая головой. — Или как после суровой пьянки. Не знаю, правда ли то, что я видел. Помню, что мы спускались между теми ледяными деревьями и кустами, что под нашими ногами росли сверкающие, звенящие под ветром цветы. А потом утреннее солнце вышло из-за туч, лежавших над горизонтом, и сад засверкал всеми красками. Как радуга или кристаллы. Переливался туман, листья и цветы, а мы смотрели, остолбенев. И тогда все те ледяные цветы раскрыли чашечки.

…Теперь я думаю, что, возможно, рассудок наш отобрал запах цветов. Я видел, как человек, который стоял рядом со мной, снял шлем и опустил его на землю, а потом сел на корточки, воткнул меч в землю и принялся рыдать, словно ребенок. Я испугался и спросил, не болит ли что у него и не перепил ли он, и тогда он ответил, что слышит колыбельную, что пела ему мать, и чувствует себя так, будто он нашел все, что так долго искал, будто наконец-то вернулся домой. Туман начал рассеиваться, и я увидел, что большинство наших бродят среди этих ледяных растений, будто пьяные: как отбрасывают они оружие и садятся или ложатся на землю. Я чувствовал, что голова моя кружится все сильнее, что я начинаю потеть. Я понял, что скоро нас увидят стражники на стенах, и достаточно будет, чтобы всего один взялся за лук. Я увидел Скафальди, моего кузена: тот сидел на земле среди скал над небольшим родничком и хохотал. Я подошел к нему и схватил за плечо. Он повернулся, и тогда я увидел, что у него страшные глаза: мутные, словно наполненные кровью и молоком. Он зачерпнул шлемом воды из источника и подал мне, приговаривая, чтобы я выпил. «Пей! — крикнул. — Это лучше, чем вина Юга, лучше, чем праздничное пиво. Я никогда не пил ничего подобного!» Я отпил глоток, но это была просто чистая вода. Я встряхнул кузена, но он снова принялся пить, а потом опустил шлем и сказал: «Я нашел. Наконец-то нашел». Везде вокруг я видел Людей Огня, которые ходили неуверенным шагом, смеялись, плакали или садились на землю и таращились перед собой с глуповатой улыбкой, будто им настежь отворили гаремы Ярмаканда. Таких как я осталось немного: тех, кто стоял с оружием в руках, не зная, что делать. А потом мы увидели… — Грюнальди обрывает себя, делает несколько беспомощных жестов, не в силах найти слов, что с ним бывает довольно редко. — Это было похоже на… на тех людей, что изменены силами урочища, на тех, кого выращивают безумные Песенники в далеких краях. Мы увидели группку девушек. Голых девушек, но если присмотреться, можно было заметить, что это не простые женщины. Они были очень красивыми, но одновременно напоминали животных. Серн или газелей. Они точно так же переступали на месте: совсем как напуганные, сбитые в стадо серны. Я увидел, что кожа их покрыта очень мягкой короткой шерстью, что вместо пальцев ног у них маленькие копытца. Измененные чаще всего уродливы, похожи на больных, но эти выглядели естественно, будто такими и родились в согласии с природой. Лица прекрасных девушек и животных одновременно. Казалось, разума в них не больше, чем в газелях. Я слышал хихиканье, но это был призыв, а не настоящий смех.

…Другие вдруг вынырнули из источника, гладкие и мокрые, как морскони из проруби, у них тоже были фигуры прекрасных женщин, но одновременно они были как морские создания, волосы их были зелены и напоминали водоросли, а на шее открывались жабры. И все они прижимались к нашим воинам, чтобы гладить их и ласкать, а те стояли, будто угоревшие, опустив оружие. И в этой ополоумевшей толпе осталось не больше десятка-полтора тех, кто был вроде меня: оглядывающихся, присев с выставленными мечами; они, в конце концов, сбились в круг спиной друг к другу, не зная толком, что делать дальше.

…Туман рассеялся под лучами утреннего солнца, будто кто отодвинул занавес. Я увидел водопад, гору и сверкающие стены замка. А немного сбоку, на выступающей из земли скале, присело чудовище. Выглядело оно как мощный муж, голый, но в странном нагруднике, похожем на панцирь черепахи. Из его висков вырастали закрученные рифленые рога, лоб был большим и выпуклым, а еще у него были странный плоский нос и грязно-желтые круглые глаза. Я глянул на то, как он странно сидит на той острой скале, на его ноги с двумя только пальцами, что заканчивались копытами, на мощные плечи. В одной руке его был железный молот на длинной рукояти, а в другой — большая гнутая раковина. Я слышал, как стоящие рядом люди призывают Хинда или Кузнеца, чтобы те увидели их смерть и приготовили им луга в Долине Сна. Бык взглянул на нас и фыркнул, аж земля задрожала. А потом соскочил со скалы и подул в раковину. И тогда через мост из боковых ворот на нас вышли воины. Были там обычные люди и были странные существа, перемешавшись вместе. Входя на луг, встали в три ряда и выставили перед собой стену из раскрашенных щитов.

…Девушки разбежались во все стороны, словно напуганные газели, наши люди поднимались с земли, некоторым приходилось зашнуровывать штаны, искать брошенное оружие. Потом они присоединились к нам, стоящим в кругу. Водяные жены впрыгнули в прудики, ловко, как выдры, но сразу же повыставляли наружу головы с черными, любопытными глазами, в которых не было ничего человеческого.

…Раздался рев нескольких рогов, звучал он как жалоба морских чудовищ, и стоящие в строю Люди Вулкана расступились, пропуская рослого мужа со светлой короткой бородой в портках и кафтане, в коротком плаще, на котором серебряной нитью вышито было безлиственное дерево. Человек казался старым, но шел решительно, как юноша, упираясь в землю копьем. Я взглянул на его диадему и подумал, что это, судя по всему, проклятый король. И что нам нужно его убить, потому что это — первый король, появившийся в нашем мире за Остроговыми островами, и если мы этого не сделаем, то скоро появятся и другие. Короли станут множиться, как мыши, если только им это позволить. А когда он подошел ближе, я увидел: то, что торчит из его головы, — не диадема, но это и есть его череп. Из него вырастали острые, будто сосульки, шипы, покрытые нормальной кожей; напоминали замок с башнями, точно такой же, как и тот, что вставал перед нами. Рядом с этим мужем вышагивало и другое создание, выше короля на добрых пару локтей, с мордой, как у хищного кота, и с длинной золотой гривой, падающей на спину и плечи. Он был покрыт короткой шерстью в коричневые полосы и держал огромный двуручный топор с двумя лезвиями. Позади шло еще четыре мужа, чьи лица были спрятаны под капюшонами плащей с вышитым деревом. Когда весь кортеж остановился, они сбросили плащи, показывая небольшие шлемы с кольчужной сеткой, закрывающей лицо. Сзади все время ревели раковины и рога, а со стороны воинов то и дело доносился медленный стук барабана. Быколак отошел от своей скалы и встал рядом с остальными.

…Мы сомкнули строй, кто-то сзади подобрал лежавшие среди ледяных цветов щиты. Я покачивался, по коже моей прокатывался жар, словно сидел я между кострами, но внутри наполнил меня мороз, будто я хлебнул ледяной морской воды. Остальные, те, кто сохранил рассудок в Ледяном Саду, выглядели точно так же: пот стекал из-под шлемов и капал на землю, оружие тряслось в руках, но я знал, что это не страх, а ровно такая же болезнь, которая точила и меня.

…Муж, который подошел к нам, встал в нескольких шагах, а потом сказал: «Приветствую вас, странники моря! Приветствую вас, кто ищет свое место, поскольку вы его нашли! Приветствую вас в Ледяном Саду, который примет всякого и всякому даст то, что тот утратил». Муж этот говорил довольно коряво, словно был слегка не в себе, и выламывал звуки так, как делают это живущие на Пустошах Тревоги. Я сказал ему, что мы воины из Земли Огня и прибыли за женами, которых он похитил, и за возмещением обиды, нанесенной морякам и обитателям Побережья. Посоветовал, чтобы он отпустил жен и позволил им вернуться домой, а потом мы оговорим размер выплаты, которая будет, однако, не меньше чем десять марок на каждого из нас и по сотне за каждую похищенную.

…Вернее, мне казалось, что я это говорю. Я слышал, что слова, выходящие из моих уст, неразборчивы и странны, что язык у меня как кусок деревяшки, и что я не в силах им шевелить — более того, что я забываю слова. Вместо «марки» я произносил «гвозди», а вместо «море» — «там, где рыбы». Муж со странной головой, однако, понимал, что я говорю, потому что ответил, что Ледяной Сад принимает всех, кто пожелает остаться, и никого не держит силой. Все мужи и жены всегда могут, захоти они, уйти. «Вы также можете выбирать, — сказал он. — Можете остаться или уйти, откуда пришли, как пожелаете. Там, за Ледяными Вратами, вас ждет приветственный пир, если решите, что вы здесь нашли потерянный дом. А вот там, за вашей спиной, находится тропа, что ведет к пляжу, к тому месту, где вы оставили свои корабли. Если же вам не хватает разума и вы решите покорить нас силой, то за мной стоят мужи. В любом случае все обстоит ровно так, как я и говорю: можете остаться. В Саду или в земле, которая его питает, либо можете уйти».

…Среди ледяных деревьев я увидел ворота: круглые, сложенные из искусно сплетенных ледяных веток; они были отворены и открывали вид на дальнюю часть Сада, где среди уставленных яствами столов стояли молодые девушки, обычные и измененные Песнью Богов. Я слышал, как играют там арфы и флейты, видел котлы, где варилось мясо, вертела, на которых пекли птиц, тарелки, в которых лежали горы фруктов, — и чувствовал, как желудок подкатывает к горлу.

…Я услышал стук, с которым один юноша, Урлейф Красная Ладонь с корабля Скафальди, отбросил свой щит и покинул строй. За ним двинулись еще и еще. Один из моих людей заступил на опустевшее место и поднял щит, но то и дело кто-то отваливался от нашего круга и уходил.

«…Наши люди уже сходят с хребта, — сказал мой кормчий, обращаясь к Скафальди, который стоял перед ним. — Те, кто шли по хребту, видели, что происходит, и вот-вот будут тут. Я слышал рев рогов в горах. А воинов перед нами — не больше трех сотен. Выстроимся копьем и ударим. Убьем короля и пойдем к вратам, ведь они открыты. Они вышли всеми своими силами, поэтому на стенах нет никого. Мы можем захватить этот город».

«Твои слова звучат для меня как карканье ворон и вой волков, — ответил на это мой кузен. — Ты будто уговариваешь меня, чтобы я изнасиловал и убил подростка. Если я покину это место, то никогда уже не перестану его искать. Если я его разорю, будет хуже, чем если бы я сжег храм Друга Людей, убил собственных отца и мать и моих братьев. Потому что я попал домой, и я не позволю уничтожить этот дом».

…И тогда Скафальди вдруг развернулся и одним движением проткнул моего кормчего, с хлюпаньем выпуская его кишки на землю, а потом ударил его в глотку так быстро, что тот не успел и крикнуть. Мой кормчий и друг, Арлаф Говорящий-с-Медведем, пал нам под ноги, брызгая кровью, и тогда нас охватило безумие. Те, кто сперва казались отуманенными Ледяным Садом, подняли мечи на тех, кто сохранил рассудок, а было таких немного, не больше дюжины. Я уколол Скафальди, моего кузена, но я был слаб, он легко отбил мой клинок, а потом ударил сверху так быстро, что разрубил половину моего щита, и нас сразу же разделила толпа сошедшихся грудь в грудь орущих мужей, что сражались как стая оголодавших волков над единственным козленком.

Он снова стихает на миг, и никто из нас не нарушает молчания. Он отпивает глоток.

— Я помню немного. Только крик, звон железа, падающих людей, кровь, которая летала в воздухе, и ледяную пыль, поднимавшуюся из-под наших ног. Она сверкала на солнце. Тот муж со странной головой что-то кричал с поднятыми руками, крик его вяз в воплях и перезвоне железа, но люди его стояли неподвижно и лишь смотрели, как мы вырезаем друг друга. Кто-то душил меня, я изо всех сил толкнул разбитым щитом, ударил коленом и махнул мечом, перерубая наносник шлема, кто-то другой ранил меня в плечо. Кто-то хрипел, перхая кровью, и так много мужей уже лежало под нашими ногами, что мы то и дело о них спотыкались, запинаясь о разбросанные конечности. Некоторые вдруг потеряли запал к битве и принялись по одному, по двое отступать к Ледяным Вратам. Только наиболее ярые еще бросались на нас, но все равно было их немало, а нас — горстка. В конце концов спиной друг к другу стояло лишь четверо из нас, заслоняясь сломанными щитами и люто рубя своих же, потом осталось трое, а потом кто-то метнул в меня топор. Я отбил его краем щита, но обух все равно ударил меня по голове, и на меня пала темнота. Через некоторое время я пришел в себя от боли, стукнувшись об каменистую горную тропинку. Это молодой скальд с корабля Хорлейфа, Сивальди Гусиный Крик, тянул и волок меня тропой, то и дело падая, потому что я бессильно обвисал на его плече, а его раны кровоточили. Но я пришел в себя, выплюнул зуб, меня стошнило, а после мы пошли дальше, к пляжу. Теперь уже я волок его, и мы то и дело падали среди кустов и камней. Наконец мы оба рухнули на землю где-то в лесу, а когда проснулись, то поволоклись к пляжу. Но тогда Сивальди начал кашлять кровью. Не знаю, сколько времени минуло, пока мы не нашли залив, в котором оставили корабли. Но наконец-то мы туда добрались. И не нашли там никого. Пляж и лес были пусты, остались только угли от костров в гальке над морем и мачты, торчащие из вод залива.

…Наши люди ушли, забрав с собой все, что имели, и прорубив дно кораблей перед уходом. Мы не знали, что случилось, но видели следы схватки, а в воде залива плавали два трупа. Это была небольшая битва. Мы нашли лишь немного свежей крови на стволе дерева и на траве, а на самом пляже лежал еще и шлем. И это все.

Он выпрямляется и снова отпивает, а потом смотрит на нас по очереди, словно ожидая оваций. Сильфана не выдерживает.

— Ты все еще сидишь на пляже? — спрашивает она ядовито и демонстрирует ему широкую зубастую улыбку.

— Около одного из кораблей на дне залива лежала лодка, — продолжает Грюнальди. — Маленький долер, что возят на борту, чтобы подплывать к берегу, когда невозможно причалить или вытянуть на берег корабли. Они пробили дно, но было там неглубоко. Мы сумели его достать, потом я нырнул еще несколько раз, нашел пару досок, гвозди, со дна корабля мы содрали немного смолы и подлатали долер настолько, что удалось на нем уплыть. Это было безумие, но мы были готовы сделать все, чтобы спастись с проклятого острова. Лодка чуть протекала, но наша латка держалась. Несколько дней мы шли только на веслах. Потом однажды ночью умер Сивальди: он все сильнее кашлял кровью. Я отдал его морю и поплыл дальше. Потом причалил к какому-то небольшому острову, где в расщелину собиралась пресная дождевая вода. Ел яйца чаек, морских улиток, собирая их на берегу. Через несколько дней меня забрали оттуда ловцы моржей, что возвращались своим кораблем в Землю Грифонов с грузом шкур, ребер, клыков и жира. Они были так потрясены моим жалким положением, что даже не забрали остатки серебра в моем поясе и меч. Зато накормили меня и напоили, а один из них перевязал мои раны. Таким-то образом я и вернулся — один — домой, и таков-то он, остров Ледяного Сада, куда мы теперь плывем.

Опускается тишина.

А потом все вопросительно смотрят на меня. Я пыхаю трубочкой и некоторое время ощущаю в голове пустоту. Расчудесно. Тишина делается тяжелой.

— Хорошо было бы знать, как так случилось, что на тебя не подействовали чары Ледяного Сада, — говорит Спалле.

— А ты когда-либо болел от еды, которую остальные нахваливали и ничего дурного не ощущали? Или от обычного запаха цветов или трав? — спрашиваю.

Грюнальди пожимает плечами.

— Я муж в расцвете сил. Я не одного перепью и не с одним справлюсь в схватке, и не стану сбегать от девки, а то и двух. Было у меня и время набраться ума-разума. Но знаете, как говорят: если муж перестал быть юношей и утром ничего у него не ноет, значит, ночью он помер. Я ем то же, что и все, а если потом ноет у меня брюхо, то так же бывает и с другими. Я не заметил в себе болезней, которых нельзя было бы объяснить тем, что я перемерз, перепил или переел, — как и тех, что не миновали бы после заговора от мудрой бабы, трав, огней и хорошего сна.

— А что с теми, кто остался на перевале или пошел в горы? — спрашивает Сильфана.

Грюнальди качает головой:

— Пару-другую из них я заметил в битве, но там была такая толчея, что мне могло и примерещиться. А потом ни одного из них я не видел. Думаю, что они пропали так же, как и те, кто остался на пляже. Забрали их Ледяной Сад и Люди Вулкана.

— А ты и прочие чувствовали себя странно в самом начале, едва только прибыли на остров? — спрашиваю я, крутясь по кают-компании в поисках того, что могло бы сойти за пепельницу.

— Нет, — отвечает он сразу же. — Только когда мы вошли в долину Ледяного Сада. Причем — не сразу.

— Значит, нам хотя бы известно, что туда идти не стоит, — говорит Сильфана.

— Корабль привезет нас, куда пожелает, — говорит Спалле. — И причалит туда, куда захочет Песенник с вулкана, тот, с сосульками на голове.

— Потому-то нам нужно достать лодку, — говорю я. — Причем раньше, чем мы выйдем в море. Кроме того, нужно будет что-нибудь придумать. Нас только пятеро. Что бы ни происходило, выживем мы лишь в том случае, если окажемся ловчей других.

— Ну, пока что удается нам не слишком-то, — мрачно заявляет Грюнальди. — То есть с Песенниками.

Замечает мой взгляд и вскидывает руки. На кончике языка у меня замирает: «Я никого силой не тяну», но Спалле успевает первым.

— Можешь сойти, — говорит. — На Драгорине берега близко, хватит прыгнуть за борт.

— Покусываешь при первой возможности, — ворчит Грюнальди. — Я не закончил, и плохо нам будет, коли не сумеем договориться. Хочу сказать, что самое время нам найти способ на тех Песенников, потому что начинает подниматься вьюга. И лучше будет, если ты, Ульф, научишься деять, как они.

— Все мне об этом говорят, — отвечаю. — Стараюсь, но это не так просто. Это вам не на флейте играть!

— Ты получил то копье, — внезапно начинает перечислять Сильфана. — Вылез из дерева, два раза вырвался у него из рук. Учил тебя тот, что обитал в пещере. Сумел ты сделать так, чтобы мы все в один миг перескочили в страну Змеев. Ты убил железного краба укусом магической осы. И все еще не веришь, что ты — Песенник.

— Я над этим работаю, — отвечаю я устало и отрываю себе кусок мяса. — Пока что у меня проблемы с метанием молний из рук. Но по очереди: сперва лодка. Потом нужно вообще доплыть и — ты права — что-то выдумать по дороге. Поймите: я обучен оружию и выслеживанию. Я умею справляться с тем, что я понимаю. А песен богов я не понимаю. Это не так просто, мол — подумал о чем-то и получил.

Я слушаю и с раздражением слежу за облачком пара, которое вырывается у меня изо рта. Я с кораблем не могу справиться, а они хотят, чтобы я превращал камни в гусей.

Я поднимаю решетку и всовываю руки в темноту. Вниз свет проникает сквозь плетение в плитах над головой. Я вижу шпангоуты и темную воду, отекающую борта, странные жилы и сосуды, вьющиеся в киле и стенах зеленоватые проблески. Я замечаю пиллерс с растопыренными, утопленными в корпус корнями, как ствол дерева; рядом другая вытянутая форма, в которой что-то движется. Я ударяю в это нечто и пробуждаю колючее змеевидное создание, которое, вырванное из дремы, начинает светиться зеленоватым блеском, будто миниатюрная молния. Наверху раздаются крики и топот.

— Все нормально! — кричу я. — Я просто зажег свет.

Камера под палубой почти пуста, вдоль бортов тянутся лишь ряды овальных емкостей, маячат еще какие-то продолговатые формы, едва видные и с носа, и с кормы, из киля торчит вверх цилиндрический аквариум, который я миг назад пробудил, ну и есть еще большой картофелеподобный предмет, распертый на воткнутых в дно корабля изогнутых ножках. Он пузатый, создан из куда более матового и непрозрачного материала, чем остальная часть корабля, и напоминает огромную дыню, или, возможно, луковицу, что заканчивается вросшей в палубу трубой, похожей на перья порея. Но самое важное, что на выпуклом боку находятся две пары дверок, размещенных одна над другой. Я бывал в скансенах. Знаю, как выглядит печь.

Я отворяю верхние дверки и вижу внутри камеру с ажурным полом, ниже вторая камера, в которой лежит горсточка серой пыли. Зольник?

А потом я обыскиваю емкости, стоящие вдоль бортов, в поисках какого-то топлива. Подозреваю, что оно не будет напоминать ничего привычного. Наверняка здесь не найдется дров или древесного угля, ничего, что может продиктовать логика. Чувствую, что идя методом проб и ошибок, закончу, пытаясь поджечь колбасу или запасы мыла.

В одном из саркофагов и правда нахожу некие уложенные рядком полешки из мутно-белого вроде бы льда. Или еще из чего. Я закрываю глаза и чувствую запах различных углеводородов и еще каких-то чуждых примесей, которые не ассоциируются у меня ни с чем. Скажем так. Если это гранаты или хотя бы сигнальные ракеты, я это быстро пойму. Если нагружу ими печь, то-то будет смеху. Я не ощущаю нитратных связей, как и вообще азотных, а это их драконье масло отдает как бы рыбьим жиром, серой и селитрой — в общем, тоже пахнет иначе.

Я открываю камеру печки, но, поразмыслив, вытягиваю нож и скребу по одному из полешек. Оно крошится и неохотно уступает клинку, на мою ладонь падают белые опилки, которые я раскладываю на плоской поверхности толстого киля, и вытягиваю огниво.

Провожу тупой стороной ножа по кресалу — выстреливает пучок веселеньких рождественских искорок, но ничего не происходит. После второго или третьего раза опилки начинают тлеть странным голубоватым пламенем и гаснут. Я снова ударяю ножом, раздуваю жар — и появляется огонек. Голубой, как от горящего спирта, и от него бьет тепло. Пламя не растет резко, не шипит и не бьется, а потому я решаю рискнуть. Одно странно тяжелое полешко я кладу на решетку и переношу на ноже пылающие хлопья. Мне не слишком нравится то, что я делаю, поскольку это глупая импровизация, но выбора у меня нет. Эти их Остроговые острова — быть может, и не Ледовитый океан, мы слишком далеко на юге, но зима тут суровая. Нынче восемь градусов мороза. Когда температура упадет всерьез, замерзнем, как сверчки, если я ничего не придумаю.

Синеватые огоньки охватывают верхнюю часть полешка, из дырочек печи начинает бить тепло. Надеюсь, я нашел топливо. Существует много вещей, которые можно поджечь и которые не обязательно для этого служат. Например, масляная краска, микроволновки, покрышки или солонина. Запасы продолговатых ледяных брикетов, однако, выглядят как топливо. Я закрываю дверки печи, освобождаю поддувные щели в зольнике. Огонь растет, но спокойно. Из печи начинают доноситься шум и пощелкивания, но звуки эти меня не беспокоят. Подумав, я вбрасываю в печь еще одно полешко и возвращаюсь в кают-компанию. Меня больше всего интересует, куда идет тепло. Прослеживаю одну трубу, что идет, похоже, от печи к колонне мачты; две другие бегут под палубой на корму и нос, а еще одна толстая нитка внедряется прямиком в стол.

В кают-компании уже чувствуется теплое дыхание от пола, я прикладываю ладони к мачте и убеждаюсь, что начинает нагреваться и она. Слава Богу, мокрой она не становится. Если этот корабль растает, то не от печки.

— Что ты там сделал? — подозрительно спрашивает Сильфана.

Она наклоняется с лавки вниз и приставляет ладонь к плетению гретинга.

— Растопил печь.

— Чем?

— Как бы льдом, — она смотрит на меня тяжелым взглядом, потому я добавляю: — Горит синим.

— Это успокаивает, — замечает Грюнальди, выпуская пар изо рта. — До утра не замерзнем — уже что-то.

Я ощупываю столешницу, однако она равномерно холодная. В том месте, где должен быть выход канала от печи, я нащупываю круг, который легко проваливается вниз. Спутники смотрят на меня с подозрением, когда я, охваченный вдохновением, открываю шкафчики в поисках посудины, нахожу котелок и наливаю в него немного воды. Для пробы, потом добавлю что-то съедобное. Столешница проваливается под тяжестью посуды, мягко, словно лифт, и котелок до половины погружается в стол. Экипаж стоит вокруг меня и внимательно следит, наконец Грюнальди тянет ладонь и нажимает на край посудины. Котелок наклоняется вместе с подставкой, будто присосавшись к ней или примагнитившись, и свободно движется во все стороны. Я присаживаюсь к столу со светским выражением лица и наливаю себе грифонова молока, которое развожу водой.

Через несколько минут вода начинает чуть парить, через раздражающе долгое время появляются пузырьки, а потому я бросаю в котелок содержимое найденного горшка — солидную порцию мяса с жиром и чем-то еще. Будет суп. Или рагу. Или что-то еще. Победа человеческого гения над примитивной магией.

Уже смеркается, но я посылаю Грюнальди сменить Варфнира, когда тот прикончит миску густого, горячего гуляша, немного пахнущего козлятиной и букетом странных трав.

А потом я и сам иду подремать перед вахтой и проваливаюсь в регенерирующий полуторачасовый сон.

Едва я прикрываю глаза — дрейфую на льду.

х х х

Ледяной драккар резал воду и плыл сквозь черную как смоль ночь. Драккайнен сидел на носу, положив себе под задницу свернутую в рулон шкуру, и следил за покрытыми снегом берегами, что проплывали мимо.

— Соберись, Цифраль, — говорит он сам себе, прямо в торчащий во мраке носовой штевень, увенчанный головой дракона. — Термовидение. Способность различать температуру и видеть в отраженном свете. Давай. Вспоминай.

Искристая, светящаяся голая фея размером с банку пива, которую никто, кроме Драккайнена, не видел, зигзагом, словно горящая ночная бабочка, мелькнула перед его лицом, а потом встала на бухте промерзшего каната и топнула ножкой, складывая неоновые крылышки.

— Ноктолопия охватывала бионические изменения в сетчатке и зрительной коре. Термовидение тоже. Эти системы со мной не стыкуются! Я не знаю, исчезли ли они или всего лишь была разорвана связь, я их просто не вижу. Не вижу, понимаешь? Это не мой каприз, я лишь операционная система.

— Обычно в инструкциях пишут, что следует проверить соединения всех кабелей, а если не поможет — связаться с изготовителем, — заявил он мрачно.

— Перестань упираться насчет того, что ты имел раньше. У тебя есть новые способности. А этот корабль весь наполнен магией.

— Хорошо, — неохотно проговорил он. — Покажи.

Он ожидал мерцающего тумана, наполненного радужно опалесцирующими искрами, такими, какие он видел ранее в урочищах, но ничего подобного не случилось. Вместо этого он увидел раскаленные докрасна линии, бегущие через корпус, будто нервные волокна, но этот блеск был приглушен, как жар, просвечивающий сквозь щели в очаге.

— У нас тут есть песни богов, запертые внутри. Изолированные, — проворчал он. — Ради безопасности или чтобы избежать потерь. Это элементы двигателя.

Пылающие приглушенным светом линии тянулись вдоль киля и разветвлялись по борту: в нескольких местах он видел большие скопления силы, напоминали они бусинки, насаженные на линию вдоль корабля. Видел их нечетко, свет едва пробивался сквозь ледяной борт и палубу, но на корме, поблизости от его каюты, и на самом носу под штевнем маячили овальные формы, собравшиеся в гроздья.

— Я ничего не заметил на корме, но в форпике были те емкости, обозначенные черепами, — догадался Драккайнен.

Встал и прошел на нос, критично поглядывая на голову дракона, вздымавшуюся над волнами метра на три, на его ощеренную пасть с геральдически свернутым, выставленным наружу языком. Осторожно влез на борт, а потом подпрыгнул, ухватываясь за гребень шипов на драконьей шее, и, скользя подошвами по сверкающей поверхности льда, сумел подтянуть тело поближе к башке и заглянуть в пасть.

— Есть дыра, — выдохнул, соскочив назад на палубу. — Возможно, удалось бы вывести через нее немного этого свинства, которое, похоже, служит горючим для двигателя и сидит в замкнутой системе. Если же оно работает как оружие, то эта башка дракона вполне логична, с точки зрения здешней вывихнутой логики.

— Ты бы предпочел пушку? — ядовито спросила Цифраль, паря рядом с его головой.

— Еще бы, — ответил он. — С одним орудием или хотя бы с какой-никакой винтовкой я бы добился раз в сто больше, чем с кретинскими чудесными туманами, которые магичны, капризны, неуправляемы и непредвиденны. И не пари рядом с моим лицом, у меня внимание рассеивается.

Он уселся на шкуре и некоторое время нервно барабанил по грифу лука.

— Давай попробуем выпустить немного этой ерунды, — заявил наконец. — Только осторожно.

Он выпрямился и прикрыл глаза и некоторое время сидел так, сосредоточенно представляя магическую жидкость, вытекающую из емкостей и идущую по ледяному пищеводу вдоль драконьей шеи.

Продолжалось это довольно долго. Он склонил голову и сжал кулаки в страшном ментальном усилии, однако не происходило ничего особенного, кроме того что на виске его начала пульсировать жилка.

— Juosta, perkele sumu, — процедил он наконец, но и это мало чем помогло. — Это как высасывать бензин из закрытой канистры, — заявил мрачно. — Или пытаться уговорить воду течь из закрытого крана. А ведь наверняка хватит одним пальцем приподнять затвор, вот только не знаю, где он находится.

Драккар плыл спокойно и неудержимо, без усилия рассекая воду и мягко сворачивая на петлях реки. Драккайнен сплюнул за борт, а потом пошел длинными шагами на корму, считая про себя.

— Примерно четыре узла, — заявил, когда колышущийся на волнах, едва видимый отсюда плевок остался далеко позади. Ухватился рукой за скрученный кормовой штевень и выглянул за борт. — И ни следа двигателя. Ни винта, ничего. Просто плывет. Тянемся на невидимой веревке. Или нас толкают притаившиеся под дном дельфины.

Он вернулся на нос и снова уселся на шкуре.

— Ладно, еще раз. Все мудрецы толкуют, что заклинание должно быть конкретным. Я так понимаю, что следует взывать не к эффекту, а к тому, что должно происходить вовремя. Шаг за шагом. Допустим, речь о наливании чего-то из бутылки в стакан при помощи магии. Не орем: «Водку — в стакан!», потому что магия не понимает, в чем там дело, мы сперва заставляем пробку провернуться несколько раз против часовой стрелки, пока она не упадет с горлышка. Потом делаем так, чтобы жидкость покинула бутылку через горлышко. И тут начинаются проблемы, поскольку это мне никто не объяснял. Я могу двигать материю против законов физики, силой воли, разве нет? Потому что с той подковой — ты ведь помнишь, что ее раскачивал Бондсвиф, смилуйся Господь над его душой, уставший от моих неудач. Поэтому я могу приказать ручейку жидкости течь по любой траектории, или мне нужно придумывать, скажем, воздушную подушку внутри бутылки? Предположим, я могу перемещать объекты, да и все твердят, что это возможно. Тогда направляю водку вверх по бутылке, а потом по траектории, которую визуализирую себе как стеклянную трубку, ведущую к стакану, — и дело сделано. Но, возможно, я должен выстрелить ею, как шампанским, и направить в сосуд, а? Jebem ti majku… Не проще ли встать и налить ее по-человечески? А теперь вопрос онтологии: могу ли я отдавать приказы магической материи, закрытой в емкости, затем, чтобы, используя ее, отдавать приказы другой материи? Ладно, jebał to pas. Возвращаемся к емкостям с песнями богов на носу и к закупоренному горлу дракона. Шаг за шагом, как с той водкой… Ох, perkele saatani Vitti!

Песни богов в виде мигающих микроскопических искр слетали с головы дракона, словно пар из чайника, создавая небольшое облачко. Однако вытекало оно не из зубастой пасти, а из ноздрей, как дыхание в морозную ночь.

— Ни слова, — предупредил он Цифраль. — Давай без комментариев. Ну, иди к дядюшке… — последнее было обращено к переливчатому облачку, стекающему с носового штевня.

Он раскинул руки, облачко перед ним сформировалось в неустойчивую круглую форму. Драккайнен сконцентрировался и выбросил руки перед. Из облачка вытянулись две дрожащие полоски и охватили его ладони, а потом взобрались на самые плечи.

— Осторожно… — заскулила Цифраль.

— Спокойно, — сказал Вуко тоном, каким говорят с тигром, встреченным на улице.

Он стоял, окруженный облачком радужных искр, будто в нимбе бриллиантовой пыли. Берега Драгорины расступились, и драккар вплыл в озеро, поблескивающее во тьме, как черное зеркало. Дохнул легкий ветер, но окружающая Драккайнена звездная пыль не развеялась, а пошла легкими волнами.

Разведчик сглотнул:

— Ладно… Посмотрим, что можно с этим сделать. Сперва поворот…

Он стиснул зубы. Прошла минута, а потом драккар дрогнул. По корпусу прошли вибрации, будто внезапно включился раздолбанный двигатель рыбачьего катера. Корпус заскрипел, внизу, в кают-компании, что-то с лязгом упало на пол. Но корабль начал поворачивать. Легонько, градусов на десять по курсу, и со все большим дрожанием — но поворачивал. Драккайнен стоял на согнутых ногах, и казалось, пытается толкать грузовик. Потом он выдохнул и выпрямился. Корабль сразу же перестал трястись и плавно вернулся на свой курс, будто с облегчением.

Драккайнен снова уселся на шкуре.

— На это ушло немало энергии, — заявила Цифраль. — Это облачко сделалось куда более разреженным. Полагаю, должен быть более простой способ.

— Есть, — ответил он. — Нужно просто отключить автопилот. А так-то да, я действовал наперекор мотору. Но важнее, что на драккар вообще можно влиять. Теперь попробуем кое-что другое.

Он вынул стрелу из колчана и прицелился куда-то в ночь. Положил ее на раскрытую ладонь, прикрыл глаза и прошептал что-то по-фински, не слишком вежливо. Стрела со стуком свалилась на палубу.

— Это будет длинная ночь… — вздохнула Цифраль.

х х х

Увы, лодку мы не находим ни утром, ни на следующий день. Попалась только позабытая, полузатопленная долбленка, немногим больше корыта, вмерзшая в лед и заросли камыша на берегу. Вернее, каких-то растений, что напоминают камыш, потому что — высокие и растут в воде. Однако долбленка не пригодится ни для чего: ни как шлюпка, ни вообще. А больше — ничего. Похоже, лодки старательно спрятали, едва лишь выпал первый снег. А на что мы надеялись?

В итоге — дрейфуем по течению на льдине. На льдине в форме драккара.

Реку начинает схватывать лед. Подле берегов уже появляется молочная масса, она протягивается метра на полтора и заканчивается тонкими кружевами, все стволы и камни тоже окутаны в ледяной иней, в течении плывет шуга, тонкие — пока что, — как стекло, плитки льда начинают собираться в стайки и с легким треском уступают носу драккара. Еще день-два — и река встанет до самой весны. У нас тут континентальный климат. Жаркое лето и суровые зимы. Я надеюсь, что это означает также и то, что до самой весны будет царить спокойствие. Пожалуй, даже ван Дикен не настолько глуп, чтобы ударить по Побережью Парусов в мороз и снег. А если он и решится, то не будет проблем. Вымерзнут в шатрах и куренях, поломают зубы о частоколы местечек, и прежде чем я вернусь, на нем можно будет поставить крест. Но что-то мне говорит, что все будет не так просто.

Я высматриваю лодку, поскольку это базовая часть моего плана. И тут даже речь не о том, что драккар начнет таять в открытом море, а я очнусь, дрейфуя на льдине.

Тем временем мы готовим консервированное мясо на ледяных брикетах, пьем грифоново молоко с водой и сменяем друг друга на вахтах. Я ввел корабельные порядки. Нет необходимости следить за курсом, рулить или поправлять такелаж, а потому мы просто стоим контрольные вахты и убираем кают-компанию. Кормим лошадей и чистим трюм, выводим коней по решеткам, превращенным в сходни, и проводим их по палубе. Проверяем оружие, при свете аквариумов тренируемся в схватке на мечах, копьях и ножах или врукопашную. Я показываю им техники подкрадывания к часовому, тихого убийства, обездвиживания. Преподаю основы саботажа и тактику малых отрядов. Нужно. Мы или спецотряд, или пятерка безымянных трупов. Потому я не даю им покоя. В ином случае в море мы выйдем группкой ленивых, рассорившихся пьяниц. Возникнут проблемы — будем трупами.

Себе я тоже не даю отдыхать. Тренируюсь со своими палашами и мечом. А прежде всего пытаюсь освоить песни богов. Именно тогда, во время тренировок в одиночестве на своих вахтах, без особого успеха пытаясь освоить чудеса, я нахожу трон. Происходит это в результате неудачной попытки поджечь издали сухое дерево. Попытки, что заканчивается половинчатым успехом. Потому что кое-что пламя все же охватывает, но вовсе не то дерево, в которое я целился. Не сумел увидеть, что именно, надеюсь только, что не чей-то дом, но подходя, чтобы рассмотреть, к кормовому штевню, я вдруг замечаю: тот поставлен по-дурацки. Будто с запасом. Драккар отсылает к образу ладей викингов, но только до определенной степени. Он больше, он чрезмерен, как из оперы. На настоящих «длинных лодках» нет нескольких трюмов, лестниц или крытых помещений. Это были ладьи — не корабли. В случае шторма люди сбивались под полотняные тенты или под наброшенную на голову попону. Штевень не встает на высоту второго этажа. Здесь, на носу, борта встают мягкой линией, врастая в задранный штевень, на корме же материал вверх от палубы создает выпуклый выступ, охватывающий и борта, и торчащую балку. Как усиление это смысла не имеет. Идиотский валок льда, блокирующий доступ к корме.

В какой-то момент я замечаю в нем абрисы более плотной материи, будто тень кресла, помещенного внутрь. Кресла или трона, с высокой спинкой и подлокотниками. Просто тень, сгусток с чуть молочными контурами. Я не уверен, действительно ли я его вижу: осматриваю вросшую в корму глыбу льда под разными углами, даже приседаю подле нее, но во мраке зимней ночи не слишком много видно.

Шесть утра, я продолжаю назначать себе «собачьи вахты» — мне хватает и пары часов сна, потому мне все равно. В «морских котиках» мне вбили в голову, что командир берет худшую работу. В это время года солнце встает в половине восьмого, сейчас самое дно зимней ночи: черное, ледяное и мертвое.

Меня сменяет Грюнальди, от рыжей бороды которого отдает теплом трюма — он приходит с двумя рогами горячего грифонового молока. Я беру свою порцию и с облегчением вхожу в уютную кают-компанию.

Утром мы уже близко от Змеиной Глотки. После двух часов сна, настолько глубокого и тяжелого, словно я умер на миг среди тех мехов и одеял в своей каюте на корме, я встаю бодрым и готовым к работе. Может, я ищу одиночества, а может, просто избегаю Сильфаны. Пытаюсь оставаться командиром. Она красивая, если не считать этих черных глаз призрака. И с каждым днем, проводимым вдали от дома, все красивее. Красивая, гибкая и слишком молодая. И заинтересованная. А я — всего лишь человек. Если мы превратимся в пару милующихся в ахтерпике голубков, мораль рухнет, и с тем же успехом нам можно будет прыгать за борт. Потому я выхожу на палубу из своего одиночества, приветствуя Грюнальди кубком этого странного, но горячего типа-гиннеса-со-специями и приношу с собой топор. Один из наших длинных данаксов на полутораметровом топорище, с длинной бородкой и массивным обухом. Таким можно снять с коня всадника в полном доспехе. Или разбить глыбу льда.

Остальные вылезают на палубу, распрямляя после сна спины, сморкаясь за борт и дыша паром на морозном воздухе. Выходят и смотрят на меня с ошеломлением в черных глазах. Безумец с топором на рассвете.

— Мне нужно кое-что проверить, — говорю я и замахиваюсь из-за головы.

Слышен глухой звон, обух выбивает во льду круглый след, но больше не происходит ничего особенного. Я бью еще несколько раз под разными углами — с тем же эффектом.

— Рушим корабль? — бесстрастно спрашивает Сильфана, которая как раз выходит, кутаясь в шубу, на палубу, с куском сыра в одной руке и с кубком в другой. — Он нам уже не нужен?

— Напротив, — отвечаю я, взвешивая топор в руке. — Хочу, чтобы он сделался более управляемым.

Ударяю сверху вниз, и после второго раза во что-то попадаю. В какую-то магическую точку, помещенную в самой вершине ледяного валика. Раздается резкий стеклянный треск, потом второй, паутина трещин покрывает глыбу, и лед рассыпается, как перекаленное стекло или кристалл. Превращается в кучу мелких обломков. Сугроб ледяной каши.

И открывает трон.

Высокий, со спинкой, вросшей в штевень, оплетенный клубком ледяных драконов, огней и змей, обещающих сомнительные развлечения. Я не замечаю черепов и молний, которые могли бы меня от трона отвадить. Отдаю топор и подхожу, чтобы обмести трон от ледяной каши, но та превращается в клубы переливчатого тумана и впитывается в палубу сквозь отверстия гретинга.

— Ладно… — говорю я. — Сейчас я на него сяду. Не знаю, что случится, но что бы вы ни увидели — не предпринимайте ничего. И лучше не прикасайтесь ко мне, особенно если пойдут дым или искры. Если со мной будет совсем плохо, попытайтесь сбросить меня чем-то деревянным. Древком, веслом, но ни в коем случае не притрагивайтесь ко мне железом. Если с древком начнет происходить что-то странное, сразу же его бросайте.

Они напряженно смотрят на меня. Сильфана окаменела с куском сыра во рту.

— Погоди, — говорит мрачно Грюнальди. — Схожу поищу весло.

— Сделаем проще, — заявляет Сильфана и обвязывает меня вокруг пояса веревкой.

А потом, воспользовавшись тем, что оказывается так близко, поднимает голову и смотрит — долго и глубоко — мне в глаза.

— Если будет плохо, мы дернем за веревку, — добавляет она и старательно проверяет узел, который оказывается странно низко.

Увы, я как раз собираюсь сесть на проклятое сиденье и на шуточки меня как-то не тянет.

— Ты здесь, Цифраль? — шепчу я. — Готовься.

Фея появляется сбоку, как бабочка, но выглядит еще более напряженной, чем я.

Глава 2

ЛЮДИ-МЕДВЕДИ

Вижу тень отца,

старца сурового тень.

Стоит в стране тьмы,

где черны ночь и день.

Матери вижу лицо,

где обрыв, пустота.

Отводит суровый взгляд,

сжимает уста.

Братьев своих узрел

на Другом Берегу.

Мечи сломаны их,

гнев достался врагу.

Не дадут мне коня,

не зазвенит подкова,

ибо веревка на шее,

руки и ноги в оковах.

Нет для меня места

на Достойных Поле,

ибо душу мне вырвали,

ибо иду в неволю.

Песня рабов, Побережье Парусов

Часто можно повстречать глупцов, утверждающих, что не существует такого, как свобода человека, поскольку мы все равно не можем делать то, что нам угодно, что только придет в голову. Потому что нам приходится считаться с другими людьми, с законами божьими и человеческими или с судьбой. Если все так, то не имеет значения, сколько этой ложной свободы у нас есть. И мы легко можем отдать еще немного ее за то, чтобы некто помог нам в нужде или дал миску пищи. Человек свободный, делают они вывод, должен обо всем заботиться сам. Он не знает, что принесет ему новый день, сумеет ли он наполнить котелок, добыть жбан воды или разжиться парой медяков. Что бы ни случилось, придется ему справляться с таким делом самому, как сумеет. Потому-то лучше, когда занимается этим некто мудрее, кто накормит и вылечит, требуя за это лишь послушания.

Так говорят дураки. И речь их такова, поскольку они перекручивают слова, заботясь лишь о том, чтобы те оказались красиво составлены. И благодаря этому кажется, что содержится в них некая бездонная мудрость, хотя те, кто так говорит, обычно немного повидали в этом мире, и еще меньше из увиденного поняли. А прежде всего, можно быть уверенным, что ни один из этих глупцов никогда не испытал настоящей неволи.

Я испытал и знаю, что если ты сам не почувствовал на своей спине кожаного кнута, если не открывал ты глаз лишь затем, чтобы выполнять чьи-то приказы и ни зачем более, то рассказывать о таком — все равно что объяснять потерянному в песках пустыни, что питье воды всего лишь пустая привычка.

И уж нигде и никогда не найдете вы большего глупца, чем человека, который отдает себя в рабство добровольно. Я же знал целых четырех таких, и сам был глупейшим среди них.

Сноп, сын Плотника. Бенкей Хебзагал. Н’Деле Алигенде.

И я — Филар, сын Копейщика. Теркей Тенджарук — Владыка Тигриного Трона, Пламенный Штандарт, Господин Мира и Первый Всадник. Император. Раб.

Товар.

Точно такой же, как плиты соли, завернутые в промасленные мешки, как шкуры каменных волов, как кувшины благовонных масел и пачки бакхуна.

Товар, который через миг заберут косматые чудовища, и за который ньямбе Н’Гома и его племянники получат оплату в золотых слитках, драгоценностях и камнях, насыпанных горкой на расстеленных шкурах.

А потом наберут, сколько удастся, воды, убьют часть бактрианов и заготовят их мясо, и отправятся на юг, через Ярмаканд в Кебир. В огромную, жаркую страну за морем, на равнины, где живут стада удивительных животных, к теплому морю и к шумным цветным городам.

Будут богаты, мы же отправимся в неволю, как того и пожелали.

Потому что только таким образом мы можем попасть в страну за горами.

Мы сидели на каменистой равнине, за границей, обозначенной рядами белых скал; за спиной же у нас были бескрайние просторы Эрга Конца Мира, в бесконечности своей протягивающиеся до самого Амитрая; впереди же нас были горы, увитые туманом и прикрытые лесом настолько зеленым, что от него болели глаза. И еще — близились к нам люди-медведи. Путы наши были наложены таким образом, чтобы в случае чего сумели бы мы быстро освободиться, были у нас спрятанные в одежде ножи и оружие — во вьюках, но не могли мы на них напасть. Нам нужно было, чтобы они провели нас в глубь своей страны, подальше от притаившихся среди деревьев и скал стражников, что следили за равниной, не придет ли кто из ненавистного Амитрая через лысую степь и пустыню. И только потом мы могли бы сбежать.

Но когда люди-медведи приблизились, я понял, насколько плох был этот план.

Похоже, наш вид их удивил.

Люди-медведи — это чудовища. Это не клановое имя или название народа. Они не люди. Они правда ходят на двух ногах, но не всегда. Когда что-то напугает их или удивит, когда начинают они спешить, тогда падают на четвереньки и, упираясь в землю огромными кулаками, бегут совершенно как медведи. У них высокие остроконечные черепа, низкие лбы, выступающие челюсти, полные острых зубов, словно у боевых леопардов, плоские лица с почти человеческими глазами, и они отвратительно смердят. А еще они поросли длинной густой шерстью. Мы видели, как они приближаются, пока мы, связанные и бессильные, сидим, ожидая их. Пять чудовищ. Нельзя было даже сказать, что они просто животные. На них были кожаные пояса с железными заклепками, куски кольчуг, на запястьях — повязки, а еще — странные, приспособленные к их черепам шлемы. Двое из них были при оружии. Напоминало оно дубину, но заканчивалось острием, выгнутым, как мощный клюв.

Когда они увидели нас, на загривках их встала дыбом шерсть, они упали на четвереньки и принялись рычать, а потом скакать с дикими воплями, воздевая над головами дубины, лупя ими о землю, или хватая камни и колотя ими так, что пыль вставала столбом.

Продолжалось это недолго, и вскоре стало ясно, что твари не собираются атаковать. Кто-то из них подошел ближе и понюхал, раздувая плоские, сморщенные ноздри, а потом поднялся и принялся хрипло порыкивать в сторону остальных. Другое создание побежало в сторону гор, да так, что земля задрожала, и я видел, как подрагивает его мех.

Остальные окружили нас, рыча, ворча и плюясь пеной. Один из них зашипел, осторожно вытянул вперед дубину и легонько толкнул Бенкея в ногу.

— Да в жопу себе это засунь, урод вшивый! — рявкнул разведчик и задергался, насколько позволяли ему веревки.

— Не обращай внимания, — посоветовал Сноп. — Теперь мы станем невольниками, а терпение — единственная добродетель, которую мы можем себе позволить.

— Я не должен обращать на это внимания?! Как подумаю, что этот Н’Гома еще и заработал на мне, то хочется приволочь его сюда, чтобы эти обезьяны поимели его толстую жопу на моих глазах.

Через какое-то время, хотя мы и не могли сказать, какое именно, поскольку в этой проклятой стране солнце пряталось за тучами, создание, побежавшее в сторону гор, вернулось, а с ним прибыли два существа поменьше. Эти тоже были поросшие мехом, но носили кожаные и железные панцири и приличное оружие — мечи, топоры и копья; ходили они как люди. Однако лица их были еще отвратительней. Бесформенные, словно измененные болезнью, с торчащими рогами, зубастые и ни на что не похожие.

Чудовища минуту-другую совещались, но звуки, которые они издавали, не напоминали человеческий язык. Хриплый и твердый, звучащий будто рев бактрианов или собачий лай, были они все же словами какого-то языка.

Наконец один из них, с лысым, словно бы ковечьим черепом с раздвоенными рогами, подошел ближе и начал тыкать в нас, а потом без усилия поставил на ноги — легко, будто мы были детьми. Он был ростом почти с Н’Деле, с мощной грудью и плечами.

Второй, с глазами круглыми и вытаращенными, как два роговых кубка, имел на голове короткие шипы, торчащие из чешуйчатой кожи. Сказал что-то хрипло, указывая копьем сперва на нас, а затем на лагерь каравана, стоящий вдали, и оба они рассмеялись. Когда я услышал смех этих созданий, то не понял, хорошо это или плохо. Правда, я предпочел бы тварей совершенно диких.

Странно было смотреть, как они переговариваются, как считают на пальцах, глядя на рассыпанные по шкурам драгоценности. То, что чудовища были разумны, казалось еще опасней. Они осматривали нас одного за другим, щупая руки, толкая в грудь, поднимая нам губы и заглядывая в зубы, словно мы были лошадьми. Потом лысый принялся покрикивать на кудлатых медведей-оборотней, сунул в рот короткий свисток, висевший на груди, и пронзительно свистнул. Кудлатые монстры вздрогнули и будто перепугались, после чего двое опять помчались в сторону гор. Но быстро вернулись, таща за собой большой, сколоченный из толстых бревен воз на двух колесах.

Нам разрезали веревки, а чудовище произнесло длинную хриплую речь, наполненную рыком и карканьем.

— Поверь, тварь, что для всех нас было бы полезней, если бы ты показал нам, что ты желаешь, потому что из твоего хрипения и попердывания мы ни слова не понимаем, — сказал Сноп с вежливым выражением лица, разводя руками.

Рогатое создание грозно зарычало в ответ и толкнуло Снопа в грудь, да так, что тот уселся на песок. Но второй придержал монстра за плечо, качая головой.

Указал нам на плиты соли, а потом похлопал по днищу повозки. Стало понятно, что мы должны грузить товар. Мы стали носить мешки и свертки на повозку. Товары нужно было укладывать в каком-то определенном порядке, а потому, когда я тянулся не за тем свертком, получал удар древком копья по рукам и по спине, после чего мне показывали на другой, одновременно с хриплым порыкиванием. Таким-то образом я начал изучать новый язык. После нескольких ударов я уже знал, что соль на их языке зовется «свьоль», а «хайсфинга» — какое-то ругательство.

Таким же образом я узнал, как называют они кувшины, свертки кож и бутыли пряных приправ.

Когда мы загрузили повозку, на дышла надели деревянное ярмо, крепя железными крюками, и приказали нам тянуть. Оба создания уселись на куче товара, а медведи-оборотни шагали по бокам. Повозка оказалась страшно тяжелой, и хотя мы упирались в ярмо, сдвинуть ее с места было непросто. Мы получили несколько ударов древком копья, потом одна из тварей соскочила с повозки, но вовсе не затем, чтобы нам стало легче. Создание нашло некий куст, из которого вырезало длинный гибкий прут, завывший в воздухе, когда оно махнуло им на пробу. Однако повозка уже покатилась, покачиваясь на скалах. Мы не загрузили даже десятую часть товара, и было понятно, что вернемся снова.

Шли мы долго, руки и плечи ломило от усилий, и через какое-то время мне даже не хотелось осматривать новую страну, видел я только гравий, скалы, купы травы под ногами да собственные мои сапоги. И я не чувствовал ничего, кроме боли в спине да пота, что стекал у меня по лицу и капал с носа. Время от времени существо, сидевшее на козлах, лупило нас прутом: не слишком сильно, но больно.

Через некоторое время мы добрались до подножья гор, где вставала обомшелая стена, сложенная из каменных блоков, увенчанных заплотом из толстых, заостренных бревен. Внутри находилось селение, в котором роились чудовища.

Меня удивило, что каждое выглядело иначе. У всех были жуткие башки звероподобных монстров, клыки, торчащие рога и шипы, но все они были совершенно друг на друга непохожи. Когда мы протолкнули повозку в ворота, раздался шум и вой каких-то труб или рогов и лай огромных черных псов, что рвались с цепи. Стояли там и мрачные дома, выстроенные из толстенных колод на каменных фундаментах, и под крышей их, поросшей мхом и травой, были треугольные отверстия, из которых сочился густой дым.

— Может, они живут в урочищах? — выдохнул Бенкей, когда нам приказали разгрузить повозку. — И это имена богов изменили их в лонах матерей, оттого они так различны.

Но я был одной большой болью и усталостью, чтобы обращать внимание на красоту этого народа. Меня больше занимало, сколько времени придется провести в таких трудах и как я сумею это вынести. Я повидал уже много чего, а потому для меня было понятно, что дальше будет только хуже. Как оно обычно и бывает в жизни.

Когда мы разгрузили повозку, раскладывая товары там, где нам приказывали, нам дали деревянный подойник, из которого мы по очереди пили некое пиво, а вернее, опивки — кислые, со странным, будто подгнившим, запахом. Однако нас не поили водой, как животных, и я решил, что это добрый знак.

А потом нам снова приказали впрячься в ярмо, и мы возвратились на пустоши. Повозка, хотя довольно тяжелая и плохо сбалансированная, была пустой, а потому тянуть ее было подобно отдыху. Вместе с нами отправились еще несколько повозок, некоторые были запряжены большими, уродливыми волами со странными рогами, раздутым горлом и толстыми спинами, покрытыми костяными пластинками, и были они куда тяжелее наших. Вокруг вышагивали медведи-оборотни, порыкивая на нас и показывая зубы.

Довольно быстро я перестал думать о бегстве. Нас окружало слишком много существ, больших и маленьких. А когда я увидел, как один из людей-медведей припустил в степь, несясь на четырех ногах, как олень, а потом, приподнявшись на задние лапы, метнул палицу в кролика, я понял, что бегство не будет легким. Даже бросься мы наутек, нас бы сразу же догнали.

Создания поменьше сидели на спинах рослых коней с коротко подрезанными рогами, с выгнутыми шеями, мощными горбоносыми головами, которые они опускали на грудь. Мне показалось, что здесь, в стране за Нахель Зим и вне известного мира, все больше, тяжелее, грубее. Такими были и обитающие здесь существа, и волы, и деревья, и даже горы.

За товаром братьев Мпенензи прибыло много повозок, а потому в тот день нам пришлось обернуться всего пару раз. А когда мы добрались до поселения за каменной стеной, нам снова дали подойник пива на всех. Но во второй раз я увидел, что от каравана на горизонте не осталось и следа. Все родственники, орнипанты и сам Н’Гома ушли назад, в Кебир. Мы остались одни, отданные на милость косматым двуногим хищникам. Я уже успел привыкнуть к каравану и моему орнипанту. Седло на спине птицы, плетеный навес и место в строю, или вечерняя кормежка и котелок над костром, разведенным сухим навозом, стали моим последним домом и последним, что соединяло меня с моей страной. Теперь были у меня лишь мозоли на руках, натертая грудь, ярмо — и ничего больше. Я даже пожалел, что мы все же не отправились на юг, в Ярмаканд, Нассим, а после в бескрайние равнины и леса Кебира, в его города с башнями и округлыми куполами домов из обожженной глины в разноцветных мозаиках. В землю солнца, пальмового вина и зрелых плодов. Могли бы мы осесть среди высоких, как башни, стройных людей с прекрасными лицами и кожей цвета старой меди. Среди их королей, торговцев и путешественников. Среди длинных кораблей с красными парусами, поэтов и песенников. Осесть там и забыть о нашей проклятой земле, о правящих там жрецах и пророчице, по приказу которой на всю страну опустилась тень Красных Башен. Забыть о том, что я — Носитель Судьбы. Забыть о Воде, дочери Ткачихи, и о всех кирененцах, бредущих скальным бездорожьем восточных провинций в поисках нового места на земле.

Я прикрыл глаза и сильнее навалился на выскальзывающее дерево ярма. Я видел Воду. Ее красивые губы, узкие глаза и растрепанные волосы. Черные брови и ресницы.

Вода.

Остался мне скрип колес повозки, тяжелое дыхание, мокрая рубаха, пот, разъедающий потертости на спине. Боль в плечах и руках.

И отсутствие воды.

Я не ошибался, говоря, что обычно, если некто оказывается в подобном нашему положении, единственное, что он тогда может знать наверняка, — это то, что дальше будет только хуже. По крайней мере именно так и было в тот первый день. Потому что, когда мы уже свезли всю соль, кожи каменных волов, благовония, ткани и приправы, оказалось, что теперь придется тащить их еще дальше. Едва мы разгрузили товар и напились разведенного пива, нам снова приказали грузить — только носили мы на этот раз на другие повозки, которых прибыло еще больше. Создали караван, что вышел из задних ворот поселения по каменистой дороге в густой мрачный лес, где росли неизвестные мне деревья высотой с мачты самых больших кораблей, а то и с башни Праматери. Толстые стволы вставали по обе стороны тракта, как колонны, и везде я видел зелень настолько яркую, какая у нас бывает лишь после первых весенних дождей.

В этом лесу поднимался странный запах, здесь было темно, зелено и влажно. Водяная пыль оседала на наших лицах, и было тут холодно. Повозка наша запряжена была одним волом, но дорога вела вверх, и потому нам раз за разом приходилось толкать борт и колеса. По тракту текли небольшие ручейки, мы то и дело падали, оскальзываясь в грязи и мокрой траве, разбивая локти и колени об острые камни. Создание, нас охраняющее, выбросило прут, которым погоняло нас, и вооружилось плетеным бичом. Когда оно стегнуло меня впервые — неожиданно, — мне показалось, будто меня ударили мечом. Я даже не смог крикнуть, потому что резкая боль заставила воздух замереть в груди. Лишь через некоторое время я понял, что не перерублен напополам, что живу и что могу подняться.

Когда мы не падали от усталости, мы бредили. Шерстяного тепла пустынных плащей хватало для ночей в Нагель Зиме, ткань уберегала нас от солнца, однако для здешних мест она была слишком тонка, так же как и наши штаны и куртки. Когда дорога шла вверх, мы обливались потом, а когда шла она ровнее — тряслись от холода.

И толкали повозку.

Мы видели повозку, едущую впереди, и слышали тарахтение повозки, катившейся за нами. И это тянулось бесконечно.

Я все обдумывал способы, которыми нам удастся сбежать, и тогда я был уверен, что случится это быстро — если не в ближайшую ночь, то на следующую. Когда мне это надоедало, я повторял услышанные слова: «соль», «повозка», «кожи», «быстрее», «кувшины», «благовония», «полотно». И я уже знал, что этих больших существ, которых меньшие воспринимали как дрессированных домашних животных, зовут нифлинги.

Караван волокся вверх по склону.

Камни калечили наши колени и локти.

Мокрый воздух пронизывал нас до мозга костей.

Бич свистел в воздухе и резал шкуру вместе с сукном плаща, вырывая из глотки человека звук примерно такой же, какой издавала и сама плеть.

Мы толкали повозку.

На место мы добрались в сумерках, хотя весь их серый и туманный день напоминал сумерки.

Мы вышли из леса и теперь толкали повозку узким крутым трактом, что вел скалистым склоном к воротам каменного замка, вделанного в горный склон. Строения из камней и дерева врастали в гору, их охраняла стена с двумя башнями, внизу каменными, а наверху сколоченными из толстых бревен. Все было старым, обомшелым и издалека мало отличалось от скалистой стены, о которую твердыня опиралась.

Крепость не была большой. В Амитрае тут стоял бы, самое большее, бинхон армии, а может, и половина его. Так, приличная горная застава.

Караван сбился под воротами, а когда деревянные створки отворили, возы поехали по мосту над скальным распадком, потому мы могли немного отдохнуть, опираясь о борта, хватая воздух, будто вытащенная из воды рыба, и бросая взгляды туда, откуда мы пришли. Таково благословение рабов — момент передышки, не более чем время, нужное, чтобы в часах пересыпался песок. Только чтобы сердце не выскочило из груди, чтобы перестать хватать воздух так, словно он был чем-то, что нужно откусывать и глотать, только на один взгляд по сторонам.

Внизу мы видели стену леса, а потом ковер, сотканный из верхушек деревьев, а еще ниже — серые пустоши до самого горизонта, что за туманами медленно превращались в море песка. А там, где над землей тучи оставили полоску свободного неба, мы увидели ржаво-желтый отблеск солнца, которое, как казалось, осталось в землях запада навсегда. А потом наша повозка двинулась, скрипя и тарахтя, и мы вошли в крепость.

Внутри та не напоминала военную заставу. Были там дорожки, насыпанные из окатышей, между которыми стояли длинные деревянные дома, точно такие же, как и внизу, со скрещенными стропилами, чьи кончики были вырезаны в виде конских или драконьих голов, вокруг бродили какие-то птицы, собаки рвались в загородках и лаяли на нас, фыркая клубами пара. Посредине двора тлели в большом очаге уголья, а сам очаг был окружен сколоченными из бревен столами, и я видел многих худых и высоких мужей с обычными лицами, покрытыми короткой щетиной, порой с длинными волосами, были там и жены в длинных, разрезанных на боках платьях или в штанах и куртках несколько иного кроя, чем мужские. Вокруг бегали дети, играли в догонялки с деревянными мечиками в руках или с копьями с кожаными нашлепками на концах.

Никто не удивлялся виду созданий, которые привели нас, более того, больших тварей звуками свистулек, ударами бича в землю и собаками загнали в пещеру, которую затем закрыли решетками.

Вся скальная стена внутри частокола выглядела как муравейник, поскольку была испещрена овальными отверстиями, балконами и полками. Но возникло это не само собой, силой природы, а было вырублено: должно быть, скала оказалась достаточно мягкой. И в этой стене обитали люди, вырубая кельи для своих семейств или для содержания животных и коридоры между ними, там, где было бы удобней. Полки располагались на разных уровнях, а между ними поставлены были лестницы. Так и жили в этой стране, и после я это там видел; такие же одинокие скалы где-нибудь над ручьем, в которых вырезаны жилища. Люди точно так же вырубали кирками углубления и полки в стене для вещей, водосборников, кроватей и столов.

Тварь с бичом указала нам место в углу, а потом, помогая себе древком, сбила нас в тесную кучу, заставив положить руки на плечи друг другу. Потом к нам подошел человек с длинными светлыми волосами, заплетенными в косу, и с бородой; в руках он держал рог некоего животного, окованный по краю серебром. С явным удовольствием отхлебывая из него, он присел на деревянном табурете и стал присматривать за нами, опираясь древком копья в пол. Лицо его пересекала полоска мастерски сделанной татуировки со сложным узором, свивавшимся на щеках, идя через нос.

Через какое-то время этот, с бичом, вернулся в компании еще одного мужа, который указывал на что-то на скальной стене повыше. Грыз при этом какой-то круглый плод, хрупая, как ковца. Тварь спрятала бич под мышку, а потом схватилась за голову, будто желала сорвать ее с плеч, и сняла шлем, после чего оказалось, что у твари обычное человеческое лицо, тоже перерезанное полосой татуировки, что бежала через веки и щеки, а еще у него — поросль под носом, похожая на пучки соломы. Потом он расстегнул панцирь и кольчугу, снял с себя косматый мех, оказавшийся ловко пошитым кафтаном, так, чтобы выглядеть, как его собственная шерсть. И я убедился, что Люди-Медведи — просто название народа, совершенно похожего на нас, только с другими чертами лица, обычаями, ну и, возможно, чуть более рослого.

Он отставил голову чудовища на стол рядом с очагом, приказал нам встать и повел по лестницам и скальным полкам к пещере, вырезанной над двором. Не слишком высоко, может на три роста лошади.

Одного за другим втолкнул нас в камеру и запер кованую железную решетку. Не было двери, только эта решетка и ряд узких отверстий в стене, будто бы окна; но отверстия эти узкие настолько, что в них никто не сумел бы протиснуться.

Мы были изможденные и озябшие, а потому просто упали на пол, завернувшись в порванные, иссеченные кнутом пустынные плащи. Какое-то время мы лежали в тишине, дрожа, слишком обессиленные, чтобы разговаривать или отзываться хотя бы словом, но слишком замерзшие, чтобы уснуть.

Лежали мы, прислушиваясь к гулу внизу, к крикам и реву животных. Теперь нам нужно было восстановить силы и не замерзнуть.

Через какое-то время решетка отворилась с ужасным скрипом, и вошел человек с бичом в сопровождении еще одного, широкоплечего с рыжей бородой и в шапке, которая казалась миской из войлока.

— Амистранд? — спросил он гортанно, указывая на нас.

Мы не ответили, не понимая, что он имеет в виду. Просто уселись под стеной.

— Амитрай? — повторил он, продолжая выговаривать слова так твердо, что мы с трудом различали их, но теперь смогли согласиться.

— Знаю амитрай, — сказал мужчина. Стукнул себя в грудь. — Ньорвин. Ньорвин много амитрай. Хорошие женщины амитрай. Фики-фики маленькая с большой моряк. Ньорвин много фики-фики амитрай. Много война амитрай.

Он расшнуровал рубаху на груди и чуть приспустил ее с плеча, показывая нам дыру под ключицей и шрам в форме звезды.

— Амитрай, — пояснил, сделав жест, словно стрелял из невидимого лука, и сказал, — фьюх!

Потом задрал рубаху на спине и показал нам два длинных, рваных шрама.

— Амитрай, — сказал. Махнул рукой. — Шух!

Тот, другой, обронил что-то, теряя терпение, потом похлопал себя по паху, тоже махнул двумя руками, говоря: «Шух!», а потом во фразе его снова прозвучало твердое «амитрай». Ньорвин фыркнул и что-то ему ответил.

— Не амитрай, — сказал я. — Говорим на амитрай. Но тут… — я похлопал себя в сердце, — не амитрай. Тут киренен.

Указал на себя, Бенкея и Снопа, повторяя «киренен», а потом указал на Н’Деле и сказал «кебир».

— Кебир… — повторил Ньорвин, а потом повернулся к приятелю и что-то сказал снова, тыча пальцем в Н’Деле, а во фразе его было слово «Кабирстранд».

Из реплики второго, его легкомысленного тона и жеста, с каким он указал на свои глаза, я понял, что говорит он, что должен был бы ослепнуть, чтобы не заметить, что Н’Деле — кебириец, и что благодарит за такое пояснение.

— Киренен? — спросил Ньорвин, а потом махнул рукой и добавил «амитрай».

А потом кивнул на Снопа и Н’Деле, приказав им встать, и вышел с ними. Когда они вернулись, Сноп тащил два больших ведра, а Н’Деле — охапку каких-то тряпок и еще одно ведро.

Они поставили все это на землю а Ньорвин принялся объяснять.

— Это есть, — сказал, указывая на один подойник. — А это купаться, — показал на второй. — И пись-пись. А там пиво. Надо пиво. Куча пол, много бичи… бити… быти. Куча ведро — хорошо. — Похлопал себя по груди. — Мореходы Смарсельстранд — чистый люди. Нельзя куча пол. Еда надо. Горячо. Тут зима, амитрай. Амитрай — малый человек. Слабый. Амитрай болей, плохо дело. Мало гильдинг. Не надо болей. Болей амитрай… — тут он снова показал «шах!», на этот раз проведя ладонью по глотке, и указал на двор, где в пещере за решеткой сидели чудовища. — Еда нифлинг. Понимай? Теперь одежда, — махнул рукой в сторону кучи тряпья. — Одежда тепло, одеяло. Одежда нужно. Одежда амитрай — куча. Плохо зима амитрай, все амитрай одежда. Кабир очень хорошо. Кабир сильный люди. Но зима тоже не умей. Кабир тоже одежда. Нет одежда — сильно бей. Теперь все люди спать. Отдыхать. Не надо слабый, болей. Слабый, болей — мало гильдинг, еда нифлинг, шах! Завтра мало работа. Завтра говорит закон: сколько неволя и моряки большой дело. Завтра продать люди. Ночь, амитрай. Ночь, кабир-человек.

Он отвернулся от решетки, когда второй что-то сказал:

— Ана. Амитрай-люди и кабир-человек теперь невольны. Не надо бегать. Не знай горы, сразу поймай. Взяли собаки, нифлинг, поймай до завтрак. Потом много бей, много боли, нифлинг фики-фики амитрай и кабир-человек, потом все: еда нифлинг. Шах! Не надо. Хорошо работал и послушный — нет проблема. Дали всегда еда, дали одежда и хорошо. Нет биты. Понимай? Теперь ночь.

Оба мужчины вышли, закрыли решетку и забрали лестницу, что вела на полку.

— Невероятно, — сказал Сноп. — А он оратор.

Бенкей заглянул в подойники с едой и с пивом.

— Еда большой куча. Пиво — пись-пись.

— Фики-фики такой одежда, — подхватил Н’Деле, осматривая принесенные одеяла.

И мы начали думать, что делать дальше. Балахоны были пошиты из толстой, косматой шерсти — просто прямоугольные одеяла с дырой для головы, сшитые по бокам. Я надел свой, поверху набросил порванный пустынный плащ и понял, что мне стало немного теплее.

В подойнике с едой мы нашли деревянную мисочку, которую использовали как ложку, передавая друг другу по кругу, чтобы каждый зачерпнул трижды, а потом отдал следующему. Ведро было почти полным, а потому миска обошла круг несколько раз, пока не начали мы скрести по дну. Еда же представляла собой какой-то суп с особенным вкусом, как бы подкисшим — а может, он и должен был таким быть. На вкус настолько странный, что никто из нас не мог сказать, хороший он или ужасный. Не напоминал ничего из того, что нам приходилось есть раньше. Однако в нем плавало и что-то густое, будто куски каких-то овощей и листьев, а еще много размякших от варки зерен, чувствовался острый привкус странного мяса.

Благодаря горячей пище мы почувствовали себя лучше, а потому выпили и принесенное пиво. Было оно лишь чуть крепче тех опивок, которыми поили нас днем, но в нем все так же чувствовались вода и привкус старой деревянной бочки.

Я долго не мог уснуть, несмотря на чудовищную усталость и боль во всех членах. Я свернулся у решетки, укутанный в плащ и шерстяную накидку, в месте, откуда я видел двор и большой, ревущий огонь, который там разожгли. Люди-Медведи сидели за столами, над огнем вращалась коричневая от пламени и истекающая жиром туша какой-то животины с торчащими ногами, от которой отрезали куски розового мяса и складывали на деревянные тарелки. Вокруг стояли треноги, на которых в установленных мисках тоже пылало пламя. Выкатили бочки, поставили их на подпорки и принялись наполнять кувшины. Я смотрел на рослых бородатых людей и высоких, под стать им, женщин, как они сидят вместе, перекрикиваются друг с другом и то и дело возносят кубки и рога, дико при этом вопя. В этой стране, когда у людей есть, что есть, — они едят много и жадно. И редко тут случаются сложные блюда. Чаще всего они вымачивают мясо в соли и травах, от которых оно становится странного розового цвета, а потом варят тушу целиком или запекают над огнем большие куски мяса, натертые приправами. Запивают это кувшинами пива. Орут и слушают музыку. Там, во дворе, у них тоже были музыканты, играющие на флейтах, барабанах и арфах странной формы, для одной руки.

Но некоторое время казалось, будто пирующие не обращают на музыкантов особого внимания и более заняты обгрызанием мяса с костей и вливанием в себя пива.

Я во дворце наслушался музыки со всего мира, но здесь она не походила ни на что. Дикая и примитивная, либо воинственная и горделивая, или тоскливая и трогательная. Казалось, что эти люди умеют либо смеяться, либо плакать. Или любить, или убивать.

Я сидел и смотрел, как они развлекаются. Смотрел на столы, на собак, что дерутся за брошенные кости. И все, что я видел, казалось мне большим, грубым и животным.

Ночь была холодной, однако многие из них сидели с голым торсом либо руками, будто вокруг царила жара. Я видел, как они поют что-то хором, перекрикивая друг друга и лупя по столу кулаками, кубками и рогами. Видел, как танцуют в кругу, толкаясь и сталкиваясь. Кто-то рассказывал историю, отыгрывая сценки всем телом. То крался, то сражался, обгрызенная кость в его руке становилась то мечом, то веслом, а то и головой врага.

Новые и новые бочки скатывались со стоек, на их место волокли следующие и вновь наполняли кувшины. Полагаю, что у нас, пей мы столько пива, бо́льшая часть собеседников лежала бы вповалку под столом, пусть бы даже были это матросы северного флота или рубаки «Каменного» тимена. Но эти люди были как горные чудовища. Вливали в себя пиво, орали и кипели дикой жизнью. Манерами своими более напоминали волков, а не людей. Волков, которые ходили на двух ногах, торговали, разговаривали и играли на арфах, но все равно оставались волками.

Запах жареного мяса и пива ощущался и у моего укрытия подле решетки. Внизу развлекались, танцевали, пели и пили, я же был невольником, запертым как скотина. Невольник — это тот, кто за решеткой. Отделенный от свободных людей, даже когда решетки этой не видно. Он не может делать ничего, что захотел бы, поскольку всегда решают за него. Тогда я еще не познал полного рабства, но, сидя за железными прутьями, уже предчувствовал, какова эта судьба. И я знал, что когда освобожусь, больше никто и никогда не сумеет, пока я жив, посадить меня за решетку.

Я держался за толстые прутья и глядел между ними, как развлекаются свободные люди. Свободные настолько, что даже дикие.

Я видел, как двое мужей за столом поссорились, как один из них схватил второго за шею и за рубаху и притянул к себе через стол, а тот вскочил на столешницу и пнул собеседника так, что опрокинул его с лавки. Какое-то время они катались по земле, обхаживая друг друга кулаками меж перепуганных собак и обгрызенных костей, а потом вскочили и схватились за мечи. Блеснуло железо, клинки лязгнули, высекая искры. Это не было шутками или обычной дракой. Когда они лупили друг друга, звуки ударов доносились до моей скальной ниши, и я видел, как с лиц их брызжет кровь, и что они плюются зубами и кровавой пеной, а когда ухватились за оружие, то через пару минут один рубанул второго между плечом и шеей так сильно, что клинок перерубил тело чуть ли не до половины и застрял в кости. Но раненый, несмотря на это, продолжал сражаться, пока не ослаб настолько, что покачнулся и упал на пол, забрызгав все вокруг кровью. Победитель освободил свой меч, наступив павшему на грудь, а потом, как ни в чем не бывало, вернулся на свою лавку, хотя с плеча и у него свисал красный пласт срубленного мяса, а из раны на голове ручьем лилась кровь. Смеясь, он смахнул ее с лица и стряхнул на камень, как если бы это был кусок грязи, а потом взял у кого-то кувшин и пил, позволяя хлопать себя по спине среди смеха и шуток. Только потом, словно бы с неохотой, перевязал рану принесенными ему повязками.

Мертвого оттянули, как тряпку, и казалось, что эта резня никому не испортила вечер.

Молодая женщина танцевала босиком на столе, в одной руке держа рог с пивом, а во второй — край юбки, которую подняла она так высоко, что я видел ее ритмично покачивающиеся ягодицы.

Влияние пива стало заметно лишь поздно ночью, когда бы им уже лежать без чувств, когда очаг превратился в кучу рдеющих головешек, и горели лишь лампы на треногах. Тогда-то Люди-Медведи начали расходиться парами по закуткам, со смехом бегать друг за другом в темноте и даже скатываться в объятиях под стол на глазах у всех остальных. На подмостках подо мной какой-то рослый муж угождал даме с таким рвением, что, казалось, разорвет ее напополам, а скала позади них треснет, но и она отвечала ему с таким энтузиазмом, будто были они совершенно одни.

Я ждал, поскольку казалось мне, что ночное пьянство — лучший момент для бегства. Во всем городке, кажется, не осталось никого трезвого, кому было бы дело до чего-то, кроме того, есть ли что у него в кувшине или у соседки под платьем.

Я ощупал решетку, но это мне мало помогло. Петли висели на железных крюках, глубоко вбитых в скалу, прутья были толще моего большого пальца, а засов находился далеко, и запирала его железная скоба, до которой не дотянуться изнутри. Скала, может, и была мягче, чем можно ожидать, и наверняка легко было бы рубить ее железным долотом, киркой или долбить молотом, но тщетно было бы думать, что удастся сокрушить ее ногтями либо клинком ножа, все еще скрытого под мышкой, в специальном кармане куртки. Поднять решетку или выбить петли было невозможно, даже сумей мы ее сдвинуть: она входила в вырезанные углубления, а потому уперлась бы в каменный свод.

И все же я ждал в надежде, что случиться нечто, благодаря чему мы сумеем сбежать.

Через какое-то время пир начал утихать и замирать: из разных уголков зала еще доносились крики, стоны и хохотки, но музыканты уже перестали играть, остался только один, негромко тренькающий печальную песню на арфе, да еще несколько людей, сидящих за столами и беседующих о чем-то с жаром и увлеченностью. Было и еще двое мужей, что мрачно переговаривались, сидя чуть в стороне, уставившись в жар гаснущего очага и делясь друг с другом пивом из одного кувшина. Остальные разошлись либо заснули в самых странных местах, порой на столе, с головой среди мисок, раскрошенных кусков хлеба и костей, а то и — как один из мужей — под конюшней, на куче навоза, смешанного с соломой.

Один из последних собеседников, прежде чем пошел спать, выпустил из загородки нескольких нифлингов, которые принялись бродить по подворью, обнюхивая лежащих людей или грызя найденные кости. Их вид совершенно лишил меня надежды, хоть и не знаю отчего, если я уже сидел за решеткой.

Я отодвинулся от прутьев и пошел спать, с капюшоном пустынного плаща на голове, обняв себя руками. Заснул, думая о Маранахаре моего детства. Но думал я об улицах, дворцах и базарах, а не о людях. И особенно — не о женщинах, чье отсутствие потихоньку становилось для меня невыносимым. Хотя я стал рабом, хотя били меня кнутом, а на следующий день должны были продать на торге, более всего досаждала мне не неволя, израненная кожа и боль в мышцах, а моя вконец изголодавшаяся мужественность. Потому что такова уж сила молодости, которую воспевают поэты и о которой всякий вздыхает, хотя большинству она не приносит ничего, кроме жажды, тоски и ненасытного желания.

Но когда я заснул, то не вернулся ни в мой город, ни в объятия Воды, дочки Ткачихи. Я блуждал подземельями Красной Башни, среди дыма благовоний, криков и вьющихся по стенам рельефов зубастых богинь и мозаик из костей. Потому пробуждение холодным туманным утром было для меня облегчением: я радовался, что я там, где я есть.

Разбудил меня Сноп, раньше, чем нам принесли еду.

За решеткой уже посерело, но большая часть Людей-Медведей, которые не ушли под крышу, все еще спали.

— Нам нужно посовещаться, — заявил Сноп. — Потом может не представиться случая.

— Сегодня нас продадут, так сказал тот человек, — ответил я. — Какова надежда, что мы останемся вместе?

— Небольшая, — сказал Сноп. — Весьма небольшая. Но то, что происходит, мы не изменим.

— Тогда мы должны убежать, прежде чем дойдет до торговли, — сказал Бенкей. — Чем раньше, тем лучше. Прежде чем мы оголодаем и обессилим, прежде чем кнут пересчитает наши кости. И прежде чем нас разделят.

— Отсюда мы не сбежим, — мрачно заявил Сноп. — Слишком многие отправились бы на наши поиски, потому что они еще не заработали на нас и потому еще, что они этого ждут. Любой раб пытается сбежать в самом начале, когда у него еще есть надежда. Этот Мордсвин, или как там он зовется, был прав. Нас быстро поймают, а потом нифлинг фики-фики амитрай и — ш-шах!

— Тогда что делать? — спросил я. — Нас продадут разным людям в разные места, как мы потом отыщем друг друга в этих диких горах? Даже если сбежим?

— Тот, кто сбежит первым, пусть найдет и освободит остальных, — предложил Н’Деле.

— А как ему искать, если его самого станут преследовать?

— Мы разведчики. Нас всю жизнь преследуют. Такая работа.

— Я должен идти на север, — сказал я. — Так говорит мне моя судьба. На север, в сторону моря. Когда я освобожусь, направлюсь туда. Встретимся к северу отсюда, на берегу моря, если уж не сумеем встретиться по-другому.

— Только не на всем берегу, — прервал его Сноп. — Потому что будем ждать друг друга на расстоянии стайе, пока не поседеют наши внуки. С гор обычно стекают реки. Встретимся у устья той, что впадает в море на севере, ближе прочих к этому селению.

— Мы даже не знаем, есть ли здесь такая река. Пусть будет первое устье от западной границы этой страны. Значит, дадим себя продать?

— А никто нас не станет спрашивать. Отсюда, говорю же, сбежать не сумеем. Но потом попадем к хозяину. И это может оказаться обычное поселение, а не крепость.

— Я сначала расскажу вам, каково это, быть рабом, — внезапно отозвался Алигенде. — У нас в Кебире некогда бывало так, что люди из разных кланов и родов ловили друг друга. При войне, ссоре, вражде, что бы там ни было. Каждый кебириец мог попасть в плен по любой причине. Некоторых продавали за море, а некоторых — другим кебирийцам. Дошло до того, что когда у какого-то нкози — по вашему король — не было денег, то он начинал продавать подданных. Бедняки продавали собственных детей. Человек мог продать себя сам, если был слишком беден. Свекровь могла продать невестку. Брат — брата. Это было какое-то безумие. У нас были рабы, у которых были рабы с рабами. Каждый кому-то принадлежал и кем-то обладал. Никто уже не мог сказать, отчего так повелось. Так было во времена моего отца, и я сам еще такое помню, оттого и знаю об этом немало. Скажу вам, как оно бывает с невольниками. Сначала всякий хочет сбежать и не думает ни о чем другом. Потому у него отбирают надежду. По-разному. Кнутом, голодом или страхом. Делают вид, что не сторожат тщательно, а когда рабы бегут — хватают и холостят. Карают так, чтобы не хотел убегать. Порой убивают одного, чтобы помнили остальные. Но порой используют имена богов: Суджу Кадомле или Ифа Хантерия. И этого следует опасаться сильнее прочего, потому что если отберут у тебя душу и спрячут, ты перестанешь оставаться свободным. Навсегда. Услышишь слово или звук — и падешь, послушный, на лицо свое. Потому говорю: мы должны их перехитрить. Переждать. Работать терпеливо и не сбегать, когда представляется возможность, поскольку первые возможности сами они и создают. Нельзя убегать в первые два-три месяца. Пусть они успокоятся. Пусть им надоест быть наготове. Учитесь их языку. Работайте. Берегите силы и здоровье. Готовьтесь и узнавайте, где вы точно находитесь. Познайте страну и людей. И только потом бегите. Я говорю: убегаем через три месяца, разве что настанет такая погода, что сделает это невозможным. Тогда — убегаем первой теплой порой. И идем на север.

