Ярослав Гжендович

.

ВЛАДЫКА ЛЕДЯНОГО САДА:

.

Конец пути

.

...

© 2012 by Jarosław J. Grzędowicz

© Сергей Легеза, 2018, перевод

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Глава 1

ЗМЕИ И ВОРОНЫ

Видела дом,

далекий от солнца,

на Береге Мертвых,

дверью на север;

падали капли

яда сквозь дымник,

из змей живых

сплетен этот дом.

Там она видела —

шли чрез потоки

поправшие клятвы,

убийцы подлые

и те, кто жен

чужих соблазняет;

Нидхёгг глодал там

трупы умерших,

терзал он мужей —

довольно ль вам этого?

Völuspá — Прорицание вёльвы

В пещере воцарился оглушительный хаос. Каждый хотел знать, что теперь делать, знать немедленно, и каждый сию же секунду хотел услышать это от Драккайнена. Как раз в таких случаях он отчетливо вспоминал, отчего ненавидит командовать.

— Тихо! Все к стене! — рявкнул, заглушив их на миг. — К выходу не приближаться!

Вероятно, этот приказ не был превосходным, но, по крайней мере, он был хоть каким-то. В полумраке пещеры Вуко видел, как его спутники вжимаются в покрытые бесформенными, лоснящимися натеками стены. Удачно пущенная снаружи стрела ударила в потолок, высекая искры, и полетела вглубь пещеры, стуча о сталактиты.

Он пытался как-то оценить ситуацию, прекрасно понимая, что на всё про всё у него лишь несколько секунд. Попытался взглянуть на происходящее сверху, как на проклятущую настольную игру. Как на шахматную партию.

Впереди была группа всадников и крабы. В первый миг Драккайнену показалось, что их много, минимум пять десятков, но теперь, не пойми откуда, появилась убежденность, что их двадцать пять, и лишь восемь тяжеловооруженных, как по местным меркам, а остальные — быстрая, универсальная легкая кавалерия, луки и копья, и что рядом стоит с десяток крабов. Знал это, словно рассматривал фотографию. Как во время обучения методам разведки, когда его посылали с каким-то абстрактным заданием в город — требовали, скажем, украсть шапочку шеф-повара трехзвездочного ресторана, обчистить конкретную кассу в супермаркете или сделать так, чтобы некая персона остановила охрану, — а потом вдруг приходилось вспоминать, сколько в зале сидело блондинок, назвать регистрационные номера машин, стоящих перед входом, и всякое такое.

Итого — перед входом в пещеру стоял эскадрон Змеев; позади его людей, сгрудившихся в пещере, регенерировал двенадцатиметровый кошмар Пассионарии, хотя в долине уже почти не было магии, а сама чародейка начинала приоткрывать в своем саркофаге налитые кровью жуткие глаза, хотя получила порцию воды онемения, могущую усыпить и атакующего носорога. Филар, парень, который казался ему не менее важным, чем сама Калло, — тем, кто каким-то образом держит в руках спутанные нити судеб всего мира, — как раз попал в руки врага, уволоченный на аркане, истекая кровью, словно свинья. Был мертв или умирал, но, что ни думай себе, находился в руках крейзанутых на всю голову психопатов с зигзагообразными татуировками. У них в тылу снова начинали роптать и бормотать полупрозрачные, туманные призраки, похожие на эмбрионов. Братья Древа, оставленные им прикрывать отступление, погибли либо — в лучшем случае — оказались изрядно прорежены.

Бывали у него дни и получше, видывал он и лучше разыгранные шахматные партии.

Прошла первая секунда.

Змей перестал шипеть и бормотать в своей вонючей пещере, воцарилась тишина, а потом раздался мощный удар, будто во вход стукнулся большой резиновый грузовик. Земля ощутимо вздрогнула, с потолка лениво посыпалась пыль, потом камешки. Позади, в темном отверстии, с громыханием перекатились каменные обломки.

— Слышите меня?! — орал кто-то снаружи. С явным гортанным акцентом горца. — Вы, в дыре! У нас ваш пацан! Отдайте нам Деющую, или я выпущу ему кишки!

Драккайнен взглянул прямо в темные глаза побледневшей Сильфаны, вжавшейся в известковые натеки напротив него. В полумраке пещеры глаза ее напоминали капельки сургуча — две темные щели, ведущие во мрак и ужас. Грюнальди, скорчившийся рядом, что-то бормотал, теребя потными пальцами рукоять меча.

Вторая секунда.

Безглазый змей опять ударил головой в проем коридора, встряхивая гору и грохоча камнями.

Драккайнен подполз боком к выходу и прижался к краю отверстия.

— Я хочу быть уверен, что он жив! — крикнул, сколько было сил в легких, аж эхо пошло по пещере, а Грюнальди раздраженно скривился.

— Так ступай сюда и проверь! — ответили ему. — Или смотри, как его кишки будут виться в снегу! Давай Деющую, или я его прикончу.

— Пассионария… Ты принадлежишь мне, Пассионария… — зашипел змей.

Третья секунда.

Вуко стер пыль с поверхности саркофага над лицом Калло, там, где емкость из магического льда была прозрачной, словно сервисное окошко. Пассионария вертелась среди мясистых отростков внутри капсулы, дергала головой, будто хотела выплюнуть пульсирующее щупальце, похожее на слизня, что лезло ей в рот. Веки ее дрожали, глаза ритмично дергались из стороны в сторону, то и дело таращились прямо перед собой, с жутковато суженными зеницами, а через секунду закатывались, пряча радужку. Наша Скорбная Госпожа отъезжала во тьму нарколепсии, но изо всех сил пыталась проснуться. Или, по крайней мере, удержаться в полулетаргии, в которой провела столько времени. Быть может, вода онемения только начинала действовать.

Быть может.

Он сжал ладони на ручках по сторонам овального саркофага и толкнул его, словно сани в бобслее.

— Толкайте сзади, perkele saatani vittu! — прохрипел с усилием, сам удивляясь, что он все еще настолько остроумен.

— Что ты хочешь сделать? Отдать ее Змеям? — он даже не понял, кто это спросил.

— Выполнять, haaista paska! Без разговоров! Вот это — наружу!

— Пассионария… — Змей ударил в проем коридора, тот обрушился, открывая большую дыру внутрь пещеры.

Сразу же потянуло густым, мускусным запахом и нездоровым теплом. Безглазая, бледно-синяя морда отдернулась в темноту на изогнутой, словно молния, шее, готовясь к броску, точно разъяренная кобра.

Емкость с Пассионарией сдвинулась к выходу из пещеры и высунулась наружу, словно гора готовилась снести ледяное яйцо. Будь это шахматы, Драккайнену пришлось бы признать, что ему поставили мат. Но он вовсе не должен был двигаться вперед или в стороны по заранее заданным полям. Мог сам решить, будут это шахматы или покер. Потому что это была война, а не дружеский матч.

— А теперь всем — под стены! — приказал резко. — Как можно дальше от середины коридора! Пропустите его!

— Кого?

— Деющая заперта в сундуке! — заорал, чувствуя, что оглох на одно ухо от собственных воплей. — Мы ее отдаем!

— Ульф, что ты делаешь?!

Змей издал оглушительное шипение, будто паровая турбина, стравливающая избыток давления, и метнулся в коридор. Драккайнену показалось, словно он спрятался в боковой нише метро. Размытая овальная туша, покрытая чешуйками, пронеслась мимо него сквозь пещеру, гоня волну воздуха, смешанного с раздавленными в мелкий щебень камнями, остатками известковых натеков, сталактитами и пылью.

Длилось это невыносимо долгую, наполненную отвратительным грохотом и воплями секунду. Вуко лежал, вжавшись в пол, и в этом жутком шуме не слышал, как орет сам.

Тварь, мчащаяся по коридору, начала уменьшаться, и вот рядом промелькнул хвост не толще мужской руки.

Разведчик, кашляя и сплевывая пещерную пыль, перекатился на середину коридора, теперь гладкую, выметенную до голой скалы, покрытую скользкой, кровавой слизью, при виде которой на ум приходил свежеразделанный угорь. Поскользнулся, пытаясь встать, потом нырнул щучкой к выходу, что сделался теперь широким и почти идеально круглым. Можно было бы проложить рельсы и открыть железную дорогу от Долины Скорбной Госпожи на Побережье Парусов.

Он выглянул наружу — как раз вовремя, чтобы приметить, как гладкий ледяной саркофаг несется торпедой по искрящемуся снегу прямо на отряд всадников, оставляя за собой неглубокую колею.

Змеи, словно зачарованные, глядели на приближающийся снаряд и на гигантскую тварь, бледную, будто солитер, что двигалась к ним змееобразными движениями, порой совершенно исчезая в снежном облаке. Собственно, поначалу они и смотрели-то исключительно на саркофаг, поскольку тот съезжал ровнехонько им под ноги. Мужчина в неравномерно черненом доспехе, что выглядел, будто его собирали из найденных на свалке пластин, стоял рядом с конем, держа за капюшон анорака неподвижного Филара и сжимая во второй руке довольно мерзкий с виду кинжал. Он отпустил куртку, позволив парню мешком свалиться на снег, а потом поднял ногу и остановил тормозящий на пологом склоне саркофаг.

Протер крышку и заглянул внутрь, а потом выпрямился, поднимая руку с кинжалом ко лбу, чтобы прикрыть глаза от солнца, — и только тогда заметил безглазого змея.

— Из пещеры и врассыпную, — рявкнул Драккайнен. — Проверить, нет ли живых. Если нет, то забрать оружие, особенно арбалеты. Бегом! Раненых в лес, туда, где остались кони. Отходим! Исполнять!

Сам же присел за одинокую скалу и завозился с колчаном.

Змей едва справлялся со склоном — и не удивительно. Собственно, он не был животным или настоящим чудовищем, а просто безумной фрейдистской проекцией, опирающейся на фантазии на тему змеи. Однако он имел массу, скорость и проблемы с координацией. Несколько раз кувыркнулся, сплетая тушу клубком, словно небрежно брошенный пожарный рукав. У подножья склона ему удалось замедлиться, взбивая фонтаны снега, из которых после поднялась его голова, будто у разъяренной кобры.

Снизу это должно было выглядеть жутковато, однако Змеи не впали в панику. Конечно, лошади их завизжали и встали на дыбы, но сами всадники лишь таращились в остолбенелом молчании. Змей не атаковал, только двигал головой, будто оценивая ситуацию, вел мордой за саркофагом с Пассионарией, который, позабытый, съехал чуть дальше по склону между всадниками. Один из тяжеловооруженных, что стояли рядом с командиром, слез с коня, благоговейно отдал кому-то большой лабрис, снял шлем, похожий на башку тиранозавра, а потом сбросил в снег косматую шубу, поднял ладони и принялся петь.

— Понимаю, — сказал Драккайнен, поводя озябшей на морозе рукой, чтобы сдернуть крышку колчана. — Увы, ошибка. Вы перепутали змеев, парни.

Оглянулся через плечо, удостоверяясь, что его люди бредут, пригнувшись, в снегу, волоча за воротники и пояса трех неподвижных Братьев Древа, емкости с магией и куль с завернутым в плащ бывшим фавном, что у Хвоща и Кокорыша стрелы уже на взведенных арбалетах, и что эти двое прикрывают отход. До леса, где команда оставила сани и упряжки, оставалось десятка полтора метров. Он взглянул на центральную часть представления как раз вовремя, чтобы увидеть, как Змеи снимают шлемы и опускаются на колени в снег, а чудовище Пассионарии раскачивает головой в ритме движения их рук. Драккайнен глянул вверх, тщетно пытаясь запустить утраченные умения и выбрать угол выстрела, потом провел оперением стрелы по губам, распрямляя загнувшиеся перья.

А потом много всего случилось одновременно. Змей начал мерцать и растворяться, будто был голограммой, запущенной из поврежденного файла.

Чудище, выныривая из сплетений своей туши, распрямилось, насколько было возможно, и голова его теперь высилась над остолбеневшими Змеями на высоте третьего этажа. Вдруг он преломился, жуткий вопль: «Пассионария!», подобный грохоту лавины, заглушил скандирования Людей-Змеев; змей же рухнул в толпу, поднимая тучу снега, — в том месте словно заплясала метель.

Драккайнен вскочил на ноги, не обращая внимания, что выдает свою позицию.

Внизу царил ад в чистейшем своем воплощении. Хаос снежной пляски, люди, кони, броня и кольца жуткой туши. Какофония воплей, шипения, лязга доспехов, визга лошадей и жуткого завывания крабов.

Вуко натянул тетиву, но не мог понять, куда стрелять. Змеи кинулись наутек, из сутолоки в разные стороны ринулись несколько запаниковавших лошадей с пустыми седлами, в воздух взлетели, кувыркаясь, несколько человек; он увидел катящийся саркофаг и змея, что полз следом зигзагами. На снегу осталось много крови и тел, брошенные шлемы и раскуроченная броня крабов. Он осторожно двинулся вниз по склону со стрелой на тетиве, пытаясь высмотреть лежащего где-то там Филара.

Змей продолжал мерцать, то появляясь, то исчезая; иной раз он казался клубом снежной пыли, а иной — распадался пучком молний, но оставался опасен. Похоже, Змеи оставили набожное восхищение и решили нападать. Тварь вдруг перекатилась, давя людей, и мотнула башкой, отбросив еще двух орущих воинов и свалив тяжеловооруженного на лошади. Последний бросок сопровождал грохот, достойный железнодорожной катастрофы. Бронированный воин и его конь проскользили по снегу несколько метров и буквально воткнулись в скалу. Подброшенный в воздух человек полетел в сторону Драккайнена, кувыркаясь, как лыжник на склоне, и замер в неестественной позе тряпичной куклы, что характерна для упавших с большой высоты или жертв мощного взрыва: она означает, что в теле не осталось ни одной целой кости. А где-то в эпицентре этого безумия оставался Филар.

Вот только его не было видно. Слишком много там всего происходило, да и было слишком далеко. Слишком много раздавленных тел, метущихся в панике силуэтов среди клубов снега, слишком много крови.

И слишком много змея.

Туша, диаметром с цистерну и длиной с небольшой мост, судорожно свивалась, как выброшенный на берег угорь. Казалось, что он везде и что постоянно меняет положение тела. Хаотический, изогнутый, ощетинившийся стрелами и древками копий, будто обезумевший Моби Дик.

Драккайнен сделал еще пару шагов, пригибаясь, словно под обстрелом. Он придерживал стрелу на луке; с пальцами на тетиве он нерешительно остановился. Сперва намеревался прокрасться туда, прямо в центр бардака, убить всякого, кто попадется, найти Филара и выволочь его за анорак вверх, в сторону своих.

Теоретически, идея не самая худшая, раз уж не понять толком, что там происходит. Все равно что прыгать в торнадо, чтобы найти корову папочки.

А что делать с саркофагом Пассионарии? Отобрать у змея и унести под мышкой?

Он снял стрелу и сунул ее в колчан, одним движением пряча лук в сагайдак. А потом бегом кинулся в сторону леса.

По глубокому снегу бежать было ужасно. Ноги проваливались по колени, подошвы скользили, дыхание вырывалось клубами, словно из парохода, а тем временем жизнь Филара, сына Копейщика, вытекала, как вино из дырявого меха. Если еще не вытекла.

Несмотря на магию — истинную или мнимую, — несмотря на месяцы тренировок, бионическую поддержку, пусть нынче и в образе крылатой феечки, некоторые вещи сделать невозможно.

Например, невозможно бежать по снегу в гору и одновременно орать во все горло.

Грюнальди и Спалле ждали на краю леса, нервничая, не в силах решить, что делать. Рядом на корточках сидели двое ассасинов — Боярышник и Вьюн — со взведенными арбалетами, глядя на пандемониум внизу и, похоже, прикрывая спину Вуко.

— Это даже не было настолько глупым, как могло показаться сначала, — обратился Грюнальди к Вуко. — Деющая притянула за собой змея прямо к этим. Смотреть приятно. Но что теперь? Если они ее заберут, можно начать рубить себе во льду могилки.

Запыхавшийся Драккайнен просопел не пойми что, жестами показывая, чтобы отступили под деревья. Скользнул под украшенную шапками снега ветку и, конечно же, сбил одну такую себе в капюшон и за воротник.

На утоптанной полянке стояли сани и привязанные кони. Анемон, Кизил и Явор лежали без сознания, неподвижно, на раскинутых на снегу плащах. Лавр сидел над ними с какими-то шкатулочками в окровавленных ладонях, и не понятно было — пытался лечить или проводил последние обряды. Выглядело все скверно.

Яйцевидные емкости с магией стояли в безопасности на одних санях, хорошенько притороченные ремнями к бортам.

— Анемон уже в Саду, — заявил Лавр. — Кизил получил два удара в бок и стрелу в грудь, но неглубоко. Явор — клинком в голову. Шлем помог, но он потерял изрядно крови. Я наложил пряжу насекомых, как приказывал мастер Фьольсфинн, а потом перевязал. Дал им и воду онемения. Когда человек спит, рана заживает быстрее. Эти двое выживут, если захочет Древо.

Драккайнен слушал, переступая в нервном танце, пытаясь избавиться от снега за воротником рубахи и анорака.

— Как их достали?

— Тех пришло много, и у них был Деющий. Вел их к пещере, словно собака к зайцу. Братья не могли позволить Змеям войти за вами, а потому появились из-под снега и принялись убивать врагов. Потом пали от Деющего на большом коне.

— Отчего вы не помогли?

— Сани и кони были важнее. Охраняющие не должны были никого впустить в пещеру, а наша забота — обоз. Змеи не смогли его найти. Внизу остался только Деющий; стоял в стороне и ждал, пока поднимется побольше Змеев, а наши братья истекут кровью. Мы собирались его подстрелить, но тут из пещеры вышел молодой Филар, а главный метнул в него топорик, потом поймал на аркан и поволок за конем. Мы выстрелили из арбалетов и должны были попасть, но он Деющий, стрелы не причинили ему никакого вреда, лишь запутались в его плаще, хотя могут проходить сквозь железо.

— Понял, — сказал Вуко. — Сейчас нет времени. Боярышник, Скальник, Лавр и Вьюн, вы остаетесь в лагере. Боярышник — на страже. Станешь следить, что там будет.

Ассасин вскочил и побежал без лишних расспросов, будто только этого и ждал.

— Остальные — за мной, — продолжал Вуко, стараясь говорить быстро и отчетливо. — Варфнир, Спалле, Пастушник, бегом к саням около пещеры, проверьте, можно ли их использовать, и ждите нас. Остальные — по коням! Мы должны отбить молодого и волшебницу. Вьюн, Лавр и Скальник, ждите и наблюдайте, что будет происходить. Если погибнем, берете раненых, емкости с магией и возвращайтесь на побережье, к кораблю. Берете, что нужно, — и ноги в руки!

Драккайнен осмотрелся, нашел на санях баклагу и жадно и досыта пил. Отер губы, проверил меч и, будто о чем-то вспомнив, содрал с себя блестящие тонкие листы парадного доспеха.

Остальные тоже содрали с себя украшенные лентами рубахи, бахрому и тряпичные цветы: свет увидели грязно-белые анораки с черными, несимметричными пятнами камуфляжа. Скрежетали мечи, всовываемые в ножны, проверялись луки, подтягивались ремешки брони и шлемов.

Ядран издал глубокий взрыкивающий звук, словно верблюд, — это соответствовало пофыркиванию нормального коня, и у него это означало симпатию. Драккайнен снял шлем и приложил лоб к резонатору, скрытому в костях черепа большой головы.

— Холодно, — заворчало у него в голове. — Вуко вернулся. Не оставляй. Ядран защитит. Ядран заберет. Дом. Теплая конюшня.

— Пока еще нет, братишка, — пробормотал Вуко. — Еще нужно сражаться.

— Много странного, — заметил Ядран. — Нездорового. Плохие люди. Опасно. Странно.

— Знаю, лошадка.

Он надел шлем и вскочил в седло, а потом, когда вынырнули из-под заснеженных веток на открытое пространство, лег на шею коня.

— Что происходит? — спросил Вуко, обращаясь к чуть неровному сугробу.

Боярышник, закопавшийся в рыхлый снег, повернулся к нему, отстегнул полоску меха и кольчуги, закрывавшую нижнюю часть лица.

— Рассыпались. Бо́льшая часть лежит. Тварь обернулась вокруг яйца с Деющей, те несколько Змеев, которые уцелели, выстроились, но боятся подходить. Филара не видно. Слишком много тел. Некоторые разбежались, могут оказаться где-то поблизости.

Вуко поднял ладонь к козырьку шлема и осмотрелся.

Из леса за его спиной выезжали белые фигуры на лошадях, покрытых серо-белыми чепраками. Еще три шли рысью в сторону пещеры к стоящим там саням, укрытым маскирующей тканью.

Внизу змей, свернувшийся в клубок размером с небольшой бассейн, поднимал голову, грозно поводя ею из стороны в сторону, а перед ним довольно много Змеев собрались в клин и закрылись щитами. За строем стояли двое в тяжелой броне, сбоку раскачивались несколько крабов. Солнце спряталось в низких тучах — желтоватых и зловещих, — выплывших вдруг из-за отрогов. Начал падать снег.

— Ладно, — сказал Драккайнен. — В строй. Съезжаем. Косо по склону, и едва спуск станет пологим — ударяем, разогнавшись в карьер. Шеренгой. Главное — Филар и Деющая. Змеи менее важны, тем более что осталось их немного. Атака по-гуннски, hit-and-run[1], как я вам показывал. Поняли?

— Ты всегда это спрашиваешь, — с неудовольствием заметил Грюнальди, дергая плечом. — Словно мы вдруг поглупели.

— Потому что, как доходит до дела, всякий начинает творить, что ему в башку стрельнет, а мы должны действовать вместе. Как отряд. Боже, не верю, что я это говорю.