— Как быть с ножами? — спросил Бенкей. — Если найдут, то нифлинг фики-фики, ну и так далее.

— Ножи хорошо спрятаны, потому что им и в голову не пришло, что связанный раб, выставленный на торги, может иметь нечто подобное. Нужно их сохранить, но мы серьезно рискуем. Полагаю, стоит оставить куртки здесь вместе с ножами, потому что во время торговли нас разденут и станут щупать.

— Купец может не позволить вернуться в эту чудную комнату за вещами. Купит и заберет. Возьмем куртки, но станем раздеваться сами. Если скажут одеваться, не станем надевать куртки, пусть те лежат рядом. Потом попытаемся спрятать ножи в другом месте. Когда обыскивают человека, обычно охлопывают ноги, руки и бока. Есть два хороших места: в сапоге или на ремне, на котором ножны висят под мышкой, на спине. Но ремень у нас завязан не на шее, а привязан к петле за воротником. Можно опустить нож низко, чтобы он оказался между ягодицами. Мало кто любит щупать чужие зады, и если повезет, мы таких не встретим. Это я говорю для ушей тохимона, не разведчика — остальные-то прекрасно это знают. А теперь попрощаемся и вверим душу Идущему Вверх, потому что позже может не представится случая, — сказал Сноп.

Мы уселись в круг, соприкасаясь коленями, а потом я вытянул перед собой кулак, который своей ладонью накрыл Сноп, а потом и остальные. Мы опустили головы и обратились к Идущему Вверх, чтобы он повернулся и осветил наш путь.

Когда мы встали, каждый из них поклонился мне, поднимая кулак, охваченный другой ладонью, и сказал: мосу кандо.

— Мы аскары армии Киренена, тохимон. Твои люди, — сказал Сноп. — Мы никогда не станем ничем другим, пока миссия наша не завершится. Эти дикари нас не захватят. Мы тебя найдем. Никто не удержит разведчика в путах — того, кто умеет убивать даже иглой.

А потом мы услышали шаги на лестнице и нас проведали те же два человека — Ньорвин и тот второй, что переодевался в чудовище. Но сегодня он был уставшим и бледным, то и дело кривился и тряс головой. Ньорвин же держал в руке большое продырявленное яйцо, из которого пил содержимое. Оба не стали входить, а только призвали Бенкея, который вернулся через миг с ведром с юшкой, кислой и реденькой, а еще с большой, толстой лепешкой, которую он тащил под мышкой. Когда мы ее поломали, она оказалась хлебцем темного, коричневого, цвета со странным запахом. Тесто было глинистым и скрипело на зубах, будто в муку добавили песок.

А потом нас послали на работу. Не слишком тяжелую. Мы убирали сарай, носили горячую воду в ведрах. Я и Бенкей должны были собирать в кучи солому с навозом из-под конюшни и грузить ею двухколесную повозку, поменьше той, какой в прошлый день мы возили товары. На куче навоза еще лежал муж, который свалился на нее вчера ночью и спал, несмотря на то, что по нему лазили жуки и мухи.

Бенкей отвесил ему пинка, потом с уважением склонился и, оставаясь в поклоне, объявил покорным и униженным тоном:

— Встань, облеванная тварь, поскольку я должен вывезти этот навоз, а я не умею отличать его от твоей туши. Поэтому вставай, прежде чем я надену тебя на вилы вместе с остальным навозом и вывезу в яму, где тебе и место.

Муж очнулся и поднял лицо из навоза, выплевывая солому, а потом неуверенно встал и критично осмотрел свою кожаную рубаху. Потом заметил нас с повозкой и вилами, развернулся, поднял страшно заляпанную шапочку, натянул на голову и внезапно произнес на чистом амитрайском:

— Странно, мне снилось, словно я снова попал в страны юга.

После чего ушел, покачиваясь.

Когда мы вывозили навоз за стену, нас сопровождал человек с луком и большим, как теленок, псом, однако мы могли увидеть небо, где ползли тяжелые тучи, лес и горные хребты вокруг нас. Мы лишь не могли дышать воздухом свободы, поскольку воздух вонял навозом.

Были это обычные хозяйственные дела, не слишком сложные или тяжелые. Мы носили корзины каких-то корнеплодов, поросших чешуей, подметали подворье.

Когда мы с этим справились, Ньорвин в обществе нашего хозяина провел нас в вырубленную в скале камеру, где находился вырезанный в скале очаг и ярились угли.

— Амитрай нести больше дерева. Там куча, куда принести. Зажжет много пожар. Потом вода в казан, — тут он указал на гигантский котел с цепями и крюк над очагом. — Потом горячая и холодная вода в ведра. Все амитрай и кебир-человек к ведрам и хлюп-хлюп. Все вымыты до блеска. Не надо смердеть кучей. Человек не любить покупать, когда смердит кучей. Большой куча, мало гильдинг. Плохо. Потом амитрай и кебир-человек всю грязный вода в дыру и умыть ведро. Там миска с зола. Мало взять, жжет. Когда умылись, надеть одежду и подворье прийти к владыка Вальгарди. Он владыка Вальгарди. Быстро-быстро, мыться.

Итак, мы смогли выкупаться и умыться, и доставило это нам немалую радость. Вода, которую мы потом выливали в выбитую в скале круглую дыру, была как река после паводка: мутная и илистая, воду почти не напоминая.

На подворье царило судорожное оживление. Вдоль стены рядком расставили столы на козлах из бревен, везде было полно людей, спешащих с узелками в руках. Главным образом, к столам несли плиты соли, которые мы привезли из Амитрая, и другие товары нашего каравана. Вальгарди тотчас же приставил нас к работе, указывая на всякие вещи свернутым бичом. Мы перенесли деревянный стол, а потом поставили над ним навес из жердей, накрыв их матами, сплетенными из тростника. А потом он приказал нам носить соль, кувшины благовоний и шкуры: мы укладывали их под столом и на столе, в то время как Н’Деле под присмотром хозяина развешивал складные железные весы. Потом он приказал нам принести длинную деревянную лавку и сесть на ней рядком. Что еще страннее, рядом с нами поставили наши корзины путешественников, поскольку это их обычай — продавать невольника с тем, что тот имел при себе, и он по праву может это оставить. Оружие, что он нашел во вьюках, посчитал, должно быть, частью товара, оставленного ему караваном, и никак с нами не связал, а потому он, ни о чем не подозревая, просто развесил его под козырьком своего прилавка.

Потом из-за туч вышло мрачное, дарующее совсем немного тепла солнце, и мы поняли, что пришел полдень. С утра в крепость входили и въезжали чужаки, кружили между прилавками и смотрели на выложенные товары. Однако никто ничего не покупал.

Потом появился Ньорвин и принялся говорить с нашим господином, который дал ему несколько монет.

— Все амитрай и кебир-человек идти с я. К Старику Говорить-Закон. Ньорвин услышать старик и сказать амитрай, как быть.

Мы пошли на суд, то есть перед лице маленького, худого старика с длинными седыми волосами и бородой; старик сидел, закутанный в плащ, на бочке, с рогом в руках. Сперва нам приказали назвать свои имена, которые юноша со старательно зачесанными волосами, сидящий у стоп старика, записал тростниковой палочкой на большом куске белой коры угловатыми знаками.

— Зачем купцы продать амитрай и кебир-человек? — спросил Ньорвин.

— Мы наемники, — ответил я. — Мы охраняли караван, а они решили, что лучше нас продать, чем платить. Потому что не боялись обратной дороги без охраны, поскольку идут они далеко от проторенных путей. Они отравили нас водой онемения и связали.

Ньорвин наклонился, нахмурившись, надо мной, пока я говорил, и казалось, что изо всех сил старается понять, что я сказал. Повторил беспомощно: «наймиками», но стоящий рядом муж подсказал ему. Старик тоже что-то сказал, и, пожалуй, они поняли.

— Амитрай и кебир-человек быть когда-то невольник? — снова спросил Ньорвин, скрещивая руки в запястьях и сжимая кулаки, будто подставляя их под веревку.

— Все мы — свободные люди, — ответил я гордо.

— Мужчина-дитя говорить за всех амитрай и кебир-человек? — спросил он, указывая на меня.

Мы кивнули.

— Теперь не врать, потому как бить больно. Кто-то бить моряк Смарсельстранд люди?

Я ответил, что мы никогда не сражались с Людьми-Медведями, а Ньорвин покачал головой.

Старик почесал голову, а потом прикрыл глаза и принялся раскачиваться на бочке; даже показалось, что он уснул.

Мы беспомощно стояли, а потом Ньорвин протянул руку, чтобы встряхнуть его за плечо, и тут дед открыл глаза и что-то проговорил скрипящим, четким голосом.

— Закон говорить: вы не взяты в плен на война. Вас продать другие люди. Кебир-люди хороший, все амитрай — нехороший. Теперь год осень. Дадут тавро лист осень и цифра пять. Теперь болеть. Не вырываться и не биться, потому что тогда держать долго, пока невольник не упасть от боли.

Потому принесли корзину с углями, откуда торчали железки, заканчивающиеся знаками, как тавро для скота, только меньшие, ими нас и заклеймили. Мы не вырывались, зная, что ничего не сможем сделать, но все равно два больших Человека-Медведя держали нас за руки. Они приложили нам к плечам два знака, один в форме листка, и второй, что выглядел как ветка с отростками. Они держали железо недолго, едва лишь несколько мгновений. Мне удалось не вскрикнуть, но при втором клеймлении слезы потекли у меня из глаз, хотя я и не намеревался плакать. Н’Деле, казалось, ничего не заметил, Сноп только зашипел сквозь зубы, а Бенкей долго обзывал всех любителями ослиц, сынами шлюх и еще всякими словами, многих из которых я и не знал.

Боль была ужасной, и мне казалось, что рана прожигает руку насквозь и скоро проступит на другом плече. Ньорвин дал мне кубок холодной воды и посоветовал вылить на ожог, но это помогло лишь на миг, а надетая рубаха принесла еще больше боли. Потом мы вернулись к нашей лавке, где Вальгарди отвешивал кому-то отломленный от плиты кусок соли. Покупатель заплатил двумя серебряными монетами, и я понял, что Н’Гома Мпенензи прав, инвестируя именно в эту приправу, поскольку в стране Людей-Медведей она была дороже ниссамских благовоний.

Вальгарди не понравилось то, что он услышал, и некоторое время он спорил с Ньорвином, но после попросил у того прощения. Потом велел, чтобы Ньорвин постерег его лавку, а сам отправился ругаться со стариком, но, похоже, так ничего и не добился.

Потому мы сидели подле навеса, а Вальгарди, в конце концов, надел на нас железные ошейники с цепью: скорее, чтобы было видно, что мы рабы, чем для чего иного, поскольку ошейник был заперт лишь на палочку. Покупателей было немного, казалось, что они только начинают приезжать в городок и что интересует их лишь соль. Несколько раз кто-то говорил нам встать и снять одежду, а потому дальше мы сидели обнаженными, укрытые лишь наброшенными на спину плащами. Мужчины жестко толкали нас и щупали мышцы или заглядывали в зубы, а женщины совершенно бесстыдно щипали за ягодицы и осматривали наше естество, поскольку эти люди живут совсем как волки и не знают никакой скромности.

Однако до вечера не продали ни одного из нас, и мы уже начали опасаться, что теперь погибнем. Но пришел Ньорвин и уселся рядом на табурете.

— Не быть еще напуган, — заявил. — Первый день ярмарка всегда мало людь, все только соль и соль. Завтра лучше день, лучше купец, много гильдинг, много людь. Купил оружие, материал, благовония. Теперь: что уметь делать?

Однако мы не знали, что на это ответить, и Ньорвин отставил свой кувшин и принялся изображать всякое разное.

— Что уметь? Копать? Играть музыка? Лечить больной, слабый? Петь? Стрелять? Рубить меч? Делать еда? Сапоги? Что уметь хорошо? Что уметь ребенок-мужчина? Как звать?

— Я Теркей, — ответил я, решив не открывать своего кирененского имени. — И я резчик. Еще умею играть на ситаре и флейте, умею писать и читать, — говоря это, я показывал руками, а Ньорвин поглядывал на меня из-за кубка.

— Играть музыка, очень хорошо. А что есть резчик?

Я указал на один из наших мечей разведчика — короткий, чуть искривленный ясарган, которым поигрывал Вальгарди и, похоже, был не прочь оставить себе. Ясарган принадлежал Снопу и на нем был медью напылен знак «Молниеносного» тимена пехоты.

— Кузнец? Делать ножи?

— Умею, — кивнул я. — Но резчик делает украшения на железе. Умеет шлем, умеет панцирь.

Ньорвин что-то сказал Вальгарди, и оба они с недоверием покачали головами, а потом обратились к остальным.

Сноп, как любой кирененец, имел посвящение в ремесло, но делал лодки, что непросто показать руками.

— Делать корабли? Кнар?

— Корабль большой, — объяснял Сноп. — Много людей. Хорошо умею лодку. Лодка маленькая, корабль большой. Понимаете?

— Утка… — повторил неуверенно Ньорвин. — Маленькая лутка?

Сноп сделал вид, что гребет веслами и обвел вокруг себя ладонями:

— Лодка.

Ньорвин просиял и выкрикнул что-то вроде «снекья-мактар», указывая на Снопа, а потом пересказал это Вальгарди.

Н’Деле и Бенкей не были ремесленниками, но прежде чем вступили в армию, Н’Деле торговал, как и любой кебириец, обрабатывал землю и охотился, но не был уверен, пригодятся ли его умения в этой стране, а Бенкей мрачно заявил, что делал множество вещей, но сведения о многих из них предпочел бы сохранить для себя. В конце концов решили, что оба они охотятся, Н’Деле умеет ловить рыбу, а Бенкей — ремонтировать обувь и одежду, а также стрелять из лука, что в принципе мог всякий солдат. Ньорвин же хотел узнать, умеет ли Н’Деле драться. Выспрашивал об этом разными путями, но Алигенде выкручивался, поскольку мы условились скрывать наши боевые способности. Наконец оказалось, что Ньорвин имеет в виду какие-то соревнования и бой без оружия, потому Алигенде признался, что немного дерется, поскольку в его племени этому учатся все, до женщин включительно.

Дело шло к вечеру, и мы накрыли лавку густой сетью с нашитыми колокольчиками, которую внизу соединили цепью, поскольку Вальгарди опасался за ценный товар, а потом нас отправили в камеру за решеткой и дали ведерко, полное вареных зерен, и немного пива. Вальгарди принес нам и некую мазь с резким запахом в маленьком глиняном горшочке; та принесла облегчение ранам от клеймления.

Поздно ночью из-за ворот были слышны крики и пение — там разложились на лугах своими повозками те, кто прибыл за солью, и многие продолжали бродить подворьем, где за столами беседовали обитатели крепости — покупая у них пиво кувшинами, отдавая за это немало меди. Я видел и как некоторые женщины из прибывших шли с купцами, если те платили им солью, хоть и выглядели они состоятельными хозяйками, и никто этому не удивлялся, а обе стороны, похоже, полагали, что ведут дела с обоюдным интересом.

На второй день солнце проглянуло сквозь тучи, и сделалось чуть теплее, хотя то и дело срывался холодный ветер. Мы же не работали, а сидели в ошейниках на лавке. В тот день прибыло куда больше покупателей, вокруг всех лавок стояла толпа. Лучше всего шла соль, и я заметил, что ее цена только растет.

Покупающие также это видели, и начало доходить до скандалов, тогда они ругали друг друга жесткими словами, звучавшими так, словно кто-то гремел цепью о скалу, а покупатели, когда платили, грызли усы и часто хватались за рукоять меча. Другие товары тоже пользовались спросом, особенно приправы; впрочем, интерес пробуждали всякие вещи. Духи и ароматические масла наиболее охотно покупали женщины, но брали их и мужи, осторожно разливали в маленькие металлические бутылочки, клали на весы, отмеряя плату в чистом серебре. Какой-то старик купил задешево мой посох шпиона. Я знал, что мой, потому что в нем чуть постукивал скрытый наконечник копья: похоже, старик решил, что трость достаточно для него красива и выторговал ее за бесценок. Когда я это увидел, мне сделалось невыносимо жаль. Не сосчитать, сколько раз скрытое в посохе оружие спасало мою жизнь, и я очень его полюбил. Странник с посохом мог передвигаться по стране Праматери, где все запрещено, и никто не будет знать, что странник вооружен. В тот день нам куда чаще приказывали вставать голыми и толкали в разные стороны, но все же казалось, что Вальгарди хочет за нас слишком много. Он и Ньорвин нахваливали наше здоровье, силу и необычные умения. Я умел, кажется, по их словам, ковать магическое оружие, как в сказках, а к тому же петь, как никто в мире. Сноп был чуть ли не королевским строителем кораблей, Н’Деле и вообще сказочным магом из Кебира и мастером кулака, а Бенкей сделался исключительным охотником и лучником, какого свет не видывал: якобы попадал на лету в ласточку.

Благодаря этим захваливаниям, нас ощупывали куда чаще, и через некоторое время мы чувствовали себя как избитые палками. Нам то и дело приходилось приседать и вставать, но кроме этого мало что происходило.

Но когда наступили сумерки, нашу четверку не отослали в клетку. Я почувствовал внезапный страх, хоть то, что через два дня нас могут убить, казалось мне, несмотря ни на что, неправдоподобным. Все же на подворье крутилось множество людей, играла музыка и торговля продолжалась, а на прилавках оставалось все меньше плит соли, несмотря на пугающе высокие цены. К Вальгарди подошло двое мужей. Один из них был местным, крупный и бородатый, он имел те же продолговатые черты мореплавателя, но был лыс и невысок. Зато второй — большой, с толстым брюхом и куда выше остальных моряков. Ходил полуголым, носил только кожаную перевязь и обувь и походил на нассимийца. Волосы на голове его были выбриты, только на макушке остался небольшой хохолок, а вокруг рта — щетина. Запястья он украсил кожаными браслетами, истыканными железом, в ушах его были крупные кольца. Он какое-то время торговался с Вальгарди и показывал то на деньги, то на сидящих на лавке, но оказалось, что он не собирается покупать рабов.

Безотказный Ньорвин сразу же выложил нам, в чем там дело.

— Они двое хотеть Черный Урф бить кебир-человек. Давать много гильдинг. Вальгарди согласиться. Тоже дать гильдинг. Теперь очень надо кебир-человек сильно бить Черный Урф. Бить, чтобы тот лежать, и Вальгарди радоваться. Давать кебир-человек мясо и пиво и пол десятой целый гильдинг. Если кебир-человек лежать, Вальгарди очень печален. Плохо для всех амитрай и кебир-человек. Продать дешево. Если кто купить дешево, то не заботиться. Вся тяжелая работа и много бить, ломать камень и рубить дерево. Мало есть у кого-то глупый. И все скоро умереть и не увидеть свобода, а лежать в болото, мертвый и печальный.

Так оно и случилось, что Н’Деле пришлось выйти на средину и встать напротив большого нассимийца, который ревел как бык, пускал пену изо рта, топал и вращал глазами. А вокруг встал круг зрителей, все кричали и то и дело показывали на кошели и пожимали друг другу бицепсы. Эти люди любят драки, но еще больше любят спорить. Мы очень быстро сделались для них развлечением. Определили место, где состоится бой, по углам расставили лампы на треножниках, очертили круг, усыпали его опилками из мешка.

— Не знаю, что тебе посоветовать, — заявил Сноп. — Но лучше бы тебе выиграть. Попытайся его измучить, он толстый, как кабан, и высокомерный, как все нассимийцы, считающие себя потомками своих надаку.

— Мосу кано, окунин, — сказал Н’Деле и улыбнулся. — Сделаю, что смогу, вот только при таком бое ничего не скажешь наперед.

— Нет никакой оружие, — пояснял Ньорвин. — Так говорить закон. Ни железо, ни палка, ни камень, ничего. Если кто лежать и просить перестать, то конец бить. Если упасть и не двигаться, тоже перестать. Быть конец, когда один лежать или играть трубы.

Ставки приняли, и Н’Деле вышел в круг из опилок. Казалось, что из одного его противника можно сделать двух кебирийцев того же размера, а оставшимся накормить еще и собак. Нассимиец звался Черный Урф и выглядел, будто у него случился припадок ярости: он рвался, как гончая на цепи. Н’Деле стоял посредине, склонив голову, касаясь ладонью то губ, то сердца.

А потом принялся напевать что-то по-кебирийски. Монотонно, повторяя одни и те же выражения, он делал это все громче. Поднял длинные руки и принялся хлопать, а потом и притопывать на месте, все резче, так, что из-под подошв взлетала пыль. Черный Урф зарычал снова, склонил, как бык, голову и бросился в его сторону. Однако Н’Деле Алигенде танцевал, и его уже не было на том месте — нассимиец схватил только воздух. Потом молниеносно развернулся и поднял обернутые ремешками руки и крупные кулаки. Он держал их сбоку от головы, стоя на согнутых ногах, и некоторое время они кружили друг напротив друга, а Н’Деле продолжал петь, хлопать и танцевать. Толпа зароптала.

— Он понимать, что надо бить? — обеспокоился Ньорвин. — Я плохо ему объяснять?

Кулак нассимийца выстрелил вперед, словно камень из катапульты, а Н’Деле согнулся, как тростник, согласно ритму своей песни, и удар мелькнул мимо его уха. Урф моментально взмахнул второй рукой. Кебириец отклонился назад. Он продолжал танцевать, притопывая плетенными ременными подошвами землю и хлопая в ладоши — и это вовсе не напоминало бой. Урф снова зарычал и ударил четыре раза подряд и очень быстро. Каждый раз слышался свист, когда кулак резал воздух, а еще — хлопки в ладони и пение Н’Деле. Кебириец танцевал, и Урф ни разу по нему не попал. Н’Деле крутился, отклонялся в разные стороны и изгибался, все время ритмично хлопая. Нассимиец кинулся вперед, чтобы оказаться как можно ближе, а потом снова ударил. Сильно и очень быстро — и теперь уже начал попадать. Первый удар скользнул по плечу Алигенде, и сразу же в бок того ударил второй кулак — а потом еще раз, в голову. Думаю, что получи я так, умер бы, не коснувшись земли. Н’Деле полетел в сторону, кувыркнулся, а потом ударился спиной в стол, за которым стояло немало людей, и перевернул его. Толпа взорвалась смехом. Люди-Медведи хлопали друг друга по спине и рычали, глядя на поднимающихся с земли зрителей, один из которых, похоже, сломал руку — что возбуждало еще большее веселье.

Урф повернулся к толпе и поднял кулаки, а потом триумфально зарычал. Среди тех, кто поверил было в способности кебирийца, раздались стоны и ругань, люди потянулись к кошелям. Вальгарди стоял бледный от ярости, со стиснутыми челюстями.

Н’Деле вздрогнул, а потом поднялся, будто пригнутое к земле деревцо. Встряхнул головой, по лицу его текли яркие ручейки крови, словно свежий сок. Он сплюнул на подворье кровавой слюной, поднял ладони и снова принялся хлопать и притопывать.

— А может человек сойти с ума без причины и в один момент? — спросил Бенкей.

Н’Деле снова запел, Черный Урф оглянулся с удивлением, а потом опустил кулаки и снова двинулся к кебирийцу.

Алигенде хлопал и пел.

— Кебир-человек совсем без мудрость, — заявил Ньорвин. — Он уже видеть, что Урф не спать от колыбельной.

Нассимиец презрительно сплюнул и рассмеялся, а потом наклонил голову, согнул ноги, и кулак его выстрелил, будто таран, прямо в окровавленное лицо Н’Деле и в хлопающие ладони. Кебириец отклонился назад так сильно, что уперся ладонью за спину и перекувыркнулся, но сразу же снова принялся хлопать и приплясывать.

— Кебир-человек всегда так делать, когда его кто-то бить? — интересовался Ньорвин.

Урф подскочил, ударил Н’Деле в бок, согнув его напополам, потом — снизу в лицо. Кебириец подлетел в воздух, потом упал на спину, подняв облако пыли и опилок. Урф снова вскинул кулаки в жесте триумфа, но Н’Деле подтянул колени к лицу и выстрелил ногами, резко вскакивая.

И снова принялся хлопать и притопывать. И снова петь. Был в крови, но не сильнее, чем минуту назад. А ведь казалось, что лицо его должно напоминать растоптанный фрукт.

На этот раз Урф схватил его за плечо и бедро, а потом забросил себе на спину как мешок. Крутнулся, ревя, будто буйвол, поднял Н’Деле над головой и бросил его о землю. Мы вскочили с мест, но кебириец кувыркнулся в воздухе, как леопард, оттолкнулся ладонями от камня и ударил двумя ногами. Его пятка попала Урфу под колено, а стопа второй ноги — в челюсть, и огромный нассимиец тяжело рухнул на землю. Принялся ворочаться, поднимаясь, однако Н’Деле уже танцевал и хлопал. Урф встал, встряхнул головой и двинулся вперед, и тогда Алигенде внезапно откинулся назад, на миг оперся в землю одной рукой и ударил ногами, вновь повалив великана на землю.

— Айеете нгурул! Айеете умбайее! — снова запел Н’Деле.

Урф ударил, широко размахнувшись, промазал, но тут же влупил с другой стороны. Н’Деле перехватил его руку, выкрутил и бросился на землю, втыкая нассимийцу стопу под мышку и перебрасывая того через себя. Черный Урф кувыркнулся и грохнулся на спину.

Поднимался тяжело, из одного уха капала кровь, а когда он встал, некоторое время вращал одним плечом, как если бы оно выскочило из сустава. Он оскалился и двинулся вперед.

Алигенде пел и хлопал.

На этот раз нассимиец не собирался бить Н’Деле кулаками: схватил его поперек, прижав его руки к туловищу, и стиснул, желая выдавить воздух из груди. Поднял Н’Деле, как ребенка, а потом откинул голову и ударил его выпуклым, бычьим, лбом в лицо.

И снова не попал.

Алигенде отклонился зажатым туловищем назад, совершенно, казалось, невозможно, и голова Урфа только ударила его в грудь. А потом он выдернул ладони, зажатые, казалось, у локтей, и ударил нассимийца одновременно с двух сторон. Урф застонал и выпустил противника. Н’Деле легко приземлился на землю, ухватил Урфа за загривок, развернулся и бросил его через бедро.

И снова огромный нассимиец тяжело встал с камня подворья, а Н’Деле танцевал, хлопая и скандируя свое: «Айеете химба! Айеете умбайее!»

Урф подскочил и хотел ударить двумя кулаками снизу, а когда промазал, то с обеих сторон. Н’Деле прыгнул к нему, ударяя грудью в грудь, а потом подпрыгнул и в воздухе пнул нассимийца коленом в подбородок.

— Айеете нгана! Айеете химба нааль!

Лицо Урфа выглядело ужасно, один глаз заплыл, из уха все лилась кровь. Он уже не рычал, а только сплевывал на землю.

Бросился на кебирийца, молотя огромными кулачищами, будто рубя ветки. Алигенде два раза отклонился, как молодое деревцо под напором ветра, пропуская кулаки рядом с собой, а потом крутанулся в прыжке и трижды пнул нассимийца, вертясь, как смерч. Коленом, пяткой и еще раз ребром подошвы в голову. Оттолкнулся от огромного мужчины, кувыркнулся, встал ровно и принялся хлопать.

— Айеете!

Черный Урф рухнул головой вперед.

Н’Деле допел куплет до конца, хлопая и подпрыгивая все медленнее, потом поклонился лежащему, прикоснувшись к губам и к сердцу, развернулся и среди криков толпы пошел в сторону нашего прилавка и скамьи, на которой мы сидели, мокрые от пота и охрипшие от воплей.

Черный Урф, подрагивая от усилия, оттолкнулся ладонями от земли и сел на корточки. Еще раз сплюнул кровью и неуверенно поднялся на ноги.

Я крикнул, когда он схватил треножник, наполненный горящим маслом, но мое предупреждение исчезло в общем ропоте толпы.

Но когда Урф замахнулся треножником, все утихли, и когда Н’Деле понял, что что-то происходит, миска, теряя ручейки пылающего масла, уже летела в его голову. У Н’Деле было времени не больше, чем нужно, чтобы моргнуть.

Слишком мало. Будь у него дополнительные глаза на затылке…

Но выглядело так, словно они у него есть. Он кинулся в сторону, опершись одной рукой, а миска пролетела рядом с ухом, обливая загривок горящими каплями. Н’Деле выбросил ногу вверх и пнул Урфа в локоть, так что тот треснул, словно сухая ветка. Треножник грохнулся на подворье и несколько раз подпрыгнул со звоном, брызгая горящим маслом. Кебириец перекатился по камням, схватил горсть пыли и растер ее по шее.

Урф качнулся, взмахнув сломанной рукой, но бросился на Н’Деле, как разъяренный буйвол. Алигенде метнулся в сторону нассимийца и вдруг быстро, как молния, ударил его ладонями в оба уха сразу. Урф остановился, будто столкнувшись со стеной, выровнялся, кашлянул кровью, и из глаз его, как кровавые слезы, потекли два ручейка. Потом он окрутился на месте и упал навзничь.

Пока он лежал, глаза его наполнялись красным, но он не моргал и не шевелился. Н’Деле вернулся к нам и как ни в чем не бывало присел на лавку.

— И ты не мог сделать так сразу? — проворчал Сноп. — Из-за тебя у меня сердце в пятки ушло.

— Но ведь это было для развлечения, — ответил кебириец. — У нас тоже так бывает. Танцуем в кругу и бьем в барабаны, а те, кто хочет драться, входят внутрь, танцуют и сражаются, пока один не упадет. А потом снова. В кругу никого не убивают. Но мне пришлось это сделать, поскольку его покинул рассудок. Впрочем, он странно сражался, и мне хотелось сперва увидеть, каковы его намерения.

— Кебир-человек очень хорошо! — крикнул Ньорвин, сжимая ему плечи. — Хорошо, кебир-человек!

— Н’Деле, — прервал его кебириец. — Меня зовут Н’Деле.

— Н’Деле, — согласился Ньорвин. — Н’Деле Кабирингар… Нет. Н’Деле Клангадонсар. Твой имя в этот страна, Кланга-донсар. Кланга, — тут он показал сжатый кулак. — Донсар… — тут он начал крутиться, притопывая и делая странные жесты. — Танцевать. Вот ты иметь новое имя.

— Он дал тебе новое имя, — заметил Бенкей. — Похоже, он в тебя влюбился. В этой странной стране возможно все.

Вальгарди пришел к нам радостный и тоже похлопал Н’Деле по спине, а потом дал ему две серебряные монеты и горсть медяков из тех, что он заработал на ставках. Не знаю, была ли это обещанная половина десятой доли, но все же он заплатил монетой невольнику, и я подумал, что люди эти не настолько никчемны, как показалось сначала.

На середине подворья все так же неподвижно лежал Черный Урф, а маленький старый человечек прижимал его окровавленную голову к груди и отчаянно рыдал. Я отвел взгляд, поскольку ощутил сочувствие, хотя еще немного, и лежал бы там мой друг. Но нас бы никто не оплакивал.

Вальгарди снова принес жирную мазь и велел Н’Деле смазать ожоги на шее и спине, а потом дал ее и нам, чтобы мы втерли в клейма. Потом они с Ньорвином долго и бурно говорили, перекрикиваясь и размахивая руками.

За это время множество людей подходили на нас посмотреть, щупали наши плечи и тыкали в животы, но большинство хотело взглянуть вблизи на Н’Деле, а некоторые приносили ему кубок пива и хлопали по плечу — полагаю, были это те, кто поставил на его победу.

Вальгарди и Ньорвин наконец перестали спорить. Вальгарди плюнул в ладонь, а потом ударил в ладонь Ньорвина, они пожали друг другу бицепсы, потом взяли кувшин и каждый вылил на руку немного пива и прижал ладонь к земле. А еще позже — торжественно осушили кувшин.

Когда закончили, Ньорвин растолкал толпу зевак, подошел к нам и отстегнул обруч от шеи Н’Деле, который надели, когда он вернулся к лавке.

— Ньорвин купить Н’Деле Клангадонсар. Теперь кебир-человек для Ньорвин. Ньорвин давать гильдинг. Н’Деле сбить Урфа, теперь Ньорвин иметь гильдинг. Н’Деле ехать с Ньорвин ярмарки и бить людь. Хорошая жизнь. Н’Деле не лопата, не метла, не плуг. Только бить людь ярмарки и дворы сильных мужей. Хорошая жизнь. Много еда, много пиво, много фики-фики. Помытый и сытый. Не нужно работа, грязь, куча, камни. Люди смотреть Н’Деле бить и давать Ньорвин гильдинг. Ньорвин хорошо дело. Много гильдинг. Три года, потом Н’Деле свободен, получить гильдинг. Клеймо три года. Идти куда хотеть. Возвращаться Кабирстранд или построить дом страна мореходы и найти хороший девушка. Н’Деле свой мешок и идти. Завтра ехать дорога.

Алигенде встал и попрощался с каждым из нас отдельно, а передо мной легко поклонился, так, чтобы никто не обратил на это внимания.

— Я вернусь, тохимон. Найду тебя, или же встретимся подле устья реки. Судьба, которая выпала мне, возможно, не будет так уж плоха, и может я найду способ, чтобы вас найти и освободить! Пусть хранит вас длань Дхана Кадомле и ваш Идущий Вверх.

Я пожал его плечи и почувствовал, как у меня перехватывает горло, однако заставил себя успокоиться, чтобы никто не увидел моих слез. Я смотрел, как он уходит: высокий и стройный, в накидке, которая едва-едва прикрывала его бедра, смотрел, как он несет узелок, в котором оставили ему совсем немного вещей, и пустынный плащ, переброшенный через руку. Я научился уже не считать расставаний и людей, которых приходится терять по дороге. Однако я ничего не мог поделать: когда начали нас разделять, душа моя сделалась тяжела, как камень. И чувствовал я еще, что в конце мне неминуемо придется идти в одиночестве в поисках своей судьбы. Потому что в одиночестве мы рождаемся и умираем, а тем, кто сопутствуют нам в дороге, обычно приходится выбрать собственную дорогу.

Вальгарди, похоже, был в хорошем настроении, поскольку мы получили пиво, хлеб и ведро обгрызенных костей, на которых оставалось еще вдосталь мяса.

Назавтра мы снова сидели на лавке, скованные цепями, и позволяли ощупывать себя и толкать. До полудня Вальгарди избавился от остатков приправ и оружия, разлил по металлическим бутылочкам немало ароматических масел. Плиты соли, которые окружали его прилавок, лежа кучами и в мешках, исчезали одна за другой. Наконец продали и раскрошенные остатки, высыпаемые из мешков в глиняные миски, выскребли все, что могло остаться на внутренней стороне кожи.

И все это время в окованную шкатулку со звоном падали монеты, словно Вальгарди стоял под водопадом из золота, серебра и меди.

Одна женщина купила сразу два мешка плит соли лучшего качества, проверив лишь, белая ли она и чистая ли, нет ли на ней рыжей пыли пустыни, которую часто задувало на соленые озера под Маранахаром. Взяла также мешочек разнообразных приправ и один меч следопыта, а еще большой кусок шкуры каменного вола.

Была это самая большая женщина, которую приходилось мне видеть в своей жизни, с руками столь мощными, что им мог бы позавидовать не один рубака; была она плотная и высокая, с гривой прекрасных волос цвета полированной меди, одетая в платье из яркой материи и обвешанная золотыми украшениями. Даже на пальцах ног носила она кольца, а потому ходила босиком. На ней был и окованный пояс с массивным мечом, короткий кожаный кафтан, обшитый металлическими пластинками, из-под которого готовы были выплеснуться большие груди. Когда она торговалась с Вальгарди, голос ее звучал как рог загонщиков, и от него звенело в ушах, а еще она то и дело принималась громогласно хохотать: я слышал, как от этого смеха подрагивает металлическая посуда на соседнем прилавке.

Сопровождали ее двое мужчин. Один в накидке с капюшоном, худой и невысокий, с виду напоминал южанина. Второй был местным, мощным, сгорбленным, с тупым плоским лицом, на котором один глаз был нормальным, а второй постоянно глядел куда-то в сторону. Этот второй постоянно ковырял в носу и сплевывал. Был там и мальчишка, невысокий и толстый, с решительным лицом и пылающей в узких глазах злостью. Одет он был достойно, а вооружен небольшим мечом. Все покорно молчали, и лишь мальчишка с ненавистью поглядывал на нас и то и дело что-то произносил капризным тоном.

Потом женщина осматривала меня, Бенкея и Снопа, бесцеремонно щупая наши задницы, хватая каждого из нас за естество и больно сжимая, а позже принялась нас толкать все грубее, пока Вальгарди не заорал на нее, и потом они принялись вопить друг на друга, а женщина то толкала его, то вцеплялась в рукоять меча.

В конце концов она заплатила большой горстью серебра и двумя золотыми монетами, с презрением швырнув их на прилавок, а потом отошла, покачивая бедрами, а люди расступались перед ней, будто перед разъяренным буйволом. Вальгарди собирал рассыпанные монеты, качал головой и ворчал что-то на языке Медведей, радуясь, что она ушла прочь.

Парнишка пошел за ней, мужчины же нагрузились мешками и свертками, как бактрианы, и только потом отправились следом. Голос женщины и ее визгливый смех были слышны издалека, несмотря на рев толпы.

В тот день прилавки начали уже просвечивать пустотой, постепенно проредилась и толпа покупателей, выносивших товары за стены города, а большинство купечьих лиц уже расплывались в широких улыбках; с рогами пива в руках, они куда чаще тянулись к кувшинам, чем к медным и каменным гирькам; серебро же сыпалось в их миски и шкатулки все более слабым ручейком.

Из загородок раздавался визг зарезаемой животинки, и я был уверен, что в эту ночь будет еще больше музыки, еще больше печеного мяса и пива, поскольку обитатели города обогатились на караване и чрезвычайно радовались своей судьбе. Но я знал, что радость их пустая. Нынче бренчало у них серебро и они думали только о том, что его хватит на жирное мясо, лучшее пиво и меды. Я же знал то, о чем они и понятия не имели.

Я знал, что караваны из Амитрая больше не прибудут. Люди на башнях внизу еще долго не задуют в рога при виде груженных бактрианов и не крикнут, что вновь прибыл Н’Гома, привозя им соль, кожи и прочие вещи из стран Юга. Возможно, они уже никогда не увидят кувшинов и тканей из Ярмаканда, не попробуют вина со специями и не почувствуют запаха масел. Караван, который все это сюда привез, был последним.

Прежде чем мы принялись раскладывать прилавок, на котором почти ничего не осталось, вернулась огромная женщина, и выглядело так, что Вальгарди не слишком обрадовал ее вид. Между ними произошел долгий, громкий разговор, то и дело слышался визгливый хохот, рядом с которым рык бактрианов и вой волков казался бы сущей музыкой, а к нам подошел муж в капюшоне, который сопровождал ее и вчера.

— Вы амитраи? — спросил он.

Мы кивнули, и только Сноп сказал, что он — кирененец. Мужчина отбросил на спину капюшон, показывая лысую голову и крючковатый нос.

— Я Удулай Гиркадал из рода Афрай. Лекарь. Но в этой дикой стране я служу моей госпоже, поскольку я такой же невольник, как и вы. И я скажу вам, что моя госпожа, Смильдрун Сверкающая Росой, хочет купить двух из вас, поскольку так ей нравится, а она обычно получает, что хочет. И я знаю, что она наверняка не купит кирененца, поскольку ей нужны невольники послушные, а не норовистый и высокомерный дикарь, не знающий покорности, которого придется выпотрошить, зря потратив деньги. Уважаемая Смильдрун заплатит за вас много, и хотя сразу видно, что вы из паршивых каст, ей нет до этого дела, поскольку она властительная госпожа и великая воительница, и сможет это сделать.

Я услышал пронзительный, резкий смех той, которую мужчина называл Сверкающей Росой, и у меня по спине поползли мурашки. Однако ничего нельзя было сделать. Монеты со звоном посыпались в медную миску Вальгарди, который сразу подошел, чтобы снять с нас ошейники, с Бенкея и меня. И мне казалось, что на лице его, когда он свертывал цепь, словно бы появилось сочувствие. Похлопал Бенкея по здоровому плечу, потом выдал нам по кубку пива и вручил мне посох шпиона Бруса, который поднял из небольшой кучки нераспроданных товаров. Полагал, что отдает мне просто посох странника, но я и не помню, когда меня кто-то так сильно радовал.

— Быстрее, госпожа не станет вас ждать, недотепы, — рявкнул амитрай, который представился нам как Удулай и утверждал, что он лекарь.

Мы забросили за спины подорожные корзины и послушно зашагали прочь, а на лавке остался только Сноп, сын Плотника, который приподнял ладонь на прощание, а потом упер руки в колени и смотрел, как мы исчезаем в толпе.

Смильдрун шла впереди, мощно ставя толстые ноги, а я смотрел, как колышутся ее огромные ягодицы. Сзади она казалась коровой. Мне она не нравилась. Не нравилось мне выражение сочувствия и вины на лице жесткого Вальгарди. А еще сильнее не нравился мне Гиркадал. Я чувствовал, что мы должны опасаться этого человека, хотя он и был невольником, как и мы.

Мы вышли за стены горного городка. Серая кровля туч разорвалась на бегущие за ветром облака, даже солнце выглянуло, а мы наконец перестали трястись от холода. Под стенами, на покрытой скалами равнине с низкой травой стояло немало повозок и шатров из цветного полотна, между повозками горели небольшие костры и крутилось множество людей. Некоторые уже паковали свои пожитки, другие завершали дела и вели между собой торги. Вниз по тракту, в сторону леса, уже ехали повозки, окруженные вооруженными всадниками, чтобы исчезнуть среди деревьев и долин.

Цветной, раскрашенный странно сплетенными фигурами волков и лошадок, шатер Смильдрун стоял на обочине, над скалистым ручьем. Там тоже крутились люди. Богато одетый подросток, толстый согнутый мужчина — их мы видели ранее — и еще несколько. Там стояло три массивных одноосных повозки, на горной траве паслись волы и несколько лошадей.

— Мы уезжаем домой, — заявил Гиркадал. Был у него скрипучий, неприятный голос, и говорил он с северным акцентом. — Вы сложите шатер и упакуете вещи на повозку. И лучше побыстрее, а то узнаете, какова властительная Смильдрун во гневе. Она сильнее многих из мужей и очень любит пользоваться плеткой. И очень не любит ждать.

Мы взялись за работу, которая не была бы ни тяжелой, ни даже обременительной, если выполнять ее нормально. Но мы сворачивали полотно шатра, снимали колышки и носили тюки под беспрестанные вопли, подгоняющие проклятия и свист плетеного бича. Визгливый голос нашей сладкой госпожи резал не хуже ее плети, и мы попеременно слышали то твердое: «хайсфинга!», то привычное «вшивые твари!» или «псовые дети!» из уст нашего земляка.

Когда же мы наконец загрузили повозки и прихватили все веревками так, как ей хотелось, у каждого из нас на спине было по несколько кровавых полос. Ко всему прочему подросток, который, как мы уже знали, зовется Смиргальд и является ее сыном, всячески нам мешал, ставя подножки, когда мы тащили багаж, и бросая в нас камни.

Мы вышли через время, за которое мерная свеча смогла бы сгореть на два пальца. Наша госпожа сидела на огромном, как дракон, жеребце, который все равно приседал под ее тяжестью. Трое сопровождавших ее мужчин тоже ехали верхом, Смиргальд сидел на козлах рядом с Гиркадалом, второй повозкой правил кривой крепыш, а третьей — еще один муж, молчаливый и мрачный, с заросшим лицом, на котором виднелся шрам. Только я и Бенкей шли пешком, с заброшенными на спину корзинами, а я подпирался посохом шпиона, раздумывая, сумею ли убить их всех.

Но это были просто сказки. Против нас было бы шестеро взрослых вооруженных людей, причем четверо — на лошадях. У всех приличные мечи или топоры, у всадников еще и клееные луки, похожие на оружие загонщиков, но такие массивные, что казалось невозможным, чтобы нормальный человек сумел бы их натянуть. Всегда один-двое находились на тракте за нашей спиной.

И мы вошли в зеленый сумрак леса, вышагивая у повозок по каменистой тропинке и вдыхая холодный воздух, казавшийся мокрым и странно пахнувшим смолами. Внизу, в овраге, гремел ручей, а по другую сторону был лесистый склон. Мы могли идти только вперед, вслушиваться в скрипение осей, рев волов и смотреть на их задницы.

Мы шли. Я придумывал разнообразные способы бегства и по очереди отбрасывал их, однако это лишь развлекало меня в дороге и позволяло делать следующий шаг. В руке я сжимал гладкое дерево посоха шпиона, и скрытое в нем железо добавляло мне отваги.

Мы шли.

В глубь стран Севера. Порабощенные и проданные, но шли. В неизвестность.

Глава 3

БАГРЯНЕЦ

Норн приговор

у мыса узнаешь

и жребий глупца;

в бурю ты станешь

грести осторожно,

и все же потонешь

(…)

Смелость лучше

силы меча

в битве героев, —

доблестный муж

одержит победу

мечом ненаточенным.

«Fáfnismál» — «Речи Фафнира»

Драккайнен размял пальцы, будто собирался играть на пианино, несколько раз втянул носом воздух и выдохнул ртом. Сказал что-то, что звучало как «Джеронимо», сделал шаг назад и осторожно уселся, склоняясь вперед, готовый в любой момент вскочить на ноги. Однако ничего не происходило.

— Ладно, — сказал он. — Второй этап.

Медленно и осторожно оперся спиной, а потом положил обе руки на резные подлокотники. И замер.

Замер с откинутой головой, кожа его покрылась переливающимся налетом ледяной пыли, короткая щетина на челюсти обросла серебристым пухом инея, капюшон полукожуха затвердел, как доска. Косматые ледяные иглы охватили даже приоткрытый рот и зубы, застыли на глазных яблоках. Сильфана заорала.

— Жди! — крикнул Грюнальди и схватил ее за плечо. — Поломаешь его! Жди.

— Ты же видишь, что случилось! — закричала она. — Он замерз! Превратился в лед!

— Он знает, что делает, — заявил Спалле. — Я всегда говорил, что он Песенник. Даже если сам он не уверен.

Палуба начала подрагивать под ногами, а потом драккар явно замедлился. Вокруг корпуса во все стороны пошли мелкие волны, и корабль начал дрейфовать по течению, направив нос на засыпанный сугробами берег.

Они ухватились за борт и мачту, ожидая столкновения, но корабль накренился на другой борт и повернул, сбивая с высокого берега снежный навес. Корабль снова выплыл подальше от берега, потом остановился, слегка подрагивая. Плывущие рекой льдинки с треском ломались об корму, и драккар снова двинулся — назад.

— Он жив, и он им управляет, — неуверенно проговорил Варфнир. — Наверное.

— Обычный румпель был бы получше, — заметил Грюнальди мрачно.

Корабль окрутился вокруг оси и снова поплыл вперед серединой течения.

— А я говорил? Песенник, — упрямо повторил Спалле.

Никто ему не ответил.

Покрытый льдом памятник на корме легонько затрещал. Морозный туман, переливающийся миллионами радужных искр, поднялся с его лица и плеч.

На берегах начали появляться первые дома и бревенчатые помосты, к воде шли сходни, выложенные хорошо ошкуренными бревнами, покрытые тонкой, блестящей корочкой льда.

На краю помоста сидел паренек в огромной кожаной шляпе и кожухе, глядя в деревянное ведро и на линь с куском дощечки, что выполняла роль поплавка. Паренек вертел над головой крючком с насаженной приманкой. Увидел плывущий рекой огромный ледяной корабль и замер, продолжая крутить линь.

Драккар заскрипел, словно собирался распасться на куски. Все, не думая, присели, хватаясь за борта и натянутые ледяные канаты такелажа. По корпусу пробежала дрожь, штевень вдруг выгнулся, как тело огромного змея, драконья башка развернулась назад и опустилась, рассматривая экипаж парой узких гляделок, которые вдруг просияли рубиновым блеском. Спалле очень медленно потянул меч из ножен, Грюнальди заслонил собой Сильфану, выплюнул кусочек кости, который все обсасывал, и шмыгнул носом. Варфнир, стоящий сбоку, сделал несколько медленных шажков в сторону прислоненного к борту топора.

Дракон рявкнул, что напомнило звук большой трубы.

— Принесите мне мечи из каюты, — попросил он низким звуком ползущего ледника. — И шлем. И какую-нибудь шубу.

— Откуда? — тихонько спросил Грюнальди каким-то слишком охрипшим голосом.

Дракон резко дернул головой и как бы слегка рыкнул, но сдержал этот звук.

— Из той каморки, где я сплю, — зарычал снова. — Мечи. Два изогнутых. Когда доплывем до Змеиной Глотки, я попытаюсь причалить к берегу. Все выскакивайте. А я попытаюсь встать и тоже сойду, но лишь когда все окажутся на берегу. Шагов за десять от борта. Если я не справлюсь, сядете снова. Как-то так. Варфнир, оставь топор, kusipaal.

— Это Ульф через него говорит?

— Нет, это дракону захотелось мечей, — рявкнул Грюнальди. — Тому, что спит в каморке, ты, козел! Марш за мечами, а еще принеси и наши, если уж будешь внизу.

Дракон со скрипом снова развернулся вперед, выровнялся и замер. Гибкая змеиная шея снова сделалась ледяным форштевнем.

Паренек на берегу все медленнее крутил приманку, а потом опустил руку и резко сел на помосте, а затем свалился на спину.

х х х

По засыпанному снегом побережью Змеиной Глотки бродило немного людей. Кто-то шел с ведрами к реке, кто-то тянул сани, груженные нарубленными поленьями, кто-то гнал стадо коз. Высокий мужчина в черной, косматой бурке и войлочной шляпе стоял, заткнув за пояс большие пальцы, и таращился на драккар с открытым ртом. Все замирали, как вкопанные, где их застала необычная картина. Козы разбежались, женщина упустила трепещущую рыбину на помост, кто-то уселся с размаху в открытых дверях.

Вдоль реки стояло несколько «волчьих» кораблей, у большинства были сняты мачты и такелаж. Лодки поменьше лежали вверх дном вдоль помостов, накрытые полотном. Вставал серый, мрачный день, порошил легкий снежок. Из труб сбившихся на берегу домов поднимался седой, пахнущий смолой дым.

Ледяной драккар двигался рекой, круша тонкий слой льда, разгоняя стайки водяных птиц, что сидели на столпах помостов и на развешенных сетях. За изгибом реки, вдали, слышен был шум моря.

В самом широком месте корабль притормозил, слегка вибрируя, а потом изящно развернулся на месте и вплыл задом между двумя помостами. Голова дракона при этом повернулась к корме через правый борт. Драккар замер.

Вода вокруг него помутнела, покрылась подрагивающим слоем ледяных пластинок и вдруг с треском замерзла, создав язык, соединяющий его с сушей.

Грюнальди схватил Сильфану под мышки и поставил на помост. Она зашипела, как кошка, и в полете отмерила ему пинок. Спалле подхватил мечи Драккайнена, брошенные Варфниром, который уже передавал оружие Грюнальди. Они выскочили за борт, кто-то поскользнулся на обледенелых досках.

— И что теперь? — спросил Спалле, когда они уже стояли на берегу.

— Теперь он попытается оттаять и вылезти, как и обещал, — сказал Варфнир, застегивая тяжелый пояс.

— Хорошо, а то все эти люди с вилами и оглоблями спешат нас поприветствовать.

Фигура на корме покрылась клубами переливающегося тумана, а потом с хрустом и треском ломающегося льда встала.

Спалле преувеличивал. Толпа, что бежала к драккару, и правда сжимала вилы и секиры, но с каждым шагом она становилась все меньше и все медленнее бежала. К помосту подошло едва ли пятеро, причем довольно осторожным шагом.

Над рекой вставали, вползая на доски и скрывая стоящих там людей, клубы тумана. С трона на корме драккара поднялась огромная фигура, кажущаяся человекообразным облаком тумана и отчасти — угрюмым снеговиком. Ледяной великан большими шагами вышел к борту, скрипя и теряя куски тела.

— Идут Змеи! — загремел ледяной человек голосом лавины. — Идет безумный король Аакен, чтобы сжечь мир и наслать на него мертвый снег!

Поднял скрипнувшую руку и указал на юг.

— Змеи сойдут с гор! Сожгут ваши дома! Заколдуют ваших детей в железные чудовища, которых пошлют в бой! Приведут драконов и призраков холодного тумана! Там с ними в одиночестве сражаются Люди Огня! Если вы не поможете им — они погибнут! И тогда Змеи отправятся на север, чтобы неволить все народы Побережья Парусов и бросить их к ногам своего короля!

Установилась тишина, которую прерывал только крик чаек. Вилы выпали из чьей-то руки и покатились по обледенелым доскам пристани.

— Скажите другим! Остановите Змеев! Иначе мир не доживет до следующей зимы! Идите и скажите другим!

Туман сгустился вокруг корпуса драккара, его экипажа и ледяного гиганта.

Когда же он отступил, у причала не было никого, на бревнах лежали только брошенные вилы. А на носу стоял трясущийся Драккайнен, кашляя, кряхтя и плюясь снегом.

— Поднимите его! — крикнул Грюнальди. — Давайте его сюда! Где шуба?

— Perkele saatani vittu… dapiczki materi… jebał tebe kon sestru krvavim kuraćem na majćinom grobu… hai-staa paska…

— Бредит, — проговорил Варфнир. — В голове у него спуталось.

— Пива… — прохрипел Драккайнен.

— А вот теперь начал говорить разумно.

х х х

— Ладно, — сказал наконец пришедший в себя разведчик и перестал трястись. — Нам надо бы здесь кое-кого проведать. Человека, которого зовут Вяленым Улле. Дайте мои мечи. Двигайте, пока сюда не слетелось полгорода.

Он с усилием поднялся, цепляясь за плетень. Сильфана потянула его вверх, перекинув его руку себе за шею.

— Спасибо, детка, — прохрипел он и встал тверже. — Как-то оно жалко… Чтоб его…

Сделал пару шагов в направлении набережной и вытянул руки в сторону маячащего в клубах тумана драккара.

— Sakea! Sakea sumul.

Туман дрогнул.

— Perkele sakea sumul, — крикнул Вуко снова.

Клубы пара поднялись над черными водами реки вокруг них и дальше, вдоль пристани, а потом окутали берег, словно фронт снежной бури. Порт Змеиная Глотка на несколько мгновений погрузился в туман так сильно, что и Шерлок Холмс остался бы в восторге.

— Epanakeminem, huora! — заорал разведчик.

Корпус драккара, что маячил среди клубов тумана, и короткая массивная мачта задрожали и исчезли. Остался только туман.

— Вот теперь ты сделал как приличный Деющий, — похвалил Грюнальди. — Только это… Сумеешь призвать его назад?

— Он продолжает там стоять, — пояснил Вуко. — Я бы не сумел ничего заставить исчезнуть. Я просто его заслонил. Как бы. Сделал так, чтобы его было не видно. Хотя понятия не имею, как долго продержится туман.

До обменной конторы Вяленого Улле было недалеко, как раз хватит на прогулку вдоль набережной. Но в тумане, сотворенном Драккайненом, видно было едва-едва на пару метров, а деревянные дома, стоявшие вдоль пирса, казались совершенно одинаковыми. По дороге они миновали большую группу людей, идущих в сторону, откуда они пришли, и живо переговаривающихся, но их никто не тронул. Не обращали на себя внимания. Носили типичные куртки и кафтаны, кутались в меховые шубы и не напоминали ни драконов, ни ледяных гигантов.

— Тут, в Змеиной Глотке, дома такие же, как и у вас? — спросил Драккайнен.

— Такие, как в селениях, — ответил Грюнальди. — Нормальные, как в Песнях Людей.

— Ага. То есть четырехугольник с двором посредине, спереди ворота и два черных входа. Один из дома, второй из сараев?

— Наверное.

— Сделаем так… — Драккайнен на миг задумался, а потом описал им Вяленого Улле. — Прежде чем я отплыл отсюда после осенней ярмарки, я заказал камни, вроде могильных, на которых написал, что ищу сведения о моих потерявшихся земляках. Там было написано и то, что сведения можно оставить у Вяленого Улле, который заплатит за них серебром из денег, которые я ему оставил. Хочу узнать, услышал ли он что-то интересное. Но он обманщик и хитрец, а кроме того, немного меня боится. Сотрудничал со мной только потому, что я оставил ему два гвихта сверху. Тогда я ничего не знал еще о безумном Аакене и о Ледяном Саду, а теперь думаю, что мои дела могли втянуть его в беду, а потому он может попытаться сбежать. Сделаем так: я и Грюнальди вежливо входим с фронта и стучим в его контору. Рядом есть постоялый двор. Для богатых, дорогой. Туда пойдет Варфнир. Варфнир, купишь себе пива, я дам тебе денег, и попытаешься выяснить что-то о Вяленом Улле и о Змеях, Песенниках и вообще обо всем, что могло тут произойти с лета. Если мы ничего не добьемся у ворот, придем к тебе. А вы двое встанете сзади, чтобы контролировать оба выхода. Если Улле попытается отправиться на прогулку, задержите его, а потом один из вас побудет с ним, а второй сообщит нам об этом на постоялом дворе. Если с ним будут вооруженные люди, один из вас пойдет следом за ними, а второй — к нам на постоялый двор. Вопросы?

— Я могу и сам купить себе пива. И хочу знать, зачем мне идти на постоялый двор, где я должен только расспрашивать и где нельзя ожидать битвы? Отчего не пойдет Грюнальди, который больше других горазд болтать?

— Потому что по виду ты самый богатый из нас, — сказал Грюнальди. — Я скромный человек, а ты одеваешься как петух, сразу понятно, что ты — кмет при деньгах. И еще оттого, что кто-то должен это сделать, а Ульф сказал, что это будешь ты. Что-то я не видел, чтобы тот, у кого всей работы-то — выпить кувшин пива да поговорить с корчмарем, так отбивался.

— Что до денег, — добавил Драккайнен, — то я знаю, что на пиво у тебя хватит, но хочу, чтобы ты сорил деньгами, а об этом не смею просить, если станешь делать это за свои. Там дорого, а ты должен заплатить втрое больше, чем тебе скажут.

— А отчего я должен идти с ней? — захотел знать и Спалле.

— Потому что ты самый молодой, — заявил Драккайнен. — Вместе будете выглядеть естественней.

— А вот мне интересно, откуда мы узнаем, куда отправился Спалле, если ему выпадет следить за купцом и его людьми, а мне — привести вас из корчмы?

— Об этом я уже подумал раньше, — ответил Драккайнен. — Когда увидел тебя нынче утром. Эти твои бусы очень ценные?

— Они у меня давно, — сказала она осторожно. — Но это обычные камешки с Юга. Я бы не стала их надевать, если бы знала, что мы сходим с корабля, что нужно готовиться к битве. На корабле есть вещи куда более ценные. Из дому я забрала все, поскольку не известно, что с нами случится.

— Я имею в виду, согласишься ли ты их в случае чего потерять, — пояснил Драккайнен терпеливо. — И мы идем не на бой, всего лишь отправляемся за информацией. Потому мы должны выглядеть естественно — и хорошо, что ты надела платье и бусы. Теперь дай их Спалле.

— Зачем?

— Если он пойдет за Улле и его людьми, пусть разорвет шнур и каждые десять шагов бросает на землю бусину. Там, где ему придется сворачивать. Потом мы их соберем.

— У меня еще есть золотые цепочки, наручники, браслеты и перстни, — заявила Сильфана язвительно. — Жаль, что я не знала заранее, может, их лучше было бы видно на снегу. Я ведь сестра стирсмана, могу обозначать свой след драгоценностями.

— Ты говорила, что бусы не ценны.

— Потому что не знала, что мы должны их разбрасывать или приманивать ими рыб. Сделаем как говоришь, потому что оно почти так же ловко, как если бы выдумала это женщина. Если только забыть, что речь была бы о ее бусах. Но я дам их Спалле, только когда придет к тому нужда.

— Чудесно, — подвел итог Вуко. — Еще одно: неизвестно, что может случиться. Если мы потеряемся, встречаемся на постоялом дворе. Если это будет невозможно, то рядом с драккаром. Сильфана, спрячь меч под шубой, но так, чтобы легко можно было его достать. Пусть не видят, что ты вооружена. Все поняли, что делать? Тогда за работу.

Двери конторы были заперты наглухо. Солидные, сколоченные из толстых досок, ощетинившиеся головками крупных гвоздей. Крепкие ставни — закрытые — тоже не приглашали внутрь.

— Выехал? Или это сезонная работа? — прорычал Драккайнен, лупя кулаком в двери. — Почему ничего не может идти нормально? Я что, проклят, или как? Хотел обменяться с чуваком парой фраз и купить какую-никакую лодку. Что, это так трудно?

— Осталось идти на постоялый двор к Варфниру, — ответил Грюнальди. — По крайней мере согреемся.

— Петель не видно, значит, открываются наружу, — сказал Драккайнен. — Не выбьем. Проследи, не крутится ли кто по набережной. Цифраль, у меня есть немного той гадости?

— Немного есть, — ответила она. — На одежде и в волосах. Не очень много, но есть.

— Славный ты муж, — заметил Грюнальди, — только не люблю, когда ты начинаешь разговаривать с воздухом. Кто-то другой мог бы посчитать, что ты слегка не в себе.

— Не обращай внимания, — посоветовал Драккайнен. — А теперь отойди и присматривай, не идет ли кто.

— Вижу только туман. Другого человека замечу, только когда он на меня натолкнется.

Драккайнен прикрыл глаза и сконцентрировался на запоре. На солидной окованной балке, что лежала на крюках с той стороны. Обратил на нее внимание, когда был здесь в последний раз. Подвешенная, будто маятник, на дверях, и поднятая вверх. Достаточно снять блокиратор, чтобы она упала в объятия крюков на створке двери, половина которых намертво сидела в косяке. Он представил себе эту балку — десяток килограмм почерневшего дерева и железных полос, слившихся в объятиях, и задумался, что сделал бы настоящий маг. Будь она железной, можно было бы заморозить ее порывом морозного ветра и разбить, как фарфоровую. Деревянную можно было бы прожечь взглядом. А вот металл в сочетании с деревом представляли проблему. Он решил ее поднять. Только немного. Столько лишь, чтобы она высунулась из кованных железных крюков.

— Настоящий маг сделал бы так, — обронил он мрачно, поднимая ладонь с расставленными пальцами. — Use the force, Luke![2]

И тогда дверь заскрежетала, а потом потихоньку, со скрипом отворилась нараспашку, открыв темное нутро дома, резко пахнущее кожей, зельями и благовониями.

А в той темноте возник худой, укутанный шалью или платком человек. Он едва маячил в полутьме: пятно лица с небольшим крючковатым носом; но было видно, что это не купец, которого они искали.

— У меня дело к Вяленому Улле, — решительно произнес Драккайнен. — Я Ульф Нитй’сефни. Ночной Странник.

— Уважаемый Улле болен, — ответил человечек. — И никого не принимает. Я веду все его дела и ничего о тебе не знаю.

— Ступай и скажи, кто его проведал, — повелел Драккайнен, опираясь о косяк и нагло вставляя ногу внутрь. — Спроси, выковырял ли он уже из стен золотые гвихты.

— Был некогда такой муж… — сказал мужчина, завернутый в шаль. — Чужеземец, который, однако, вел дела с моим хозяином. Было это еще до того, как я стал ему помогать, но кое-что я об этом слышал. Не помню только, когда именно это было и что этот человек покупал.

— Мы спокойные и вежливые люди, — заявил Драккайнен. — Но мороз и туман плохо влияют на мое терпение. Человек тот покупал сведения, а было это аккурат на осенней ярмарке. Я заказал больше информации и пришел за товаром. А теперь позови Улле, или я всажу тебе твою голову в задницу и пойду к нему сам.

— Нет нужды говорить такие слова. Входите. Это неспокойные времена, а ваш товар относится к наиболее опасным.

— Я не услышал, когда ты представился, — сказал Драккайнен, когда они вошли внутрь дома.

Во мраке маячили полки и столы, заваленные грудами узелков, упакованных в кожи и ткани. Укутанный человечек склонился над сколоченной из колод столешницей, выдвинул из-под нее лавку и уселся. Драккайнен и Грюнальди сели напротив. Воздух был густым от тяжелого запаха благовоний, даже в голове кружилось. Они оба раскашлялись. Грюнальди снял с головы капюшон и в раздражении выпустил воздух через нос, однако так ничего и не сказал.

— Я чужеземец, и имя мое вам ничего не скажет. Злая судьба загнала меня сюда, где меня застала зима. Весной я отправлюсь в свою страну, однако пока что живу здесь и помогаю Вяленому Улле. Мое имя на язык Побережья переводится как Багрянец, так-то меня здесь и называют.

— Тогда послушай, Багрянец, — неторопливо произнес Драккайнен. — Мы тебя не знаем и хотим увидеть Вяленого Улле. Это с ним я должен поговорить. Хочу также, чтобы ты зажег ту лампу и открыл лицо. У меня немного времени. Я пришел лишь расспросить о новостях и обменяться с Улле парой фраз. Это дело между мной и ним. И проветри дом от этих благовоний.

Багрянец поднялся из-за стола и отворил двери примитивной печи, а потом, забросив внутрь несколько полешек и кусков древесного угля, принялся раздувать жар.

— Улле болеет морозным тифом, — сказал он. — Лежит в бане, укутанный шкурами, но холод все равно жрет его изнутри. Его глаза смотрят внутрь, а говорит он языком бреда. Мы жжем зелья во всем доме, но все равно его жена и сыновья уже лежат в ознобе. В этот дом приходит достаточно чужеземцев и достаточно путников. Приносят травы, коренья и орехи, благовония, смолу, яды и красители. Магические субстанции, которые получают из деревьев, червяков, морских созданий, животных и растений. Каждый знает, что Вяленый Улле торгует тем, что пахнет далекими краями. Одно лечит, другое красит материю и кожи, приправляет мясо и не позволяет тому стухнуть, следующие улучшают вкус напитков, приносят радость, приятный запах или усмиряют печаль. Дорогие вещи. Для богатых. Все происходят издалека. И те, которые их приносят, тоже происходят издалека, и порой несут с собой болезни Юга. Я сам с Юга и умею их лечить. Если бы не я, Улле и его семья уже бы вымерзли изнутри. Здешние знахарки умеют лишь катать по больным чаячьи яйца, растирать морским салом, поить юшкой из перечника и отпугивать болезнь бубном. И брать серебро. Да, это они умеют. Но я, Багрянец, знаю, что нужно ему дать. И не беру за это серебра, потому что он дал мне крышу на зиму.

Внутри печи вспыхнуло пламя, затрещал огонь, расцветил комнату оранжевыми отблесками. Багрянец выпрямился.

— Грюнальди, отвори дверь, — медленно произнес Драккайнен. — И оставь ее на минутку открытой.

Человечек прошелся по комнате, достал откуда-то оплетенный веревкой кувшин и несколько глиняных кубков, принес и плоскую металлическую лампу. Поставил ее на столе, рядом положил палочку и небольшой ножик, соскреб длинную стружку и сунул ту в печь, а потом поджег фитиль лампы, накрыв абажуром, сделанным из пузыря, растянутого на планках. Все делал медленно, тщательно, с какой-то без малого литургической торжественностью. Драккайнен почувствовал, что еще минута — и он сделает что-то по-настоящему резкое.

Грюнальди отворил дверь, но это дало немного. Пары благовоний поплыли наружу, но в голове все еще кружилось, глаза пекло. Багрянец налил из кувшинчика в глиняные кубки, а потом наконец обнажил голову, открывая худое, плоское, похожее на совиное лицо, покрытое белой, как рыбье брюхо, кожей, с ярко-карминным следом старых шрамов, похожих на дерево. Короткая щетина волос была у него выбрита над ушами и на затылке «под горшок», что придавало ему вид больного, исхудавшего индейца с Амазонки в дикой военной раскраске.

— Я не очень люблю показывать здесь свои шрамы и южные черты лица.

— Ты амитрай, — прорычал Грюнальди, медленно потянувшись под полу кафтана.

— Для вас, мореходов, любой, кто живет за Остроговыми островами — амитрай. Но я происхожу из земли, что лежит куда дальше, над Внутренним морем. Я из Ярмаканда. И я не амитрай, хотя говорю с ними на одном языке. Выпейте морского меда. В морозный день нет ничего лучше морского меда с капелькой смолы огнеросли. Разогревает и чистит легкие.

Драккайнен опустил ладонь на запястье Грюнальди, прижимая его руку к столу. Последнее Слово одарил его тяжелым взглядом и разжал пальцы на глиняном кубке.

— Мы пришли не пить с тобой. К делу. Ты можешь что-то нам сказать?

— Если ты тот, кто ждал вестей, то их у меня для тебя несколько, — неторопливо произнес Багрянец. — Насчет твоих камней сюда приходило много людей. Обычно обманщики, которые рассказывали сказки и невероятные истории, чтобы получить серебра. О людях, что выходят из вулканов, о долине спящей богини, о призраках из урочищ. Обычные байки.

Он выпрямился на лавке, мня в пальцах небольшой, черный, будто смола, шарик, мягкий, словно из пластилина.

— Улле говорил, что ты платишь за вести, — сказал он, будто размышляя. — За хорошие, правдивые вести. Здесь был один человек, который такую весть принес.

Он замолчал, чуть покачивая головой и продолжая мять шарик в пальцах.

— И даже нечто лучшее, чем весть.

Он заглянул Драккайнену прямо в глаза, крутя в пальцах шарик. Веки его окружала сеточка красных сосудов.

— Ну? Что там?

Багрянец улыбнулся, показывая черные десны и мелкие белые зубы, обведенные чернотой, будто он чистил их угольной пылью. Его ржавые радужки, разлитые по всему глазному яблоку, вдруг запылали золотом. Теперь он выглядел не как птица — как ящер. Как ядовитый ящер.

— Привет! — прошипел он.

И бросил шарик в абажур лампы.

Фыркнуло, как магнезия — внезапной ртутной вспышкой и облаком густого, вонючего дыма, пахнущего тлеющим целлулоидом. Драккайнен задержал дыхание и вскочил, переворачивая стол на Багрянца, который все же успел подхватить лампу и дунуть под абажур, выпуская в лица противникам концентрированный поток дыма и огня. Вуко выставил перед собой ладонь, Грюнальди качнулся, кашляя с ужасным мокрым звуком, вслепую размахивая мечом и держась второй рукой за горло. Кафтан на его спине пылал.

Открылась дверь и в комнату ворвался другой мужчина, в шляпе и кожаной одежде. Кто-то еще забежал внутрь дома.

— Грюнальди, на выход! — прохрипел Драккайнен, толкая ногой перевернутый стол, пригвоздивший Багрянца к стене.

Он старался дышать сквозь полу шубы, но все равно легкие его горели и рвались в спазмах. Он вынул меч, чувствуя, как пол делается мягким и эластичным, словно трясина. Звуки сделались странными, он видел только тьму и неоновый отпечаток в виде зигзага. Он блокировал Багрянца столешницей, в которую упирался ногой, но один противник стоял у дверей, еще один — со стороны двора. В темноте вставали клубы едкого дыма, и он знал, что не сумеет долго сдерживать дыхание. Воздух разрезал мерный свистящий звук. Один из противников крутил нечто над головой. Цепь? Кнут? Рядом Вуко услышал шум, звук ломаемой мебели и яростный рык Грюнальди, а позже вопль, совершенно нечеловеческий, словно хриплое бульканье, однако подсознание зарегистрировало чужие слова: он их будто распознавал когда-то.

— Ону ней олдурмэ! Кахдин ону истйор сахгул! — а потом грохот падающего тела.

Драккайнен ощущал крутящийся кончик цепи или кнута, отяжеленный грузилом. Слышал, как тот режет воздух, описывая круги, разгоняя клубы дыма. Он не мог стоять так на одной ноге, закрываясь мечом. Потому перестал прижимать стол к стене, подпрыгнул и в воздухе воткнул ногу в столешницу, услышал сдавленный крик Багрянца, а потом потерял равновесие на колышущемся полу и глотнул едкого дыма. Перекувыркнулся, натолкнувшись на кого-то и давясь кашлем, а потом ударился об мебель, пытаясь достать второй палаш.

Пучок грузил пролетел мимо его лица, он почувствовал дуновение ветра и один острый, болезненный удар по челюсти, как щелчок бичом.

Он должен был двигаться в сторону двери, но где-то там находился Грюнальди, и не понять: стоит тот или лежит, а потому нельзя рубить вслепую. Он еще раз кувыркнулся, подсекая кого-то пинком, что-то с грохотом упало, сыпались металлические предметы, посуда и тюки. Он встал и, покачиваясь, двинулся в темноту на того, кто крутил грузилами. Закрылся одним клинком, который сразу же ткнулся в какую-то паутину, повел его вбок и дернул, рубя вторым палашом, взятым обратным хватом; кто-то закричал отчаянно и ударил чем-то, что мгновенно оплело его мешаниной тонких, крепких веревочек, смердящих рыбой и солью. В лицо ему брызнула горячая, воняющая медью кровь.

«Рыбацкая сеть, — мелькнуло у него в голове. — Поймали меня рыбацкой сетью. Я достал мерзавца, но он успел ее метнуть».

Сразу же на него упала и вторая, а потом — сокрушительный удар мешком, наполненным песком.

Когда его волокли, он не потерял сознания окончательно, пытаясь сосредоточиться на Цифраль, на том, чтобы убрать кружащую в крови отраву, чтобы любой ценой сохранить сознание.

Но несмотря на это, он растворился в светящемся тумане, приобнявшем его, как ласковые руки любовницы.

Он лежал среди переливчатых клубков, подрагивающих, будто завеса бриллиантовой пыли, и было ему удобно и сухо. Под спиной — что-то гладкое, теплое и шелковистое, в такую же поверхность, только вертикальную, он упирался и щекой. В гладкую, шелковистую и эластично-мягкую.

Драккайнен открыл глаза и взглянул вверх, на две склоненные над ним груди, заканчивающиеся розовыми, выпуклыми сосками. Лежал он на коленях девушки, головой на ее лоне. Сел и увидел знакомое лицо, которое, однако, в нормальном масштабе показалось ему странным, словно оживший кадр из комикса, внезапно получивший свои три измерения и человеческую кожу, лишь несколько слишком гладкую и безукоризненную. Словно бы и красивое, но на самом деле жуткое, как японские эротические андроиды «Акико». Он взглянул в невозможно зеленые радужки, и его прошила дрожь. В микромасштабе, в котором он привык ее видеть, это не выглядело настолько странным. Она шевельнула крыльями, что выглядели как опалесцирующая фольга, распятая на тоненьких жилках.

— Цифраль… Где я?

— Внутри. Ты терял сознание, вызвал меня, потому я удержала тебя внутри твоей головы. Такое небольшое убежище. Это все, что я смогла сделать.

— Что снаружи? Что это за туман?

— Фаза REM. Потеря сознания. Отравление, сотрясение мозга. Частичный паралич. Общая перезагрузка. Ты находишься в аварийном меню.

— Как долго все это продолжается?

— Три-четыре минуты. Снаружи время идет быстрее, но долго я это место не удержу.

— Что можно сделать?

— Не знаю, что сказать. Это ты отдаешь приказы. В твоем распоряжении холодный туман. То, что осталось на тебе, в волосах и на одежде. Тот, который нас окружает. Дать визуализацию? Посмотри внимательней.

Он встал с колен Цифраль и подошел к круглому пространству в переливающейся метели бриллиантовой пыли. Сунул ладонь в туман, отдернул, и пылинки пошли за его пальцами. Взгляд его внезапно обострился, ладонь выросла перед глазами, огромная, как горная долина, прорезанная рвами папиллярных линий, среди которых, будто облачка бабочек-подёнок, летали миниатюрные подобия Цифраль, той самой, которая сидела на пятках и медленно обмахивалась крыльями. Он пошатнулся и вернул себе нормальное зрение. Туман снова стал туманом.

— Что это было?

— Визуализация. Графическая накладка. Это тебе поможет.

— Они выглядели как ты…

— Тогда прикажи им, что делать. Они не больше частиц, но действуют вместе, как рой. И их миллиарды. Могут поднять гору, если окажется их достаточно много. Всякая может что-то прервать, соединить, перенести или поджечь. Если станешь думать о них не в категориях тумана, мистики или магии, тебе будет легче это проконтролировать. Приказывай миллиардам маленьких Цифраль. Помни, что каждая из них умрет, когда выполнит свое маленькое задание.

Драккайнен посмотрел на свои руки, а потом потер лицо.

— Безумие, — сказал он. — Но отчего бы и нет? Ладно, детоксикация. Пусть войдут в мои легкие, а потом найдут частички этой гадости и выведут ее наружу. Пусть сквозь легочные пузырьки войдут в систему кровообращения и очистят, что удастся. Просто пусть вынесут это в почки, но, боже сохрани, не в печень. В каком я физическом состоянии?

— Один глаз полуоткрыт. Видишь каменные стены и стропила. Руки у тебя связаны сзади мокрым ремнем; две рыбачьи сетки на лице и теле. Они оплетены ременной петлей вокруг рук. Ноги связаны в щиколотках конопляным шнуром длиной в полметра, тот затянут впереди скользящим узлом, а со спины — плоским. Ты лежишь на правом боку.

— Пусть развяжут узлы и освободят меня от сети, но пусть все останется на месте, только ослабленное. Это, полагаю, будет более щадяще, чем разрезание, перекусывание или пережигание? К делу. Детоксикация и освобождение а-ля Гудини.

— Базовая команда не принята. В доступе отказано.

— Ты что, издеваешься? Что бы это значило?

— Не хватает кода доступа.

— Какого, jebem ti majku, кода доступа? Это же моя собственная голова, perkele!

— Спасибо. Код принят.

— Что?

— Финское проклятие. Ты сам это установил.

— Тогда за дело, perkele saatani vittuu!

А потом он сидел внутри собственной головы, на лугу, окруженный бриллиантовым туманом, в объятиях проекции собственного бионического импланта, которая приобрела форму эротической мечты влюбленного в аниме девианта, и ждал. Перед его глазами медленно и горизонтально разворачивался переливчатый поясок, окруженный гало, будто прямой кусок радуги. Он догадался, что это запись состояния. «Процесс выполняется. Ждите».

Он и ждал.

Испытывая все большее нетерпение. Ловушка. Котел. Однако более всего не давала ему покоя мысль о врагах. Он надеялся, что Спалле и Сильфана, ничего не дождавшись, пойдут на постоялый двор и встретят там Варфнира. Только вот им, ему и Грюнальди, отравленным испарениями, побитым, связанным и вброшенным в какой-то подвал, это не слишком-то поможет. Как обычно, он провалил операцию нахрен. Слабо подходил на роль командира и плохо играл в команде. Он установил для них резервное задание, две точки встречи — и все. Как обычно, решил, что как-нибудь справится сам и не приготовил никакой страховки. И влез в ловушку. Простейшую из возможных. Очевидную до боли.

Хватило бы просто решить, что остальные — тоже активные игроки. И что у них есть свои люди. Случай ван Дикена, пожалуй, доказывал это достаточно отчетливо.

Полоска состояния развернулась до самого конца, и Драккайнен вдруг вплыл в темный, влажный подвал, в головную боль, в запах тухлятины и вонь лежащих на нем сетей. Болезненная точка в центре челюсти дергала, пульсировала и ныла попеременно. В темноте маячил лежащий под стеной сверток, тоже упакованный в сеть — и лежащий неподвижно. Как оно там звучало?

Олдурмэ… — убить… настоящее время, третье склонение, действие… «убивай». Но было: ней олдурмэ. Ону ней олдурме! Кахдин ону истйор сахгул! «Не убивай его! Она хочет его живым!» — видимо, так. Амитрайский. Видимо.

А значит, есть еще какая-то «она». Кахдин… Не просто «она». «Она» — уважительно. «Она — та, великая». Вот только какая из них? Фрайхор? Калло? Какая-то другая великая? Местная?

Спасибо, что хочет живым.

Головная боль наползала откуда-то из-за затылка и разливалась в висках. Тяжелая, туманящая, похмельно-мигренная — вдобавок к резкому дерганью в побитой челюсти. Вуко резко шевельнул ладонями, мокрый ремень свалился на булыжный пол, потом он сбросил с себя сетку и скорчился в резких спазмах, блюя столь отчаянно, что чуть не рассадил лоб о камни. Слезы потекли у него по лицу: горячие и крупные, словно горошины. В воздух поднялся вонючий пар. Грюнальди даже не шевельнулся.

Драккайнен переждал, пока желудок кончит выворачиваться наизнанку, последний раз сплюнул солоноватой, густой слюной и поднялся на ноги.

Пульс у Грюнальди был. Ощутимый, в сонной артерии, что располагалась иначе, чем у человека, чуть дальше, назад, у затылка. Слабый, неровный он был.

Похоже, не знали, кого точно «она хочет», и пощадили обоих. Вдохновляюще.

Он приготовил ремни и сеть, чтобы быстро набросить их, если услышит шаги, и ощупал подвал. Обычное подсобное помещение, заставленное какими-то бочками, выложенное известковыми блоками, обросшими пятнами селитры и как бы мхом. Под потолком висели ряды каких-то полок и веретенообразные рыбьи туши, топорщащие острые плавники, все пахнет дымом, все высохшее и жесткое. Двери, естественно, были заперты на дубовый засов. Атаковать их с помощью остатков магии или подождать?

Времени ждать не было. Те, возможно, как раз перерезали глотку Спалле или насиловали Сильфану — перед тем как перерезать глотку и ей.

Что еще хуже, были они неприятно, совершенно не по-средневековому ловки. Уз он не имел, а потому мог ожидать, что кто-то сюда заглянет — принести воды, проверить либо забрать одного из них на допрос, но такое могло наступить и утром и бог весть когда. К тому же они могли его сперва снова отравить, прийти впятером и вывести с клинком на глотке. Теоретически, он мог притворяться связанным и одуревшим, падать, а потом использовать элемент неожиданности. Вот только такое не обязательно удастся.

— Посвети-ка мне, Цифраль, — пробормотал он и принялся обыскивать подвал в сопровождении летающей вокруг него и посверкивающей золотистым светом феечки.

Помещение, увенчанное бочкообразным потолком, тянулось вглубь, мрачное, каменистое и влажное, украшенное гроздьями вроде-как-паутин, населенных не-совсем-пауками. По стенам шмыгали некие членистоногие создания, снабженные неприятно игольчатыми лапами и пучками круглых глазок, что светились отчетливо зеленоватыми огнями. Кучи бочек с напитками, из которых доносились ароматы ферментации, покачивающиеся над головой, привешенные к колышкам куски ветчины, тушки рыбин да бесформенные колбасы, коробки с присыпанными пылью странными корнеплодами, мотки веревки, какие-то металлические штуковины, подвешенные на гвоздях, несколько деревянных ведер, воткнутых одно в другое. Даже если он выломает двери — что, выскочит наружу, вооруженный колбасами и помойными ведрами?

Под большим, почерневшим от копчения окороком, заканчивающимся такой лапой, что не хотелось и задумываться над внешним видом животного, высоко под потолком в деревянную полку был воткнут нож. Грубый, склепанный на коленке, с деревянной рукоятью и поржавевший — но нож. Такой, чтобы тому, кто спустится в подвал, можно отрезать кусок мяса, не ища чего-то еще. Какой-то чрезвычайно добрый и умный человек воткнул нож в полку точно под рукой, в месте, где его не заметил бы никто, кто пришел бы сюда не за шматом поросенка, а для проверки, подходит ли помещение под камеру.