Они двинулись. Осторожно, гуськом, траверсом по склону. Кони скользили в снегу и порыкивали от неудовольствия.

Среди Змеев внизу что-то происходило. Один из тяжеловооруженных встал в снегу перед строем, голый до пояса и без шлема, обнажив лысый лоб, спадающий на спину пучок косичек и грудь, покрытую змееобразной татуировкой. Стоял под густым снегом с раскинутыми в стороны руками и, кажется, пел.

Змей же тем временем вился и крутился вокруг саркофага с Пассионарией, словно желал его высидеть, но одновременно он выставил из свернутого клубком тела метров шесть туловища, грозно раскачивая головой.

Люди-Змеи сомкнули строй и двинулись вперед. Драккайнен даже причмокнул разочарованно. Задумка была идиотской. В тесном строю люди были для змея одной большой целью. Как если бы кому-то на руку село с десяток комаров в одном месте. Возлагать надежды на деревянные щиты и на еж трехметровых копий — слишком оптимистично.

Снег падал все гуще, воздух казался жестким от кружащих снежинок.

Змею, похоже, было нехорошо. Он мерцал, рассыпался вихрем подвижных искр, словно в помехах, исчезал и становился подобен самой метели, длинным вихревым хвостом окручиваясь вокруг саркофага с Деющей.

— Покажи мне магию, Цифраль, — сказал Вуко. — Хочу понять, что делает голый.

Издали, сквозь густеющий снег, он видел неподвижную вуаль бриллиантово сверкающих искр; однако нечто вроде переливчатого тумана, что густился вокруг твари, выступало двумя неплотными рукавами и плыло в сторону ладони стоящего Змея. А склон перед Вуко еще сотню метров был слишком крут, чтобы начинать атаку. Они и так ехали, почти лежа на конских спинах.

— Perkele paskiainen заряжает аккумуляторы, — процедил Вуко.

Сунул руку в пришитые под анораком карманы и нащупал две емкости из стабильного льда с песнями богов. Немного. Для хирургического применения. Кристаллы, рождающие высасывающие магию коконы, он использовал все до последнего. Хотел быть уверен, что вычистит долину под ноль. Они лежали теперь рядком на санях, превращенные в метровые, овальные емкости, отяжелевшие от всемогущей пыли.

— Jebal to pas, — проворчал он и раздавил один флакончик о нагрудник, а потом растер содержимое в ладонях. — Луки, — крикнул за плечо. — Через десять шагов — в карьер! Цифраль, включи что-то, что усилит мое восприятие. Ясновидение, ноктовизию, прекогницию, радар, хоть что-то.

Драккайнен сжал бедрами бока Ядрана и пошел рысью, потянувшись за луком и стрелой. Когда накладывал ту на тетиву, почувствовал, как поползли по пальцам мурашки. Рысь перешла в короткий галоп. Быстро глянул влево, чтобы проверить, держат ли они линию, но увидел только Грюнальди и Сильфану, остальные исчезли в снежной пыли и превратились в едва видимые фигуры, белые на белом.

Впереди змей ударил башкой вперед, а сбитые в закрытую щитами группку Змеи попытались обойти его, что выглядело довольно смешно. Полуголый чувак на склоне что-то яро говорил хорошо поставленным голосом, откинув голову и вытянув руки, словно он желал обнять вьющегося змея — а тот теперь мерцал, словно в стробоскопическом свете, то исчезая, то появляясь, а то и распадаясь снежным облаком. Это была не просто иллюзия, потому что когда он на миг исчезал, то стрелы и копья выпадали из него, а саркофаг с Пассионарией втискивался в снег, словно овальный камень.

На все это Драккайнен глядел сквозь завесу метели, мелких серых полос, затянувших весь мир. Он приподнялся в седле, сжав бока коня коленями и вцепившись взглядом в огромного полуголого мага на склоне.

Змей на миг материализовался и ударил вперед, разбивая щиты, подбрасывая орущих людей и обломки копий. А за миг до того, как наконечники вошли в Змеев, рассыпался и строй людей разведчика.

Драккайнен натянул над головой лук и выстрелил: не целясь и не раздумывая, пытаясь пробудить в себе дух дзен, не видя ничего, кроме жутковатого лица с черными щелями глаз и губами, окруженными змееобразными татуировками. Выстрелил прямо в метель. В белый шум мороза.

И попал точно в сгорбленного мужика с копьем в обеих руках, который как раз выбежал на линию выстрела. Он уже пролетал мимо на разогнанном коне, но увидел, словно на стоп-кадре: Змея, как тот выпадает прямо из снежной тучи под стрелу, как замирает, а черное оперение вырастает у него из-под мышки, как воин валится вперед, а потом катится в фонтане белой пыли.

Вуко рыкнул яростно, несясь галопом в клубящемся снегу, в котором мелькали разбегающиеся во все стороны фигуры. Кто-то выбежал прямо на них, Ядран только фыркнул, свалив Змея нагрудником, словно танк, и тот бесчувственным полетел в метель. Вокруг — вопли, позади — резкие, осиные жужжания стрел.

Драккайнен с командой пролетел на другую сторону утоптанного, обрызганного кровью поля боя, усеянного черными телами, и развернулся.

Метель замерла: на миг, буквально на десяток секунд, несущаяся стена снега поредела, открыв вид на схватку и на шеренгу всадников, разделяющихся, согласно плану, на две группы, словно в танце — правый, левый, правый, левый; на лежащие тела, кровь, хаос. И на Змея-мага, который стоял, как и прежде, и тварь Пассионарии, что начала вытягиваться вверх, мерцая и дрожа.

Неподалеку топтались трое крабов, словно ошеломленные курицы, конвульсивно размахивая клинками.

— Что за бардак, — рявкнул Драккайнен. — Что тут вообще происходит?

Змей вдруг упал: плашмя, словно дерево, на крабов, давя их, как яйца, разбрасывая куски панциря в брызгах зеленоватой слизи, смешанной с кровью. Драккайнен, который прекрасно знал, что это такое, скривился и непроизвольно отвернулся.

Но услышал мощный голос с инфразвуковыми обертонами, подобный громыханию землетрясения, в нем слышалось: «Пассионария…», но уже тихо и едва различимо.

А потом змей снова вскинул голову.

И исчез.

В долю секунды превратился в вихрь: тот снова свалился им на голову, затопив мир белым шумом. Они же разгонялись во вторую атаку. По склону, который исчез. Растворился в белом и сером, в подвижной мозаике хаоса. Драккайнен спрятал лук и вынул меч. Не слишком верил в фокусы с дзен, чтобы стрелять вслепую. Из метели вынырнул мужик в шлеме, напоминавшем глубоководную рыбу. Вуко рубанул его с седла в то место, где плечо соединялось с шеей. Клинок завяз в кости, доспехе и кольчуге, рывок чуть не выбил разведчику сустав. Он отчаянно высвободил меч — за сталью тянулись брызги крови — и проехал немного в снежной буре меж едва видимых фигур, что появлялись и исчезали, будто духи, но так и не сумел никого достать.

Сперва увидел светящуюся полосу, что выросла из снежной пустоты и перерубила его напополам. Совершенно как тогда, когда он, освободившись из дерева, ослабленный и больной, одиноко сражался на перевале. Давным-давно. Теперь у него еще и видения. На долю секунды. Проблеск подсознания, но он различил обросший крючковатыми остриями клинок, втыкающийся ему под плиту нагрудника, визг встающего на дыбы коня, круговорот неба, кувыркающегося, словно на трапеции, сильный рывок, напрягающий все внутренности, и тяжелое падение. Короткий, будто вспышка, проблеск. Не раздумывая, он свесился на противоположный бок Ядрана, вцепившись в гриву, а мерзкий протазан или глевия и правда выросла из метели вместе с руками, ухватившими оружие, — и промелькнула над седлом. Серпообразный клинок не выпотрошил Драккайнена, скользнул вдоль бока, но потом он почувствовал рывок, и правда пославший его на землю.

Сложнее всего было смягчить падение назад. Он сделал, что смог, стараясь ничего не сломать; удалось перекатиться через плечо, ударить ладонью в снег, но соприкосновение с землей все равно выбило воздух из груди. Серп не воткнулся в тело, но зацепился за полу анорака. Хватило и этого.

Было видно, что нападал спец. Драккайнен еще не восстановил дыхание, не нашлось даже времени, чтобы проверить, целы ли ребра и зубы, — он вообще успел только неуверенно покопошиться, словно был перевернутой на спину черепахой, а Змей, сжимая древко, уже подскочил сбоку, одним движением освободил запутавшийся крюк на клинке и наступил разведчику на грудь. Протазан дернулся вверх, нападающий скрутился в талии, а оружие пошло в противоположную сторону, словно маятник, и сейчас уткнет в грудь разведчику узкий клинок.

Вуко снова увидел вспышку, понял, что арахнидовый ламинат выдержит и что поэтому клинок скользнет прямо в горло.

Ему не пришла в голову ни одна разумная последняя мысль, он не увидел никакого слайд-шоу своей жизни, не вспомнил никаких умных фраз. Ничего не было, кроме обжигающей вспышки адреналиновой паники.

Просто не сумел.

Темный диск мелькнул у него над головой, перечеркнул белый хаос, окружавший их со всех сторон, и смел нападавшего. Словно того протаранило миниатюрное НЛО.

Вуко перекатился в сторону и начал вставать, когда кто-то ухватил его за воротник и рывком вздернул на ноги.

— Щит отдашь потом, — крикнул Грюнальди с седла и исчез в белом шуме.

Похожий искристый, вертлявый хаос нарастал у Драккайнена в голове. Сквозь треск электростатики, поглотивший все остальные звуки, до него вдруг добралась рвущая боль в спине и в надорванных жилах, прострелив до почек. И еще он нигде не мог найти меч.

Воин-Змей начал ворочаться, отчаянно хрипеть, сталкивая с себя щит Грюнальди. Драккайнен качнулся в его сторону и пнул в подбородок, сам вновь повалившись в снег. Перевернулся на живот, все еще давясь в конвульсивных пародиях на вздохи, не дававшие ему ни капли кислорода. Среди белизны замаячила некая темная форма, режущая снег решительной линией, напоминавшей огромное тире. Он поднял глевию и, подпираясь ею, словно посохом странника, встал ровно.

Перевел дыхание — вместе с воздухом вернулся и свет. Белый шум остался, но появился еще и вопль, и топот лошадей, и хаос бегающих вокруг людей.

Кто-то выскочил на него сбоку, размахивая мечом и жутко крича. Вуко крутанул глевией, подрубив нападавшему ноги, ткнул шипом на древке в солнечное сплетение. Крик нырнул к небесам обезумевшим визгом — и вдруг затих. Другой Змей с красно-черным лицом, превратившимся в маску злобного демона, рубанул сверху, клинок лязгнул о твердое, выглаженное древко. Вуко пнул противника в голень, отскочил и косо рубанул, распарывая грудь от плеча до бедра, а потом смел с дороги ударом второго конца древка, при этом упав от усилия на колено.