Он прихватил деревянный подойник и вернулся к Грюнальди. Разрезал ремни и узлы на запястьях, а потом попытался привести его в себя. Мореход что-то бормотал, начал шевелиться, но вяло и беспомощно. Вуко нашел глиняный жбанчик, пахнущий остатками того кошмарного дрожжевого пива, потом воткнул шпунт в бочку и наполнил жбанчик. Что бы ни происходило, а Людей Огня будили, приводили в сознание и лечили прежде всего пивом.

А потом едва успел подставить подойник и придержать товарища за плечи, чтобы тот не разбил себе голову о край ведра.

Помогло не слишком. Грюнальди встряхнул, как бык, головой, отвел от лица пряди оранжевых волос и принялся шевелить губами, будто пытаясь вспомнить, каково оно — говорить, потом указал на тени, раскачивающиеся над ним, и проговорил торжественно: «Рыба!» После чего повалился на бок и принялся хихикать. Безнадежно.

Драккайнен уложил его так, чтобы тот не подавился, и вернулся к обыску подвала.

«Не переставай комбинировать, — повторял Левиссон. — Все время что-то делай. Импровизируй. Все является оружием. Безнадежные ситуации случаются очень редко».

Подвал тянулся еще несколько метров и заканчивался стеной, заставленной большими бочками, лежащими дном вперед. Инструктируя жестами и негромким голосом Цифраль, используя ее как летающий фонарик, он обыскал полки, стены, корзины и пол. Быстро и нервно, но систематически. Он проанализировал систему балок. Расклад камней. Заглянул в жбаны. Не знал, что именно он ищет. Что-то. Все может стать оружием. Все может оказаться выходом из ситуации или пригодиться.

Он обстучал бочки, забившие торец подвала, и понял, что их ничто не сдвинет с места. Во-первых, в каждую можно было бы воткнуть корову, во-вторых, они лежали одна на другой и блокировали все до самого потолка. Как-то их наполняли, вот только как? Большинство были забиты деревянными шпунтами. Когда он их ослабил, изнутри потекло что-то липкое, пахнущее дрожжами и будто сиропом для кашля. Но одна бочка вместо шпунта имела примитивный металлический курок с вентилем, однако она была пустой. Покрутил затвор — и ничего. Такой курок больше бы пригодился на бочке, которой пользовались. Он еще раз осмотрел пол и увидел отчетливое пятно — лужа от вина подле другой бочки, — конечно, с воткнутым вместо шпунта курком. Отбивали шпунт, подставляя посудину, а потом втыкали туда курок, но все равно какое-то количество жидкости вытекло на пол. Он вернулся к той пустой бочке, поскольку она не давала ему покоя, и попытался шевельнуть всем, чем можно было. Он обстучал бочку, попытался подергать ее со стороны в сторону, ощупал курок. Цифраль летала подле его головы, присвечивая со скептическим и заботливым выражением на мордашке.

Курок провернулся в сторону, похоже, случайно, в результате хаотического дерганья, открывания и закрывания вентиля. Он гладко провернулся вправо, прокрутился под прямым углом, но дальше идти не желал. В другую сторону он провернулся вниз и тоже не захотел двигаться дальше. Драккайнен провернул его снова и дернул. Щелкнуло, после чего дно бочки диаметром почти в метр выскочило вперед и открылось в сторону Драккайнена, как люк. Внутри было темно, воняло тухлятиной и подвальным холодом, но не было ни малейшего запаха вина. Ничего. Только тухлятина, старое дерево и пыль. И легкий ветерок на лице. Едва ощутимый.

— Внутрь, — прошипел он Цифраль.

Та состроила оскорбленное личико, но послушно прошмыгнула внутрь бочки, будто большая пылающая ночная бабочка.

— Туннель, — заявила, вынырнув через минуту. — А потом еще один подвал.

— Идем, — приказал он.

— А Грюнальди?

— Он нам не поможет, а тут он будет в безопасности. Я за ним приду.

— Они сделают из него заложника, если ты его оставишь.

— И то верно.

Грюнальди, волоченный под мышки, уже не блевал, но продолжал называть всякие предметы, мимо которых шел, и чуть не лопался от смеха. Говорил: «мясо», «кувшин», «подойник», а потом — «бочка». Вуко прополз сквозь бочку на другую сторону, повернулся, влез туда снова и проволок внутрь приятеля, таща его за кафтан. Донце можно было ухватить изнутри за простой металлический засов, закрыть, а потом прокрутить его, блокируя люк.

Второе помещение было похоже на первое, только более вонючее, и тут не складировали пищу. Посредине на короткой цепи висела металлическая лампа, вот только не было ничего, чем ее можно было бы зажечь. Цепь продета сквозь проушину, воткнутую в потолок, и пришпилена к стене. Он спустил лампу, откупорил пробку и удостоверился, что внутри хлюпает и отдает знакомым запахом драконьего масла, и как можно быстрее вложил затычку на место и снял металлическую заглушку с фитиля, который сразу же принялся дымиться, потом раскалился, а потом фукнул маленьким желтым огоньком.

Помещение наполняли полки, где стояли оббитые кожей и окованные небольшие ящики, а посредине лежали сокровища. Золото, серебро, какой-то другой металл, поблескивающий серебристо и будто светящийся изнутри. Монеты — круглые, квадратные, в виде продолговатых плиток, с дырой посредине и без, слитки, секанцы, лом, пластины… Смесь. Куча.

Сокровища.

— Чудесно, — сказал он Цифраль. — Мечта грабителя. Вот только мне не это нужно. Может, мы и богаты, но все так же в заднице.

— Золото, — заявил Грюнальди и захихикал. — Лампа.

— Невозможно, чтобы всякий раз, когда он хочет отложить из выторгованного, Вуко ползал между картофелем и пролазил сквозь бочку. Это просто-напросто невозможно.

Он посадил Грюнальди на пол и дал ему для развлечения сундучок с монетами, после чего обыскал помещение, присвечивая себе лампой.

— Нумизмат… — ворчал. — Жаль, что складирует наличность, вместо того чтобы инвестировать ее в ценные экземпляры оружия.

— Вон то выглядит как двери, — осторожно подсказала Цифраль.

— Именно, — ответил он. — Вот только проблема — это не то. Мы внутри сокровищницы, а сокровищницы, уж не соображу отчего, закрыты обычно снаружи. Сколько осталось там твоих маленьких трудолюбивых сестричек?

— Щепотка. Можешь перенести карандаш, превратить стакан воды в стакан водки или поджечь воробья. Непросто описать. Все зависит от того, что ты решишь делать. В любом случае — могут немного.

Драккайнен проговорил что-то по-фински, потом поднял лампу и снова осторожно обошел помещение. В одном его конце находились солидные окованные двери, к которым вели каменные ступени. У двери не было заметного замка, были они заперты наглухо. Он поднял светильник и повел им вокруг, внимательно поглядывая на пламя.

— Этот сквозняк не отсюда, — решил Вуко.

Он обошел помещение в третий раз, поднимая и опуская лампу около полок, сундуков, бочек и кожаных мешков.

— Бочки, — сказал Грюнальди, раскачиваясь на полу.

— Точно. Снова бочки, — согласился Драккайнен. — Можно держать ценности в бочках, но зачем? Может, это исключительно дорогие напитки?

Три больших бочки лежали под стеной пирамидой, втиснутые в угол рядом с полками. Вуко присел и повел лампой вокруг донышек. Потянул носом подле шпунтов.

— Piczku materinu, как бренди с примесью траварицы. Такое я бы тоже держал в сейфе.

Огонек задрожал и немного отклонился набок.

— Тут. Самая нижняя. Снова.

На этот раз не было курка, просто деревянный шпунт.

— Самое большее, скупаемся в коньяке, — заявил он тихо, подергивая деревянный колышек, как больной зуб.

Но бочка была пустой. Драккайнен посветил лампой и заглянул в дыру, а потом выпрямился.

— Замочная скважина, — заявил. — Нехорошо. Но тянет оттуда холодом. Подумаем. Это не может быть слишком сложный замок. Такой, что нельзя было просто открыть кончиком ножа или силой. Ладно, Цифраль. Надо переставить зубцы храповика. Вероятно, всего один-два, чтобы просто освободить ригели. Вероятно, это поперечный ригель с рядом надрезанных колец, которые передвигаются оборотом ключа или поднимаются маятниково. Вероятно, кузнечная работа. Посылай своих scissor sisters[3]. Открыть замок, абракадабра perkele!

Он вытянул руку в сторону донца, по-идиотски растопырив пальцы, достаточно магически, как ему показалось. Дохнуло морозом, вокруг ладони его замерцал ледяной туман, всосавшийся в дырку от ключа. Изнутри бочки раздалось несколько металлических перестуков и скрежетов, но ничего так и не случилось.

— Останови их на миг, Цифраль. Стоять, haista paaska!

Он осторожно вполз сквозь бочку, открыл ригель и всунулся в соседнее помещение. Вернулся через пару секунд, триумфально потрясая узкой полоской сала, которое растопил над пламенем лампы, по клинку ножа впуская капли жира внутрь замка. Отрезал еще с края штанов кусок ткани, пропитал жиром и затолкал в отверстие замка, обернув вокруг срезанной с полки деревяшки.

— Хорошо, — сказал наконец, бросая палочку на землю. — Теперь должно пойти полегче.

Замок сперва заскрипел с усилием, потом издал резкий железный клекот и затих.

— Цифраль, за мной. Грюнальди, поспи. Я сюда вернусь. Что рыдаешь, кретинка?

— Они все умерли, — всхлипнула она.

Разведчик глянул в потолок.

— Будут еще, вот увидишь. Сразу сделаем новых, — пообещал ей.

Толкнул донце, то поддалось, скрипнув петлями, он же вполз внутрь.

Сразу за бочкой коридор расширялся, и можно было подняться в полный рост, чтобы не блуждать в темноте в согнутой, ужасно неудобной позиции. Каменным был только пол, стены и потолок — выложены опалубкой из досок и подперты деревянными сваями.

Коридор резко поворачивал, а потом тянулся шагов на двадцать, явно идя вверх.

Вуко то и дело останавливался и прислушивался, а потом отправлялся дальше. С каждым шагом делалось все холоднее.

В конце туннеля находилась еще одна толстая дверь, закрытая на мощный засов. Драккайнен врезался головой в стропильную балку, пробормотал что-то по-хорватски о гребаных карликах, а потом по-фински — насчет их совместной жизни с северным оленем.

Вуко оттянул засов, задул лампу и осторожно выглянул.

— Побережье, — шепнул.

Отверстие находилось в метре от воды, и сверху было прикрыто досками помоста. Вуко глянул вверх и уверился, что часть из них подпилены, создавая ловко спрятанный люк, закрытый железным засовом.

— Dobrodoszli. Ja hou, — проворчал. — Хитромудрая вяленая старая селедка. А ведь не помогло. Попал, бедолага, причем из-за меня.

Он отворил люк и выскользнул на помост, а потом отряхнул с себя снег. Прибрежная улочка была пустой. Туман успел чуть рассеяться, но все еще висел над селением, морозный и досадный. Видно было метров на пятнадцать.

Он спрятал нож в рукав и окрутил запястье цепью от лампады, позволив ей свисать из ладони.

— Ладно, — заявил он. — Are you ready for the rock?[4]

Сперва он заглянул на постоялый двор. Зашел осторожно, но там было пусто. Ни следа Варфнира. Сильфаны нет. Спалле отсутствует. Около огня за столом сидели лишь двое добрых мореходов, мрачно поглядывая на лампадку на столе и на разобранный скелет печеной птицы да потягивая из рогов. Чужак с лампой в руке, который вошел, впуская внутрь метель, был одарен равнодушными, несколько нетерпеливыми взглядами, после чего оба джентльмена вернулись к наблюдению за танцем пламени в очаге.

— Приветствую, добрые мореходы, и пусть боги не обращают на вас внимания, — начал осторожно Вуко, садясь на стол и ставя свою лампу на стол. — Думал, что встречу тут своего друга. Видный муж, молодой и хорошо одетый.

— Синий плащ, вышитый золотом, обшитым драгоценным мехом, серебряные крючки, узорчатые сапоги и дорогой меч с гравированной гардой? — спросил корчмарь, низкий, круглый человечек с разлапистой бородой, заплетенной в две косички.

Драккайнен кивнул.

— Это он.

— Выпил кувшин пряного пива, а заплатил, как стирсман. Страшно болтливый и любопытный человек. Не будь он таким щедрым и знатным, показался бы раздражающим. Поговорил со странствующим купцом, который остановился у меня на зиму, и они вместе куда-то вышли.

— Это был низкий худой чужеземец с Юга, с красными шрамами от болезни на лице по имени Багрянец? Выглядел как странный амитрай?

— Нет, был из наших сторон. Может, из Земли Соленой Травы или откуда-то с гор, может, от Людей-Медведей. Продавал тут шкуры осенью. У него воз с товаром и трое людей. Живут в запасной бане. А какие-то южане зимуют у Вяленого Улле, того, что болеет, но у всех у них лица нормальные, без шрамов.

— Я вернусь, — пообещал Драккайнен. — И тогда куплю твоего меда, а заплачу не хуже, чем мой приятель, но сперва я должен его найти. Скажи мне, как давно он вышел?

— Не так давно. После завтрака. Я, самое большее, лишь раз докладывал дрова.

— Где-то полкувшина назад, — заметил посетитель.

Вуко вышел снова в белый туман и мелкий, секущий лицо снег. Набережной прошел человек с ведром в руке, пряча нос в меха. Драккайнен подождал, пока он не исчезнет в тумане, а потом украл с помоста бочку, перетащил ее к стене постоялого двора и осторожно осмотрелся.

— Дурная идея, будет скользко, — пробормотал он.

Как можно тише влез на бочку. Та затрещала под его тяжестью, но выдержала. Крышу венчал ряд деревянных перекрестий, торчащих, как рога. Должны были, наверное, стабилизировать дранку. Он надеялся, что это части скелета крыши, и что окажутся крепкими. Вцепился в край крыши, а потом раскрутил лампу над головой на всю полутораметровую длину цепи и метнул ее. Удалось на третий раз, и он влез на край крыши, удерживая всю тяжесть тела на воткнутом в дерево ноже. Цепь выскользнула у него из руки, и на один ужасный момент Вуко думал, что потерял лампу, но цепь окрутилась вокруг торчащих в небо рогов и осталась на крыше, разве что кончик ее находился теперь в добром метре от его руки. Он осторожно взобрался по присыпанной снегом кровле из скользких молодых ветвей, несколько раз дырявя ножом дранку, втыкая пальцы между ветками фашины и сбрасывая снег на улицу, но его никто не заметил. А потом вытянулся во всю длину и ухватился за кончик цепи. Осенью он просто бежал по распоркам крыши, но теперь ему приходилось бороться за каждый шаг по скользкому слою снега и льда, а потому он шел чуть ли не на четвереньках, согнутый, как паралитик, цепляясь, за что удастся, и нащупывая подошвами точку опоры.

На подворье Вяленого Улле стоял какой-то типчик в косматой меховой пелерине и островерхой шапке с отворотами, заслоняющими уши и затылок. Видимо, из-за этого он и не услышал хруст снега на крыше и не обратил внимания на небольшие лавины, что сыпались под стену. Драккайнен, почти не раздумывая, бросил нож на подворье и одновременно прыгнул стоящему на спину. Удар буквально вбил охранника в землю. Вуко, амортизируя падение переворотом через плечо, услышал жутковатый деревянный стук, с которым череп того ударило в камень. Сам он, перекатываясь по заснеженным камням, врубился спиной в колодец: болезненно, но, похоже, без ущерба. Вскочил, подхватывая с земли нож и раскручивая цепь, обернутую вокруг пояса, но не было необходимости. Человек лежал лицом вниз на камнях в расширяющемся коричневом пятне на снегу, пальцы одной руки механически подрагивали, будто каждый из них жил собственной жизнью. Когда разведчик дохромал до него, стражник либо умер, либо впал в кому. Из ушей его текла кровь, а лицо выглядело как раздавленная бумажная маска. Драккайнен нервно оглянулся и прижался спиной к стене, но в доме стояла тишина. Шум на дворе никого не заинтересовал. Он подхватил труп под мышки и втянул в дровяной сарай, а потом достал немного снега с крыши и навеса над колодцем и замаскировал пятна крови на камне двора.

Когда он вытер снегом лицо сбитому человеку, оказалось, что это не Багрянец. У мужчины тоже было плоское лицо с небольшим, крючковатым носом, но кожа — гладкой и без шрамов. Он также был коротко пострижен, почти обрит. Не носил амулетов, документов или чего-то характерного. Вуко конфисковал тяжелый, напоминающий кукри тесак, с клинком, топорщащимся по бокам совершенно бессмысленными дополнительными отростками, ровными или кривыми, как крюки. Критично осмотрел оружие и отложил его в сторону. У мужчины был еще тайник на кожаном поясе, где находился инструмент, состоящий из обернутой кожей короткой рукояти, снабженной полукруглым клинком, размещенным сбоку, как миниатюрный топор. Может, это был скребок для шкур, нож для обрезания сигар, бритва — а может, какой-то убийственный кастет. Драккайнен решил пока что использовать предмет именно таким образом, пока не случится возможность обрезать сигары. Взял у несчастного еще и пояс, потому что собственный у него забрали, а еще меховой плащ с высоким воротником и поднял с подворья островерхую ушанку. Запихнул труп в угол дровяного сарая и опрокинул на него поленницу нарубленных дров, сложенную под стеною. Шуму вышло много, но это тоже никого не тронуло.

Он открыл дверь в подклети и вскользнул во мрак дома и тяжелый смрад странных благовоний, висящий в душном воздухе.

Он шел, куда придется, — Вуко никогда здесь не был. Но дома, выстроенные согласно предписаниям таинственной Песни Людей, внутри отличались между собой, помещения имели разное расположение, в зависимости от образа жизни владельца. Драккайнен двигался спиной к стене, с зубастым кукри в опущенной руке и со свисающей лампой на цепи в другой. Однако дом казался пустым. Каждые несколько шагов он останавливался, но слышал только собственное дыхание. В доме стояла тишина.

Заглянул в какие-то двери, осторожно приоткрывая их, но увидел только окованные сундуки и деревянное ложе, накрытое мехами, — похоже, неиспользуемое.

Дом был старым, мрачным, разделенным бревенчатыми стенами, как лабиринт, что хуже — доски под ногами скрипели. Вуко ставил стопы, как мог осторожно, на края досок, скользя между теней и мрачных уголков почти бесшумно, но ужасно медленно, прислушиваясь каждые несколько шагов.

Следующим помещением была кухня, временно превращенная, кажется, в бойню. Каменный пол и солидный, сколоченный из толстых досок, стол были забрызганы кровью, тут лежали пропитанные алым тряпки, казан с горячей еще водой, куча порванных тряпок, маленький узкий нож с костяной рукоятью, загнутая игла, оловянный кубок и небольшая металлическая бутылочка, покрытая гравированным орнаментом.

За столом сидел, упертый в стену, сломанный напополам большой сверток с пятнами крови, оплетенный ремнями и окутанный льняным полотном.

Драккайнен подошел и, чувствуя, что сердце его выскакивает из груди, разрезал ремень и медленно раздвинул полотно.

Увидел чужое плоское лицо, вытаращенные ореховые глаза, подведенные снизу полумесяцем белков, и раскрытый рот, полный мелких зубов, рыжих от крови.

На лбу мужчины кто-то начертил пальцем, смазанным кровью, круг и пересек его вертикальной линией.

Он осторожно осмотрел стол, разбросанные вокруг медицинские инструменты, стараясь не влезть в кровь, и зафиксировал: то, что он видит, это следы не пыток или убийства, но — поспешного осмотра ран. Как минимум три человека подлатывали себя тут на скорую руку, оставляя вокруг множество нервных следов, а одного, раненного тяжелее прочих, спасти не удалось, остальные наложили друг другу повязки, используя отвратительно и подозрительно пахнущие какими-то сложными алкалоидами растворы из кубка, и поспешно вышли. Остался только завернутый в тряпки труп.

Все произошло, может, минут десять назад.

Он выскользнул из кухни с ужасным ощущением, что впал в проклятую петлю, в которой он разминулся с остальными, и теперь блуждает на ощупь в тумане, встречая на своей дороге только пустые помещения, в то время как главное происходит где-то в другом месте и без его участия. Ситуация становилась все хуже, все сложнее и абсурдней.

В доме царила тишина, но в какой-то миг до Драккайнена донесся далекий, приглушенный звук, совершенно не понятный. Кто-то застонал? Крикнул, но издалека? Кто-то кого-то окликнул на улице?

Ему самому захотелось кого-нибудь окликнуть. Хоть кого-то.

Следующие двери, точно такие же, как и остальные, снабжены были железной скобой, прибитой солидными кузнечными гвоздями, и закрыты железным штифтом, воткнутым в ушко. Скоба внутри дома?

Он осторожно вынул штифт, а потом толкнул дверь кончиком меча. Чуть не задохнулся от тяжелой духоты благовоний, аммониака, грязных человеческих тел и застоявшегося воздуха. В коридоре было темно, но в помещении еще темнее. В полумраке он заметил сплетенных друг с другом людей, лежащих на сенниках. Несколько мужчин, две женщины, старая и молодая, прижавшиеся друг к другу, несколько детей разного возраста. Сплетенные в один клубок, полуживые и неподвижные. Внутри на полу стояла металлическая посудина, из которой тонкой струйкой сочился дым. Проникал наружу сквозь отверстия в крышке и наполнял комнату синим туманом до самого потолка.

Драккайнен заслонил лицо рукавом и вошел, следя, чтоб стена оставалась за спиной.

— Добрый тебе день, Улле, — пробормотал.

Купца сложно было узнать. Бледный, изможденный, со всклокоченной бородой, он раскачивался в куче грязных мехов, губы его были покрыты струпьями, а глаза — бледны и бессознательны. Были на нем короткие штаны и рубаха, что-то вроде теплого белья или пижамы из когда-то благородных тканей, вышитых, но превратившихся в испятнанные и порванные лохмотья в желтоватых затеках.

Драккайнен беспокойно выглянул в коридор, но дом казался совершенно пустым.

— Выходи, Улле, — сказал он. — Уже все нормально. Выходите все.

Он поднял купца, потянув того за руку, и поставил на ноги. Вяленый Улле качнулся и оперся о стену. Остальные смотрели на Драккайнена неподвижно или лежали на сенниках и ни на что не реагировали.

— Быстрее! — прошипел он. — Вставайте! Выходите, пока они не вернулись.

В конце концов ему пришлось их вытаскивать. Тянуть за руки, закинув себе на шею, выносить чуть ли не на руках. Когда ставил на ноги одного, другой оседал на сенник. Он выскользнул в коридор и несколько минут прислушивался, а потом отворил дверь во двор и вытолкал их одного за другим прямо на мороз и снег, кашляющих, раскачивающихся на неустойчивых ногах.

Последней была старшая женщина, которую он выволок вместе с сенником.

Молодая женщина обняла одного из детей, какой-то мужчина пополз в сторону деревянных дверей на противоположном конце двора, где, должно быть, находился тыльный выход в закоулок.

Улле старался что-то сказать, но лишь кашлял и бормотал неразборчиво:

— Бахра… Баргх… Багрян… у… убил Унфагра… и моего старшего… желтые глаза… ежедневно… золото в глазах… золотое бельмо… при… привезли духов… дым… лучше, чем цепь… Багр… эта красная… тварь… убей… ждали тебя… золотое бельмо… нет никого… нет друзей… никто не пришел… боялись болезни…

— Все нормально, — прервал его Драккайнен. — Вяленый, сосредоточься. Где вход в подвал? В подвал, где сокровищница. Мы должны ее открыть. Понимаешь, что я говорю?

Купец раскашлялся снова, а потом его стошнило на снег.

— Где вход в подвал? — тормошил его Драккайнен с ужасным чувством, что все идет не так как нужно и распадается в хаос.

Ему казалось, что он должен быть в нескольких местах одновременно. Вытягивать Грюнальди из сокровищницы, искать Сильфану и Спалле, проверять в порту подле корабля, выслеживать Варфнира и его таинственного информатора. Найти Багрянца и его людей прежде, чем те найдут его. Все сразу. Полное поражение.

Он тряхнул купца за плечи, а потом потер ему лицо снегом:

— Где вход в подвал?! Где у тебя оружие?!

— Духи выходят из лампы, — сказал Вяленый Улле совершенно отчетливо. — Слушают. Следят. Много дней и много ночей. Темнота. Духи.

— Perkele, — только и ответил Вуко.

Он снова вошел внутрь и решил прикинуть, как идет коридор в подвале, принимая за исходную точку помост и укрытый там выход.

В результате нашел вход в подвал — люк в деревянном полу рядом с кухней. Нашел его в тот самый момент, когда тот начал отворяться.

Квадратный, старательно сколоченный из толстых досок, безупречно вписанный в пол, в другом случае он так и остался бы незаметным. Люк едва приподнялся, открыв чью-то голову, и не было времени на что-то сложное. Он просто в два прыжка достиг крышки и прыгнул на нее, втыкая назад в пол. Где-то внизу нечто свалилось со страшным грохотом и треском. Железное ухо, за которое люк можно было поднять, простой выгнутый прут, продетый в два отверстия, вошел на свое место и был теперь едва заметен на темных бревнах. Он поддел его кончиком ножа, дернул крышку вверх и, не раздумывая, прыгнул в темноту.

Попал на широкие доски, что были ступенями лестницы, отвесной, почти как приставная, оттолкнулся от них и прыгнул вперед, в бархатную тьму. Перекатился, что-то со свистом промелькнуло сверху, он встал на согнутых ногах и выпустил кусок цепи, все еще окрученной вокруг запястья, а потом крутанул лампой. Попал по кому-то в темноте, раздалось звяканье, хлюпанье драконьего масла в емкости и сдавленный крик. Он снова крутанул цепью, выписывая в воздухе сложную фигуру, попал снова, сбоку, раз повыше и раз пониже, примерно на высоте колена. Дернул цепью, схватил лампу в ладонь и вынул пробку, а потом плеснул перед собой в темноту, вывернулся, уходя от удара, раскрутил лампу снова и отпустил цепь, посылая ее в темноту. Услышал, как она с лязгом отскакивает от камня, а потом его противник вдруг загорелся, наполняя подвальный коридор неровным светом. У него горела рука, пола мехового плаща и несколько мест на груди и лице, куда попали капли. В неровном свете было видно, что это тоже не Багрянец.

Мужчина издал безумный вопль, дернул пряжку, сбрасывая мех на пол, и принялся хлопать себя по лицу. Случилось лишь то, что загорелась его ладонь. Он оскалился в дикой гримасе, а потом внезапно бросился вперед, горя и размахивая одним из палашей, которые еще этим утром были собственностью Драккайнена.

Разведчик сделал короткое движение опущенной рукой; кривое, ощетинившееся отростками лезвие кувыркнулось в воздухе и воткнулось мужчине в грудь. Тот замер, будто натолкнувшись на стену, издал хриплый вопль, прозвучавший как «Ифри-йя!», и упал вперед, хватая Драккайнена за плечи: похоже, желая притянуть его к своей груди и надеть на торчащие вперед клинки. Вуко крутанулся вокруг выставленной вперед ноги, перехватил запястья нападающего и бросил его в темноту с грохотом, ревом пламени и блеском искр. Придержал руку падающего и, используя ее как рычаг, вывернул — уже лежащего — клинком, торчащим из груди, вниз, а потом наступил на спину. Все вместе продолжалось не более пары секунд. Мех на полу и кафтан нападавшего продолжали коптеть с жутким смрадом горелой кожи и шерсти.

Драккайнен поднял свой палаш и открыл первую дверь, но нашел только кладовку, наполненную инструментами, корзинами и висящими на колышках лохмотьями.

Он выругался, отворил следующую и скользнул внутрь, плоско поднимая меч, — и вдруг замер. Перед ним стоял Спалле, белый как мел, с вывернутыми назад руками, связанными толстой веревкой, оплетавшей и его шею и проходившей через раскрытый рот. Мореход, желая что-то сказать, лишь давился кляпом, воткнутым между зубами, да хрипел. За ним стояла одетая в черное фигура, рука в чем-то, что напоминало лоснящуюся шкуру ящера, обнимала Спалле спереди, прижимая ему к глотке поблескивавший, будто лед, предмет. Стилет со стеклянным клинком, острый, как шип, в котором переливалась масляная жидкость неприятно желтоватого цвета. Игла странного клинка упиралась в шею Спалле.

Мелькнуло лицо стоящего сзади в наброшенном на череп капюшоне: бледное и плоское, с крючковатым носом. На долю секунды, но Вуко заметил обширные красные пятна, покрывающие лицо яркой сеткой сосудов, словно маской.

Багрянец.

— Ничего не делай, — посоветовал Багрянец. — Не говори, не поднимай рук и даже пальцем не шевели. Если что-либо скажешь — пусть бы и просто прошепчешь имя богов, я воткну это ему в глотку. Это яд жаловицы. Даже не пытайся. А теперь — назад. Выйди задом в коридор. Медленно. Ни слова. Достаточно будет дрогнуть руке. Ни слова.

Драккайнен послушно отступил в коридор, но меча не опустил, вышел в той самой напряженной позе, прикидывая последовательности движений и зная, что любая их комбинация слишком медленна и не дает Спалле ни шанса. Багрянцу достаточно будет полсекунды. Кончик стеклянной сосульки в его руке был острее хирургической иглы, под прогнутой кожей Спалле уже собралась капелька крови и покатилась по шее, оставляя за собой алую ниточку. Мореход косился на прицеленное в его артерию острие и пытался не подавиться веревкой.

Разведчик вышел за дверь, но встал так, чтобы преграждать путь к лестнице и люку. Багрянец вышел следом, толкая перед собой Спалле, и спрятался за его телом, умело, показывая только руки и крохотную часть лица: один глаз и мерзкую, змеиную ухмылочку. Даже с пистолетом в руке было бы непросто.

— Дай мне дорогу к лестнице, — попросил Багрянец вежливо.

— Ты не пройдешь, — сказал Драккайнен. — Наверху уже мои люди.

— У тебя уже нет никаких твоих людей, кроме него, — заметил южанин тоном дружеской беседы. — Часть убили мы, часть — люди короля Змеев. Тебя многие ждали в этом порту, в доме того, кто должен был передавать тебе известия, да и вокруг него. Когда ты вышел из подвала, я понял, что это ты. Удерживать живыми остальных неверных — лишняя потеря времени. У меня к тебе привет от пророчицы.

Говоря это, он все время шел: медленно, шаг за шагом, заслоняясь от Драккайнена телом Спалле, приставив к горлу его стеклянное острие и направляясь к лестнице.

Тело товарища ящера все еще тлело, маленькие огоньки ползали по капелькам масла на стенах и полу, но Багрянец не обращал на это внимания — просто шел.

— Это у тебя уже нет людей, — прохрипел Драккайнен сдавленно, отступая спиной вперед, с приподнятым мечом. — Я убил всех. А теперь, если у тебя дрогнет рука, погибнешь быстрее него. Я растопчу тебя, будто червяка, в один момент. Тебе нечем меня пугать. Я Ульф Нитй’сефни, Ночной Странник. Я — Песенник. Убери стилет — или через миг запылают твои глаза.

— Дай мне пройти, а не то он умрет. Увидишь, как яд выжирает его тело. Он будет умирать часами, воя от боли.

— Я выхожу первым, — сказал Драккайнен, стоя уже подле лестницы, судорожно обдумывая новые планы и отбрасывая их один за другим.

Он был уверен, что если позволит Багрянцу взойти по лестнице первым, то окажется запертым в подвале, а Спалле погибнет.

Он поднялся по лестнице, толкая тяжелую крышку спиной и не отводя взгляда от Багрянца и своего приятеля, ведомого впереди.

— Дальше, — сказал Багрянец. — На подворье.

Увы, он не расслаблялся и не совершал ошибок.

Кончик стеклянного острия все так же упирался в шею Спалле, а сам Багрянец прятался позади заложника, показывая лишь часть руки. Нельзя было и мечтать о том, чтобы рассечь ему бедро, попасть острием в нервный узел или перерубить хребет. А потому Вуко только вел его — сосредоточившись, с выставленной вперед рукой и псевдомалайским палашом, удерживаемым плоско, с клинком на тыльной стороне. Ждал момента, доли секунды, которая все не наступала. Шел напряженный, как струна, запихнув все те «у тебя уже нет людей», «часть убили мы, часть — Люди-Змеи» поглубже в закуток мозга и подперев дверь туда стулом. Пока что. Не важно, что это лишь блеф. Позже. По очереди. Сперва Спалле.

Когда вышли на подворье, первым, кого они увидели, был Грюнальди. Мореход был бледен, но стоял на ногах, при нем был пояс с мечом, а в руках он сжимал охапку всяких трофеев: собственную шубу, пояс Драккайнена, второй меч, нож и прочие вещи. Остальные тоже выглядели чуть получше: в том смысле, что уже не катались по снегу и не ползали вокруг, как черви, а покачивались, стоя на ногах. Один из мужчин, не понять, не то еще один сын Улле, не то его ошалевший охранник, открыл какую-то каморку и повытягивал оттуда мечи, топоры и дротики, которые расставил рядком под стеной. Улле все еще напоминал тень отца Гамлета, но уже набросил на спину кусок меха и держал меч, хотя и казалось, он не понимает толком, что с тем делать.

Семья Вяленого Улле при виде Багрянца издала какое-то бормотание — не понять, не то от страха, не то от ярости, и двинулась на него слепым, неровным шагом, как группа зомби. Грюнальди с грохотом выпустил предметы из рук и потянулся за мечом.

— Назад, — спокойно приказал Багрянец, и все остановились.

Маленькая девочка прижалась к матери и расплакалась. Только мужчина, открывший арсенал, взвесил топор в руке и пошел дальше. Улле тоже взглянул на свой меч и, колеблясь, ступил вперед, ставя ноги с таким усилием, будто тащил на загривке мастера сумо.

Грюнальди замер, притаившись, с выставленным вперед клинком, но по-другому, чем остальные. Облизнул губы. Взгляд его прыгал по подворью, было видно, что он что-то прикидывает мысленно, просчитывает и взвешивает возможности.

— Кнутвар, — дружелюбно сказал Багрянец. — Кнутвар Горящий Пес. Будешь наказан.

Мужчина с топором стиснул зубы, но сделал очередной шаг, трясясь все сильнее, словно била его лихорадка.

— Кнутвар, — повторил Багрянец, глядя ему прямо в глаза. — Наказание.

Топорщик выглядел так, будто толкал невидимый грузовик, будто каждый шаг стоил ему ужасного усилия, от которого на висках и лбу его выступили жилы.

— Наказание, Кнутвар, — еще раз произнес Багрянец.

Мужчина упал на колени, словно его вдруг придавила огромная тяжесть, выглядело это как борцовский поединок с невидимым противником. Он наклонился, тяжело дыша, а потом, скривившись как от боли, изо всех сил старался не положить руку на брусчатку, но не справился. Белая ладонь с расставленными пальцами оперлась о камень, а вторая подняла топор.

«Сейчас, — подумал Драккайнен. — Это его отвлекает».

Но обогнал его Улле. Вяленый Улле, который один не глядел на стоящего на коленях Кнутвара, поднимающего топор, не слушал тяжелого дыхания, что вырывалось между сжатыми зубами, и сдавленного всхлипа. Который не глядел, как топор опускается на большой палец воина, на кровь на снегу, не слушал приглушенного вопля, но прыгнул в глотку Багрянцу. Прыгнул, бросив на землю меч, схватил обеими руками запястье руки, держащей отравленную стеклянную сосульку — и вывернул ее. Багрянец зашипел по-змеиному и ударил купца пальцами по глазам, но в тот же миг Спалле дернул головой назад, попав южанину в лицо, оттолкнулся от него пинком и кувыркнулся по подворью. Драккайнен атаковал молниеносно, но кто-то заступил ему дорогу. Багрянец и Улле сошлись, кто-то еще схватил южанина за руку, кто-то — за ногу, яростно и отчаянно. Кнутвар раскачивался на подворье, брызгая почти черной кровью и нянча искалеченную руку. Багрянец вывернулся из захватов гладким, вьющимся движением, словно намыленная змея. Драккайнен оттолкнул стоящего на дороге и молниеносно ударил два раза: в затылок и сонную артерию, но оба раза попал в пустоту. Багрянец кувыркнулся по земле, вскочил одним движением, как пружина, и метнул в лицо горсть красного порошка. Разведчик заслонил лицо и спасся быстрым уклонением, чувствуя, как руку его будто облило кипятком.

Багрянец же снова выхватил что-то из-за пазухи, бросил себе под ноги на камни подворья. Оглушительно громыхнуло с ртутным блеском и облаком густого едкого дыма. Он же крутанулся на месте, махнув плащом, вскочил на козырек колодца, оттолкнулся ногой и метнулся прямо на крышу. Драккайнен уже стоял на ногах, но он не успел. Грюнальди перепрыгнул лежащего Улле и двумя руками метнул из-за головы меч, когда Багрянец стоял на коньке крыши. Стукнуло, они услышали болезненный сдавленный вскрик, а потом меч съехал по стрехе и брякнулся на камни. Когда развеялся грызущий глаза дым, от чужеземца, называемого Багрянцем, не осталось и следа.

Грюнальди поднял меч и внимательно осмотрел клинок.

— Ни следа крови, — сказал. — А я знаю наверняка, что я попал.

Улле встал с земли, с лицом еще более бледным, дрожа и разрывая рубаху на груди. А потом вытянул к Драккайнену измазанные кровью ладони. Из глаз его потоком текли слезы, а сбоку грудной клетки, сразу под ребрами, торчали острые, как иглы, стеклянные осколки. Вяленый Улле стоял, вытянувшись, весь дрожа, глаза его были совершенно круглыми, и он кашлял клейкой желтой пеной. Было видно, как распухают у него вены на шее, толстые и изгибающиеся, будто червяки под кожей.

— Жа… жало… убей… — прохрипел он. — Убей…

Грюнальди, стоя неподвижно, встретил взгляд Драккайнена и кивнул. Вуко ударил купца в затылок.

Спалле был придушен, а глотка его была настолько сухой, что когда Драккайнен разрезал шнур, идущий через рот, некоторое время товарищ не мог произнести ни слова.

Ледяная вода помогла мало, поскольку не успел он смочить слизистую, как его вывернуло на камни, а сам он отчаянно раскашлялся.

— Подержи воду в горле, — посоветовал Драккайнен нетерпеливо. — Станет полегче.

— Они забрали Сильфану… — прохрипел Спалле, хватаясь за глотку. — Настигли нас у плетня… другие люди… говорили по-нашему… четверо… она убила одного, я другого. Тогда прибежали эти из дома… южане… вышли из задней двери… ударили и по нам, и по ним… все бились со всеми… молча… в тишине… а потом меня свалили… те сбежали с Сильфаной… убрали все трупы… кровь засыпали снегом… Пустой проулок… только туман и вихрь… только задние двери… не вышел… никто ничего не слышал… не защитил…

— Все нормально. Пей. Держи в горле, — сказал Вуко, пытаясь сдержать дрожь рук.

Женщина и двое мужчин стояли на коленях вокруг Вяленого Улле, молча плача; кто-то пытался перевязать искалеченную руку Кнутвара отодранным от сорочки краем: повязка сразу пропитывалась кровью.

Драккайнен поднял веревку, подошел к воину и затянул у него на запястье жгут.

— Теперь не истечет кровью. Пусть кто-то побежит к лучшему знахарю в селении. Большой палец еще можно пришить. Конским волосом через кожу, как шьют рубаху. Потом поставить две планки и завязать. Может, и выйдет, только должно быть очень чистым. Все нужно окунуть в кипяток. На кухне стоит кубок с декоктом, который они пили, чтобы уменьшить боль. Принесите ему, пока его не хватил удар. Грюнальди, бегом в порт, где мы оставили корабль, проверь, не там ли Варфнир. Потом возвращайся. Осторожно. Эта тварь где-то притаился.

— Кто вы такие? — спросил длинноволосый юноша, стоящий на коленях рядом с мертвым Улле. — Я Уллунф, его младший сын. Моего брата Улларди они убили сразу, когда взяли нас в рабство в собственном доме.

— Простите меня, — произнес Драккайнен, чувствуя, насколько странен его голос. — Я не хотел убивать твоего отца. Но, думаю, что именно я навлек на вас несчастье. Мы Люди Огня и сражаемся с сильными Песенниками, которые хотят все захватить. С королем Змеев Аакеном и с теми, которые прислали Багрянца. И в том, что с вами случилось, есть моя вина, поскольку твой отец мне помогал.

— Эти амитраи были твоими людьми? — спросил молодой, вытирая слезы. — Этот Багрянец делал то, что ты ему приказал?

— Нет, он на меня охотился.

— Он охотился, на что хотел. Отравил нас дымом. Закрыл в каморке и держал как животных, в дерьме и смраде, потому что таков был его каприз. Из-за своих червивых Песенников и завшивленных чужеземных богов. Не было бы тебя — была бы другая причина. Это война богов убила моего отца, не ты. Война богов, которая пришла на наш порог, и теперь у нас все, как на Юге. Их боги хотят победить наших и захватить наши земли. Потому пробудились песни богов. Так говорят люди, которые видели то, что происходило за морем.

— Мудрый ты человек, хотя и молодой.

— Улларди был силен по матери, я же взял от отца разум. Молодой, не молодой, но придется теперь заботиться о семье.

Он встал.

— Мы его заберем. Мой отец не станет лежать на снегу. Хочу обмыть его и положить в лодку, что повезет его через Море Пламени на цветущий остров, который готовит для всех нас Бог Морей. Вставайте! Мать, собери детей в дом и разведите огонь. Откройте все окна и двери, все дымники. Вынесите трупы этих гадов из подвалов и дома. Принесите всем пива, со специями, против жара и болей, какие делают, если замерзнут. Хагнир! Беги к знахарю!

Спалле терпеливо полоскал горло и плевал в снег, черпая воду из ведра.

— Ульф… — прохрипел наконец. — Сильфана.

— Знаю, — сказал тот коротко, прилаживая оба палаша. — Иду. Отслежу. Подождешь Грюнальди и, дай боже, Варфнира, а потом идите за мной. Вооружитесь, чем сумеете.

Спалле только покачал упрямо головой и поднял свой меч, а потом достал из кармана оселок.

Люди Улле выкладывали рядком трупы, найденные в подвалах, добавили того с кухни и еще одного, обнаруженного в доме. То и дело кто-то из них блевал или начинал кашлять и присаживался на момент, чтобы отдохнуть, сотрясаемый дрожью. Они укладывали трупы на снегу в линию, как мешки. Черные и неподвижные. Шесть. Четверо южан и двое других, с продолговатыми лицами обитателей Побережья Парусов. У обоих были бороды и короткие волосы, отрастающие на израненных — похоже, при стрижке — черепах.

— Посмотрите на них! — крикнул Драккайнен. — Узнаете кого-нибудь? Кто-то их этих людей — человек, которого вы знаете? Обитатель Змеиной Глотки?

— Никто из них, — ответил Уллунф. — Но зимой таких бывает немало. Остаются на постоялых дворах, если есть у них чем платить за крышу, еду и место подле огня. Однако у всех этих странные лица, как покусанные насекомыми.

Драккайнен подошел и некоторое время всматривался в лежащих, а потом присел, вынул нож и разрезал на них одежду, а потом раздернул на груди, вспорол рукава и осмотрел предплечья.

— Змеи, — сказал Уллунф. — Но как это возможно? Они вводят краску себе под кожу иглами. Это остается на всю жизнь. Кто мог такое сделать?

— Песенник, — сказал Драккайнен. — Песенник, который их и послал сюда. Вытянул краску у них из-под кожи песней богов, но ранки остались. Однако ничего не было заметно. Они обрили головы от тех просмоленных косичек и стали выглядеть как все. Но теперь они умерли. Кровь отлила вниз, но осталась в ранках, и они вновь стали видны, эти их змеевы татуировки.

Он встал.

— Змеи забрали мою подругу. Сколько людей было у Багрянца?

— Шестеро вместе с ним. Нет тут такого высокого, с бритой головой. Носил серьги, как женщина, и усы. А рослый был, как кто-то из наших стран.

— Значит, еще двое. И несколько Змеев. У кого они могут жить?

Уллунф развел руками.

— Мы с осени торчали закрытыми в кладовой, без света и воздуха. Не знаю, что происходило в городе. Нужно идти к Крональфу Каменному Парусу, воеводе стражей закона. Пусть созовет своих, пусть они ищут. Скажи им, что речь о Змеях и амитраях, которые разбойничают в городе и которые убили моего отца, Вяленого Улле. Он был видным человеком.

— Это затянется, — ответил Драккайнен. — Я не оставлю ее в их руках ни на минуту. Позволь мне взять оружие, одолжи и моим людям, когда те вернутся. Вооружитесь сами. Багрянец и тот лысый могут вернуться. И пошли кого-нибудь сообщить стражникам. Только пусть расскажут тем и о нас, а не то мы друг друга поубиваем.

— Хотел бы я, чтобы они вернулись, — сказал Уллунф. — Хочу напоить их драконьим маслом, а потом вспороть животы.

— Готов, Спалле?

Спалле последний раз провел оселком по клинку своего возвращенного меча, всунул его в ножны и повесил через спину, а потом поспешно выпил еще кубок воды.

В закоулке уже не было следов. После схватки тут подмели, а остальное присыпал мелкий снежок.

— В какую сторону ее увели?

Спалле указал вверх по переулку, что шел от реки между стенами и частоколами. Худой пес обнюхивал сугроб, мимо них к реке прошла баба с ведрами на коромысле.

— Вели ее, — прохрипел Спалле. — Было их трое.

— Живут вместе, грабят, приводят похищенных, — пояснял Драккайнен. — Это не может быть постоялый двор. Даже если снимают комнату у хозяина и рассыпаны по городу, наверняка должны иметь где-то точку сбора. Удаленное место. Развалюху, старый подвал, покинутый лодочный сарай.

Они вышли из закоулка на улицу пошире: можно было бы сказать — на перекресток. Тут крутилось несколько человек.

— Привет вам, благородные мореходы, — сказал Драккайнен.

Двое остановились на углу улицы, наверняка подле своих домов. Были на них меховые шубы и войлочные шапки в форме мисок; они стояли и говорили, сжимая в руках рога с чем-то горячим.

— Не видели ли вы некоторое время тому назад троих чужаков, идущих с женщиной? Молодой и очень красивой, однако могла выглядеть как больная или пьяная. Или же те же трое мужчин могли тащить мешок.

Один из мореходов пожал плечами, второй покачал головой:

— Так долго мы не стоим. Мороз. Мы всего лишь пьем с соседом.

Драккайнен улыбнулся, поклонился и отошел, но принялся скрежетать зубами.

— «Всего лишь пьем с соседом». Что за сборище болванов. Народ непросыхает. Только откроют глаза — и сразу хлестать. Все с рассвета под градусом. А Змеи делают что хотят.

Ван Дикен вам такую Европу устроит, что получите по жбану в месяц по карточкам. Главным трактом они не пошли. Нынче людей немного, но несколько мужиков, волокущих Сильфану, крепко рискуют. Даже если она была без сознания. Пошли в закоулки потеснее.

Походив по нетронутому снегу, облаянные псами из-за заборов, они вернулись на то же самое место.

— Безнадега, — сказал Драккайнен. — Могли забрать ее куда угодно.

Несколькими метрами дальше туман его авторства заканчивался, как ножом обрезанный: было видно, как клубится в улочках, ведущих на набережную, но тут было светлее, сквозь высокие тучи даже просвечивало несмелое солнце. Спалле показал еще на один неприметный закоулок, когда Вуко схватил его за плечо.

— Смотри!

В дыре в снегу что-то лоснилось кровавой краснотой. Небольшая алая искорка. Он разрыл сугроб и вынул бусину. Следующая лежала на пару метров дальше, на лодке, чуть присыпанная ледяной кашей.

— Бусы Сильфаны, — сказал Спалле.

Теперь они шли куда быстрее, высматривая красные камешки. Вышли на открытое пространство, где дворы стояли куда реже, уже не притворяясь городом, меж безлистых деревьев. Нашли еще один камешек — Спалле тщательно складывал их в кошель, — а потом уже не было ничего. Стояли на выложенных бревнами тротуарах, выметенных, увы, дочиста соленым морским ветром, что дул между домами. Вдали над краем клифа билось серо-стальное холодное море. Уже не было новых знаков и не было следов.

— Пещера, — выпалил Спалле. — В скалах над самым морем. Там они и должны прятаться.

— Возможно, — беспомощно произнес Драккайнен, осматриваясь. А потом вдруг выпрямился. — Я знаю, где они могут быть. Какое место тут все обходят стороной и считают проклятым? О каком наверняка знают Змеи, потому что это след их Деющего? Куда никто не ходит, и даже бревна дороги сгнили?

— Но там все сгорело…

— Видимо, не все. А им хватит подвала или сарая.

Сожженные остатки двора на холме, который некогда принадлежал Скифанару Деревянному Плащу, зажиточному хозяину, настолько гордому, что он осмелился отказать в ночлеге странствующему Песеннику, было видно издалека — осмоленные и черные.

— Увидят нас, — сказал Спалле. — Туда не подкрасться.

— Знаю, — только и сказал Драккайнен. — Не страшно, я догадываюсь, что они хотят.

— Может, подождать остальных? Грюнальди и Варфнир приведут стражников закона.

— Нет времени, — сказал Вуко уставшим голосом. — Никогда ни на что нет времени. Нужно импровизировать.

— Импьйорфф… — начал Спалле, но махнул рукой.

Вершину горы окружали тотемы. Два скрещенных копья, воткнутые в землю наконечниками вверх, и, на отступах, столбики с надетыми на кончики звериными черепами. На столбиках старательно вырезали угловатые руны Побережья и покрасили их чем-то красным.

— Урочище, — сказал Спалле неуверенно. — Рунный круг солнца. Жрецы пытались запереть призраков внутри.

— Я так и подозревал, — ответил Драккайнен.

Внутри круга на снегу лежали птицы. Морские типа чайки и вороны, как черные кресты, и еще что-то большое, с торчащими арками ребер — может, овца. Дул ледяной ветер, дергавший перья мертвых птиц и флажки с рунами, прицепленные к копьям.

— Что ты подозревал? Никто не может туда войти. Ни мы, ни Змеи.

— Они хотят, чтобы ты так думал. Чтобы все так думали. Они там, Спалле. И Сильфана тоже там. Это они убивают птиц и разбрасывают их по горе. Это не урочище.

— А знаки? Думаешь, они обманули жрецов?

— Думаю, да. А может, даже и сами их поставили. А теперь могут сидеть там, разбрасывая вокруг трупы, и никто в их сторону даже не взглянет.

Драккайнен расстегнул шубу, сбросил ее на землю, миновал один из тотемов и двинулся скалистым склоном прямо к торчащим в небо обугленным балкам и остаткам каменных стен. Остановился на миг, потом сплел пальцы, хрустнул суставами и несколько раз встряхнул ладонями, чтобы восстановить кровообращение.

— Останься здесь, — сказал. — Не входи за знаки, пока не придут остальные или пока я не позову.

— Но…

— Я знаю, что делаю, Спалле.

Зашагал вверх, оставив качающего головой товарища, и вынул оба палаша. Крутанул ими, и клинки со свистом разрезали воздух, на миг прикрыв его текучей завесой стали.

— Ладно, кроха, — проворчал. — Докладывай. Знаю, ты здесь. Чувствую тебя в голове.

— Я там все время, — сказала она обиженно.

— Дай мне взгляд. Покажи своих маленьких феечек. Хочу видеть их, если они поблизости. Покажи мне магию.

В голове его что-то щелкнуло, словно бы за глазными яблоками, но он не заметил ничего особенного. Только когда присмотрелся внимательней, увидел зеленый проблеск, свечение где-то между бревнами и каменными блоками стен, отсветы по земле, будто кто-то рассыпал горсть фосфора. Именно так: горсть. Не больше.

Остатки ворот — трухлявая обгорелая дыра между прокопченными стенами — росли на глазах. За ними маячило уже подворье, вымощенная камнем площадка, окруженная руинами. Царила тишина, прерываемая лишь свистом ветра среди балок, далеким шумом волн и карканьем воронов.

Что-то мелькнуло на краю зрения. Быстрое, посверкивающее, как гигантский светляк, тянущий следом хвост фосфоресцирующего огня. Мелькнуло и исчезло.

— Хорошо. Когда скажу, просто призови это.

— Чего? Это как?

— Когда увидишь большую концентрацию этой магической фигни. Притяни ее ко мне. Как на драккаре из головы дракона.

— А если не удастся?

— О, тогда ты очень просто все поймешь. Увидишь финальные титры и услышишь помпезную музыку.

Он ступил на трухлявые бревна над заросшим рвом, которые некогда были помостом, но тут что-то мелькнуло среди руин с другой стороны. Снова движение и слабый фосфоресцирующий отсвет.

Драккайнен облизнул губы и тихонько свистнул сквозь зубы.

И тогда услышал шипение.

Мерзкое предупреждающее шипение, как от огромной змеи. А потом будто стук деревянной трещотки.

Или хохот гигантского змея.

Он развернулся на согнутых ногах, поднимая один клинок, а второй выставив вперед.

— Добрый день, Грендель, — сказал. — Мы как-то уже виделись.

Тварь показалась ему крупнее, чем та, что была на научной станции: с серой, лоснящейся кожей, покрытой зеленоватыми пятнами, будто гниющее мясо, но, как и та, скалила ряды остроконечных игл-зубов и топорщила гребень редких шипов, похожих на дикобразовы. Снова засмердело рицином.

А потом он услышал длинное шипение за спиной, которое тоже закончилось отвратительным стуком костяной трещотки.

— Ты привел братишку, да?

Тварь угрюмо смаргивала узкими гляделками, похожими на фосфоресцирующие язвы на овальном, лишенном шеи корпусе, двигая раздувающимся, как шарик, горлом. Светилась гнилым сиянием магии, которая окружала ее сверкающим бриллиантовым туманом. Губы ее растягивались в пародии улыбки, выставляя палисад зубов, из пасти высунулся скользкий язык, с которого капала желтоватая слизь, — он походил на огромного слизняка; язык тут же треснул на кончике, показывая толстое, с палец, жало, будто грязно-желтый кристалл.

Сперва прыгнул тот, что стоял сзади, а долю секунды спустя следующий. Раздалось кваканье и яростный вопль Драккайнена, клинки завыли, как двойные винты стартующего вертолета. Он присел и рубанул, кувыркнулся по земле и рубанул снова, вывернулся и рубанул опять. Клинки рвали воздух в диком малайском танце.

Длилось все, может, пару секунд.

А потом он очутился в низкой позиции, спиной к воротам, со скрещенными перед собой палашами. Из ряда узких ранок на плече и груди текла кровь, но действия яда он не чувствовал. Кожаная блуза висела на нем клочьями, будто он ползал по куче колючей проволоки. Обе твари были теперь спереди.

Одна отряхивалась, как бульдог, теряя хлопья желто-кровавой пены, вторая передвинулась вбок, шипя и переваливаясь, как утка.

— Вуко!.. — крикнула умоляюще Цифраль. — У тебя нет и шанса без ускорения.

— Не сейчас… — процедил он. — Пока нет… А то все испортишь.

Грендели одновременно зашипели и раскинули лапы.

«Сейчас прыгнут, — подумал он. — Именно так. Схватят когтистыми лапами. А потом — насыщенные рицином клыки и это паскудное жало. Пригодился бы боевой режим».

Он сделал осторожный шаг назад, на двор, ощущая, как руки его наполняет огонь. Тот медленно стекал по плечам до ладоней, пальцев, до самого кончика клинка. Кровь из неглубокой раны на голове текла по лицу горячим вязнущим ручейком. Толстыми, густыми каплями, как воск по свече.

Еще один шаг.

Грендели затрещали один к другому, будто советовались, но потом опустили лапы.

Они стояли на подворье. Один сидел на корточках на стене, второй — на торчащей под углом обожженной балке, еще двое стояли по обе стороны от Сильфаны. Полуголой, в одной порванной рубахе, с волосами, залепленными кровью. Запястья ее были связаны и приторочены к ремню, что окручивал ее в поясе. На шее ее было две петли, а стоящие по сторонам Змеи слегка натягивали их. На камнях лежало еще одно тело, тщательно опутанное собственным синим плащом и оплетенное веревкой, с мешком на голове.

Варфнир.

— Кинь мечи и подойди к нам, — сказал тот, что сидел на стене, с лицом, скрытым капюшоном.

— Приди и возьми их сам, — процедил Вуко притворно спокойным, опасным тоном.

— Кинь оружие, а не то мы ее задушим!

— Я сдамся, — сказал он, — но вы сперва покажете, что она жива.

Сидящий на стене махнул рукой, стражники ослабили ремни. Сильфана кашлянула, а потом прыгнула на одного из них и попыталась его пнуть босой ногой. Не сумела.

Второй дернул за аркан, и девушка с размаху села на задницу, а потом свалилась на камни. Еще один Змей рывком сдернул мешок с головы Варфнира и вытащил ему кляп.

— Убей их, Ульф! — крикнул Варфнир и получил пинок в голову.

— Ладно, — сказал Драккайнен. — Теперь освободите их. Я останусь. Когда увижу, что они выходят за тотемы и им ничего не угрожает — брошу оружие. Сможете забрать меня к королю Змеев или убить и привезти ему голову.

— А кто ты такой, чтобы хотеть? Ты пришел сюда, только это нам и было нужно. Отчего бы нам не убить тебя сейчас?

— Подумай, — сказал Драккайнен. — Это из-за меня ваш великий вождь Аакен мочится ночью. Это при мысли обо мне он просыпается в слезах. Полагаешь, что сумеешь меня убить? Я — Ночной Странник. Я возвращаю миру равновесие. Я только что порвал в клочья Багрянца и его людей. На мне все еще их кровь и жир. Не играй со мной, парень. У тебя один шанс: отпустить этих людей. Тогда я брошу оружие.

— Отпустить их, — коротко обронил главарь. — Но сперва позовите гончих. Пусть встанут рядом с ним.

Обе твари при звуке костяной пищалки скользнули на подворье и присели по обеим сторонам Драккайнена, шипя и клокоча, топорща шипы и рассеивая вспышки магии.

— Мы не уйдем! — крикнула Сильфана. У нее был подпухший глаз и несколько неглубоких ран, но кровь уже подсохла. — Убей эту падаль! Убей их!

— Свалите, da piczki materi! — заорал Драккайнен, видя, что Варфнир тоже начинает бурчать. — Давайте! Бегом! Там вас ждет Спалле. Ступайте отсюда. И не оглядывайтесь. Не смотрите в эту сторону. Так нужно. Вы обещали слушаться. Ни слова! Вперед!

Он бросил палаши на камни, отстегнул пояс с ножом и отбросил в сторону, а потом расставил руки в стороны, словно готовился к обыску. Товарищи вышли. Варфнир глянул Драккайнену в глаза и едва заметно приподнял брови, Вуко тоже чуть заметно кивнул и легким движением указал ему на выход. Мореход только вздохнул и вышел, волоча рвущуюся, невзирая на раны, девушку.

Они остались одни под вороновым граем.

— Внимание, Цифраль, — сказал Драккайнен, видя, как оба из его людей выходят за круг знаков, как подскакивает к ним Спалле.

Змеи двинулись в его сторону, один из них приблизил свистульку у губам.

— Сейчас! Давай их ко мне!

Цифраль начала петь. Высоким голоском какую-то кельтскую мелодию.

Драккайнен поднял руки, будто призывая в свидетели свинцовое зимнее небо и кружащих над разрушенным двором воронов.

— Ко мне! Perkele! Ко мне!

Туман, окружавший обеих тварей клубами, поднимался в воздух, как пар над котелком, а потом начал столбом собираться над дворищем. Вертящаяся колонна переливающегося миллионами бриллиантов светящегося тумана, которого не видел никто, кроме него, висела над площадкой. Грендели издали жуткое кваканье и пали на камень в конвульсиях.

— Ко мне! — завыл Драккайнен прямо в вертящееся над двором торнадо.

— Убить его! — заорал главарь.

Один из его людей снял со спины лук, гладким движением наложил стрелу и выпустил ее прямо в грудь разведчику, второй, не раздумывая, метнул тяжелый топор.

Два потока омыли руки Драккайнена и окутали его фигуру, едва лишь снаряды полетели к нему.

И наступила тишина. Утих рык торнадо, звучавший как лязг бьющихся о стену стекол высотки, отвратительный свиной визг распадающихся в клубах пара тварей, точно они — куски сухого льда, — ор Змеев, завывание ветра в руинах.

Тишина.

Глубокая, звенящая в ушах. Он стоял с вытянутыми вверх руками, преисполненный глубоким, космическим пониманием того, что это конец, что он не сумел, — и ничего не происходило. Стрела не торчала в его груди, тяжелый короткий топор, крутящийся в воздухе, не разрубал его череп.

Он опустил руки и обошел торчащее посредине двора торнадо, которое продолжало медленно, почти величественно кружить пульсирующей мерцающей колонной. Стрела неподвижно торчала в воздухе, указывая наконечником на то место, где он недавно стоял, а оперением — на замершего в неподвижности лучника, что стоял оскалившись, с растопыренными пальцами развернутой ладони рядом с ухом. Топор тоже висел совершенно неподвижно, острием вниз, главарь Змеев пребывал в воздухе с идиотски поджатыми ногами — видимо, он соскочил с балки, — с раскинутыми в сторону полами кафтана и с наполовину вынутым из ножен мечом.

Драккайнен страшно и дико ухмыльнулся, снял висевший в воздухе топор. Развернул стрелу в противоположную сторону. Потом вернулся туда, где стоял ранее, и спокойно надел назад пояс и оба меча. Твари распадались, как шипучие таблетки в воде, пыхая клубами пара, который всасывался в столп посредине двора.

Он еще раз раскинул руки и прошел сквозь столп. Когда вынырнул с другой стороны, туман окружал его толстым, плавающим слоем. А потом он произнес для Цифраль последовательность команд, мешая их с ругательными финскими фразами.

— Ладно, — сказал наконец мстительно. — Пора стартовать.

Торнадо завертелось, а Вуко попал в крик, карканье и хаос. Главарь ударился подошвами о камень подворья и выхватил меч, лучник испуганно заорал, в ошеломлении глядя на выросшую из его руки стрелу, метатель топоров таращился в выставленную ладонь, не в силах понять, что случилось с его оружием.

— А теперь, мальчики, — сказал Вуко, стоя в совершенно другом месте, — развлечемся по-моему.

Сперва взмахнул рукой — и главарь покатился подворьем, будто воздушный змей, и грохнулся спиной об обгоревшие двери сарая — аж посыпались пепел и пыль, сломалось несколько досок. Пять больших ржавых гвоздей высунулись со скрипом из обугленной крыши и мелькнули, как арбалетный залп, пробивая колени и локти мужчины к толстым доскам. Пятый гвоздь завис перед левым глазом Змея, крутясь как веретено.

Еще одно движение руки Драккайнена, и двор под ногами следующего орущего Змея превратился в вязкую массу, втянувшую его в грязь по шею, и потом снова сделавшись камнем. Еще один Змей пал на колени, а потом и на лицо, когда отломанный острый кусок балки проткнул его голову навылет.

Небо над подворьем потемнело вокруг бьющегося торнадо, в глубине плотных свинцовых туч ударили молнии.

Над двором загремело хриплое проклятие, и еще один человек из клана Змеев запылал, рассыпая искры, как бенгальский огонь, а потом принялся кататься по снегу в клубах дыма от пылающих волос и кожи, когда все клетки его тела отдали накопленную в частицах аденозинотрифосфата энергию, превратив его в факел.

На голову следующего с неба свалился большой черный ворон, раздирая когтями лицо и шейную артерию. Он бил черными крыльями, словно удивительный оживший шлем. Змей пал на землю, и тогда птица вырвала ему глаз и жадно проглотила. Драккайнен умолк и с удивлением смотрел на эту сцену.

— Хор-рошо! — орал ворон. — Хор-рошо, чар-ры! Тепер-рь бр-рат!

— Привет, Невермор, — сказал Драккайнен, а потом подошел к распятому на дверях полуживому главарю, перед глазом которого все так же крутился ржавый гвоздь.

Улыбнулся и щелкнул по крутящемуся куску металла, который ответил высоким звоном, словно камертон.

Вуко приблизил губы к уху Змея.

— Скажи: вы ее изнасиловали?

А потом на подворье какое-то время стояли лишь жуткие вопли и карканье воронов.

х х х

Мы отплываем. Я сижу на палубе, укутанный в шубу, жадно припав к кубку грифонового молока. Смотрю на яростное море свинцового цвета, на белые гривы волн под темным, стальным небом и отгоняю демонов пьянством. Новые и новые лица убитых мной людей. С каждым днем моей миссии их становится все больше. Немалая компания, которую я могу сосчитать уже только приблизительно. Немалое число душ, которые я отослал в Море Пламени, чтобы огненные волны разделили их на хорошую и дурную половины. На две фигуры — темную и мрачную, чтобы на цветущем острове они провели друг с другом смертельный поединок, после которого победитель отправится к соответствующему богу. Все оправдания про военную необходимость, что есть в моей голове, и которые повторяю, будто мантру, не имеют никакого значения. Я знаю, в чем была необходимость, и от этого нисколько не проще. Можно лишь тянуться к стоящему между ногами бочонку, вливать очередную меру черного пряного пива в металлический кубок и пытаться заглушить совесть. Пытаться убрать все те забрызганные кровью лица, которые кричат, плачут и стонут в агонии. Уложить спать призраков, прекрасно понимая, что они снова проснутся. Заглушить. Залить напитками. Закрыть. Подпереть дверь и опломбировать ее лентой с надписью: «Так было нужно». Именно что — было нужно.

Волны врываются в устье реки, первая из них приподнимает нос драккара и расходится вдоль бортов, первые брызги пены падают на палубу и мое лицо. Соленая вода — на лицо.

Необходимость.

Справедливость.

А теперь приходится нести всех их с собой. Скалистые берега Побережья Парусов разъезжаются в стороны, и вот перед нами море. Широкое, темное, с хлопьями пены, разъяренное. Холодное море, по которому никто не плавает.

Только мы. На север. Прямо в сердце тьмы, висящей над горизонтом. В зимний шторм, в одиночестве сидя на палубе, в обществе ворона и бочонка. Дрейфуя на льду.

У нас есть небольшая лодка позади, принайтовленная веревками, накрытая материей. Мы все живы. Мы ранены, измучены, но каким-то чудом — живы.

И мы плывем.

В Ледяной Сад.

Глава 4

ЦЕПИ И СВЕРКАЮЩАЯ РОСОЙ

Бойся, юнец,

королевы, что в небе правит,

Ибо жизнь твоя в за́мке ее

Станет тоньше, чем волос, —

И того и гляди оборвется.

Отравленный плод

скрыт в жестоком женском сердце.

Пусть сладко слово,

но в мыслях и сердцах стилеты.

И зверь, и змея,

как идет она, бегут в страхе.

А когда поможет тебе,

попотчует, видно, твою шею веревкой.

«Слово о Королеве Боли»,

песнь скальдов Побережья Парусов

Я шагал лесной тропой как человек несвободный. Плечо мое все еще жгло огнем, и я ставил ногу туда, куда мне приказывали, держал, поднимал, переносил, останавливался либо садился — все по приказу. Сам, по собственной воле, я мог лишь дышать. Я стал рабом.

Три дня продвигались мы повозками сквозь горные леса, нырнув в зеленый полумрак. Горы в стране Людей-Медведей были очень красивы и величественны, в долинах шумели ручьи, и везде вокруг либо стояли серебряные скалы, либо шумели листья. Никогда в жизни я не видел столько зеленого цвета и такого богатства свободно текущей чистой воды. Все было мокрым и зеленым.

К вечеру мы останавливались в долинах на берегах потоков. Мы разбивали лагерь, однако нам не приказывали ставить большой шатер. Возы ставили четырехугольником, а между ними мы вязали веревки и перебрасывали через них ткань от шатров, закрепляя ее понизу. Под этой тканью спали Люди-Медведи вместе с Смильдрун и ее сыном, мы же лежали подле огня, с железными оковами, надетыми на ноги, пристегнутыми цепями к одной из повозок. Еще нам приходилось следить, чтобы огонь не погас. Цепь между оковами была достаточно длинной, чтобы мы могли ходить за дровами, делая маленькие шажки; сдерживал же ее замок, который, возможно, и было легко открыть, но который оставался слишком сложным, чтобы сделать это ножом или украденным гвоздем. Чтобы открыть его, требовался массивный кованный ключ, что Смильдрун носила у пояса. Ночью попеременно дежурили мужчины, сидя у огня с луками под рукой, вооруженные до зубов, время от времени они обходили лагерь с факелом. Разговаривали с нами совсем немного, но я старался запоминать каждое слово, которое понимал, и уже на второй день мог опознать, когда они их произносили, хотя остальная часть их жесткого гремящего языка звучала для меня, как звон цепей. Однако я сумел догадаться, что все люди боятся Смильдрун и что ни один из них не является ее мужем. За нами постоянно присматривали и не позволяли нам разговаривать, к тому же обычно рядом находился Удулай Гиркадал, а потому мы не могли ни посоветоваться, ни сговориться.

Гиркадал не относился к нам так, как должны бы относиться друг к другу попавшие в беду земляки в далекой стране. Он редко заговаривал с нами, а если и делал это, то лишь затем, чтобы передать приказы от Смильдрун или остальных, или чтобы утешить нас словами, которые мы могли бы понять.

Но, главным образом, мы странствовали — от рассвета до самого заката шагали вверх, бредя каменистой тропкой и толкая тяжелые повозки. А потом под гору, что оказалось не легче. Время от времени, когда дорога становилась слишком крутой, всем приходилось сходить с повозок и лошадей, а поскольку толстому Смиргальду быстро наскучило идти пешком, Бенкею приходилось тащить и его на собственной шее. Ребенок старался заставить Бенкея идти галопом, толкая его пятками в ребра и лупя палицей, но мой приятель не обращал на это внимания и шел неудержимо, как мул, хотя с него градом лился пот, а на лбу выступали вены.

На третий день в полдень мы добрались до перевала, за которым находилась вытянутая долина, с двух сторон зажатая горными хребтами, по дну же ее протекал широкий поток. Место было чрезвычайно красивым, но в тот миг мы на него толком и не смотрели. Красивая или нет, долина и стоящий в ней двор из бревен были моей тюрьмой и я не знал, сколько времени здесь проведу.

В стране за горами люди редко строят из камня. Они умеют тесать скалы и добытые в потоке камни, но используют их лишь для фундамента или — порой — для отдельных домов. Они все делают так, как велит им песня, которую зовут они Песней Людей. Там говорится, как делать корабли, как строить дома и каким образом ухаживать за полем или ковать железо. Всякий из них знает эту песнь и придерживается указаний, поскольку верит, что если станет поступать иначе, то призовет на себя проклятие, а то и грядущий конец света. Некоторым образом песнь эта похожа на Книгу Начал кирененцев или на Первое Слово амитраев, но я как-то не слышал, чтобы кто-то боялся делать то, чего там нет, и когда я об этом узнал, то решил, что, возможно, такая песнь есть у всякого народа. Тогда-то я понял, что, несмотря на то что люди сильно друг от друга отличаются, с определенной точки зрения, они слишком подобны друг другу; что им удается быть и схожими, и различными одновременно. Одна и та же вещь может оказаться кое-чем разным, в то время как иные, казалось бы, отличные, оказываются одним и тем же.

Итак, дома Люди-Медведи строят деревянные, а дерева в их стране с избытком. Куда ни глянешь, растут, и некоторые выше крепостных стен и настолько толсты, что нужно несколько человек, чтобы их обнять. Их рубят, сколько необходимо для строительства, и обрабатывают с немалой ловкостью — умеют соединить друг с другом разрезанные стволы, чтобы те потом держались без единого гвоздя, а еще охотно украшают их резьбой, подобной сплетшимся изукрашенным ремням, удивительным созданиям и знакам. Обычно каждый род обитает за своей оградой, вдали от других. Дома ставят квадратом, как делают это и в Киренене, окружают их насыпанными из земли, камней и бревен валами, на которых стоит ограда из толстых заостренных столпов.

Так жила и Смильдрун, которая считалась богатой. Но двор ее, пусть и достаточно большой, с высокими, остроконечными крышами, с резными головами драконов на балках, казался мне, однако, диким и примитивным. Такой двор зовется стагн, состоит из множества строений, поставленных в несколько квадратов, и, согласно Песне Людей, считается представительнейшим. Чтобы поставить его, нужно немало дерева и работы множества людей.

Я видел старые почерневшие бревна, ощущал чуждый смрад животных и навоза, прогорклого жира и кож. Это не был какой-то отвратительный запах, и я довольно быстро к нему привык, но он просто был слишком уж чужд. Над воротами я заметил прибитый череп животного, напоминающего гигантского быка с раскидистыми рогами, а когда перед нами, под рев труб, отворили сбитые из мощных перекладин ворота, я услышал рык огромных псов, схожих скорее со скальными волками: они рвались в нашу сторону, роняя пену и гремя цепями.

На подворье, рядом с колодцем, поставлена была сколоченная из толстых бревен решетка, а на ней висела туша огромной твари с вытаращенными кровавыми глазищами и мощной челюстью. Она уже была ободрана от шкуры; ту растянули на второй раме и счищали с нее остатки жира железными скребками, двое полуобнаженных, забрызганных кровью мужчин отрезали от туши куски красного мяса, складывая его в деревянное корыто. В воздухе стоял запах крови, летали тучи мух, посверкивающих, будто их отковали из меди.

Тогда нам и в голову не пришло, что это просто медведь. Я полагал, что смотрю на некую невиданную тварь. Но в стране за горами просто все больше и кровожадней. Когда там светит солнце, оно греет не хуже, чем у нас, когда льет дождь, то выглядит это как потоп, холка у оленей бывает выше, чем поднятая ладонь взрослого мужчины, медведи же, стоя на задних лапах, могут стянуть с коня всадника, ухватив того за голову.

Так я и прибыл на подворье безумной Смильдрун, которая носила прозвище Сверкающая Росой, хотя чаще я видел, как она сверкает от крови. Позже я узнал, что домашние зовут ее за спиной Драконихой.

Время, которое пришлось мне там прожить, тянулось бесконечно, но рассказать о нем можно очень немного. Заботы невольника скучны и монотонны. Состоят они из усталости и боли, страха и скуки, а прежде всего — из трудов. И об этом тоже не расскажешь слишком много. Какой смысл рассказывать, как ты выкапываешь из земли разнообразные корнеплоды, как молотишь странные злаки, чистишь деревянные полы, рубишь дрова или носишь воду? В хозяйстве всегда найдется что сделать, а потому, когда заканчивается одно, тут же возникает потребность делать другое, и нет этому конца. Тот же, кто окажется в таком положении, обычно перестает думать о чем-либо ином, кроме благословения раба — глотке холодной воды или опивок, о чуть большем количестве еды, о минуте передышки или о лишней минуте сна. Скоро так и случилось, что лишь это и начало иметь для нас значение — для Бенкея и для меня.

Едва лишь мы въехали в ворота, нам приказали разгрузить повозки и перенести купленные Смильдрун товары в сарай. Был это отдельный дом с каменными подвалами, ключ от которых был лишь у нее. Все время, пока мы носили мешки, сундуки и свертки, нас сопровождал Удулай, следивший за нашими руками и ни на миг не откладывавший крепкой палицы. Я запомнил, какой ключ был от сарая, поскольку Смильдрун носила при себе целую их связку, а я тогда старался запоминать разные вещи, поскольку полагал, что они могут пригодиться мне во время бегства.

Потом нам приказали готовить большой пир для госпожи, и мы рубили дрова, разжигали очаг, чистили корнеплоды, катали бочки и крутили вертела, на которых целиком запекались олени и кабаны. Тут тоже не было ничего достойного внимания, когда бы не то, что за весь день нам не дали и куска пищи, мы же должны были следить за скворчащими кусками мяса, носить тарелки, полные еды, корзины хлеба, но не имели мы права даже прикоснуться к ним. Удулай обещал отхлестать, если кто хотя бы оближет пальцы.

— Я позаботился о здоровье и чистоте ваших тел, — заявил он. — Сказал честной Смильдрун, что нам, амитраям, Праматерь не позволяет употреблять в пищу тела детей земли и пить ферментированные напитки, оттого вы не получите даже костей, которые пойдут собакам. После пира вас заклеймят: на вас будет выжжен знак честной Смильдрун, точно такой же, какой носят ее волы и кони, и который на парусе ее кораблей.

Когда он это говорил, Бенкей подкладывал дрова в очаг. Он отложил бревно и медленно встал с красным, потным лицом. Я быстро покачал головой, а потому он не сказал ни слова, но по взгляду его я понял, что старик только что обрек себя на мучительную смерть.

— Ты уже мертв, козел, — произнес Бенкей минутой позже, когда Удулай ушел. — Ты еще ходишь, еще скрипишь и дышишь, но это все равно, что беготня гуся с отрубленной головой. Ты уже мертв. Я прослежу за тем, даже если будет то последнее дело, совершенное мной в жизни.

Нам и правда выжгли на плече знаки Смильдрун. Мы ждали этого весь пир, и единственное, что я мог поделать — не расплакаться и не дрожать от страха. Было это куда хуже, чем в первый раз. Сперва к столу привели Бенкея; там ела Сверкающая Росой, и двое мужей сорвали с него рубаху, а потом придержали за руки. Нашей госпоже принесли железную корзину с раскаленными углями, откуда торчала рукоять тавра, и она некоторое время поигрывала им, размахивая раскаленным кончиком перед лицом разведчика, то и дело приближая к разным частям его тела, а потом отодвигая — словно играла с ребенком. Наконец приставила клеймо ему к плечу, прикрыв глаза и облизывая кончиком языка верхнюю губу, а от раны Бенкея шел дым.

Когда пришла моя очередь, я ничего не мог поделать: у меня тряслись ноги, а собственный вопль оглушил меня прежде, чем после промежутка времени, казавшегося неделей, она все же отвела от моего плеча клеймо. Держала его так долго, что железо остыло в ране, и я отчетливо чувствовал смрад прижженного мяса. Когда меня отпустили, облегчение продлилось не больше нескольких мгновений, а потом я почувствовал боль настолько ужасную, что пал на колени и, казалось, ослеп.

После всего этого нам показали место для сна: это был длинный, крытый соломой дом, часть которого оказалась сараем для волов и буйволиц, а часть была предназначена для нашего ночлега. Мы не были одни. Тут жило с десяток невольников, главным образом мужчин, причем трое местных, которых Смильдрун позволили сделать рабами за какую-то вину. Поскольку у них такой обычай, что если кто-то учинит кому какую обиду, то может быть отдан обиженному на срок, какой установит суд, чтобы отработать свою вину. Там были и две женщины, старая и молодая, которых похитили на побережье провинции Кангабад, и пятеро мужчин, бывших гребцов на амитрайской военной галере, и были они из разных народов. Им не повезло, что галера, на которой их приковали, пала жертвой корабля честной Смильдрун, а не кого-то другого, поскольку, как я узнал, другие мореходы не брали в плен рабов, но отпускали их на свободу, довольствуясь экипажем.

В доме невольников воняло и было тесно. Спали здесь на сенниках, уложенных на сбитых из жердей нарах, тянущихся вдоль стен, был там еще очаг и железный котел. Но когда мы пришли, он был уже пуст.

Никто с нами не разговаривал, и мы тоже не желали ни с кем болтать.

Удулай указал нам палицей на пустые нары и вышел: он спал где-то в другом месте. У нас не было сил даже раздеться, мы просто свалились на мешки, наполненные старой истлевшей соломой, и попытались уснуть. В сенниках жило множество мелких насекомых, которые безжалостно кусались, а потому к утру я весь был покрыт свербящими ранками и не выспался. К тому же у меня начался жар от ожога.

А потом потянулись печальные, серые дни, где не было ничего, кроме бесконечных работ по хозяйству. Мое плечо опухло, из него сочился гной. Инструменты были куда больше и тяжелее, чем те, которыми мы управлялись во дворце.

Когда мы прибыли в дом Сверкающей Росой, подступала осень. В этой части мира она выглядит исключительно красиво. Листья меняют свой цвет, становятся красными или золотыми и опадают с деревьев. Ежедневно на рассвете нам приказывали отправляться на поля, которые террасами тянулись по склонам, и выкапывать оттуда продолговатые корнеплоды или срывать плоды с деревьев в садах или вокруг полей. Когда мы прибыли, зерно было уже сжато, а поля здесь плодоносят лишь раз в году. В стране за горами меньше разновидностей плодов, и почти ни одного из них я не видывал раньше. Но все, что могло быть съедено, мы собирали, выкапывали или срывали, а затем свозили в амбары Сверкающей Росой.

Первые недели мы не думали ни о чем, кроме бегства. Придумывали различнейшие способы, но было это непросто. На ночь запирали нас в доме, а на подворье выпускали собак. На полях за нами постоянно следили два вооруженных всадника — что хуже, в соседней долине и в горах стояли хутора менее богатых землепашцев, которые работали на полях Смильдрун и получали за это часть урожая, ходили на ее корабле, когда она отправлялась рекой к морю, и во всем были от нее зависимы.

Труды на полях под присмотром стражи не слишком склоняли нас к бегству, поскольку оказалось, что за каждого пойманного беглеца стражники получают от Сверкающей Росой кусок золота, который тут называли гвихтом, и в котором было примерно столько золота, сколько в двух дирхамах. Для них это было целое богатство, благодаря которому можно было не думать о еде примерно год. К тому же нам запрещалось держать запасы еды, за это карали кнутом, а нашу комнату часто обыскивали.

От остальных невольников тоже было немного толка. Каждый из них держался в стороне и, если считать Удулая, лишь пятеро из них говорили на нашем языке. Остальные разговаривали языком Побережья Парусов — как люди, живущие за горами, называли свою страну. На их языке звучало это как «Смарсельстранд».

Вскоре после нашего прибытия случилось так, что двое людей сбежали. Были это местные, приговоренные Смильдрун в рабство за воровство. Один из них украл ее коня с пастбища, а второй, молодой парень, странствуя через горы, убил ее ковцу, потому что, как утверждал, умирал с голода. Конокрад пошел в рабство на десять лет, а бродяга — на три, из которых год уже провел гостем у Сверкающей Росой.

Убежали они ловко — собирая хворост, нашли какие-то грибы, которые высушили и растерли в порошок, а потом насыпали собакам в корм. Ночью те были больны и отуманены, у них не было сил даже лаять, а двое потом подохли. Оба мужчины во время ремонта крыши надрезали шнуры, скреплявшие камышовые скатки, и подготовили ту часть крыши так, чтобы никто ничего не заметил, а когда настала ночь — просто отвалили в сторону кусок стрехи и выбрались наверх. Оттуда перебежали на другую часть скотника, потом перепрыгнули на крышу сарая и прошли им до самого частокола. Часовой, стоящий ночью, заходил туда редко, а главным образом дежурил на деревянной башне над воротами, они же вели себя очень тихо. У них был длинный ремень с привязанным серпом, который они украли днем, и благодаря ему вылезли за частокол, соскользнули на другую сторону и сбежали в горы. Мы обо всем этом узнали утром, когда должны были отправиться в поле. Оказалось, что двое людей исчезли, а в крыше над сусеком дыра. Звались они Снакальди Сердечная Ладонь — тот, который украл коня, молодым же бродягой был Харульф Читающий-на-Снегу.

Сразу же принялись дудеть длинные, в несколько шагов, трубы, играя специальный сигнал — «бегство». Люди Смильдрун и сама она не выглядели растерянными — скорее, обрадованными, поскольку перекрикивались и посвистывали, садясь на лошадей, беря луки и свернутые в петли длинные ремни. Разъярились только, когда поняли, что собаки больны.

В горы отправились и селяне с собственными собаками, оружием, с криками — никто в этот день не работал в поле.

Те, кто остался в ограде, чтобы за нами приглядывать, казались разозленными и не щадили для нас злых слов. Удулай, который был кем-то вроде старосты для рабов, казался испуганным. У него тряслись руки, а глаза были на мокром месте, и этот вид был для нас истинным наслаждением.