А потом побрел вперед, словно слепец, держа неудобное оружие наготове, в поисках лежащих.

Те попадались то и дело, присыпанные покрасневшим снегом, превращенные в продолговатые сугробы, но все — облаченные в косматые шубы, в черную ткань, похожую на бархат, в пластинчатые доспехи из вороненого, набитого заклепками железа. Он же искал белый материал, что теряется на снеге, с черными, размытыми полосами камуфляжа, блеск мелких звеньев кольчуги, голову, покрытую рыжей щетиной.

И засохшей кровью.

И находил лишь трупы Людей-Змеев и раздавленных крабов. И снег, секущий лицо, слепящий глаза, лезущий в рот. Вуко слышал топот лошадей — повсюду — и крики своих людей. Это было хорошо, потому что в снегопаде казалось, что их десятки и что они везде. Он пытался крикнуть в ответ, но только слабо захрипел.

Из снежного торнадо выросло световое копье, пробивая Драккайнена навылет. Он отступил с его пути, уклонился и рубанул клинком поверху, попав в Змея, выскочившего из пурги и желавшего, похоже, надеть его на копье хитрым низким ударом. Змей согнулся и упал вперед, свернувшись, как червяк. Драккайнен пару раз дернул, но противник лежал на копье, надевшись на проклятые серповидные отростки для стягивания всадников с лошади, и оружие безнадежно завязло.

Он ругнулся и выпустил древко и сразу же присел, когда предупредительная вспышка света перерубила его шею, словно неоновая лопасть вертолета. Топор мелькнул у него над головой, потянув за собой нападавшего: тот, ударив в пустоту, потерял равновесие. Вуко уперся одной рукой в снег и, полулежа, воткнул врагу ногу в пах, а потом перекувыркнулся, чтобы ухватить полетевший на землю топор.

Схватил оружие под обухом и ближе к концу тяжелой рукояти, но его противник уже тяжело встал на ноги и убрел в метель. Драккайнен сплюнул в снег и двинулся дальше, блуждая меж крутящимися снежинками, в белом шуме. Он не был уверен, не повредил ли внутренние органы — может, просто прокусил язык или щеку во время падения — Вуко сплюнул кровью.

Остановился на миг, прислушиваясь к крикам, топоту и лязгу железа, пытаясь обрисовать себе общую картинку и перестать блуждать вслепую в снежном вихре. И тут раздался рык.

В первый миг он решил, что вернулся проклятый змей, но звук был совершенно иным, напоминал сирену или трубу. Более жестяной и жутковатый, чем мрачный рев раковин Ледяного Сада.

Он трусцой направился в сторону звука, и тогда ветер, словно по команде, исчез. Перестало метелить, снежинки затанцевали в воздухе и стали редеть. Миг назад он видел, самое большее, на пару метров, а теперь вдруг появились сугробы под ногами, черные ветки кустов, лежащие тела, увидел он и своих всадников, маячащих в снегу: они носились вокруг на неуверенно пританцовывающих лошадях.

И уцелевших Змеев, со всех сторон бегущих туда, откуда звучала труба.

К четырем всадникам на невысоком холме со стороны реки. Один дул в рог, остальные неподвижно ждали, а кованые драконьи морды их забрал равнодушно глядели вперед. Слабнущий ветер шевелил черными флажками на тонких древках, что торчали из-за их спин. Между двумя лошадьми виделась люлька из кожи: там лежал саркофаг Пассионарии, а через спину еще одного коня перекинуто было худощавое тело в белом, маскирующем одеянии с размытыми камуфляжными полосами. Дистанция была метров двести, не меньше.

Уже на бегу Драккайнен заметил, что у Филара связаны руки. В каком-то смысле это показалось ему внушающим надежду, поскольку труп не стали бы связывать и не стали бы увозить с собой. Перед лошадьми в снегу на коленях стоял проклятущий маг, открыв голую грудь: все время он выводил некий напев, с одной рукой, вытянутой в их сторону, и с другой — устремленной растопыренными пальцами в небо, словно антенной.

«Притягивает какую-то волну из воздуха? Заряжается, готовясь к молнии?» — пронеслось в голове Вуко, когда он с разбегу перескакивал тела в ржавых пятнах пропитавшегося кровью снега. Сунул топорище за пояс, одновременно потянувшись за луком.

Его люди проигнорировали мага, зато не раздумывая понеслись галопом за бегущими Змеями. Снова раздались вопли, в снег упали очередные Змеи. Он еще успел заметить, что Ядран бежит с остальными — под пустым седлом, все время нервно крутя головой и осматривая землю.

— Отбить Филара и Деющую! — крикнул Драккайнен, натягивая лук.

Стрела его вырвалась из пальцев и разлетелась в воздухе облаком щепок, словно столкнувшись с литой бронированной плитой. Одновременно и самого разведчика словно ударил невидимый кулак.

Впечатление было таким, будто пуля попала в бронежилет. Его подбросило в воздух, он отчетливо почувствовал, как слои его ламинатной, многослойной брони распределяют энергию и на долю мгновения превращаются в жесткую плиту.

Он грянул спиной в снег и даже проехался слегка по инерции, взбивая фонтан белого пуха. Понятия не имел, было ли то, чем он получил, побочным эффектом заклинания, уничтожившего стрелу, поспешной атакой или пианино, брошенным из катапульты.

— Цифраль… — простонал Вуко, тяжело приподнимаясь. — Покажи мне магию. И давай, что только найдешь.

— Есть только на тебе! — крикнула та с ноткой истерики. — Тут ничего нету! У него собственные запасы!

— Покажи, da piczki materi!

Змей стоял, как и раньше, в позе, которую Вуко посчитал магической боевой стойкой, — на присогнутых ногах, указывая правой рукой на Драккайнена, с левой рукой над головой, пальцами в небо.

«Интересно, оно что-то дает, или сплошная комедия?» — успел подумать Вуко.

Воздух вокруг мага на холме слегка вибрировал, словно над асфальтом в жаркий день. Он окружал мага нечетким кругом, мыльным пузырем; на поверхности его двигались призрачные полосы, чуть похожие на бледные разряды, и они стекались в вытянутую ладонь, собираясь вокруг нее в размытое гало.

— Он и правда заряжается, как гребаный конденсатор, — проворчал Драккайнен. — Я получил остатками, оттого еще жив.

Провел ладонями по собственному нагруднику, пытаясь собрать брызги звездной пыли, переливающейся, словно бриллиантовая крошка.

— Давай всё в руки, Цифраль. Проверь, не осталось ли чего, где был миражный змей.

Двинулся вперед, наклонившись, зигзагами, словно впереди было пулеметное гнездо, а не полуголый человек с вытянутой рукой. Чувствовал, как по пальцам бегут мурашки. Пытался что-то придумать, но в голове была пустота.

Тот чуть развернул туловище, сдвигая ладонь в сторону его людей.

Драккайнен отчаянно выдернул из-за пояса топор, размазал по лезвию переливчатый отблеск, размахнулся на бегу и швырнул тяжеленный кусок железа.

— Kuolla, vittumainen! — заорал, чтобы отвлечь внимание мага.

С другой стороны от склона раздался плавный хрустящий звук, крик. Драккайнен повернулся, когда топор был еще в воздухе, и увидел мчащиеся по крутому склону сани, как раз когда те выскочили в снежной туче на мульду. Его люди цеплялись за борта, но он сумел заметить и натянутые арбалеты с блеском наконечников стрел.

Кони растянулись в атаке, Люди Огня и Братья Древа привстали в седлах с мечами в руках, орали.

Топор, крутясь, как сорвавшийся вертолетный винт, начал падать прямо на стоящих на холме Змеев, преодолев сто с копейками метров за рекордное время и продолжая ускоряться.

Маг быстро, с растущей растерянностью осматривался, свет вокруг его рук принялся рассеиваться и пульсировать.

Продолжалось это долю мгновения, потом чародей Змеев широко махнул рукой, словно собираясь отвесить кому-то пощечину тыльной стороной ладони, — и вдруг исчез в снежном взрыве.

Вместе с холмом, Филаром, Пассионарией в колыбели между лошадьми. Все мгновенно скрылось за стеной распыленного белого пуха, что внезапно ринулся в сторону атакующих, словно волна цунами, и повалил их на землю, давя внутренности жутким инфразвуковым громом лавины.

— Господи… В третий раз… — застонал Драккайнен, безуспешно пытаясь встать на ноги и плюясь снегом.

Перекатился на четвереньки и осмотрел поле боя.

Снова посыпало. И снова все вокруг начала затягивать белая завеса.

— Ко мне! Огонь и Древо! Бегом! — рыкнул он во всю глотку.

Стена метели выплюнула Ядрана, который гнал с вытаращенными глазами и оскаленными драконьими зубами, фыркая паром — выглядел, словно адский скакун. Вуко развернулся к нему, ухватился за луку и впрыгнул в седло. Двинулся рысью, заметил на скаку раскинувшийся крестом труп в вороненом доспехе и торчащий из сугроба меч. Свесившись, подхватил рукоять, а потом поднялся на вершину холма, покрытого взбитым снегом и остатками тумана. Ехал по памяти, почти вслепую, но вершина была пустой. Следы копыт и ног превращались под легким пухом в едва видимые ямки. Змеи исчезли. Вместе с Филаром и Пассионарией Калло. Осталась лишь метель и туман. Он развернулся и погнал назад, туда, где полагал найти своих.

— Ко мне! — заорал снова.

Из снежных вихрей начали появляться всадники. Грюнальди, потом Кокорыш, конь без всадника — и все. Больше никого.

— Где Сильфана? — прохрипел Вуко не своим голосом. — Грюнальди, к саням, проверь, кто жив. Кокорыш, стой здесь и время от времени ори. Сейчас снова потеряемся. Когда Грюнальди вернется, бегом на гору к остальным. Пусть собирают лагерь и везут все сюда, но — бегом.

Сани, что минуту назад мчались по склону в абсурдной атаке, теперь лежали на боку и выглядели скверно, а вокруг виднелись белые неподвижные фигуры, заслоненные клубами белой пыли.

— Perkele! — рявкнул он, собрав в одно слово все эмоции, клубившиеся в голове, и галопом двинулся сквозь снег.

Ему казалось, что у него в пальцах все распадается. Соскочил в круглое пятно крови, впитавшейся в снег, среди нескольких скрюченных тел. Прикрыл глаза и глубоко вдохнул носом, пытаясь сконцентрироваться.

— Цифраль… Помоги мне их найти. Ищи Сильфану и Дягиля.

Феечка мелькнула перед ним, какая-то пастельная и угасшая, с обеспокоенным личиком, и выглядела она совершенно так же растерянно, как и он сам.

А потом он двинулся от одного трупа к другому, ведя Ядрана на короткой узде.