Преследователи вернулись на третий день около полудня, ведя беглецов на длинных ремнях за лошадьми. Одежда обоих была — в клочья, петли сжимались на их глотках, а еще им наверняка все время приходилось бежать со связанными руками. Если бы кто-то из них упал и если бы его поволокли, он задавился бы, однако Смильдрун нужно было не это, а потому, когда нужно, они останавливались и кнутами заставляли беглецов встать на ноги. Оба были избиты и окровавлены, а Снакальди стал одноглазым.

Нас вывели на двор и приказали смотреть, как Харульфа привязывают к той самой решетке, на которой висела готовая к свежеванию дичь. Потом вышла Смильдрун, босая, со связанными волосами, одетая только в тонкую рубаху. Дракониха принесла с собой ременной бич с короткой рукоятью. Когда крутанула им над головой, тот издал воющий звук, а потом кнут со щелчком хлестнул по коже на спине молодого Харульфа, сразу прорубая ее и превращая в багровую рану. Смильдрун танцевала по мощенному двору, крутя плетью, но уже не было слышно свиста ремня или треска ударов — только отчаянные вопли мучимого парня.

Мы смотрели на это молча, будто выйдя из ледяной воды. Раб, стоящий рядом, трясся и беззвучно плакал, а Бенкей смотрел на казнь прищурившись и жевал соломинку, которую двигал во рту с одной стороны в другую, и было видно, что он бледен от ярости.

Сверкающая Росой сверкала от пота и крови, размахивая плетью, рубаха прилипла к ее объемному телу с подрагивающими валка́ми жира; большие, как баллоны, груди распирали рубаху, словно желая прорвать шнуровку тонкого полотна. Она же облизывала губы, капли крови забрызгали ее лицо, и я понял, что это ее возбуждает, что она распалена, как кобыла в течку. Била так долго, что парень перестал кричать и обвис на деревянной раме, а потому его отвязали и бросили во дворе, как тряпку, а потом приволокли Снакальди. И снова завыл кнут, и снова брызнула кровь. Это продолжалось бесконечно, а мы стояли и смотрели, слушая крики мучимого человека, которого называли Сердечной Ладонью, — но и крики Смильдрун, которая при каждом ударе издавала хриплый стон.

Наконец Снакальди тоже обвис, а Сверкающая Росой устала. Я надеялся, что это уже конец, но самое худшее только готовилось.

Сперва их привели в сознание, но Снакальди не отвязали, а втерли ему в раны на спине горсть соли. У того уже не было сил кричать, он только извивался и издавал тихий, ужасный скулеж, как умирающий пес. Но Сверкающей Росой было недостаточно и этого, а потому двое людей схватили копья, которые использовали для охоты на медведей. У этих копий были узкие листовидные наконечники, древки под ними были окованы железом на локоть, а в стороны торчали короткие перекладины. Копья втыкали медведю в грудь, а перекладины должны были упереться в тело, чтобы он не насадился слишком глубоко и не сумел дотянуться до охотника.

Оба мужчины подошли к несчастному Снакальди сбоку и медленно воткнули рогатины ему под мышки так, чтобы те вышли из плеч по обе стороны головы. Потом отвязали его от рамы и вынесли в открытые врата, держась за древки. Обвязали ремнем и втянули на помост наблюдательной башни. Потом древки уперли в помост, а на острия надели цепи, оканчивающиеся железными шипами, которые приладили к балке под крышей башни. Скрещенные копья слегка наклонились вперед и держали теперь надетое на них, подрагивающее тело над воротами и черепом буйвола.

— Он хотел умереть, глядя на горы и небо! — заорала Смильдрун и издала жуткий, лязгающий смех. — Так пусть оно так и будет!

Потом пришел черед молодого бродяги, который почти обезумел от ужаса, но его не стали пробивать рогатинами, а вместо этого Смильдрун отрезала ему все пальцы на одной ноге большими клещами для вытаскивания гвоздей, раскалив их в огне. Однако она не была довольна, поскольку на середине казни парень потерял сознание и его не удалось привести в чувство.

После этого нас загнали на самую тяжелую работу и не давали ни есть ни пить три дня.

Старая женщина из Кангабада ослабела и неделю спустя умерла.

Снакальди Сердечная Ладонь, происходивший из племени, называемого Люди Коней, умер только ночью, однако тело его осталось над вратами.

За это время я совершенно утратил надежду. Я перестал говорить даже с Бенкеем. Я просто спал и делал, что мне приказывали. Я понял, что мы не сумеем сбежать, что мы не знаем страны и не сумеем уйти от конной погони с собаками. В горах сложнее скрываться, чем где бы то ни было, потому что часто нельзя идти иначе, чем по дороге. Вне ее разверзаются пропасти и скальные стены, а тот, кто знает горы, может быстро заблокировать переходы.

Харульф сумел сползти с постели только через несколько дней, но он не мог ходить, а потому хромал, подпрыгивая и опираясь подмышкой на раздвоенную палицу. Нам приходилось кормить и поить его с ложки, как ребенка. В какой-то из дней ему не позволили лечь спать, а вместо этого забрали на двор Смильдрун, и мы долго слышали в ночи раздающиеся вопли. Мы не узнали, что там происходило, а он ничего не хотел рассказывать. Это повторилось и в следующую ночь, а утром парень снова исчез. Казалось невозможным, чтобы он сумел выбраться из ограды и сбежать — больной, измученный и хромой, но все же он канул, словно дирхам в колодец. Тайна его бегства оставалось тайной не слишком долго — пока кто-то не вошел в баню и не увидел, что Харульф Читающий-на-Снегу из племени Людей Грифонов повесился на балке, на которой сушились травы, использовав для этого собственные штаны.

Мне тогда показалось, что я понял, что может чувствовать старик, чья жизнь подходит к концу, и которого ничто уже не может удивить. Я просыпался с рассветом и старался побыстрее выйти из избы, поскольку тот, кто выходил последним, получал удар плетью. А потом я пытался дожить до сумерек. И все. Ни с кем не говорил и ни на кого не смотрел. Когда мне приказывали взять в руки мотыгу — копал. Когда указывали на корзину — нес. Когда давали кубок — пил. Когда подсовывали миску каши — ел. Когда со мной говорили — смотрел, будто ковца. Дни проходили и делались все короче и все холоднее. К утру трава становилась белой и потрескивала, лужи схватывались льдом. Мои волосы отрастали. Только так я и понимал, что время идет.

Однажды Бенкей не выдержал и устроил так, чтобы мы оба убирали скотный сарай и вывозили навоз.

— Я терпелив, тохимон, — сказал он, поддевая на вилы солому с навозом. — Но не понимаю, что ты готовишь. Ты думаешь. Смотришь под ноги. Без слова делаешь все, что только приказывает эта худая амитрайская крыса. Я жду, дни текут, но это не меняется, и я не понимаю, к чему оно приведет.

— Не ведет ни к чему, — ответил я. — И не знаю, что мы могли бы сделать. Не знаю, как преодолеть частокол. Не знаю, как избежать псов и погони. Не знаю, как найти дорогу в этой проклятой стране. Не хочу, чтобы мы закончили на воротах, надетые на копья. Не знаю ничего. Я лишь подросток, ставший рабом. Даже размером каждый из этих дикарей раза в два больше нас. Я понятия не имею, что бы мы могли сделать, Бенкей. Убитые мужи равнялись этим силой и происходили из этой страны. А теперь они мертвы.

Он побледнел, когда я говорил, сжал ладони на рукояти вил, и казалось, что меня ударит. Вместо этого он бросил вилы на землю, а потом пнул стену.

— Значит, все пропало! — рявкнул задушенным голосом, стараясь не кричать. А я замер, поскольку Бенкей заговорил по-кирененски. — Это конец! Мы погибнем тут, а Сноп и Н’Деле пропадут оба! Кирененцы, идущие за Лемехом, будут перебиты! Праматерь победит и пожрет нашу страну! Конец! Нет никакой надежды! Если уж Владыка Тигриного Трона, Пламенный Штандарт, Господин Мира и Первый Всадник не в силах обмануть нескольких косматых дикарей! Конец клану Журавля, если уж его кай-тохимон слаб! Я думал, что мы отвоюем себе право на жизнь! Что я иду рядом с Носителем Судьбы и что смогу умереть, сражаясь за свободных людей! И что если выживу, то смогу присоединиться к клану Журавля где-нибудь в Новом Киренене, в стране свободных людей! Но нет, все пропало. Поборола нас толстая баба с кнутом! Зачем кому-то армии! Императора может сломить горсточка дикарей из деревянного сарая где-то в горах! Хватит нескольких ударов плетью — и император превращается в раба!

Он на миг замолчал, а я чувствовал себя так, будто просыпался.

— Ты — сын лучшего владыки, которого только носила земля, Филар. Он назначил тебя наследником. Тебя научили, как править. Научили тебя, как сражаться. Научили тебя тысячам вещей, о которых я и понятия не имею. Я не верю, что ты не можешь найти способ, чтобы справиться с одной жирной гадиной и ее бандой дикарей. Их всего-то двадцать три! Я просто не верю! Скажи мне, за что умер Крюк, сын Бондаря? За что погиб Брус, сын Полынника? А потом скажи мне, тохимон, какая судьба ждет Воду, дочь Ткачихи? Быть тохимоном, первым среди равных, может лишь тот, кто отличается от остальных! Кто всегда будет владыкой и командиром, где бы он ни оказался. Даже связанный и побежденный, он всегда будет тем, кто делает то, что должно, и кто не опускает руки. Потому мы идем за ним. Мы, свободные кирененцы. Выбираем тохимона как первого из нас. Того, кто знает. Того, кто ведет. Когда собственного ума каждому из нас не хватает.

Я поднял кулак ко лбу и накрыл его второй ладонью.

— Кодай массо, аскаро, — сказал я, чувствуя, как по лицу катятся слезы. — Прости мне слабость. Этого не повторится. А теперь тебе снова придется набраться терпения, но я отныне начну искать способ. Скоро я скажу, что мы сделаем, и клянусь, что мы отсюда вырвемся. Но я найду лучший выход, чем бегство вслепую.

Он поднял голову.

— Лучший способ, чем бегство?

— Сыграю с ними в тарбисс. И обыграю. Они как медведи или скальные волки. Большие, сильные и опасные. Я же стану как змея, Бенкей. Как сколопендра. На кого поставишь? На спящего медведя или на притаившуюся змею?

Но и после, казалось, ничего особо не изменилось. Мы работали, деревья стояли черные и голые, как бы мертвые. Птицы исчезли. На их месте появились другие. Шел дождь, превращая землю в грязь, которая порой твердела от холода, будто камень. Дождь превращался в танцующие в воздухе холодные клочья и перья, ложащиеся на землю. Но я уже не смотрел глазами раба. Я смотрел как стратег. Как шпион. Как тайный убийца. Все что угодно могло иметь значение. Я открыл глаза и уши. Слушал сплетни, разузнавал. Снова принялся учить их язык. Ждал. Свернулся в клубок среди сухой листвы. Невидимый. Незаметный. Ядовитый. Я стал змеей.

Слушал их язык и запоминал слова. Постепенно начинал понимать и то, что говорят, даже когда разговаривали они между собой. Но я делал вид, что понимаю немного, а реагировал лишь когда говорили со мной громко и отчетливо, используя простые слова.

Я присматривался к Людям-Медведям, искал их слабые места. Старался понять, кто важнее, кто кого ненавидит и кто кого боится.

Одновременно я выглядел послушным, запуганным невольником. Тихим и не доставляющим проблем. Я ждал, свернувшись в клубок.

Дни стали еще короче, осенние плоды свезли с полей, и мы все чаще работали на подворье, а то и под крышей. Обычно рубили дерево, которое после укладывали кучами и засыпали землей, поджигая так, чтобы оно тлело, превращаясь в уголь. Мы копали и свозили порубленную на куски странную черную землю, которую тоже можно было использовать для обогрева. Выделывали кожи. Ремонтировали инструменты.

Снег падал и таял, а порой лежал по нескольку дней. Я знал о снеге, читая о далеких странах, но раньше не мог его представить, поскольку видел нечто подобное лишь в детстве, когда мы приезжали в горный дворец. Потому, когда я впервые увидел сыплющиеся с неба белые хлопья, был удивлен. Полагал, что это лепестки.

Местные часто отправлялись на охоту и привозили туши огромных оленей, поросших рыжеватым мехом, или других зверей, больших и маленьких. Возили их на странных повозках, у которых вместо колес были длинные полозья, что легко скользили по снегу и льду. Называли их саскья.

Мы разделывали добычу, вялили или засаливали мясо с приправами, а потом томили его в котлах, вкладывали в глиняные жбаны и заливали горячим жиром. Тут было много способов готовить мясо и овощи на долгие месяцы, и я очень этим интересовался, потому что это казалось полезным знанием для того, кто намеревается преодолеть горы. Однако мы понимали, что такое наступит не раньше, чем когда растают снега и сделается теплее.

Сумерки приходили раньше, и потому нам позволяли дольше спать, порой же мы могли и посидеть подле огня, варя суп из остатков еды в котелке, загрызая все это краденными кусочками хлеба.

Через нашу долину начали тянуться подорожные. В той стране люди неохотно сидят на месте — отправляются в заморские странствия или ездят по стране как торговцы. А у многих после возвращения с моря впереди еще долгая дорога домой через леса и горы. И часто люди стараются умножить богатства, привезенные с нашего побережья и других стран, а потому занимаются торговлей. Однако купцов не приглашали внутрь городка Смильдрун, да те и не просились погостить. Становились лагерем над ручьем, окружая костры тяжелыми повозками и вооруженными людьми. В этой стране дело обстоит таким образом, что единственная власть здесь — вече, сзываемое несколько раз в году: тогда принимаются законы, решаются споры и воздается справедливость. Но на каждый день вместо права здесь оружие в руке. Эти люди торгуют и покупают, когда знают, что невыгодно отбирать товар силой. Потому повозки купцов становились поодаль от города — в знак того, что не станут нападать, но оружия они не откладывали, показывая, что и их трогать — невыгодно.

К обозу купцов я отправился, чтобы отнести шкуры, которые Смильдрун намеревалась продать или обменять. У продавцов на повозках были гвозди, топоры, ножи и наконечники стрел, но кроме того — множество другого добра. Быстро случилось так, что в Драконихе проснулась женщина и ее поглотило рассматривание цветных нитей и лент, платков и украшений — и мной она интересоваться перестала. Мужчины, которые пришли вместе с ней, пытались сторговать за лучшую цену шкурки да перепить купцов осенним пивом.

Я подошел к рослому мужу, одному из тех, что стерегли повозки, и у которого на щите был продолговатый знак, какой я уже видел ранее на порванном кафтане Снакальди, прозываемого Сердечной Ладонью. Две конских головы со скрещенными шеями словно бы прижимались друг к другу. Знак Людей Коней. Я подал ему кубок пива, который просто налил ранее, будто так оно и было нужно.

Указал на знак на его щите и сказал только:

— Снакальди Сердечная Ладонь. Я знаю Снакальди. Снакальди хороший человек.

Он принял кубок и поблагодарил, но имя, которое я произнес, не произвело на него никакого впечатления.

— Снакальди? Не знал. Наверное, кто-то с Дубовой Пристани. Это был наш?

Я снова указал на знак на его щите.

— Он — Люди Кони. Он тут умереть. Может, ты сказать семья? Не надо добрый человек лежать, как собака.

Мужчина взглянул на меня внимательней, а потом поставил кубок на борт повозки и снизил голос.

— Ты хочешь что-то мне рассказать? Тут погиб один из Людей Коней? Рассказать? — это последнее слово он произнес очень отчетливо.

— Не уметь рассказать, — ответил я. — Мало слов. Рассказать как уметь. Снакальди возвращаться дом. Украсть конь у благородной Смильдрун. Она схватить Снакальди в невольник. У Смильдрун Сверкающей Росой много бить, много работать, мало есть. Снакальди должен жить десять лет. Три года работать, часто битый. Он сказать хватит, хайсфинга. Возвращаться домой. Смильдрун его ловить. Бить кнут. Втирать соль и раны прижигать железо и огонь. Надеть на рогатины для медведь и повесить на частокол. Долго и жестоко умирать Снакальди Сердечная Ладонь. Много мук. Его тело порубить и кормить псы. Смильдрун злая женщина. Так нельзя. Ты сказать в твое племя. Может он иметь семья, может кто-то его искать, а он теперь не жить и его дух печален, далеко от дом. Снакальди добрый человек.

Тот человек выслушал все это, но мне не удалось прочесть по его лицу, что он думает. Но в тот день я посеял первое зерно. И не имел понятия, прорастет ли оно.

Чем темнее и короче становились дни, тем реже выпускали нас за частокол. Казалось, Люди-Медведи боятся тьмы. Порой появлялся странный густой туман, что тек полосами по долине, и тогда все поспешно поднимались на валы, бросая свои занятия, принимались трубить в трубы. Потом зажигали все лампы и закладывали засовами двери. Нечто приходило вместе с холодной тьмой, что-то, на что они даже не желали смотреть, — и я не знал, чем оно было. Порой ночами из-за частокола доносились странные звуки, от которых по спинам проходила дрожь. Те рабы, что жили здесь дольше, говорили, что недавно, может, год или два тому, проснулось истинное зло, обитающее в урочищах, и оттуда начали выходить чудовища. Другие высмеивали рассказывающих это, но я помнил упыря ройхо, который еще недавно преследовал меня, и проходила по мне дрожь.

Это тогда исчез один из братьев Смильдрун.

Туман возник посреди темного, мрачного дня, и Смильдрульф — так его звали — не успел вернуться с охоты. Ночью он пришел под ворота, отчаянно колотил в них, было слышно его крик, но никто не прикоснулся к запорам, никто даже не взглянул в ту сторону. Когда утром отворили ворота, его нашли мертвым. На теле его не было никаких ран, ни одна кость его не была сломана, но был он мертв. Голова была вывернута назад, вместо рук из плеч росли ноги, а из бедер — руки. Никто их не отрубал и не пришивал к другому месту, как и не сворачивали ему шею. Выглядел он, словно так и родился. Совершенно белые глаза его были открыты. Люди-Медведи не насыпали Смильдрульфу погребальный костер, как тут поступают с покойниками, не отослали его к своему богу, но вместо этого проткнули тремя копьями и отнесли на болото в дальней части долины, где приказали нам вырубить лунку кирками, до черной воды и грязи, которая еще не замерзла. Там ему отрубили голову и все конечности, сложили те в нормальном порядке и прикололи к телу дротиками, а потом втолкнули в жидкую грязь. Потом мы поспешно вернулись под защиту частокола, трижды перейдя подмерзший по краям поток. Люди Медведи несколько дней пили, но не в честь погибшего, а со страха. Никогда после не вспоминали имени покойного.

Я тогда не видел никакого ройхо, хотя порой замечал краем глаза какое-то движение, находил странные следы на снегу. Собственными глазами я видел, что случилось со Смильдрульфом, и после не мог себе этого объяснить иначе: это сделало одно из имен богов.

Но мне все еще не удалось сдвинуться с места. Мы были рабами, что ничего не значили. Когда мы не доставляли проблем, нас просто не видели. Когда что-то в нас не нравилось — карали. Я должен был это изменить.

«Холодный туман», как они его называли, обладал одной хорошей чертой: он выгонял животных из лесных и горных логов, как оно бывает во время пожара. Порой удавалось на них поохотиться, и скоро коптильни подворья трещали по швам.

Таким-то образом в нашу долину прибыл табун диких лошадей.

На рассвете их высмотрел стражник с башни над воротами. Сразу же загудели рога, сзывая воинов, а у меня замерло сердце, поскольку был я уверен, что снова кто-то сбежал, пусть нынче и зима, и что мне снова придется смотреть на казнь. На один миг я полагал, что сбежал Бенкей, но тут он вышел из уборной, чтобы спросить, что происходит.

Табун вошел в долину через верхний перевал, тот самый, которым сюда попали мы, и, по сути, оказался в плену. Долина выглядела как большое корыто, ограниченное по сторонам горными хребтами. На склонах располагался лес, горные поля и луга. Из нее можно было выйти через второй перевал, называемый «нижним», с порогами, по которым падал поток, но дорога здесь, хотя и не такая крутая, как на «верхнем» перевале, была узкой, скалистой и слабо подходила для паникующих диких лошадей.

Когда табун высмотрели, он пасся на лугах далеко по другой стороне ручья, едва видимый, у подножья гор, но у стражника оказалось прекрасное зрение. Тотчас послали всадников на другой конец долины, на обеих перевалах встали селяне с веревками, трубами и барабанами, а то и с котлами и сковородами, чтобы отгонять табун, если бы тот решил уйти за перевал. Нам также приказали выйти за частокол, в результате все бегали, седлали лошадей, готовили арканы, а метающаяся вокруг Смильдрун раздавала пинки и тычки, чем только усиливала царящий беспорядок. Я смотрел на замешательство вокруг и решил, что они — люди, слишком верящие в собственную силу, а потому их легко застать врасплох. Знание такое могло мне однажды пригодиться.

В тот день решено было, что мы обойдемся без еды, и вскоре мы брели по снегу вместе со всадниками, пытающимися загнать табун туда, где можно было бы переловить лошадей арканами. Но долина была слишком велика, и, кроме того, что мы гонялись по ней до изнеможения, мы мало чего добились.

Табун насчитывал двадцать три скакуна. Это были очень красивые животные, куда больше наших, все полосатой, коричнево-пегой масти, но жеребец, который их вел, был совершенно золотым. Выглядел как создание из сказки, с закрученными назад рогами, с серповидными отростками на них, с широкой грудью, горбоносой мордой и выгнутой, как у орла, шеей. Когда он разгонялся, ведя за собой табун, я чувствовал, как дрожит земля. Мы все, кто загонял коней пешком, только бессмысленно бегали с места на место. Братья и кузены Смильдрун, как и сама она, безрезультатно пытались захватить табун, который гнал, постоянно придерживаясь продолговатого строя, и изменял направление лучше вышколенных лошадей тяжелой кавалерии.

Бенкей все время хихикал, глядя на усилия людей, и нам везло, что никто не обращал на нас внимания.

— Ты только посмотри на них, — ржал он. — Они все время их пугают! Смотри… Смотри на этого глупого козла Смильурфа! Он гонится за жеребцом! Поверить не могу… Сейчас заступит им дорогу и попытается поймать коня арканом!

Огромный вожак табуна уклонился от аркана, что мелькнул над его головой, но зацепил только один рог. Жеребец дернул головой, и Смильурф полетел через голову своего коня, перепугано крича. Дикий конь развернулся на передних копытах и ударил задними ногами, повалив скакуна Смильурфа на бок, попав по самому всаднику, пока тот летел в воздухе. Огромный, бородатый кузен Смильдрун покатился по земле совершенно бессильно, и мне казалось, что он уже не поднимется.

Еще один всадник, длинноволосый юноша по имени Смюлле, несся вдоль табуна, издавая дикие боевые вопли и вертя над головой арканом. Гнали они вдоль ручья, в том месте, где берег и правда был достаточно высоким, в рост человека по меньшей мере, но Смюлле не отводил взгляда от жеребца, готовясь к броску, и не глядел, куда несется. Табун же тем временем шаг за шагом отжимал его ближе к скалистому берегу потока, несясь все быстрее. Когда он заорал и метнул аркан, кони повернули, а он свалился прямо на скалы и в ледяное крошево.

Бенкей смеялся так, что ему пришлось прилечь на землю.

— Ох, дайте же мне пива и бакхуна, — выдавил наконец. — Хочу сесть и смотреть на все это! Я не веселился так с того времени, как в дырку моей тетки наползли муравьи.

— Они что-то делают неверно? — спросил я, хотя то, что дела у них идут неважнецки, было видно невооруженным взглядом. — Ты бы сделал иначе?

— Ох, жаль, что лежит снег… — смеялся он. — Потому что они могли бы еще и траву поджечь!.. Не могу!.. А теперь… — он указал пальцем, — смотри… Травят их собаками… Не могу… О, боги…

И правда. Люди-Медведи снова попытались загнать лошадей в место, где с одной стороны вставали скалы, а с другой — стена густого леса и склон горы. Круг пеших невольников, орущих и лупящих палицами в железные котлы, всадников и людей, удерживающих на цепях рвущихся гончих, похожих на косматых горных волков, отрезал им путь. Мы шли вместе с толпой, крича, барабаня и свистя. Более же всех шумел Бенкей.

— Да! Бегите, братья! — вопил он по-амитрайски, на своем степном наречии окрестностей Саурагара. — Идут волки! Нужно защищать жеребят! Стопчите их всех! Раздерите клыками! Напейтесь их кровью!

Табун попытался вырваться из мешка и понес вдоль леса, и тогда Люди-Медведи спустили гончих, чтобы те отрезали лошадям дорогу. И когда кони принялись носиться по кругу, раздались крики радости. Меня удивило лишь, что Бенкей кричал вместе со всеми.

А потом я понял. Кони бегали по кругу вовсе не потому, что запаниковали и не знали, куда теперь нестись. Табун увидел, что его атаковали рычащие и воющие собаки.

И превратились в твердыню.

Внутри стояла сбитая в круг группа жеребят и старых кобыл, развернувшихся головами внутрь, вокруг них бегали молодые и сильные кобылицы, во внешнем же кругу — жеребцы. Они все время защищали собранных внутри подвижным кольцом, и вовсе не напуганно. Бежали неспешным галопом, таким, каким предводитель объезжает свои отряды перед битвой. Тогда-то я понял, отчего радуется Бенкей, и остановился.

Первая гончая прыгнула на бегущего скакуна в убийственном, высоком, прыжке, но вожак встал на дыбы и будто неохотно махнул копытами. Раздался испуганный скулеж, на камни брызнула кровь. Следующий конь вытянул шею и сильно щелкнул челюстями, а потом отправил скулящего пса в полет. Еще одна гончая попыталась атаковать ноги — и нарвалась на мощный пинок задними копытами.

— Хайя! — крикнул Бенкей. — Двое вшивых бородатых вепрей и три собаки! За один день! Дальше! Дальше хватаем коней! Скоро все закончится! Просто вернемся в городок за своими вещами, подожжем его — и можем идти дальше на север!

Но начали опускаться сумерки, и Люди-Медведи растеряли силу духа. Я слышал, как Смильдрун орет, что на обоих перевалах должны гореть костры, а люди — сторожить их до утра. Это мало кому понравилось, поскольку они боялись холодного тумана, выходящего из урочищ, и на миг я понадеялся, что туда могут послать нас — и это был бы неплохой случай для бегства. Но так не вышло, и на перевал отправились ворчащие селяне, которым она за это пообещала по марке серебром.

— Ты сумел бы поймать этих лошадей? — спросил я Бенкея, который посмурнел, увидев, что Смюлле и Смильурф живы, и что их везут в городок на санях, хотя один из них и лежал с белым, как снег, лицом, а второй хрипел и кашлял кровавой пеной.

— Не сегодня, поскольку уж очень они рассержены, — ответил он. — И не завтра. И совершенно другим образом.

— Расскажи мне как, — сказал я на это. — Я же скажу тебе, что мы должны сделать.

И когда мы добрались до городка, я направился прямиком к Смильдрун.

— Я и мой брат Бенкей поймать коней для владетельная Смильдрун, — сказал я, стоя со склоненной покорно головой. — Мы уметь. Мы амитраи. Уметь конь.

— Замолчи, лунный пес! — крикнул Удулай и стеганул меня своим прутом под колени. — Как смеешь ты говорить с Дочерью Земли! С благородной Смильдрун! Что бы ты там не желал пролаять, ты должен сперва сказать мне, а уж я…

И он замолчал, потому что Смильдрун издала какой-то яростный клекот и наотмашь хлестнула его по лицу. Удулай испуганно заскулил, перевернув корыто, и ударился спиной в ворота хлева. Я продолжал стоять с покорно склоненной головой, но зыркал из-под опущенных век, как он вьется в грязи и размазывает кровь по лицу. Эта картина показалась мне страсть как хороша.

— Я и мой брат Бенкей уметь кони, — повторил я. — Хватать для красивая Смильдрун.

Она вытянула вперед большую, красную от мороза стопу и уперлась ею в мой подбородок, поднимая мне голову.

— Говори, малыш, — сказала.

И я заговорил.

Назавтра мы все отправились на санях к молодому леску вырезать жерди, а потом — ставить ограду. И было по-другому, чем обычно, поскольку Бенкей говорил мне, как строить, а я истолковывал Людям-Медведям своим притворно кривым языком. Нам не было нужды работать тяжело, мы руководили и показывали, и лишь порой брались за топоры и ножи для ошкуривания. Получили мы также кашу с кусками ветчины и по кубку кислого молока, а потом и пива, а Удулай держался от нас подальше, ворча себе под нос и горстями прикладывая снег к припухшему фиолетовому лицу.

На следующее утро, когда все было готово, мы вышли за ограду, а за нами другие, с арканами и луками в руках — на случай, если бы нам пришло в голову сбежать.

— Я все сделаю сам, — заявил Бенкей, снимая старую куртку, полученную от какого-то ребенка, и запятнанную рубаху. Остался только в рваных меховых штанах и сапогах. Я смотрел, как он идет по снегу — полуголый, худой и жилистый. Нашел свежий конский навоз и натер им грудь и шею. Мы отправились дальше по камням, через ручей, а потом долго шли по засыпанным снегом горным лугам. Люди-Медведи следовали за нами, но не шумели и держались подальше, как мы и велели.

Табун рыл снег на расстоянии выстрела из лука. Бенкей поднял руку, и идущие следом встали. Он отдал мне свою куртку, шапку и рубаху и приказал ждать, а сам направился прямо к коням.

Вожак застриг ушами, увидев его, издал предупредительное ржанье и топнул, склоняя голову. Но Бенкей шел дальше, разве что теперь совсем медленно. Я слышал, как он тихо тянет какую-то монотонную мелодию, песенку без слов. Когда приблизился к табуну, раскинул руки и продолжал идти — медленным, спокойным шагом.

А потом вошел между лошадьми в самый центр табуна и присел на скалу.

И все. Животные пофыркивали, видя его, но через некоторое время вернулись к добыванию корма из-под снега.

А Бенкей сидел.

Через какое-то время, показавшееся мне целой эпохой — у меня и ноги успели замерзнуть в войлочных сапогах, — он медленно вынул из-за пояса несколько длинных кусков сушеного мяса, поломал их и разбросал вокруг себя. Кони быстро нашли их и сожрали, и еще через какое-то невероятно долгое время осторожно его обнюхали.

Он долго сидел там, на скале, окруженный морем хребтов, голов и стригущих воздух ушей, и не двигался. Пока в конце концов не возбудил интерес у золотого жеребца. Конь растолкал кобылиц, легко куснул какого-то жеребчика в шею и наконец прошел к скале, на которой сидел Бенкей. Тогда разведчик встал, отвернулся к нему спиной и отошел, найдя себе другую скалу. Я слышал издали, что он продолжает напевать.

Так повторялось несколько раз — табун начинал собираться вокруг, когда Бенкей разбрасывал в снегу мясо, а когда появлялся вожак, разведчик разворачивался спиной и уходил. Было видно, что жеребец становится все более заинтригованным и удивленным, но не боится и не начинает злиться.

В конце концов он ходил за Бенкеем след в след, вытягивая в его сторону голову и пытаясь его понюхать. Около полудня разведчик вдруг развернулся и позволил подойти к себе, а потом вынул из-за пояса последний кусок мяса и подал его вожаку с ладони. А потом раскинул руки и снова принялся напевать, раскачиваясь из стороны в сторону.

Не знаю, была причиной песня, которую он напевал, или поведение Бенкея, но жеребец, который сперва недоверчиво на него поглядывал с расстояния в несколько шагов, тоже принялся качать головой, подчиняясь ритму. Какой-то миг казалось, что они словно бы танцуют.

Это продолжалось довольно долго, а люди Смильдрун сидели на скалах и деревьях, завернувшись в шубы, попивая пиво со специями и медом, разогревая его себе в котелке. Я промерз насквозь и не понимал, как Бенкей выдерживает, голый до пояса.

Но он стоял там и танцевал с жеребцом, некоторое время держа голову возле его морды, совсем рядом с мощными челюстями. Они смотрели друг другу в глаза, Бенкей напевал и держал руки по обе стороны большой башки, но не касался его, хотя конь и двигал головой так, будто Бенкей подталкивал его ладонями.

Потом Хебзагал отступил на шаг и плавно повел руками, а жеребец опрокинулся на бок, хотя разведчик даже его не коснулся. Люди Медведи вскочили, но радостные крики моментально стихли, когда они вспомнили, что кричать нельзя. Я глянул на них и увидел, что у невыносимого толстого Смиргальда, что стоял подле матери, круглые глаза и открытый от удивления рот — а этого-то мне и нужно было.

Тем временем амитрай подошел к жеребцу и встал на нем, как на камне. Сделал несколько шагов по большому, выпуклому туловищу, осторожно уселся на него верхом, а потом и лег, опираясь телом о конскую шею. Сделался неподвижен.

Через некоторое время жеребец тряхнул головой, будто просыпаясь, и встал. Бенкей обнял его руками за шею и позволил себя поднять, а потом перекинул ногу через спину и выпрямился. Жеребец вздрогнул и несколько раз подскочил, помчался было вперед, но не казалось, что он желает сбросить следопыта. Они просто ехали вместе.

Прошло немало времени, пока Бенкей не слез с коня и не отошел в сторону. Жеребец смотрел на него, стриг ушами, а потом заржал, словно задавая какой-то вопрос, но следопыт медленно уходил, не оглядываясь. Конь вытянул голову вперед, оскалился и пошел следом. А Бенкей не сбавлял шага. Он перешел горный луг, бредя по снегу, а я остался смотреть, как табун сперва поглядывает вослед шагающему за Хебзагалом вожаку, а потом постепенно отправляется следом, вытянувшись в линию.

Бенкей перешел ручей, перескакивая с камня на камень, потом прошел еще немного и остановился, дожидаясь, пока кони его догонят, но оглядываться не стал.

Когда табун переходил реку за проводником, я встал, забрал вещи следопыта и пошел следом, последним. Бенкей снова зашагал вперед, прямо в сторону большой ограды из жердей, которую мы построили день назад, и ввел лошадей внутрь, туда, где стояли корыта смешанной с костьми и кусочками мяса соломы.

Бенкей отошел на дальний конец ограды, а когда последний конь вошел внутрь, мне осталось лишь опустить бревна и закрыть коней внутри.

Бенкей влез на ограду, уселся на жердях около кормушек и подождал, пока вожак подойдет и вытянет морду к его лицу. Тогда погладил коня по голове и шее, после чего спустился по другую сторону ограды и зашагал ко мне, чтобы забрать рубаху и куртку.

Он был синим от холода и стучал зубами так, что не мог выдавить и слова.

И только тогда Люди-Медведи принялись вопить.

Нас хлопали по спине, дали по рогу горячего пива. Бенкей трясся так, что ему было непросто удержать кубок у рта. Нам обоим позволили отправиться в баню, что случалось нечасто. Но когда Смильдрун подсчитала, сколько она получит за табун, это принесло ей немало радости, а веселый смех ее разносился над городком, как рев трубы.

Баня была уютным помещением, выложенным светлым, выглаженным деревом, с огромным каменным очагом, где можно было сидеть на бревнах среди горячего пара или купаться в нагретой воде в больших ведрах. Нам позволили сидеть так долго, пока мороз не сбежит из костей — и в тот день мы больше не вернулись к трудам.

Назавтра нам приказали вычистить забитый барахлом сарай около конюшни, а потом перенести туда свои вещи — мы даже получили плоский железный таз на ножках, в котором могли разводить огонь, и потому мы вырезали в крыше дымник, чтобы не задохнуться от чада. А еще нас послали к лошадям, и с этого времени мы должны были ими заниматься, кормить, обихаживать и объезжать — так, чтобы к весне их можно было продать. Вдвоем у нас с этим было немало работы, но она оказалась куда легче той, что нам приказывали выполнять обычно, к тому же мы могли проводить целые дни вне городка, лишь под присмотром стражника на частоколе, у которого под рукой были лук и труба — а потому они были спокойны, что мы не сбежим. Впрочем, стало уже настолько холодно, что мы не выжили бы в горах, даже если бы нам удалось сбежать от погони.

Тем временем Бенкей научил меня обихаживать коней так, как делают это степные кочевники, заботиться о них, узнавать, будут ли они хорошими скакунами, лечить, принимать роды, следить за копытами и множеству прочих вещей.

— Ты же, кажется, жил в Саурагаре, — сказал я. — Откуда ты столько знаешь о конях?

— У меня были родственники среди кочевников, — ответил он. — И я провел с ними немало времени. Но потом я отправился искать счастья в городе, где жизнь, казалось, более простая, достойна и интересна. Но правдой оказалось только последнее.

Когда мы носили корм или убирали навоз из ограды, за нами присматривал лишь стражник, но когда мы объезжали лошадей, всегда поблизости находился Смиргальд, поглядывая на нас своими водянистыми глазками. Все совершенно так, как было мне нужно.

Когда сын нашей госпожи крутился поблизости или сидел на ограде, Бенкей делал то, о чем я его просил.

Ездя на огромном жеребце и сидя набок, он то и дело вскакивал ему на спину, перепрыгивал с одной стороны на другую или прятался под конским животом. Когда надевал седло и узду, показывал еще больше фокусов, брал палицу и делал вид, что это лук, показывая, как стрелять назад, с конского бока или над головой.

Смиргальд смотрел на это, вытаращившись, дни напролет — и ему никогда не надоедало. В такие минуты он даже забывал обзывать нас, тыкать острой палочкой, когда мы что-то делаем, пинками разбрасывать наши вещи или метать в нас камешки ременной пращой. Просто смотрел на лошадей.

Когда же появлялась Сверкающая Росой, мы разыгрывали другое представление. Жеребец тогда шалел, вставал дыбом, бил задними копытами, месил воздух и издавал дикое рычание. Каждый видел то, что я ему готовил.

Было понятно, что ребенок станет мечтать о том, чтобы добраться до жеребца, а Смильдрун, у которой он был единственной отрадой, никогда бы ему этого не позволила.

Ограда, в которой мы объезжали лошадей, стояла рядом. Мы построили ее отдельно и по очереди приводили сюда животных, которые должны были привыкать к узде, а потом к попоне и седлу, а в конце — и к ездоку. Но когда нам приходилось отойти, например привезти корм или вывезти навоз, мы всегда заботились о том, чтобы в этой ограде стоял жеребец, одинокий и оседланный — только и ожидая всадника. Мы делали так, лишь когда нас посылали на работу приказом, чтобы никто не мог потом обвинить нас, отчего мы не в ограде.

Я делал это несколько раз, будто ставя садок на реке.

На десятый день я смог наконец, выйдя за врата, опустить на землю корзину, наполненную корнеплодами, и поднять крик.

— Ужас! Добрая Смильдрун! Ужас, — орал я. — Он там, на конь, один! Необъезженном! Не надо на конь! Бедный Смигральд!

Смильдрун испуганно вскрикнула, а потом бегом бросилась к воротам, чтобы увидеть своего сына, беспомощного и скорченного в седле на бешено несущемся вожаке. Они уже перескочили через ручей и делались все меньше, пропадая в снежной пелене. Жеребец мчался вперед, и было понятно, что Люди-Медведи не имеют и шанса догнать его на своих коренастых лошадях.

Но они бросились седлать лошадей, один впереди другого.

Дракониха уже сидела в седле, когда я припал к ее стремени.

— Добрая Смильдрун! — выкрикнул я с отчаянием. — Амитраи спасти маленький Смигральд! Мы уметь догнать! Прошу, славная Смильдрун. Если жеребец въехать в лес, бедный Смигральд упасть на скала! Удариться о ветка! Молю! Мы сами. Много людей — испугать жеребец и бежать еще быстрее!

— Так чего ты еще ждешь, крысеныш? — заорала она испуганно.

Мы оба с Бенкеем помчались к ограде, и никто не задумался, как так вышло, что у нас есть оседланные кони.

— Ты когда-нибудь играл в харбаган? — крикнул Бенкей, когда мы мчались бок о бок, желая перехватить жеребца.

К счастью, мальчишка все еще не упал — он судорожно цеплялся за седло и узду и отчаянно орал.

— Нет! — крикнул я в ответ. — Только видел, как кочевники играли во дворце.

— Будет точно так же! Я брошу его тебе, как набитый мех. Ты должен его поймать, иначе нам конец! И мне все еще кажется, что будет лучше, если мы поедем прямо на перевал.

— Я знаю, что делаю, — проорал я в ответ. — Мы не проедем по второй долине, потому что там селения Смильдрун, а даже если проедем, то замерзнем в снегах. Но мы попытаемся, если этот ублюдок упадет раньше, чем мы его догоним!

Жеребец уже несколько подустал и начал замедлять бег, мы же рванули, как ветер. Ледяной воздух врывался нам в глотки, забивая дыхание, и на один миг я почувствовал себя свободным. Идея Бенкея просто помчаться вперед казалась мне исключительно привлекательной. В голове моей еще молнией блеснуло похитить малого, но это не было умной идеей. Ошалевшая от ненависти Смильдрун никогда бы не перестала нас преследовать.

Потом уже был только топот копыт по замерзшей земле и безумный галоп. Мы проскакивали мимо скал, проносились мимо деревьев — и продолжали приближаться.

Бенкей ускорился и поравнялся с жеребцом справа, я же несся рядом со следопытом.

— Давай! — крикнул он и перегнулся в сторону, схватил орущего и пинающегося Смиргальда за ворот и пояс сзади, рывком сдернул его с седла и перебросил через шею собственного коня.

Мальчишка продолжал извиваться и пинаться, а потому я был полностью уверен, что он свалится, но Бенкей небрежно пнул его локтем в ухо, и сын Сверкающей Росой обвис.

Он и правда кинул его мне, как мех, но мы ехали рядом, а потому я без проблем подхватил бессознательного толстого мальчишку. Перебросил его через хребет коня, будто пойманное животное, и принялся постепенно сдерживать своего коня, в то время как Бенкей перескочил на спину жеребца.

Я ехал первым, глядя Смильдрун прямо в глаза. Она сползла с седла: бессильно, как тот, кто совершенно измучен, а потом упала на колени. Ухватила горсть снега и втерла его себе в лицо, видя, как я подъезжаю с мальчишкой, свисающим с лошади.

Выглядела она жутко, как демон. С лицом, пурпурным в одном месте и белым, словно снег, в другом, а волосы ее вставали над головой, как туча пламени. Из глаз Драконихи лились слезы, с носа у нее капало, как и с искривленных губ. Снег таял на лице и смешивался со слюной.

Я остановил коня, стянул мальчишку и взял его на руки.

— Жив, — сказал. — Мало удариться. Не быть ему ничего, прекрасная Смильдрун.

— И что это нам дало? — спросил Бенкей, когда мы сидели в нашем сарае, глядя в железный очаг, в котором рдели угли и лениво прогорало полено.

Снаружи кружил ледяной ветер, воя в дымнике и сея снегом. Наши меховые куртки и шапки сохли, подвешенные на палках под потолком, а в сарае, который мы законопатили глиной и мхом, было довольно тепло.

— Пока — почти целого печеного карпа, — начал я перечислять. — Кувшин пива и две лепешки. Кусок сушеного сыра, лук и котелок супа. Корзину торфа и охапку дров. Это для начала. А еще нам дали множество вещей невидимых. Нам дали новые возможности.

— Но мы не стали и на шаг ближе к открытым пространствам, — заявил он, старательно обгрызая кость.

— На открытых пространствах мы бы сейчас помирали от холода, корчась под скалами или под поваленным деревом. Безоружные и голодные. Не могли бы развести огонь, а лишь прислушивались бы к завываниям вьюги, без уверенности, не крики ли это преследователей или голодных ройхо. Уважаемый Н’Деле был прав. Бегство сейчас ничего бы нам не дало. Мы сбежим, Бенкей. Когда вернется солнце, снега растают и вновь зазеленеет трава. И нужно, чтобы к тому времени мы были сыты и полны сил. Чтобы нам не приходилось бояться всякого дня. До того как мы помогли загнать табун, мы были загнаны в угол, без возможности сделать ход в этой игре. Теперь с каждым днем мы становимся все важнее для сладкой Смильдрун.

— Я бы очень хотел убить эту стерву перед нашим уходом, — процедил он. — Я обещал это Харульфу и Снакальди. И еще хочу увидеть, как гаснут змеиные глазки этого амитрая.

— Возможно, так и будет, — сказал я. — Хотя бегство все же важнее.

— Я бы охотно достал из тайника нож, — сказал он, осматривая короткий толстый кусок кости, который выловил из супа и из которого высосал мозг. — Из этой кости я бы легко мог сделать флейту. Для людей в нашем положении, без свободы, бакхуна, женщин и доброго пива со специями единственным утешением может стать тоскливая музыка.

— Они быстро заинтересовались бы, как ты ее вырезал, — ответил я. — Никто не поверит, что ты выточил ее куском камня.

— Да я знаю, — проворчал он и бросил кость в костер, а потом замер на миг и нахмурился. — Кто-то сюда идет. И что за люди, которым охота надоедать другим ночью в такую погоду? Ведь им никто за такое не заплатит.

Я прислушался, но, казалось, там лишь воет ветер.

— Идет-идет, — кивнул Бенкей. — Войлочные сапоги, посапывает — и очень легкий. А чуть раньше кашлял, и думаю, что это наш любезный земляк, сын больного бактриана и водной свиньи, честной Удулай Чтоб-Его-Скорчило желает нанести нам визит.

Двери сарая скрипнули и отворились, впуская ледяное дыхание ветра, тучу снега и Удулая, укутанного с ног до головы попоной, облепленной снегом.

— Ты! — рявкнул он с яростью, тыча в меня своей палицей. — Лунный пес, Теркей, или как там тебя звать. Немедленно ступай во двор! Добрая Смильдрун тебя зовет. И я надеюсь, что…

Бенкей, не вставая с попоны, на которой он сидел, махнул ногой, одновременно перехватывая палицу. Удулай кувыркнулся через плечо и грохнулся на глиняный пол так, что пыль поднялась.

— Ты впускаешь сюда холод, — дохнул ему в ухо Бенкей, сидевший уже за его спиной, давя тому на кадык удерживаемой двумя руками палицей. — Это во-первых. Во-вторых, следует стучать в дверь, прежде чем войдешь. А в-третьих, хозяев дома следует поприветствовать. Сказать: «Добрый вечер, дорогие земляки». А подобно тебе поступают лишь дикари и всякая там голытьба из Камирсара. Я когда-то служил в «Солнечном» тимене и знаю, что камирсарцы — не люди. Однако с сегодняшнего вечера ты вынесешь не только поучение о добром поведении, но и то, как много есть минуток, когда тебя никто из местных не видит. А это опасная страна. Достаточно минутки невнимательности — и можешь погибнуть. За последний месяц один из местных умер, а двое едва дышат, один только сегодня едва остался жив. А все они родились здесь, а не в солнечном Камирсаре. А тебя, сына козла, кто оплачет?

Он отпустил палицу, и Удулай упал лицом вперед, хрипя и кашляя. В это время я неохотно натягивал штаны и меховую куртку. Старик наконец поднялся, одной рукой держась за горло и жестикулируя худой ладонью. Лицо его было совершенно фиолетовым, говорить он не мог.

— Лучше подумай, — посоветовал я ему. — Прежде чем начать злоречить и угрожать, подумай, что случится, если наутро одного глупого амитрая найдут в сугробе совершенно закостеневшим. Если не знаешь, то я тебе подскажу: совершенно ничего не будет. Старик потерял дорогу в метели, поскользнулся и свернул себе шею. Бывает.

Потому-то он ничего не сказал. Встал, мрачно зыркая, и вновь завернулся в свою попону. Бенкей вежливо подал ему палицу, а потом резко выдернул из-под руки. Наконец мы вышли, но Удулай не желал идти вперед, семенил в нескольких шагах за моей спиной. Мне это не мешало, дорогу к двору Сверкающей Росой я знал. Когда мы вошли сквозь резные двери, все залепленные снегом, исхлестанные ветром и обожженные морозом, внутри меня ослепил свет, навалилась духота и оглушил шум. В большом зале расставили столы, в очаге пылал с ревом огонь, а братья и кузены Смильдрун сидели вокруг стола, перекрикиваясь и напиваясь. Молодая женщина из Кангабада, всхлипывая, собирала на корточках черепки разбитого кувшина, не обращая уже внимания на разодранную на груди, мокрую от пива рубаху.

Полуголый племянник Смильдрун раскачивался подле стола с воздетым рогом, которым он потрясал в сторону сидящего на торце стола дяди. Смильурф был голым, с перебинтованной грудью, одна рука его свисала на перевязи — он едва мог сидеть на стуле с деревянной спинкой. И только ладонь, сжатая на серебряном кубке, казалась живой.

— И вот что я еще скажу тебе, Смильурф, — орал тот, с рогом. — Если тебя не поставит на ноги хорошая горячая сучка из Амитрая, такая как вот эта, то не знаю, дельный ли ты парняга! Кишки тебе, может, и отбило, но остальное ж, небось, работает, как нужно!

Смильурф пытался улыбаться, а то и что-то сказать, но только закашлялся, и ручеек крови потек у него по подбородку, впитываясь в слипшуюся бороду.

— Я всего лишь хотел помочь вам жить в страхе Праматери, — прошептал Удулай. — Чтобы вы не одичали, как они. Чтобы помнили: один — это ничто. Что благо — это всегда общность и приказания Подземной. Видишь, как выглядит жизнь тех, кто не ведает послушания и скромности? Хочешь быть, будто животное?

— Веди, старик, — буркнул я.

Мы пошли коридором вдоль резных балок, пока не оказались перед дверьми, украшенными рядами крупных гвоздей.

— Открой ее и войди, — проскрипел Удулай. — Сейчас ты получишь урок покорности.

Я толкнул дверь, чувствуя, как грохочет мое сердце.

В комнате не было никого, стояло лишь небольшое ложе с резными конскими головами в изголовье, ложе было накрыто шкурами, а еще одна — огромная, какого-то неизвестного мне косматого зверя — лежала на деревянном полу; тут же был и каменный очаг, в котором ярился торф. Была там еще и стойка, на которой висел полупанцирь из тисненной кожи, и размер его позволил бы разместить внутри огромную тушу Смильдрун; панцирь был украшен железными чешуйками, а подле него висел шлем с заслонкой на шею и верхнюю часть лица. На стене был также щит, а на нем — копье и меч. Всего этого можно было ожидать.

Но кроме того, на колышках висели еще и кандалы с цепями, пучки ремней и несколько плетеных бичей. Такое я мог ожидать в сарае, в помещении для рабов или в арсенале, но в спальне? Я взглянул в другую сторону и чуть не вскрикнул. Содрогнулся, чувствуя себя так, словно проглотил собственное сердце.

Ибо на небольшом резном столике стояла черная статуэтка, ощерившая на меня клыки и глядящая вытаращенными глазами Азины, Госпожи Страды. Беременной и танцующей с миской, что ждала жертвенной крови. Рядом лежали нож из обсидиана и кубок, изготовленный из черепа.

Может, был это трофей, привезенный из похода в наши земли?

Может.

Из-за других дверей до меня доносились звуки музыки, я слышал хихиканье и высокий, соблазнительный смех Сверкающей Росой. Я толкнул эти двери.

Баня. Личная баня Смильдрун, большая, выложенная полированным камнем и деревом. В лицо мне ударил горячий пар, и на миг я будто ослеп. Смильдрун сидела на деревянном стуле, голая, распаренная и сверкающая от пота. Она вся состояла из складок, те были одна на одной, так, что я не мог даже понять, где ее грудь. Она упиралась толстыми ножищами в помост, и с расставленными ногами выглядела как Праматерь.

Другие женщины сидели рядком на лавках, была там ее сестра и две кузины, две невольницы и какие-то свояченицы. В Доме Росы жило семь молодых женщин, и похоже, что все они как раз и находились в бане, когда Смильдрун вызвала меня к себе. Старшие женщины обитали в отдельном доме и, кажется, говорить им было особо не о чем.

Я видел не слишком отчетливо, поскольку невольница плеснула черпак воды на раскаленные камни, и все снова заволокло густым, горячим паром. Еще в воздухе витал густой запах специй.

Смильдрун взглянула на меня со своего трона, но не сделала и жеста, чтобы заслонить свою наготу.

— Крысеныш! Раздевайся, хайсфинга. Что в бане делать в шубе?

Я разделся и оставил все перед дверьми, не зная, что бы мне с ним делать.

А потом вошел в клубы пара, в звуки арфы и в хоровое хихиканье.

Я встал в душной жаре, впереди маячили неясные фигуры, отовсюду появлялись ладони, которые цепляли меня и толкали, неуемно хихикая. Кто-то подставил мне ногу, я свалился на лавку, на ряды скользких бедер и колен, вызвав хоровой писк и новую канонаду смеха.

Резкий запах щекотал нос, беспокояще знакомый.

Я вдруг увидел продолговатое, залитое потом лицо одной из своячниц Драконихи, с дикими глазами и настолько сжавшимися зрачками, что напоминали мне черные черточки, режущие янтарные глаза напополам, сверху вниз.

Хархаш.

Черная Смола Снов.

Они не умели курить это ни в трубке, ни в кальяне, а потому бросали комья смолы на раскаленные угли, а дым смешивался с паром. Его было немного, но я все равно чувствовал, что голова моя кружится.

Смильдрун внезапно пнула меня в лицо, не вставая при этом с кресла, и я свалился на мокрые доски. У поверхности пола было чуть холоднее.

— Вставай! — крикнула она.

Я встал, выплюнул кровь, и вдруг кто-то стеганул меня сзади. Не плетью или ремнем, но розгой. Гибким прутом, вырезанным с какого-то куста. А потом еще раз.

И снова.

— Вот же ты грязный, крысеныш! — она зашлась визгливым смехом. — Нужно стереть с тебя грязь.

Я подумал, что судьба раба — тяжела.

У всех были розги, некоторые держали по нескольку за раз, и мне казалось, что я попал под косы колесницы. Некоторое время я не понимал, что мне следует заслонять, но хватило и одного прицельного удара, чтобы я понял это.

Розги оставляли следы, но не резали кожу так глубоко, как плеть. Через какое-то время все тело мое напухло красными полосами, но кровь не шла.

Продолжалось это бесконечно, вокруг вставали клубы пара, а меня хлестали под свист розог и хохот, пока Смильдрун наконец не хлопнула в ладоши — и все закончилось.

— Теперь твоя очередь, — крикнула она. — Ты подросток, но у тебя тело мужчины, а потому покажи, что ты умеешь.

Она бросила пучок розог к моим ногам — куда более тонких и деликатных, чем те, которые оставили полосы на моей коже, на некоторых еще оставались листья. А потом все добрые женщины двора поднялись с лавок и стали подставлять тела, чтобы я их стегал, и даже Смильдрун вытянула сперва одну, а потом и вторую свою толстую ногу. Я понятия не имел, что это все значит, решил, что чему быть, того не миновать. Некоторые из тех женщин выглядели вполне заманчиво, у них были стройные тела и экзотические, продолговатые лица, но вообще-то я этому не радовался. Что-то говорило мне, что я погибну тут, раз уж они дали мне увидеть свои нагие тела. Я действительно думал об этом как об обряде в Доме Женщин в Амитрае, а я ведь видел здесь статую Азины.

Я не хлестал их слишком сильно, гибкая метелка не позволяла такого, но я делал, что можно, а хохот Смильдрун разносился по бане, как визг свиньи.

Когда все дамы повернулись ко мне спинами, оттопыривая зады, я украдкой поднял оброненную розгу и отхлестал их, пробуждая хоровые писки, полные возмущения, но Смильдрун смеялась так, что упала на свой трон.

Она захлопала в ладони и, топая, прогнала женщин в другое помещение, под хоровые протесты, хихиканье и дикие визги. В пару осталось совсем немного дыма от хархаша, однако женщины сидели здесь довольно долго и все были одуревшими.

А потом она потянулась за кувшином и налила мне в деревянный кубок.

— Выпей, крысеныш, — сказала. — Тебе не помешает.

Прозвучало это зловеще.

В кубке была амбрия, смешанная с пальмовым вином и капелькой смолы. Я выпил немного, остальное украдкой выплюнул. Смильдрун отпила глоток прямо из кувшина, а потом фыркнула вином на камни и мощно чихнула. Ее обычно прекрасные волосы были совершенно мокрыми и приклеились к черепу, а потому она выглядела как огромная раздутая жаба.

Я, подумав, протянул в ее сторону кубок, и на этот раз ничего не стал выплевывать.

— Отдай-ка кубок, — тотчас же потребовала она. — Ты еще мал для такого.

Я когда протянул руку, она вдруг накинула на нее ременную петлю и затянула ее, а потом привязала к лавке. Я замер, склоненный, дернул ремень на пробу. Ничего.

— Ты все еще грязный, — заявила она, взяв в руки розги. — Все еще.

Мне не слишком хочется рассказывать, что было дальше. И дело даже не в порке, а в том, что пришлось сделать змее, притаившейся в листве. Поскольку я понял, чего желает та женщина, и знал также, что я должен ей это дать, хотя более всего желал ее убить и хотя вызывала она во мне отвращение. Даже резкий ее запах, когда она танцевала вокруг меня, размахивая розгой, — мускусный, — был невыносим, как запах бритой медведицы. Я также знал, что если все пойдет так, как Смильдрун желает, судьба моя станет такой же, как и у других молодых рабов. Она прожует меня и выплюнет. Смильдрун казалось, что мне повезло, однако, это я должен заключить ее в узы.

А я был научен моей сладкой учительницей и любовницей. Моей мудрой Айиной, которая сказала мне, что то, что происходит между мужчиной и женщиной — это война.

И на этот раз это и правда была война. Битва на жизнь и смерть.

Она хотела подчинить меня, волочить по земле, царапать и пинать. Хотела трепать меня за загривок, как щенка. Хотела заставить меня лизать ей ноги. Хотела заставить делать все, что только придет ей в голову.

Я позволил ей.

И использовал это. И знал как.

И постепенно растопил ее, будто воск, делавшийся в моих руках все мягче и мягче.

Это было жестоко и отвратительно. В этот миг она была величайшим моим врагом, а мне приходилось оставаться чувственным и сладчайшим, как амброзия с медом. Я сумел, поскольку прикрывал глаза и чувствовал Айину. Чувствовал ее запах, прикасался к ее бархатным бедрам вместо ороговевшей, кудлатой и обвисшей кожи Смильдрун. Вместо слоев жира вспоминал тонкую змеиную талию и круглые, твердые ягодицы. Вместо похотливого смеха слышал я голос Айины. Чувствовал я вкус Айины, будто бы она на миг вернулась с Дороги Вверх, чтобы оказаться в моих объятиях. Снова. Только Айина и я.

И на короткий миг я дал сверкающей от пота Смильдрун то, чего никогда не давал ей ни один мужчина. И сразу забрал, чтобы она верила: я сумею открыть ей страну счастья, и — чтобы она желала еще. И чтобы она поняла, что не сумеет вырвать этого силой, что с помощью плети и кандалов она сумеет получить лишь то, что и всегда.

Когда я возвращался в наш сарай, меня переполняло отвращение к самому себе и ко всему миру. Я знал, что именно я получил, и что это было необходимо. И я сохранил малую часть гордости лишь потому, что ни разу не подумал о Воде. Словно бы таким образом я мог уберечь ее хотя бы от чего-то. Айина все поняла бы, и потому она была со мной, чтобы добавить мне сил. Вода — нет.

Бенкей все еще ждал подле очага, пытаясь жечь разные листья в своей трубке, но лишь кривился и то и дело выбивал ее.

— Война — это торжество необходимости, — сказал он, вручая мне кувшин. — Я немного сохранил. Выпей, тохимон.

— Если пять кувшинов не смыли тот вкус… — сказал я, и мы оба рассмеялись, хотя я — с горечью.

Через несколько дней под город съехались купцы и разбили лагерь на том же месте, что и всегда. С повозок их сняли колеса, а снизу прицепили полозья, и волы исходили паром под длинной зимней шерстью. Я высматривал между ними девушку, которая тоже приехала на санях. На ней был панцирь из твердой кожи и меховой колпак, усиленный бармицей. На плаще ее был круг материи, на котором багряной нитью вышито было существо с крыльями и головой хищной птицы, туловищем льва или леопарда. Я знал, что такие создания зовутся грифонами.

Только через два дня я сумел подойти к девушке в одиночестве, с рогом горячего пива.

— Харульф? — спросил я, указывая на шитье на ее плаще. — Читающий-на-Снегу? Я знать Харульф. Харульф Люди Грифоны. Хороший человек.

Она нахмурилась и взглянула на меня сверху: была очень высокой. Оперлась ладонью о рукоять меча.

— Ты что-то знаешь о моем свояке? — спросила.

Я посеял еще одно зерно.

Глава 5

ЛЕДЯНОЙ САД

Радость глазам

прочь не гони,

видеть им дай усладу взора;

эти стены златые

окружают злаченый чертог,

руки мои здесь меня держат[5].

«Svipdagsmál» — «Речи многомудрого»

Море бьется, рычит, катит валы зеленоватой воды. Ветер срывает с волн клочья пены, сечет острым, мелким льдом. А мы плывем. Там, куда направлен нос драккара, вода спокойна, самое большее, морщит ее малая волна под порывами яростного ветра. Эдакое малое пятно гладкой поверхности, случайно легшее меж волнами.

Оно всегда там, куда направлен нос ледяного корабля. Водяные горы, увенчанные рваными гребнями, расступаются между нами, проваливаются на миг в глубины, разглаживаются там, где мы собираемся проплыть. Порой небольшая — для всего этого водного хаоса — двух-трехметровая волна разбивается о торчащий в небо штевень с головой дракона, омывает ледовую палубу, замерзает сосульками на челюстях дракона и обрастает пучками игл по шпангоутам. Корабль слегка раскачивается, карабкаясь на длинные, покатые волны, которые появляются для него одного, пока шторм выглаживает перед ним путь. И мы плывем — на север. Можно спать, если кому-то не мешает морская болезнь, можно сидеть в кают-компании, в слабом свете мерцающих в аквариумах рыб, и попивать грифоново молоко с водой, как это делает Грюнальди, или раскачиваться с мертвенно-бледным лицом и пустым кубком в руках, как Сильфана и Варфнир, или спать часами, как Спалле.

Странные валки медленно сгорают в печке лиловым пламенем, ледовой корпус тверд, а мы сидим в тепле и сухости. Рык шторма доносится, будто издали. Сразу за бортами — шипение пены и хлюпанье воды, когда омывают нас волны.

Это не я выглаживаю путь перед носом, это не я утихомириваю шторм. Корабль сам реализует свою таинственную программу и везет нас в водно-ледяной хаос, метель и черное небо. Корабль плывет на север через разъяренное море, но никто не стоит у руля.

Шторм продолжается третий день. Тошнота отступила на второй, и теперь я отчаянно голоден. Мог бы сожрать коня, за которым я ухаживаю трижды в день, выбрасывая навоз сквозь заднюю рампу, открывающуюся прямо в шторм и рев ветра, в пенную воду в кильватере. Сталкиваю навоз с рампы точно так же, как некогда я сталкивал контейнеры с гуманитарной помощью. Но на этот раз я не бросаю ничего ценного. Всего лишь выкидываю в море дерьмо. Я пою животинку, кормлю ее зерном с жиром. Разговариваю с Ядраном. Проверяю оборудование.

Заставляю людей, чтобы те пили концентрированный суп, что постоянно стоит на кухне в колышущемся котелке, но Сильфана и Варфнир с трудом удерживают что-либо в желудках и не расстаются со своими жбанами, в которые их каждые полчаса начинает тошнить. Страшно подумать, что было бы, когда бы не те скидки, что дает нам корабль. Я заставляю их запихивать внутрь себя столько, сколько необходимо, чтобы у них не наступило обезвоживание и упадок сил.

Когда мы вышли из устья Драгорины, развернулся парус. Собственно, он вырос. Сперва часть мачты отломалась и медленно провернулась, превращаясь в бом-гафель, а потом под ним появилась ледяная паутина, в несколько минут загустевшая и превратившаяся в кусок ткани, движитель, состоящий из множества горизонтальных планок, которые работают все время, слегка раскрываясь и проворачиваясь, ловя ровно столько ветра, сколько необходимо, и толкая нас на север, удерживая скорость и направление. Мы идем под острым углом к ветру, слегка кренясь, а море расходится волнами во все стороны и открывает нам дорогу.

В течение суток мы ежечасно выходим на верхнюю палубу, чтобы под защитой бортов и кормового штевня взглянуть на разъяренное серое море под грязно-белым небом. Или на черное море под небом темно-синим. Попеременно. Я, Грюнальди и Спалле.

Укутанные в шубы, под ударами ветра, который бросает нам в лицо ледяную пыль и жгущие, как огнем, капли соленой воды. Привязанные веревкой к лестнице, что ведет под палубу, мы смотрим на море перед носом и за кормой. Но видны лишь волны.

Но несколько раз каждый из нас — при лучшей погоде — видел далеко за драккаром, на горизонте, малый красный промельк. Искорку алого среди секущего снега, кипящих волн и размытой серости по всем направлениям. Возможно, парус. А возможно, обман зрения, утомленного ледяной серостью.

Багрянец.

Это существо слегка пугает меня. Я не знаю, человек ли он или какой-то магический мутант. Я даже лица его не знаю. Видел его долю секунды, а потом на нем всплыла густая сеть прожилок — и лишь их я помнил. Маску из вьющихся по щекам и лбу красных пятен. Прекрасный камуфляж. Должно быть, он сам умеет его призывать. Когда он хочет, клеймо это появляется на лице, и никто не сможет его опознать. Всякий помнит лишь жуткую маску, а не физиономию, что под ней скрывается. Кто его прислал? Кто такая эта «кахдин»? Пророчица?

И еще: он и правда поплыл за нами в шторм?

Мы плывем и лечимся. Ничего серьезного. Шрамы и порезы болезненны, но неглубоки. Варфнира и Сильфану слегка помяли. Спалле хрипит из-за припухшего от веревки горла. Грюнальди выкарабкивается после отравления.

Я не знал, изнасиловали ли они Сильфану, — и боялся спрашивать. Она же, тем временем, кажется совершенно спокойной. Когда не лежит, сраженная тошнотой, посмеивается над нападавшими и утверждает, что они не сумели бы сделать с ней ничего, достойного внимания, пусть бы и оказалось у них побольше времени. Никакой травмы, шока, никакой депрессии. Живем? И прекрасно. Они за свое получили? Значит, дело решенное. В моем мире таких людей нет уже давно. Это меня слегка пугает.

Нос поднимается, драккар вплывает на очередную, прирученную и унятую волну, вокруг же ревут, брызгая пеной, водяные горы повыше нашей мачты, а мы спокойно плывем долиной.

Через три дня шторм стихает, оставив за собой кроткую, нервно колышущуюся поверхность. Море перестает выглядеть как иллюстрация хаоса и яростной злобы, зато становится по-настоящему укачивающим. К счастью, экипаж мой потихоньку приходит в себя. Сперва Сильфана начинает разговаривать и есть, потом Варфнир находит в себе избыток сил. Оба они даже выходят на палубу и отставляют в сторону возлюбленные свои жбаны.

Ночью девушка врывается в мою каюту и буквально насилует меня. Мы занимаемся любовью дико, грубо, под плеск волн, омывающих борта, и в свисте ветра в ледяных вантах. И она словно желает стереть с себя воспоминания о том, что произошло — или, возможно, того, что могло случиться.

Видимость слегка улучшается, и мы начинаем плыть мимо встающих на горизонте островов. Порой они похожи на тень проплывающей вдали тучи, порой они значительно ближе. Скалистые, лысые или поросшие лесом. Редко можно высмотреть на берегу какие-то селения.

— Тут мало кто живет постоянно, — объясняет Грюнальди. — На некоторых островах обитают только летом; рыбаки, ловцы морсконей и плоскуд. Кое-кто любит грабить ладьи, что возвращаются из походов. Осенняя ярмарка на Волчьей Пасти — вот что тебе нужно увидеть. Наша Змеиная Глотка как детская игра в досочки. Там же на прилавках лежат истинные чудеса, торгуют там принцессами с юга, люди носят монеты ведрами, часто встречаются ограбленные на море и их грабители, а споры решаются не поединками, а настоящими битвами, которые они ведут в специальных долинах.

— Может, когда-нибудь, — отвечаю я. — Звучит неплохо.

Драккар изменяет курс и вплывает в настоящий лабиринт островов и островков. Мы минуем торчащие из моря скалистые ошметки, о которые рвутся волны, стаи морских птиц взлетают тучами и тянутся вослед драккару, наполняя воздух тоскливым писком.

Я часами стою на носу и с перехваченным горлом высматриваю окруженные пеной скалы, гляжу, как мы расходимся в десятке метров с каменными клыками клифов, но таинственная программа корабля ведет нас уверенно и безошибочно.

И довольно быстро.

Я многократно сплевываю за борт и высчитываю, что мы идем с постоянной скоростью в шесть — восемь узлов.

Настолько же часто я поглядываю за корму, но только раз мне кажется, что где-то вдали мелькает красный парус, однако я не уверен, не обманывает ли меня зрение.

Довольно часто я застаю на корме Грюнальди или Спалле, которые оглядывают горизонт позади. Мы встречаемся взглядами, они отвечают мне едва заметными отрицательными движениями голов, но не говорят ничего.

Мы проплываем по теснинам и минуем острова сложным зигзагообразным курсом. Я начинаю понимать, отчего никогда ранее на Побережье Парусов не высаживались чужие войска, хотя здешние обитатели и успели надоесть всем владыкам мира. Даже если какой-то император или король высылал сюда флот с карательной экспедицией, тот наверняка все еще бессмысленно блуждает в этом лабиринте.

Через неделю мы выплываем в открытое море, острова и островки остаются сзади и лишь маячат темными полосами на затуманенном горизонте. Драккар ускоряется до десяти узлов, из-под киля с шумом расходятся волны, как земля из-под лемеха плуга, за кормой бурлит кильватер.

Вечерами в кают-компании мы до полного бессилия оговариваем план причаливания и тренируемся.

Приготовленный инвентарь громоздится на полу. Маскирующие анораки и штаны, веревки и якорьки, оружие. Начищенные, осмотренные и старательно уложенные. Готовые к использованию.

Мы не знаем, когда доплывем до места. Это может случиться в любой момент.

Потому мы держим вахту в «глазу» сутки напролет, а со второго дня рейса по открытому морю ходим в полной готовности.

Больше всего времени мы проводим на палубе, всматриваясь в горизонт и замерзая под мелким снегом. У нас натянуты нервы и мы порыкиваем друг на друга.

В воздухе что-то висит. Я чувствую это. Дергает, как заноза под кожей, мешает, не позволяет спать или наслаждаться корабельными сокровищами — сверкающим ледяным туалетом и горячей водой в ледяной душевой кабине.

И все же, когда это случается, мы пойманы врасплох.

Остров появляется перед носом, но не отличается от остальных. То, что с самого утра драконий форштевень направлен прямо на темную полоску суши на горизонте, значит немного, так уже бывало десятки раз, и десятки раз мы торчали на палубе с оружием в руках только затем, чтобы оставить очередной остров с одного из бортов и позволить ему исчезнуть за кормой.

После завтрака мы видим горы, вырастающие посредине острова, но Грюнальди таращится на них, как баран на новые ворота, нахмурившись, ни в чем не уверенный. А потом приходит ветер и разгоняет тучи. Это продолжается с пару часов, и вдруг выходит солнце, а мы, будто одурев, глядим, как оказывается, на замок, сверкающий темно-зеленым и желтым базальтом, ощетинившийся башнями и гребнями стен, и мы всего в паре миль от берега, плывем прямо в темную пасть порта, окруженную вытянувшимися в море пирсами, словно тот протягивает к нам руки.

Мы таращимся бессмысленно на крепость, вросшую в куполообразную гору с обрезанной, как у Фудзиямы, вершиной, и это длится несколько секунд, а потом на палубе воцаряется хаос. С топотом ног и беготней.

К счастью, мы отрабатывали это столько раз, так что каждый знает, что ему делать. Беготня прекращается. Варфнир и Грюнальди перекидывают через спину свои мотки веревки, затыкают за пояс складные «кошки», я и Спалле снимаем брезент со стоящей на палубе лодки, Сильфана взбирается на мачту и привязывает к перекладине бома солидный блок, который мы получили от сына Вяленого Улле вместе с лодкой. Мы со Спалле выбираем скрипящий, жесткий линь, шлюпка повисает над палубой, колышется, Варфнир и Грюнальди толкают ее вбок, чтобы киль оказался за ледяным бортом. Мы подаем помалу, и лодка съезжает вниз по выпуклому ледяному боку драккара, пока не ударяет с плеском о воду. Сильфана ждет со швартовым, привязанным к утке на носу шлюпки. Мы дергаем за петли лине́й, охватывающих ее корпус, пока лодка не освобождается и не соскальзывает вдоль борта, тормозя только благодаря швартовому в руках девушки. Варфнир и Грюнальди ныряют под палубу, я слышу, как они топочут по ледяному полу, а потом открывают расположенный в ахтере спуск, которым некогда, далеко отсюда, мы взошли на борт ледяного корабля. Спалле выбирает лини и разбирает блок, я же отбираю у Сильфаны швартовы и перевожу брыкающуюся, как жеребчик, шлюпку на корму, под открытые сходни. Драккар тем временем движется навстречу замку все быстрее, вода за бортом кипит, шлюпку бросает из стороны в сторону. Я вижу ладонь Грюнальди, как он тянется со сходней и притягивает нос лодки ближе, Варфнир прыгает внутрь, Грюнальди сразу за ним, и тогда раздается жутковатый рев. Оглушающий, немного похожий на аэродромную сирену, а немного — на трубление слона. Он одновременно механический и животный, мы приседаем от впечатления, хватаясь за оружие, и только я не выпускаю швартовый, но присаживаюсь под борт, будто опасаясь обстрела.

Штевень носа выгибается дугой назад, ледяной дракон разевает пасть и рычит, а потом плюется огненным шаром, который с треском летит и тянет за собой дымный хвост.

— Спокойно! — ору я во всю глотку. — Это лишь наш вшивый дракон! Сообщает замку о нашем прибытии! Ничего не происходит! Найдите дорогу!

— Сейчас поглядим! — кричит Варфнир в ответ из лодки. — Бросай!

Отпущенный швартовый вьется за палубой, как змея, и исчезает за бортом. Лодка, подпрыгивая на волнах, пропадает позади, и я вижу, как она уменьшается между волнами в нашем вспененном следе за кормой, Варфнир вытягивает и свертывает из воды швартовые, Грюнальди готовит весла.

Крепость растет на глазах: башни в остроконечных шлемах, зубчатые стены, охватывающие склон пятью-шестью террасами, длинные флаги, вьющиеся на шпилях башен. Стены блестят, у них гладкая, будто цветное стекло, поверхность. Строение велико. Примерно размеров крепости в Дубровнике. И настолько же солидная, пусть и выглядит совершенно иначе. У нее подчеркнуто готический характер — она встает этажами оборонных линий вверх по склону и выстреливает в небо десятками башен. Ее строили не против тяжелых кулеврин Мехмета Завоевателя. Ставил ее кто-то, кто хотел получить Камелот, Каркассон, Мариенбург и Боузов в одном.

И он ждал там, внутри.

За пирсами аванпорта, в пределах обстрела четырех башен и зубчатых стен, куда мы через минуту вплывем и окажемся в полном его распоряжении, как таракан в ванной.

Драккар рвется вперед все быстрее, как конь, почуявший конюшню.

Откуда-то из-за стен вылетает гудящий оранжевым огнем снаряд, прочерчивает в небе параболу черного дыма, а потом пролетает высоко над нами и с шипением падает в воду в трехстах метрах от левого борта, расплескивая по поверхности огненное пятно.

— Спокойно, — говорю я. — Это сигнальный выстрел. Показывают, что знают о нас.

От крепости доносится мрачное рычание: давящий звук поющего кита, отзывающийся вибрациями в солнечном сплетении.

— Раковина, — мрачно замечает Спалле, сильнее затягивая ремешки панциря и пряча меч в ножны. — Раковина Ледяного Сада.

Сильфана сегодня выглядит как валькирия: юбка с разрезами открывает длинные ноги, до колен покрытые щитками, тщательно подогнанный под ее фигуру кожаный панцирь, покрытый ламеллярными бляшками, украшают гравированные золотом танцующие языки пламени, пламя вьется и по глубокому шлему с наносником и длинными нащечными пластинами, узор сделан в эклектическом, ахайско-викинговом стиле. Она грозно притаптывает по палубе, проверяя, все ли хорошо на ней сидит, поправляет пояс с мечом, надевает на левую руку перчатку с кольчужной защитой на кисти и засовывает ее в держатели щита. А потом перебрасывает заплетенную косу за спину — и она готова.

Сестра стирсмана Людей Огня. Воительница.

Наследница главы клана.

Вождь.

Сам я тоже приодет во все, что у меня есть, и я как нельзя лучше подхожу ко всей этой оперетке. Мы должны привлечь внимание обитателей сада и не пасть сразу же под возможным градом стрел. Я надел полупанцирь, наголенники и карваши. На свой композитный шлем я примонтировал все, что вез во вьюках. Наносник с защитой для глаз, козырек, защиту щек и солидный пластинчатый назатыльник. Выгляжу я сейчас, словно обезумевшая смесь Одина с Токугавой Иэясу. «Песнь о Беовульфе» на подмостках Токийской Императорской Оперы.

Просим.

Замок, кажется, растет, протягивая к нам защитные пирсы аванпорта, башни ввинчиваются в небо, ревут раковины, им вторит низкий, медленный ритм барабанов.

Невермор, мрачно сидящий на корме, каркает и тяжело взлетает в небо.

— Трус, — цежу я, пристегивая к шлему подбородочную защиту.

— Если я умру сейчас, — говорит Спалле, — то, по крайней мере, именно так, как мне хотелось, при всем параде. Под трубы и даже барабаны. Это куда лучше, чем сдохнуть от старости в соломе или пасть от удара сраным шилом в каком-то кабаке, как мой дядя. Мне нравится. Хинду тоже понравится.

Я вздыхаю.

— Едем, — говорю. — Вперед, лошадей на палубу. Знаете, что вы должны делать?

— Знаем, — отвечает Сильфана хмуро. — А ты знаешь, что делаешь?

— Надеюсь.

Я подтягиваю наплечники, поправляю панцирь, а потом иду на корму. Снизу раздается уже глухой перестук копыт, люк трюма опускается с одной стороны, как сходни, Спалле выезжает, склоненный, в полном доспехе, со щитом в руках и лукам за спиной, за ним топают жеребцы Грюнальди и Варфнира. Сильфана выезжает следующей, ведя на поводу Ядрана. Скакуны ржут, неохотно ступая по палубе, и прижимают уши.

— Тр-р-руп! — каркает Невермор сверху.

Палуба становится влажной и лоснящейся. С бома и паруса начинает капать вода, борта принимаются потеть, по кормовому штевню текут ручейки. Я слышу, как вода журчит по шпангоутам и стекает с плеском за борт.

Корабль начинает таять.

Мы дрейфуем на льдине.

Я не могу больше оттягивать.

— Работаем, Цифраль, — говорю. — Давай-ка закинемся тем коксом.

х х х

Она появилась сразу же, таща за собой полосу сверкающей бриллиантовой пыли. Драккайнен мрачно взглянул на нее сквозь забрало шлема, а потом шагнул в сторону трона, упертого спинкой в кормовой штевень. С одной стороны прислонил щит, с другой — лук. Сплюнул, развернулся и сел.

Сильфана, следящая за ним с седла, закусила губу и отвернулась, когда он с треском замерз, превращаясь в ледяную, покрытую мхом инея статую.

Драккар вздрогнул, но продолжил плыть прямо в сторону порта. Дракон шевельнул головой, а потом принялся осматриваться.

Вход в окруженный стенами залив и портовые бассейны загораживала растянутая между пирсами монструозная цепь из метровых кованных звеньев, покачивающаяся над водой, омываемая волнами. Когда нос драккара оказался метрах в десяти, из двух массивных донжонов, неприятно напоминающих бункеры, раздалось стальное тарахтенье огромных шестерен, и цепь с плеском погрузилась в воду, и очередные звенья вылезали из каменных клюзов вслед тонущему барьеру.

Драккар разрезал воду аванпорта и вплыл в залив, под охрану стен, после чего развернулся у причала, где тесно стояли корабли и лодки. Траккены с Побережья Парусов, какие-то стройные ладьи с острыми носами и латинским парусом, две мрачные трехуровневые галеры с несколькими аркабалистами на верхней палубе, двумя мачтами и торчащими вперед таранами, направленными в открытое море.

Однако драккар свернул у причала, кренясь на один борт, и поплыл прямо к воротам еще одного пирса, увенчанным охранной стеной. Еще одна цепь плеснула о воду, ощетинившийся шипами запор отвалился в сторону, и корабль вплыл в небольшой портовой бассейн, над которым вставали стены и две большие башни с балконами, на которых стояли мощные баллисты, окруженные воинами.

Носили они зеленые куртки с нашитым символом серебряного дерева и глубокие шлемы с мощными нащечниками в стиле греческих гоплитов. Острия дротиков, лежащих на ложах катапульт, целились прямо в ледяную палубу. На стенах появились ряды людей с луками и, похоже, мощными арбалетами.

Драккар задержался посреди бассейна, подрагивая, будто он вел внутреннюю борьбу. Вода вокруг бортов морщилась от вибраций, но корабль стоял, а голова дракона крутилась на покрытой шрамами шее, поводя мрачным красным взглядом, ярящимся, как догорающие уголья. Морда дракона выглядела все более жалостной, она обросла сосульками, щеки его покрылись кружевом овальных дыр, часть похожих на рога отростков над глазами растаяла, часть превратилась в бесформенные шишки, как обсосанная конфета.

Решетка с железным звяканьем закрылась, и в бассейне установилась тишина, был слышен только плеск воды, стекающей с бортов тающего корабля, и нервное фырканье коней. Сильфана и Спалле стояли бок о бок, в полном доспехе, за ними ждали остальные кони. Воины не двигались, только кони время от времени махали головами и мрачно жевали удила мощными челюстями.

Внутренний порт был пуст, была здесь лишь небольшая пристань у башни, с обеих сторон прикрытая стенами, и больше никого. У башни были врата, сейчас закрытые, вела к ним широкая лестница, а потом еще две, с готическими острыми арками.

Корабль все стоял и трясся, а со всех сторон в него целились из четырех аркабалист, двух неприятных на вид катапульт, из которых торчали целые пучки стрел, и как минимум с десятка-полутора осадных арбалетов среднего размера и пары десятков луков.

Мрачно взревела раковина, и все ворота одновременно отворились. Раздался мерный хруст тяжелых, в ногу идущих отрядов, что вымаршировали из всех ворот и, показывая высокий класс муштры, изменили строй, встав тремя квадратами: один прямо перед ними, два — по сторонам. Ряды черно-белых щитов с рисунком дерева одновременно ударили краями о землю, выставив защиту, опустились копья, за первым рядом щитов показался строй арбалетов, чуть опустившихся, нацеленных на корабль. Строй сомкнулся, и людей почти не было видно — только шлемы, словно колония странных стальных грибов, и стена металла, ощетинившаяся копьями.

— Хватит комедии! — рыкнул дракон по-английски. — Я прибыл, потому что ты меня вызвал! Дай нам место, чтобы мы могли высадиться! Если желаешь спуститься по этим ступеням в павлиньих перьях, напевая «We are the Champions», то мы можем поглядеть и с берега!

Они вынырнули из ворот, рядами встав на ступенях, все еще занятые демонстрацией силы. Из крепости вышли сперва несколько воинов в мисюрках, с лицами, закрытыми кольчугой, потом три уродливых получеловеческих создания немаленького размера, в конце концов — почти равный им ростом худой человек, укутанный в плащ, с высоким капюшоном на голове и с палицей в руках.

— Наконец-то! — рявкнул все более бесформенный дракон голосом Драккайнена. — Прикажи им опустить оружие! Я контролирую этот корабль. Ты и правда желаешь устроить здесь резню?

— Прошу сойти на берег, — произнес мужчина на школьном твердом английском. — И не ставить условий. Ведь драккар тает. Через пару минут выловим вас из воды баграми. Прошу показать лицо и сложить оружие, а я отзову людей. Мы должны быть уверенными.

— Убери войско. Я не дурак, — рявкнул Драккайнен. — Тогда покажу лицо.

— Я тоже не дурак. Прошу не торговаться, а сойти на землю.

— Похоже, у нас пат, — заметил Вуко.

— Не совсем. Лед тает. Прошу просто сложить оружие и сойти на берег.

— Что он болтает?! — процедил через плечо Спалле. — Что делаем?

— Жди!

Кусок борта отвалился с плеском в воду и плавал теперь рядом, все сильнее мутнея.

— Внимание! — пролаял дракон.

Драккар двинулся и поплыл в сторону набережной, целясь носом прямо в ряды щитов и в отряд на ступенях башни. Было слышно, как скрипят на балконах и угловых донжонах порта рычаги катапульт, выцеливая драккар. Корабль слегка притормозил и повернулся бортом к набережной. Дракон повернул голову, теряя куски льда и часть нижней челюсти, та упала на базальтовый мол, раскалываясь, как стекло. Быколак рыкнул и тряхнул топором.

Едва борт коснулся мола, Спалле и Сильфана двинулись, ведя с собой лошадей, и встали рядом на берегу. Они все еще не могли никуда пойти, и за спиной их оставалась черная вода порта, а впереди — три отряда, укрытых за стеной щитов и рядами копий.

— У тебя просто нет выхода, — заявил мужчина в капюшоне. — Или выйдешь на берег и покажешь мне лицо, или окажешься в воде. А если кто из вас, скоты, и попытаетесь произнести хотя бы одно заклинание, то я разнесу вас на куски.

— Опустите оружие! — рявкнул Драккайнен. — Ты меня пригласил! Я не выйду безоружным и не пойду в плен, чтоб тебя! Если ты полагаешь, что пара катапульт и московский балет с палками что-то меняют, то ты глупец! Я выказал добрую волю, сев на твой ледяной десерт, а потому убирай с берега свою масонскую ложу!

Где-то за воинами раздался неясный шум, мужчина на миг отступил за ворота, а потом показался снова, пропустив вперед группку бело-черных охранников, которые вывели перед собой Грюнальди и Варфнира со связанными сзади руками, в белых маскировочных одеждах, испятнанных кровью, и толкнули их на ступени.

— Об этом речь?! — спросил мужчина. — Вот это твоя добрая воля? Ты выслал убийц?

— Давай, Цифраль, — проворчал дракон и распался среди облаков тумана.

Ледяной корабль выпустил клубы пара и провалился внутрь себя, разлетаясь на куски среди кипящей воды и оглушительный треск ломающегося льда. Спалле и Сильфана двинулись галопом вдоль побережья, но не атаковали, а соскочили с коней, прячась за щитами. Животные, покрытые бронированными чепраками, присели, создавая вокруг них живую баррикаду.

Вода волновалась и кипела там, где только что покачивался корабль, крутя большие куски льда, корпус исчез, мачта переломилась напополам и ударилась о причал, и, кроме хаоса, клубов пены и туч пара, не было видно ничего. Конец мачты, упирающийся в каменный пирс, вдруг расширился на конце и порос шипами, а потом из воды выстрелила лапа с несколькими изгибами и ударила в камень рядом, потом еще одна и еще. Остатки корабельного корпуса вывернулись наизнанку, и из кипящего паром хаоса вынырнуло продолговатое, бесформенное создание на восьми лапах, тыча перед собой острыми клешнями, будто спасательными грейферами, с плоским корпусом, который заканчивался троном со склоненной ледяной статуей, привалившейся к остаткам форштевня. Тот вдруг покрылся рядом суставов и начал выгибаться, словно хвост.

Ледяной скорпион размером с малотоннажный грузовик молниеносно вылез на берег, приподнял брюхо и ринулся вперед, перебирая лапами с такой скоростью, что их было почти не разобрать, прямиком на квадрат щитов и копий, блокирующий ему путь к лестнице. Выглядел скорпион частично как машина, с мелькающими поршнями и ледяными шатунами, пыхал паром, словно локомотив, а частично как монструозная стоножка. Гнал так вот пару секунд сквозь жуткий посвист стрел, сыплющихся на ледяное туловище, ударил с разбегу, с грохотом, в стену щитов, разбрасывая их в стороны, ломая выставленные копья, а потом прорвался, размахивая клешнями во все стороны, швыряя орущих людей и сметая их с каменных ступеней. Копье из катапульты грянуло о базальтовую набережную, круша скалу и раскалывая прикрепленную к древку глиняную емкость, из которой во все стороны брызнул огонь.

Спалле и Сильфана вскочили в седла, кони их рванули коротким аллюром к лестнице, дождь стрел, сыпавшихся со стен, отекал их, будто попадая по стеклянному шару. Они ворвались в толпу, разбрасывая сбившихся людей. Идущий сзади Ядран и остальные скакуны принялись брыкаться и отчаянно взрыкивать. Кто-то подскочил сбоку, целясь копьем, башка Ядрана по-драконьему вытянулась вперед, мощные челюсти поймали руку и грудь мужчины, а потом подняли его, орущего, вверх и перебросили через спину коня прямо в толпу. Конь Варфнира встал дыбом, перебирая копытами и валя на брусчатку заслоняющихся щитами гвардейцев.

Блеснули мечи, воины, держащие Варфнира и Грюнальди, упали на землю. Варфнир склонился, потянув вперед держащего его со спины стражника, и перебросил его на ступени через бедро. Грюнальди ударил кого-то лбом в прикрытое шлемом лицо, а потом свалился на него и принялся дергать выкрученными назад руками, разрезая веревки о выпавший меч, Варфнир ухватил луку седла и вскочил коню на спину.

Огромный фавн заслонил мужчину в капюшоне собственным телом, но, получив наотмашь клешней, полетел прямо в толпу ниже. Вторые клешни открылись и выстрелили вперед, охватывая шею мужчины и втыкаясь в набитые шляпками гвоздей двери. Членистый хвост выгнулся над туловищем, и прямо в лицо плененному уткнулся пучок шестиствольного пулемета, будто взятый от вертолета — пулемет был вместо шипа. Хвост повернулся, угрожающе поводя стволами вдоль стены.

Мужчина что-то крикнул хрипло, и тотчас перестали стрелять, сбитые в кучу гвардейцы отступили, пытаясь сохранить строй.

Установилась тишина.

В механизме пулемета что-то щелкало и перескакивало, стволы крутились вокруг оси. Мужчина замер. Люди Драккайнена окружили его кольцом, заслоняя щитами.

— Ты хотел увидеть мое лицо, — заскрежетала ледяная статуя на корпусе скорпиона.

А потом покрылась сеткой трещин и рассыпалась, открывая Драккайнена в полном вооружении; тот тяжело поднялся с трона и прошел по спине чудовища. Между рычагов и передач на конечностях из поршней размеренно постреливали клубы пара.

Пришпиленный к воротам человек поднял левую руку и что-то крикнул. Клешни скорпиона принялись истекать влагой и распадаться. Туловище покрылось язвами и накренилось в сторону. Туман, сочащийся из твари, вьющимися полосами потянулся к руке мужчины.

Вуко выругался, подбежал, выхватывая меч, и пинком снова пригвоздил мужчину к двери, прикладывая клинок к его шее.

— Опусти руку и прикажи людям отступить. Если не перестанешь тянуться к туману, придется его применять, чтобы остановить кровь из перерезанной артерии. Две минуты, коллега, и прямиком к Боженьке.

Мужчина опустил руки, бриллиантовый туман, окружавший его ладонь, размылся и бессильно опал, скорпион перестал распадаться, но все равно выглядел так, будто слон станцевал на нем чечетку.

Драккайнен снял одной рукой шлем, опустил на землю и сбросил с головы мужчины капюшон. А потом какое-то время смотрел в молчании.

— Я надеялся на человека, — сказал языком Побережья Парусов. — Откуда ты знаешь язык, на котором я говорил?

— Я Олаф Фьольсфинн, — представилось существо с глазами, наполненными светло-голубым льдом, с голым и гладким, как базальт, черепом, что порос лесом отростков, напоминающих замок с башнями и стенами. — Я сбрил бороду, может, потому ты меня не узнал. Отпусти меня.

Драккайнен отодвинул клинок, но в ножны вкладывать не стал.

— У меня раненые, — сказал он сухо.

У Грюнальди стрела вошла в лопатку между звеньями кольчуги, у Сильфаны — неглубокий порез на бедре, а у Спалле текла кровь из-под вогнутого в одном месте шлема.

— У меня тоже, — кивнул Фьольсфинн. — Мне хватит, что ты не один из тех, я сдаюсь. Где остальные? Эти вот тоже с Земли?

— Местные, — коротко сказал Вуко. — Я один. Эвакуация летом, в здешний август, с побережья на Пустошах Тревоги.

Быколак и господин Орангутанго-Лев стояли рядом со щитами людей Драккайнена, порыкивая и обнажая изрядные клыки.

— Отзови этих чудиков назад в Нарнию, perkele. И вон тех паяцев, они опять перегруппировываются!

— Спокойно! Закончить битву! — крикнул Фьольсфинн, поднимая руки. — Опустить мечи! Это друзья!

Ему ответил ропот, который Драккайнен посчитал удивленным неудовольствием. Славные же приятели! Фьольсфинн протянул ему руку. Вуко колебался долю секунды, потянул время, перекладывая меч из руки в руку, а потом они пожали друг другу запястья по обычаю Побережья Парусов. Воины в куртках, украшенных знаком дерева, мрачно, но послушно отошли к лежащим на лестнице и на побережье приятелям. Над портом тоскливые крики птиц смешивались со стонами раненых.

Спалле медленно обернулся вокруг своей оси и упал на базальт, выпуская меч.

— Доктора у тебя есть? — спросил Драккайнен, пряча оружие и приседая подле друга.

— Аж четверо, — ответил Фьольсфинн. — Но, скорее, знахари. Сейчас придут.

Убитых было пятеро. Двоих убили Грюнальди и Варфнир, когда их брали в плен, на лестнице погибли трое, зато насчитали двадцать семь раненых, в том числе и четверо — тяжело.

Времени на обсуждения не было. Работали плечом к плечу, перемазанные в крови до пояса, поили лежащих успокаивающим отваром, накладывая швы, соединяя сломанные кости и деревянные лубки, подгоняя знахарей Фьольсфинна.

— Ты не отработал никакой лечащей магии? — спросил наконец Вуко.

— Только для крайних случаев, — ответил норвежец. — Боюсь применять к остальным. То, как я сейчас выгляжу, суть побочные результаты самолечения. Бывает так, что я могу кого-нибудь спасти, но он превращается в чудовище. Я не полностью это контролирую. Помоги-ка, тут внутреннее кровотечение. Похоже, он скоро умрет.

Драккайнен некоторое время бормотал по-фински, потом приложил растопыренную ладонь к грудной клетке умирающего гвардейца. Тело раненого напряглось и опало.

— Теперь перевяжи, — сказал Вуко, массируя ладонь, словно ударил его ток.

— Остановил кровотечение? — спросил Фьольсфинн.

— Попытался, — проворчал Драккайнен, глядя, как норвежец открывает глиняный сосуд и набирает что-то, что напоминало сахарную вату, и обкладывает этим рану. — Он или выживет, или нет. Не требуй слишком много. Я всего-то окончил курс военного парамедика. И что это такое?

— Гнездо одного вида насекомых, — ответил Фьольсфинн, обматывая раненого корпией. — Типа насекомых. Содержит антибиотики. Типа. Похоже на нашу паутину.

— Дай немного. Меня тоже кто-то клюнул.

х х х

А потом мы идем сводчатыми коридорами за человеком в плаще, с бесформенным, покрытым башнями черепом, спрятанным под капюшоном. Кто-то ведет наших коней, кто-то несет багаж. Спалле с сотрясением мозга путешествует на носилках, но он уже в сознании. Коридор встает над нами высоким сводом в путанице колонн и сложных геометрических линий пальмового узора на потолке. Гладкие стены отражают грохот копыт и наши шаги.

Внутри царит суровый холод готического собора.

Готика. Пик архитектурных достижений Средневековья. Истинная вспышка математики и строительного искусства, эпоха расчетов палочкой на песке и в головах, расчетов, которые должны были заставить миллионы кирпичей десятков причудливых форм сложиться, будто кубики лего, в стрельчатые формы, вознестись к небу и распределить друг на друга напряжение всей конструкции, чтобы строения пребывали вечно. Порой их возносили десятилетиями, передавая строительные тайны от поколения к поколению. Десятки лет.

Но тут нет кирпичей, нет расчетов, все будто отлито из текучего камня, гладкого, как стекло. Только время от времени встречаются здесь сросшиеся колонны, скрещенные ломанные поверхности сводов или ниши со ступенями, бессмысленно врастающие в потолки или боковой коридор, суживающийся в точку, как негатив башни.

Как если бы замок вырос, словно организм. У меня есть вопросы.

У меня много вопросов.

Дорогу нам освещают ряды кинкетов, в которых ползают голубые огоньки, похожие на газовые. Слишком много вопросов.

Перед нашим проводником открываются двустворчатые двери, и мы выходим на внутреннюю галерею. Видим внизу узкие проходы, нечто наподобие улиц, и еще больше крыш, башен, розеток, пинаклей и аркад, стен и готических окон. Больше арок, колонн и балюстрад.

Нас ведут лестницами, коридором, потом улицей. Она идет под наклоном туда, где тянется канава, но та не забита мусором. В подворотнях видны входы и деревянные щиты на цепях. Улица засыпана мелким снегом, нас минуют прохожие, но их немного. Укутанные в меха, похоже, спешащие по своим делам, они выходят из одних дверей и направляются в другие. Уступают нам дорогу, некоторые — приветствуют Фьольсфинна, но в том нет никакой униженности. Никто не падает на колени и не склоняется в нижайшем поклоне.

Еще некоторое время мы движемся переулками в тени стен, окруженных галереями, подворьями и крутыми улицами. Замок — почти город. Наиболее похожий на город из всего того, что я здесь видел.

А потом мы снова погрузились в лабиринт стен и кружили среди них, гладких, как стекло, между винтовых колонн и лестниц. Мы попали в небольшое круглое помещение, из которого нет другого выхода. Фьольсфинн подходит к шеренге покрытых украшениями кованных железных рычагов и сдвигает сперва один, а потом и второй. Где-то неподалеку раздается негромкий всплеск текущей воды и тарахтение, помещение вздрагивает и ползет вверх. Грюнальди и Сильфана приседают, хватаются за оружие, кони принимаются пофыркивать. Со стороны эскорта доносятся сдержанные смешки и хихиканье. Спалле садится на носилках и ощупывает бедро в поисках оружия, Сильфана вздергивает черные брови и одаривает меня вопросительным взглядом, сжимая рукоять меча. Мы и Фьольсфинн, а также и пятеро его людей сгрудились в круглом помещении, которое само куда-то едет. Мы стоим в конском запахе и в смраде тел, вспотевших под кольчугами и броней. Я качаю головой и успокаиваю их жестом ладони.

«Спокойствие. Не сейчас. Ждать».

Лифт идет вверх среди тарахтения и щелканья цепей.

— Замок стоит на склоне, с которого стекает водопад, — отзывается Фьольсфинн. В его голосе нет гордыни, как у ван Дикена. Скорее, гордость кого-то, кто проводит гостей по новому дому. — Потому у нас есть водяные колеса. Во всем замке есть система передач, колес и рычагов, которые с помощью воды двигают товарные подъемники, «журавли», лифты, открывают двери. Разгоняют черпаки, подающие снаряды к катапультам на стенах, меха и молоты в кузницах, мельничные жернова. Все это технология, которая существует здесь в той или иной форме. Я только соединил их в одну систему.

— Большинство эпохальных изменений — это известные вещи, соединенные в новую систему, — заметил я. — Обычно чтобы заставить людей меняться.

Он поворачивается ко мне и смотрит некоторое время с раздумьем.

— Ах, да. Доктрина невмешательства. Но она — доктрина исследователей. А я давно уже не исследователь. Не я нарушил ее. Теперь я — потерпевший кораблекрушение. Обитатель этого мира.

— Игрок?

— Я не принимаю участия в политике. Не пытаюсь захватить власть в стране или на континенте. Не смешивайте меня с теми. Это мой дом. Мое убежище. Шалаш потерпевшего кораблекрушение. У меня есть этот город, но здесь в большинстве своем обитают беженцы. И все здесь по собственному желанию. Давай по очереди. Сперва освойтесь, потом поговорим. У вас множество вопросов. У меня тоже.

Из коридора сквозь застекленные льдом окна видны террасы стен, лес башен и отвесных крыш — а дальше море. Все еще светит бледное солнце. Я щелкаю по круглой стеклянной плитке, что куда прозрачней, чем здешнее мутное стекло. Она отвечает высоким, напевным звуком хрусталя.

Передо мной отворяются следующие резные, в головках гвоздей двери, и мы входим в большую, светлую комнату. Сквозь ряды окон сюда врывается поток дневного света, посредине стоит огромный стол из черного дерева, обставленный креслами с высокими спинками, и камин, в котором можно испечь целую овцу. Перед камином — небольшой резной столик, несколько кресел и меха, брошенные на пол. Очень мило.

— Там спальня. — Фьольсфинн показывает на стену, покрытую резными панелями. Говорит на языке Побережья. — Три с одной стороны, три — с другой. Каждая с туалетом и ванной комнатой, еще есть большая ванна и сауна. Люди обычно прибывают группами и сперва чувствуют себя не в своей тарелке, хотят жить вместе. Тут мы оставим ваши вещи и сойдем вниз. Вы увидите, там выход в город и конюшни, куда поставят ваших коней.

Все это немного напоминает вселение в отель. Мы устали с дороги, отводим и успокаиваем скакунов, а потом вносим свои вещи в комнаты у столовой. На столе появляется несколько бутылок и кувшины с пивом, мясо, хлеб и сыры. Перекус за счет отеля. Я не могу дождаться, пока нас попросят заполнить карточки постояльцев, чтобы наконец получить возможность пойти в душ и встретиться в баре на пляже. Я чуть было не вручаю в конце разговора Фьольсфинну серебряную марку.

Он предлагает встретиться у себя через час и оставляет нас одних.

В гостиной, что выглядит так, будто целиком вынутая из оперетки о короле Артуре.

Мы моемся в горячей воде — мне уже не приходится инструктировать экипаж, как действуют краны, поскольку такие же были и на драккаре. Мы переодеваемся, едим, пьем пиво.

— И что теперь? — спрашивает Грюнальди. — Я тебе рассказывал, как оно здесь. Посмотри только на все это. Еда слишком хороша. Вода слишком чиста. Дома слишком велики. Тот сад, который я видел, тоже слишком красив. Это неестественно. Скажу тебе, — он тычет в меня обгрызенной костью, — что этот Песенник — как морская плоскуда, подманивающая в глубинах рыб красивыми огоньками. Эта еда: ты нюхал, пробовал и говорил, что она неотравлена. Но я не знаю, сумеем ли мы вообще проснуться утром. В моей комнате растут цветы! Зимой! Кто мог бы выстроить нечто подобное? Сколько нужно денег и времени, чтобы натесать столько камня!

— Ты чувствуешь себя странно? Как тогда, в саду? — спрашиваю я.

Если у Грюнальди и правда аллергия на магию, он бесценен. Прекрасный, живой датчик.

— Нормально. Я плыл по бурному морю. Мы высаживались на скалах. Я взбирался по стене. Убил одного мужа и трех свалил. Меня сбили с ног. Потом мы сражались на набережной. Я получил стрелой в спину. Вышли почти целыми, но теперь у меня перевязанная рука. Я знаю таких, кто жаловался бы и при меньших ранах. Но мне не сдавливает глотку, как тогда. Я говорю и думаю ясно.

— Мы приплыли сюда, чтобы найти способ против короля Змеев. И если нам удастся, ледяные корабли поплывут на помощь Дому Огня, едва лишь сойдут снега. Сила, которая позволила воздвигнуть этот город, может нам пригодиться, если мы хорошо разыграем нашу игру. Из того, как этот человек себя ведет, я полагаю, что тех Песенников он ненавидит.

— У тебя в стране люди выглядят как он? — неуверенно спрашивает Сильфана.

— Естественно, нет. Его изменила сила местного урочища, — отвечаю я. — Сделаем так: я пойду и поговорю с ним, а вы оставайтесь тут и отдыхайте. Раненные вы мне никак не пригодитесь. И вы не понимаете того языка, на котором я с ним стану говорить.

Я переодеваюсь. Надеваю свежее белье, выстиранные штаны и кафтан. Не из-за Фьольсфинна — это место так на меня действует. И не из-за какой-то там магии Ледяного Сада, но из-за чистых, сверкающих полов, гладкой мебели, горячей воды.

И из-за мыла в брусках, похоже, что с каким-то ароматизатором.

Из всего оружия беру с собой только нож: подвешиваю его на ремне под мышкой под кафтаном. Они смотрят удовлетворенно, когда я несколько раз на пробу вынимаю клинок — коротким резким движением, родом из Sevillana Sąuola des Armas Blancas.

Еще я беру трубку, и мне нет дела, испытает ли скандинав шок.

А потом меня провожают по каменному зеленоватому полу, где естественные жилы минерала складываются в геометрические узоры, переходами и дворами, куда-то на вершину замка.

На всякий случай я призываю Цифраль.

х х х

Вели его два человека, один из которых выглядел как типичный обитатель Побережья Парусов: в кожаных штанах и шнурованной шерстяной куртке с капюшоном, подвязанной поясом, а второй, похоже, был наряжен в мундир личной гвардии Фьольсфинна, в тунике с нашитым знаком дерева, наброшенной на кольчугу, и в шлеме с наносником и широкими нащечниками.

Фьольсфинн принял его в круглой комнате, в которой запросто можно было бы организовать концерт или публичное наказание. В диаметре она была метров тридцати, камин в одной из стен был размером с пещеру; в сверкающих плитах проделаны насыпанные щебенкой углубления, в которых росли декоративные кусты и деревья, с противоположной стены шептал небольшой водопад, стекающий в идеально круглый прудик и струящийся через комнату по руслу из лоснящегося базальта. Над головой стену опоясывала антресоль с библиотекой, полной томов, а над всем этим возносился купол из шестиугольных хрустальных плит, за которыми виделось небо и густеющие тучи.

Фьольсфинн сидел в одном из глубоких кресел подле камина. Он встал, увидев его.

— А где слоники? — с интересом спросил Вуко. — В вольере?

Норвежец указал на второе кресло, но никак не отреагировал. Впрочем, по его изуродованному лицу ничего было не прочесть.

— Я тоже с детства мечтал, чтобы у меня были слоники. Светло, просторно, водопад, пруд, растения, — Вуко вынул трубку из кармана кафтана.

— Я выстроил себе укрытие, — пояснил Фьольсфинн. — Место, в котором я мог бы спокойно дожить свои дни, пытаясь познать этот мир. Без вмешательства, которое так тебя раздражает. Но пока что я хотел бы отойти от «Сердца тьмы». Мне не нравится окончание. Особенно в киноверсии.

— Ты хотел бы отойти от «Сердца тьмы», потому что тебе не нравится окончание… — перефразировал Драккайнен, уминая табак и пытаясь, чтобы тон его прозвучал как можно более терапевтически.

— Мы приносим в этот мир собственную историю. Топосы, мифы. А он ими кормится. Так, будто у него закончились собственные — вот такая у меня теория. Сейчас мы оба играем в Курта и Уилларда. Я сижу среди туземцев и вроде бы создаю тут какую-то безумную утопию, а ты прибываешь извне, чтобы навести за мной порядок. На самом деле я не создаю никакой утопии. Я просто вырвал себе небольшой надел земли на обочине, чтобы жить спокойно. Я не Курт. Меня не интересует экзистенциальная сторона человеческой природы, и я не ненавижу цивилизацию. Ни нашу, ни эту. Мрак и ужас не сгущаются надо мной. Меня интересует ксеноэтнология. Природа этого мира. Она опасна, но интересна. Я хочу знать, как она действует, и наблюдать за нею.

Он покачал головой.

— Мы должны задавать себе вопросы. Тогда постепенно нам все объяснится.

— Хорошо, — согласился Драккайнен. — Что это за замок? Ты его выстроил?

Фьольсфинн встал и провел Вуко на другую сторону помещения. Между кустами, мостиком над ручьем, к круглому каменному столу. В самом его центре в углублении стоял резной хрусталь размером с яблоко, опирающийся одной гранью в стол, накрытый прозрачным куполом. Выглядел он как огромный бриллиант, вот только стоял так, словно издевался над силой тяготения.

— Это зерно. У меня было два таких, когда я вылез изо льда.

— Зерно?

— Содержит в себе замок. Ты должен найти небольшой действующий вулкан и бросить в кратер. Случится взрыв и извержение. Но каждый выплеск лавы, каждая вулканическая бомба будут иметь свою цель. Замок. Зерно придает вулкану цель. Едва только лава остынет, через два-три месяца ты можешь приплыть и войти. Он будет готов под ключ. Достаточно вставить двери и внести мебель. Сдвинуть то, что должно быть подвижно, и сокрушить тонкий, как бумага, слой скалы, которой прирастет к стенам. Готовый замок, зачарованный в зерне. Программа, которую пробудит вулкан и заставит замок родиться. Естественно, тут есть и ошибки. Целые коридоры и участки, ведущие не пойми куда, перевернутые лестницы, невозможные фигуры и двери на потолке. Бывает и так. Но есть еще и ванные комнаты, целиком отлитые из базальта и алебастра, в которых течет вода, есть горячие источники и водопад, струящийся между стенами, в каналах, которые только и ждут водяных колес, есть расщелины в скале, которыми газ добирается прямиком до ламп, и воздуховоды для горячего воздуха. Замок — прекрасная вещь, когда кто-то чувствует для себя угрозу. Материализация потребности в безопасности испуганного разума. Я был ослеплен, а потом кинут в океан и заперт в ледяной горе. Была зима. Я же был льдом. Слепым и мечтающим о замке, который бы меня защитил. Месяцами я пребывал в летаргии, в ледяной тьме, и снились мне полы, башни и галереи. Я знал каждый излом стены и каждую комнату. Это продолжалось так долго, пока замок не вырос полностью в моей голове. Я думал и о льде. Я был льдом. Понимал лед. Мог приказывать льду появиться. А потом мог его формировать. Создавая изотопы с разными характеристиками. Я мог сделать так, чтобы он перестал таять. Мог сделать из него себе глаза и начать видеть. А когда — эоны сенсорной депривации спустя — я настолько овладел льдом, что сумел приказать ему растаять и освободить меня, в каждой руке я сжимал зерно. Дрейфовал на льдине с зернами в руках, пока не приплыл сюда.

— Я был деревом, — сказал Драккайнен тоном человека, который сравнивает впечатления от отпуска.

— Прости?

— Ван Дикен проткнул меня копьем и превратил в дерево. Несколько недель деревом я и оставался. Деревом, понимаешь? Не знаю, какого именно вида. Лично я зову их ясенями, но наверняка научное их название другое. Это ведь не земные деревья. Оно немного походило на оливу.

— Ван Дикен… Это он меня ослепил. Еще на станции. Я сказал ему, что он преступник. А он крикнул, что я слеп, и мои глаза взорвались.

— Вероятно, марстония псевдолистовая, — вспомнил Драккайнен. — Так оно называется. Итак, ты кинул это вот в вулкан, а тот взорвался, и лава сформировала тебе весь город. Вместе с туалетами, каминами и горгульями на крышах. Все потому, что ты ранее думал о замке?

— Верно.

— Понимаю.

— Вот так просто?

— Я живу здесь уже с полгода. Что случилось на станции?

— Нет. Теперь моя очередь. Что с остальной частью экипажа? Со «спасательной группой», о которой ты писал на могильных камнях?

— Нет никакой такой «остальной части». Вся rescue team[6] — я.

— Послали тебя одного? Не верю. Агентство так не работает. Это против всяких правил и здравого рассудка.

— Смотря какое агентство. То, о котором ты говоришь, не могло уже послать никого. Политика. Мидгард нынче — запретная зона. Империализм не пройдет. Ни в какой форме, а особенно в межпланетной. Мы ведь едва-едва выиграли войну, и теперь нам стыдно. Очень по-европейски. Будем спасать вселенную от подлого человечества. Официально программа закрыта. Как и автоматическое наблюдение. Нам даже запрещено приближаться к этой орбите. Но неофициально есть желание понять, что здесь происходит, и скрыть следы. Не спрашивай, отчего таким образом. Потому что так захотели комиссары.

— Дюваль и я отсылали рапорты. Пока существовала станция. При помощи бионических передатчиков вроде радиолярия со стратосферным модулем; обычный воздушный шар с гелием. Наверное, именно потому они хоть как-то работали.

Он замолчал на миг и поправил кочергой дрова в камине. Небо над хрустальным куполом затянуло тучами, похожими на пожелтевшую вату, через ряд высоких окон на одной стене, открытых на террасный садик в японском стиле, было видно, как большими хлопьями падал снег. По морю уже поплыли тонкие ковры тающих хлопьев.

— Я выгнал акевитт. Настоящий, датский, из ненастоящих груш. Порой я делаю себе фрикадельки. Такие крупные, норвежские. А еще — шведский котбуллар. А еще яблочный пирог и сельдь в сладком соусе. Тут сельди нет, потому я мариную другие рыбины. Собственно, псевдорыбины. У сельди не должно быть конечностей, даже остаточных. Нет здесь перца и корицы, даже их лук — не совсем лук. Этого мне не хватает, но это — Скандинавия моего детства. Потом все это так или иначе оказалось запрещенным. Не знаю, что происходит сейчас, да и знать не желаю. Даже ностальгия моя какая-то идеализированная. Мне не слишком-то хочется тосковать, с тех пор как у меня есть этот замок. Да раскуривай уже трубку, я принесу акевитт и рюмки.

Он поставил на стол бутылку из бесцветного стекла, умело выдутую, со стеклянной грушкой, висящей внутри на хвостике. Драккайнен вспомнил, что когда он был ребенком, его отец получил точно такую же от одного норвежца и потом утверждал, что жидкость внутри была неописуемо отвратительной. Вот только у Ааки ровно такая же проблема была с ракией. Он порой пил ее, чтобы не показаться хорватам слабаком, но на самом деле любил только финскую водку.

Фьольсфинн налил напиток в рюмки, в воздухе разнесся странный запах, несомненно фруктовый, но до груш ему было далеко. Бутылка покрылась инеем. Драккайнен притронулся к ней, поднял и поглядел на виднеющуюся внутри грушку.

— Она изо льда, — заметил.

— Из полустабильного льда. Я назвал его «лед-4». Говорю же, я мастер льда.

— Кристаллическая форма Н_2О? Сколько может быть комбинаций кристаллической сетки, даже если переставлять атом за атомом?

— Н_2О с небольшим добавлением магического фактора «М». Даже обычный лед может быть несколькими десятками разновидностей снега, он может быть твердым, как стекло, или мягким, как пластилин. Все зависит от физических условий. Скажу так, что мы можем заменить температуру и давление другим фактором, более контролируемым.

Они выпили по ледяной рюмочке холодного напитка. Драккайнен чутко глядел на кадык Фьольсфинна, и проглотил алкоголь с минимальным запозданием. Вуко улыбнулся с усилием. Ааки был несомненно прав. Отвратительно. Но отец Драккайнена часто бывал прав. Таков уж он был. Слишком бунтующий и асоциальный для скандинава, слишком рассудительный и холодный для славянина. Вуко нес по миру его проклятие — спокойный индивидуализм и вечное несогласие с абсурдом. И он тоже часто бывал прав.

— Люди Огня не сдаются, — пробормотал он себе под нос.

Выпил до дна и поставил рюмку. Фьольсфинн кивнул и налил им еще по одной.

— Фактор «М». Сперва на это наткнулся Лезерхазе. Привез целый контейнер электронных гаджетов. Самых разных: плееры, компьютеры, GPS, игровые консоли и целый набор специальных микропроцессоров с датчиками и индикаторами, спроектированными так, чтобы, портясь, они показывали, отчего так произошло. При нормальных условиях это были бы «пингующие машины». Эдакий небольшой грант рядом с остальными исследованиями от «Нисима Байотроникс». Оказалось, что они некоторое время работают — пока остаются герметичными, в вакуумной упаковке. Он раскладывал их в разных местах и проверял, что происходит. Так он нашел урочище. Сперва его лишь интересовало то, что электроника там портилась быстрее. Герметичные упаковки рвались, прокладки портились. А потом начались материализации. Не знаю точно, что случилось, поскольку Лезерхазе сперва полагал, что сошел с ума, и какое-то время это скрывал. Видел людей с Земли, по которым он тосковал. Как материальных призраков. Разговаривал с ними, занимался любовью с женщинами, которые остались в миллиардах километров отсюда, но был убежден, что сходит с ума. Потом принялся экспериментировать. Сперва разводил небольшие костерки силой воли, материализовал какие-то шоколадки, которые съедал, приказывал камням превращаться в гвозди. А потом рассказал нам об этом. Материализовал бутылку виски «Олд Барли» и принес на станцию. Все были удивлены. Разумеется, мы не поверили. Безумец. Вот только каждый из нас ежемесячно проходил тесты под руководством Пассионарии Калло. Мы ведь цивилизация тестов и процедур. Если кто-то ставит крестики в нужных квадратиках и из листка следует, что ты нормален, то это значит, что ты здоров, даже если видишь гномов и разговариваешь с бабушкой-покойницей. Кстати сказать, проводили эти тесты, как при царе Горохе, с формулярами и карандашами. Потому мы принялись исследовать гномов.

Он налил еще по рюмочке грушовки. Драккайнен с усилием проглотил слюну, но подумал, что если напиток протиснется сквозь пережатое горло, внутри хуже не станет.

— Мы были бандой ученых. У таких только два пути, когда они натыкаются на что-то, противоречащее научному материализму. Они или отворачиваются спиной, закрывают уши, глаза и повторяют: «Артефакт, артефакт, не существует, случайно, несущественно, не согласовано, не существует». Или поспешно выдумывают академическую теорию. Возникли «креативные поля», «интенционная трансмутация», «тавматургические метареальности». Магия, наряженная в академическое бормотание, сразу же сделалась приемлемой. Естественно, все эти теории появились вместе с наспех сколоченной терминологией, потому что, как и говорю, нам не хватало лишь «семантических дериватов». Оттого я допускаю, что никто не мог понять из наших рапортов ничего разумного, кроме того, что на станции «Мидгард II», возможно, обнаружили серьезную колонию грибов, похожих на псилоцибы. Теории шли все дальше, за ужинами властвовали «неоплатонические постулаты», «гиперкреация» и всякое такое. Пришли к выводу, что урочища — это места, в которых мир обретает истинную, свободную от псевдообъективизма, форму. Они соединены с реальностью платоновской идеи, другими словами — это выход из пещеры материализма. Это места, в которых все может сделаться всем, достаточно только сформировать это своей волей. Это была лишь одна из теорий, а они сколотили их штук семь и ругались вокруг них. Оказалось, что когда мы принесли на базу землю из урочищ, растений, грибов и проб, то начали творить чудеса на месте. Исследовательский персонал бросал в воздух файерболы, превращал птиц в камни, ван Дикен, совершенно фанатичный атеист и чокнутый, ежедневно производил чудеса Иисуса, превращал воду в вино, ходил по воде, размножал хлебы и рыб, за едой проводил пародию на мессу и превращал жаркое в тарелке Дюваля в кусок сырого мяса, а вино в кровь, главным образом, чтобы его поддразнить, потому что оказалось, что он верующий.

Выпили. Драккайнен решил, что к недоделанной грушовке можно и привыкнуть.

— И как дошло до резни?

Фьольсфинн на миг замер, поднимая слепые, наполненные синим льдом глазницы.

— До резни? Это была не резня, это был семинар. И я думал, что убили только Дюваля и меня.

— Станция пуста и разрушена. На месте я нашел четыре трупа. Дюваля превратили в дерево, как и меня. Лезерхазе и Завратилова были казнены у подножия статуи, Халлеринга наполовину превратили в камень. Крыша была разрушена, ворота выбиты. На месте остался один призрак урочища, наполовину жаба, наполовину тасманийский дьявол. Призрака я ликвидировал, Дюваля срубил, прочие останки снес в здание станции и сжег их. Я тут только затем, чтобы прибраться после ваших семинаров, Фьольсфинн. Куда подевались остальные? Я локализировал тебя и ван Дикена. Нет Ульрики Фрайхофф и Пассионарии Калло.

Фьольсфинн помассировал лицо, осторожно протер пальцами ледяные веки, лоб и аккуратно прикоснулся к торчащим из головы башням и донжонам.

— Ты сжег… Боже, все мои заметки, все образцы… Ладно. Потом. Появились две фракции. Когда до нас дошло, в чем дело, большинство посчитало, что это явление крайне опасное. «Большинство» — в котором я и Дюваль вообще были твердо уверены, что наше открытие таково, что его надлежит вбросить в старый вулкан и залить бетоном. Но трое из нас посчитали иначе.

На секунду он смолкает и смотрит в огонь.

— Ван Дикен, Фрайхофф и Калло. С их точки зрения мы открыли нечто, что является совершеннейшим философским камнем. Ключом к будущему. Открытием всех времен. Прометеевским огнем, ну и так далее. И дело было даже не в нескончаемом богатстве, конце голода и всеобщем благоденствии. Более всего их радовало, что теперь можно учредить республику философов. Стряхнуть пыль со всех тех чудесных, неисполнимых социальных идей, которые разбились о человеческую природу. Создать нового, лучшего человека и новый, лучший мир. Получив в руки магию, можно сделать утопию. Когда человеческая природа встанет на дороге, ее можно менять, лепить, словно пластилин. Конец ненависти, насилию, неравенству, бедности и болезням. Утопия.

Он снова смолкает.

— Ко всему прочему, оказалось еще, что они контактируют с… как они это назвали… с метакреативной сущностью. У нас были осторожные контакты с местными, мы даже торговали с ними, чтобы получать артефакты, собирать информацию о языке, материалы, у нас были механические анализаторы, заводимые от пружины, как патефоны, камеры на оптических носителях, регистраторы звука. Но все в камуфляже, под контролем и редко. А то существо заявилось прямо на станцию. Они повстречались с ним в лесу.

— Одноглазый карлик на двуколке, впряженной в осла? — вдруг прервал Драккайнен. — Продавец магических артефактов? Зовется Вороновой Тенью?

— Не знаю. Я его не видел. Даже не знаю, какого пола то существо было. Только ван Дикен, Фрайхофф и Калло его видели. Даже не знаю, было ли это одно существо и было ли существом вообще, может, это что-то, вышедшее из урочища. Они же утверждали, что тут есть «метакреативные сущности», которые полностью поддерживают то, что они хотят сделать. Мы поругались ужасно. Они не собирались отступать, намеревались тотчас же перейти к экспериментам на местных, а потом найти способ, чтобы занести «фактор “М”» на Землю. Дюваль скандалил до потери пульса. Сказал мне, что мы должны их как-то успокоить. Обезвредить. И если не сумеем — а они после той лесной встречи сделались умелыми в… ну пусть будет «интенционной метакреации», — то он советовал выслать две радиолярии. Я догадался, что имеет в виду. Два кодовых криптонима. В один день трехкратное els, во второй день — трехкратное fomp.

— Трехкратное Elloi Llamah Sabahtani: провозглашение критического режима и карантина, а потом трехкратное Fire On My Position: автоуничтожение, — медленно перевел Драккайнен. — Отослал?

— Не знаю. Я устроил скандал. В рамках семинара. Чтобы отвлечь. Дюваль незаметно вышел в сарай, где у нас было оборудование для связи. Он долго не возвращался, и я понял, что-то случилось. Вспыхнула перепалка, и они прибегли к магии. Загнали остальных в соседнее помещение и заблокировали двери с помощью телекинеза, я ударил Фрайхофф «щитом», вроде как телекинетическим полем, и прорвался к двери. Дюваля нигде не было. Я сбежал со станции. Они догнали меня на побережье, на клифе. Мы сражались. Как бы сказать… снежками. Если человек сконцентрируется, то снежный шар резко освободит водород и кислород, а потом взорвется. Фрайхофф создала шаровую молнию, минуту мы перепихивали ее то в одну, то в другую сторону, разряд поразил меня в руку. До меня добрался ван Дикен и заставил мои глаза взорваться. А потом они столкнули меня с клифа и заключили в лед. Остальное ты знаешь.

— Значит, els и fomp, — повторил Драккайнен. — А отреагировали там, словно на Salvate Me. Что-то здесь не вяжется. Кто знал коды доступа к радиолярии?

— Дюваль и Халлеринг.

— И оба мертвы. Ладно, пусть. Об этом твоем Ледяном Саде начинают говорить. На Побережье Грифонов и на Пустошах Тревоги, вспоминают о нем в Волчьем Вое, Змеиной Глотке и в других портах. Ван Дикен тебя найдет. Сейчас он собирает армию, подчинил уже Людей-Змеев, и весной они попытаются покорить страну до Побережья. Нужно его остановить. Я сотрудничаю с кланом Людей Огня, которых он собирается покорить первыми. Ван Дикена нужно нейтрализовать.

— У меня здесь неполных тысяча человек. Из них четыреста способны носить оружие. Они могли бы удержать замок даже перед превосходящими силами противника, но как мне остановить регулярную армию? Сколько у него тех Людей-Змеев?

— Трудно сказать. Он похищает детей и превращает их в боевые машины. Еще собирает людей из других кланов, пользуясь чем-то вроде гипноза. Скажем так, что выставить может больше двух, но не более пяти тысяч людей. Я не прибыл сюда искать союза. Вовсе нет. Я предлагаю тебе битву за жизнь. Он ведь не оставит тебя в покое. У него свои помощники, шпионы на побережье, я знаю, что он собирает средства борьбы против других Деющих. А насколько я могу сориентироваться, этих местных не слишком много и они не едины. Они, скорее, пустынники и монахи. А это значит, что магами он считает только нас, землян. Тебя, меня, Калло и Фрайхофф. Кстати сказать, откуда эти таланты? Отчего каждый из наших сразу становится мастером магии, а местные чаще всего работают с ней хуже нас?

— У меня есть теория. Но не точный ответ. По одной из теорий, ключ — визуализация. Местные технологически находятся в эпохе, которую можно сравнить с развитой античностью или средневековьем. В зависимости от того, о какой культуре и с какой точки зрения мы говорим. Но существенно то, что эти люди лишены виртуального знания. Могут вообразить только то, что видели собственными глазами, а при их возможностях путешествовать — это очень немного. Тут тысячи километров преодолеваются за месяцы. В лучшем случае. Мы же происходим из медийной цивилизации. Цивилизации картинок. Каждый из нас знает, как выглядит вертолет или мумия Тутанхамона. Или частица воды, или поверхность Луны, даже если мы никогда не выезжали из Лиллехаммера. Каждый из нас знает, что внутри у акулы, как функционирует антигравитационный двигатель или ядерная боеголовка, кровяное тельце или клетка растения. Даже если мы не понимаем до конца, как что работает, мы, по крайней мере, видели это в тел-нете, в играх и фильмах. Нам показывали в школе. Мы видели, а потому можем себе представить. Здешние не знают целой массы вещей, потому что у них не было шанса их увидеть или узнать о них. Мы знаем о явлениях и вещах, которых и увидеть-то нельзя. И, скорее всего, для управления процессами с «М» визуализация имеет огромную важность. Возможно, сама эта сила тоже должна увидеть все, в голове мага. Чем бы она ни была, не реагирует на словесные команды в духе: «Столик, накройся!»

— А почему бы и нет? Местные же знают, как выглядит столик, колбаса, кувшин с пивом. Может, они и не видели «как оно возникает» в вопросах техники, но в таких-то делах проблем с визуализацией у них нет.

— А ты умеешь проворачивать такой номер? Материализовать что-то из ничего? Как раз этот фокус был бы исключительно сложен. Теоретически, продукты можно было бы откуда-то телепортировать, просто нужно точно знать, откуда и как. Превратить нечто из окружения, растений и животных можно, только нужно вообразить себе весь процесс на молекулярном уровне. В принципе реально, но дьявольски непросто. Ты бы закончил с полуживой токсичной колбасой, покрытой шерстью.

— Черт с ней, с колбасой. Ван Дикен растет в силе. Если мы не разберемся с ним, купишь себе, самое большее, месяц. К лету получишь тут Фермопилы. Он тварь. Мясник. Проводит этнические чистки и замирения, дрессирует своих людей, чтобы снять им всякие моральные тормоза. Склоняет их к каннибализму и кровосмешению, массовые пытки и экзекуции в его стране — развлечение. А единственный закон — его слово. Он сбрендил, понимаешь? Дошел до стадии, на которой Гитлер сам бы отправился к психиатру, и он уверен, что продолжает эксперимент. Научный и творческий. Хватает детей, подсаживает их и индоктринирует с помощью магии, а потом пакует внутрь бионического полуживого панциря. Делает из них боевых андроидов. Из детей лет двенадцати и младше. Ты этого хочешь для своих людей? Для своего города? Ты этого хочешь для Ледяного Сада? Aleo he polis[7] в следующем году? Даже если я тебя эвакуирую, те, кому ты дал тут дом, останутся. Будут взяты в его безумную армию, будут мучаемы, облиты драконьим маслом и сожжены живьем или пожраны. Ван Дикен всегда дает выбор в стиле Мехмета Великого: или капитуляция, дань и подчинение, или полное истребление. А я не могу провести эвакуацию, пока ван Дикен жив. Подлей мне. Я стараюсь визуализировать, что ван Дикен — это не только моя проблема. Даже не мечтай о каком-то там нейтралитете.

Фьольсфинн смотрел на него своей безумной маской, с глазницами, залитыми льдом, и с короной башен на голове, задумчиво закусив губу. Драккайнен представил его на улице Парижа, как сидит он за столиком в кофейне, и понял, что эвакуация — тоже не самое простое дело.

— Я не уверен, что это просто наросты на черепе, и можно ли их просто срезать, — сказал норвежец, словно прочел мысли разведчика. — А через эти ледяные протезы я в принципе неплохо вижу. Если получу бионические импланты, стану до конца жизни смотреть на мир, как на мозаику пикселей. Эвакуация не пробуждает во мне дикого энтузиазма. А что до угрозы, то я отнюдь в этом не уверен. Захват Ледяного Сада с моря силами пяти, даже десяти тысяч людей не будет настолько уж простым. Я не хочу сразу говорить: «невозможным», но слово так и просится на язык. У меня есть мои способы, и я с самого начала принимал во внимание потребность в защите. Ледяной Сад мы можем защитить. А вот взять верх над его армией в поле уже вряд ли. Ему же придется пойти на невероятные логистические усилия. Если он пойдет на десант, не сумеет даже доставить армию под стены. Я знаю все места, в которых можно пристать к острову, и они у меня под контролем. Тем, кого я не сожгу на пляжах, придется пройти через один из трех горных перевалов, все время под обстрелом с недоступных постов. Если он ударит с моря, обломает себе зубы, не войдя в порт. Понесет гигантские потери. Я полагаю, что это лучший способ его нейтрализовать. Пусть ударит по Ледяному Саду. Это будет конец его империи. Что же касается положения острова, то оно отнюдь не всем известно. Конечно, в портах рассказывают разные истории, но это просто байки. К тому же некоторые из них распускаю я сам. Морские авантюристы не в силах нанести мне вред. Да и вообще, большинство из них остается тут и усиливает мой народ.

— Он сожжет Побережье Парусов, Фьольсфинн. Вместо веселого предфеодального сообщества слабо связанных кланов ты получишь в соседи тоталитарную империю Змеев или нечто подобное. Тогда не будет и речи о пяти тысячах воинов на ста кораблях. Если захочет, ван Дикен сумеет запереть тебя с моря и заморить голодом. Или выставит флот, какого свет еще не видывал, а потом сожжет твой замок с моря, вне прицельной дальности твоих катапульт. Он использует биологическое оружие. Он попытается развести драконов. И однажды это ему удастся. Гребаные летающие виверны, плюющиеся огнем. Если ты дашь ему время, он сделается непобедимым.

— Но ударить по нему силой дополнительных трехсот воинов — тоже мало что изменит.

Драккайнен вздохнул и выбил трубку об угол камина. Этот жест отчего-то его растрогал, как воспоминание о хорошо известном, но исчезнувшем мире. Камин с пылающими поленьями, трубка, которую ты выкуриваешь в удобном кресле.

— Чего ты хочешь, Фьольсфинн? Творческий отпуск? Пенсию? Думаешь, что человек, что тебя ослепил и заключил во льду, забудет о тебе, когда поймет, что ты жив?

— Я хочу продолжать исследования. Ради себя. Ради познания. И держаться на обочине. У меня есть причины. Ты принес новость, которая заставляет меня напрячься. Я не могу отослать все силы на помощь Людям Огня. Не могу ослабить защиту Ледяного Сада. Я хочу помочь, но не таким образом. Оставим это. Давай подумаем и вернемся к этой проблеме завтра. Нужно придумать что-то получше.

Драккайнен вскочил и спрятал трубку в карман. Фьольсфинн поднял свое жуткое лицо с выражением какой-то беспомощности.

— Уже идешь? Отчего же?

— Пойду в город, — отозвался Драккайнен. — Пошляться по магазинам, заглянуть в бар на кружку-другую пивка, подумать.

— Ты слышал о Песне Людей? И о мертвом снеге?

— Да. Глобальная эпидемия летаргии, которая кончается всеобщей амнезией.

— Конец культуры. Конец развития. Полная перезагрузка. Все начинают сначала, от этапа, соответствующего примерно седьмому веку в Европе. Люди не узнают своих родных, не узнают даже мест, в которых просыпаются. Единственное, что они помнят, это эпос, называемый Песней Людей. Базовые практические знания. Оттого они умеют ковать железо, строить лодки и дома, знают язык и умеют собирать урожай.

Он поднял на Драккайнена свои ледяные глазницы, наполненные скользким голубоватым материалом.

— Это наступает, когда в мир приходит слишком много изменений, когда он начинает изменяться и терять равновесие. Ты заметил, что здесь нет развития? Нет прогресса? Это потому, что в ответ на прогресс появляется мертвый снег. Он реагирует на отсутствие равновесия и на слишком интенсивное развитие. И все по кругу. А мы — тот фактор, который равновесие нарушает. Мы — изменение. Единственный шанс — сидеть тихо и не менять этот мир. Иначе мы призовем на него гибель. Я пытаюсь исследовать Песню Людей и все, что удается узнать насчет мертвого снега. Узнал я немного, поскольку в последний раз такое случилось лет триста тому. Но я знаю, что механизм этого мира некоторое время принимает отступления от Песни Людей. Выносит даже большие отклонения, пока не появляется слишком много глобальных последствий. Изменений, после которых мир перестает быть собой и изменится раз и навсегда. И мне кажется, что ван Дикен уже идет по грани. Если мы встанем на битву против него, используя сходные средства, то мы запустим этот механизм.

— Но если мы не остановим его, то механизм этот запустит он сам, — Драккайнен взглянул на собеседника. — Ладно. Вернемся к разговору завтра. Я немного устал. Пойду к моим людям, успокою их, а потом пройдусь по городу. У тебя нет ли плана города или чего-то подобного?

— Хаотическое устройство крепости — мое оружие. В наши времена подобный план — вещь совершенно секретная. Если бы он попал в руки ван Дикена, я бы потерял один из козырей. Я дам тебе кое-что получшее. Я дам тебе птицу.

Он свистнул, из листвы одного из декоративных кустов вылетела птаха размером с воробья, но яростно неоново-желтого цвета, который мог бы ввергнуть в комплексы любую канарейку. Птичка присела на ладони Фьольсфинна, и тот погладил ее пальцем.

— Она всегда будет неподалеку. Хватит просто свистнуть. А потом скажи на языке Побережья: «Дом», и она приведет тебя в твою квартиру. Если захочешь вернуться сюда, скажи: «Фьольсфинн». Не облегчит тебе хождение по городу, но ты, по крайней мере, не потеряешься, вне зависимости от того, куда попадешь. За стенами лежит Ледяной Сад. Туда не ходи. Это мое урочище. Мой запас «фактора “М”», заключенный в ледяных растениях. Выглядит как сад изо льда. Не входи туда и запрети это своим людям.

Драккайнен вернулся в свою комнату за третьим или четвертым рядом стен, идя за мерцающей, как яркая искра, птичкой. Варфнир и Спалле храпели в постелях, а Грюнальди и Сильфана сидели в креслах перед камином, потягивая пиво. Обрадовались, что Вуко жив, но выходить в город не хотелось никому из них. У обоих под рукой были мечи. Сильфана к тому же держала на коленях клееный корабельный лук, а к креслу прислонила полный стрел колчан. Оба то и дело поглядывали в сторону дверей. Потому он прихватил кошель и пошел один. Прямо в каменный лабиринт, под летящие с неба большие хлопья снега. Птичка ждала на подоконнике, а потом взлетела, порхая над его головой в нескольких шагах впереди.

Он даже не представлял, куда направляется, и радовался, что он один и что бродит коридорами, галереями, улицами и дворами совершенно бесцельно. Не было нужды красться, сражаться или следить. Он шагал как турист, впервые приехавший в город.

Улицы узкие, хаотические, петляют между стенами и домами. Он чувствовал себя как в одном из старых городов Далмации. В Примоштене или в Трогире. Не хватало только толп туристов, а у прохожих здесь были мечи, меховые накидки с капюшонами и сапоги с ремнями, оплетающими щиколотки. Да их и не было слишком много.

Город жил, но иначе, чем приморские пятисотлетние древности Далмации. Естественно, тут не было водных скутеров, магазинчиков сувениров, мороженого или бело-красных зонтиков «Карловачко». Но не было также и пресного впечатления, как от раннесредневекового Побережья Парусов. Вместе со свинцовым небом, сыплющим снегом, пришли ранние сумерки, и на улицах загорелись фонари. Четырехгранные, с хрустальными стеклами, накрытые крышками из просвечивающегося базальта, они вырастали из стен на каменных опорах, как стебли, изогнутые под прямым углом, пустые внутри, и тек по ним газ. Я увидел и человека, который их зажигал: в меховой шубе и странной шапке, что выглядела как меховой цилиндр, украшенный меховой перевязью с кованными деталями. В руках его была жердь с крюком и тлеющим фитилем, прикрепленном винтом. Он оттягивал металлическую дверку у основания лампы, втыкал фитиль сквозь отверстие внизу, и газ вспыхивал голубым язычком. А потом фонарщик шел прочь, постукивая жердью о брусчатку.

Драккайнен ходил улицами, взбирался каменными ступенями на стены, проходя мимо стражников в капалинах и меховых кафтанах, на которые были наброшены кольчуги, а сверху того — свободные льняные туники с выделяющимся знаком безлистого дерева. Они грелись подле железных корзин, наполненных раскаленными древесными углями и коксом, смотрели во тьму, где гудело и поблескивало зимнее море. Несколько раз он опирался о стену и поглядывал на мрачный горизонт, думая о деревянной крепости, называемой Домом Огня, для которой не было спасения. О молодом стирсмане по имени Атлейф Кремневый Конь. О безумии своего земляка, которое надо бы сдержать, но он не в состоянии этого сделать, не понимает как.

Маленькая желтая птичка присела рядом на стену. Морской ветер трогал ее встопорщенные перышки.

Потом он снова бродил улицами и переулками. Несколько раз входил в места, где попадались лишь одинокие прохожие, спешащие прочь, однако в остальном тут было пусто, а узкие окошки, вставленные в глыбы мощных домов, были холодны и темны.

Он вышел к небольшому рыбачьему порту, окруженному защитными стенами, где на пирсе рядком сидели люди с линями для ловли рыб. Потом прошел в освещенный торговый зал, где он принялся бродить между каменными прилавками под шипящими газовыми лампами. Здесь продавали одежду, посуду, украшения, вяленую рыбу и мясо рядом с оружием и тканями. Товары не отличались от тех, которые в здешних землях можно было купить у торговцев, однако Драккайнен то и дело натыкался на анахронизмы — в Ледяном Саду словно шел девятнадцатый век. Век пара, газовых фонарей, сложных приборов ежедневного употребления, выкованных из дешевого и доступного железа, привычных заморских товаров — а в нескольких днях плаванья находился мир деревянных подворий, где грызли мясо с кости, пели саги и прятались от ужасов ночи и холодного тумана за солидными частоколами. Тут же прохаживались обитатели домов, в которых были ванные, которые ходили к парикмахерам, шили из меха цилиндры и дерево в каминах жгли исключительно ради декорации, поскольку в полах плыло тепло усыпленного вулкана.

Перемены.

Перемены, которые этот мир ненавидел. Мир, который готов накладывать проклятие мертвого снега. Вуко начал опасаться, что осветленные ночью улицы, теплая вода в кранах и магазины могут нарушать равновесие так же сильно, как и обезумевшие легионы ван Дикена, его драконы и дети, заколдованные в железных крабов.

В конце концов он нашел таверну. Несколько больших залов с круглым сводом, тяжелые каменные и деревянные лавки, камин с вертелом и насаженной тушей, и даже пара кельнеров, препоясанных белыми платками, разносящих оловянные кубки на деревянных подносах и принимающих чаевые. Еще один анахронизм.

Такое место запросто могло бы располагаться и на Земле, самое большее, его считали бы слишком стильным. Он съел ужин — маленькую печеную птаху, удивительно твердую и жилистую, большой шмат хлеба на закваске, кувшин пива. Просто ради заказа, еды на столе, который — не обед в чужом доме. Растворенный в городской анонимности. Сидел один, наливая пиво в кубок и глядя в огонь камина. К нему никто не цеплялся, да и всюду, куда он заглядывал, было, скорее, пустовато. Пустовато, а то и пусто. Некоторые дома стояли со все еще заросшими дверьми. Драккайнена заинтересовало, не печатает ли Фьольсфинн газет, есть ли здесь театры, куда нужно покупать билеты, есть ли библиотеки. Он раскрошил кусок хлеба и высыпал на стол, а его пернатый проводник лишь клюнул несколько раз, будто из вежливости. Окружение напоминало сценку какой-то фэнтези-игры. Он раздумывал: появится ли Таинственный Незнакомец, предложит ли горсть золота за спасение княжны, если он достаточно долго просидит в уголке с трубкой.

Потом он возвращался в комнаты, снова кружа между стенами, арками, башнями и горгульями, поглядывающими на него из-под крыши, следуя за неоново светящейся птахой.

По дороге он заглянул еще в одну корчму и выпил пива на ночь.

В зале продолжал пылать огонь, но Сильфана и Грюнальди уже спали. Их место заняли Спалле и Варфнир, сидящие у камина с оружием в руках. В очаге гудело пламя, а за окном морозный ветер бросал в хрустальные стекла горсти снега. Внутри было тепло и уютно.

Слишком тепло и слишком уютно.

Глава 6

ШАГАЮЩИЙ С ОГНЕМ

Что молвить могу о любви я?

Что молвить могу я о женах?

От боли, печали и злости

темнеет только на свете.

Когда уходил я, когда я шел на бой кровавый,

слезы блестели в глазах моей жены.

Когда я назад вернулся, не встала и с лавки,

поскольку был без трофеев я и раненый.

Что мне речь в защиту любви?

Что доброго найду я в женщине?

Ничего, пепел и голую пустошь

и горечь, горящую в сердце.

«Слово о Скульдорфе Жестяном Листе»,

«Побережье Парусов»

Зимние дни катили своим чередом. Мы с Бенкеем опекали лошадей, объезжали их, кормили и присматривали. Вывозили навоз, готовили фураж. Удивляло меня, отчего их не переводят в конюшни. Однако Бенкей пояснил мне, что это дикие скакуны, которые привыкли к жизни под чистым небом, и что так для них лучше всего, и что к конюшне их еще придется постепенно приучать. Мы также получали еду получше. Ранее дозволялось нам выпивать кубок воды и брать по куску хлеба, в полдень выдавали нам немного каши, а после заката — суп из объедков, тот самый, который готовили для собак. Теперь же на завтрак к хлебу мы получали вяленого мяса или кусок сыра, а к тому же — кубок кислого молока или опивки. В наших каше и супе можно было найти немного мяса или вареную репношку. Частенько вечерами нам позволяли взять кувшин худшего или подкисшего пива.

Но чем больше мы насыщались, тем сильнее тосковали по нашей домашней еде, приправленной специями и травами. Скучали по варенным с солью початкам дурры, полным мясистых зерен, по золотому хлебу, легкому, как пух, который не был кислым и не скрежетал на зубах, по сочным кусочкам ковцы, испеченным на углях. По черепашьим лапам и тушкам речных кальмаров с уличных решеток и лотков. По квашенным маслинам, руквии и кислому ковечьему сыру. По фруктам и пряному пиву, амбрии и пальмовому вину. Я вспоминал блюда, которые ел во дворце: пирожки с пфасолью и мясом или суп из морских тукв. Бенкей рассказывал о праздничных лепешках из взбитых до пены яиц пустынных старусов с мукой и сливовым сахаром, которые его племянница пекла на камнях; их ели с мармеладом, сделанным из растущих на дюнах плодов калечника и глотком свежего молока. Он тосковал даже по солидной миске военного хишмиша, но я полагал, что уж это-то перебор.

Мы жили получше, чем ранее, но все еще оставались рабами. Мои волосы отросли, что хуже — на лице моем тоже появилась щетина, сперва мягкая, а потом все жестче, мерзкая и красная, как и все волосы на моем теле. Что еще хуже, борода у меня не росла толком: только под носом и на подбородке, из-за чего я выглядел еще глупее. Бенкей посмеивался, особенно учитывая, что мне никак было не сбрить бороду, а у него волосы на лице почти не росли, единичные же волоски он вырывал, натерев пальцы пеплом.

— Теперь видно, что ты кирененец, Филар, а не паршивый амитрай, — посмеивался он.

Дни в эту пору года походили один на другой. Темные, морозные и погруженные в снег, который казался вечным. Я смотрел на укрытую белым долину и не мог вспомнить, как это все выглядело, когда изогнутые черные метлы деревьев были одеты в зелень листвы, а склоны покрывала трава. Тогда у меня аж глаза болели от зелени, теперь же весь мир состоял из белого и черного. Даже небо было белым, будто застиранная простыня. Лес стоял морозный, иглы деревьев укутывали шапки снега, и кружил там туман, ночами же раздавался вой ройхо или скальных волков.

Местные целыми днями сидели подле огня, пили, трахались, дремали и пожирали припасы. Порой они охотились, а мясо, подвешенное на шестах в специальных кладовых, становилось жестким от холода, делалось будто дерево и не портилось. Из коптильни исчезали новые и новые куски вяленого мяса, очередные бочки пива, забирали оттуда и комья сыра, корнеплоды, спрятанные в ящики с песком, и кувшины драгоценного сливового вина, прибывшего с Юга. В сараях и амбарах уменьшалось сено и зерно на муку, кашу и дерть. Только так я мог понять, что время течет. Кроме того, мне казалось, что зима пришла к нам навсегда, а темнота, мороз и снег завладели миром на века, и что мы никогда не перестанем мерзнуть.

Раз в несколько дней Смильдрун посылала за мной, и тогда мне приходилось наведываться к ней в бане или в спальне, чтобы получить новую порцию боли и даровать наслаждение. Там она заковывала меня в цепи, стегала розгами и бичом. У бича был широкий ремень, он не резал кожу, но оставлял жгучие полосы, которые потом наливались синим цветом. Только таким образом Дракониха обретала желание к чему-то большему, а потому мне приходилось сносить удары, путы, пинки, удушение и страдания так долго, пока мне не удавалось до нее дотронуться и медленно, умело овладеть всем ее огромным телом. Порой удавалось, а порой нет. Я быстро научился доводить Смильдрун до полного истощения от наслаждения, но я оделял ее этим умением весьма скупо. Если неделя проходила спокойно и к нам относились хорошо, она получала награду, а если нет — то получала немного, столько лишь, чтобы не впасть в ярость. Спасала меня Айина, которая всегда была рядом, когда мне приходилось заниматься Смильдрун. Все время я вел себя так, чтобы она думала, будто я в нее влюблен, что меня увлекает ее подрагивающее огромное тело, столпообразные ноги и груди, словно наполненные бурдюки.

Я тогда чувствовал отвращение, будто меня облили нечистотами, и полагаю, что, когда бы не воспоминания о Айине, я бы никогда уже не возжелал тела женщины.

Какое-то время спустя я добился, что Сверкающая Росой начала мне доверять. Говорила она быстро и использовала немало слов, а потому я полагал, что она думает, что я мало понимаю.

Она просто говорила, как порой говорят коню или собаке, когда нет никого другого, кому ты доверяешь, того, с кем можно поболтать. Иной раз можно поверить свой секрет неразумному созданию, и тогда на миг становится легче на душе, и так-то она и делала.

Но я понимал больше, чем думала Смильдрун, и до меня дошло, что Дом Росы скрывает немало мрачных тайн. Она не говорила много, словно беседуя сама с собой, но я о многом мог додуматься. Понимал, что она держит своих домашних в жесткости, но многие из них желали бы, чтобы ее правление завершилось. Что есть некая тайна, которая может ее прикончить, если бы вышла наружу. Что Смильдрун Сверкающая Росой ненавидит и боится мужчин, если они не связаны и не подчинены ей. Что она верит, что нужно стоять у них на шее, потому что иначе они подчинят ее.

Я все запоминал и старался быть как можно более жалким и униженным. Я ластился к ней и повторял: «Люблю тебя, сладкая Смильдрун», а свернутый в клубок змей поглощал, переваривал, рос в силе и ждал, наполненный ядом.

Я сплетал различные планы, из которых мы могли использовать один или многие, но все они требовали, чтобы растаяли снега и чтобы можно было выжить под голым небом. Самый простой состоял в том, что в нужный момент посреди ночи я убью Смильдрун. Я мог это сделать хотя бы и внезапным ударом в горло, впрочем, когда мы кувыркались в мехах, найти способ было бы несложно, а она уже не была настороже. А потом я вооружусь, заберу у нее ключи, освобожу Бенкея из сарая, который легко открывался снаружи; пользуясь ночной тьмой, мы убьем часового и уедем верхом из нашей ограды, напоследок подпалив двор.

Другой план состоял в том, что мы внезапно выедем вместе со всем табуном и пролетим через села длинной долины, как бинхон тяжелой кавалерии, стаптывая все, что встанет у нас на дороге.

Также я мог постепенно открывать тайны Смильдрун и распускать умелые сплетни, и привести к тому, что домашние вцепятся друг другу в глотки. Я мог убедить Дракониху, что кто-то из ее близких посягает на ее жизнь, а тому дать надежду на конец ее правления. Но я все еще не знал, в чем ее мрачный секрет состоит. Мне казалось, что здесь есть что-то связанное с Праматерью и Удулаем, но я не понимал, что именно.

Но с тех пор, как я получил доступ к Смильдрун, я мог много — и все больше. Не мог только сделать так, чтобы пришла весна.

Наши ножи следопытов, которые мы скрывали, как могли, с момента прибытия в Дом Росы, находились в сарае, в котором мы жили, и спрятаны они были так, что, не разрушив постройку, на них никто не наткнулся бы, а мой посох шпиона пребывал в безопасности, вложенный в толстую стреху.

Но мир спал, скованный морозом.

В какую-то из ночей Смильдрун отворила мне кровь. Обычно она пыталась контролировать себя, потому что если била меня или мучила слишком сильно, я не давал ей большого наслаждения, но на этот раз ее понесло, и она неосторожно разбила мне голову об угол кровати. Кровь лилась ручьем, а она сперва поцеловала меня, а потом взглянула на свои обагренные руки и размазала мою кровь по своему телу. Подошла к скульптуре Азины и натерла кровью ее лоно и зубы, а потом выжала в жертвенную миску несколько капель из тряпки, которую я приложил к ране.

— Так это делается? — спросила она. — Это же богиня твоей страны, ее кормят кровью?

— По старой вере, — кивнул я.

— Это правда, что у тебя мужчины должны служить женщинам?

— По культу Праматери, верно. Женщины служат Матери, и земля, мужчины — для матери и женщин.

— Хотела бы я, чтобы так было и здесь, — сказала она. — Удулай говорит, что я такая, как она. Как ваша богиня. Сильная и дикая. У нас плохо. Женщина и глупый мужчина должны договариваться. Когда он уходит в море, она остается дома. А возвращается — и ей приходится с ним считаться, так, будто он сделал нечто важное. Но это женщина носит ключи. Мужчина должен привозить из заморских походов серебро, а потом молчать и отрабатывать время, пока его тут не было. Разве что женщина пожелает плыть в поход. У меня так. Но с той вашей Матерью — куда лучше, и мне хотелось бы, чтобы тут было, как в Амистранде.

— Это старая вера, — ответил я осторожно. — И не все ее признают. Но там еще есть жрицы и жрецы Красных Башен. Тебе пришлось бы им служить. На самом деле у них вся власть, поскольку они говорят с Праматерью. Все принадлежит им, и земля, и животные, и люди.

Она фыркнула. И даже не обратила внимания, что говорю я лучше, чем обычно.

— Смильдрун не служит никому. Смильдрун делает, что хочет, и так будет всегда. Я сказала, что я — как она, — указала она на скульптуру. — А не как простая амитрайка. Я держу амитраек в ограде для невольниц и отдаю их для забавы моим братьям. За то, что они слабы. Я сильна. Удулай говорит, что я могу призвать богиню только для себя. Стать ею, ходящей по земле. Получить ее силу. И тогда никто со мной не совладает.

— А он сказал тебе, как это делается, сладкая Смильдрун?

Она сжала мои щеки и подняла мое лицо. Нахмурилась.

— Говори, крысеныш.

— Бывает так, что живет женщина, ведающая величайшие из тайн, она может получить силу Праматери. Привести ее в свое тело. Там много тайн, которые мне неизвестны, но одну я знаю: такая женщина должна принести сама себя в жертву перед скульптурой. Умереть. Соединиться с Подземным Лоном. Обычно она кормит скульптуру кровью мужчин, рабов, непослушных женщин и врагов. Однако эта жертва — другая.

Я не был уверен, что говорю правду. Если даже я и повторял слухи, никто до конца не знал, как оно проходит.

— Не делай этого, сладкая, сильная Смильдрун, как бы тогда я смог бы тебя любить, если бы тело твое стало святым? — сказал я, целуя ее в бедро. — Удулаю все равно, потому что, я думаю, он хотел бы сделаться жрецом, как в Амитрае. Хотел бы быть тем, кто говорит с большой божественной Смильдрун и приносит жертвы. Ему даже не жаль было бы дать себя охолостить, потому что он старый.

Змей облизнулся, сытый. Ждал.

Удулай, должно быть, чувствовал, что настали перемены, поскольку скоро уже так случилось, что за мелкую провинность он вкусил плетей, чего обычно не бывало. Когда его стеганули в первый раз, он был так возмущен и потрясен, что не сумел сдержать слез.

И случилось так, что Сверкающая Росой однажды решила, что может доверять одному лишь мне.

— Отправишься к каменной башне над амбаром, — сказала она тогда. — Никто не должен увидеть, как ты туда идешь. Отворишь ключом окованную дверь, за которой находятся мои сокровища и то, чего никому нельзя видеть. Там будет небольшая комнатка со столом. Поставишь на столе этот кувшин и корзину с едой. А потом вернешься ко мне и отдашь ключ. А если скажешь кому-то хоть слово о том, что увидишь, я кастрирую тебя, надену на рогатину и подвешу над воротами. Помни. Смильдрун не шутит.

Башня вставала подле амбара, была до половины построена из тесанных камней и могла бы противостоять осаде или пожару, и до этого дня я полагал, что она служит исключительно местом укрытия в случае нападения и сокровищницей. Она всегда стояла закрытой, находилась дальше всех прочих строений ворот, и никто туда не ходил.

Некоторые из невольников утверждали, что там живет нечто ужасное, что стережет сокровища Драконихи.

Я уже видел в стране за горами многое, и нечто подобное казалось мне вполне вероятным. Ранее я полагал, что она держит в башне на привязи духа урочища, может даже ройхо. Однако она приказала мне отнести туда тяжелую корзину с крышкой и кувшин с пивом. А это означало, что там нечто живое, чему необходимо есть и пить. Потому я подозревал, что это человек-медведь. Создание, которого называли тут нифлинг, хотя ранее я не видел, чтобы их поили пивом из кувшина.

В башню я отправился ранними зимними сумерками, подворье за конюшнями было уже пустынным — а в другую-то пору года был бы лишь полдень. Двери в каменной стене башни были небольшими, но толстыми, сколоченными из мощных плах и окованными железными полосами, а открывались они большим, размером с мою ладонь, ключом. Внизу находилось только круглое помещение, заставленное бочками и сундуками, а малую комнату со столом я нашел выше, взобравшись по отвесной деревянной лестнице. Комната занимала, может, четверть башни, и там были только очень низкий деревянный стол, доходивший мне до колен, каменный очаг в стенной нише, снабженный дымником, и узкое окно, смотрящее на горы. На столе стоял пустой кувшин и несколько деревянных мисок, вокруг же лежали хлебные крошки и пара обгрызенных костей, но никого здесь не было. Я забрал пустой кувшин, смёл объедки, оставил посудину и корзину, а потом ушел оттуда, не встретив ни человека, ни ройхо. Что бы ни находилось в этой башне и чем бы оно ни могло мне пригодиться, ему пришлось бы обождать, пока Сверкающая Росой решит, что я достоин доверия, и пришлет меня сюда снова.

И правда, через три дня она снова приказала мне идти в башню, и на этот раз она там меня ждала. Открыла мне ключом другое помещение, которое приказала прибрать. Это была еще одна тесная комнатушка с большой постелью, с которой я стягивал заскорузлые от грязи, покрытые пятнами полотняные простыни, и для которой я сменил гнилую солому в сеннике. Эти вещи мы потом сожгли в старой бочке, стоявшей в углу подворья, а еще она приказала мне вынести ужасно воняющее ведро с отходами, а потом замести каменный пол и растопить камин. В тот раз я тоже не повстречал там никого.

Я еще несколько раз входил в башню по схожим делам, и всегда комната, которую мне приказывали убирать, или та, в которой я оставлял еду и кувшин, стояла пустой. Иной раз мне казалось, что я слышу шелест и шарканье где-то за стеной. Звучало все так, словно кто-то волок по земле тяжелый мешок.

До этого дня я не слишком много внимания уделял башне, но теперь я поглядывал на нее часто, поскольку таинственный ее обитатель интересовал меня и не давал покоя. Однажды в сумерках я высмотрел странную, скорченную фигуру под четырехугольной крышей башни, другой же раз в узком окне мелькнуло нечто белое, напоминавшее череп.

Кроме этого, время свое я делил между лошадьми в засыпанном снегом загоне, домашней работой и спальней или баней Смильдрун, где меня мучили разными способами, а я показывал ей тайны схваток между мужчиной и женщиной и уверял ее в моей слепой привязанности.

Кроме того, все еще была зима, казавшаяся вечной, как сама смерть. Порой, когда я выходил в загон, чтобы присматривать за лошадьми, я хотел перепрыгнуть через ограду и бежать, бежать не останавливаясь, так долго, пока не увижу солнце и не стану свободен. С Бенкеем было точно так же, и часто случалось, что кто-то из нас застывал с вилами или с конской уздой в руке и таращился на высовывающийся из-за туч кусочек неба или на горные хребты.

Как для раба, я пользовался немалой свободой, хотя это не несло облегчения — разве что я мог зайти в большую кухню и взять что-то поесть, а работающие там невольницы, которые считали меня любимчиком госпожи, не обращали на это внимания. А одна из них, Хасмина, которая происходила из Кангабада, статная женщина средних лет, и сама подсовывала мне лакомства, полагая, что я закончу так же, как и множество любимчиков Смильдрун до меня, которых было уже некоторое количество и которые не прожили достаточно долго — стоило лишь им начать ей надоедать или раздражать ее. То, о чем я рассказываю, имело значение, потому что кто-то однажды не закрыл пса. Одного из огромных, косматых, черных как ночь сторожевых Смильдрун, похожих на скальных волков. К этим тварям никому нельзя было приближаться, и они никому не доверяли. Служили для схватки, для загона зверей во время охоты, преследования беглецов и охраны двора. Я как раз шел в башню с кувшином и корзиной, и на малой площади за конюшнями псов быть не должно, но за этим кто-то не проследил. Туда шли узким проходом между домами, закрываемым железной решеткой. На площадке находился один из выходов псарни, и был он устроен так, что, открывая или закрывая переход, домашние могли спускать собак в одну часть городка, оставляя закрытой другую. Я заметил, что ход приоткрыт, едва лишь вошел на двор, однако не обратил на это внимания. Мне показалось, что собаки заперты в переулке под самым частоколом или внутри псарни, к тому же я знал, что там как раз ощенилась одна из сук. Я ошибался. Кто-то позабыл об одной сторожевой, позабыл также закрыть решетку на малый двор, а потом еще и запер калитку, которой я сюда вошел. Должно быть, ждал у нее, притаившись где-то во мраке, а когда я вошел, тихонько затворил ее, поскольку я тогда ничего не заметил.

Так и случилось, что я оказался в пустой части городища, на очищенном до самой брусчатки от снега дворе, в квадрате стен с закрытыми хозяйственными постройками, один на один с косматым чудовищем, чья голова почти доходила до моей груди, а пылающие глаза и частокол зубов глядели мне прямо в лицо. Шерсть у пса на загривке стояла дыбом, шипы вдоль хребта торчали вверх, он прижимал уши и издавал глубокое, горловое ворчание. Я стоял совершенно неподвижно, понятия не имея, что же делать.

Он очень быстро решил все за меня и направился ко мне, скрежеща когтями о камень. Я погнал к решетке, но заметил, что она заперта на скобу. Не сумел до нее дотянуться и не стал пытаться влезть наверх. Над калиткой была каменная стена, на которую я бы не взобрался — пес сразу бы достал меня.

На подворье не было ничего, что могло бы послужить оружием, и ничего такого не было у меня при себе. Ничего, кроме собственной одежды, корзины с едой и кувшина на две кварты пива, закупоренного пробкой.

Тяжелого кувшина.

Однако я боялся его бросать, поскольку, если бы промахнулся, потерял бы единственный свой снаряд. Вместо этого я бросил корзину с едой. Попал псу прямо в голову, но привело это к одному: тот задержался, чтобы разорвать корзину, но потом почувствовал запах мяса, юшки и хлеба. Пока лакомился едой, предназначенной для обитателя башни, я сбежал в противоположный угол подворья, как можно дальше от него, и расстегнул пояс, которым был подвязан мой кожух. Продернул его сквозь ушко кувшина, а сам кожух снял и окрутил им левое предплечье, слыша, как хрустят, точно палочки, кости в пасти твари. Пес насыщался короткую минуту, то и дело поглядывая в мою сторону, а потом, едва успев проглотить пищу, издал несколько хриплых рыков и снова помчался в мою сторону.

Я ждал до последнего мгновения, стоя совершенно спокойно, с кувшином, что раскачивался на ремне, и с кожухом на другой руке. Пес прыгнул на меня, сперва схватил зубами за свернутый кожух, который я подставил, сам же я сошел с его пути и, крутанув кувшином, огрел гончую по башке. Удар буквально вколотил ее в подворье под грохот разбиваемого сосуда и придушенный скулеж. Я знал, что удар ошеломит собаку лишь на миг, а потому подпрыгнул и всей тяжестью упал ему коленями на спину, слыша хруст ломающихся ребер.

А потом сидел на подворье, залитый потом, трясясь и едва будучи в силах вздохнуть. Пес же подо мной отчаянно скулил с красной пеной на морде и ощеренными клыками, а потом ослаб и только хрипло дышал. Это тянулось с минуту, а когда я уже пришел в себя, то ухватил полу кожуха, на которой лежала гончая, и поволок ту обратно на псарню. Там уложил собаку на пол под стеной конуры, перевернул какую-то бочку, что там стояла, и поразбрасывал прочие вещи, а потом вышел назад, на пустое подворье, и старательно закрыл калитку.

Однако теперь у меня не было ни пива, ни еды для обитателя башни, а потому пришлось вернуться на кухню, найти другую корзину и приготовить все снова. Как я уже говорил, не было это сложно, и в принципе на меня не обращали внимания, когда я собирал хлеб и мясо и даже когда спускался в погреб за пивом. Если уж я делал это бесцеремонно и с уверенным лицом, то было ясно, что приказала мне Смильдрун.

В тот день приключений больше не было, но когда я на следующий раз пришел в башню, то наткнулся на ее обитателя.

Никто не знал, что случилось с псом, который сдох до утра, но и меня не подозревали. Только Смильдрун и наверняка Удулай видели, что я иду туда, но никто бы не поверил, что невзрачный амитрайский раб сумел голыми руками убить боевую гончую.

Как всегда, я прибрал небольшой столик и поставил на нем кувшин и вынутую из корзины еду, когда услышал странное шуршание и шлепанье. Со времени приключения с собакой я все еще пребывал в настороженности, а когда рассказал о том Бенкею, он в несколько мгновений приготовил для меня оружие. Для обоих нас сделалось понятным, что если уж Удулай решил меня убить, то так просто он не отступит. Бенкей нашел кусок тряпки, отрезанной от старого мешка, и круглый камень, который он ловко завернул в полотно, так, чтобы тот не вывалился. А потом показал мне, как добывать это из-за пазухи одним движением. Это все еще был просто камень в тряпке, но если держать за ее концы, то ударом можно сломать доску. С того времени я всегда носил тот узелок за пазухой и, когда услышал шелест в башне, ухватился за тряпку, готовый нанести удар.

Мне удалось услышать скрип наверху и странный шорох на ступенях.

А потом я увидел, как по ним сползает труп.

Высохший, желтоватый труп высокого мужа. Худого, как обтянутый кожей скелет, одетого в грязные лохмотья, пошитые некогда из драгоценных тканей и украшенные вышивкой. Труп, что двигался. Сползал по ступеням ногами вверх, цепляясь за лестницу узловатыми ладонями, а когда лег уже на пол комнаты, то пополз к столу, умело и быстро, как змея. Добрался до кувшина и принялся жадно пить, а пиво впитывалось ему в длинную, кустистую бороду и развихренные белые волосы.

Отставил кувшин, раскашлялся и сплюнул.

— И кто ты, давший мне ранее чистую еду? — спросил он хриплым голосом, глядя на меня с пола — на онемелого, стоящего с раскачивающимся в тряпке камнем.

— Я Теркей, раб, — сказал я.

— Амитрай?

Я кивнул.

— Не выглядишь как амитрай, — ответил он по-амитрайски. — Скорее, как кирененец. Я порой встречал их, когда плавал в страны Юга. Император, который начал выстраивать из империи моральную страну, был из их рода.

— Я кирененец, — сказал я гордо, потому что казалось мне, что нет значения, что ему говорить. — Зовусь я Филар, сын Копейщика. Но император свергнут, вернулась власть Красных Башен, а потому я представляюсь амитрайским именем.

— Знаю, что ваш император свергнут. Я был там тогда, поскольку попал в плен. Работал в шахте. Императорский наместник освободил нас и отдал все уцелевшие корабли — а вместе нас было около двухсот, — чтобы помогли мы придушить бунт армии, перешедшей на сторону Праматери. Мы были на болотистой равнине в дельте Фигисс, стояли против взбунтовавшихся тименов «Солнечного» из Камирсара и «Гневного» из Харгадира. Мы потерпели поражение. Потом пришлось еще вывозить семью наместника и его двор на последних двух кораблях, что у нас остались, однако нас догнали тяжелые галеры и взяли в плен. Я попал на корабль, который после захватил один из наших. Долго возвращался домой к моей сладкой Смильдрун. К моей маленькой девочке, которую я взял за себя чуть ли не подростком. Были у меня сломаны кости, в шахте я почти ослеп, выплевывал из легких каменную пыль, а потом рвал кровью и соленой водой на галере, но — я вернулся. К моей сладкой. И очень ее разочаровал. Она полагала, что я помер в далеких странах. Слушай, парень! Ты ранее дал мне еду без отравы. Почему?