Смотрел в чужие, бледные, пергаментные лица, в похожие на колодцы черные глаза, оскаленные, окровавленные зубы. Переворачивал их лицами вверх, втыкая найденное оружие в снег — кроме первого, присвоенного меча. Кто-то из Змеев слабо ворочался, один вдруг ухватил разведчика за запястье. Вуко ткнул его сверху под ключицу, совершенно машинально, и только через несколько шагов понял, что сделал. Добил раненого, причем даже не хладнокровно, а вообще не задумавшись.

— Сильфана! — крикнул. — Дягиль!

Ничего. Ничего, кроме воя ветра и карканья. И снега, секущего лицо.

Ему казалось, что он ходит по кругу и раз за разом попадает в одни и те же места, когда Ядран вдруг остановился, издал драконье воркованье и потянул Вуко в сторону.

Дягиль лежал на боку среди тел трех Змеев, в большом пятне крови, с двумя короткими мечами в руках — с теми, которые обычно носил за спиной. Снег падал прямо на широко открытые глаза, а на маске, заслоняющей рот и нос, расцвело пятно крови, уже коричневеющей на морозе.

Драккайнен присел рядом и сунул руку под капюшон, пытаясь нащупать место на шее, почти на затылке, где у местных проходила сонная артерия, но сомнений быть не могло. Дягиль уже бежал сквозь Сад, среди ледяных цветов, навстречу спроектированному Фьольсфинном раю.

— Вуко… — Цифраль зависла у разведчика перед лицом, он взглянул на ее свесившиеся ручки — и сердце его сбило ритм. — Вуко… Я ее нашла.

У него свело щеки, а голос феечки, отзывающийся в голове, потонул в волне белого шума. Все в один момент сделалось черно-белым.

— Где?.. — прохрипел он.

— Ступай за мной. Кажется, жива, но не знаю…

— Веди, — рявкнул он.

И пошел за истекающей бледным светом феечкой, между трупами, среди движущегося савана метели.

Она полусидела на снегу, завалившись набок, с лицом белым как бумага. Шлем спал у нее с головы, длинные темные волосы, выбившись из-под ремня, стекали волной на ржавые пятна вокруг. Сжимала ладонью бок и чуть раскачивалась с сомкнутыми веками, из-под которых ручейком текли слезы.

Он добрался до Сильфаны и, как смог, осторожно отнял ее руку от бока. Все было пропитано кровью, свежей, продолжающей течь, но напоминало рубленную рану, а не след от колотого удара.

— Ульф… Прости… — простонала она. — Мне так жаль… Все вытекает… И так холодно…

— Тихо, малышка… — пробормотал он. — Все будет хорошо…

Он расстегивал ее разрубленный анорак, задирал кольчугу и слои шерсти — пальцами неловкими, словно колышки. Рана тянулась вдоль ребер, самое нижнее могло быть сломанным, но до пневмоторакса не дошло. Она вздрогнула, когда Вуко обмыл бок горстью снега, размазывая по коже кровь, тут же снова выступившую в ране.

Отчаянно ругаясь по-фински, по-польски и по-хорватски, он выудил из-за пазухи последний флакончик, а из бокового кармана штанов — пучок корпии, зашитой в свежий, чистый мешочек, порцию насекомной паутины и бинт. Разодрал его зубами и положил на снег, а потом сбил шейку флакона о край шлемного козырька и вылил на рану все, что там было. Девушка вскрикнула и напряглась. Вуко зашипел успокаивающе, стараясь защипнуть края раны, и обложил ее псевдопаутиной, волокниной, похожей на неплотную вату, и наложил повязку. А потом он сидел над Сильфаной, держа ладони на повязке, изо всех сил пытаясь представить себе кровеносную систему, делящиеся клетки и застывающую кровь. Сидел с закрытыми глазами, раскачивался, словно шаман, и монотонно бормотал:

— Parantua… Perkele parantua… pysähtyä veri… poistua perkele haava…

Он слышал, как его зовут, но не прерывался. Сидел долго, глядя, как грудь Сильфаны, покрытая гусиной кожей, поднимается в слабом дыхании, и ждал, пока повязка перестанет подтекать, повторяя и повторяя свои слова монотонным, деревянным голосом.

И только потом их позвал.

х х х

Мы потеряли двоих людей — Анемона и Дягиля; Явор, Кизил и Сильфана — в тяжелом состоянии. Кизил и девушка выглядят стабильными, Явор — скверно: бабка надвое сказала, выживет или нет. Бывший фавн — без сознания. Одни сани повреждены. Из их экипажа при падении рассадил голову Варфнир — крови, как от подрезанной свиньи, серьезная шишка и его тошнит, а Лавр вывихнул ногу. Оба настаивают, что чувствуют себя нормально. Филар и Калло похищены.

Так все примерно выглядит. Остальной ударной группе, со мной во главе, тоже изрядно досталось. У меня — девять человек и двое саней.

Я сижу на поваленном стволе, умываю руки и лицо снегом, вокруг суета. Раненых грузят на сани, убитых тоже, завернув в их меховые спальные мешки. Я должен организовать эвакуацию и решить, кто едет со мной в группе преследования. Мы делим амуницию.

На снегу мехом книзу разложена шкура, а на ней — запасы стрел, связанные в пучки, вязанки сушеного мяса, обомшелые головки особого сыра, стальные сюрикены, веревки, разнообразные приспособления для убийства.

Грюнальди находит свой щит и приносит мой меч. Взамен даю ему баклагу с пивом. Участники штурма настолько вымотаны, что едва стоят на ногах.

Варфнир то и дело блюет на снег и сидит склоненный, упершись в собственные колени, словно таким-то образом может ухватить на несколько секунд отдыха больше. Лавр пытается скакать на одной ноге, с мешком в руках, а мне хочется свернуться клубком в ближайшем сугробе. Собственно, как раз тут начинается проигрыш. Когда в изможденном мозгу загораются аварийные лампочки и неминуемо появляется сообщение: «Все, больше не могу».

Собственно, для этого-то у меня и был имплант. Не только для усиления мышц или изменения восприятия. Когда появлялось: «Не справлюсь», я мог щелкнуть воображаемым рычажком и перейти в турборежим. Отключить боль, усталость и нежелание шевелиться и некоторое время относиться к организму как к трактору. Потом я, конечно, чувствовал бы себя больным, но чтобы выйти из такого состояния, его сперва нужно пережить.

Я сую в рот три полоски сушеного мяса зараз, посасываю, жду, когда они размякнут настолько, что их можно будет жевать. Пригодилось бы и что-нибудь сладкое. По крайней мере, я уже понял, отчего плюю кровью. Поврежденная щека припухла изнутри. Твердый мясной леденец то и дело тычет в меня болью, мобилизующей, будто рывки удил.

Вершина холма словно выметена. До голой скалы, камня и вымороженной травы, спрессованной, словно войлок. То есть почти выметена: с исчезновения Змеев сыплет снег, хотя уже немного слабее. Большие редкие снежинки напоминают клочья рваных перьев.

Я уже пытался телепортироваться и потому знаю, что для этого требуется. Не хочу верить, что колдун Змеев сделал это одним взмахом, одновременно глядя на атакующих всадников и летящий топор. Только вот в этом мире слово «невозможно» следует упаковать в коробку и отложить куда-нибудь, где оно не станет мешать.

Если он это сделал, у нас серьезные проблемы. Если один татуированный безумец может в любой момент перебросить куда-то группку людей или сделать так, чтобы те появились, где ему нужно, шансов у нас нет. И все. Телепортирует десант прямо в центр Ледяного Сада или в теплицу Фьольсфинна.

Я приседаю и гляжу на засыпанный снегом склон за холмом, в направлении реки. Поверхность там неровная, ряд небольших возвышенностей застилает вид, но мне кажется, я вижу цепочку ямок, будто бы следы, выдавленные в глубоком, плотном снегу. Естественно, с тем же успехом это может оказаться и тропинка, которую они оставили, направляясь в нашу сторону.

Схожу чуть вниз, приседаю, пытаясь взглянуть под углом, но это мало помогает. Небо затянуто монолитным слоем туч, что выглядят как грязная мешковина. Теней нет. Я мог поискать термические следы. Или воспользоваться нюхом и найти след. Когда-то. Теперь мои способности визуализируются в образе голой, трепещущей крылышками высокомерной феечки.

И чувствую я лишь резкий запах влажного металла, шерсти и собственного пота.

На полпути к реке что-то нахожу. Подозрительное бурое пятнышко, виднеющееся в снегу. Снежинки тут стаяли, залитые чем-то ржавым, просвечивающим снизу. Аккуратно разгребаю снег пальцами и вижу вытаявшую ямку, наполненную темно-красным. Капля свежей крови, которая упала в снег и была засыпана свежим пухом.

Надежда.

Я возвращаюсь к своим, уже приняв решение.

— С ранеными едут Лавр, Варфнир, Пастушник и Хвощ. Помните: от устья едете на север, пока не увидите, что лед становится тоньше. Если начнет смеркаться или будет темно, разжигаете костер на железном щите, сыпете в огонь порошок из этого мешочка. По чуть-чуть. Огонь сделается синим и начнет стрелять искрами. Немного подождите, пока не разгорится, потом повторите. Увидите на море моргающий свет — это будет означать, что Осот вас заметил и плывет. Не гасите костер. Скажете ему, чтобы ждал еще три дня, а потом, если мы не вернемся, возвращайтесь в Сад. Любой ценой спасите раненых.

Девушка бледна, словно лед: кажется, что под кожей просвечивает синева. Я касаюсь ее губами в легком поцелуе и ни за что не желаю расклеиваться. Сильно зажмуриваюсь и медленно выдыхаю воздух ртом. Сглатываю слюну, двигаю челюстью, пока не отпускает перехваченное горло.

Сани уезжают, хрустя полозьями, к руслу замерзшей реки. Если все пойдет хорошо, к ночи она будет на корабле. Самое позднее — завтра утром. На море, в безопасности, в ледяном корпусе, в тепле горящих в печи брикетов, в зеленом свете мерцающих рыбо-драконов, заклятых в стенах.

На прощание мы пожимаем друг другу запястья и загривки.

Мы затягиваем пояса. Поправляем мешки и ножны, отягощенные железом. Пропотевшие анораки делаются жесткими и ледяными. В путь.

— Цифраль, ко мне, — ворчу я под нос. — Работаем дальше.

х х х

Она появилась моментально. Вуко вздохнул.

Выехали гуськом, в тишине. Дыхание поднималось паром.

— Куда? — спросил Грюнальди.

— Пока на восток. Вниз, через реку и в сторону того перевала. А потом поглядим.

— Снова станешь говорить сам с собой?

— Не болтать!

Они съехали склоном на берег реки. В одном месте — полоса вытоптанных и сломанных сухих прошлогодних камышей, но ни впереди, ни на заснеженной плоскости льда на реке они не заметили следов.

— Туда, — сказал Вуко. — Теперь я их не потеряю.

— Но ведь следов нет.

— Именно. Посмотри внимательней. Дальше на снегу везде есть неровности, следы птиц, сугробы и следы от ветра. А там, куда они пошли, только полоса ровного снега, гладкого, словно скатерка. Он бросил заклинание, что затирает следы, — оно и затерло. Все. Приятно видеть, что кто-то тоже совершает ошибки.

По другой стороне реки полоса выглаженного снега тянулась дном неглубокой долины прямо к лесу.

— Или хотят оторваться как можно быстрее, или притаились и поджидают нас, — проворчал Драккайнен. — Внимание, в лесу могут устроить засаду. Рысью, цепью!

Но Змеи не ждали их под сенью леса. Едва видимая полоса выглаженного заклинанием снега вела дном долины прямо между деревьями. Вуко разделил отряд, чтобы зайти с двух сторон, если бы враг и вправду сидел где-то меж сугробов и заснеженных ветвей, но ничего такого не случилось. Зато появился нормальный след. Продолговатые ямки с неровным краем, где копыта разогнавшихся лошадей выбрасывали снег, куски дерна и клочья мха, иной раз — капля густой крови на белизне. Те спешили.

Вуко ехал впереди, каждые пару десятков шагов соскакивая в глубокие сугробы, припадая к земле, словно пес, оглаживая отпечатки, высматривая сломанные веточки, сброшенные с деревьев шапки снега, следы конского навоза или новые проплавленные кровавые отпечатки, а потом молча показывал направление и снова гнал первым.

Кони парили, обернутый ремнями металл сбруи не звенел, снег приглушал топот. Они погрузились в лес. Всадники, окутанные бело-серыми маскировочными одеждами, и скакуны в белых попонах ехали между деревьями, словно отряд призраков.

Примерно через час лес поредел. Вуко вскинул над головой кулак, а потом прижал его к плечу и отмахнул ладонью в сторону. Они без слов сошли на землю, снимая со спин щиты и вынимая мечи.

— Тут они сошли с лошадей, — прошипел Драккайнен, выпуская облачка пара из-под маски. — Оставили одного охранника, а сами отправились в ту сторону. Кажется, там поляна. Слышите?

Грюнальди потянул носом.

— Дым. Смола и словно бы пригоревшее мясо.

— А еще человеческое дерьмо и свежая кровь. Много крови, — мрачно добавил Вуко. Застегнул полоску меха, свисавшую сбоку от капюшона, закрывая нос и рот. — Страхуйте меня. Если это ловушка, оставайтесь в укрытии. Стреляйте или атакуйте и меняйте позицию. Не выходите на открытое пространство. Пока — все вокруг поляны.

Раздался приглушенный треск двух взводимых арбалетов, остальные молча потянулись за луками, а потом исчезли в заснеженных ветвях.

Драккайнен вынул меч, подождал, пока все встанут на позиции, потом с другой стороны поляны раздалось посвистывание зимней птахи, и он осторожно вышел между кустов и двинулся вперед.

Прямо в сторону двух обложенных дерном кострищ, из которых сочился густой дым. Вокруг кострищ снег был вытоптан и выбит до голой земли, везде в беспорядке лежали палки, куски шкур и ветки, — похоже, остатки большого куреня. У превратившегося в угольки костра лежал почерневший чугунный котел, из него натекло что-то коричневое и, кажется, съедобное, но теперь оно напоминало лужу грязи. Недалеко от разрушенного лагеря стояли грубые сани, до половины груженные кусками древесного угля, а за тлеющими насыпями он видел некое смолисто-черное гнездовье.

Вуко сделал еще два шага, и черное гнездовье вдруг взорвалось оглушительным хоровым карканьем и тучей взлетающих воронов, открыв два порубленных трупа. Вонь бойни и внутренностей ударила Драккайнена, перебив чад тлеющих в насыпях угольев — он даже подавился и отвернулся на миг, прижимая ко рту меховую маску. Вороны метались над его головой, как черное торнадо.

Он подошел ближе, но ни один из лежавших не напоминал Филара или Змея. Он окинул взглядом жутковатые белые лица с оскаленными зубами и вытаращенными помутневшими глазами, скрюченные когти пальцев, выкрученные во все стороны конечности, широкие следы ударов, словно открытые в криках рты, и почувствовал страшную усталость. Эти двое выглядели так, словно получили из мортиры или попали под поезд. Вокруг разливалось пятно рыжей, кровавой грязи.

Он обошел поляну, то и дело перевертывая клинком тот или другой найденный предмет, порой приседал на пару мгновений. Потом выпрямился и свистом призвал своих.

— Было тут восемь человек, в том числе две женщины и двое детей, — пояснил Вуко, когда отряд собрался, все еще со стрелами на тетивах и взведенными арбалетами в руках. — Охотились и выжигали уголь. Похоже, у них заканчивались припасы. Стояли здесь лагерем дней десять. Змеи пришли оттуда, — показал кончиком меча. — Вот так просто и сразу атаковали. Закидали курень факелами или драконьим маслом, а потом зацепили его «кошкой» и обрушили на головы людей, которые были внутри. Те двое сражались до самого конца, а когда погибли, то упирались в спину друг друга. Не знаю, со сколькими — или с чем — они сражались, но не видно, чтобы кого-то смогли убить. А потом Змеи ушли, забрав с собой остальных. Ничего не понимаю. Они спешат. Куда-то направляются. Затирают следы. А потом, не раздумывая, бросаются на первых же людей, которых встречают. Сдурели они или как?

Спалле сплюнул сквозь зубы.

— Это твари, — пояснил Грюнальди. — Всегда так было. Сражаются не за трофеи, не за честь. Как бешеные волки. А нынче, с их змеиным королем, сбрендили окончательно.

Драккайнен покачал головой, потом махнул рукой на восток.

— Туда повели уцелевших. Связали их одной веревкой и поволокли за собой. Зачем? До Земли Змеев — немалый кусок дороги. Через эти горы — пара недель марша. Зачем им пленники? Будут их задерживать. Некоторые ранены, их нужно кормить и обогревать, иначе умрут. Да и какой толк от нескольких рабов? Где логика? Они же не сошли с ума. Тут явно что-то не то. Может, ван Дикен и затуманил им головы, но они ведь не кретины.

— Сейчас зима, — заметил Боярышник. — Ты говорил, что они начали пожирать людей. Может, пленники — провиант для Змеев?

— Тогда бы их разделали, — мрачно заметил разведчик. — С мясом меньше хлопот, оно не сдерживает марш, а на морозе не испортится. По лошадям. Мы выдвигаемся. Теперь у нас есть шанс сократить дистанцию. Пока мы собирались, у них было часа полтора. Теперь можем наверстать время.

Грюнальди сунул два пальца в рот и свистнул Вьюну, что вышел из леса, ведя под уздцы коней.

За поляной след и правда был заметней, зато и лес сделался гуще, стало полно низко свешивающихся выкрученных веток, согнувшихся под тяжестью снега, скал и колючих кустов, цепляющихся за одежду.

Они без слов вскочили в седла и теперь шли вперед без передыху. Время от времени Драккайнен останавливал отряд, сбрасывал капюшон и прислушивался, пытаясь поймать инородный звук. Скрип и побрякивание упряжи, фырканье лошадей, лязг снаряжения, крики похищенных — хоть что-то. Но стояла тишина. Только время от времени в ветвях хвойных деревьев раздавался вой ветра, птичьи крики, плеск ручья среди обледеневших камней или мокрый шорох снежных шапок, падающих с деревьев. Ничего больше.

Через час лес поредел, они вышли на пологий луг на склоне. Безукоризненную белизну снега уродовала только вытоптанная метра в полтора тропа, идущая траверсом вниз, к следующей границе леса и скал. На вытоптанном снегу было больше брызг и капель крови, порой отчетливо отпечатывался след упавшего человека, порой — только ямки от ладоней и коленей. Однако Змеев и их пленников не видно.

— Долго так их гнать они не смогут, — сказал задыхающийся Спалле. — Если пленники зачем-то Змеям нужны, тем придется дать им отдых.

— Они играют со змеями, пекут людей, поклоняются вконец сбрендившему Деющему… Ты видел, чтобы какой-то Змей сделал что-то, как человек рассудительный? — спросил Грюнальди.

— Скоро мы их увидим, — заявил Драккайнен. — Или они нас. Если бы не этот лес, это наверняка бы уже случилось. Не станем ехать центром луга, по тропе. Держимся линии леса и следим, чтобы иметь укрытие, пусть бы и пару кустов. Пока удастся не выходить на открытое пространство.

Внизу склона след вел вдоль ручья, среди густого леса и стройных, словно мачты, стволов. Едва они въехали между деревьями, Драккайнен вскинул кулак и замер в седле, прислушиваясь, а потом сделал несколько жестов. Указал пальцами на свои глаза, поднял руку, махнул ладонью.

Скальник подъехал к Грюнальди и встал стремя в стремя, наклонился к мореплавателю.

— Что оно значило? — выдохнул почти неслышным шепотом.

— Кто-то здесь есть. Смотрит на нас, — прошептал Последнее Слово в ответ.

— Я тоже это чувствую.

Дальше они двинулись осторожно, со щитами в руках, обнажив оружие. Только Вьюн, едущий последним, перекинул ногу через седло и уселся боком с арбалетом, внимательно поглядывая на дорогу за нами.

След вел лесной дорогой, летом наверняка вполне пристойной, а теперь засыпанной снегом и обледеневшими камнями, дьявольски скользкими. Они ехали неторопливой рысью, вперед и вперед. В ветвях мелькнуло полосатое серо-желтое создание, похожее на белку, с длинным, нервным хвостом, стряхивая переливающуюся, словно муслин, снежную пыль. Драккайнен провел существо взглядом и решил, что либо поблизости нет засады, либо она слишком хорошо скрыта. Настолько хорошо, чтобы не пугать белок. И все же настойчивое впечатление, что за ними следят, не давало ему покоя.

— Цифраль, давай вперед, — пробормотал он. — Высматривай замаскированных, прячущихся Змеев и любые признаки засады.

За поворотом они уткнулись в мост. Добротный, деревянный, сколоченный из толстых бревен, даже с поручнями. Поток перерезал путь справа налево, по обеим сторонам склон вставал круто, весь в скалах и скользких плитках рыжего сланца. Перед ними открывался широкий вид на мрачные каменные столпы и лесистые долины. Следы вели точнехонько трактом, видимые до следующего поворота, но все равно не выглядели притягательными.

Вуко остановил Ядрана и развел руки в стороны. Едущие за ним Боярышник и Спалле тут же повернули и въехали в ручей по обе стороны от потока. Кони спотыкались на камнях, разбивая копытами лед и брызгая ледяной водой.

Драккайнен соскочил с седла и медленно двинулся по мосту, проверяя взглядом каждую скалу, осторожно ставя ноги на обледенелых балках.

Цифраль появилась из ниоткуда, волоча за собой хвост мерцания, как анимированная комета, ее глазки от ужаса стали круглыми.

— Беги, Вуко! — крикнула она. — Впереди, за скалами!

Драккайнен вдруг увидел, как его прошивают три туманных, ярко-желтых призрачных луча, и успел заслониться щитом. Ламинат глухо стукнул. Услышав топот копыт, Вуко развернулся и на ходу вскочил в седло Ядрана.