— Я не знал, что она отравлена, — пояснил я. — Подменил ее случайно, поскольку то, что я нес изначально, пропало.

— У меня немного времени, потому как в этих еде и питье снова есть смола и травы того проклятого жреца. Сейчас меня снова охватит тьма. Молю, парень, раздобудь мне чистой еды, как в прошлый раз! А теперь ступай, пока не вернулись духи… И если хочешь жить, не вспоминай об этом разговоре со сладкой Смильдрун. Она тебя убьет.

— Ты ее муж?

— Я стирсман этих людей, но они не знают, что я вернулся… Были в походе, она осталась сама… Только рабы… Все мертвы… Я зовусь Кальгард Шагающий-с-Огнем. Запомни. И ступай уже. Близятся духи…

В тот вечер мне было над чем подумать, а змея шипела и нетерпеливо свивалась.

Теперь, когда Смильдрун посылала меня с едой в башню, я подменял ее на другую, которую крал ранее. Порой часть еды, что была с зельями и смолой, я подбрасывал псам, но не слишком много. Когда бы они внезапно умерли, Смильдрун стала бы что-то подозревать. Я сильно рисковал, но чувствовал, что Кальгард может оказаться нашим ключом к свободе.

— Император был низвергнут меньше года тому, — сказал я ему как-то. — Когда ты успел все это пережить?

— Все началось раньше, чем вернулись Праматерь и Красные Башни. Первые бунты вспыхнули еще во время засухи, охватившей центр страны. Это было время, когда царил хаос. А кроме того, все случилось уже в конце нашего похода, что начался несколько лет назад. Мы торговали, сражались, странствовали по морям Юга, не в силах вернуться домой. Добрались мы до самого Кангабада и Красного побережья Кебира. А когда я пришел — сам, один, единственный уцелевший — в мою долину, вместо сладкой Смильдрун, которую я покинул в безопасности нашего имения, я повстречал чудовище. Толстую, жестокую Сверкающую Росой. Ту, которую я не знал. Полностью под властью хархаша и группки амитраев. Никого из домашних тогда как раз не было в ограде, а моя молодая жена управляла долиной железной рукой. И все должно было остаться так, как она себе решила. У нее собственная ладья, на которой она выходит в моря и приносит жертвы проклятой богине Амитрая. Она — игрушка в руках тех двоих, хотя и полагает, что управляет ими она сама.

— Каких двоих? Тут есть лишь Удулай, невольник.

— Он не невольник. Он странник. Но прибыл с несколькими другими амитрайскими Деющими и, наверное, жрецами. Под предводительством одного, который умеет изменять лица и приказывает называть себя Багрянцем. Значит, те ушли. С той поры она и держит меня в башне. Не знаю, отчего она меня не убила. Все время что-то злоумышляет, придумывает. Прислала того амитрая, чтобы он меня вроде бы лечил, а потом снова начинает травить. Смильдрун никто не выбирал стирсманом, выбирали меня. Если они только узнают, что я мертв, то отберут у нее власть. Пока же она правит от моего имени и рассказывает, что я за морями. Но когда они решат, что я не вернусь, и начнут бунтовать, тогда она представит меня живым, но больным настолько, что и дальше станет править от моего имени. Так я полагаю.

— Найдет тебя в собственном доме?

— Да вывезет ночью одурманенного зельями и бросит на перевале, а потом поедет туда охотиться и найдет меня, едва живого, странника, который пал от усталости, почти добравшись домой. А потом я снова буду править, запертый в кладовке, не встающий с постели, отдающий власть своей любимой, сладкой Смильдрун.

Я мог доставлять Кальгарду неотравленную еду, причем не всегда, но у меня не было возможности освободить его или принести ему оружие. Если бы я отворил ему башню и провел в зал к домашним, те просто бы его не узнали. По крайней мере узнали бы его не сразу, и Смильдрун хватило бы времени, чтобы прикончить нас обоих. Впрочем, от зелий Удулая он весьма ослаб. С той поры, когда не каждый кувшин и не каждый кусок мяса приносили ему отраву, он мог уже садиться или вставать на короткое время, опираясь о стену. Ранее он либо ползал, либо лежал. Но то и дело приходил к нему бред и видения, и тогда он был не в силах говорить, только бормотал несвязно или плакал и бился там, где упал, как вынутая из воды рыба.

Итак, я получил союзника, который мог оказаться сильным, но пока что не мог ни для чего пригодиться.

И снова я ждал. В хороводе черно-белых, темных дней.

Однажды снега начали таять. С крыши падали сосульки, и все было промыто ледяной водой, что лилась с крыш и журчала ручьями. Мы радовались, глядя, как с гор сходят лавины, и даже тому, что нас мочит ледяной дождь.

А потом вся эта вода вдруг замерзла и опять выпал снег.

А через пару дней снова начал таять.

Кальгард вновь научился ходить, хотя ноги ставил осторожно и быстро уставал.

Я начал приворовывать еду, которую мы прятали в дровяном сарае внутри вязанок хвороста или завернув ее в кору, так, чтобы те свертки напоминали поленья.

Ночами было слышно тоскливое курлыканье птиц, тянущихся с юга. В деревьях и в земле начали кружить соки, и то же самое чувствовал я и в собственном теле.

Я выкрал из кладовой кувшинчик меленой лютуйки, которую тут никто никогда не использовал и которая стояла там давным-давно, но, к счастью, закупоренная и залитая воском, не выветрилась.

Бенкей нашел над рекой куст, чьи прямые стебли внутри были мягкими, так что их легко было продолбить: местные делали из них дудочки. Но мы порезали их на гильзы, которые заткнули деревянными пробками, наполнили отваром из лютуйки, а с другой стороны воткнули тесно подогнанный колышек, слегка выступающий из трубки.

Достаточно было вынуть такое вот простенькое устройство из-за пазухи и, нацелив на пса, ударить ладонью о выступающий колышек, вколачивая его внутрь гильзы. Пробка выскакивала, а струя отвара, который разъедал глаза так, что те слезились даже во время его варки, вылетала на морду гончей; собака падала на землю в муках и надолго утрачивала нюх и взор, порой даже навсегда. Тот самый отвар можно было разбрызгивать и на своем пути, окуная в него метелку из тонких прутьев — этого хватало, чтобы на долгое время сбить собак со следа.

Потом мы начали подковывать лошадей и ежедневно проводили их к кузнице, к которой обычно приближаться нам было запрещено. Пользуясь возможностью, Бенкей украл оттуда три гнутых гвоздя, которые потом расклепал и старательно согнул на концах. Сказал, что сумеет открыть таким инструментом любой замок и запор в городке, если только дадут ему немного передышки.

Мы крали куски веревок и старые попоны, которые прятали под седлами.

Везде еще лежали лохмы тяжелого мокрого снега, а там, где он уже растаял, видна была жирная, скользкая грязь или купы сухой желто-бурой травы. В воздухе запахло весной, хотя ничего еще не росло. Случались даже дни, когда тучи расступались, и мы видели кусочки голубого неба и солнце, о котором полагали, что оно успело куда-то пропасть.

Наши зимние войлочные сапоги, что мы носили с военными сандалиями, давно распались, и нам пришлось сделать новые из тряпок, кожи и кусков попоны. Сандалии нам тоже пришлось изрядно отремонтировать, но Бенкей справился с этим без труда, поскольку в армии умел это всякий.

Однажды нам отдали даже наши корзины путников. В связи с приходом весны мы должны были получить новую одежду, Удулай решил, что куда экономней надеть нам ту, которая у нас была, — потому он достал корзины, что до этого времени лежали в сарае.

Я не помню, когда в последний раз радовался чему-то так сильно. Я вынимал все из корзины, ласкал в ладонях мой походный кубок, металлические миски, щипчики для дурры и прочие вещи.

У меня забрали все деньги и раздвоенный на конце ножик для еды, зато у меня были теперь чистые перевязи, плетенный из тростника дождевик, одеяло, запасная летняя обувь, дорожная шляпа и мой шар желаний.

С этого времени я засыпал, сжимая его в ладони, и чувствовал себя так, будто вновь стал самим собой. Будто нужно было вспоминать, кто я такой и куда направляюсь.

А когда я засыпал, сжимая пальцы на холодном металле, то возвращался в страну моего детства. Вновь открывались передо мной белые, разогретые стены Маранахара, в ноздри мои ударял запах пахучих масел, фруктов и уличной еды. Я слышал музыку, гонги и песни жрецов разных вер, слышал слова родного языка. Снова вставали передо мной мои родные: отец, мать-императрица, мои братья и сестры, видел я Айину, Фиаллу, Тахелу и Ирису, моего учителя Ремня, моего проводника и друга Бруса, сына Полынника. Я снова шагал по плитам дворца или по камням моего города, в резком свете солнца; я плакал в тех снах, но когда просыпался, глаза мои оставались сухими, и только при виде почерневших балок с забитыми мхом щелями чувствовал я, как стискиваются мои челюсти.

Когда мы получили корзины, Бенкей настолько расчувствовался, что в глазах его встали слезы.

— Надаку этой страны говорят нам, что время в дорогу, — сказал он. — Это знак. Думаю, что твое предназначение проснулось. Ты снова станешь Носителем Судьбы.

Вечерами мы оговаривали планы побега. По кругу, шаг за шагом, одну вещь, которую нужно было сделать, за другой. Мы решили также, что сделаем это в первую ночь, когда обе луны будут в новолунии.

Из жира, старательно собираемого из супа, и кусочка шнура мы сделали свечи, рассчитали, как быстро они сгорают. Украли мы кусочки белой коры, которые горели исключительно быстро и которые использовали, как растопку.

Бенкей сделал нам пастушьи пращи с ремнями, и мы набрали запас речной гальки.

Дни текли быстро, а приготовления заполняли каждую нашу свободную минуту. И не было тогда прекраснее вида для меня и Бенкея, чем убывающая луна.

— Скоро придет время, когда ночью ты обнаружишь ворота этой башни открытыми, — сказал я Кальгарду. — Лучше приготовься к этому. Я скажу тебе, когда это должно будет наступить. Неделю не будешь получать отравленной еды и снова получишь возможность ходить. Это будет ночь, когда тебе придется доказать, что стирсман остается стирсманом, даже когда он слаб и болен.

— Как… — спросил он, остолбенев и хмурясь. — Только у Смильдрун есть ключ…

— Давай не об этом, — повторил я жестко. — Двери будут открыты. Тебе придется выйти и принять Дом Росы во владение. Это все. Я подарю тебе свободу и твою судьбу, которой тебя лишили. Взамен я хочу того же. Я и мой друг уйдем отсюда. Не будет нас, когда ты войдешь в свой большой зал, чтобы встать перед домашними. Поклянись, что никто не будет нас преследовать — ни из двора, ни из селений в долине в низовьях, никто из твоих близких и никто из твоих людей. И даже если нам придется что-то разрушить, поджечь или кого-то убить. Поклянись в том своим надаку, которого вы зовете Хиндом, и который охотно слушает, когда мужи берут его в свидетели своих слов. Ты не станешь нас преследовать и удержишь от мести тех, кто встанет у нас на дороге.

— Клянусь, — начал он, вскакивая с земли, на которой сидел, но я махнул рукой.

— Не так, — сказал я. — Воззови к нему, как полагается. Возьми напиток из меда, который я украл. Его не больше пары глотков, но на дне кувшина больше не оказалось. Вылей на ладонь и приложи ее к земле. Второй глоток выпей и подними кулак, произнеся имя Хинда, а потом скажи ему, что обещаешь и в чем клянешься честью. Только тогда я пойму, что, уходя, я могу открыть твою башню.

И Кальгард поклялся мне, поднимая кулак и призывая своего бога в свидетели. Я не знал, хватит ли этого, но эти люди уважают своих надаку, а он говорил так искренне, как никто, и со времени этой встречи в его глазах появилась надежда.

Обе луны встретились и слились в одну, а потом и эта начала исчезать, как кружок сыра, до которого добрались мыши.

За неделю до новолуния меня снова призвала Смильдрун, чтобы покувыркаться в мехах в своей спальне, и я чувствовал себя довольно странно, глядя на ее толстое тело. Она все еще пробуждала во мне отвращение, хотя я уже привык к ней и менее страдал, чем вначале, когда до следующего дня я не мог даже поглядывать в сторону Сверкающей Росой без отвращения к самому себе. Но теперь я знал, что в следующий раз, когда увижу ее голой, она будет лежать на мехах с разбитым кадыком или со свернутой шеей, и я чувствовал нечто вроде жалости, особенно когда она, словно предчувствуя, что грядет, начала относиться ко мне почти ласково — насколько она может, понятно.

Однако все пошло совершенно не так, как мы запланировали.

В долине над ручьем снова появились повозки купцов. Были они тяжелее и солидней, чем обычно, но и купцы выглядели озабоченными и, похоже, они крепко спешили. На продажу предложили лишь немного безделушек с одной из повозок, с остальных даже не снимали промасленное полотно, а слуги казались куда недоверчивей и были больше вооружены, чем обычно. Оружие постоянно было у них под рукой, и они не снимали своих тяжелых шлемов с защитой затылка и щек.

Домашние тоже отнеслись к ним без доверия, похоже, это было не время для купеческих повозок. К торговому фургону пошло всего лишь несколько женщин из городка под охраной своих мужей и еще с десяток людей из поселений Смильдрун. Она сама осталась за оградой.

Странники признались, что торопятся и что останутся в долине на пару ночей, а потом отправятся дальше.

В ограде усилили стражу и к ночи спускали собак на внутреннее дворище. Нам приказали согнать всех лошадей в дополнительные конюшни за частоколом, а до новолуния оставалось лишь три дня.

Мы переживали, поскольку планы наши выглядели все хуже.

На второй день, когда уже опустились сумерки, мы увидели на небе за нижним перевалом странное зарево.

Псы выли и рычали, бросаясь под частокол, и чувствовалось, что в воздухе что-то висит. Домашние долго стояли в ночи у дворища или выходили на площадки вверху частокола, но, кроме странного отсвета на севере, мало что удалось увидеть. Некоторые утверждали, что слышат какой-то отзвук, но потом сорвался ветер с дождем, прибивая к земле любые звуки. В лагере купцов светились лишь небольшие костерки, которые со временем залил дождь, и тогда установилась полная тишина.

Обитатели городка наконец-то разошлись по своим хатам и клетям, и только собаки выли, как обезумев, да шумел по моей крыше дождь.

— Еще два дня, — сказал Бенкей. — Сперва ты пойдешь к Смильдрун и убьешь ее, когда придет час совы.

— Засов на дверях нашего сарая уже будет ослаблен, — ответил я. — Ты приготовишь наши вещи и лошадей. Из посоха шпиона возьмешь мой меч. Пойдешь в конюшню и приготовишь двоих скакунов и еще двоих заводных. На копыта наденешь накладки из тряпок. Потом отправишься к башне и откроешь замки теми своими гвоздями. Убьешь любого, человека или зверя, кто встанет у тебя на дороге, а трупы спрячешь.

— Ты же заберешь из спальни и кладовой серебро и оружие, если такое найдешь. Выйдешь от нее как всегда, но положишь на наших сенниках вязанки хвороста и коры, а на них поставишь свечу. Потом зайдешь в сарай невольников и тихонько откроешь закуток, где спит Удулай, убьешь его, а тело принесешь в наш сарай. Возьмешь обе корзины и посох шпиона и прокрадешься под ворота. Если повстречаешь собак, ослепишь их лютуйкой и лишишь их нюха.

— А ты приведешь лошадей и оставишь их у частокола, укрыв под сыроварней. Тем временем Кальгард добредет до двора и войдет внутрь, а потом отправится в большой зал. Если там все еще будут пирующие — тем лучше. Если нет — он поставит их на ноги, ударив в гонг. Вспыхнет переполох. Охранник на воротах заинтересуется тем, что происходит во дворе. Я же поднимусь по ступеням, позвав охранника по имени и крича, что его зовет Смильдрун, что случилось что-то ужасное. А потом убью его ножом из посоха шпиона.

— А я тем временем отворю замок и сниму с ворот запор. Отворю их и выведу лошадей. Ты побежишь за мной, и мы снова затворим ворота, а потом вобьем под них клинья, что уже лежат там, под камнями. А тем временем наш сарай и конюшня будут уже пылать.

— И мы уедем.

— Свободными.

— Свободными. Мосу кандо!

Мы пожали друг другу запястья.

И в этот миг мы услышали грохот. Тяжелый деревянный звук, будто мощный таран ударил в ворота. Сарай был заперт, потому я прыгнул на мою корзину путника, подтянулся к дымнику и выглянул.

Как раз чтобы увидеть огромный шар огня, как тот пересекает с ревом небо над воротами, а потом падает посреди главного подворья, разбиваясь на куски и выбрасывая вверх пламя, похожее на гриб. Пламя разлилось вокруг, лизнув крышу большого сарая и стены соседних домов. На подворье гудела стена пламени.

— Кто-то выстрелил по нам из онагра! — крикнул я Бенкею. — Зажигательным! Двор и сарай в огне!

Бенкей выругался и изо всех сил пнул дверь. Та затряслась, но железный засов выдержал. Мы должны были ослабить его только накануне бегства.

Капли огня падали повсюду, я видел, как на подворье и по стенам ползут синеватые огоньки. Было слышно гудение пламени и первые крики людей, со стрехи нашего домика начал сочиться едкий, густой, как молоко, дым.

— Мы тут сгорим! — крикнул Бенкей.

— Вместе! — заорал я.

Горящая щепа упала с крыши, я ее затоптал, давясь от дыма. Мы встали бок о бок и одновременно пнули в дверь.

— Еще раз! — сказал Бенкей.

Двери затрещали, но все еще были заперты. Мы поднажали снова, и тогда дверь с грохотом рухнула. Удивительно, но запор уцелел — мы вырвали из стены крюки, на которых висели петли. Я выпал наружу, кашляя, в то время как Бенкей накинул на голову куртку и вернулся внутрь сарая, под гудящую огнем крышу, с которой падала пылающая щепа. За миг он выбросил оттуда мою корзину странника, наши ножи, я же сумел вытащить дымящийся и прокопченный посох шпиона только потому, что пока что стреха горела по другую сторону крыши.

Бенкей упал внутри, а потому я сам вскочил в сарай — будто вошел в хлебную печь: услышал треск, когда загорелись мои волосы, схватил следопыта под мышки и выволок на подворье. Кто-то бегал в клубах дыма и мерцании зарева, отчаянно крича. Все животные принялись перепугано реветь, и вместе с ревом пламени был это самый ужасающий звук, какой я слышал в жизни. Я нашел под амбаром деревянное ведро и плеснул Бенкею на голову, а потом ударил кулаком в его грудь и несколько раз нажал на нее.

На площадку над воротами с жутким свистом пал дождь стрел, часовой вскрикнул, кувыркнулся через барьер и грянулся о камень подворья как большой, полный бурдюк.

На главном подворье метались черные фигуры, выплескивая ведра воды на стены и крышу подворья и сдергивая стреху крюками на жердях.

Бенкей захрипел и приподнялся в моих руках, а потом его стошнило.

— Нормально… — просопел он. — О, Мать, мои лошади!

— Конюшня далеко, — успокоил я его. — Им ничего не грозит. Нам нужно убегать.

— Не сумеем… если уж кто-то штурмует ворота. Убьют нас…

— Мы должны освободить Кальгарда, — сказал я, вздергивая следопыта за руку.

— Мои отмычки… остались внутри… Не сумел…

— Что-то придумаем, — крикнул я. — Нет необходимости действовать тихо.

Я протянул Бенкею посох шпиона. Он ухватился за его конец, провернул и вынул меч. Я разблокировал наконечник копья, и мы отправились в сторону одинокой и спокойной башни, что стояла по другую сторону городища, на горном склоне, слишком отвесном, чтобы кто-то решился нападать с него.

Жители уже совладали с пожаром, и прокопченное дворище, лишенное части крыши, шипело и плевалось клубами пара и дыма. Посредине все еще горели остатки снаряда и завалы фашин, сволоченные с крыши доски, которые так и не удалось погасить. Мы пробегали рядом, и в общем гаме никто не обратил на нас внимания. На Смильдрун была лишь порванная и измазанная сажей рубаха, да еще криво надетый панцирь и шлем на голове. Кто-то бросил ей меч вместе с поясом, который она ухватила одной рукой.

Мы отворили калитку в закоулок и прикрыли за собой на засов.

Когда я оглядывался, то увидел, как что-то с сильным грохотом ударяет в ворота, и на нашей стороне из тьмы высовывается толстое, как дышло, копье, заканчивающееся четырехгранным наконечником. Я услышал лязг цепей, копье скрипнуло и вдруг подалось вперед, четыре распорки, подобные якорькам, уперлись в бревна и раскрылись, будто лепестки цветка, а ворота заскрипели, выгнулись и выпали с отвратительным грохотом и треском сломанного дерева. Я увидел, как они уезжают во тьму, влеченные упряжкой восьми крупных лошадей, а потом услышал дикий хоровой рев, и в проем ринулись люди, но я видел только ровную стену щитов и сверкающие над ними купола шлемов.

— Что они орут? — спросил Бенкей.

— Имя того молодого, которого повесили, — объяснил я. — Кричат: «Харульф! Харульф!»

Мы помчались дальше. Двух псов, выскочивших на нас, мы убили сразу, почти не останавливаясь. Бенкей перерубил одному хребет, я же просто подставил копье под прыгающую тварь, на которое пес наделся под собственной тяжестью.

Я мигом почувствовал, как славно снова обладать оружием. Я снова был человеком, которого не так-то просто заставить. Я еще не вышел за частокол Дома Росы, а уже почувствовал себя свободным.

На подворье обитатели городка с яростью бросились на напирающих пришельцев. Раздалось отвратительное громыханье столкнувшихся щитов, некоторые люди из первых шеренг свалились на землю, кто-то кувыркнулся в воздухе, поднялся адский гвалт. В мерцающем отсвете продолжающих пылать балок метались темные фигуры.

— Бенкей, двери башни! — крикнул я в отчаянье.

Однако он уже стоял на коленях подле наглухо запертых дверей, ощупывая замок и засовы, как слепец.

— Ногтями их не открою, — рявкнул. — Проследи, чтобы мне никто не мешал.

Он помчался через подворье, а потом рванул двери в какой-то из сараев, сунул клинок ножа следопыта в щель, а потом нажал на дверь плечом, толкнул и открыл. Исчез внутри, я слышал, как он переворачивает внутри все вверх дном. Сам же я стоял, сжавшись в тени, с мечом в руках и с копьем, и следил за подворьем. Обитатели двора на миг остановили напор атакующих и сумели сбить их в плотную группку, выставившую перед собой стену щитов, я слышал, как грохочет оковка, как разносится лязг от столкновения тех, кто имел достаточно места, чтобы замахнуться в толпе. Я видел спины тех, кто стоял в задних рядах, видел, как они упираются всем телом, а подошвы их сапог скользят по подворью. Жуткий боевой вопль утих, слышен был лишь лязг ударов, а порой и одиночные отчаянные крики раненых.

Бенкей вернулся из сарая, неся охапку каких-то железок, гвоздей, обруч от бочки и, похоже, сломанный серп, после чего свалил все это под дверью и присел у замка.

От сражающейся группы начали отрываться одинокие фигуры и бежать в нашу сторону — или, быть может, разбегаться между домами.

Я увидел, как по улочке мчится Смильди, которого я никогда не любил: бородатый, большой грубиян, который не упускал и малейшей возможности отвесить мне пинка, а теперь он был испуганный, как дитя. Он бежал, размахивая мечом, прямо в нашу сторону, и стонал от страха, из разрубленного плеча его текла кровь. Кусок челюсти вместе с зубами свисал на полоске кожи, брызгая ручейками крови. Я подумал, что уж этого-то я убью с радостью, но он вдруг раскинул руки и упал на полушаге лицом вниз с таким размахом, что проехался по камням. Из спины его торчал короткий топор с широким острием.

Из схватки вдруг разнесся громкий, будто труба, рев Смильдрун: «К башне! Все к башне!» Сомкнутая на середине площади толпа начала прорежаться и выплевывать людей — они бежали в нашем направлении.

Я тенью промчался к лежащему Смильди, наступил ему на спину и вырвал топор, а потом погнал назад, к башне, слыша за спиной топот множества ног и возобновившееся хриплое скандирование Людей Грифонов, выкликающих имя своего мертвого земляка.

— Все бегут сюда, — крикнул я Бенкею. — Поспеши!

— Займи их чем-нибудь, тохимон, — процедил он сквозь зубы.

Из дырки для ключа торчало несколько гвоздей, воткнутый одним концом распрямленный обруч от небольшой бочки, сам же Бенкей сидел боком, будто прислушиваясь к чему-то в замке, и осторожно двигал торчащими кусочками железа.

— Мне нужно время, — сказал он, сидя с прикрытыми глазами.

— Нет времени! — крикнул я с отчаянием. — У меня есть топор! Вырубим его!

— Оставь топор себе, — посоветовал он вежливо, а потом несколько раз стукнул рукоятью ножа в гвоздь и осторожно шевельнул куском обруча.

Обитатели городища выбежали на площадку перед башней.

— Бенкей!..

В замке что-то щелкнуло, двери заскрипели и раскрылись.

Мы оба ворвались внутрь и захлопнули двери в абсолютной темноте.

Я вслепую ощупал створки. Не было никакого засова, но остались крюки. Возможно, запор лежал где-то рядом, но в темноте найти я его не мог. На площадке под башней раздался яростный вопль, кто-то колотил в двери, не зная, что те открыты, слышался топот, крики, лязг и свист железа.

— Защищать меня! Я открою! — крикнула Смильдрун. — Охранять Смиргальда! Я вас живьем сожру, если у него хотя бы волос с головы упадет!

Снова топот, вопли, свист стали. Тряпичный стук падающего тела, бульканье, хрип.

А потом скрежет и хруст ключа в замке. И проклятие, потому что открытый замок невозможно открыть снова.

Я потянулся за топором и нащупал крюки на дверях и в косяке, желая впихнуть туда топорище, когда дверь внезапно распахнулась, и я оказался лицом к лицу со Смильдрун. Смильдрун без шлема, красная, лоснящаяся от капель крови, обрызгавшей ее лицо, с дико вытаращенными глазами и ощеренными зубами, словно сама Азина, Госпожа Страды. Недолго думая, я схватил ее за волосы и потянул на себя, подбив ей ноги пинком. Она обрушилась на меня своим большим, тяжелым телом, и мы свалились назад, а Бенкей прыгнул к двери и потянул те на себя, а потом со скрежетом втолкнул топор в крюки, заблокировав вход. Сзади раздались отчаянные вопли и громыханье, кто-то пинал дверь, кто-то напрыгивал на нее, но открывались они наружу, и такое ничего не могло бы дать.

А я отчаянно сражался на земле в абсолютной темноте, придавленный телесами Смильдрун, которая втыкала мне предплечье под подбородок, пытаясь вырвать из моей хватки вторую руку, толстую и скользкую, как огромная змея. Мне не хватало дыхания. Я провернулся и ударил изо всех сил Дракониху коленом в ребра, потом сумел нащупать ее руку и выкрутить ее в запястье наружу, ощущая, что она все еще сжимает в ней большой кованый ключ к башне. Мне удалось перебросить ее вывернутую руку над головой и выскользнуть из-под толстого тела. Она должна была пасть на лицо, когда я выламывал ей плечо, потянув руку вверх, однако она оперлась второй рукой в пол и, скуля хриплым голосом, принялась выгибать вывернутую руку в локте. Я не мог ее удержать, хотя тянул я двумя руками, поскольку была она сильной, как медведь. Пнул ее в голову и вырвал ключ из пальцев, а потом отскочил, нащупал в темноте замок, воткнул ключ и провернул. А потом вырвал его из отверстия.

Дракониха уже стояла на ногах. В свете пожара, что вливался в узкие окна наверху, я начал что-то различать во тьме, маячащие черные фигуры, а потому я увидел, как Бенкей прыгает на Смильдрун и колет ее ножом; она яростно вскрикнула и схватила следопыта за глотку, он ткнул снова; она подняла его одной рукой и бросила в стену. Я услышал грохот, с которым он обрушился на пол, сломав нечто деревянное.

Я проскользнул вдоль стены к лестнице, слушая, как дышит стоящая в центре комнаты Дракониха с расставленными руками, пытаясь нащупать хотя бы что-то во тьме. Стоящая у меня на пути.

Я вернулся к двери, потянулся к топору, что сидел в петлях, и вынул его. Она услышала скрежет железа и бросилась к двери, а я вывернулся в другую сторону, к ступеням. Она ухватила меня за ногу, я упал на ступени, зацепился бородкой топора за балюстраду, яростно рванулся назад и на четвереньках бросился наверх. Она знала, что ключ у меня, а я хотел оттянуть ее от Бенкея, а потому едва встав на ноги, я погнал по ступеням, остановившись только наверху башни, на круглой каменной площадке, накрытой крышей на толстых столпах.

Я слышал, как она топает за мной и не знал, что делать дальше.

У меня были топор и ключ. И все.

Сверху башни я видел, как обитатели городка сгрудились вокруг башни, видел скорчившегося между ними Смиргальда, которого заслоняли своими щитами двое воинов, яростно отражая атаки нападавших; везде вокруг лежали тела, разбросано было оружие и порубленные щиты. Под частоколом горели с гудением наш сарай и скотный двор, горели, отбрасывая рыжее зарево на все окрестности.

Люди Грифоны нападали на жителей городка группками, под прикрытием щитов, но остальные уже неспешно кружили над площадью, пили воду из ведерок или приседали, чтобы отдохнуть минутку и сменить тех, кто все еще рубится со сгрудившейся под башней группкой домашних; кто-то гнал уже кричащих женщин, кто-то выбрасывал в окна серебряную посуду, что звенела по камням.

Группа купцов наверняка была лишь авангардом, может, они привезли сюда разобранные осадные машины, но атакующих явно было куда больше.

Смильдрун вынырнула из отверстия в полу с мечом в руках, и во взгляде ее промелькнуло изумление.

— Крысеныш? Это ты?! — Она вздернула брови и смотрела на меня, стоящего с топором и ключом. — Не бойся, малыш. Просто отдай мне ключ, — сказала так ласково, как только сумела, протянув руку. — Впустим наших внутрь. Ну, давай… Я ничего тебе не сделаю!..

В его голосе прозвучали отчаяние и ярость.

— Ты ведь не сбежишь отсюда. Ты на башне. Ну, давай мне ключ.

— Возьми его сама, прекрасная Смильдрун, — процедил я и показал ей тот ключ, а потом сунул его за пазуху куртки и ухватился за топор и второй рукой, сразу под железом.

Она покачала головой и двинулась ко мне решительным шагом, даже не поднимая меча. А потом ударила: небрежно и очень быстро. Я заблокировал один удар топорищем, от второго уклонился, ударил плоско, на волос промазав мимо ее лица, и отскочил на другую сторону башни.

Снизу раздались вопли.

Одни кричали: «Отдайте нам проклятую Смильдрун, и мы оставим вас!», а другие: «Впусти нас, Смильдрун!»

Дротик пролетел над балюстрадой и исчез по другую сторону, несколько стрел просвистели рядом, две воткнулись в бревна крыши.

Смильдрун оглянулась беспомощно, а потом вдруг впрыгнула в дыру и с шумом сбежала вниз по лестнице.

— Выходи, Кровавая Смильдрун! Попытай свои силы с кем-то, кто не связан! — заорал кто-то внизу. Другие снова принялись скандировать имя несчастного Харульфа.

Обитатели городка воспользовались минутой передышки и сбились в прикрытую щитами группку, будто колония морских моллюсков, выставив наружу лишь наконечники копий.

Сверкающая Росой через минуту снова появилась на верхушке башни, волоча перед собой окровавленного, беспомощного Бенкея. Он шевельнулся и слабо застонал. Она тряхнула им, как гончая пойманным тушканчиком, а потом дернула в сторону и приложила ему клинок к животу.

— Ты никуда не уйдешь отсюда, — сказала. — А вот он — запросто. Прямо вниз. Отдай мне ключ или я рассеку ему брюхо. Отдай мне ключ, и я позволю тебе прыгнуть. Сделай это, отдай мне ключ, крысеныш. Там же Смигральд. Он внизу. Ну, давай! — крикнула вдруг с яростью. — Или смотри, как я его распотрошу!

— Хорошо! — крикнул я с отчаянием, потому что и правда не знал, как теперь поступить. — Отпусти его, и я брошу тебе ключ!

— Брось ключ, и я его пушу!

Я вынул ключ из-за пазухи и выставил его за балюстраду башни.

— Отпусти его, иначе я брошу.

Смильдрун выругалась, а потом вдруг толкнула Бенкея в мою сторону. Следопыт бессильно пал на площадку у ее ног.

Она подняла меч, и я бросил ключ к ее ногам. Она подняла его, выпрямилась и сжала руку на кованном железе. А потом снова подняла меч.

— Почему, крысеныш… — сказала она с жалостью. — Почему? Как ты мог… Я тебя люблю. И наверняка выпустила бы тебя.

Я крепче перехватил топор.

— Меня зовут не «крысеныш», — сказал. — Я Филар, сын Копейщика, кай-тохимон клана Журавля. А ты не отпускаешь то, на что раз наложила руку, сладкая Смильдрун.

Она вдруг оскалилась в дикой ухмылке.

— Смильдрун берет, что хочет, — сказала. — И так будет всегда.

И вдруг раздался свист, и сбоку ее шеи вырос клинок меча из посоха шпиона. Сверкающая Росой вытаращила глаза и издала жутковатый хрип. Клинок шевельнулся и спрятался, а из разрубленной шеи брызнула кровь.

— Это я, — сказал Кальгард Шагающий-с-Огнем, держа окровавленный меч. — Я вернулся домой. В мой дом.

Смильдрун повернулась к нему, брызгая кровью из раны. Из ее широко открытых, обезумевших от боли глаз лились слезы. Кальгард с усилием поднял оружие и ударил.

Ему потребовалось три удара, чтобы отделить голову от вздрагивающего тела Смильдрун, а потом он поднял ее за волосы и вышел на балюстраду.

— Смильдрун Сверкающая Росой мертва! — крикнул он хрипло. — Я Кальгард Шагающий-с-Огнем, стирсман этих людей! Хватит сражаться! Что бы ни сделала моя жена, это уже закончилось! Это конец правления Смильдрун!

Голова моей нелюбимой любовницы, моей госпожи, моего палача и моего демона с отвратительным звуком ударила о камни дворища и покатилась под ноги Людям Грифонов, оставляя кровавый след.

— Пусть бросят мечи и щиты, — крикнул один из Грифонов. — Тогда мы перестанем рубиться.

Обитатели городища под башней стали с грохотом отбрасывать оружие на камни.

Кальгард обернулся ко мне с лицом бледным и сверкающим от слез.

— Я убил мою сладкую Смильдрун, кирененец. Мой двор захвачен и сожжен. На воспитание мне остался ее сын, который не мой.

— Но теперь ты свободен, — сказал я. — Ты обрел свою судьбу и жизнь. И еще многое можешь в ней совершить.

— Эти люди здесь из-за тебя? — спросил он, указывая мечом на подворье.

— Они из-за Смильдрун, — ответил я. — Из-за того, что она сделала. Такую уж она выбрала дорогу. И я тоже имею свою, а моя судьба тоже может вернуться ко мне. Потому что все мы одиноко идем Вверх. Помни, что ты обещал Хинду, богу воинов.

— Я помню, — сказал он. — Берите что пожелаете и уезжайте как можно скорее. И никогда не возвращайтесь.

Потом нас вытащили из башни, меня и Бенкея, что все еще оставался без сознания. Нам приказали сесть на залитых кровью камнях вместе с остальными обитателями городища, избавленными уже от оружия, ранеными и не понимающими, что происходит. Те, у кого оставалось достаточно сил, смотрели на лежащее неподалеку нагое, с содранным уже панцирем, безголовое тело Смильдрун, на ее голову, насаженную на копье и воткнутую посредине площади.

Мы сидели в отсвете бегающих огней и ждали. Бенкей очнулся, но был он настолько избитым, что едва мог двигаться. Женщины плакали, раненые ошеломленно стонали, брызгая кровью на камни и на сидящих рядом. За телом Смильдрун уложили в ряд всех убитых обитателей городка, а было тех двенадцать.

— Прости, тохимон. Я ее недооценил. Она была сильной, как бык.

— Она мертва, — сказал я. — А мы пока что живы. Что должно быть, то и будет.

Через какое-то время кто-то указал мне кончиком меча, чтобы я поднялся. Был это худощавый воин в ламеллярном доспехе и в кожаных разрезанных одеждах, достигавших земли. Когда он снял шлем, я понял, что это девушка. Та самая, которой я некогда рассказал историю несчастного Харульфа.

Она приказала мне идти следом, на главную площадь, где меня поставили перед законоречцем, высокомерным мужем в вышитым золотом синем плаще, со связанными на затылке длинными волосами и с коротко подстриженной бородой; тот сидел с мрачным лицом на седле и попивал лучший мед Смильдрун из окованного серебром рога.

Меня спросили об имени, потом приказали показать клейма и объяснить, откуда я взялся в Земле Мореходов и как стал рабом. Потом мне пришлось рассказать, как было мне в неволе у Смильдрун и что произошло с Харульфом и со вторым, которого звали Снакальди Сердечная Ладонь.

Продолжалось все довольно долго, потом законоречец некоторое время думал, встал и, размахивая рогом, с чувством провозгласил собравшимся несколько стихов, в которых было что-то о должном поведении, рассудке и о том, что значит быть человеком, о скальных волках и о богах. Стихи эти были столь искусно сложены, что я немногое из них понял, но воины вокруг кивали уважительно и выглядели тронутыми. Законоречец, довольный эффектом, какой вызвал, провозгласил еще стих, который, как я понял, касался искусства варения пива, а еще было там что-то о протекающей лодке и о плодах, сохраняемых зимою, и о том, что некоторые гниют, а слова эти произвели еще большее впечатление.

Потом он провозгласил, что Люди Грифоны имели полное право на месть, и что он вернется к этому делу на ближайшем вече в их стране. Но он полагал, что они уже нанесли городищу достаточный урон, а настоящий хозяин не несет никакой вины за содеянное, а потому он запрещает Грифонам собирать трофеи и убивать оставшихся обитателей. А потом провозгласил, что я и Бенкей должны получить знак свободы и что мы можем уйти, и при том можем забрать по коню, оружие убитых и еду на дорогу. Это же касалось и остальных рабов, которые теперь могли уйти, куда захотят.

Я вернулся к Бенкею и передал ему новости, однако тот был мрачен и едва в сознании, поскольку утверждал, что Смильдрун несколько раз ударила его головой о стену. Я же полагаю, что он плохо чувствовал себя оттого, что был побежден — и если бы не слепой случай, уже бы погиб.

Мы остались до утра, но спать пошли в конюшню. Обитателей же городища согнали в большой зал, где давний их предводитель собирался им что-то сказать. Я взял из кладовой немного припасов — сушеного и вяленого мяса, хлеба и сыра, а также несколько одеял, фураж и другие вещи, а еще нашел свой нож для еды и пару мелочей, моих и Бенкея. Из кучи брони, снятой с убитых, мне позволили выбрать, что я хотел, но все более-менее ценное уже присвоили Люди Грифоны. А потому я нашел лишь две не слишком продырявленные кольчуги, шлемы вроде тех, что носили местные, и два тяжелых массивных меча. Сложнее всего было найти щит, который еще мог пригодиться, поскольку эти люди делают их из специального дерева, обтянутого кожей, и щиты быстро приходят в негодность. Все, которые я отыскал, были изрублены, металлические умбоны — гнуты, а шкура свисала с них клочьями. Но я нашел два таких, на которых хотя б петли и умбоны были в приличном состоянии, полагая, что остальное мы сумеем отремонтировать в пути.

Я отнес все в конюшню, где спал Бенкей, который сперва подлечился жбаном пива, а потом я снова пошел поговорить с Грифонами. Хотел знать, что такое знак свободы и где находится Удулай. Но оказалось, что первое, что желал сделать Кальгард Шагающий-с-Огнем, это найти амитрая. Увы, доктор, жрец или кем он там был, бесследно испарился.

Утром, когда мы уже оба с Бенкеем сидели в седлах, к нам подошел попрощаться Кальгард. Принес два железных браслета со знаком своего дома, которые он вынул из сокровищницы, и пояснил, что с этого момента, нося их, мы — свободные люди.

— Ты освободил меня, кирененец, но я знаю, что именно ты привел воинов в мой дом, и все так, словно ты его сам сжег. Я охотно даю тебе свободу, поскольку знаю, что любой, кто попытается взять тебя в неволю, закончит нищим на пепелище. Полагаю еще, что ты некто высокого рода с Юга, поскольку такие умеют убивать и жечь, даже не пошевелив пальцем, добиваясь того, что за них все сделают. Мы, в этой стране, люди простые. Мы опасаемся королей, их интриг и искривленных законов. Потому — ступай как можно дальше, поскольку я чувствую, что ты один из них.

Так мы и уехали, оставив позади дворище Сверкающей Росой, которое теперь вновь сделалось дворищем Шагающего-с-Огнем, только что вырвали его ворота, некоторые строения лежали, сгоревшими в уголья, а в воздухе каркали стаи черных птиц и везде поднимался дым.

Люди Грифоны сердечно попрощались с нами и дали нам подарки, когда мы миновали их шатры и три массивные осадные машины, которые уже принялись разбирать и укладывать на телеги.

С перевала мы еще раз взглянули на долину, которую оставляли позади, а потом провели лошадей по каменистой тропинке до самой нижней долины. Там нас тоже встретила гарь и черные, сожженные хаты селян, лежащие рядком порубленные синие тела, обрызганные кровью, уже сделавшейся черной, плачущие женщины да карканье птиц. Мы проехали село, не потревоженные.

Проехали медленно и молча, но даже когда мы уже углубились в лес по тракту вдоль ручья, запах гари и карканье еще долго тянулись за нами.

Я чувствовал себя пустым, будто опорожненный кувшин.

Я получил, что хотел. Наши противники побеждены. Я видел окровавленную голову Смильдрун, лежащую на каменном подворье. Мы ехали на добрых лошадях, у нас было оружие, еда и железные браслеты, которые говорили, что мы — свободные люди, но все же я чувствовал пустоту.

Змея ударила. Укусила и впустила яд. А потом бесследно ушла.

Оставив пустую, сухую шкурку.

Меня.

Я знал, что должен отыскать моих людей. Что должен отправиться на север, к самому морю, найти свое предназначение, которое окажется избавлением для кирененцев. Но мне казалось это смешным и невозможным. Будто оно касалось кого-то другого.

Неволя изменила меня. Словно болезнь, которая может усиливать слабость в членах еще долго после выздоровления, оставляя человека слабым и неловким, как старик.

Еще пару дней назад меня могли пнуть и приказать делать что угодно, что пришло бы им в голову. Могли меня исхлестать плетью или убить. Я выносил ночной горшок Смильдрун. Я ел то, что оставили собаки.

А теперь я смотрел на мир с седла, и у пояса моего было оружие, а за мной тянулся след крови и сожженных домов.

Но я не чувствовал себя собой.

Чувствовал себя сброшенной змеиной кожей.

Владыка Тигриного Трона, Пламенный Штандарт, Владыка Света и Первый Всадник. Кай-тохимон клана Журавля. Носитель Судьбы.

Раб.

Крысеныш.

Глава 7

РАЗВЕДКА

Много есть добрых,

знать бы их только,

знамений в битве;

спутник прекрасный

сумрачный ворон

для древа меча.

(…)

Есть и третья,

если услышишь

волчий вой,

если увидишь

воинов раньше,

чем будешь замечен.

«Reginsmal» — «Песнь о Регине»

— Твой ход, — говорю я и выпиваю рюмку его ужасающего акевитта.

Ледяная башня, увенчанная пучком вьющихся щупалец, оплетает мою пешку и рвет ее в клочья, а потом мстительно перепахивает гусеницами.

— Тура на В4, — заявляет Фьольсфинн с чувством. — Съеденная пешка и мой вопрос… Подумаем-ка… Кто президент США?

— Некая Люсинда Торрес. Можно ли спросить о чем-то, еще сильнее лишенном смысла? Там досрочные выборы, кажется, каждый год.

Мой черный дракон, выступающий в роли коня, пыхает синеватым пламенем на его щупальцовую туру. Мне прискучила эта игра, но я хочу знать ответы.

— И мой вопрос: как убить ван Дикена?

— Да откуда же мне знать? Полагаю, как каждого, только нужно до него добраться.

— Это Деющий, — отвечаю я и придавливаю жар в трубке. — Чудотворец, полубог.

— Да ладно, — говорит Фьольсфинн. — Он должен есть, спать, дышать и срать. Если он хорошенько получит в лоб, то подохнет.

— Значит, если бы я сейчас хорошенько грянул тебя стулом…

— Естественно. Разобьешь мне голову. Разве что я успею отреагировать.

— Превратив стул в стаю птиц или безе?

— Это требует времени и умения, которых у меня нет. Проще было бы его оттолкнуть.

Мой офицер движется по доске и останавливается на незащищенном поле, с удовлетворением поглядывая на его королеву — нагую нимфу в короне и с кнутом. Фигурка бросает кнут на землю, хватается за голову и начинает кричать.

— Шах.

Норвежец причмокивает.

— Сдаюсь. Спрашивай, сколько захочешь.

— Что является лимитирующим фактором?

Я откидываюсь на спинку кресла и с облегчением складываю руки на затылке. У меня нет настроения на настольные игры. Не настолько-то я здесь скучаю, скажем честно.

— Что ты имеешь в виду?

— Чего нельзя сделать? Поднять гору, доставить живую женщину с Земли?

— Наверняка ни одного ни другого. Ограничивает нас воображение, мы не создадим чего-то, о чем не знаем, как оно должно возникнуть и как работать, а также каков доступный запас фактора «М». Он расходуется. С каждым заданием — исчезает.

— Потому ван Дикен стягивает его к себе, сколько удастся. Заставляет урочища выплевывать призраков, чтобы те лезли к нему.

— Довольно неэкономно, — кивает Фьольсфинн. — Даже если они накопители холодного тумана, само придание им жизни и цели путешествия немало его расходует.

— За счет получателя, — говорю я. — Чтобы запустить токамак, тоже нужно направить в него массу энергии. Кроме того, эти создания обладают частичной автономией, вроде животных. По дороге нападают, делают всякое. Что хуже, я уже находил урочища, где почти ничего не осталось. Он высосал их до дна. И тут даже не в том вопрос, сколько у него есть «топлива», но в том, что к этому уже никто не имеет доступ.

— У нас есть запасы, — качает он головой. — Большие. И есть собственные урочища.

— И он об этом прекрасно знает, — роняю я безжалостно. — И с немалой охотой их захватит, прежде чем примется за более серьезные дела. Возможно ли вычислить продуктивность этого фактора «М»? Сколько может ведро такого вот? Или сколько нужно магии, чтобы придать слону сверхзвуковую скорость?

— А без магии? Сколько для такого нужно энергии? И в какой форме? Когда слон загружен в стартовую катапульту на авианосце, нужно столько энергии, сколько забирает включить зажигание. Но если ты хочешь сделать это с помощью теннисной ракетки, то потребуется значительно больше. Зависит от того, как ты желаешь это сделать. В этом замке все сделала текущая лава и вулкан. Никто не переносил отдельные камни. Искусство состояло в том, чтобы придать направление энергии вулкана и заставить его действовать согласно программе, причем без какого-то телекинеза.

— Но что оно такое, do piczki materi, профессор?! Человече, идет война! Причем такая, после которой выпадет проклятущий мертвый снег, это уж как пить дать. Что оно такое? Энергия? Такая бесхозная, которая сделает все, что ей ни скажи? А может, это проклятущие песни богов, как все и говорят? Действительно, какие-то остатки божественной способности творить? Магические бактерии?

— Не знаю. Я воспринимаю это как бактерии, и такой подход себя оправдывает.

— Оно размножается, — замечаю я осторожно.

Он машет рукой.

— Только в определенных условиях, скорее медленно и не всегда. И это, пожалуй, не размножение. Никакая аналогия не может зайти так далеко. Под микроскопом мне тоже не удалось это увидеть. Но я умею его обнаруживать. Моя очередь: сняли ли новый сезон «Детей Тьмы»?

— Господи, Фьольсфинн, меня обучали два года. За это время я не мог даже с семьей увидеться, а теленета и в глаза не видел.

— Ты женат?

— Бывал. Сейчас нет. Но у меня есть дети. Взрослые. И мои родители живы. А ты не тоскуешь по семье?

— Не слишком. Родители умерли, с братом я ссорился, детей у меня нет, моя жена погибла в несчастном случае. Но вот книжек не хватает. Таких, старосветских, с текстом, от девятнадцатого до двадцать первого века. Особенно классики. Ну и фильмов.

— Что за проблема? Создай себе книгу. Ты ведь чертов маг! Вот давай, Фьольсфинн, какая твоя любимая книга?

— А я знаю?.. Глупый вопрос. Раз та, раз другая… Я действительно любил читать.

— А какую бы почитал сейчас?

— Хм… «Улисса»? А может, что-то Саке?

— Давай бери свой фактор «М» и создавай «Улисса»!

Фьольсфинн некоторое время смотрит своей сюрреалистической маской, но непросто прочесть выражение лица того, у кого на голову до самого носа насажен макет замка. По одним губам я не могу понять, смеется ли он или собирается расплакаться.

Он встает и ведет меня по лестнице на галерею, что опоясывает весь зал. Находит соответствующее место и тянется за толстенным, оправленным в кожу томом на полке. На обложке золотом вытеснен знак ирландской арфы и надпись:

Джеймс Джойс

УЛИСС

Я открываю тяжелый переплет, набитый чем-то мягким, и вижу чистые страницы. Это записная книжка, а не книга. Листаю и вдруг наталкиваюсь на одинокое предложение:

«—А цыплят боится, — поддразнил он ее. — Боится цыпцыпочек. В жизни не видал такой глупой киски. Жестокая. Это у них в природе»[8].

А потом снова ничего. Затем еще:

«Даже если немного проглотишь ну и что это просто как кисель или типа как-то так».

А через сколько-то чистых страниц:

«— Выходи, Клинк! Выходи, иезуит несчастный!»

Нахожу также:

«— А ты сказал, — ответил Стивен ему, — Да так, просто Дедал, у которого мамаша подохла».

И:

«В подарочек Молли За лихость в застолье Дам ножку гуся, Эх, ножку гуся».

И ни с того ни с сего:

«Цокопыт сталезвон».

— Я читывал это давно, но мне казалось, что роман подлиннее, — говорю я осторожно. — Ты не должен обменять его на другой экземпляр?

— Так оно и выглядит, — отвечает он печально. — Я, возможно, и смог бы восстановить книгу, когда бы помнил ее наизусть и мысленно написал. Но тогда зачем бы мне ее воссоздавать? Общего впечатления или знакомства с содержанием недостаточно. Нужны конкретные слова, которые должны находиться на странице. Соответствующий шрифт, поскольку миг невнимательности — и получишь Невермор, написанный рунами Соннермана-Вайгля.

— Все эти книги, вся библиотека здесь, наверху — обманки? Собрание изрезанных цитат из головы? — я охватываю галерею жестом рук.

Библиотека выглядит интересно, тут можно было бы тренироваться в велогонках вдоль полок, набитых томами.

— Почти, — отвечает он. — Есть тут и немного того, что я сумел записать сам: местные легенды, сказания, песни и эпос. Если создаю книгу, слушая, как кто-то рассказывает, то как-то оно удается и почти нет ошибок — при условии, что я знаю язык. А знаю только язык Побережья Парусов и пару слов по-амитрайски. У меня есть несколько версий Песни Людей, «Слово о Скульдорфе Жестяном Листе» и другие песни скальдов, которые выступали для меня. Но земную литературу это мне не заменит.

— А откуда взялась та цитата из «Сердца тьмы»? Только ее ты и помнил? Кстати сказать, корабль заморозил двух хороших и добрых людей, когда приплыл. Меня — нет. Как он меня узнал?

— Ты должен был подумать: «Конрад». Или: «Heart of Darkness». Или: «Ужас, ужас, ужас». Или, по крайней мере, иметь четкую ассоциацию с земной литературой, пусть даже и невербальную. Эдакий эффект: «Ага!», узнавание в ритме мозговых волн, человеку соответствующих. Я над этим поработал.

— Вы дурень, профессор Фьольсфинн. Вот что я вам скажу. Не будь у меня таких чокнутых, не приспособленных к жизни родителей, я бы уже был мороженым. «Сердце тьмы», милость господня! Вы не могли использовать что-то из поп-культуры? «Hit my baby in your car, she’s gynecoid hey nah nah…» или чего-то такого?! Чего-то, что все знают? «Приветствуем в стране Микки Мауса»?! «Соябургер на обед — разум шлет тебе привет»?! Кто читает книги из двадцатого века, кроме семьи Драккайненов?!

— Это было не без причины. Я полагаю, что мы носим определенные истории в головах. Эдакие культурные топосы. Архетипы. Поэтому боюсь, что мы пропитаны литературной фикцией. Говорим фразами из фильмов, книг и игр, определяем себя по этому. Ситуация ассоциируется с Конрадом. А этот мир — прямиком из наших снов. Он требует определенных архетипов. Потому драккар тебя и нашел, и привез — потому что ты как Виллард. Снято ведь штук десять версий, какую-то ты да видел.

— Какая-то юнгианская хрень, — отвечаю я, кривясь. — Мало нам тут безумия?

— А то, что случилось с тобой в первом же поселении? Это ведь был чистый «Беовульф». С подробностями вплоть до лапы Гренделя, прибитой над воротами, и матерью чудовищ как женой короля.

— Да ладно, — говорю я, хотя и у меня были подобные мысли. Но это слишком глупо. И бессмысленно. Еще чуть-чуть — и придется принимать участие в «Макбете» или «Улице Сезам». — Это был призрак урочища и мог выглядеть как угодно. Наверняка кто-то из тамошних оставил его как эдакую живую мину. И он совершенно не напоминал Гренделя. Ладно, а фильм? Отчего ты не создашь себе фильма, чтобы смотреть его в каком-нибудь ледяном шаре или в чем-то таком? Ты ведь можешь все. Сними в «Звездных войнах» Хэмфри Богарта и Саманту Никс и преврати фильм в порно. Или с Клаудией Кардинале и Чарли Чаплином в ролях второго плана.

— Я отнюдь не могу всего. Даже мой акевитт — подделка.

Он кое о чем мне напомнил, а потому я спускаюсь в зал навстречу камину и смаге в ледяной рюмке.

— Я должен понимать свойства этого явления, Фьольсфинн. Я, хочу заметить, спасаю твою задницу, а потому сотрудничай, perkele! Каковы ограничения? Что этот сукин сын может сделать? Как этому противостоять? Мне нужно что-то конкретное: огненные шары, выстреливаемые из рук, или наоборот — какое-то антимагическое поле. Нужна боевая магия. Вертолет! Ты сможешь сделать вертолет изо льда?

— Первое ограничение — наличие фактора «М». Второе — возможность договориться. Это нечто — псевдоразумное, по крайней мере, интерактивное. Если не поймет, о чем речь, сделает все абы как, если сделает. Ван Дикен не построит мост к вратам Ледяного Сада, поскольку такого количества фактора нет во всем мире. Не создаст и атомной бомбы, поскольку холодный туман его не поймет. Если же он очень подробно вообразит себе просто Большой Бум, который делает гриб дыма до самой стратосферы, то фактор «М» неохотно, но послушно подорвет его. А третье — это Песнь Людей. Если мы сделаем нечто, что будет слишком выламываться из культурного образца, то оно либо не будет действовать, либо разрушится, либо обернется против нас. А если мы обойдем все эти ограничения, то вызовем чертов мертвый снег.

— Погоди-ка, — говорю я. — А есть возможность, что он обанкротится? Сделает настолько ценные чудеса, что тумана ему не хватит?

— Возможно, отчего же нет, вот только то, что он создаст, уже станет материальным и останется, разве что потребует его искусственного поддержания. Если он сделает тех виверн, о которых ты говорил, так, чтобы магия постоянно удерживала их при жизни, то когда она исчерпается, они просто подохнут. Но если он использует туман, лишь чтобы изменить уже существующих животных и превратить их в драконов, то они продолжат жить.

— Ты ученый, Фьольсфинн. Дай мне доклад о механике чудес. О функционировании магии. Хороший доклад, как на семинаре: граничные расходы, вероятности, ограничения, синтетические алгоритмы. Материалы, гипотезы, дискуссии.

— Но я, коллега, ксеноэтнолог. А тут надо крутого квантового физика со склонностью к метафизике. Я могу дать тебе обзор роли магии в культуре Побережья Парусов или анализ метрического стиха в Песни Людей, вывести подобие в культуре викингов или кельтов. Ты слыхал когда-нибудь о специализации?

— А кто по образованию ван Дикен?

— Культурный лингвист и философ. Два факультета за спиной. Тут ведь была группа ксенокультуры.

У меня опускаются руки.

— Я знаю одно: если ван Дикен покорит Побережье Парусов, а он сделает это почти наверняка, то Ледяной Сад станет первой из следующих его целей. И твоя голова-башня повиснет на пике. Но лишь когда он выдавит из тебя всю силу и все знание, до последней капли. Я же — твоя последняя надежда.

— Мы ведь говорим искренне. Я просто не знаю, что можно сделать.

— Ты проклятущий король этого места, а потому лучше бы тебе начать знать. Он готовится, нам придется тоже. Эти ледяные драккары… Сколько ты можешь их сделать, как быстро, и лучше ли они в битве, чем эти их джонки? Сколько у нас может быть обычных кораблей, и сколько из них мы можем перевооружить магически? Сколько можем сделать? Какие запасы холодного тумана? Сколько его нужно для защиты?

— По очереди: драккар не оптимальная конструкция. Его я сделал, чтобы у тебя возникла ассоциация с Землей. Он быстрый, но не такой мобильный и универсальный, как «волчьи корабли». Кроме того, он использует слишком много фактора. Для плаванья, навигации и боя. Шар огня эффективен, но это аналог напалма или «греческого огня», который есть здесь, и куда результативней.

— Драконье масло… — я сплетаю ладони на столе, опираюсь подбородком на пальцы и смотрю на норвежца. Увы, эта его маска лишена выражения. Интересно, башни на голове эластичны, как, например, уши, или же тверды, как рога? — Ты не знаешь технологии изготовления, верно? Покупают его на Побережье Парусов. На вес золота. А вернее, покупали, поскольку теперь идет война и никто не продает драконьего масла. И никто не знает, как его делают. Запасы кончаются и расходуются. А может, я ошибаюсь?

— Увы, нет. И действительно никто не знает рецепта, кроме тех, кто его создает. Какой-то народ вверху Драгорины.

— Это их тайна, — признаю я с удовлетворением. — Приданное, которое они получили у своего бога-кузнеца. Обращаю внимание, что в их исполнении это согласовывается с Песней Людей. Почитатели огня. Те, с кем я сотрудничаю. И те, чьи поселения окажутся покорены первыми. Благодаря чему ван Дикен сможет хоть купаться в том свинстве, хотя что-то мне подсказывает, что, скорее, выкупает в нем тебя.

— А тебя нет? — он поднимает на меня застекленные льдом глазницы, и вся его ограниченная мимика не нужна, чтобы выказать удивление.

— Полагаю, нет. Если я не найду здесь способа помочь Людям Огня, то вернусь к ним. Могу оборонять Дом Огня и даже погибнуть при осаде, если понадобится, но не вижу причин вставать на стенах Ледяного Сада. Но если поможешь мне — я помогу тебе. Все очень просто. Придумай что-нибудь, чтобы спасти Людей Огня, и я придумаю, как спасти твой Сад и твою задницу, а к тому же ты получишь драконье масло. Я ухожу, вернемся к разговору утром. И еще одно: выколдуй себе какой-нибудь спортивный костюмчик.

— Что? Зачем?

— Мы идем в отдаленное место, чтобы вести там магические поединки. Спортивные. Без взаимного превращения в снежных баб и деревья. А… Молний тоже нельзя.

Я люблю ходить Ледяным Садом. В нем немало очарования средневековой старины, и есть в нем немного от парка развлечений: Диснейленд, Хогвартс, всякое такое. Я уже знаю расположение улиц и переулков, и обычно мне не нужна помощь моей птички-проводника. В свободные минуты я беру Ядрана за стены и галопирую по острову: сперва засыпанным снегом пляжем под клифом, потом зигзагообразной тропинкой, вырезанной в скале до плоскогорья, вокруг озера, по лесу и через луга в горах. Полагаю, в острове где-то тридцать на восемь-девять километров, но все обитатели сидят в крепости, и за ее стенами уже не встретишь и живой души. Есть еще несколько постов вдоль побережья с небольшими гарнизонами из Сада, но они редко покидают свою территорию.

Еще я хожу по городу и пытаюсь раскрыть его изнанку. Ту, что темна, скрыта и куда более таинственна; та, о которой Фьольсфинн не вспоминает. Чувствую, что есть тут нечто такое. Но прежде всего, я пытаюсь найти сам не знаю что: нечто, что окажется полезным против ван Дикена. Знаю, что норвежец имеет нечто такое за пазухой и что немало чего держит на подхвате. Потому я так на него давлю. Он знает куда больше, чем раскрывает. Он услужлив и вежлив, но что-то крутит, я это чувствую.

А может, я наконец-то становлюсь подозрительным?

Нынче в полдень я прохожусь главной улицей, среди сугробов снега, отброшенного от крылец, и заглядываю в таверну. Пытаюсь завязать разговор с местными, но они неболтливы. Когда я вхожу — умолкают. Потом обмениваются несколькими загадочными замечаниями, но если я пытаюсь узнать что-либо о том, как они сюда попали и как долго здесь живут — каменеют. «Ты пришлец, — говорят. — Ты оказался здесь случайно. Никто, кто не искал такого места, не поймет». То, где они обитали ранее, к какому народу принадлежали, были ли у них семьи — представляет собой табу. Исключением являются те пришельцы, что приплыли в Ледяной Сад недавно и по собственной воле, которые получили разрешение и были впущены, чтобы торговать или предлагать услуги. А такие тут есть, хотя обычно они не покидают небольшого района в порту и сидят в собственных тавернах на склоне. И не то чтобы кто-то на них тут нападал или выбрасывал из корчмы — просто не хотят. Боятся города, боятся его обитателей, а прежде всего боятся песен богов. «Тут аж смердит Песенниками и их работой», — сказал мне один из них. «А Люди Вулкана — странные. С ними хорошо торгуется, но я не останусь тут ни минутой дольше, чем будет необходимо. И не знаю, вернусь ли когда-либо. Всякий знает, что половина из них — это Разбуженные, которым Песенник придал человеческую форму». Еще один не в силах вынести сам город: «Это как жить в пещере. Человек должен иметь собственный дом, собственные деревья и земли, а с крыльца видеть море и свою ладью, как оно есть у нас. Тут же все сидят в каменных камерах, один рядом с другим, как червяки. А еще срут в какие-то дыры в камне, а рядом у каждого свой источник. От такого только болезни да зараза. Каждый заперт между камнями. У меня так кролики живут, как они тут обитают».

Я хожу улицами, осматриваюсь, слушаю разговоры и ищу потенциальных информаторов. Ищу запертые двери и охраняемые места.

И мне не нравится, как глядят на меня каменные горгульи, сидящие на крышах.

Мои люди ждут в условном месте, в таверне «У Кракена» над внутренним портом, в сердце Ластовни, купеческого района для приезжих. Делают то же самое, что и я — шпионят. А именно, ищут своих — Людей Огня из экипажа Грюнальди и его кузена. Пока что безрезультатно.

Сильфана скалится в драконьей ухмылке, которая несколько чрезмерна и означает, что она либо злится, что я не выказываю ей достаточно внимания, либо что-то крутит, либо что она уже напилась. У нее для обитателей Побережья крупные зубы, почти как у человека, белые и ровные. К тому же эти выразительные брови и узкий, будто клинок, нос. Решительно мой типаж, вот только я на работе. А потому обороняюсь остатками сил. Не хочу ухаживать, нежничать и вздыхать. Не во время операции, а не то погибну. И уже дважды снилась мне Дейрдре Маллиган. И не знаю, что оно значит. И у меня не хватит энергии на такие пляски. Мы пошли на Каменное Торжище, в торговые залы: это хорошее место, поскольку там охотней всего появляются привычные обитатели крепости. Входят через ворота башни, осматриваются среди заморских товаров и возвращаются к себе, воротами, через которые приезжие легко могут пройти, но отчего-то не желают.

— Я мог только расспрашивать, — рассказывает Спалле, придвигая мне кувшин. Мы сидим за боковым столиком вроде как кабинета, отделенного рядом толстых столбов от шумного зала. — Живу довольно далеко от Грюнальди и не знал их так хорошо, чтобы теперь опознать. Вот только никто не желает со мной разговаривать. Когда вспоминаю, где кто из них жил в Земле Огня и как звался, люди отделываются от меня и уходят.

— Я говорил с одной женой. Еще довольно молодая и симпатичная Грифонка. Та сказала, что если бы пришлось ей вернуться в свою завшивленную халупу на болотах, где она некогда обитала вместе с дурнем, что смердел, как нифлинг, то она лучше бы утопилась в море. И что некогда она была другой, но та, другая, умерла. И чтобы сказать это, она затянула меня куда-то в угол и нашептывала это на ухо, будто боясь, что кто-то услышит. Может, все дело в этом? Может, тут им живется лучше, и они не желают, чтобы кто-то их отсюда забрал?

— Но почему? — говорю я. — Должно ведь быть так, как рассказывал Грюнальди. Песенник туманит им головы и приводит к тому, что Сад кажется им наилучшим местом на земле. Тут неплохо и наверняка можно жить со всеми удобствами, и я не замечал, чтобы он как король слишком на них давил, а ведь у этих людей были семьи, дома, предки, родная земля. И они не желают об этом вспоминать. Полагаю, что все, кто обитает тут постоянно, прошли через то же, что и люди Грюнальди. Магический сад, угощение, все пронизано песнями богов. И после этого они остаются тут навсегда.

— Иначе никто не захотел бы здесь жить, — вмешивается Спалле. — Тут можно быть купцом или ремесленником. Ходить только вдоль каменных стен и вдыхать вонь других. Не знаю, как можно чувствовать себя свободным человеком в таком-то месте. Хорошо, когда приходит война. Тогда стоит иметь каменную стену, чтобы ссать с нее на осаждающих и смеяться над их усилиями. Но только тогда.

Я машу ладонью помощнику трактирщика. У него белая рубаха и кожаный жилет, но кроя, как в девятнадцатом веке, словно он шел в комплекте с сюртуком, однако одежда расшита местными сплетающимися узорами. Полный мишмаш.

Я делаю жест родом из фэнтези, который всегда хотел сделать: со звоном бросаю на стол два серебряных секанца и цитирую:

— Приноси нам пиво, пока я не скажу: «Хватит».

Это из какой-то игры об охотниках за чудовищами, не помню из какой.

На столе появляется еще один кувшин, под крышкой даже колышется слабая пена и появляется запах, немного напоминающий хмель, вот только более смолянистый. Это все еще не «Карловацкое» и не «Крушовицкое», но нужно признать, что пиво в городе норвежца куда лучше любого другого здешнего.

Я набиваю трубку и снова решаю поискать на Каменном Торжище некое подобие табака. Я просто не теряю надежду. Так уж меня обучили.

Грюнальди протискивается сквозь толпу и бредет к нашему столу, я вижу его сквозь ароматные клубы дыма, которые выпускаю с изрядным удовлетворением. Следом за ним вышагивает Варфнир, выделяющийся в своем расшитом плаще, серебряной повязке на ухоженных волосах и с выражением лица принца, пойманного в борделе.

— Тут есть какая-нибудь горячая юшка? — спрашивает Последнее Слово, садясь на лавку. — Мы замерзли до костей.

Я снова машу кельнеру, решив при первой же возможности сказать Фьольсфинну, чтобы он ввел своим декретом меню. Хорошо иметь доступ к власти.

— Есть новости, — заявляет Грюнальди невнятно, между одной и другой ложкой, зачерпнутой из глиняной миски. — Мы нашли одного. Третьего стирсмана нашего похода. Хорлейфа Дождевого Коня. Вот только теперь он зовется Полынь и, кажется, немного трехнутый. Носит кафтан с вышитым деревом и считает себя великим мудрецом. Задирает нос, но мы убедили его, он придет сюда. Но только после того, как на башнях ударит пять колоколов, поскольку до этого на его плечах судьбы всего мира.

— Чудесно, — хватаю я друга. — Может, мы наконец что-то узнаем. Спалле?

— Сейчас корабли уже не приплывают, — говорит он. — Наш был, пожалуй, последним. Только отдельные снеки еще рискуют выплывать на ловлю в такую погоду. Но в этом закрытом порту купцов немало. Множество кораблей, часть с товарами. Несколько раз в день отворяются ворота и очередные корабли вплывают в подземный канал внутрь горы. Главным образом везут зерно в бочках, живых коров, свиней, кованное железо и кожи. Всякое такое. И дерево. Очень много дерева в бревнах. Полагаю, что там, внутри, есть амбары, а может, и кузницы с верфями. Нельзя подойти к каналам, но изнутри слышны удары молотами, что разносятся эхом откуда-то далеко.

— Браво, Спалле, — говорю я. — Как ты об этом узнал?

— Нанялся для разгрузки и весь день носил бочки и тюки за семь грошей медью.

— Значит, они готовятся к обороне.

— И еще одно. Нынче в порту нашли убитого человека.

— Обычное дело в Ластовне. Где много матросов, там порой кого-то убивают в ссоре. Из-за девки, костей или вина.

— Под тавернами. Но этот погиб, задушенный тонким ремнем, а потом труп окрутили цепью и кинули в воду. Но он зацепился за якорь одного из кораблей, так-то его и нашли.

— А здесь вроде того мира, что был в Змеиной Глотке во время осенней ярмарки? — спрашиваю, поскольку вдруг ощущаю беспокойство.

— Не в Ластовне. Как в городе, не знаю. Убитых находят после драк, но пока что это касается чужаков, стражники не слишком обращают на такое внимания. Обычное дело. Если поймают вора, то забирают его к законоречцу, а если моряки бьются между собой, то их лишь разгоняют, когда наткнутся. Но они не знали, кем был тот задушенный муж, потому что кто-то обобрал его догола, а он пролежал в воде несколько дней, и им занялись рыбы. Все весьма переживали.

— В портах случается всякое, особенно в таких, как этот, — говорит Грюнальди. — Но мы должны быть ловчее прочих, и потому я думаю о Багрянце. Не знаю, сумел бы он доплыть сюда по зимним штормам, не имея такого корабля, как наш, ледяного, но мне все равно это не нравится.

Я решаю поговорить с Фьольсфинном. Прибытие Багрянца — всего лишь гипотеза, но в определенном смысле она может встряхнуть норвежца и склонить его к сотрудничеству.

Некоторое время мы пьем пиво и болтаем, и не происходит ничего существенного.

Земляк Грюнальди появляется, когда я уже прикидываю, не стоит ли изобрести карты. Он протискивается между лавками, игнорируя кивающего Последнее Слово, но подходит к нашему столику и присаживается сбоку. Он высокий, как для местного, теперь уже не носит мундирной куртки с рисунком древа, а лишь простой кафтан и меховой плащ, который он откладывает в сторону, и платяную шляпу-капюшон — ее он не снимает, и его резкое худое лицо все время скрывается в тени. Отчего-то он напоминает мне монаха.

— Нитй’сефни — чужеземец издалека, — представляет меня Грюнальди. — Прибыл в наши края, чтобы уничтожить Деющих, которые тут бедокурят, а мы его сопровождаем. Но к твоему королю вопросов у него нет, а потому можешь сесть снова. Ульф ежедневно говорит с Фьольсфинном, они вместе пьют водку, едят сельдь и болтают. Речь о короле Змеев, которого зовут Аакен, том самом, который нынче осаждает наши земли, а потом пожелает напасть на твой город. Мы дружественно настроены. Заметь, что я сижу за этим столом и пью пиво, хотя твои люди убили многих моих приятелей и кровных. Но я понимаю, что вы все одурели от песен богов, а потому не убью тебя, Хорлейф, который теперь стал зваться Полынью, потому что ты был не в себе. Но ты должен понимать, что есть враги, злоумышляющие и на нас, и на вас, и потому мы теперь на одной стороне.

— Никто из вас этого не поймет, — медленно говорит Полынь. — Но тут, в Саду, каждый из нас будто родился наново. Потому мы носим другие имена. Ледяной Сад дал мне новую жизнь и показал чудеса, каких ранее не видывали человеческие глаза. Мы бы не смогли снова сидеть в деревянных конурах в Земле Огня после того, что мы увидели. Потому, если вы прибыли забрать нас домой, то знайте, что никто из нас этого не желает. Что же до тех, с которыми мы некогда были в родстве, то скажите им, что мы умерли. Пусть они поставят траурные камни, оплачут нас, разделят наследство и начнут жить наново, так, словно нас уже нет. Потому что так будет лучше для нас всех. Для Земли Огня и дел, что происходят на Побережье Парусов, поскольку мы умерли на самом деле. Я уже долгое время слышу, что вы ходите по городу и пристаете к людям, расспрашивая о старых делах. Прекратите. Чабрец, человек, которого ты некогда называл Скафальди Молчащим Ветром, приказал передать тебе возмещение за всех убитых под стенами в то лето. Это пять золотых гвихтов за каждого мужа, которого мы тогда убили. Отвези их в Землю Огня и отдай семьям тех, кто погиб. В той битве умерло двадцать человек сразу и двенадцать потом, от ран, хотя мы их и лечили. Пятеро исцелились, двое из них решили остаться в Саду, а трое на следующий год поплыли домой на торговом корабле Людей Коней. Деньги тебе принесут туда, где ты живешь сейчас, в крепость, и это закончит дела, которые есть между нами. Это тринадцать дюжин гвихтов, и это огромная сумма. Законоречец говорит, что это честная вира, особенно учитывая, что вы хотели захватить город, а потому мы могли бы не платить ничего.

— Мы хотим говорить не об этом, — отвечает Грюнальди. — О том, что вы собираетесь откупиться несчастными пятью гвихтами за жизнь таких славных мужей, мы поговорим позже. Пока наша земля стоит в огне, Змеи подходят к вратам Дома Огня как волки, а когда сойдут снега, они ударят. С ними будет безумный Деющий, превращающий детей в железных чудовищ, притягивающий молнии и оживляющий призраков холодного тумана, а потому может так случиться, что некому будет передавать твои деньги и твои слова.

— Тогда я не понимаю, чего вы хотите.

— Возможно, в городе появился весьма опасный человек. Шпион с Юга по прозвищу Багрянец. Это амитрай. Деющий и убийца. Он умеет менять лицо и делать так, что на том появляются красные знаки, и потому потом никто не может его узнать. Он разбирается в ядах и магических зельях. Может ослепить, подув в лицо, или убить стеклянным кинжалом с ядом жаловицы. Мы сталкивались с ним, и я полагаю, что он попал сюда. Мы говорим тебе, поскольку только тебя мы и знаем.

— Откуда ты можешь это знать? — спрашивает он резко.

— Я не купец, — отвечаю я. — Я прибыл сюда из-за того, что происходит в мире. Ты должен знать, что этот Багрянец наверняка прибыл убить твоего хозяина. Понимаешь? Он убьет Фьольсфинна. Я его предупрежу, но, полагаю, и ты должен кое-что сделать.

Он наклоняется ко мне.

— Скажу, кому нужно, а если кто-то такой появится вне кварталов для чужаков, мы сразу же его узнаем. Единственное, что он сможет — сидеть в Ластовне или Кавернах, где обитают те, кто боится стать жителями, но кто получил укрытие. Там много измененных песнями богов и урочищами далеких стран, чужеземцев и потерпевших кораблекрушение. Мы в Каверны не ходим, а они не выходят оттуда. Он может там спрятаться, но выйти в город ему будет непросто.

— Почему ты скрываешь лицо под капюшоном? — спрашиваю я.

— Мне было бы стыдно, увидь меня кто в Ластовне, с чужеземцами, в дешевой таверне. Многие, кто прибыл тогда на ладьях как морские грабители, сделались потом Стражниками Сада и даже вступили в Братство Древа.

— Вы стражники?

— Можно и так сказать, чужеземец. И я мало что могу сказать тебе, кроме этого. Но Братья Древа — это самые страшные воины, каких только видел мир. Мы станем защищать Сад и не боимся умереть ради него. Потому — не спрашивай.

— Пей, Хорлейф, — говорит вдруг Грюнальди, наливая ему доверху. — Когда король Змеев сожжет Побережье и отправится тысячью кораблей сюда, возможно, мы встанем на тех стенах рядом. Так перестанем же ссориться.

Хорлейф-Полынь не заставляет просить себя дважды, и вот сидим, как группа друзей, похлопывая друг друга по спинам и щедро разливая вино. В оловянных кубках не видно, сколько налито, а потому мы едва смачиваем губы, наполняя посудину Хорлейфа до краев, а потом покупаем еще и морской мед с пряностями. А когда он не смотрит, я пару раз доливаю ему восьмидесятипроцентной ракии из фляжки.

Эффект приходит где-то через час. Я не слишком умею читать в странных ореховых глазах стражника, но Грюнальди склоняется к нему, чтобы стукнуться кубком, а потом поглядывает на меня и чуть кивает.

— Я много странствовал по миру и не слышал о таких страшных воинах, как Братья Древа. Из того, что я знаю, никто о них не слышал. Самые страшные — это ниндзя или ужасные апачи, не говоря уже о юсмаринерс. Это их боятся люди и бегут с поля битвы при одном их виде. Но о вас не слышал никто, и потому я полагаю, что ты хвастаешься зря, — делаю я попытку.

Примитивно, но отчего бы и нет?

Хорлейф тычет в меня пальцем, и кончик его мечется между одним и другим моим глазом, будто он не может решиться.

— Ты… как там те… не знаешь, что говоришь. О нас не рассказывают за пивом… Мы не идем в битвы. Убиваем вожжей… И нет битыф-ф-ф. Мы — владыки нотси. Но — ш-ш-ш…

Он не говорит ничего больше, но картинка делается четче. Пока что как гипотеза.

— Легко говорить так, когда сидишь за стенами крепости.

Он машет пальцем, но я не понимаю, он не хочет говорить или просто не соглашается. Грюнальди тянется за кувшином, чтобы долить земляку, я удерживаю его движением руки. Мужик уже идет по острию — слишком легко перебрать, и информатор сляжет в три секунды. Я меняю тему:

— Я видел уже немало городов, странствуя по миру. Скажи мне, чем Сад отличается от всех? Есть и больше, и куда крепче защищенные.

Он медленно протягивает руку в мою сторону, словно хочет схватить меня за рубаху, но только цепляется за столешницу.

— Братья… С-сад — он од’н… нет другого такого места. Тут всякий может быть свободен, пон’маешь? У м’ня были деччи… когда-то… — показывает ладонью невысоко над землей, а глаза его стекленеют. — Одного забрала б’лезнь. П’нимаешь?! П’нимаешь это?! Т’кой маленький. В Саду есть знахари… Умеют лечить ис’ством со всего мира и песнями богов. У нас была только баба. И ее песни ничего не дали. Умер мой Хоргальди… А когда бы был здесь, то не умер бы. Второго убили. А тут бы он ж’л. Ж’л бы. Потом’што тут не убивают ради дурости. И моя мал’нькая Ильва, похители, когда было ей всего дв’надцать зим… Потому мы станем стер-р-речь. Пон’маешь?! И я тут не боюсь. Потому что… — склоняется в мою сторону, — я в’дел, куда уйду, если умру за Сад. И иногда я м’гу туда войти и увидеть. Потом’што тут песни богов — это пр’вда. В урочищах не спят, а т’лько лечат, и сражаются, и помогают. И есть еще тот, другой, Сад, к’да мы фс-се идем. Не в Океан Огня, чт’бы сражаться за добро и зло, и не на луга Д’лины Сна. Не в землю, чтобы стать з’млей как амитраи. Но в Сад, где с’нце, и плоды, и дев’шки, и все: и Хоргальди, и Хорлунд, и Ильва. Потому н’кто нас не поб’дит, Братьев Древа, пот’му что мы не боимся см’рти.

А потом он засыпает. Голова опадает на грудь и становится понятно, что мы немного от него узнаем. Но я и так уже почти все понял.

— Вот сукин сын… — бормочу. — Он нашел свою сказку, и это вовсе не «Сердце тьмы».

— Он бредил, — выносит приговор Спалле. — Столько доброго пива зря.

— Найди каких-то стражников и шепни им, что важный человек из Братства Древа слегка перепил «У Кракена» и нужно доставить его домой.

— Мы тоже возвращаемся?

— Нет. Мы идем в квартал измененных, чужеземцев и чужаков. Идем в Каверны.

— Ты что-то долил ему? Я никогда не видел, чтобы некто напивался так быстро.

— Домашней ракии. Из моей страны. У нас ее пьют, чтобы стало приятно.

Глава 8

ГОСПОЖА НАША СКОРБНАЯ

Ибо нет тебя…

Утром в окно мое стучит день

И сердце мое

Глядит печально, как уходит тень

Ибо нет тебя

И всякой ночью будит меня от сна

Память о тебе

Часы тщетны, у ночи нет дна

Ибо нет тебя

Все слова — добры — исчезнут вместе с тобой

Забудешь меня

Забудешь меня

На станции стану ребенком, что плачет над собой

Ибо нет тебя

Ибо нет тебя

Ибо нет тебя

Там, где в свете маяков мрак так нов

Уложу спать

Все те вещи, которых не сказать

Уложу спать

Таясь в часовом механизме, стану вновь

Ждать тебя

Все часы, что придется мне страдать

Буду ждать

Так оно и происходит в жизни: есть в ней кое-что со своими законами, и те исправно работают, что бы ни происходило вокруг. Это молодость, свобода и весна. Я был молод, получил свободу, а вокруг меня пробуждался новый мир. На деревьях проклевывалась листва, с земли поднимались стебли молодой травы, тучи расступались, и светило солнце. Есть в мире сила, благодаря которой всегда приходит новое начало. На гари поднимаются цветы, с пня встает молодое деревце, а промерзлая, мертвая земля становится плодородной почвой, просящей плуга. Шрамы затягиваются и превращаются в новое тело. Отчаявшийся человек однажды отирает слезы, поднимает голову и снова замечает, что светит солнце. Раны заживают.

Даже те, что оставили плетка и оковы — пусть они и заживают куда дольше, чем те, что нанесены клинком.

Раньше или позже оказывается, что всякий следующий день — это новый фрагмент бумаги, развернутой из свитка, тот, на котором можно все написать наново, пробуждая к жизни слова, которые не существовали ранее. В свою очередь то, что случилось прежде, уже спряталось в противоположной части свитка, и можно начинать все сначала.

Много дней мы странствовали лесами и долинами, меж встающих над нами серых гор, и эти дни я вспоминаю как одно из лучших времен жизни. Я постоянно переживал о Снопе и Н’Деле, но я понятия не имел, где их искать. Мы должны были добраться на север, а потому выбирали пути, которые позволяли идти туда. Мы петляли, продирались сквозь лес и терялись, но всегда старались держаться своего курса.

Вокруг нас царила лесная тишина, которая тишиной никогда не бывает, просто в ней нет голосов других людей. Зато были песни птиц, плеск воды, шум ветра и ночные вопли зверей. Мы странствовали с утра до позднего дня, а потом находили место для ночного отдыха. Все доставляло мне радость. Неспешное путешествие в седле, черпание воды из ручья, ловля рыб и птиц, чтобы состряпать еду. И горящий вечером костер, поддерживаемый до утра, чтобы отпугивать ночных зверей. Лепешки, печеные на камнях, фырканье лошадей, разговоры, которые вели мы порой вполголоса, тоскливые песни костяной флейты, которую в конце концов Бенкей все же вырезал себе. Все это были вещи, не стоящие рассказа, но стократ стоило их делать.