Очередная стрела воткнулась в поручень моста со стальным звуком, словно гвоздь, и еще одна прожужжала над головой, словно шершень.

— Еще и сзади! — крикнул Вьюн, прижимая арбалет к плечу.

— Вслепую не стрелять! — рыкнул Драккайнен. — Бриллиант!

Кони сбились в группку, создав шестиугольник, потом развернулись задами друг к другу, всадники вскинули щиты. Новые стрелы воткнулись в дерево.

— И что теперь? Не знаем откуда, не знаем сколько.

— Высматривайте их, мы должны пробиться. Под прикрытием дыма. Готовить свечи. Грюнальди, высекай огонь. Цифраль, где Змеи? Сколько?

— Это не Змеи. Их где-то десять. За поворотом ждут кони. И пехота. Человек сорок. У них копья и топоры.

— Проверь дорогу позади них. Бегом!

— Было честью знать вас, — сказал Грюнальди.

Феечка исчезла. Стрелы втыкались в снег и грязь вокруг них с ядовитым, резким бряканьем, создавая круг. Короткое оперение из пестрых перьев лесных птиц. И длинные древка в полтора локтя. Змеи пользовались оперением из черных вороньих перьев или крашенных в черно-красное, а стрелы у них были короткие, толщиной почти в палец.

— Зажигаем свечи?

— Ждать! Дорога впереди перекрыта!

Они сжались в седлах за щитами, а Вуко зло закусил губу, судорожно прикидывая варианты. Пока нападавшие не пытались их выбить. Стреляли скорее предупреждающе, под ноги или в щиты.

— Мы не Змеи! — заорал он так, что собственный голос загудел у него под шлемом, словно внутри колокола. — Мы за ними гонимся! До вас нам дела нет!

— Кто вы такие?! — крикнули откуда-то сверху. — Чего здесь ищете?

— Мы с Побережья Парусов! Гонимся за Змеями, которые похитили наших. Хотим их поубивать, забрать своих и вернуться к себе. Нам не за что сражаться!

— Бросайте оружие, тогда поговорим!

— Каждый раз одно и то же, — вздохнул Вуко раздраженно. — Нужно же торговаться, кретин.

Сплюнул в снег и приготовился к следующему рыку.

— Мы уберем оружие! Вам нечего бояться, нас только шестеро! — крикнул и обронил своим через плечо. — Мечи в ножны! Стрелы с тетивы, возможно, мы останемся живы.

Сам поднял правую руку, с луком, придерживая пальцами стрелу. Расслабил ладонь, позволяя стреле упасть на землю, медленно спрятал лук в сагайдак у седла. Просунул вторую руку под ремень щита и перебросил тот за спину.

Остальные неохотно опускали защиту, однако и укрывшиеся лучники перестали стрелять. Кони нервно мурлыкали, трясли головами, ручей журчал, а вокруг них торчал круг стрел, словно клумба странных цветов. Наверху каркали во́роны.

Вуко развел руки в стороны и толкнул коня коленями. Ядран двинулся вперед, ломая копытами ограду цветных перьев и стуча холодными подковами о лед дороги.

Перед мостом Драккайнена уже ждало трое всадников в черной наборной броне, украшенной сложными узорами из меди, в глубоких шлемах с широкими наносниками. Тот, что был впереди, медленно снял шлем, отдал его сидящему справа, а потом соскочил в снег и медленно пошел по мосту.

У него были старательно расчесанные волосы и светлая борода, заплетенная в две косички, продернутые в серебряные кольца, а на спине был синий плащ, подбитый белым мехом. Выглядел он достойно и официально, даже сапоги с меховыми отворотами казались дорогими и элегантными. Драккайнен в своем маскирующем анораке и закопченном полупанцире чувствовал себя вымотанным и похожим на грязную зебру.

— Не нужно было выбрасывать те блестяшки, — проворчал Вуко, сходя с коня. — По крайней мере, нужно было оставить корону.

Встретились на середине моста. Представительный мужик сплел руки на груди, но предусмотрительно: правая рука на левом предплечье, в результате его ладонь оказалась над рукоятью меча в ножнах. Стоял так, будто бы спокойно и равнодушно, но в случае чего легко мог перейти к атаке.

Драккайнен отбросил капюшон и слегка поклонился, одним движением головы, полагая, что не стоит перегибать с вежливостью.

— Те три стрелы ударили в мой щит, — сказал он тоном приятельской беседы. — Будь у меня реакция похуже, я бы сейчас лежал здесь.

— Я потерял немало людей, — напряженно ответил элегантный. — А вы чужаки. Те носят черное, вы — белое, и то, и другое странно. У вас даже щиты белые, без гербов. Откуда бы нам знать? Хотя у тебя что-то просвечивает… Суслик?

— Должен был быть волк, — пояснил Вуко с легким раздражением. — Но не получился, и я его закрасил. Я — Ульф Ночной Странник. Чужеземец, но живу среди Людей Огня, вверх по Драгорине. Позвольте нам пройти. Те Змеи недалеко, и мы очень спешим. У них наши люди и кое-что, что нам принадлежит. Они довольно опасны, с ними Деющий.

— Ты разговариваешь с Кунгсбьярном Плачущим Льдом, стирсманом Людей Воронов. Это моя земля и мои люди, — обронил тот высокомерно. — Змеи, прошедшие этим путем, — мое дело. Они мои, как олени в лесах и рыбы в ручьях, и золото у корней гор. Ты говорил, что у них кое-что твое. Что именно?

— Тебе оно не слишком пригодится, — заметил Драккайнен. — Ценность его скорее сентиментальна. Это гроб.

Кунгсбьярн Плачущий Льдом, стирсман Людей Воронов, на миг растерялся.

— Что?

— Гроб, — повторил Драккайнен терпеливо. — Полный. То есть с содержимым. Это… того… моя тетушка. Любимая тетушка.

Элегантный оглянулся немного растерянно, когда Вуко вспомнил, что на Побережье Парусов принято трупосожжение. Решил не погружаться глубже.

— У Змеев нет ничего, что могло бы тебя обогатить. Если же ты решишь нас перестрелять, мы станем пробиваться. В конце концов погибнем, но мы — умелые люди. Подставишь своих совершенно зря, а Змеи продолжат странствовать твоими землями.

— Они украли у тебя гроб? — осторожно спросил Кунгсбьярн.

Драккайнен вздохнул, мысленно ругая себя за тот «гроб».

— Не мой, теткин. То есть получается, что и тетку украли. Отпусти нас, человече! Что тебе за дело? Хочешь плату за проезд? Мы заплатим. Пройдем туда и назад и исчезнем, словно нас и не было. Заплатим тебе даже за то, что поохотимся на кроликов, только дай мне добраться до тех Змеев. Вверх по дороге, к западу отсюда, они напали на смолокуров и перебили их, а часть прихватили с собой. Скольких ты еще хочешь потерять? В худшем случае мы со Змеями поубиваем друг друга.

— Вас шестеро, — заметил Плачущий Льдом. — И вы хотите встать против Змеев, которых ведет Деющий?

— Когда они шли в ту сторону, было их куда больше, — скромно заметил Драккайнен. — Это — недобитки. Вот только они каждую минуту от нас уходят. И во всякую минуту могут перебить твоих смолокуров. Там женщины и дети!

— Они уже мертвы, — сказал Кунгсбьярн загадочно. — Даже я не сумею вырвать жертв Шепчущим-к-Тени.

— Это всего лишь Змеи, — пожал плечами Драккайнен. — Проткни их мечом — умрут точно так же, как и другие люди. Даже Деющие. Мы уже вырвали у них не одну жертву. Вот только пока мы болтаем, они уходят все дальше.

— Я говорил не о Змеях. Слушай, Странствующий Ночью. Мы — Люди Вороны. Другие обычно хвастаются, что не ведают тревог. Но они — глупцы, которые быстро узнают, как сильно ошибаются. Мы не боимся никого из людей и никого из чужеземцев. Ни амистрандингов, ни меднокожих из Кебирстранда, ни Людей Огня, ни Змеев. Мы не боимся штормов и морских чудовищ. Не боимся горных нифлингов, призраков холодного тумана и даже богов. Но мы боимся Прожорливой Горы, ее урочища и безумных монахов, Шепчущих-к-Тени, которые там обитают. Я знаю, куда отправились твои Змеи, и могу показать короткий путь. Но даже если не задержи я тебя, ты не успел бы перехватить их до Каменных Клыков. А дальше — урочище. Там начинается сила Шепчущих-к-Тени. Никто из ушедших на перевал не выживет. Прожорливая Гора не выпускает никого.

— Покажешь нам короткий путь? — спросил Драккайнен. — И расскажи мне больше о тех монахах. Что именно хотят от них Змеи? И отчего Шепчущие их не поубивают?

— Этого я не ведаю. Но если Змеи снова похитили людей, это значит, что они ведут с собой жертву для Прожорливой Горы.

— Эти монахи похищают людей? И ты это позволяешь?

— Монахи не могут покидать Прожорливую Гору. Вне ее они теряют силу. Если бы они вышли, мы бы наверняка их перебили. Но там, в своей долине, которая выбита в скале, они неуязвимы. Сама Гора их охраняет. Однако они умеют сбивать людей с толку так, чтобы те сами пришли на перевал Каменных Клыков и накормили собой Гору. Охотников, странников, сбившихся с пути. Но сами они никогда из долины не выходят. Не скажу, что ты отважен, Ночной Странник, потому что тот, кто не знает, против чего встает, не обладает мужеством — он просто глуп. Я говорю тебе: возвращайся на свое Побережье и забудь о тех, кого у вас похитили. Или идите в Землю Змеев и там отмерьте месть. Но не идите за Каменные Клыки, поскольку с тем же успехом можете броситься на мечи.

— Спасибо за совет, — ответил Драккайнен. — А я тебе говорю: нам придется идти. Эти Змеи не имеют права вернуться домой. Если они вернутся, весной они займут все Побережье Парусов, и не останется никого, кто бы их остановил. Просто покажи нам, прошу тебя, короткую дорогу — и дело с концом.

Глава 2

ПРОЖОРЛИВАЯ ГОРА

Червь ползет, шепча в тенях,

жрет он тело, жрет он прах.

Скалы жадны, голодны,

мутят разум без вины.

В пасти ям, в туннеля глотке

слышны крики тех, в серёдке.

А Гора на крик исходит:

из ее недр не выходят.

Червь слепой и червь незрячий,

червь голодный тело прячет.

Он ползет, ползет, скребя,

чтоб пожрать, пожрать тебя.

«Слово о мире», Ледяной Сад

Возвращение к свету означает боль.

Когда я выполз из пещеры, успел увидеть всадников на высоких лошадях, в странно кованных доспехах, с забралами на шлемах, будто морды ящериц, в черненом железе и с древками флажков за спинами; те трепетали, как пламя. Увидел мигом.

Были они как из моего сна в Долине Скорбной Госпожи.