Они были жизнью свободного человека, странника. И пока что ни о чем большем нам и не следовало беспокоиться — только о траве и остатках мяса для лошадей, еде для себя, огне и воде, постели и крыше из веток или попоны во время дождя.

Дни в дороге вставали и закатывались, похожие друг на друга, и я не мог уже сказать, сколько времени мы странствуем.

Полагаю, продолжалось это довольно долго. Солнце светило все дольше и сильнее, лес вокруг нас делался все зеленее, а дни все теплее.

Изредка мы встречали людей.

Пару раз видели мы пастухов, иной раз — кого-то, кто охотился по другую сторону долины, несколько раз наткнулись мы на покинутые дома. В этой стране существовали какие-то тракты, но мы их не нашли. Старались идти на север, но в горах это не так уж и просто. Когда на пути у человека встает хребет, болото, пропасть или ущелье, ему приходится искать другую дорогу, и он понятия не имеет, что за ближайшим взгорьем, может статься, находится более удобный путь. Потому я полагаю, что мы ужасно петляли, но мало что могли с этим сделать. Лучше всего было бы ехать трактом вдоль реки, но мы такого не нашли. Потому перли лесом: взбирались на перевалы, теряли и снова находили тропинки, на перекрестках сворачивали так, чтобы дорога, по возможности, вела на север. И наконец мы заблудились окончательно. Запасы наши истаяли почти полностью, а мы брели лесом между скалами или горными тропами, и казалось, словно мы ходим по кругу. То и дело нам приходилось останавливаться, чтобы раздобыть припасы. Бенкей умело ставил ловушки из веревок, заостренных колышков и пружинистых веток, сплетал ятери из лозы, расставляя их в ручьях. Мы сделали себе луки и порой несколько дней кружили вокруг лагеря, пытаясь поймать, подстрелить или схватить хоть что-то, что летает, бегает, ползает или плавает и у чего есть хоть немного мяса. Но не всегда это удавалось. Мы не знали местных животных, у тех были другие обычаи, чем те, к которым мы привыкли, и несколько раз случалось так, что, съев какое-то создание, мы тяжело болели, а бывало, сами могли вдруг оказаться добычей.

Но главным образом мы голодали.

Пару раз мы натыкались на поселения, окруженные частоколом, но только в одном нас приняли гостеприимно и наняли на несколько дней работы, взамен дав нам немного припасов на дорогу. Люди здесь были простыми; мы пытались что-то у них узнать, но сперва они нас боялись, а потом оказалось, что и знали они немного.

Но одно об этом путешествии я могу сказать точно. Было оно для меня будто омовение или здоровый сон. Я снова становился самим собой, причем, возможно, сильнее, чем когда-либо ранее. Я странствовал. А окружающие меня лес и горы, холодный ночной воздух и полуденная жара смывали рабство, как горный водопад смывает со странника пот, пыль и засохшую грязь. Я был свободным человеком, что направляется на север, навстречу морю и ждущей его там судьбе, поскольку именно так свободный человек и решил.

Это было для меня хорошо.

Что не меняет событий: мы заблудились и кружили в горах путями, как правило, далеко от человеческих поселений. Именно так мы однажды попали в долину Нашей Скорбной Госпожи.

Попали мы туда оттого, что нашли горный путь, который повел нас на север, в то время как дорога руслом ручья вела на восток. На самом деле, отправься мы ею, обошли бы всю горную гряду и наткнулись бы на место, где тот узкий поток впадает в долину, которой текла река. А потом достаточно было бы пойти плоской равниной по ее течению, и через неполную неделю попали бы мы к ее устью, оказавшись у цели.

Но мы упрямо направлялись на север, а потому несколько дней взбирались на высокий, скалистый перевал, ведя под уздцы спотыкающихся коней, пока не оказались наверху и не взглянули вниз, в закрытую горами долину, по которой катился поток, на дне ее разливающийся в продолговатое озеро, окруженное лесами, холмами и полями. Мы, недолго думая, съехали, желая напиться холодной воды из ручья, отдохнуть, поймать рыбу или поохотиться.

Сперва мы не заметили ничего странного. Чем ниже мы сходили, тем будто бы темнее становилось на каменной тропе — с каждым шагом. День был хорошим и солнечным, но тут, в долине между горными хребтами, лежала тень и поднимался туман. Я не обратил на это внимания, полагая, что это просто водяная пыль, поднятая гремящим в долине водопадом, и тень горного хребта. Тем временем меня уже охватила вечная печаль этой долины. Чем глубже я спускался, держа под уздцы коня, тем тяжелее становилось у меня на сердце. С каждым шагом возвращалось ко мне все, что случилось со мной плохого, а нужно признать, жизнь моя не была слишком уж безоблачной. Я не видел ни деревьев, ни скал, ни ручья, один лишь длинный хоровод тех, кто ушел, оставляя меня одного. У меня уже не было ни дома, ни города, ни страны, и везде я был чужаком. Обычно человеку удается отогнать такие мысли, направить ум к тому, что происходит сейчас, и к тому, что его окружает. Всякий из нас несет черные мысли, но старается держать их на привязи, как дикого зверя, поскольку иначе невозможно было бы жить. Но там, в долине, было куда сложнее. Там явственно ощущалось, что все, что мы делаем — делаем зря, и что всякий из нас направляется прямиком во тьму, и что ничего не имеет больше значения. Есть лишь печаль, страх и ужас.

Когда мы спустились на дно долины, у нас почти не осталось сил, чтобы напоить лошадей и самим утолить жажду. Бенкей сел на камне, оперев руки в колени, и принялся смотреть в никуда с неподвижным лицом, я же хотел лишь свернуться клубком и так и остаться.

— За этой долиной будет следующая, — после долгой паузы произнес следопыт. — Такая же, как эта. А потом — следующая. Мы станем идти по ним бесконечно, пока наконец не встанем на пустом берегу моря только затем, чтобы сесть на песке и смотреть в мрачную бесконечность. Вся моя жизнь так и выглядит. Я то и дело направляюсь к цели только затем, чтобы убедиться, что никакой цели нет.

Я не ответил, хотя хотел сказать, что я-то даже цели своей не знаю. Но это было бы зря. К чему нам разговаривать? Каждый из нас пребывал внутри своего разума, среди того, что видел и понял, и что остается закрыто остальным. Я воткнул меч в песок перед собой и смотрел на клинок, прикидывая, не закончить ли все здесь и сейчас. В этой долине или в другой, теперь или через десять или пятьдесят лет, какая разница? Пара минут боли, а потом неминуемый мрак. Я бы только сэкономил ненужные и мучительные усилия. И вот мы некоторое время сидели так, молча и глядя в никуда. Мне и в голову не пришло, что то, что я чувствую, неестественно, что все я вижу слишком отчетливо и ясно, будто только теперь-то и разобрался в своей жизни. Сделать что-либо, хотя бы и просто следующий шаг, казалось мне усилием, лишенным смысла. Мы просто сидели.

Бенкей вынул свою флейту и принялся играть тоскливую мелодию, которую я часто слышал, когда он чувствовал себя уставшим или растерянным. Внезапно он прервался и некоторое время смотрел в никуда, а потом вдруг принялся наигрывать другую песенку. Будто наперекор. Была это смешная песня о козле, который влюбился в прекрасную кобылу. Разудалая ее мелодия показалась мне тогда скрежетанием в сравнении с печальным плеском ручья среди мрачных скал и деревьев вокруг.

Бенкей играл так по кругу, словно заставляя сам себя, и играл все громче.

А потом встал, подошел ко мне и вдруг толкнул в плечо, опрокидывая на землю. Я гневно вскочил на ноги, а он все стоял надо мной и играл.

— Танцуй, тохимон, — сказал он, на миг отнимая флейту от губ. — Проснись и танцуй. Думай о хороших вещах, которые повстречались тебе в жизни. Вспомни красивых женщин, которые были с тобой в твоем дворце, о пальмовом вине, которое ты пил, о друзьях и близких. Танцуй!

— Оставь меня, глупец, — отвечал я гневно. — Есть ли что более пустое и глупое, чем танец?

Но он вдруг пнул мой меч так, что тот полетел в кусты на берегу ручья, и продолжил играть, держа флейту одной рукой, а второй выхватывая свой клинок.

— Танцуй, — повторил он снова. — Танцуй, а не то я тебя убью. Я тоже хочу плакать, а то и умереть, и потому мы должны танцевать. То, что происходит с нами, против природы. Потому — танцуй, тохимон!

И он снова приложил флейту к губам, после чего начал перебирать ногами и подскакивать на месте, размахивая мечом так близко от моей головы, что мне пришлось уклониться.

— Очень хорошо! — воскликнул он. — Танцуй! Танцуй и пой про козлика!

Снова свистнул клинок, а я с трудом отпрыгнул назад. Бенкей ударил вниз, и мне пришлось убрать ногу, иначе он бы перерубил ее.

— Прекрасно! Теперь — вторая! — крикнул он и махнул мечом.

Хотел я того или нет, но мне пришлось танцевать, убежденному, что друг мой сбрендил — а он играл свою проклятущую мелодию. Я пел и подпрыгивал, он скакал и играл, а кони наши остолбенело глядели на это представление. Мы танцевали очень долго, пока оба не оказались залиты потом.

И вдруг все миновало. Я еще чувствовал подавленность, но словно бы начал просыпаться и понимать, что Бенкей прав, а потому подпрыгивал, как обезьяна, и орал, выкрикивая глупую застольную песенку мрачным горным обрывам, туману и ручью, и печаль отступала от меня.

Наконец мы оба остановились. Я сел на кучу травы, а Бенкей спрятал свою флейту и обмыл лицо водой из потока.

Теперь мы могли приступить к обычным делам на постое. Расседлать и спутать лошадей, наносить веток на костер. Бенкей взял лук и длинные стрелы, вошел в ручей, бродя по воде с погруженным в нее наконечником. Ему удалось подсечь трех крупных рыбин, которых мы почистили и испекли на веточках.

Все время я чувствовал себя довольно странно, но угнетенность уже не подступала ко мне. Вместо этого я слышал беспокойные шорохи в листве, шепоты и шуршанье. Но я не видел ничего: ни зверей, ни людей. Это началось, когда мы принялись чистить рыбин. Когда кровь их смешалась с водой, а спутанные внутренности поплыли по течению, вдруг раздался испуганный грай птиц, взлетевших в небо, зашумела листва, будто поднялся ветер, и мне показалось, что затряслась земля.

Я подумал, что, возможно, мы попали в урочище. Но растения тут были нормальные, я не нашел ни следа мертвых животных или вещей, изменивших свою природу, как не нашел и ничего другого, что свидетельствовало бы, что где-то неподалеку лежит потерянное имя бога.

В конце концов мы передвинулись дальше по течению ручья и разбили лагерь там. Но деревья и кусты все еще колыхались вокруг костра и галечного пятна на берегу, будто шумел в них ветер, хотя вокруг оставалось спокойно. Десятки раз то один, то другой из нас вставал с мечом в руках и поглядывал на ветки, но не находил ничего.

Пришли сумерки, а мы то и дело слышали шепоты и шелесты. То и дело мы замолкали и начинали прислушиваться. Несколько раз мы даже осторожно окликнули не пойми кого, но отвечала нам тишина.

— Не кажется ли тебе, что ты слышишь какие-то слова? — спросил Бенкей.

— Кажется, что слышу, будто шепчется «кровь, кровь!» на языке Побережья, — признался я.

— Я слышу то же самое. Но порой слышу и «смерть».

Несколько раз, когда я входил в кусты с горящим факелом в одной руке и мечом в другой, что-то мелкое сбегало в траву и ветки, что-то с шумом улетело в темноту, чуть не притронувшись к моему лицу.

Наверняка ночной грызун, бабочка или нетопырь.

Но я все еще слышал шепоты.

За спиной.

В темноте. Оттуда, куда я как раз не смотрел.

Кони фыркали и ржали испуганно, нам пришлось их привязать, чтобы они не сбежали в долину.

Мы немного спали в ту ночь, неся попеременно стражу и ложась подремать, не снимая панцирей, с мечом в руках. Когда выпадала моя очередь, я сидел, подбрасывая ветки в огонь, и глядел во тьму, за безопасный круг теплого оранжевого света, туда, где стояла, как завеса, густая тьма, и откуда доносились шепоты и хихиканья. Хихиканья эти казались мне наиболее зловещими, потому как звучали так, словно сидели там дети, но дети с дурным шепотом и наверняка опасные. Я не знал, отчего такое пришло мне в голову, но я давно так не боялся.

Порой, когда огонь немного угасал, я видел, как во тьме светятся чьи-то глаза. Горели они гнилостным зеленоватым светом, порой высверкивали красным в свете костра и пригасали. Но никто нас не атаковал, только пару раз из кустов вылетел маленький камешек, покатился по гальке и упал в воду.

Шелесты, хихиканья и шепоты. И так до утра.

Я думал, что предпочел бы рык диких тварей. Предпочел бы, чтоб нечто бросилось на нас из кустов, предпочел бы выхватить меч и сражаться. Вместо этого мне пришлось нести стражу с потными пальцами на рукояти, натянутому, как тетива, и уставшему.

Бенкей сменил меня поздно ночью, но засыпал я лишь на короткое время и просыпался от шелеста листьев, хихиканья и трепета крыльев, как ребенок, который впервые ночует вне дома.

Я очнулся на рассвете, когда небо посерело. В окруженной хребтами горной долинке невозможно было увидеть восхода солнца, лишь смолистая тьма уступила место серости.

Мы снова попытались застрелить какую-нибудь рыбу, но те исчезли, хотя день назад мы видели их плавающими между камнями и стоящими в хрустальной воде на разливах ручья буквально на каждом шагу. Исчезли птицы. Не сумели мы отыскать ни змеи, ни улитки, ни вообще чего-то, что можно было бы съесть.

Зато мы продолжали слышать вокруг шепоты и шелесты.

Мы двинулись в обратный путь, спешно, пытаясь покинуть долину. Нас ждал длинный спуск, где раскидывались леса и луга, потом вдоль ручья широкой равниной, в направлении затуманенных хребтов на севере, где следовало искать какой-то перевал. Долина была большой, и мы сомневались, удастся ли нам преодолеть ее за день. Среди скал и лесов порой и один стайе — расстояние, которое преодолевают дни напролет, если путь сложен: нужно петлять или продираться сквозь препятствия.

Тут мы нашли тропинку, бежавшую зигзагом по лесу неподалеку от ручья, а значит, была у нас возможность идти быстро, но, увы, все было не так. Когда мы смотрели сверху, тропа приглашала к путешествию, особенно потому, что направлялась она на север. Когда же мы двинулись по ней, дорогу нам стали преграждать трясины, скалы и поваленные деревья, хотя я готов был поклясться, что ничего такого ранее видно на ней не было. К тому же из-за горных хребтов пришел туман и залил долину, словно мутная вода. Мы продирались сквозь испарения, среди кривых веток деревьев, выглядевших так, будто их специально переплели, чтобы нас остановить, или же те сами протягивали к нам сучья, скрюченные, будто хищные когти.

Но мы брели дальше. Вперед. На север.

Наверное, на север. Не было видно солнца, нас со всех сторон окружали кусты, а тропа вилась меж болотами, скалами и стволами, поросшими мхом да грибами.

Я видел в лесной полутьме ярящиеся глаза, алчно взирающие на нас, несколько раз в густой листве мелькало лицо женщины, но когда я подходил ближе, лицо исчезало, становилось пятном теней среди зелени. Снова доносились до нас шепотки, снова что-то с шелестом пробегало в листве, снова появлялись и исчезали какие-то фигуры.

Мы брели вперед, ведя лошадей, с мечами в руках, залитые потом — хотя день был холодный — и испуганные. Оба чувствовали, что давно уже идем не на север, а лишь петляем в зарослях, зелени и скалах, бредя в грязи. И похоже, что мы потеряли дорогу.

Наконец удалось нам выбрести на небольшую полянку на берегу ручья, окруженную зарослями папоротника и колючим кустарником.

— Отдохнем и напоим коней, — сказал я хрипло, а Бенкей лишь кивнул.

Лицо его под шлемом побледнело от усилия и напряжения, а прищуренные глаза все еще скользили по кустам.

— Я сам часто пугал так врагов, — сказал он тихо. — Эти шепоты, крики и шорохи для того, чтобы мы не могли ни на миг передохнуть, чтобы постоянно ждали нападения. Чтобы мы обыскивали заросли и находили лишь тени и листву. Но они ударят, когда мы выбьемся из сил и не сумеем толком защищаться.

Мы расседлали и спутали коней, позволив им напиться, а потом сами сели над берегом ручья, чтобы отдохнуть.

И тогда мы услышали плач.

Тихое, но отчаянное рыдание маленькой девочки, что порой звучало как завывание. Мы переглянулись, Бенкей на языке следопытов сказал: «Засада!», после чего мы оба потихоньку вынули мечи.

И тогда мы ее увидели.

Она сидела на камне посреди ручья, спиной к нам, склонив голову, и тихонько, но отчаянно всхлипывала. Маленькая девочка ростом мне по пояс, на камне, где, я мог бы в том поклясться, еще миг назад никого не было. Скрючилась там, среди шумящей по скалам воды, и рыдала, нянча что-то на груди. Девочка была голой, только на голове ее была какая-то шляпа из мягкого зеленого муслина, который уже превратился в лохмотья; такая же материя окружала ее лодыжки и стопы.

Бенкей показал на пальцах: «Прикрывай меня!», а потому я воткнул меч в землю и вынул из седельных сумок лук.

Смотрел в переплетение листвы и свисающие над водой гибкие ветви по другую сторону, когда следопыт спрятал меч в ножны и осторожно вошел в воду.

— Не бойся, дитя, — сказал он медленно на языке Побережья. — Мы странники, которые потеряли дорогу. Мы не сделаем тебе ничего дурного.

Бенкей ступал осторожно, но с каждым шагом погружался в воду, так что в конце та достигла его пояса. От камня с девочкой его отделял разлив ручья, в прозрачной воде было хорошо видно галечное, твердое дно, но было довольно глубоко.

— Я просто перенесу тебя на берег, — сказал он. — Не нужно меня бояться. Если хочешь, я отведу тебя к твоим, а они покажут нам, как выбраться из долины. Я не сделаю тебе ничего дурного.

Он обошел самую глубину, ступая по камням, а потом осторожно протянул руку и коснулся плеча девочки. Я водил стрелой по окрестностям, в листве то и дело что-то шевелилось, но мне не удалось ничего увидеть.

Ребенок резко развернулся, и Бенкей с криком отскочил. У девочки были выпуклые, страшные глаза, обведенные светлым, будто рыбьим, кругом, нынче налитые кровью и сердитые, губы раздвигали ряды кривых, крючковатых зубов, острых, как рыбьи кости. То, что я принял за подранный муслин, раскрылось вокруг ее головы, как капюшон степной ядовитой ящерицы, и оказалось плавниками, что заканчивались острыми коготками. В руках она нянчила отрезанную рыбью голову, должно быть, остатки нашего ужина. И, похоже, была она отнюдь не маленькой девочкой, как показалось сперва, поскольку я увидел ее грудь, измазанную рыбьей кровью. Круглую грудь взрослой девушки, детские лицо и рост и челюсти морского чудовища.

Прыгнула она прямо ему в лицо, оттолкнувшись от камня, как жаба. Бенкей молниеносно уклонился и упал в воду, мои пальцы отпустили тетиву. Стрела промелькнула над спиной девочки и улетела в кусты, но наконечник оставил кровавую полосу поперек ее спины. Сама же она плеснулась о воду, и я увидел, как расправляет плавники на ногах и преодолевает те десять шагов, которые нас отделяли, буквально за мгновение — я едва успел наложить стрелу. Но когда выскочила она из воды прямо на меня, с оскаленными зубами и грозно развернутыми плавниками, взглянула прямо на стрелу, нацеленную ей между глаз.

Существо издало жалобный, испуганный писк, который буквально проткнул мне уши, словно костяная игла, а потом отпрыгнула назад, выгибая тело, и быстро, как змея, поплыла, рванув зигзагом куда-то между камнями.

Когда крик ее отзвучал, на миг установилась полная тишина. Листья перестали шелестеть, замолчали шепоты среди кустов и корней. Замер ветер. Замерла вся долина. А потом я почувствовал, как землю прошила дрожь. Несколько камней покатились со стуком со скал, где-то глубоко подо мною раздался низкий грохот. И сразу же стих, а вернулись раздражающие отзвуки, шепоты и хихиканье. Доносились они отовсюду и звучали еще зловещей.

Бенкей оттолкнулся от скалы, спешно, разбрызгивая воду, поплыл, разрезая воду порывистыми движениями рук. Я увидел, как из-под камней выплывают продолговатые тени, как движутся, вьются в его сторону отовсюду. Были едва видны из-под волнующейся воды, но я видел их абрисы, схожие с человеческими, руки, вытянутые вдоль туловищ, и мягко двигающиеся ноги с подвижными плавниками. Я выстрелил раз, безнадежно промазав, по цели, что металась в воде, как тень, потом наложил стрелу, глядя, как темные формы движутся у дна, стягиваясь к месту, куда, отчаянно вспарывая воду, плыл Бенкей — и ничего не мог поделать.

Вода у берега взорвалась брызгами пены, следопыт отчаянно метнулся на мелководье, схватился за камень и подтянул ноги, после чего кувыркнулся, выхватывая нож, и мощно пнул, подбрасывая в воздух отчаянно орущую тварь, что плюхнулась в воду. Я отбросил лук и с мечом в руках ухватил друга за воротник, оттягивая от предательского берега, но все уже закончилось.

Поток лениво плескал волной, в глубине его исчезали темные формы, и вот нас вновь окружали только кусты и листва.

У Бенкея текла кровь из нескольких длинных шрамов на груди и ногах, острые клыки вырвали из его бедра и левого предплечья два кусочка плоти. Я помог ему наложить на раны полоски полотна, но повязки быстро намокали кровью.

Ветки колыхались, лес охватывали шелесты и шепотки. Звуки приближались к нам со всех сторон, и куда бы я не смотрел, что-то мелькало среди листвы.

— Мы не можем ни остаться здесь, ни отправиться дальше, — заявил Бенкей. — В этой чаще они доберутся до нас на раз. Лучше всего пробиться верхом, но удастся, только когда мы выберемся на открытые луга. Затяни повязку потуже, посмотрим, смогу ли я стоять.

Он встал и сделал несколько шагов, хромая и кривясь, но заявил, что могло быть и хуже. В кустах вокруг поляны что-то надвигалось на нас с разных сторон, мы видели, как колышутся ветки, но не могли разобрать, что приближается. В конце концов мы встали спиной друг к другу, на присогнутых ногах, с поднятыми к плечу мечами, с клинками, направленными вперед, кружа на месте и ожидая нападения.

— По крайней мере мы умрем свободными, — сказал Бенкей. — Как пристало кирененцам. Это честь, погибнуть рядом с тобой, тохимон.

— Ты еще и амитрай, — ответил я. — Причем такой, которым бы гордился мой отец. Бенкей, я… — я прервал себя. Оттого, что мне пришло кое-что в голову и я перестал на время прощаться с жизнью. Потому что я глянул на наших лошадей, что бились и ржали на привязи. — Я глупец, Бенкей! Выедем по течению! Поток неглубокий! Наши кони сумеют его преодолеть!

Он глянул на меня с сомнением:

— Все равно. Лучше такой план, чем никакого.

Через мгновение мы сидели в седлах и, объехав глубокий разлив, пошли галопом по неглубокой воде в камнях. Кони то и дело спотыкались, но вел их страх. Когда я оглянулся через плечо, то увидел, что на поляне появляются странные фигуры не то людей, не то животных, укрытые странными плащами, с оленьими рогами на головах.

А потом была лишь безумная гонка среди фонтанов вспененной воды и торчащих из-под нее обомшелых камней. Кони визжали от гнева и страха, скалили зубы, а мы гнали по течению, издавая боевые вопли. Каждый миг могло стать слишком глубоко или один из коней мог потерять равновесие на камнях, и это был бы конец, но некоторое время нам удавалось гнать вперед в бешеном темпе. Шепоты, шелесты, хихиканья и вопли среди листвы накатывали, словно лавина, но оставались в нескольких шагах позади. А потом мы увидели, как между ветвями начинает просвечивать серым, деревья росли все реже, и стало ясно, что открытое пространство близко, на расстоянии вытянутой руки, и что там никто не сумеет нас догнать.

Еще чуть-чуть, и мы бы вырвались.

Свобода маячила перед нами серым проблеском самое большее в ста шагах, сквозила чрез ветви и листья. Залитое синим светом открытое пространство под серым, печальным небом. Довольно было подхлестнуть коней, преодолеть еще немного камней, уклониться от свисающих ветвей и — вперед. На север.

Однако поток перегораживал ствол огромного дерева, а по сторонам его растягивалась поляна. И тут нас уже ждали.

Было их много, и выглядели они жутко. Чтобы описать, мне пришлось бы остановиться и рассказать о каждом в отдельности. О голых телах, которые покрывали узоры, цветные чешуйки, цветы или перья. О крыльях, как у ночных бабочек, но размером с полы пустынного плаща, о звериных конечностях, красивых девичьих лицах с глазами зверей и клыками под сладкими губами.

Описание такое продолжалось бы долго, но для нас это был лишь миг, когда мы сдержали коней перед лежащим на дороге стволом и пошли галопом по кругу, по поляне, в поисках выхода из западни.

Я видел ряды свисающих с веток кожаных мешочков, которые принял за гнезда насекомых, и которые развернули перепончатые крылья, открывая лица висящих вверх ногами малолетних детей со взлохмаченными волосами, полными мусора и сухой листвы. Создания эти хихикали, показывая острые зубы, разворачивали крылья, и я видел когти на странных ногах, держащихся за ветки; я видел девиц с ногами, покрытыми пятнистой шерстью, с вьющимися хвостами, я видел лица, которые были одновременно человеческими и напоминающими морды леопардов или гадов, видел шипы, клювы и яростные глаза. Все создания верещали на разные голоса, а мы метались среди них, размахивая мечами и уклоняясь от когтей, зубов или ударов дротиками. Они тянули к нам руки и кривые, жадные пальцы, наши кони ржали и вставали на дыбы. Вокруг нас летали существа размером с ладонь, трепеща крылышками в полосах блеклого света, — казалось, будто носились рои светлячков, — по ветвям шмыгали младенцы с большими, дикими глазами, с несколькими парами рук, что молниеносно хватались за ветви.

Во всем этом было слишком много суеты, крика и хаоса, и так уж сложилось, что мечась по поляне на танцующих конях, мы опрокидывали и разбрасывали тех существ, но одновременно не убили ни одного, а им не удавалось стянуть нас с седел.

— Прорвемся силой! — крикнул я Бенкею. — Рядом с тем деревом — тропа! Поместимся бок о бок! Вперед!

Бенкей уклонился и заслонился предплечьем, а потом ударил наотмашь, сбрасывая на землю создание, прыгнувшее на него с дерева. То покатилось по траве с отчаянным писком, конь следопыта встал на дыбы.

И тогда мы увидели, что на тропинке, по которой мы собирались пробиваться, стоит муж. Большой, с широкой грудью, покрытой рисунком шрамов, как у кебирийцев. В первый миг я полагал, что это всадник, но потом я увидел, что у человека этого ниже пояса конские ноги и конский корпус, из которого вырастает человеческое туловище, и что на висках у стоящего растут закрученные рога, как у гигантского горного барана.

— Он нас не удержит, — рявкнул Бенкей, поднимая меч. — Даже пусть не думает.

И тогда создание поднесло ко рту короткую флейту и принялось играть, перебирая пальцами. Поплыла странная музыка, какой я дотоле никогда не слышал. Мелодия была одновременно живой и необычайно печальной, а сложили ее чуждым образом, и, хотя слышал я уже песнопения всех народов, такого не играл никто и никогда.

Когда он начал играть, звуки его флейты едва пробивались сквозь шум, но скоро вопли окружающей нас толпы странных существ постепенно стихли, а сами эти создания сделались неподвижными и глядели прямо перед собой. Мы тоже замерли, не понимая, что происходит и как надлежит поступить нам.

Создания успокаивались, но все еще стояли вокруг нас. А потом принялись уходить в гущу леса. Сперва исчезли самые маленькие, потом и другие. Они отступали на несколько шагов и вдруг растворялись в зелени, а тела их внезапно превращались в листву, игру света и тени, кору и ветви. Существо продолжало играть, монотонно повторяя свою мелодию раз за разом. Состояла та из двух частей, одна из них была медленнее и ритмичней, а вторая побыстрее, но звучала песня ужасно печально, и я чувствовал, как в сердце мое вливается грусть и бессилие.

Бенкей свободной рукой добыл свою флейту и тоже принялся играть, подражая той мелодии. Сперва тихонько и несмело, но после нескольких повторений решил, что сумеет сыграть без ошибки, и принялся высвистывать ее громче.

Наконец человек-конь с бараньей головой и странно измененным лицом отнял свой инструмент от губ, но жестом руки приказал Бенкею продолжать. Поляна была уже пустой, только в нескольких местах покачивалась листва.

— Не переставай играть, чудовище, — сказал странно звучавшим голосом муж с рогами. Был это звук, похожий на скрип ветки и на стук сухих костей, но можно было его понять, поскольку говорил он на языке Побережья. — Бросьте оружие на землю и сойдите с коней. Двигайтесь очень медленно и осторожно. Дикие дети становятся сонными, но если почувствуют от вас кровь, снова впадут в красный амок, и тогда я не сумею их усыпить. Делайте то, что говорю, если хотите жить. Оставьте лошадей и оружие.

— Он говорит, чтобы ты бросил оружие на землю, — подсказал я Бенкею.

— Я понял, — ответил тот невнятно, с флейтой подле губ. — Я понимаю, что он сказал, вот только не желаю этого делать. Меня больше никто не пленит.

— В Долине Нашей Скорбной Госпожи никто никого не пленяет, — заявил рогатый. — Но Госпожа из-за вашего оружия начинает видеть кошмары. Смотрит на вас сквозь сон глазами диких детей. Боится чудовищ из мира за горами, который пожрали урочища, и боится войны богов. Или убьет вас, или возьмет под опеку и позволит выжить в долине. Выбирайте сами. Я разворачиваюсь и ухожу тропой. Отправляйтесь за мной или оставайтесь тут, и пусть вами займутся кошмары Скорбной Госпожи.

Он развернулся, показав нам широкую спину, покрытую рисунком из шрамов, и снова поднял к губам свой инструмент.

Мы сошли с коней, а тем временем среди листвы снова раздался шепот. Хочешь не хочешь, а пришлось отложить оружие, сняли мы и переметные сумы и отправились за рогатым мужем. Наши кони чуть не стоптали нас, рванув вперед, и исчезли в лесу.

Бенкей оторвал флейту от губ и выругался, а потом снова принялся играть.

Мы вышли на луг под открытое небо, вокруг вставали горы в тумане, поток лениво струился среди травы. Мы с облегчением оставили позади гущу леса, вот только больше не было у нас оружия, кроме ножей следопытов и посоха шпиона, и нигде не было видно наших лошадей.

Человек-конь ждал нас, продолжая играть, а когда мы подошли, то развернулся и зашагал дальше, и музыка плыла за ним, печальная и спокойная.

Таким-то образом сошли мы на дно долины, где среди садов и пологих холмов стояли небольшие избы, крытые камышом. Плодовые деревья как раз цвели, заплоты и стены домов тонули в цветах, и я помню, что вокруг в порывах ветра сыпались лепестки. Впереди шагал рогатый, дуя в свою флейту и странно переставляя ноги: не понять, то ли он танцевал, то ли приходилось ему так шагать, имея конские конечности вместо человеческих ног.

Я заметил, что дома тут другие, чем привыкли строить люди Побережья. Стены были из плетеной лозы и высушенной глины, набитой между слоями плетенки, и стояли они, разбросанные без всякого порядка, а еще вокруг не было никакого вала или частокола.

Однако мы услышали окрик, и в воздухе мелькнул небольшой камешек, болезненно ударивший меня в плечо. А потом прилетел еще один. Я осмотрелся и увидел группку детишек, что разбегались с хохотом среди плодовых деревьев. Выглядели они странно. Более похожие на людей, чем те, что окружали нас в лесу, но, казалось мне, что я и тут вижу те странные глаза, звериные уши и крылышки.

Бенкей выругался и резко оглянулся, а затем поднял камень, которым в него метнули, и взвесил его в руке.

— Брось это, глупец! — крикнул рогатый. — Не осмелься сделать зла ребенку Долины Нашей Скорбной Госпожи! Даже не думай об этом, если не желаешь навлечь на себя диких детей!

— Я не намеревался никому делать зла, — сказал Бенкей со злостью. — Хотел лишь отплатить им той же монетой. Если это, как ты говоришь, дети, то как ты хочешь научить их уважению к другим людям, если позволяешь им безнаказанно обижать других? Как покажешь, что другие страдают, если бросать в них камни?

— Дав им больше любви, — ответило создание и снова стало играть.

Дети захихикали и кинули в нас еще несколько камней, бегая вокруг. Один ударил мужа в лоб. Камешек не был велик, но все равно потекла кровь. Человек-конь скривился, потирая лоб, но растянул в болезненной улыбке губы, и выглядело все так, словно он собирался вот-вот расплакаться.

— Они поймут, — повторил он. — Нужно лишь больше любви.

— Гильермо нашел чудовищ! Идут чудовища! — раздалось вдруг.

— Что значит «Гильермо»? — спросил Бенкей.

— Это мое имя, которое дала мне Скорбная Госпожа. Оно пришло ко мне во сне. Но прежде чем мир охватили урочища, звали меня иначе. Не помню как.

Он остановился на миг.

— Это было дурное имя. Нехорошее. Были в нем насилие и кровь, а Госпожа это ненавидит. Теперь я зовусь Гильермо. Так лучше.

— Но что это значит?

— Это означает меня. На языке, на котором видит сны наша Скорбная Госпожа.

Мы вошли меж домами, двигаясь мимо людей, погруженных в свои занятия: кто-то нес корзину репношки, кто-то толок в кашицу варенную пфасоль в деревянной ступке, кто-то работал при небольшом загоне и тщательно убирал сорняки, перенося их в корзину со свежей землей. Люди эти выглядели странно, будто их скрестили с животными. Были у одних воловьи уши, у других — пятнистая шерсть на спине, странные глаза и лица, у многих были чешуйчатые крылья, грязные и потрепанные, которые наверняка не могли удержать их в воздухе. Одеты они были тоже иначе, чем обитатели Побережья. Не было на них ни штанов, ни кафтанов, ни обуви, прихваченной ремешками вокруг щиколоток, многие ходили голыми или в одних лишь простых рубахах из толстого полотна. Ни у кого не было оружия, даже простого ножа. Они вообще ничего при себе не имели. Все двигались достойно и медленно, будто были больны, и почти не отзывались. Всюду царила тишина. Когда проходили мы рядом, на нас смотрели в молчании и с какой-то печалью, а потом отводили взгляд и снова начинали заниматься тем, что делали, или принимались смотреть вдаль, если не делали ничего. Поведение этих людей беспокоило меня сильнее, чем их странные лица или тела. Я уже насмотрелся на обитателей Побережья и знал, что всегда, больные, печальные или уставшие, они буквально кипят энергией. Если смеются — то отчаянно, если злятся — то прыгают друг другу в глотки. Если не было у них работы, то начинали они играть, петь, пить и рассказывать истории. Разве что были уставшими или серьезно больными, но тогда ложились спать, где бы ни находились. Если были печальны, то пили или плакали. Никогда я не видел, чтобы кто-то вот так сидел и смотрел стеклянным взглядом вдаль или чтобы волокся улицей почем зря.

Лишь одна женщина обратила на нас больше внимания, чем остальные. Была она зрелой, но еще не старой. Покрывали ее зеленые листья, но я не мог сказать, сплела ли она из них одежды, или те росли из ее кожи. Встала над грядками и печально, как и все здесь, взглянула на нас.

— Гильермо, Гильермо… — сказала неодобрительно. — Тебе мало, что наша Госпожа должна плакать над всем миром, так должна она еще возрыдать над тобой? Зачем вновь ты отобрал чудовищ у диких детей и зачем снова желаешь беспокоить ее? Идут за ними смрад крови и насилия, разве ты этого не чувствуешь? Это чудовища, и ничего этого не изменит. Они не превратятся в людей.

Был у нее страдающий голос, но она не злилась: звучало так, будто она жаловалась сквозь сон.

— Нас становится все меньше, Кончита, — сказал рогатый. — Все меньше взрослых. Ты же знаешь.

Женщина покачала головой и склонилась к своей листве, а потом принялась тихо плакать, копаясь на грядке, и более на нас не взглянула.

Рогатое создание, что называло себя Гильермо, показало нам дом, точно такой же, как и остальные, из плетеных стен и грязи, накрытый камышом, окруженный отрядами овощей. Двери были на петлях из лозы, прикрытые лишь на крючок.

Внутри хатки было бедно, ее выкопали в земле, сильно утрамбовав пол; она была примерно в половину роста ниже уровня земли, а потому перед низким входом, куда надлежало протискиваться чуть ли не на карачках, вылеплен был из твердой глины высокий порог, чтобы дождевая вода не натекала внутрь. Ровно из такой же глины вылеплено было возвышение, что служило лежанкой, застеленной гнилой циновкой из камыша. В углублении посредине находился очаг, оправленный сухой глиной и камнями; были тут еще несколько кувшинов и всякие вещи, висящие на палицах, торчащих в стенах поперек помещения. И все. Хатка напоминала какой-то примитивный сарай, а не жилье человека. Полагаю, что когда бы животному потребовался очаг, постель и кувшины, оно бы и выстроило нечто подобное.

Мы молча втиснулись внутрь, Бенкей осмотрелся и скривил губы. Было тесно, но мы уселись под стенами, глядя, как Гильермо, кряхтя, вытягивает вязанку хвороста, ломает палочки, складывает их шалашиком и пытается высечь огонь двумя кусочками кремня. Бенкей без слова забрал у него кору с растопки и быстро развел огонь своим военным огнивом, а потом раздул пламя. Рогатый с благодарностью принял кору, а через миг помещение наполнилось дымом, что потек вверх через дымники под стропилами.

Гильермо снял висящий на крюке кривобокий керамический котелок и поставил на огонь, потом снял крышку и понюхал содержимое, помешал деревянной ложкой, присел в странной позе и принялся массировать ногу, а потом и вторую.

— Болят у меня кости, — пояснил. — Трудно ходить. Но стоять еще труднее.

— Благодарим тебя за помощь, — сказал я. — Но мы не хотим доставлять проблем. Мы видим, что ты не купаешься в достатке. Единственное, чего мы желаем, это поймать наших коней и выехать из долины. Мы попали сюда случайно, а впереди у нас длинный путь. Покажи нам, как отсюда выбраться.

Гильермо потянулся к корзине, откуда вынул деревянную миску и ложку.

— Надеюсь, что ложки у вас есть, — заявил. — Миску мы можем делить и одну. Это верно, нынче еще весна, но Наша Скорбная Госпожа дает нам достаточно пищи. У нас множество благословений. Довольно и прошлогодней репношки и орехов, а еще у нас есть пфасоль и лук. Еще есть мука. Чего же еще? Дождемся времени, пока Скорбная Госпожа благословит нас грибами. Потом появятся плоды и стручки свежей пфасоли и всякая прочая еда. Ковцы начнут давать молоко.

Из котелка начал подниматься пар.

— Ты покажешь нам выход из долины? — спросил Бенкей. — Мы не хотим ни засиживаться здесь, ни объедать тебя. Увы, нам ничего не удалось подстрелить, и мы ничем не можем тебя отблагодарить. Рыбу мы съели вчера.

Создание бросило в испуге миску под стену, а потом издало костяной клекот. Некоторое время не могло сказать и слова, только тряслось, глядя на нас.

— Бедные чудовища… Вы не можете обижать никаких существ. Это их жалобы и муки навлекли на вас диких детей. Вы должны понять множество вещей, если желаете остаться в долине под опекой Скорбной Госпожи. Даже одна капля крови вызывает амок.

— Послушай, — сказал я. — Мы вовсе не желаем тут оставаться. Нам не нужна твоя рыба, фасоль или грибы. Мы потеряли дорогу и хотим ее найти. Нам нужно на север.

— Вы не понимаете, — сказал человек-конь, будто бы несколько успокоившись, и принялся наливать в миску мутный суп. — За горами мир, который пожрали урочища. Вы не можете в нем жить. Там есть лишь пожары, смерть и насилие. Если бы вы не попали в Долину Нашей Скорбной Госпожи, уже наверняка бы погибли. Люди превратились в чудовищ, призраки урочищ смешались с ними. Там льется кровь и царит насилие. Только долина может дать вам спасение от войны богов. Прежде чем пришла Скорбная Госпожа и окружила нас опекой, боги вели битву и над нашими селами. Живой огонь падал с неба и жег частоколы. Женщина-из-Огня и Мужчина-из-Тьмы сражались между собой, сметая всякого, кто становился у них на пути. Люди пытались с ними биться и гибли, как муравьи в пожаре. Продолжалось все до того мига, когда Скорбная Госпожа не смогла больше выносить насилия и боли — и принялась кричать. Тогда раскололось небо, поднялась земля, долина была закрыта, а новых богов отогнали.

Он замолчал на миг.

— Теперь она спит. Спит и плачет над миром. Окружила долину своей опекой, но из нее нельзя выйти. Зло, что вступает сюда, становится добычей диких детей. Это Скорбная Госпожа создала их из тех, кто погиб в войне богов. Дала им новую жизнь, но теперь они голодны и сердиты. Пробуждаются, когда она начинает видеть кошмары. Вы должны встать под опеку Госпожи или погибнуть. Если Госпожа укажет на вас диким детям или если призовете вы ее кошмар, никто не отворит для вас дверей. Не будет для вас спасения. Но Госпожа заботлива. Ешьте суп, пока он горячий, и не переживайте. Я чувствую, что в вас есть не только зло. Вы должны отказаться от насилия и злости, а Госпожа даст вам новые тела, новые имена и опеку.

Мы оба замолчали, понятия не имея, что сказать. Я чувствовал, как перехватывает у меня горло, поскольку все шло к очередной неволе, а я знал, что больше ее не потерплю. Бенкей с непроницаемым лицом погрузил ложку в суп, пахнущий гнилыми корнеплодами и погребом. Не был он хуже того, который едали мы в рабстве у Сверкающей Росой, но мне было непросто заставить себя проглотить хотя бы ложку, причем вовсе не из-за вкуса.

— Вам придется забыть о многих вещах, — говорил рогатый Гильермо, откладывая ложку и выпрямляясь. — Прежде всего — о резкости. Это зло, которому нет входа в долину Скорбной Госпожи. Это пролитие крови любого существа и причинение боли, но также это резкие слова, суровые взгляды, горячие мысли. Вам придется научиться различать резкость в любом ее обличье. Поскольку резкость — это не просто кого-то ударить, чтобы отобрать нечто, но также и поднять руку на того, кто ударил вас или кого-то другого. Не только забрать, но и не позволить забрать. Это поднять руку в защиту другого, ведь это как добавить новое насилие к тому, что уже случилось. Резкость — это и общение между женщиной и мужчиной, громкий смех или безумная радость. Резкость — отобрать жизнь у животного, чтобы его пожрать, но также это — срубить живое дерево. Это любой шум, крик или смех. Все, что нарушает спокойствие и печаль. Мир страшен, наполняют его пожары, насилие и боль, потому нельзя громко смеяться: тот, кто смеется, не обращает внимания на насилие, что царит вокруг. Во всей долине должен сохраняться полный покой, чтоб не нарушить сна Скорбной Госпожи, когда она спит и плачет над миром. Резкость — это желать или идти вослед желанию. Резкость — это обладать вещами и ценить их. Это тосковать и смотреть на горизонт, потому как насилие — это и то, что к нему ведет: жажда странствий, приключений, желание чего-либо. Добро — это покой, уважение и слезы. Слезы чисты, и они лучший подарок для Скорбной Госпожи. Потому что страдать вместе с ней над уродством мира — это нести ей облегчение. Следующая важная вещь — это молитва, которой вам придется научиться. Она на чужом языке, и сперва вам будет непросто повторить хотя бы одно слово, но вам придется научиться петь эту молитву без единой ошибки. Потому что порой зло мира проникает сквозь горы и врывается в сны Скорбной Госпожи, и тогда сердце ее начинает кровоточить, а ее диких детей охватывает красный амок, и кошмары ее получают плоть. Тогда единственное, что может ее успокоить, — это молитва. Вы слышали, как я играл, а теперь вам придется научиться это петь. Нужно петь, чтобы синева снова охватила Скорбную Госпожу. Чтобы краснота ушла.

Он замолчал, и из горла его донесся костяной клекот. Он взглянул на нас, напряженных и молчащих, а потом запел. Была это та самая странная мелодия, которую он играл ранее, а слова звучали так чуждо, что сразу я не сумел их и вообще различить. Были это странные, не похожие ни на один язык звуки, которые падали один за другим, но потом мне пришлось выучить их наизусть, и я все еще их помню:

Hoy en mi yentana brilla el sol

Y el corazón

Se pone triste contemplando la ciudad

Porque te vas

Como cada noche desperté

Pensando en tí

Y en mi reloj todas las horas ví pasar

Porque te vas

Todas las promesas de mi amor se irán contigo

Me olvidarás

Me olvidarás

Junto a la estación hoy

Iloraré igual que un niño

Porque te vas

Porque te vas

Porque te vas…[9]

Он замолчал и смотрел на нас странными ореховыми глазами животного.

— Это еще не вся молитва, но вам придется так хорошо ее выучить, чтобы суметь напеть даже разбуженными с глубокого сна. Вам придется сложно, потому что мы учим песню с детства.

— Кто такая Скорбная Госпожа? — спросил я наконец, чтобы сказать хотя бы что-то.

Я не рассчитывал, что он сумеет сказать что-то осмысленное.

— Мы об этом не спрашиваем. Это одна из новых богинь, прибывшая, чтобы спасти нас от насилия и заставить сойти с тропы зла. Это Дитя Звезд, богиня, которая плачет над миром. Которая учит нас, как вернуться к чистым существам, таким, как животные. Без похоти и насилия. Которая видит сны о мире и окружает нас заботой. Которая кормит, одевает и обнимает нас. Ничего больше и знать не нужно, — и снова скрипящий клекот.

— Это она наделяет вас телами животных?

— Она помогает нам вернуться к чистым существам леса и полей. Дает нам истинные тела точно так же, как дает истинные имена. Когда вы проведаете Башню Скорбного Сна, вы встанете перед зеркалом и поймете сами. Мир вне долины превратил вас в чудовищ, мертвых существ из железа и камня, а раскинувшиеся по миру урочища изменили ваши глаза, оттого вы не видите, что с вами случилось. Там, перед зеркалом, вы узрите истину. Пойдемте, найдем для вас какой-то дом.

Мы вышли из его мазанки под цветущие деревья и прошли между загонами, меж бедными халупами и меланхолично бродящими существами, которые оставались людьми, но не были таковыми полностью.

— Вон там, на берегу, — указал Гильермо флейтой. — Это дом Хулио. Бедолаге он уже не понадобится. Крыша слегка запала, надо бы ее поднять и поправить стреху, но в остальном он все еще достаточно хорош, если только слегка обложить его по стенам глиной. Уборная там, на берегу ручья, а камыш растет за теми скалами на берегу болота. Едва только управитесь, сгодится вам вон то поле: нужно перенести сорняки и отсадить их подальше от поля. Да. Не нужно их уничтожать, насилие — дурно.

Туман слегка рассеялся, начало просвечивать бледное солнце, благодаря чему можно было видеть вокруг подальше, чем на несколько шагов, — и мы смогли осмотреться. Одновременно мы бросили взгляд на долину, и оба замерли, остолбенев. Над лесом возносилась крепость. Высокая, с несколькими острыми башнями, бодающими небо. Не была она огромной, но господствовала над равниной — и не выстроила ее рука человека.

Крепость была огромным деревом, а скорее — многими деревьями, сплетенными узловатыми стволами, сросшимися и соединившимися; создали они башни, ступени и донжоны. Снизу крепость покрывал целый лес лиан, а выше вставали лишь сплетшиеся стволы и торчащие во все стороны скрученные ветви с листьями.

— Это Башня Скорбного Сна. Наша Госпожа спит внутри нее. Вы отправитесь туда встать перед зеркалом и вступить в ее сон, чтобы она увидела для вас новые тела и окружила заботой. Но это не сейчас.

— Это дерево, — простонал Бенкей.

— Верно. Когда урочища прорвались и призраки залили мир за горами, когда наступила война богов, там был двор. Жили в нем люди, которые знали лишь насилие, огонь и железо. Двор, в котором повстречались Женщина-из-Огня и Мужчина-из-Тьмы. Где шла битва и лилась кровь. И росло там святое дерево, к корням которого прильнула Наша Скорбная Госпожа, пораженная насилием, кровью и гневом. Там уснула она от ужаса и принялась кричать в том сне над обидами в долине, а дерево пробудилось от ее крика и окружило ее, создавая башню. Так оно было.

— И когда это случилось? — спросил я.

— Давно… Я не помню того, что было раньше… Плохо помню. Годы назад. Годы миновали, да. Может два, а может и двадцать. Кто знает? Время в тумане течет странно, кто за ним поспеет?

Наконец он ушел, а мы остались одни в полуразрушенной хате с запавшей крышей и плетенными стенами, обложенными засохшей и растрескавшейся глиной.

Бенкей осмотрелся и дернул одну из жердей, что укрепляли крышу.

— Этой клетке не больше двух-трех лет, — заявил он. — Новых нет, и нет тех, что были бы старше остальных. Тут никто ничего не ремонтировал, а такие курени рассыпались бы после третьей порядочной зимы.

— Крышу мы подремонтируем, — сказал я.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Но ведь мы тут не станем жить, а сегодня ночью дождить не должно. А это урочище полно живущих тут безумцев.

— Но в лесу, полном сумасшедших ройхо, мы тоже не выживем. К тому же нам нужно поймать коней, — ответил я. — И научиться этой проклятой песенке. Без этого мы не сумеем продраться сквозь долину. Эти призраки снова нас настигнут. Только с песней мы сумеем их отогнать.

А потому мы подремонтировали крышу и стены, но слишком не напрягались. Одна мысль, что нам придется остаться здесь дольше, чем на день-два, наполняла отвращением. Нам была нужна какая-то пища, пусть бы даже подгнившие и старые корнеплоды, и мы пошли работать на поле, которое указал нам Гильермо.

Некто со спиной и затылком, поросшими волчьей шерстью, указал нам корзины с землей, куда должны были мы переносить аккуратно выкопанные раздвоенной палочкой сорняки, а потом осторожно высыпать их на луг, однако остальные сторонились нас, явно опасаясь даже смотреть в нашу сторону. Ближе к вечеру кто-то без слова поставил перед нами сломанную корзину, в которой лежала горстка сморщенных и скрученных овощей и горстка сухих зерен пфасоли.

Мы вернулись в свою нищую мазанку готовить водянистый супчик, припахивавший гнильцой и землей.

В сумерках все жители долины принялись спешно прятаться в своих домах, мы слышали, как запираются двери и как подпирают их изнутри, как с хлопаньем затворяют ставни. Лишь кое-где виделся слабый отсвет светильничка.

Мы съели суп и сели в полутьме, понемногу подбрасывая в огонь. Снаружи пришла ночь, а вместе с ней снова появились шепоты и шелесты, что-то скреблось в плетенные стены и ковыряло засохшую глину между слоев плетенки.

Бенкей пытался играть услышанную мелодию, но была она настолько странной и чужой, что он тут же что-то попутал, и проникли туда нотки привычные, из степей саургарских провинций.

Он мерзко выругался и взглянул на свою флейту.

— Это не те звуки, — заявил он. — Мне придется сделать другую флейту, которая сыграет нужным образом. Иначе я не знаю, сумеем ли мы отогнать надаку.

— Сомневаюсь, что это надаку, — ответил я. — Те ведут себя по-другому. Не сидят между людьми и их не запирают в долинах. Им нельзя. Они приходят и уходят, порой склоняют к чему-нибудь верных. Они как игроки над доской, а не как пешки. Это духи-стихии, а не живые существа, которые спят или плачут. Полагаю, что Скорбная Госпожа — это Деющая. Настоящая живая Деющая, ошалевшая от сил урочища.

В ту первую ночь в Долине Госпожи Нашей Скорбной меня мучили кошмары, как и в каждую из следующих ночей.

А потом наступили пустые серые дни, когда мы то работали в поле, то пытались отыскать наших коней или учились песне под присмотром Гильермо. Не знаю, сколько оно продолжалось. Жилось там, словно во сне или в бреду. Я помню отдельные вещи, которые я делал, но не знаю, что было раньше, а что позже. Я плел корзину, носил глину. Бродил между домами и казалось мне, что обитатели равнины выглядят совершенно нормально. Я помню, как вколачивал себе в голову слова печальной песенки. Кажется, я сидел на склоне горного луга, стараясь, чтоб никто меня не замечал, поскольку тоскливый взгляд на земли вне долины мог обеспокоить Госпожу, а вокруг меня всходило и закатывалось солнце, по небу плыли облака — быстро, как клочья пены по воде ручья. Я помню и туман. Люди, увидев нас, шипели: «чудовища», — и прятались в домах. Я помню, что был как больной, но еще и подавленный, вечно уставший. Дети бросали в нас камни и палки, а мы оказывали им больше заботы.

Помню маленьких девочек в грязных бледных платьях с венками цветков в волосах, которые тихим хором пели песнь и успокаивали сон Госпожи. Порой ночью мы слышали топот и хриплый скулеж лошадей, стук железа и крики. Мы знали, что нельзя открывать двери и что порой утром кто-то исчезает. Я помню множество разных вещей. Не знаю только, как долго это продолжалось.

Пришел день, когда мы пропели и сыграли песенку Скорбной Госпожи без единой ошибки, от Hoy en mi yentana brilla el sol до последнего Porque te vas, и хотя Бенкей чуть не сломал пальцы в отверстиях флейты, а я почти свихнул челюсть и проглотил язык, прозвучало все как следует.

Мы тогда переглянулись и сказали друг другу: завтра.

Мы вышли на рассвете, едва посерело небо над горами.

Маршировали мы на север. Далеко обошли дерево, которое притворялось башней, где спала Скорбная Госпожа, и пошли дальше, продираясь сквозь лес и взбираясь на холмы. Когда мы начинали слышать вокруг шепоты и шелесты в листве, оба начинали петь. Так как и нужно, тихо и мелодично, негромкими голосами. Потом Бенкей играл, я пел, а шумы притихли, чтобы мы могли идти дальше.

Мы шли вьющейся сквозь лес тропинкой, не видя солнца и неба. Все время на север.

Я знаю об этом. Вынул из заплечного мешка, оставшегося от Бруса, «око севера» и держал его в руке.

Мы шли на север.

Пополудни мы вышли из леса и не увидели горного склона или перевалов.

Не увидели вообще никаких гор.

Лишь Долину Нашей Скорбной Госпожи с той стороны, с которой мы в нее вошли в первый же день, когда Гильермо вывел нас из леса.

Теперь мы шли на юг.

Я знаю это, поскольку держал «око севера» на руке, и мы шли в противоположном направлении тому, которое указывал его зрачок.

И все же путь не вел вверх.

Я помню, что когда мы вышли прямо на дома, темные и запертые, на сонные абрисы их во тьме, я держал «глаз» на ладони. А на краю села стоял Гильермо, опершись о столп, потому что конские ноги отказывали слушаться, и он ждал нас: черная фигура в синем полумраке.

А я смотрел, как зрачок медленно вращается, будто север был теперь везде.

Тогда я пал на колени перед единственной деревянной скульптурой Нашей Скорбной Госпожи и принес ей в жертву свои слезы. Вот только плакал я не над рассветом, не над насилием. Плакал я оттого, что она вообще сошла в мир и взяла эту долину под опеку. Я плакал потому, что родился, и потому, что родилась она. Но это не имело значения, поскольку слезы — чисты, и всякая из них для Госпожи лучший подарок.

Потом мы еще несколько раз — днем и ночью — пытались выйти из проклятой долины, но всякий раз, поблуждав, выходили прямиком к селению, а Гильермо стоял там со своей свирелью и ждал нас.

— Долина заперта, — сказал он. — Иначе зло вливалось бы сюда волной. Лишь порой случается так, что одинокие странники находят перевал и сходят по нему, чтобы попасть к диким детям. Но тот, кто раз сюда попадет, не может вернуться в проклятый мир урочищ. Так уж оно есть. Если уходят слишком далеко, всегда возвращаются на то же место. Да и зачем бы вам возвращаться за горы, где не ждет вас ничего, кроме насилия и несчастья?

А потом время потекло. Нет смысла утомлять рассказами о бедной хибаре, которую мы терпеливо ремонтировали, о работе в поле, о водянистом супчике, единственной награде за наши усилия. Всякое утро начиналось так же туманно, как и следующее, каждый день делали мы одно и то же. Никто никого не бил и не заставлял силой, но так ли, иначе ли, мы снова сделались рабами, только вот теперь пленила нас долина и Скорбная Госпожа — а свободен здесь не был никто.

Много раз мы пытались выйти в горы, и всегда с одним и тем же результатом.

Мы снова попадали в селение и затворяли за собой кривые дверки проклятой хибары. А потом дни сочились своим чередом. Солнце вставало и закатывалось. Порой Госпоже снился кошмар, и тогда приходилось бежать в домик, запирать дверь, жечь сальную свечу и петь ее песню, пока она не успокоится.

Кроме этого, были лишь корнеплоды, зерно, фрукты и овощи. И земля — сухая и полная пыли или болотистая. И новые дни. Много дней. Где-то там был мир. Правление Праматери душило Амитрай, остатки кирененцев блуждали пустошами, страдая от голода и убегая от армии, кто-то, возможно, насиловал Воду, Сноп и Н’Деле сидели, ожидая, на берегу моря, моя славная судьба, назначенная мне Ведающими, ждала где-то там, и не могла дождаться, а я носил ведрами навоз на поле.

Мир где-то там сражался, и судьбы его ждали решений, а мы торчали, плененные, среди тумана и клочков поля, на которых царило спокойствие. И ничего более. Серый, хмурый, безопасный покой.

В одном мы были уверены — что не желаем идти к Башне и вставать там перед Скорбной Госпожой. Никто из нас не желал получать новое имя и новое тело, ходить потом неуверенно на копытах и рвущих болью ногах животного, не приспособленных к тому, чтобы нести туловище человека, носить рога или волочить вечно трескающиеся и кровящие, бесполезные крылья.

Мы не хотели, но все случилось иначе. Никому не пришлось волочить нас или приманивать в Башню Скорбного Сна, мы пошли туда сами вместе с остальными.

Все дело было в кошмаре. Там, в долине, у всякого были ужасные сны. Не знаю, были ли это сны Скорбной Госпожи или мои собственные, но сколько бы раз я не заводил глаза, видел пылающий Маранахар, смерть моих близких, лабиринты Красной Башни, но еще — суровые и странные строения из прямоугольных камней и шмыгающих вокруг железных тварей, стены, полные окон, тянущихся в бесконечность, и чувствовал я себя тогда крохотным, безоружным существом. Так случалось всякую ночь, но к этому я привык. В долине жилось так, словно не было никакого «раньше» и никакого «позже», словно ты был одновременно слегка пьян и слегка печален.

Но однажды ночью мне приснился другой сон, и я знаю, что снился он всем обитателям долины. Я видел сумеречный лес, такой же, как рос здесь, в Земле Мореходов. Лес, погруженный в вечерний туман, из которого начали выбегать животные. Помню, что таким-то образом приходил холодный туман, а с ним выходили из урочищ ройхо, но меня в том сне не было. Только мой взгляд поднимался над землей точно так же, как когда снился мне призрак, идущий по моему следу. Видел я и поселение, окруженное валом и частоколом, к которому бежали люди. Кто-то бросил корзину, из которой посыпались овощи; выли собаки; кто-то схватил под мышки плачущего ребенка. Все неслись сломя голову к воротам. Какая-то женщина споткнулась на скользкой дороге из деревянных досок, кто-то, пробегая мимо, рывком поставил ее на ноги и, перебросив ее руку за шею, потянул за собой. Из поселения донесся рев рогов. Я хотел бежать вместе со всеми, оказаться в безопасности за валом и солидными воротами, но мог только наблюдать.

Из леса просочился туман, а с ним и всадники. В начале я подумал, что идут призраки урочища, потому что выглядели они как чудовища, но вскоре заметил, что это кони и люди, только облаченные в странные доспехи из почерневшего металла. Сквозь щели кованных железных морд драконов, в глазницах и между их клыками мелькали человеческие глаза и рты. То, что я посчитал крыльями, было торчащими за их спинами древками с черно-красными, потрепанными флажками.

Они встали в ряд и издали странное шипение, как огромные змеи, в то время как за воротами с шумом задвигали мощные засовы. Всадников не было много, может, хон, и будь я собой, подумал бы, что обитатели городка справятся с ними без труда, но в этом сне я хотел кричать и плакать.

Между деревьями вышло еще несколько пеших, и они несли над собой на жердях большой глиняный сосуд, украшенный вьющимися змеями. Я видел, что змеи те вьются на их руках и лицах. За ними в скрежете железа появились странные, коренастые твари, немного напоминающие крабов, а немного — бронированных безголовых птиц; они приняли сосуд и помаршировали с ним прямо к городку, не обращая внимания на сыплющиеся с частокола стрелы: те лишь отлетали с лязгом от их брони. Создания эти поставили сосуд под самые врата и вернулись к всадникам. Один из них сошел с коня, отдал кому-то тяжелый топор, а потом отстегнул от пояса длинную ременную пращу. Поместил туда снаряд — железный шарик — и принялся раскручивать пращу над головой все быстрее и быстрее. Махнул ремнем, снаряд свистнул в воздухе и с треском расколол сосуд, что распался на несколько кусков и освободил облако синего, густого дыма. Я не понимал, что вижу, но я помню, что был смертельно испуган не пойми почему. Дым осел на земле серебристым налетом, подобно инею, а потом грязь начала двигаться, вздымались на ней волны, с шумом лопающиеся пузыри, а затем земля выпятилась и встала дыбом, обретя форму грубого великана: холма распадающейся грязи с едва обозначенной головой, мощными ногами и сильными руками, которыми великан ухватился за ворота и вмялся в них. Люди в городке стреляли в чудовище из луков, бросали камни и топоры, но все это поглощалось холодным телом монстра, не причиняя ему вреда. Бревна заскрипели, начали выгибаться, а потом треснули с сильным грохотом, а ворота разлетелись вместе с созданием, разбрызгавшемся во все стороны комьями грязи.

Всадники вскинули оружие и издали дикий вопль, что звучал как лязг, как «Ааак-кен! Ааак-кен!», и ринулись прямо в зияющее отверстие ворот.

Потом я оказался внутри города, и был это уже конец. Бревна, забрызганные кровью, выкрученные тела, ужасные крики женщин и детей. Голоса вставали под небеса, и я тоже кричал. Видел еще связанного человека и одного из нападавших, который смотрел на несчастного сквозь отверстия в черепе чудовища, который был на его шлеме. Я услышал, как спрашивает он тихим, вежливым голосом: «Где Долина Скорбной Госпожи?», а потом поднимает небольшую металлическую флягу и выливает немного жидкости на ноги связанного, и как жидкость эта начинает дымиться и вдруг выстреливает пламенем.

Мужчина в драконьем доспехе снова задал вопрос, поднимая флягу, и я начал кричать, будто пылал я сам.

Проснулся, слыша собственный крик и крик Бенкея, и, кажется, всех существ в селении. А потом неслись мы к башне, один за другим, спотыкаясь и падая, среди рыдающих, стенающих и бьющих крыльями существ прямо в отворенные ворота из сплетенных корней, потом по деревянным ступеням, коридорам, меж колонн из стволов и плетенных узоров ветвей.

А чуть позже встали мы в огромном зале и хором стали петь песню.

Тогда впервые я увидел Скорбную Госпожу.

Она возносилась в большом круглом зале, отделенном от нас решеткой из листьев и цветов, за хрустальными стеклами. Огромный ствол дерева с переплетением корней, складывающихся будто в огромную, драпированную юбку, рос от ее пояса, иные корни оплетали ее талию и грудь. Ствол выглядел так, как и должен выглядеть ствол старого дерева, но при этом он казался мягким, колыхался и волновался во все стороны, как настоящая ткань, но при том поскрипывая, как дерево. Женщина, большая, со странно чужим лицом с запечатленным на нем страданием, окруженная облаком похожих на руно волос, медленно колыхалась с раскинутыми руками, а вокруг прыгали дикие дети не больше ее ладони, трепеща крылышками и волоча за собой полосы раскаленной пыли.

Мы пели. Медленно, тихо, бесконечно. И все понемногу успокоилось, хрустальные стекла, сквозь которые мы видели Госпожу, начали затягиваться пятнами серебра и вдруг сделались зеркальной поверхностью. Я увидел в нем толпу прекрасных, элегантных существ, окруженных радужными крыльями, похожими на лепестки цветов, а между ними — двух отвратительных железных чудовищ: Бенкея и себя. Мы были шипастыми и зубастыми драконами, похожими на всадников из моего сна. Бенкей застонал и закрыл лицо руками, а я понял, что это Скорбная Госпожа увидела нас и что теперь мы сделаемся частью ее сна. Сквозь мутнеющее стекло я увидел, как Госпожа перестает двигаться и медленно свешивает голову. Кошмар закончился.

В долину вернулось спокойствие. Пустой, бессмысленный, туманный покой болезненного сна, который затапливал нас, как летняя, мутная вода. Катились дни и сочилось время. Я думаю, что вне долины оно текло. Там полнилось уже лето, неслись дни и недели, но тут мы переживали все тот же, никакой, туманный день без начала и конца, копаясь в земле и бродя без особой цели.

Время захлестывало нас, и мне казалось, что мы начали меняться. Мы уподоблялись сонным, оглушенным существам, которые бродили вместе с нами долиной.

Но с того мига, как Госпожа взглянула на меня сквозь зеркало, мои сны изменились. Мне начало сниться то же, что и ей. Порой я плыл сквозь долину средь листвы, диких детей, пляшущих на цветках или танцующих на поверхности стоячей воды, словно та была зеркалом, в тумане сияющей пыли под печальную, тихую музыку. Порой накатывал кошмар, и тогда я становился потерянной, испуганной девочкой, которую настигали чудовища из слизкого мяса, с набухшими членами размером с сучья, трескалась земля и из нее вырастали отекающие слизью губы, которые меня поглощали, отовсюду на меня брызгала густая, скользкая жидкость, лазили по мне какие-то членистоногие жуки, в темноте тянулись ко мне жирные ладони, которые проникали в каждый уголок тела.

Я просыпался тогда с криком и знал, что мы должны петь и усыплять Госпожу, прежде чем ее кошмары ворвутся в долину.

И в этих снах всегда возвращалась ко мне пещера. Черная пещера на склоне горы, пещера, где обитала гигантская слепая змея. Пещера эта пугала меня более всего, и я не знал, почему так.

Однажды ночью во снах все изменилось. Я увидел обычного мужчину в широких черных штанах и в серой куртке с вышитыми круглыми знаками на груди и рукавах, с ножом у бока. Мужчина был худощавым, с короткими красными волосами и крупным носом, похожим на клюв птицы, и я откуда-то его знал. Он появился среди вьющихся, как щупальца, деревьев, лоснящихся от слизи грибов, торчащих, как столпы, из земли, а за спиной его я видел пещеру со слепым змеем. «Время, Филар! — сказал мужчина. — Взгляни на небо, Филар, и проснись!» А потом обернулся и вошел в пещеру, которая так меня пугала.

Завтра я и правда проснулся. Иначе, чем всегда. Будто бы проснулся на самом деле. Я увидел Бенкея, как он бродит бесцельно, что-то бормоча себе под нос. Я увидел, что на его спине начинают расти черные перышки. Я схватил его за руки и встряхнул, но он взглянул безо всякого выражения, взял раздвоенную палочку, которую мы употребляли как мотыгу, и пошел на поле. Я не желал — и никто не обратил на это внимания. Прошел поселением и смотрел, словно видел его в первый раз. Я чувствовал смрад грязи и объедков, видел бедные крыши и уродливых существ, путающихся в своих странных конечностях, со сбитыми волосами, полными хвои и мусора, смотрел на мокрые язвы в тех местах, где вырастали у них из спины потрепанные крылья, на искалеченные узловатые пальцы и губы, из-под которых торчали острые звериные клыки. В долине дети перестали расти, а потому навсегда оставались маленькими, злобными существами, которые бегали сами по себе. Я же с тех пор избегал их, а теперь увидел, что лица у них безумные и покрытые коркой грязи, что их неисчислимые ранки гноятся, а в глазах таится голод.

А потом я взошел на склон горы, минуя поля и рощу, так высоко, как только сумел, и уселся там, глядя на север.

Это казалось тоской, которая ведет к резкости, а потому я сразу же притянул к себе диких детей. Они прилетали будто ниоткуда, по двое или трое, из тех, что поменьше, похожие на мух. Я смотрел на их нагие тела размером чуть больше, чем ладонь мужчины, и подумал, что ни одно существо не может летать на таких маленьких и слабых крыльях. Едва это пришло мне в голову, как одно из них тут же свалилось на землю с глухим звуком и издало удивленный крик боли. Я не боялся, поскольку видел их десятки раз. Заныл песенку, и еще одно существо зависло в воздухе, а последнее полетело вниз по склону тяжелым, неуверенным полетом и запуталось в ветвях дерева ниже.

А я сидел так среди травы, и постепенно до меня доходило, кто я такой.

И вот в тот полдень я увидел кое-что удивительное. Сперва подумал, что это падает солнце, но оно светило нормально, продираясь сквозь легкий туман. Я вскочил на ноги и с перехваченным горлом смотрел, как по небу движется ослепительное, маленькое пятно огня, волоча за собой полосу белого дыма. Это выглядело как сигнальная стрела, но было оно настолько высоко, что никто с такого расстояния не увидел бы стрелы, даже имей он глаза сокола. Полоса, прямая линия, прорезала все небо, указывая точно на север, а тянущая ее искра изменила цвет на красный и погасла. Осталась только полоса дыма, как хвост воздушного змея, который начал развеиваться и размываться, а потом где-то далеко на севере в небе расцвело нечто, напоминающее цветок, но было настолько мелким, что быстро исчезло, хотя я всячески напрягал зрение, пока глаза не начало печь и не затянуло слезами.

Я чувствовал, что весь трясусь и что должен все сделать. Меня прошила дрожь, и я вдруг сделался самим собой. В одно мгновение.

Я стоял так и смотрел, как полоса дыма указывает на север, и вдруг сказал: «Я Филар, сын Копейщика. Тохимон клана Журавля».

А потом отправился вниз.

Халупа была пустой, когда я начал паковать свои вещи. У нас были переметные сумы и корзина путешественника. Сперва я подогрел немного воды с пеплом, а потом забрал ее вместе с миской к ручью, где снял с себя распадающиеся лохмотья и умылся. Потом я нашел в корзине повязку, рубашку и штаны, которые — уж не знаю отчего — когда-то показались мне грязными; я хотел их постирать, но позабыл об этом. Я надел на голову свою шляпу путешественника и взял в руки посох шпиона, упаковал в корзину два факела, высохший ковечий сыр и глинистый хлеб. Нож следопыта я повесил сбоку под курткой, а потом сел, поигрывая старой флейтой, которую Бенкей вырезал, когда мы странствовали свободными людьми, и принялся ждать. Когда же Бенкей вернулся, я приложил флейту к губам и заиграл.

Впервые за долгое время в воздухе разлились иные звуки, чем песнь Госпожи. Я заиграл песенку о козле, который влюбился в кобылу.

Бенкей стоял, остолбенев, на пороге, упустив корзину, с которой посыпались овощи, и смотрел на меня.

— Бенкей Хебзагал, — сказал я по-кирененски резким голосом командира. — Донкацу, аскаро! Танцуй, солдат!

Он стоял с открытым ртом и ничего не говорил.

— Танцуй! — заорал я и поднялся, продолжая играть.

Он не сумел отскочить, когда я пнул его в ногу, а потом в другую. Потом я топнул в пол, а он едва успел убрать стопу.

— Нельзя… Резкость… — застонал он, когда я топнул снова.

— Танцуй! — заорал я вновь и отвесил Бенкею очередной пинок.

Он несколько раз закрылся рукой и ударил меня основанием ладони в подбородок. Я уклонился лишь чудом, иначе он вбил бы мне флейту в горло, а Бенкей замер и в остолбенении смотрел на свою ладонь, сложенную в «воловью челюсть».

— Танцуй! — рявкнул я в четвертый раз и подбил ему ноги размашистым пинком, заставляя его подскочить.

А потом мы прыгнули друг другу в глотки. Он выбил мне флейту, я пнул его под колено, но он убрал ногу и ткнул меня ребром ладони в горло, я едва успел заблокировать его запястье и ударить его локтем в висок. Он уклонился и бросил меня через бедро, прямо в стойку из жердей, на которой мы сушили миски. Я покатился, расшвыривая наш нищенский скарб, и пинком подрубил Бенкея.

Мы довольно долго так метались, разнося в щепы бедную хатку, пока не выбились из сил. Он выкрутил мою руку, я другой держал его за горло, и оба мы хрипели.

— Тохимон… — выдавил он.

— Бенкей Хебзагал, следопыт, — выдохнул я, — мы уходим отсюда. У тебя есть одна водная мера, чтобы собрать свои вещи. Я видел на небе огонь. Он указывал на побережье. Видел во сне императора. Хватит всего этого. Мы уходим из долины.

Я вышел наружу, уселся и принялся ждать. Девушка с ногами серны, увидев меня, упустила ведро и принялась кричать, а потом сбежала, передвигаясь длинными прыжками.

х х х

Бенкей вышел из хаты. Он повырывал перья из рук, и теперь из ранок сочилась кровь, но он привел себя, как сумел, в порядок.

Мы двинулись.

Между хибарами, через сад, чьи ветви гнулись от зреющих плодов. Работающие в поле и снующие существа останавливались и смотрели на нас удивленно. А мы маршировали в сторону башни.

— Снова заблудимся и вернемся, — сказал Бенкей. — Мы пытались уже много раз.

— Теперь я знаю, что делать, — ответил я. — Мне подсказали сны Скорбной Госпожи.

Не знаю, отчего я думал, что на этот раз мне удастся. Просто так чувствовал.

Я понял, с чем мы имеем дело. Вся долина была урочищем. Правила здесь Деющая, которая могла быть опасной, но она не знала, что делает. Находилась в странном состоянии не то сна, не то безумия, и очень многое из того, что происходило здесь, было просто ее бредом, который она призвала к жизни. Его не поддерживала концентрированная воля Деющей или мощная, хищная сила вроде желания мести того, кто умирает в урочище. Управляла ими сонная, безумная мысль, которая случайно перемещалась с предмета на предмет. Но дикие дети могли быть опасными, как мог быть опасным яд даже мертвой жаловицы.

Дорога вилась, будто хотела отогнать нас от башни, кусты сплетались на нашей дороге, и тогда мы играли песнь, а я все время думал о башне и о ведущем к ней прямом пути, упорно, словно перебарывая страхи Госпожи и ее кошмар. И полагаю, что я оказался сильнее, поскольку я уже проснулся.

Бенкей же бледнел, руки его тряслись и я видел, как он осматривается, нервно постреливая глазами во все стороны.

— Играй, — сказал я ему. — Думай только о флейте и звуках. Ни о чем больше.

Башня вставала над поляной переплетением толстых, как бочки, корней; они выстреливали из растрескавшейся земли, создавая стены, башни, лестницы и балюстрады, заплетенные красными цветочками плюща с шипами на побегах и листьях. Всюду возносился сладковатый, душный запах.

Мы обошли башню и вошли прямо в чащу. Вокруг я видел диких детей, как они прыгают по ветвям, перелетают между деревьями, слышал, как те, что побольше, похожие на животных, со злыми, светящимися глазами, пробираются сквозь кусты, но шепоты их и призывы значили для меня уже не больше чем щебет птиц. Я к ним привык.

Бенкей играл, а я думал о тропе, что ведет прямо на склон через луга и все более невысокие хвойные кусты, а потом — выше и выше, отвесней, между скалами. Я думал об этом упрямо, продираясь сквозь лес, будто пытаясь создавать эту тропу одной мыслью, будто я сам был Деющим.

И вот кусты отступили, и мы вышли на горный луг, покрытый короткой травой и цветами, и начали восходить все выше. Бенкей продолжал играть, но ему пришлось делать паузы, чтобы отдышаться. Дикие дети выходили за нами из леса, но будто бы неохотно, и чем выше мы поднимались, тем больше их оставалось внизу.

А затем мы увидели пещеру. Узкая черная трещина в отвесной светло-серой скале. Перед самой пещерой я видел почти плоскую полку, засыпанную белым щебнем и камнями странных форм. Оттуда воняло и доносился отдаленный плеск воды.

Бенкей перестал играть, опустил руки и смотрел на пещеру, замерев на месте.

— Мы не можем туда войти, — сказал он спокойно. — Там обитает зло.

— Зло и безумие обитают в этой долине. Тут правит обезумевший бред, и люди превращаются в кастрированных тварей, а язвы и гниющее тело прикрывают цветами. Тут мертвых отправляют на компост, Бенкей, а потом унаваживают ими поля. Это в башне живет чудовище, Бенкей, а не в этой пещере. Ты чувствуешь дыхание ветра? Это проход в нормальный мир. Потому она так его боится.

Он взглянул на меня.

— Мы разведчики, Бенкей, — напомнил я ему. — Мы аскары армии Киренена, помнишь? Помнишь, солдат?!

— Мосу кандо, — ответил он.

Я подал ему конец посоха шпиона. Он с сомнением смотрел на него минуту, а потом протянул дрожащую ладонь, провернул рукоять и освободил меч.

Мы вошли на скальную полку между белых камней и щебня и увидели, что стоим на слое костей из мелких фаланг пальцев, крупных кусков тазовых костей и круглых, поблескивающих черепов.

— Это останки тех, до кого добрались дикие дети, — решил я. — Может, тех, что жили здесь ранее и погибли в битве. Что-то, о чем она не желает ни думать, ни помнить. Нас не остановят несколько старых костей. Пойдем. Увидим ее кошмары, а потом перейдем на другую сторону.

Вход в пещеру был узким и влажным. Мы втиснулись в темноту, в ледяное дыхание, отдающее плесенью и слегка серой. Я высек огонь, поджег факел, и мы пошли.

Сперва я услышал шепоты. Другие, не такие, как шепоты диких детей в зарослях. Были это как голоса, складывающиеся из плеска капель и эха. Голоса, которые звали.

«Пассионария…» — услышал я.

«Ты снова играешь с собой, Пассионария?»

«Любой тебя обидит, Пассионария, любой из них. Всякий разорвет тебя, будешь истекать кровью, Пассионария...»

«Отберут у тебя твое, Пассионария...»

«Ты снова хочешь обжечься? Снова хочешь плакать?»

«Ты снова будешь одна, Пассионария. Будешь истекать в темноте кровью…»

«Всегда сама, Пассионария, снова будет как всегда, когда ты не слушаешься, Пассионария…»

— Ты слышал это? — спросил Бенкей где-то за моей спиной.

Звук наших шагов по камням отражался от потолка, вдали с резким звуком падали капли.

— Это обман, — ответил я. — То же, что и ее сны, которые навещали нас каждую ночь.

Мы шли дальше в мерцающем полумраке, среди странных форм, возникающих из влажной скалы, будто сине-розовые наросты, капающей воды и вездесущего эха. Наши факелы шипели, пламя билось, а мы брели вперед.

— Как для обмана, — сказал Бенкей, — смердит довольно правдиво.

В воздухе и правда вставал тяжелый смрад, похожий на козлиный или на грязное тело, а то и слегка на тухлый творог.

— Это Деющая, — ответил я. — Ее бред воняет, может ранить и обладает весом.

Мы сделали еще несколько шагов, и вдруг тесный коридор, сжимавший нас со всех сторон, отступил, и вот мы смотрим внутрь большой пещеры, все дно которой занимает туша гигантского змея, свернувшегося в клубок, как бухта каната. Было оно толщиной с дерево, нужно было двое мужчин, чтобы его обхватить, хотя я не представляю себе, кто бы в полном рассудке на такое решился.

Змей поднял огромную гладкую голову без глаз, пасть раскрылась и показался красный скользкий язык, затрепетавший в воздухе.

«Ты пахнешь иначе, Пассионария… Но ты наконец-то пришла», — раздалось под сводом.

— Слепой змей, — прошептал Бенкей. — Легко не будет. Это, думаю, не лучший день.

Змей приподнялся высоко над полом пещеры, за головой его раздулся капюшон, усаженный шипами. Мы стояли на узкой полке у входа. Бенкей поднял ладонь и показал: «В две стороны». Мы разбежались, он поднял меч, я обнажил острие копья. Скальная полка с моей стороны закончилась, дальше был лес острых камней и большой валун, а потом — щель в скале. Я бросил туда факел, он загудел в воздухе и покатился по скале, сыпля искрами, но не погас.

Я послал следом копье и прыгнул, не раздумывая, над десятками торчащих вверх острых каменных шипов, зная, что задумайся я на миг — и никогда этого не сделаю.

Я упал на камень, поскользнулся и покатился по нему, а змей молниеносным движением скользнул в мою сторону и приподнял свое тело.

— Наконец… — зашипел он. — Ты не можешь убегать вечно, Пассионария.

Влажный язык толщиной с мою ладонь снова выскользнул из пасти, а потом разошелся надвое, открыв желтоватое жало, похожее на клинок стилета. Голова отклонилась назад на изогнутой шее, а я нащупал копье, зная, что не сумею им закрыться.

И тут на меня свалился звук флейты. Столь мощный в этой пещерке, словно играл великан, выплевывая резкие звуки колыбельной для Скорбной Госпожи. Змей развернулся и бросился в ту сторону, откуда доносилась музыка. Бенкей, продолжая играть, вскочил в щель в стене, из которой мы пришли. Голова чудовища ударила в дыру коридора, посыпались куски скалы, но музыка продолжала литься. Слепой змей отдернул голову и ударил снова, и при каждом его ударе сыпались обломки, а голова втыкалась в дыру все глубже, пока не проникла туда и не стала погружаться в коридор, откуда все еще доносились звуки флейты Бенкея.

Голова и кусок туловища проталкивались в глубь коридора, но остальное тело продолжало лежать в скользких сплетениях на дне пещеры, двигаясь и свиваясь. Я сделал единственное, что мог — поднял копье и воткнул в выпуклый, как борт лодки, бок, что скользил мимо меня. Движение змея едва не вырвало копье из моих рук, но острие распарывало толстую шкуру и тело, гнущееся, будто щупальце кальмара. Я слышал ужасающий рык из глубин коридора, но тварь не могла развернуться в тесноте, а могла лишь переть вперед, вспарываясь о мое копье. И из глубины я все еще слышал звук флейты, а потом крик Бенкея: «Вернись за мной, тохимон!» — совершенно отчетливо, словно он находился за стеной, а голос его еще долго вибрировал под сводом.

Туша змея все быстрее всовывалась в щель, брызгая кровью из раны, тянущейся за острием копья до самого сужающегося кончика, который даже не спрятался в коридоре, а бессильно свисал, торча на добрых восемь локтей, и не двигался. И мне казалось, когда я входил в следующий коридор, что я продолжаю слышать проклятую колыбельную:

Porque te vas…

Porque te vas…

Porque te vas…

Я брел вьющимся коридором и снова слышал шепоты, но отвечал им проклятьями. Я следовал за дыханием воздуха и движением пламени моего факела и через какое-то время снова попал в пещеру, где стояла черная вода, а за стеной плескался ручей. Мне казалось, это должно означать, что он вот-вот вырвется на поверхность, но это была неправда, поскольку ручей с тем же успехом мог погружаться глубже под землю и вовсе не должен был стремиться в мир под звезды и небо.

Я выбирал дорогу, где чувствовал холодное дыхание воздуха, и пер напролом.

Продолжалось это долго. Когда идешь в неизвестность, в темноту, и, что хуже, под землей — все тянется очень долго.

Но потом я добрался до камеры, из которой не увидел никакого выхода, зато снова услышал шипящие шепоты, но другие, чем от слепого змея. Нечто белое двигалось в изломах скал, бежало оттуда, куда падал свет факела, и пряталось в тенях. Но я все еще слышал в голове голос флейты, на которой играл мой последний друг, и меня переполнял гнев. Я положил копье на пол и одним движением всунул его в корзину странника, а потом вынул нож следопыта и переложил факел в левую руку. В пещере было маловато места, чтобы пользоваться копьем.

Я не боялся, но, увидев истекающую бледным светом вздутую белую безглазую голову, прозрачную, как тело морского создания, и скалящую на меня сверкающие, будто сталь, зубы, я вскрикнул и отпрыгнул. Они появлялись отовсюду, шипя: «Ты боялась боли, Пассионария?», «Мы ждали тебя так долго…», «Ты убила нас, Пассионария…» Были у них раздутые туловища, короткие, скорченные конечности и большие головы, скалящие свои железные зубы, словно выкованные кузнецом, а двигались эти твари, будто плавали в воздухе, в облаке розоватых капель.

Продолжалось это лишь мгновение, а потом моя ярость взорвалась. Я помню вопль, отчаянный писк ройхо и удары моего ножа да рев пламени факела. Я резал, пинал и колол, я впал в такую ярость, что втиснулся в тесный проход за последним орущим созданием, втиснулся буквально в щель. А потом я вывалился по другую сторону на скалы, на дно очередной пещеры, и при мне уже не было факела. Я лежал в пугающей тьме, чувствуя холод, и не мог сдвинуться с места от усталости. Призраки исчезли, я слышал только шепот текущей воды. Я пытался нащупать в непроглядной темноте факел и почувствовал, что веду ладонью по слою каких-то влажных отростков или, может, мха, такого, какой растет в пещерах. Факела я не нашел, но увидел, что в ужасной тьме пещеры что-то помаргивает, какие-то точечки, как искры, а может, насекомые или светящиеся грибы, которые вроде можно повстречать под землей. Я знал, что если не найду факел, меня ждет смерть. Я почувствовал дыхание холодного воздуха, вдруг опустилось на меня голубоватое мерцание и на своде пещеры я увидел два кружка, горящих, будто раскаленные медяки. А потом услышал далекий лай собаки. И наконец понял, что я смотрю на луны, что теперь ночь, а я вышел из пещеры и лежал на влажном мху среди камней.

В ту ночь я не спал, а просто сидел, смотрел вдаль и ждал, пока взойдет солнце. А когда оно наконец-то взошло, я увидел склон горы, лес и спокойно вьющуюся меж взгорий реку. Впервые за много дней я видел чистый рассвет с синим небом и золотым солнцем, видел я также, что вдоль реки ведет тракт, а далеко за взгорьями, едва заметное, переливается море, как небольшое зеркальце из полированной стали.

Я взял свои вещи и двинулся вниз, чувствуя себя странно, поскольку я по-настоящему освободился и мог отправляться к предназначению; но я то и дело вспоминал Бенкея и мысленно обещал ему, что вернусь в проклятую долину, хотя от одной этой мысли сводило у меня плечи.

Сама дорога оказалась настолько обычной, что я и не думал, что в стране, называемой Побережьем Парусов, нечто подобное вообще возможно.

В тот же самый день, далеко после обеда, мимо меня проехала двухосная повозка, на которой сидел одноглазый карлик в широкой шляпе. Сперва предложил мне купить у него деющие предметы, которыми он торговал.

Я ответил ему, продолжая идти, в любой момент готовый обнажить клинок копья, что я уже видел многие из них, и что держусь от Деющих и урочищ как можно дальше. Однако повозка продолжала скрипеть рядом со мной, а старик спросил, нет ли тогда неких деющих вещей у меня на продажу. Я сказал, что ответ мой неизменен и в этом случае, и что пусть он едет своей дорогой.

Тогда он предложил мне место на козлах, сказав, что ему надоело одинокое путешествие и что он охотно странствовал бы дальше в компании чужеземца, который муж рассудительный и сторонящийся вещей, которые — позор этого мира. Тогда я спросил, отчего сам он их продает, а он ответил, что для того, чтобы их лишиться.

Я сел на его повозку, которая покатилась трактом по течению реки.

Муж представился как Воронова Тень или как-то так и разделил со мной ужин, мне же казалось, что нет в мире ничего лучше вяленого мяса, сыра и свежего хлеба.

Впервые за долгое время я спал глубоко и мне не снились никакие кошмары.

Однако на следующий день я проснулся, когда солнце стояло уже высоко, лежа на попоне подле угасшего костра, а от повозки и старика не было уже и следа. Я тут же проверил все вещи, которые были у меня в корзине и за пазухой, но оказалось, что он ничего у меня не украл. Зато я нашел чистый узелок, куда была завернута ковечья кишка, набитая резаным на кусочки вяленым и сушеным мясом, как в обычае готовить провиант для путешествия среди людей Побережья, а еще — буханка хлеба и луковица. И тогда я понял, что в этом мире возможно повстречать людей честных, не интересующихся урочищами и не желающих ограбить, пленить или убить любого, кто попадется на глаза. Обычных людей, которые едят сыр, путешествуют в повозках, запряженных ослами, торгуют и не имеют ничего общего с именами богов.

Я раздул жар, а потом съел завтрак, глядя на реку и пытаясь не думать ни о чем, а особенно о Бенкее. А также о Снопе и Н’Деле.

Я сомневался, что сумею их встретить, но думал об огненной стреле, которая перечеркнула небо, как и обещали мои видения, и впервые пришло мне в голову, что, возможно, мое призвание все же существует.

Я закончил есть, а то, что осталось, упаковал в корзину и услышал скрип весел. Я подумал в отчаянье, что для Носителя Судьбы у меня серьезные проблемы с тем, чтобы сделать хотя бы несколько шагов и не влезть в очередные проблемы.

Лодка появилась из-за поворота реки, была она длинной, со сложенной мачтой, и двигалась благодаря ряду весел, торчащих из бортов, но галерой она не выглядела. Стоящий на носу муж, с луковицей в одной руке и рогом в другой, что-то крикнул, и весла замерли, а лодка продолжала двигаться по течению. Я заметил, что на палубе никто не держит плети, но все равно косточки моей руки, сжимающей посох шпиона, побелели.

— Эй, парень! — крикнул мужчина. — Мы плывем к устью! Не хотел бы сесть за весло за полмарки медью? Легкая работа, плывем по течению.

— Полная марка, — крикнул я. — Или половина и еда.

— Половина и еда, — ответил тот.

Таким-то образом, довольно обыденно и без приключений, я добрался до берега моря, а потом еще дальше, хотя и это еще не вся история.

Глава 9

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Хейд ее называли,

в домах встречая, —

вещей колдуньей, —

творила волшбу

жезлом колдовским;

умы покорялись

ее чародейству

злым женам на радость

«Völuspá» — «Прорицание Вёльвы»

Город небольшой, потому и Каверны найти несложно. Мы спрашиваем дорогу один раз, а потом движемся крутыми уличками и лестницами, и в конце добираемся под крупный барбакан, называемый привратной башней. Кованые решетки подняты, и можно проходить свободно, нет даже стражников, только под порталом ворот сидят две железных горгульи, похожие на драконов, которые наблюдают за прохожими глазами с дремлющим рубиновым блеском — и время от времени пофыркивают пламенем. Существа вертятся на своих постаментах, порой встряхивают крыльями — этого достаточно, чтобы произвести впечатление, но я подозреваю, что все это лишь декорация.

Каверны находятся на нижнем уровне города, прижавшись к запорной стене рыбацкого порта и к скальной стене, изрезанной порталами, сводами и колоннадами, будто Петра. Темные отверстия ведут нас в глубь горы: наверняка это те самые прославленные каверны, по которым район так называется. Возможно, речь идет о каких-то складах в пещерах, возможно, это система цистерн. Район не слишком велик — это продолговатая площадь и путаница переулков вокруг. Строения не хуже и не менее удобные, чем в других частях города, может, только чуть пониже — немногие из домов больше трех этажей, — однако тут царит специфическая атмосфера гетто. Возможно, потому, что здесь многолюдно, куда значительнее, чем в остальных частях города. Несмотря на полутьму и сыплющий мелкий снежок, тут порядком лавочек и людей. Может, и не толпа, но близко к этому. Обитатели тут разнородны. Часть из них — просто чужеземцы, отличаются ростом, необычной одеждой и множеством оттенков кожи, но часть — существа, превращенные в странных созданий, которых непросто считать человеческим видом. Я видывал на этой планете немало, но такое собрание чудачеств в одном месте приводит к тому, что непросто смотреть на них без боли. Есть мутации, которые, похоже, были целенаправленными и, кажется, не совсем удачными, а то и совершенно случайными, и выглядят они как следы болезней или странных помесей людей и растений, насекомых или морских созданий.

Вот карлик ведет на поводке высокую голую девушку, поросшую русым мехом в черные, зигзагообразные полосы, с ушами пантеры, вьющимся хвостом и когтями, как стилеты. У девушки пылающий золотом кошачий глаз, но только один, потому что второй покрывает бельмо, у нее шесть грудей, все меньших к подбрюшью, и набор острых зубов, которые она постоянно скалит. Они минуют сидящего, укутанного в рваный, линялый мех персонажа, который выглядит как кусок кораллового рифа: он словно порос колонией морских ракушек; в толпе мелькает лысый мужчина, у которого из меховой жилетки вырастают четыре руки. Верхняя пара мускулистая и мощная, нижняя — худая и перекрученная. Девушки с узорчатой, покрытой мелкой чешуей кожей, выглядящие как человекообразные удавы, стоят группкой под какой-то таверной и зазывают прохожих, как девки, а может, именно ими они и являются.

Над всем этим царит атмосфера временности и бедности, соединенная с духом восточного базара. Товары, выложенные на полотнищах или прямо на утоптанном снегу, убоги и часто сделаны тут. Какие-то башмаки и шлепанцы различнейших форм, какие-то одежды, какая-то рухлядь.

Стены пестрят надписями на разных языках и алфавитах, в готических конструкциях уже не хватает отдельных элементов вроде пинаклей, есть окна, где разбиты хрустальные стекла, и вместо них — рыбьи пузыри или платяной шмат мешка. На улице в снегу валяются объедки. И все же Каверны кажутся куда более живыми, чем остальные части города.

Мы протискиваемся сквозь толпу и наконец усаживаемся в какой-то таверне. Тут толчея и шум, но мы находим место с краю одного из длинных столов. Пиво тут другое, экзотичней на вкус и пахнет пряником, а подают его в посудинах, похожих на тыквы. В углу я замечаю группку людей, раскуривающих трубку, похожую на деревянную трубу, и внутри нее что-то булькает, но дым настолько нафарширован алкалоидами, что его можно резать на кусочки и продавать в закоулках Боготы. Я к ним даже не приближаюсь. Во-первых, ищу вовсе не этого, во-вторых, у них полубессознательные, потекшие лица, и говорить с ними бессмысленно.

— Похоже, найти его будет непросто, — говорит Грюнальди. — А он может найти нас, и мне это совершенно не нравится.

— Знаю, — я киваю. — Но тут дело не только в Багрянце. Что-то мне подсказывает, что в таком месте можно больше всего узнать.

И правда, довольно скоро кто-то начинает к нам подсаживаться, но обычно это люди, которые хотят что-то продать, купить или обменять. Чаще всего что-то из нашей одежды, причем безумным успехом пользуется плащ Варфнира, который желают выменять то на капор из блестящего меха, как у морских млекопитающих, а то на накидку, что выглядит как куча мертвых крыс, с лапками и плоскими мешочками выпотрошенных голов. Предложения раз за разом встречают отказ. Личность со странно деформированным лицом, заставляющим вспомнить крокодила, предлагает нам ночлег, какой-то прилично одетый господинчик с короткой седой бородой и волосами, стянутыми серебряной повязкой, пьяный, как лопата, стократно извиняется перед нами, после чего молит, чтобы мы позволили ему взглянуть в глаза Сильфаны, потому что те «будто звездочки». Господинчик симпатичный, а потому согласие получает, но мы не узнаем от него ничего существенного на интересующую нас тему, зато узнаем много о том, насколько прекрасна наша воительница и какие мы счастливцы. После восьмидесятого заверения, что ее глаза подобны звездам, мы меняем заведение.

Заходим в очередные таверны, бродим улицами. Меня гонит неясный инстинкт. Чего-то я ищу, и мне кажется, что находится оно совсем близко. Какой-то след, может, поворотная точка? И кажется мне, что дело не в Багрянце. Но все это лишь мучительная, неопределенная интуиция, впечатление, что я расхожусь в шаге с чем-то важным. Чувство это настолько интенсивно, что у меня трясутся руки. Я не могу усидеть на месте, слоняюсь и заглядываю во все уголки.

Что-то не так, и мне кажется, что оно совсем перед моими глазами.

Вот только я этого не вижу.

В одной из таверн подсаживается к нам некий крупный персонаж, еще один беглец с острова доктора Моро. Из лысого черепа торчат какие-то отростки, похожие на акульи плавники, сложенные рядами, как зубья пилы, что придает ему драконий вид, одна рука у него скорчена и похожа на обезьянью, но с монструозными когтями, что наводят на мысли о бритвах, он держит ее подле груди и прячет под полой плаща; когда открывает рот, видны большие клыки, которых не постыдился бы и павиан.

Они ранят ему губы и язык, потому говорит он слегка неясно, к тому же шепелявит.

— Это вы те Деющие, которые бились с нашими в порту, едва не убив мастера Фьольсфинна, а потом вдруг ставшие его друзьями? Все об этом говорят.

— Это мы, — отвечает сухо Варфнир.

— Я Платан. Должен был стать Братом Древа, но оказалось, что я недостоин, Сад меня искалечил и отбросил… Я понимаю… Я терпеливый… Жду, пока мастер Фьольсфинн изобретет лекарство. Но вы должны сказать ему обо мне! Должны сказать, что я, Платан, не боюсь, и молю о еще одном шансе. Я должен еще раз войти в Сад. Должен его увидеть. И скажите Фьольсфинну еще, что тут, в Кавернах, начинает твориться зло. Появляются странные люди, которые рассказывают в корчмах об амитрайской богине или о короле Змеев. Отвергнутые Ледяным Древом начинают возмущаться, не желают ждать лекарства. Нападают, словно обезумев, на людей. Фьольсфинн дал им дом в Кавернах и желает отыскать лекарство, но они хотят оставаться чудовищами. Потому, говорят, и пойдут к королю Змеев, поскольку он принимает всякого и позволяет всякому быть как животное. Говорят, что если Сад сделал из них бестий, то теперь они и будут так жить. Передайте Фьольсфинну. Я, Платан, не желаю быть как бестия. Меня изменило, но я и дальше хочу служить Саду. Скажите ему.

— Мы скажем, — отвечаю я. — Наверняка скажем. Платан, а где можно встретить Отвергнутых Древом?

— Не ходите туда! Это там, где я живу, на улице Бондарей и возле Поста. У них есть свои таверны, но не входите в них. Туда даже стражники не заходят.

— Я зовусь Ульф Нитй’сефни. Я живу в городе на горе, я гость Фьольсфинна, и поговорю с ним о тебе. Но хочу, чтобы ты выведал, кто рассказывает о короле Змеев и об этой богине. Запомни нас, как мы здесь сидим. С завтрашнего дня кто-то из нас, когда ударит шесть колоколов, будет сидеть в таверне «Под Сельдью», первой в Кавернах, за привратной башней, на улице, что зовется Полотняной. Приди и получишь секанец, если скажешь, что ты узнал. Сейчас я дам тебе серебряную марку. Посмотри, кто подбивает людей, как выглядит и где он бывает. А особенно высматривай невысокого амитрая… — тут я описываю Багрянца, как умею, рассчитывая, что он мгновенно его припомнит, однако глаза Платана остаются будто синие карбункулы: без выражения, зато смотрят внимательно.

Мне кажется, что я вижу на его химерной морде тень надежды.

Скоро после этого мы выходим. Вроде бы я и узнал, что хотел, но меня все еще влечет бродить здесь. Серьезное беспокойство и неопределенное предчувствие. Может, это просто нервы?

Я кручусь заснеженными улицами, осторожно разнюхиваю на краю запретного района, где обитают Отвергнутые Древом.

— Его там не будет, — говорит Сильфана. — Если там обитают только измененные, то непросто было бы ему там спрятаться. Полагаю, что он, скорее, где-то между купцами…

Но я стою как вкопанный. Чувствую, как хребет мой превращается в столп льда, как по телу моему идут мурашки, словно перед ударом адреналина.

— Тихо! — требую я.

— Но что…

— Все тихо! Ни слова!

Они застывают с выражением удивления на лице, а я прислушиваюсь.

Вдалеке кто-то напевает. Негромко, но чисто. Напевает песню, которая абсолютно не подходит к месту и кажется мне удивительно, раздражающе знакомой.

Я стою некоторое время с предупреждающе поднятой рукой, но ничего не понятно.

— Это где-то там, — роняю я и слышу, что голос у меня изменился. — Бегом!

Команда не спрашивает ни о чем, и мы бросаемся галопом в путаницу полупустынных улочек по соседству с улицей Бондарей.

Мы перескакиваем через какие-то бочки и двухосную повозку, привалившуюся к стене, заглядываем в переулки. Я тянусь под куртку и поправляю нож. Слышны отдаленные вопли, топот — но ничего больше. Дразнящая мелодия исчезла.

А затем я вдруг снова застываю с поднятой рукой, потому что слышу ее вновь.

И узнаю безо всяких там сомнений, чувствуя, как сердце мое взрывается. «Накормить ворона». Карлос Саура. Баллада из фильма. Старая испанская песенка. Пропетая более ста лет назад, но с жизнью куда более длинной, чем сам фильм, наигранная многократно в различнейших версиях, и даже совсем недавно.

Песенка.

С Земли.

Я снова срываюсь в бег, мои люди следом. Выскакиваем на обводную улицу, что тянется вокруг запорной стены, совершенно пустую. Окна здесь темные и мертвые, только где-то вдали раздается голос поющего по-испански. По кругу, одно и то же.

А потом топот, треск и крик.

И песенка, доносящаяся из мрачного переулка.

Мы входим туда строем — я впереди, Варфнир и Грюнальди сбоку, Спалле и Сильфана позади, прикрывая.

Я слышу, как они достают с тихим скрежетом мечи, а у меня только нож под мышкой. У меня три меча, в том числе этот мой совершенный «Нордланд», но в город я не взял ни одного. Ледяной Сад считался безопасным местом.

Переулок заканчивается тупичком, небольшим угловатым двориком в квадрате готических стен. Вижу уродливые спины четырех мутантов из Отвергнутых Древом. У одного из них сложенные ангельские крылья, у второго — зад и ноги оленя, третий корчится на земле, стискивая руками горло, и кровь его бьет из-под пальцев.

А под стеной я замечаю парнишку лет поменьше двадцати, несомненно здешнего, худого и жилистого, с вытянутым лицом и ярко-рыжими волосами, одетого в потрепанные штаны и короткую куртку, словно бы чуток китайские с виду, он держит двухметровую палицу, может, посох путника. Стоит склоненный, на широко расставленных ногах. Под ногами его лежит каска, похожая на тропический шлем. Парень стоит неподвижно и ждет, как поведут себя эти остальные.

И он поет по-испански.

Все это длится долю секунды, пока я фиксирую ситуацию и вызываю Цифраль, и она появляется в проблеске радужных искр, раздражающе китчеватая, как и всегда.

х х х

Отвергнутые услышали их шаги, моментально обернулись, грозно глядя из-под бесформенных лбов и порыкивая. Драккайнен миролюбиво приподнял руки, Варфнир и Грюнальди подошли к нему поближе. Спалле и Сильфана развернулись к улочке с вынутыми мечами.

— Столько-то вас нужно на одного мальчишку, Братья Древа? Оставьте ребенка.

— Мы не служим Древу, — ответил оленеподобный мутант. — А это не ваше дело. Разве что спешите погибнуть.

Пауза не длится и секунды. Все сдвинулось с места, будто кто-то запустил стоп-кадр.

Ангел раскинул крылья, заслоняя вид, и бросился на Драккайнена, выставив перед собой мерзкие кривые клинки, похожие на египетский боевой серп, двое других кинулись на Варфнира и Грюнальди, лязгнули мечи, парень со свистом махнул своим посохом, на конце его появилось острие. Драккайнен ушел полуоборотом вправо, пустив серп ангела вдоль своей руки, перехватил запястье противника и резко развернулся в другую сторону, проведя мутанту котэ-гаэси. Создание мелькнуло ногами в воздухе и грянуло об брусчатку, Драккайнен ударил его трофейным серпом и прыгнул в сторону второго, с лицом, покрытым шипами. Грюнальди отбил быстрый удар в горло, но тот был таким сильным, что воина отбросило на стену.

Вуко перехватил серп в другую руку, выхватил нож и метнул в противника Последнего Слова, уклонился от широкого удара шипастого, рубанул его в ахиллово сухожилие, повалив на землю, а пока тот падал — распорол ему бок. Варфнир проткнул своего противника, оттолкнул его пинком, освобождая клинок, а потом наискось рубанул ему по шее и прыгнул на того, с которым все еще морочился Грюнальди.

Тем временем ангел подтянул ноги и встал, помогая себе крыльями; сваленный Варфниром тоже собрался и воздвигся в вертикаль, хватаясь за стену; шипастый начал подниматься, игнорируя разрубленные ребра, широкую рану на боку, из которой торчали клочья легкого, и беспомощную уже ногу.

— Худо дело, — заявил Вуко. — Покажи мне песни.

— Ничего нет, — простонала перепуганная Цифраль. — У них это внутри! Заперто в организме!

— Заперто, да? Просканируй-ка вон ту кровь!

— Есть! — пискнула она. — И немало.

Драккайнен развернулся и отклонился назад, избегая косого удара, а потом пинком сломал шипастому колено и рубанул в запястье, по сухожилиям. А потом отбросил серп, присел и обеими руками собрал дымящуюся кровь из лужи и снег, превращенный в рыжую грязь.

— Perkele lamitaa! — рявкнул Вуко и выбросил руки в сторону противника, держа перед глазами картинку частичек воды, рвущихся связей и весьма реактивных атомов водорода, соединяющихся в частицы, в окружении газообразного кислорода, насыщенного энергией.

Вспыхнуло, шипастый свалился с горящим лицом, из его раны на боку рванул огонь. Драккайнен обернулся к остальным, и в каждой руке он держал танцующее, рвущееся пламя.

— Ну, давайте, уроды, — сказал. — Make my day,[10] панки.

Грохнуло. Из руки его ударила струя огня. Один из Отверженных превратился в факел, он бился на брусчатке и горел, ангел прокатился по стене, издавая испуганный визг и пытаясь погасить пламя, бьющее из его ран, как из сопел реактивного самолета. Безрезультатно. Каждая капля крови сразу же взрывалась газолином и поджигала следующую.

Оленеподобный рванул в сторону выхода из улочки как болид. Варфнир и Грюнальди одновременно уступили ему дорогу и рубанули по ногам, а потом, все так же одновременно, пробили грудную клетку и, ухватив за рога, приволокли к Драккайнену и бросили у его стоп. Он склонился и зачерпнул побольше снега с кровью.

— Жри! Kusipaa!

А потом развернулся, тяжело дыша, и взглянул на паренька, который так и не отложил свой посох, но смотрел на них широко открытыми глазами.

Вуко стряхнул голубые огоньки с пальцев, вытер ладонь чистым снегом и нашел свой нож.

— Ты пел, парень. Hablas espańol, muchacho?[11]

Юноша сморщил брови, но ничего не ответил, как не стал и опускать посох, держа тот обеими руками, свободно, одними большими пальцами, а под мышкой у него посверкивал клинок. Он перескакивал по ним взглядом, глядя примерно в центр корпуса.

— Откуда ты знаешь эту песенку? — спросил Вуко.

А потом, напрягая память и разум, спросил еще раз, на топорном амитрайском.

— Это молитва, отгоняющая демонов и усыпляющая Скорбную Госпожу. Быть может, ты был в ее долине? — ответил парень на том же языке.

— Я плохо говорю по-амитрайски, — тщательно выговорил Драккайнен. — Знаешь язык мореходов? Откуда взял песенку? Страшно важно.

Юноша чуть распрямился и поднял копье, очень медленно воткнул его в брусчатку и повторил то же самое на языке Побережья Парусов.

— Я и не знал, что ты так любишь музыку, — просопел Грюнальди, а потом снял свою кожаную шапочку и вытер вспотевший лоб.

— Парень, кто такая Скорбная Госпожа? Ты ее видел?

Он кивнул.

— Раз видел. Что у тебя с ней общего? Ты тоже Песенник? Ты сжег Отвергнутых Древом.

— Я прибыл забрать ее домой. Ее и нескольких других.

— Забрать домой? Куда?

— Далеко, — ответил Драккайнен, не пойми отчего понявший вдруг, что происходит нечто небывало важное. — В страну, которая лежит очень далеко отсюда. Туда, откуда они пришли. Знаешь, где она находится? Сумел бы меня туда провести?

Парень выпустил посох, а потом сполз по стене и замер так, скорченный.

— Ты упал вместе со звездой? — спросил он с усилием. — С огненной звездой, слетевшей по небу в конце лета в прошлом году? На побережье?

Драккайнен сглотнул слюну.

— Да. Я упал со звездой. Отчего ты плачешь?

— Я одолел очень далекую дорогу, чтобы с тобой встретиться, — глухо обронил парень. — Многие погибли, чтобы я сюда добрался. Я Носитель Судьбы, и полагаю, у меня есть что тебе сказать. От этого зависит судьба неисчислимого количества людей. Да, я знаю, как попасть в ее долину и проведу тебя туда, но сперва ты должен выслушать все, что я хочу тебе рассказать, а это может оказаться долгой историей.

— Полагаю, что у нас есть немного времени, — осторожно сказал Драккайнен. — Пойдем с нами. Ты должен выкупаться, поесть и успокоиться. Там, где мы живем, безопасно, а ты поселишься вместе с нами.

— Кто это? — спросила Сильфана.

— Не знаю. Но мне кажется, то, что знает этот парень, — важнейшие вести в мире. Он идет с нами и даже волос не может упасть с его головы, пусть бы на нас бросились все безумцы в Кавернах.

— Я тут довольно долго живу, — сказал парень и поднял с земли свою каску. — И умею пройти по этому району. Не нужно обо мне волноваться. Меня зовут Филар, сын Копейщика. Здесь называют меня Фьялар Каменный Огонь.

— Нужно. Ты ценный, — сказал Драккайнен твердо.

— Там, где я живу, у меня есть вещи. Я хочу их забрать, а потом охотно пойду с вами.

Они вошли вместе с ним в дом, где в довольно большом, освещенном газом зале, поделенном перегородками на клетушки, Филар нашел свою, с плетеным матом на полу и не то корзиной, не то рюкзаком. Они молча смотрели, пока он упаковывался методичными, экономными движениями, и только Сильфана помогла ему, свертывая мат и снимая сушащуюся на веревке одежду. Последнее, что он упаковал, — железный шар размером с крупную сливу. Юноша тщательно завернул его и положил наверх, под крышку.

х х х

Парень прекрасно понимает, что такое ванна, вентили тоже его не смущают. Спалле спускается вниз, в место, которое сложно назвать как-то по-другому, чем «рецепция», и заказывает ужин. Проносят тот через полчаса, но Филар все еще сидит в ванной и оттуда слышен плеск воды: похоже, что в Кавернах у него не было частого доступа к такой роскоши. Может, стоит добавить, что он едва ушел живым, а подобный опыт отчего-то изматывает человека.

Наконец он выходит, переодетый в потрепанную, но чистую одежду, и садится за стол, принеся собственные столовые приборы. Люди Огня используют только ножи, а едят обычно пальцами, разве что имеют дело с супом — тогда берут ложки. У Филара же есть специальный ножик с раздвоенным кончиком, который он использует с большой ловкостью, как вилку, а еще что-то вроде широкой песеты, которой он пользуется, как палочками. Мы сидим вокруг стола, я проталкиваю куски сквозь перехваченное горло и мне хочется встряхнуть мальца и выбить из него все, что мне нужно, но я ведь обещал выслушать его рассказ. В этом мире любой рассказ — дело совершенно святое. Кино, книга и театр в одном флаконе. У нас истории не пробуждают такого интереса. Мы ими пресыщены, перекормлены, мы к ним имунны. Мы ими дышим и говорим.

Потому я жду. Договор есть договор. В отеле Фьольсфинна все же готовят куда лучше, чем в тавернах.

Мои люди наблюдают за операциями Филара со столовыми приборами, словно за выступлением иллюзиониста, Сильфана вдруг вспоминает, что она сестра стирсмана, а потому начинает придерживать мясо кончиками пальцев, закрывать рот, пока жует, а к тому же время от времени вытирает ладони о платье. Версаль в полный рост.

Чтобы убить время, мы коротко рассказываем, кто мы такие и что намереваемся делать. Он слушает внимательно и время от времени кивает. Он кажется удивительно серьезным для своего возраста, у него множество мелких шрамов, и мне кажется, что он много чего повидал. Есть в нем нечто особенное. Он необычный молодой человек.

Филар наконец вытирает рот салфеткой, выпрямляется, а потом сует руку за пазуху и вынимает небольшую трубку с головкой из зеленоватого камня и с плоским чубуком, похожую на миниатюрный индейский калумет. Я окаменеваю от удивления, глядя, как он вынимает мешочек из мягкой кожи и расшнуровывает его.

Я вытягиваю свой «дублин» и кладу на стол. Парень чуть приподнимает брови и спрашивает, не хочу ли я его бакхуна, а мне хочется его радостно обнять, и я понимаю, что собрало нас вместе предназначение.

Я нюхаю, растираю в пальцах. Листья светлые, крупно нарезанные. Пахнут чуть как «берли», но есть в них и сладковатые нотки арабских табаков для кальянов и специи, липкая присадка. Я очень осторожно раскуриваю, и на губы мои выползает улыбка. Это не совсем табак, естественно, нет, но это нечто очень похожее. Достаточно похожее, чтобы решить: эта планета и вправду может быть заселена.

Я подаю парню горящую лучину, которую разжигаю в камине. Филар откидывается на спинку кресла, минутку пыхает, водя по нам взглядом, а потом начинает говорить.

Продолжается рассказ до поздней ночи, когда нам приходится лечь спать, а сразу после завтрака парень продолжает. Говорит складно, старательно строит фразы, потому я стараюсь не прерывать и не задавать вопросов, по крайней мере, пока он не закончит. Ему часто не хватает слов на языке Побережья, он тогда переходит на амитрайский, мне приходится помогать и переводить, и это длится долго, но зато оказывается, что с моей памяти снимается блок, и я вспоминаю все больше слов.

Когда он заканчивает на том, что сел в ладью, которая должна была высадить его в устье, но не слишком грубо, однако все же насильно довезла его до Ледяного Сада, я не могу усидеть на месте. Все отправляются подремать на сиесту, а я сижу за столом и думаю. Слишком многое нужно обмыслить. Ситуация, которая вчера казалась мне просто сложной, теперь превращается в адскую китайскую головоломку. Теперь это конкурс акробатического рок-н-ролла на минном поле. Еще я думаю об этом удивительном парнишке, который за неполные два года сумел побывать императором — властелином мира, бродягой, невольником, портовым работником, жрецом, шпионом, охранником каравана и бог знает кем еще. Который пользовался пятью именами, десятки раз пытались его убить разнообразнейшими способами, он стоял против чудовищ, Деющих, убийц, воинов — и все еще жив. К тому же он — законный наследник императорского трона, что тоже может иметь значение.

Канарейка находит Фьольсфинна в теплице. Под хрустальной крышей тянутся ряды саженцев, король сидит за базальтовым столом и с неудовольствием оглядывает маленький фиолетовый корнеплод, который удерживает в деревянных щипцах. Обычно меня заинтересовало бы, что он делает, но не сегодня. Он снова начал отпускать седую бороду, которая превращает его в сюрреалистического короля Лира.

— Фрайхофф в Амитрае, — говорю я без вступления. — Захватила власть над величайшей империей на континенте и проводит там массовые социальные эксперименты. А потому — против нас играет не только ван Дикен, но и нечто вроде монгольской — или китайской — империи, настолько же готовой перевернуть мир вверх ногами. Я также локализировал Пассионарию Калло. Она довольно недалеко, в горах к югу от Пустошей Тревоги, вот только она сбрендила. Погрузилась во что-то вроде магической кататонии и контролирует всю долину. Расклад сил слегка изменился, профессор Фьольсфинн, и что бы вы там ни говорили, у нас у обоих проблемы.

— Амитрай далеко, — отвечает он слегка нетерпеливо. — Они сюда не доберутся.

— Твои коллеги не обращают внимания на такую ерунду, как возможное и разумное. Они ведь боги, верно? Проблема не в том, что сделают, проблема в том, что попытаются сделать. И как полагаешь, отчего так? В этой ситуации конфронтация между теми двоими неизбежна. Две оставшиеся силы, Калло, ставшая депрессивной богиней в спячке, и мы, в этом нашем базальтовом Диснейленде, тоже участники игры. То, что оба они попытаются проглотить. Речь идет о запасе песен богов. Нечто, рядом с чем обогащенный уран стоит не больше овощного желе.

— Минутку… Откуда ты все это…

— Я профессионал. И у меня есть свои методы. Я знаю куда больше, чем тебе кажется. А кроме прочего, что у тебя в городе уже есть шпионы обоих. Кажется, что они сидят главным образом в Кавернах, но это иллюзия. Это не те люди, которые испугаются драконов над воротами или песен богов. Уже подбивают твоих мутантов, и если так оно и пойдет, получишь здесь бунт. Что станешь делать? Пошлешь армию на замирение Каверн? Перед самой войной? Концепция пассивного сидения в крепости кажется мне сейчас куда как сомнительной.

— Мутанты получают от меня защиту. Никто их не неволит и не убивает. Нигде в мире у них нет столько свободы. Я пытаюсь получить лекарство, которое развернет процесс вспять. Оттого они должны бы…

— Хватит играть, профессор. Я уже понял твой архетип. Я не говорю о тех несчастных, что попали сюда случайно — я говорю о жертвах твоих экспериментов. Ты неважный стратег — и я не имею в виду твои шахматные таланты, поскольку ты специально проигрываешь, чтобы я начал относиться к тебе легкомысленно. Но я делать так не намерен. К тому же я — никакой политик. Оттого не удастся втянуть меня ни в какие интриги, я — боевой инструмент. Простой, как цеп. Скажем, ты можешь желать меня контролировать. Шантажом, силой, можешь попытаться взять в заложники моих людей, вот только зачем? Уверяю, что оно может не получиться, но в любом случае будет стоить очень дорого. Потому что тогда мы окажемся на моей территории. В мрачной области оперативной практики. У тебя есть сильные враги, которые остаются и моими врагами, а потому перестань крутить. Я здесь, чтобы убрать весь этот балаган. Я должен оставить этот мир, по мере возможностей, таким, каким он был до вашего прибытия. Предлагаю тебе союз.

— Чудесно, но, боюсь, что ты мало что сможешь сделать. Нападешь на Амитрай?

— Я должен убрать их из этого мира. Буквально. Или посадить на челнок и отправить на Землю, или ликвидировать. Убить. Похоронить в болоте. Я приехал не для того, чтобы воевать или заниматься политикой. Потому я хочу твоих ассасинов, поскольку ты и понятия не имеешь, что с ними делать.

— Что-что?

— Твоя сказка. Твой юнгианский архетип. Это вовсе не «Сердце тьмы», но Хасан ас-Сабах. «Старец Горы». Что вылупился? Это же очевидно. Замок, а на нем мудрец, который обладает небольшой армией фанатично преданных ему сверхчеловеков. Потенциальных тайных убийц. Тех, кто ликвидирует вождя и сделает невозможной битву вместо того, чтобы ее вести. Людей, которым мастер воочию показал рай, куда они станут стремиться. Знакомо? Ас-Сабах пользовался гашишем и декорациями, у тебя есть песни богов и Ледяной Сад, что еще лучше. Мне это не нравится, но я это понимаю. По крайней мере с технической точки зрения идея неплоха. У тебя на кончике языка было: «Что же я получу от такого союза?», а потому позволь тебе объяснить. Ты ученый. Ксеноэтнолог. Ты знаешь сравнительную историю, если я верно помню, и отсюда эти вождистские закосы. Но я — полевой агент. Ты не используешь своих ассасинов, потому что понятия не имеешь о полевой практике. Ты даже не знаешь, чему их учить. Мутации помогут лишь потенциально, а этого недостаточно. Выковать меч — не проблема. Но чтобы им пользоваться, необходимо уметь фехтовать, а именно это я тебе и предлагаю. Фехтование. Практику разведки, саботажа и тайных убийств. Против твоих смертельных врагов. А еще я предлагаю тебе возможность эвакуации. Им — не предложу. Ты ученый, а что тебе от исследований, которые ты никому не сумеешь показать? Прежде чем мы с ними справимся, ты можешь продолжать исследования, а когда вернешься, будешь иметь материал, какого мир дотоле не видывал. И будешь единственный на Земле, если уж программа остановлена. Единственный эксперт по внеземной культуре. Будет у тебя несколько странный череп? Это только добавит тебе доверия и популярности. Могло быть и хуже, даже учитывая твой макет на голове. Подумай об этом. И ничего из этих планов не выйдет, если те двое колдунов и исправителей мира раздерут тебя в клочья.

— И что ты предлагаешь? Что вообще можно тут сделать?

— По моим сведениям, ван Дикен ищет долину Пассионарии и уже встал на след. Мы должны ее эвакуировать, прежде чем он до нее доберется. Украсть Скорбную Госпожу, если удастся, забрать оттуда элемент «М» и привезти сюда. Причем немедленно.

— Как? Нынче зима.

— Мы планируем не войну, а небольшую хирургическую операцию. Напряги мозги и используй магию. У меня есть определенные идеи. Нам придется приготовить пару средств, а реализацией займусь я. Тебе придется создать немало вещей изо льда с разными свойствами. И еще одно. Не мучай Твити, она ничего не знает.

— Кого?

— Ту магическую канарейку. Она ничего не записала. Я держу ее в дальней ванной, около текущей воды, за закрытыми и заглушенными дверьми, а когда собираю информацию по городу, тоже не пользуюсь ее услугами: она летает рядом, только когда я ищу тебя. Кстати. Пассионария Калло пока что бесхозная бомба, которая сидит в своей долине и ждет, пока кто-то ее присвоит. Если сделает это ван Дикен, то можем начинать прощаться. Это до тебя доходит?

— Доходит. Перестань меня ругать. Я не кручу, просто я пойман врасплох. Скажи, что я должен делать, и я этим займусь. Ты у нас практик. Я не знаю даже, с чего начать.

— Хорошо, — я сажусь по другую сторону стола и устраиваюсь поудобней, достаю трубку. — Давай бумагу для письма. Пункт первый: как долго делался ледяной драккар?

— Быстро. За несколько дней. Проблема в том, чтобы обдумать концепцию и создать, скажем так, заклинание. Но его-то я уже имею. Работал над ним месяцами методом проб и ошибок, однако оно готово. Мы можем получить такой драккар послезавтра. Вот только проливы и реки уже замерзли. Встанешь в пяти милях от побережья, и что? Пешком? Я не создам машину. Песнь Людей не позволит.

— Погоди. По очереди, способ найдется на все. Драккар удастся модифицировать?

— Займет больше времени, потому что придется поработать над программой. Модификация не должна нарушать Песни Людей, ее нужно обмануть, обойти страховку.

— Хорошо, вернемся к этому позже. Есть способ нейтрализовать магию?

— Можно перехватить фактор «М» in statu nascendi[12], но с готовыми продуктами сложнее. Все зависит от того, стабильны ли они.

— Это я уже и сам знаю. Я сейчас, скорее, о возможности экранирования. Нужно доставить сюда Пассионарию, а потом как-то прятать. Она не может разбить наш за́мок или превратить его в обезумевший детский сад, едва только стрельнет ей такое в голову. Она панически боится любой формы агрессии, ее мучают кошмары, и она травмирована на всю голову. И при том сильна.

Норвежец прикусывает нижнюю губу под своей неподвижной, ощетинившейся башнями слепой маской. Непросто разговаривать с кем-то, у кого всей-то мимики — движения губ и челюсти.

— Полагаю, это можно сделать. Можно сделать стабильную комнату, совершенно стерильную магически. Она использует то, что будет в ней самой, возможно, то, что размножит, однако не перестроит саму комнату и не раздобудет больше фактора. Если ей будет комфортно и знакомо, то, может, успокоится. Комнату мы можем создать под земную больницу.

— Еще мне нужно нечто вроде переносной капсулы или контейнера. Что-то, что позволит ее безопасно закрыть и перевезти. С системой поддержания жизни. Должно быть удобным и навевать мысли о безопасности. Еще мне нужны приличные карты. У тебя тут есть какие-нибудь карты?

— Сейчас попробую записать все это, а то позабуду.

— Лучше бы начать думать и записывать быстро. На эту фазу у нас всего несколько дней. Дальше мне понадобятся люди. Верные и преданные. Морально меня переполняет глубокое отвращение, но что ж, представь мне тех своих ассасинов. Особенно мне не нравится, что они зовут себя Братьями Древа. Мерзкое название. Дурные ассоциации. Что оно за древо?

— Ох, да просто архетипичный символ города. Такой себе genius loci[13]. Древо — это корни, постоянство, это мировая ось, согласно шаманистским коннотациям, и вообще выразительный графический символ. Откуда мне было знать, что ты не любишь деревьев?

— Что значит «не люблю»? Да я сам в каком-то смысле дерево. За работу.

х х х

Отплываем под покровом ночи тайным выходом размещенного внутри горы дока. Матовый, как тень, корабль тихо и величественно выскальзывает из крепости, минует пустой аванпорт, а когда цепи опускаются под воду, покидает порт и выходит в поблескивающее черное море. Драккар потерял свой характер и перестал быть драккаром, теперь это продолговатый веретенообразный объект, напоминающий подводную лодку. У него все еще есть мачта, штевень с головой дракона и пара средневековых элементов декора, в том числе щиты, повешенные на борт, и щербина на релинге — совершенно лишних, но без них он не хотел вести себя прилично и тонул. Несет минимум необходимого в Песне Людей, чтобы вообще плавать.

И — плавает. Как подводная лодка, поспешно приодетая для карнавала.

Стоит прекрасная, как для этого времени года, погода. Море волнуется, но дикий шторм нам пока что не грозит, разве что мороз докучает. Но мы стоим у бортов, пока огни Ледяного Сада исчезают во тьме, а потом спускаемся под палубу.

В кают-компанию, знакомую до отвращения, в зеленоватый свет адских мурен, что вьются в прозрачных стенах, и к ледяным полешкам, тающим в печи.

Дракон устремляет голову туда, куда ведет его запрограммированный курс, как бы увлекая корабль за собой. Драккар движется на Остроговые острова, ведомый инстинктом небольшой птички, заклятой в ледяной шар и подвешенной в растворе, что поддерживает ее жизнь. Птица — яркая, будто попугай, но в остальном похожая на аиста — пребывает в гипнотическом сне о весне и странствии на юг. В свою очередь, плоская рыба, дремлющая в другой емкости на дне рубки, следит за скалами, рифами и лабиринтом Остроговых островов и тянется в сторону устья.

Сложновато, но действует.

Пока что.

Есть еще прямое управление — ледяное кресло, которым могу пользоваться лишь я, и упрощенное ручное управление, которым, в случае чего, будет пользоваться экипаж Фьольсфинна.

Вода, отталкиваемая песнью богов, отекает киль и дно корабля и разгоняет его, используя поверхностное натяжение и волну мелких морщинок, что пробегают по корпусу, как по телу дельфина. У нас есть еще два водометных сопла вдоль бортов, но они действуют только в качестве аварийного двигателя, поскольку пожирают слишком много песни богов.

Ветер веет с северо-запада, прекрасное направление, а потому мы ставим на носу кусок материи, что издали сойдет за парус, и уменьшаем магический двигатель до минимума, но корабль все равно делает пятнадцать узлов и идет бакштагом с небольшим уклоном, режа черные ночные волны.

У нас две аркабалисты, метающие дротики с грузом драконьего масла, и поворотный метатель огня. Такой был и на греческих триремах, случаются такие и здесь.

Это, пожалуй, самый сильный корабль, который когда-либо плавал в этих водах. Будет плавать, пока не заметит его Песнь Людей и не посчитает анахронизмом.

Но пока что мы плывем.

На юг. К Пустошам Тревоги.

Экипаж не желает соединяться. Тринадцать ассасинов Фьольсфинна держатся отдельно, мои люди с молодым — отдельно. Меня ждет кошмар интеграции экипажа.

Сперва я говорю, что никто из нас не может носить ни знаков Людей Огня, ни символа Ледяного Древа. Объясняю, что миссия тайная. Никто не может знать, кем мы являемся и откуда прибыли. У нас соответствующая одежда — анораки и штаны из меха, похожего на тюлений, водоотталкивающий. А еще кольчуги и маскирующие белые комбинезоны с черными полосами. Мы выглядим похоже друг на друга, но до сих пор представляем собой два разных лагеря. Нет конфликтов, просто две группы, каждая по отдельности.

Я использую проверенные методы и организую тренировочные конкурсы в смешанных группах, чувствуя себя проклятущим отельным аниматором. Мне приходит в голову организовать аэробику в бассейне, бинго или турнир по дартс, а потому я наконец осторожно берусь за грифоново молоко — и это помогает сильнее всего.

Филар умеет читать карты. Были какие-то у него во дворце, а еще они пользовались стратегическими макетами. Вообще парень сечет исключительно быстро. Выучили его лучше, чем он сам готов признать.

— Вход в пещеру где-то на этом склоне, но он очень небольшой, совсем как нора, а сейчас все будет засыпано снегом, — говорит юноша.

— Справимся.

— Ты всегда так говоришь. Мне нравится, что ты не падаешь духом, но там будет непросто. Очень непросто. Много песен богов.

— Я прибыл сюда не падать духом, а вылечить твой мир.

— И это заставляет меня переживать. Никто не умеет лечить мир. Ты не можешь исправить то, что сложнее тебя самого. Они все хотят лечить мир, а делают то, что мы видим.

Я улыбнулся.

— Это исправление будет вроде ампутации. Я не должен лечить все, только очищу рану. А это можно сделать.

— Спалле говорит, что ты умеешь видеть в темноте и нюхать, как пес. И что движешься быстрее, чем может заметить глаз.

— Некогда я это умел, но меня искалечил тот Деющий, Аакен, и эти умения ушли. Хотя все равно кое-что я смогу. Научился немного деять.

— Это опасно. Мой отец Деющих карал смертью. Они всегда устраивали несчастья.

— Это кое-что другое. Твой отец был прав, поскольку настоящие Песенники сейчас уничтожают мир. Я же дею лишь чуть-чуть. Это как взять в руки инструмент. Я не хочу притворяться богом. Боюсь песни богов и того, что она делает с человеком. Всякий из них слегка безумен, даже Фьольсфинн.

— А если нам удастся, что с ним сделаешь?

— Его я тоже заберу домой.

— Он не желает возвращаться. Любит этот свой город и не сумеет снова жить в ваших краях. Я это вижу. Когда решит, что опасность миновала, перестанет быть союзником.

— Знаю, Филар. Но до того еще далеко.

х х х

Рассвет. Серый штормовой рассвет, когда всё цве́та грязного полотна, с мелкими штрихами смолистой черни. Стальное небо, оловянная поверхность моря и светло-серый снег, покрывающий мерзлый лед, что высунулся в море языком в пять километров от устья реки и держится трехмильным поясом вдоль побережья.

Пусто и холодно, только птицы кричат, мечась в порывах ветра.

Корабль появляется будто ниоткуда — сперва едва видно пятнышко на горизонте, темно-серое на стальной поверхности моря, странная одиночная волна. Не видно парусов, только штрих мачты и низкие борта странной формы, словно продолговатый орех.

Нет парусов, но корабль плывет, проявляется выдвинутый вперед штевень, заканчивающийся резьбой в форме шипастой, ощеренной драконьей головы, но голова эта колышется из стороны в сторону и осматривается, моргая узкими глазками, в которых дремлет синее ацетиленовое пламя.

Корабль не снижает скорость, плывет прямо на вал льда и шуги, тянущийся до горизонта к едва видной линии берега, утонувшей в снегу под грязно-белым небом. Поднятый нос режет волну, а потом втыкается в лед, разламывая его на многоугольные плиты, что громоздятся по бортам; сотрясение проходит с шумом и грохотом через весь корпус, внутри что-то падает, отваливается один из щитов, висящих по бортам, но корабль плывет дальше. Нос еще сильнее задирается, плоское дно скользит по поверхности льда и давит его собственной тяжестью, за кормой бурлит и клокочет вода, выбрасываемая далеко назад, драконий корабль движется вперед, проламывая во льду темную полосу, полную колышущейся шуги.

Берег пуст. Никто не плавает, ладьи вытянуты на берег по сходням и укрыты в сараях и деревянных ангарах, законсервированы дегтем и просмоленной тканью. Море замерзло, реки встали. Побережье, сколько видит глаз, необитаемо, но там, дальше, где дремлют присыпанные снегом поселения, люди сидят в избах, жмутся к огню и прислушиваются к завыванию ветра. Зима. Все спит и ждет весны.

Только корабль с головой дракона на штевне движется, ломая лед, все медленнее, а потом останавливается. Корпус наполовину высовывается на лед, но уже не в силах его проломить, а потому потихоньку соскальзывает в полосу темной воды и замирает.

Раздается скрежет, и кусок борта опускается, открывая прямоугольное отверстие, изнутри вырывается пар, наружу высовываются сходни и упираются в лед.

Корабль выплевывает из себя людей. Фигуры разбегаются по льду, приседают, поводя вокруг натянутыми луками и небольшими арбалетами. Шестеро.

Едва заметные в белых одеждах, с мечами за спиной, с головами под капюшонами.

Минута тишины, и сдавленный окрик: «Чисто!»

Скрежет, топот, на сходнях появляется больше людей.

Теперь на снег друг за другом съезжают четверо больших, окрашенных в белый цвет саней. Они солидны, построены из наилучшего дерева и легких, крепких костей морских животных, с полозьями, на которые наклеены полосы меха морсконя, скользкого и крепкого, ложащегося назад и действующего как смазка, но не дающего саням соскальзывать в сторону.

На сани нагружены обернутые в кожу узлы, на одних едет большой, закругленный пакет, накрытый куском белой материи.

Теперь по сходням спускаются кони, накрытые белыми чепраками, коренастые, тяжелые тягловые кони побережья и пять скакунов. Все подкованы на четыре копыта зимними подковами, которые не дают скользить на льду.

Шесть стрелков все время контролируют окрестности, остальные управляются подле саней, запрягая по два коня в каждые и ведя скакунов.

Все происходит в тишине и поспешности и длится не больше десяти минут.

Драккайнен отстегивает кусок меха, закрывающего рот, и обращается к шкиперу, стоящему в открытом люке корабля.

— Осот, на море. Сигнал?

— Красный дым днем, синий огонь — ночью. Если невозможно, четыре обычных огня в ряд каждые десять шагов.

— Хорошо. Boh.

— Отыщи дорогу, Ульф. Найдите все, во славу Сада.

— Жди неделю, потом возвращайся.

— Никогда, стирсман. Я Брат Древа. Я не отступаю. Жду сигнала. Или пойду за вами.

Драккайнен вздохнул и застегнул капюшон. Потом обернулся к своим.

— Начинаем. Река замерзла, приведет нас к горам. Не гнать быстро, не форсировать лошадей. Ровный, быстрый темп. Сперва увидим, как оно идет, потом попробуем легкую рысь. Разрядить арбалеты, а то треснут. В дорогу. Каждый — в свои сани, бегом!

— Рьокан-ро!! — крикнул Спалле.

Драккайнен воздел очи горе и вскочил в седло Ядрана. Прижался на миг к его шее, поглаживая голову, а потом выехал во главу конвоя.

Сани скользили в тихом хрусте снега, естественно, безо всяких там звоночков и бряканья. Это лишь выглядело как святочные сани — за последними раскинутый мех, принайтовленный к небольшому шесту, затирал следы.

Лед на берегу моря вовсе не ровный — полно тут громоздящихся друг на друга плит, смерзшихся в странные формы, мелких застывших волн и неровностей. Сани с грохотом подпрыгивали, упакованная в свертки амуниция перекатывалась, но — как-то, да ехали.

Вот только значительно медленнее, чем предполагали.

До устья добрались только через час петляния и нащупывания безопасной дороги, слушая, как морские волны булькают и шипят подо льдом.

Драккайнен поднял ладонь и приказал остановиться на отдых.

Мгновенно накрыли исходящих паром лошадей толстыми попонами, Братья Древа соскочили с саней и натянули арбалеты, а потом залегли в снегу, целясь во все стороны света.

— Филар, ко мне! — крикнул Драккайнен, выходя на высокий берег реки и бредя по доходящему до колен снегу.

Парень отправился следом и остановился, глядя, как Вуко отряхивает от снега большую, торчащую над берегом скалу.

— Хорошо, эта подойдет.

— Ты о чем, Ульф?

— Ты здесь условился встретиться со своими людьми?

— В этих местах. При устье первой реки.

— Как пишут по-кирененски? Иначе, чем по-амитрайски?

— Иначе. Знаки у нас другие.

— Твои люди умеют читать? Этими знаками?

— Умеют. По крайней мере простым алфавитом, кораганом.

Драккайнен вручил ему кусок угля.

— Тогда пиши: «В городе Людей Вулкана, на северном острове» — и нарисуй свой клановый знак.

Филар отстегнул маску капюшона и взглянул на Вуко черными глазами, будто удивленный горностай.

— Но это же ничего не даст. Это уголь. Осыплется, ветер его сдует, а дождь смоет.

— Парень, я знаю, что говорю. Пиши. Остальным займусь я.

Вуко отступил и смотрел, как Филар чертит знаки на плоской поверхности скалы. Квадратные, сложные, из горизонтальных, косых и вертикальных линий. Уголь крошился на морозе, но геометрические линии, пожалуй, были читаемы. Понятия не имел, отчего ждал японских идеограмм. Ассоциации.

Символ журавля нарисовать было сложнее, но все же удалось, только что вышел тот довольно крупным.

— Теперь отойди, — приказал Драккайнен.

Стянул зубами рукавицу и вынул из-за пазухи граненый пузырек хрусталя, в котором колыхалась толика маслянистой жидкости. Сбил горлышко, а потом повел по линиям, обозначенным углем, старательно, как сумел. Потом критично осмотрел результат и пустой хрусталь, отбросив тот далеко в сугробы.

Потом отступил и вытянул, растопырив пальцы, ладонь.

— Klatu barada nikto, perkele!

Фыркнуло, как магнезия — ослепительной вспышкой и клубами пахнущего порохом дыма, а потом открылись знаки, выжженные и наполненные чернотой.

— Видишь, можно деять и так, — сказал Драккайнен чуть свысока. — Одной каплей, как тушью. И скала вовсе не превращается в говорящего каменного медведя. Ладно, в дорогу.

По реке сани двигались куда быстрее, с шипеньем снега под полозьями и фырканьем лошадей, и осталось это единственными звуками, кроме карканья воронов.

Драккайнен ехал впереди как разведчик, время от времени осторожно осматриваясь по берегу или изучая заснеженную реку из сухого камыша на поворотах.

Часа через четыре оценил, что они преодолели три четверти пути, и приказал встать на отдых. Расставили караулы, в металлических посудинах загорелись куски огненного льда, разогревая в котелках густой суп. В каждых санях был свой котелок и смешанные группы Братьев Древа и Людей Огня. Вуко поймал себя на том, что то и дело поглядывает на Сильфану, сидящую подле Спалле и двух ассасинов Фьольсфинна, из которых один накрыл ее спину попоной, но Вуко только фыркнул и пошел чего-то перекусить. Кони получили высокоэнергетический фураж с жиром, сушеным мясом, овсом и орехами.

Потом они гнали что было духу, пока не опустилась ночь, но когда остановились, горы впереди сделались солидными и величественными, и стали напоминать, собственно, горы, а не какие-то синие невыразительные тучи, маячащие на горизонте.

Укрытых теплыми попонами лошадей привязали головами друг к другу посредине сухого камышника, сани встали рядом вдоль высокого берега, замаскированные белыми, присыпанными снегом кусками ткани. Спать легли между полозьями, на разложенных на льду слоях рубленного сухого камыша и на толстых шкурах. Края ткани, прикрепленные ко льду и к саням, охраняли от ветра, полешки тлели в котелках, нагревая воздух в таких вот подобиях шатров.

Когда уже установилась полная темнота, Сильфана придвинулась к Драккайнену и вжалась в него, а потом ладонь ее скользнула внутрь его комбинезона. А потом они лежали, прижавшись, пока не разбудил их синий морозный рассвет.

Горы выросли навстречу им еще до полудня.

А через полчаса Драккайнен поднял руку, останавливая все сани, соскочил с седла и присел в снегу.

Царила полная тишина, только ветер шумел в обрубках камыша.

Вуко сидел на корточках и водил пальцами по снегу.

— Что происходит? — спросил Грюнальди шепотом, осторожно подходя и придерживая в ножнах меч.

— Шестеро всадников. И я уже видел такие подковы. Затирали следы ветошью, но если присмотреться… А там — узкие, — ткнул пальцем. — Крабы.

— Змеи?! Здесь? Это слишком далеко.

— Значит, есть надежда, что их здесь немного. Наверняка прошли горами. Следы не слишком свежие, ветер их выгладил. А кажется, уже несколько дней не было снега.

— Что делаем?

— Они пошли прямо по реке в ту долину и дальше, в горы. Наша долина близко, за тем хребтом, а потому не станем их выслеживать. Нет на это времени.

Они выехали из реки и нашли край леса, спускающегося по склону.

— Коневоды, все укрыть и замаскировать. Первые сани ко мне! Втянем на склон?

Варфнир критично поглядел в ту сторону.

— До тех скал, если будем хорошенько толкать. Придется их привязать, иначе съедут.

— Хорошо, за работу. Глог, Лавр, Скальник и Вьюн — охранять лагерь. Остальные с нами наверх. Нужно подтолкнуть те сани, насколько возможно вверх.

— Так мы не тянем палочки? — капризным тоном спросил Спалле.

— Нет.

Сани с привязанным овальным предметом, упакованным в полотно, довольно гладко шли вверх метров триста, а потом стало слишком отвесно. Кони тянули с усилием, повизгивая и теряя клочья пены, полозья подскакивали на обледеневших камнях, и сани опасно наклонялись. Их толкали, но они, тяжелые, отъезжали назад, несмотря на тормозящий мех, отрывая целые пласты снега.

Выбороли они еще метров сто.

— Ладно, привязываем, — просопел Драккайнен. — Анемон, отведи лошадей в лагерь и возвращайся сюда.

Вуко сбросил с саней обернутый ремнями кожаный тюк. И еще один, продолговатый, овальный, диаметром с метр и длиной в пару, все еще обернутый полотном.

— В этом — песни богов? — осторожно спросил Варфнир, когда перевел дыхание.

— Немного, — признался Вуко. — Но закрыто плотно. Не причинят тебе вреда.

— Мы не боимся, — заявил ассасин, называемый Хвощ.

— Чудесно, значит, понесете. Ты и Кокорыш. Он нетяжелый. Спереди, сзади и на боках есть ухваты.

— Что?

— Ручки, как на щитах. Чтобы удобней хватать. Филар? Нашел?

— Не знаю, — ответил парень. — Зимой все выглядит иначе.

Из-под сброшенного полотна выглянула некая вещь из синеватого, странного льда Фьольсфинна. Внутри, под полупрозрачной крышкой, переливалось нечто густое и красное, двигаясь лениво, как огромный слизень.

— Что оно вообще такое?

— Что-то, в чем ей будет удобно, как в лоне матери, и в чем она охотно уснет и не сумеет наломать дров. По крайней мере так утверждает Фьольсфинн.

Драккайнен расстегнул ремни и развернул сверток, а потом отложил в сторону кучу блестящих металлических штучек, отполированных, словно хромированные фрагменты древнего крейсера шоссе.

— Это какой-то доспех? Зачем ты это надеваешь?

— Переодеваюсь, — заявил Вуко мрачно, пристегивая серебристый баклер, поблескивающий, как зеркало. — Я должен выглядеть так, чтобы она меня не боялась.

— Она не боится блестящего?

— Вы тоже переодевайтесь. Эти цветные одеяла с бусинами с дырой для головы. Как выйдем на другую сторону, вам придется спрятать под них оружие. Снимите шлемы и капюшоны. У кого длинные волосы — распустить. И вплетите в них цветы.

— Цветы? Это сделано из тряпок.

— А откуда мне зимой взять живые цветы? Они похожи, по крайней мере, издали.

— Не хочу умереть в таком, — мрачно проговорил Кокорыш. — Я — Брат Древа. Воин.

— Так, значит, будешь разноцветным воином с цветочками в волосах. Без дискуссий. Вы ведь, вроде бы, ничего не боитесь.

— Я тоже надеюсь, что меня не увидит никто из знакомых, — просопел Грюнальди. — Ты не говорил, что мы будем изображать ярмарочных шутов. Я не слишком умею танцевать на руках.

— Эта Деющая безумна, — сказал Филар. — Когда войдем в долину, вы сами поймете, что так нужно.

— Нам что, нужно выглядеть еще безумней, чем она? Как бы она не обиделась.

Драккайнен закончил застегивать парадные хромированные железяки, радуясь, что сам себя не видит.

— Не двигайся, — вдруг сказала Сильфана.

Наклонилась и критически взглянула в его нагрудник, а потом поправила свой венок и искусственный цветок за ухом.

— Давай, Цифраль, — пробормотал он. — След! Ищи магию.

— Чудесно. Теперь как к собаке. Мне что, появиться в ошейнике и наморднике? Эта твоя телочка меня все равно не видит, можешь не красоваться.

— Это все превращается в какой-то идиотизм, — процедил Вуко.

Феечка метнулась по склону как оскорбленная бабочка, трепеща крылышками и влача за собой радужную полосу. Вуко присел на земле, опершись о меч.

— Что теперь? — спросил Бормот.

— Теперь не мешай ему.

— В чем? Он же просто сидит.

Драккайнен сидел так минут десять, терпеливо выжидая. Потом вдруг встал, потянулся за мешочком, произнес в воздух: «Спасибо, хорошо» — и зашагал траверсом поперек склона.

Остановился в одном месте, потом вырубил мечом засохший куст и принялся отгребать снег, открывая темную яму шириной метра в полтора. Сплюнул и вполз в отверстие, из которого веяло влажным теплом и неопределенным органическим смрадом.

Когда они подошли, он выставил голову наружу.

— Дальше становится шире. За мной входят Сильфана и Филар. Потом Хвощ и Кокорыш, с сундуком, за ними Варфнир, Грюнальди и Дягиль. Внутри пусть один из вас зажжет факел. Да, тот самый, со странным светом. Пусть несет его Дягиль, если опасаетесь. Вьюн, Дерн и Явор, ждете нас при входе. Это очень важно. Мы должны быть уверенными, что сможем выйти. В путь. И помните, что говорил Филар. Внутри будет множество созданий из тумана. Вы не можете бояться. Думайте только о том, что пещера ведет на другую сторону горы, и что мы скоро выйдем. Сильфана и Филар отгонят их пением. Дягиль, ты тоже пой с ними вместе. Только не словами, потому как твой испанский ужасен. Просто мурлычь. Остальным лучше идти тихо.

Он отступил внутрь некой пещеры, вынул из мешка что-то вроде булавы, а потом ударил расширенным концом в скалу, пробуждая свет в плененном внутри создании.

Зеленоватый блеск залил пещеру, помаргивая на влажных потеках и известковых формах, кажущихся клубком окаменевших внутренностей какой-то твари. Сзади эхо доносило грохот камней, дыхание его людей и хруст ящика, влекомого по скале.

Шепоты появились, когда за спиной исчез свет, падающий от входа. Желеобразные создания начали вдруг почковаться от стен и потолка, показывая полупрозрачные конечности и большие, мясистые головы со стальными челюстями с плоскими человеческими зубами, будто в древних зубных протезах. Сильфана взвизгнула.

— Пойте! — крикнул Драккайнен, заглушая на миг голоса («Не уйдешь, Пассионария, не оставишь нас, Пассионария…»).

Сильфана и Филар запели. Сперва голосами дрожащими, но как раз это нисколько не мешало мелодии, но потом все увереннее. Чуть подальше можно было встать, а потому он приподнялся и нанес несколько ударов, пробудив писки и призрачный шепот. («Это ничего не даст, Пассионария, всегда будем с тобой, Пассионария…»)

— Ладно, Цифраль, высоси их, perkele, — произнес Драккайнен, потянувшись под броню и вынимая один из хрустальных флаконов, приготовленных Фьольсфинном.

Бросил его, как гранату, слыша, как тот ударяется о скалу и разбивается в прах. Известковый валун зашипел, покрылся пеной и провалился внутрь себя, превратившись в лужу булькающей жидкости. Лужа миг кипела, а потом выпустила огромный мутный пузырь, который вырос, застыл на миг, как огромное яйцо. Вдруг вершина его растрескалась на три части и разложилась, будто лепестки цветка, показывая мясистые внутренности и тянущиеся за ними нитки слизи.

— Шутник, — рявкнул Драккайнен. — Киноман, runkku.

Раздался хоровой писк, когда создания в панике бросились в отверстия и щели пещеры, сублимируясь в мерцающую пыль, что полосами втягивалась внутрь яйца.

— Будет на потом, — сказал Вуко довольно. — Очисти пещеру, малышка. Под ноль.

— Что происходит? — спросил кто-то сзади.

— Он с ними управился, — ответил Спалле. — Дорога свободна.

— Прими меня, Сад… Укрой душу мою, Сад…

— Кто там молится?! Петь, perkele!

Они протискивались пещерой, слушая отголоски шагов, бесчисленных капель и собственное дыхание. Свет приугас, потому Вуко треснул булавой о скалу снова. А потом наклонился и протиснулся в другую пещеру, поднимая фонарь.

И тотчас же отпрыгнул назад, опрокидывая остальных. В отверстие, словно разогнанный самосвал, ударила большая, как стол, обтекаемая треугольная башка змея с распахнутой пастью, из которой, как копье, торчало жало. Башка воткнулась в дыру коридора, засыпая их обломками скалы, а потом отдернулась в грохоте камней.

— Назад! — крикнул Вуко. — Назад! Дайте мне место. И петь, perkele! Вас заткнуло или как? Это просто проклятущий слепой змей длиной с корабль. Perkele molopaa!

— Но я ведь его убил, — сказал Филар раздраженно. — Я распорол его вдоль!

— Ну, теперь он чувствует себя получше, — процедил Драккайнен. — Цифраль?

— Не сумею его высосать. Он управляется снаружи.

— Влети внутрь и погляди, как там все выглядит. Я должен проскользнуть туда, чтобы хоть что-то сделать.

— Вуко, он меня видит…

— Как он видит, если он слепой? Да никто тебя не видит, ты эманация моего разума. Пока я жив, тебе ничего не грозит. Погоди немного.

Он покопался под панцирем и вынул новый хрустальный флакон с единственной мутной каплей.

— Отступить и закрыть глаза! Я буду деять!

Вуко разбил флакон и растер капельку масла в ладонях.

— Ну давай, малышка, все будет хорошо.

Фея шмыгнула по коридору и влетела в пещеру.

Вуко просунул голову и увидел, как змей поднимает голову вслед летящей Цифраль одним молниеносным движением и хватает ее в пасть, как собака — муху.

Услышал собственный вопль, выскочил из отверстия, поднимая меч, и ударил в скользкое тело в воздухе, оплетая его ногами. Тварь свернулась, замотала башкой, но Драккайнен, продолжая орать, яростно приколол его череп мечом сверху вниз. Змей издал отвратительное шипение, после чего принялся мотать головой во все стороны, разбивая сталагмиты и сбивая известковые потеки. Драккайнен держался за рукоять меча и свалился, лишь когда голова гада со скользким грохотом ударила в свое же скрученное тело на дне пещеры.

Сразу же вскочил, вырвал меч и принялся рубить в метре от башки, издавая ужасные вопли. Тело твари уступало легко, и Драккайнен отрубил голову за пять ударов. Вуко воткнул клинок в глотку и осторожно разрезал башку вдоль, прощупал весь пищевод, а потом поспешно воткнул туда руку.

— Что случилось? — спросила Сильфана. — Что там?

Разведчик сидел на корточках и смотрел на свои покрытые слизью руки.

Она присела рядом, обхватила его за плечи.

— Вуко, ты плачешь? Что там?

Драккайнен встал, сжав ладонь, будто что-то в ней держал, а потом осторожно и ласково спрятал за пазуху.

— Пойдем, — сказал он глухо и вытер лицо. — У нас есть работа.

— Ульф… Этот сундук не войдет в коридор. Мы пролезем, но не она.

— Тогда оставляйте его. Все равно нам придется сюда возвращаться.

Они вышли из пещеры на склон горы, а под их ногами открылась долина. Вся в снегу, с лесами, неровными рядами домов и жутким замчищем, вырастающим из ствола монструозных деревьев, вставая на добрых полсотни метров.

— Ладно, — обронил Вуко. — Теперь поправить этот наш дурацкий маскарад — и вперед. Петь. Что теперь, Филар? Дикие дети, да?

— Колыбельная должна их отогнать. Когда я шел в ту сторону, приходилось помнить, что они не настоящие. Ты — Деющий. Твоя воля будет сильнее ее воли, потому что она спит и сосредотачивается только на том, что видит во сне.

— Я был Деющим, — деревянным голосом произнес Драккайнен. — Там, в пещере, я потерял нечто очень важное.

— Но воля-то у тебя осталась. Смотри, я потерял все, но я иду.

— Осталась. Пойдем.

Они вошли в лес. Драккайнен ударил булавой в ствол, заставив ее светиться.

Дикие дети появились почти сразу, кружа вокруг деревьев, высовывая рассерженные мордочки из дупел. Кто-то свисал с веток, завернувшись в крылья, словно странный плод, который выворачивался наизнанку, открывая бледную, жутковатую мордочку.

— Что-то не так, — заметил Драккайнен. — Пойте громче.

— Мы должны оставить оружие, — сказал Филар. — Они боятся резкости. Это может заставить ее проснуться.

— Блин, да махал я на это все! — рявкнул Вуко и воткнул меч в землю. — Оставьте оружие. Обойдусь. Не нужно будет. Я сейчас и так достаточно разъярен.

Он двинулся широкими шагами, лязгая зеркальным доспехом, с обнаженной головой и без оружия, с одним мешком в руках. Вдруг остановился, будто что-то вспомнил, потом вынул из мешочка сверкающую жестяную корону, усаженную красными и зелеными камнями. Насадив ее на голову, резко повернулся к Грюнальди.

— Ни слова. Ни единого слова, а то узнаешь, отчего тебя назвали как назвали.

Грюнальди миролюбиво выставил ладони.

Дикие дети все так же окружали их, шелестели в ветвях, один-другой пронесся в воздухе, оставив на щеке Сильфаны три кровавые полосы. Та на миг замолчала и подняла к щеке ладонь, но запела снова. Они с Филаром уже охрипли.

А потом, совсем рядом с башней, создания плотно их окружили и не дали идти.

— Что теперь? — спросил Драккайнен раздраженно. — У нас нет оружия, нет магии, колыбельная не колыбелит.

И тогда раздался звук флейты. Баллада зазвучала снова, но значительно красивей. По-настоящему.

Дикие дети разбежались, некоторые начали засыпать и падать на снег.

Вход в башню сделался отверстием.

А на присыпанных снегом ступенях сидел фавн. С рожками, торчащими надо лбом из кудрявых волос, с козлиными ногами, поросшими кудлатым мехом. Держал толстую, короткую флейту с многими отверстиями и играл «Porque te vas», как виртуоз.

— Бенкей… — прохрипел Филар. — Бенкей Хебзагал.

Фавн чуть нахмурился, словно хотел что-то вспомнить, но продолжил играть.

Драккайнен взошел по лестнице и толкнул окованные листьями, розами и горящими сердцами двери. Те оказались заперты.

— С самой школы я не сталкивался с таким унижением, — проворчал он. — Чтоб тех братьев Гримм паралич разбил. Как там было? Рапунцель, Рапунцель, спусти свои косы? Я сейчас сбрендю нахрен. Ладно, — он поправил корону и наложил на нее еще и венок из тряпичных розочек.

— Пассионария! — крикнул. — Я заберу тебя домой! Домой, Пассионария! Все тебя ждут! Возвращайся домой!

Земля дрогнула, в лесу раздался страшный плач диких детей. Фавн взглянул удивленно, а потом снова принялся играть. Наверху треснуло стекло на одном из окон, вокруг скрученных корней дерева появились трещины.

— Я забираю тебя домой, Пассионария! — заорал Вуко снова. — Я прибыл за тобой!

Двери заскрипели и открылись.

— Оставайтесь здесь, — приказал Вуко.

Ударил концом факела в арку и вошел во тьму башни.

Потом были бесконечные ступени, спиралью вьющиеся внутри. Вверх и вверх.

Маленькие светящиеся эльфы шмыгали вокруг головы Драккайнена, а сердце его при их виде сжималось. Он остановился на миг, чтобы отереть лицо, но сразу поднял факел и пошел дальше, бормоча себе под нос:

— Милая принцесса кукол, фея из листвы и грязи. Злится, рдеет, как куколь, в золотой постели княжон.

Следующие ступени, следующий лестничный пролет, вверчивающийся в башню, как сон шизофреника.

— Губы цвета спелой вишни, сердце — острая иголка: сны, как бабочки, повиснут у злой девочки на полке.

Ступени закончились. Он стоял перед двустворчатыми воротами. Толкнул их и вошел в большой, будто собор, тронный зал. В пустой.

Только по полу ветер гонял сухую листву, крутил ее в миниатюрных торнадо, словно печальные воспоминания о бале в замке королевы кукол.

Он шел, слыша эхо собственных шагов и лязг жестяной брони.

Шел, прекрасно понимая, что опоздал. Что все было зря.

Потому что на полу лежало высохшее тело воина. С оскаленными зубами, с кожей бронзовой и сморщенной, покрытой следами черной, зигзагообразной татуировки. Рядом лежал сложный шишак с забралом в форме оскаленной морды тиранозавра. Чуть дальше, лицом к земле, еще один труп в ржавом доспехе. И следующий, как сломанная марионетка, вдавленная в угол. И скорчившийся в своем панцире краб, словно миниатюрный сожженный танк. И еще один, выпотрошенный, как съеденная креветка.

А потом была только стена.

И конец.

— Я пришел забрать тебя домой, Пассионария! — крикнул Драккайнен во все горло. — Домой! Tu casa[14], Пассионария! Porque te vas!

Что-то щелкнуло, зажегся слабый красноватый огонек — будто аварийные лампы.

А потом сложные плитки стены вдруг покрылись серебром и сделались огромным зеркалом, в котором он увидел себя. Серебряного, сверкающего принца, выглядящего словно неудачный андроид, и слегка как персонаж школьного театра. Глупого принца в криво сидящей короне, достойной дня рождения в фастфуде.

И тогда зеркало лопнуло со звоном, осыпалось, будто листва, тысячью блестящих осколков.

Вуко отскочил, заслонившись рукой, а потом заглянул в нишу, где возносилась Пассионария Калло, вросши до пояса в платье из корней, с тучей кудрявых волос, плавающих вокруг головы.

Она не была особенно красивой: с коротким, вздернутым носиком, угловатой челюстью и широким ртом, будто вырезанным под носом. Легко можно было представить себе ее в кабинете, ведущей сеанс семейной терапии.

Драккайнен некоторое время смотрел, остолбенев, а потом вошел в нишу и встал подле нее. У нее было неподвижное, обвисшее лицо и закрытые глаза.

— Никто не говорил, что будет легко, — проворчал разведчик. — Впрочем, откуда бы здесь яблочки, в эту-то пору года?

Он покопался за пазухой, вынул небольшой пакетик и прижал его на миг к губам. А потом осторожно взобрался по пирамиде спутанных корней, что были ее платьем.

— Я забираю тебя домой, Пассионария, — прошептал, стараясь не облизывать губ. — Это уже конец. Ты возвращаешься домой.

Она шевельнулась сонно и издала какое-то мурлыканье.

Драккайнен склонился и поцеловал ее узкие, стиснутые губы.

Пассионария открыла глаза. Глаза, налитые кровью. Через миг водянистые, бледные радужки закатились, сбежали под веки. Дерево освободило ее с треском, и она рухнула прямо в объятия Вуко.

И тогда все затряслось. Будто грянул беззвучный взрыв, удар инфразвуком.

Он почувствовал, как бегут вокруг дерева трещины, как за окнами шелестит листва и взметывается кольцо снега, как волна идет в долину и бьет в горы, закрывающие ее со всех сторон.

Он услышал еще хоровой писк, стихший, как обрезанный ножом.

Положил Пассионарию на землю и осторожно отлепил от губ восковые накладки.

А потом взял ее на руки и снова зашагал по ступеням.

— Милая принцесса кукол… — пробормотал.

Когда он вышел из ворот, его люди поднимались с земли, тряся оглушенно головами.

— Есть? Что это было? — спросила Сильфана.

— Она освободила долину. Нет Скорбной Госпожи. Нет диких детей. Конец сказке.

Фавн, который был уже не фавном, а худым мужчиной, бросил флейту и, вцепившись в волосы, закричал жутко:

— Госпожа мертва!

— Успокойте его кто-нибудь, — устало произнес Вуко. — Она жива, просто под наркозом. Получила воду онемения. Я не мог ее просто усыпить: она и так уже спала, и это нисколько не мешало ей чудить.

Филар обнял друга и несколько раз встряхнул его, но бывший фавн продолжал поводить вокруг коровьим, непонимающим, взглядом.

— Накройте ее чем-то, а то замерзнет, — приказал Вуко. — Она костистая, смотреть не на что. Ну и сделайте носилки. Что с ним?

— Не узнает меня. Он все еще под властью долины, — ответил беспомощно Филар.

— Ага, — сказал Драккайнен, а потом подошел к Бенкею и ударил его лбом в лицо, потеряв свою корону. — Тогда сделайте двое носилок. И его тоже накройте, а то он голым лазил. И уносим ноги, только дайте мне пять минут.

А потом отошел в сторону, к краю леса. Сунул руку за пазуху, вытащил что-то и долго сидел, глядя на свои руки, на которых ничего не было.

— Perkele pimppi… Почему? — прошептал.

И тогда маленькая, неподвижная феечка, лежащая у него на руках со сложенными крылышками, открыла глаза.

— Код доступа принят, — сказала слабо и шевельнула кончиками крыльев.

А потом тяжело села у него на ладони.

— Ты надо мной плакал, — заметила. — Твоя слеза упала мне на лицо.

— Неправда. И никогда больше так не делай.

— А почему? — спросила она, соблазнительно сплетая ножки.

— Потому что ты — проекция моего сознания, perkele! Я подумал, что у меня был инсульт или что-то такое. Убираемся отсюда. За дело, малышка. Я разбрасываю емкости, а ты дренажируешь долину. Под ноль. Так, чтобы ван Дикен даже фокуса с монетами тут не сумел провернуть.

Драккайнен вернулся к своим, когда Грюнальди как раз объяснял ассасинам:

— То, что кто-то разговаривает со своими ладонями, вовсе не значит, что он безумен. Многие так делают. Например, мой дядька…

— Двигаемся, — сказал Драккайнен. — Я раздавил еще флаконы, как тот, в пещере. Они втягивают в себя песни богов. Едва только закроются, забирайте их, и смываемся. Мы должны положить ее в ящик, прежде чем она проснется, потому что тогда все начнется снова. И еще одно: на этот раз добрая новость. Кажется, я снова могу деять.

Дальше был только поспешный марш с грузом. Двое носилок, три яйцеобразных емкости, тяжелые от песни богов, заснеженный лес и пещера. И слоняющиеся долиной, ошалевшие, ободранные и голодные люди, глядящие вокруг бессмысленным взором, словно пациенты из разбомбленного сумасшедшего дома.

В большой пещере не было и следа туши змея, утихли шепоты и стоны, никакие тени не шмыгали по углам.

Драккайнен скользнул на дно пещеры, манипулируя контейнером, тот зашипел, выпустив клубы пара, и открылся, показав желеобразное, покрытое слизью нутро.

— Сюда ее!

Пассионарию вынули из плаща, после чего Вуко схватил ее за щиколотки, а Варфнир под мышки, и вдвоем положили в емкость, как в огромную раковину. Ткань, окружающая женщину, задвигалась, гибкий отросток пролез ей в рот, другие оплели ее тело, и крышка опустилась.

— Мерзость, — сказал Спалле. — Оно ее будто пожрало. Не задохнется там, внутри?

— Нет, — неуверенно сказал Вуко. — Это как в лоне матери. Питает ее, поит, дает дыхание и укачивает. Но если не получится, то первым я закрою сюда Фьольсфинна.

— Мерзость, — повторил Кокорыш. — Я предпочитал это нести, пока были там только песни богов.

— У каждого есть, что нести, — философски произнес Драккайнен.

Потом они снова протискивались узкими коридорами к выходу.

Филар вылез первым. За ним шел Вуко, потом Хвощ и Кокорыш, тянущие емкость со Скорбной Госпожой.

Едва стих хруст камешков под подошвами сапог Филара, парень кинулся назад, в туннель, и через миг перед Драккайненом замерло его побледневшее испуганное лицо.

— Назад! — рявкнул он и вдруг исчез.

Буквально, словно его засосало в пустоту.

Драккайнен бросился к отверстию, но Филара не было.

Снаружи лежали только окровавленные тела трех ассасинов, ушедших в свой Сад, а дальше на склоне стояло с полтора десятка всадников на лошадях, покрытых чешуйчатыми доспехами, делавшими их похожими на кистеперых рыб, и ряд шевелящихся, бряцающих клинками крабов.

Один из всадников как раз возвращался в строй, волоча за собой тело Филара, сына Копейщика, оставлявшее на снегу кровавый след.

— Ульф! Сзади… — крикнул кто-то. — Змей проснулся!

Запертая в саркофаге Пассионария Калло открыла красные глаза.

Конец третьего тома

.

Сноски

1

Переводы стихов из «Старшей Эдды» даны в переводе А. И. Корсуна.

2

«Используй силу, Люк!» — цитата из классических «Звездных войн».

3

«Режущих сестер» (англ.); тут — ирония Вуко Драккайнена, поскольку такое же название носит специфическая лесбийская сексуальная практика.

4

Вы готовы зажечь? (Англ.)

5

Перевод Т. Гимранова.

6

Спасательная команда (англ.).

7

«Город пал!» (греч.) — слова Константина XI перед смертью при штурме Константинополя турками в 1453 г.

8

Цит. в переводе С. Хоружего.

9

Песня «Porque te vas» (1974) испанской певицы Жанетт (Джанет Энн Димеч).

10

Фраза-штамп из боевиков; в переносном смысле: «Доставь мне удовольствие, сделай нечто, чтобы я смог ответить».

11

Говоришь по-испански, парень? (Исп.)

12

В момент образования (лат.).

13

Гений места (лат.).

14

Домой (исп.).

Content

Ярослав Гжендович
.
ВЛАДЫКА ЛЕДЯНОГО САДА:
.
Носитель судьбы

...

Глава 1 ГОРЯЧИЙ ЛЕД

Глава 2 ЛЮДИ-МЕДВЕДИ

Глава 3 БАГРЯНЕЦ

Глава 4 ЦЕПИ И СВЕРКАЮЩАЯ РОСОЙ

Глава 5 ЛЕДЯНОЙ САД

Глава 6 ШАГАЮЩИЙ С ОГНЕМ

Глава 7 РАЗВЕДКА

Глава 8 ГОСПОЖА НАША СКОРБНАЯ

Глава 9 СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Сноски