А потом я развернулся к дыре между скал, зиявшей, словно разверстая в снегу пасть, та, что летом позволила мне выйти на свободу прямо к большому чужеземцу со странным лицом, который должен был стать частью моего предназначения, к тому, кто звался Ночным Странником. Развернулся, чтобы выкрикнуть предупреждение.

А потом свет померк.

Я чувствовал, как это приближается, слышал, как вращается железо, как режет со свистом воздух, а потом на меня пал удар — и все исчезло.

Но память вернулась позже. А когда я очнулся, перевешенный, будто подстреленный олень, через спину идущего легким галопом коня, в тот миг я знал и помнил только боль. Понятия не имел, где нахожусь и даже кто я такой. Был лишь болью. Начиналась та от моего опухшего на виске черепа, стекала густыми, словно воск от горящей свечи, каплями из раны над бровью, гнездилась в животе, в груди, в точке, где каждый шаг коня отдавался мощными толчками хребта животного.

Удары копыт о землю я ощущал точно пинки, конь словно несся по мне галопом. Давила мне лука седла, голова распадалась на куски, и мало до чего было мне дело, без разницы было, что со мной произошло и куда меня везут.

Я даже не знаю, как долго это продолжалось. Видел лишь мелькающую перед глазами заснеженную землю и конские копыта.

В какой-то миг я сумел чуть передвинуться и добился, что живот мой теперь болел чуть в другом месте, чем раньше, но эта боль несла и облегчение.

Через какое-то время мы въехали в лес и замедлились. Я заметил также, что между нами все еще бегут несколько пеших, пыша паром и звякая плитами нагрудной брони, а это означало, что езда наша вовсе не была столь уж безумной, как мне казалось.

А потом тот, кто вез меня, остановился и рывком за шиворот послал меня на землю.

Я свалился как мешок. Я просто лежал в снегу, окруженный болью и ничем больше. Не было сил даже перевернуться на бок, я просто лежал, как упал, как брошенный мусор.

Но тогда-то, после долгого перерыва, я начал размышлять. Немного. Лицо мое было в снегу, и я начал есть этот снег, но потом вспомнил, что говорил Ульф: не делать такого ни при каких обстоятельствах, потому что он слишком холоден и свернет мне кишки. Потому я лишь набрал его в рот, терпеливо подождал, пока растает, — и только после этого проглотил. Сделал так несколько раз, а потом меня стошнило.

Голова и ребра продолжали болеть, но я уже мог двигаться. Сунул больную голову в ледяной пух и ждал, пока пульсирующая боль, вспыхивающая под черепом при каждом движении, сделается чуть тише. Руки у меня были связаны сзади, но ноги — свободны. Странствующий Ночью учил нас биться со связанными руками и даже показывал, как плавать — в бассейнах в бане Ледяного Сада.

Знание и память об этом возвращались ко мне — медленно, как вода, наполняющая пустой сосуд. Я еще лежал лицом в снегу, но уже перестал быть брошенной тряпкой. Добычей. Тем, что нужно просто перевозить, как подстреленного козла. Я был членом дружины Странствующего Ночью. Где-то там, позади, остались мои люди. Змеи убегали, спешили, а следовательно, Люди Огня и Братья Древа все еще живы. По крайней мере, часть из них.

«Все уходят и все возвращаются, — сказал Ульф. — Мертвые тоже. Никто не будет брошен. Никто не останется позади».

Они были там, позади, и шли за мной. Наверное.

Пока же я лежал, страдая от боли, — только это мне и оставалось. Пересчитал зубы. Губы и щеки кровоточили, но зубы остались целы. Мой пояс с мечом и ножом забрали, нашли и плоскую перевязь с метательными «звездочками», что шла через грудь. Содрали с головы шлем, который наверняка спас мне жизнь. Но на мне осталась меховая одежда и обувь. Белая куртка и штаны делали нас невидимыми в снегу, но с испода были черными, чтобы мы могли прятаться в сумерках. Под курткой на мне все еще была кольчуга мелкого плетения.

«Мы никогда не отступаем, — говорил Ночной Странник. — До конца. Пока ты жив — ты сражаешься. Пока можешь думать — сражаешься. Сознание — это оружие. Остальное лишь инструмент. Не имеет значения. Его можно раздобыть, сделать или заменить».

На шее я все еще чувствовал цепочку с маленьким кастетным ножом, что остался у меня от Бруса. Они не слишком тщательно меня обыскали. Я был без сознания, а у них не было времени. Когда речь о таких, как мы, можешь быть уверен, что у нас не осталось оружия, только если мы голые, и то не всегда. С внутренней стороны пояса штанов, как у каждого в дружине, были вшиты ножны, а там — крохотный нож, выкованный из кусочка стали. Длиной с большой палец руки, острый, как бритва, с кольцом у торца рукояти, куда можно всунуть палец. Нож висит там, куда связанный человек может дотянуться. Вдоль нижнего края куртки была спрятана цепь в три локтя, с мелкими звеньями, с грузами на обеих концах. Еще один клинок, размером с лист дерева, был укрыт под каблуком правого сапога.

Оружия у меня было достаточно. Нужны лишь сила и воля, чтобы его использовать.

А еще удобный случай, чтобы сунуть руку под куртку, нащупать пояс на штанах, а потом осторожно найти кольцо на рукояти и зацепиться за него пальцем.

А потом еще минута, чтобы разрезать ремни на моем запястье.

Пока же я лежал лицом в снегу, слушал хруст шагов Змеев, хриплый шепот, лязг железа и звон упряжи. Боль в голове стала потише. Мне все еще казалось, что череп — расколотый на куски кувшин, но боль уже не ослепляла и не убивала всякую мысль.

Я осторожно перевалился набок и медленно приподнял облепленное снежными комками лицо.

Они были высокими, как и все люди в Смарсельстранде, как они называли свою страну, но Змеи отличались от остальных. Казались худощавее и смуглее, а каждую открытую часть их тел покрывали зигзагообразные татуировки, подобные полосам на спинах здешних ядовитых змей. Носили они длинные волосы, сплетенные в тонкие косички, зачесанные назад, намазанные чем-то черным и лоснящимся. Говорили на том же языке, что и остальные обитатели Побережья Парусов, но слова выговаривали чуть по-другому, а потому в первые минуты я их не понимал.

Я быстро осмотрелся, пытаясь увидеть и запомнить как можно больше, а потом снова положил голову на снег, чтобы не обращать на себя внимания, но так, чтобы наблюдать из-под сомкнутых век.

У них осталось трое тяжеловооруженных всадников в доспехах и шестеро или семеро пеших. Тот, который вез меня, вел себя как предводитель — и был это тот самый, который метнул в меня топорик. Когда он снял шлем с забралом в виде морды ящерицы, я заметил, что движения у него странно-сонные, выражение лица — отсутствующее, словно он надышался дымом хархаша. Казалось, будто он движется под музыку, которую никто, кроме него самого, не слышит, а еще казалось, что он не чувствует мороза. В тот день, может, было не так холодно, как обыкновенно в эту пору года на побережье, но этот Змей ходил в куртке нараспашку, светил голой грудью, покрытой татуировками. Не носил прикрепленных за спиной крыльев из флажков, как остальные, вместо этого была на нем странная пелерина из тонкой материи, прикрепленная на плечах и бедрах; она раздувалась, будто парус, при каждом движении и порыве ветра, открывая узор из сплетенных змей. Что странно, в ней торчало несколько стрел, словно они так и не смогли пробить материю — тонкую, точно ярмакандский морской муслин.

Постой сделали на краю леса. Между стволами деревьев и заснеженными кустами виднелась поляна, на которой стояли палатки, горели костры и крутились люди. Двое пеших Змеев опустились на колени, а потом поползли по снегу к краю леса, следя за поселением. Остальные присели и застыли так, опершись спинами о деревья, попивая из баклаги, которую пустили по кругу.

Я думал, что это короткий постой и что сейчас они отправятся дальше, обойдя поляну, но скоро понял, что Змеи готовятся к нападению. Видел, как после хриплого, оброненного полушепотом приказа пешие неохотно встают со снега, затягивают ремни доспехов и надевают шлемы, а потом берут в руки странные копья с длинными, широкими наконечниками, щетинящимися серповидными выступами — удобными для того, чтобы стягивать всадников с лошадей. Два всадника снова сели верхом, один приготовил якорек на веревке, второй раздал пешим несколько глиняных шаров на коротких цепях.

Я смотрел на все это и чувствовал, как колотится сердце. Все еще лежал в снегу, словно мертвый, и любой ценой старался быть незаметным, но понял, что это — мой шанс. Не слишком ясно было, зачем они хотят напасть на людей на поляне, но, что бы ни произошло, я должен это использовать. Пока же я ждал.

Если они решат меня связать, я все равно освобожусь. Если оставят меня под охраной, я подожду, пока стражник глянет, что там у соратников, разрежу путы, при первой возможности убью его и сбегу в лес. Как можно быстрее, в противоположную сторону, туда, откуда будут идти люди Ульфа.

Я сунул руку под пояс и нащупал нож. На месте. Достаточно его вынуть и крутануть в пальцах, а потом рассечь узлы. Я делал это много раз в Ледяном Саду и знал, что все займет пару минут.

Командир ходил между ними, отдавая шепотом приказы, а потом выпрямился, раскинул руки в стороны и медленно крутанул головой так, что аж кости хрустнули. Натянул свой ящерицеподобный шлем и вскочил в седло.

Те, кто держал шары, прикрепленные к кускам цепи, надкололи их о деревья, а потом крутанули ими в воздухе. То, что находилось под глиняной скорлупой, сперва задымилось, потом выстрелило пламенем. Я слышал, как метательные снаряды, вертясь на цепях, издают мрачный звук и превращаются в руках Змеев в огненные круги.

Я лежал спокойно, чувствуя, как и во мне разгорается огонь, как колотится в горле сердце, словно я проглотил живую рыбу. Двое копейщиков остались в лесу и присели под деревьями, прячась между кустами. Я смотрел, как они провожают взглядом своих, и сильнее стискивал нож в пальцах. А потом мой осторожный взгляд упал на сверток рядом с копейщиками, и я понял, что сторожат они не только меня. И тогда, словно удар молнии, обрушился страх. Чувство было таким, будто по мне поползли тысячи огненных муравьев.

На снегу, в спутанной сети, лежал ледяной саркофаг, где находилась Наша Скорбная Госпожа, усыпленная водой онемения. Я не мог понять, как это произошло, как не мог и поверить в то, что увидел. Она была у них. А это значило, что Ульф Ночной Странник, человек, который упал со звездой и был ключом к моему предназначению, наверняка мертв. Я не мог поверить, что он дал бы забрать ее. Я помнил, что нас ждет, попади Деющая в руки безумного короля Змеев.

А в следующий миг я с ужасом понял, что не могу бежать. Не могу оставить им Скорбную Госпожу. Я должен забрать ее с собой, а волоча тяжелый саркофаг, далеко бы я не ушел. Я еще прикинул, не сбежать ли, чтобы потом попытаться выкрасть Деющую или же убить ее, чтобы она не попала в страну Змеев. Вот только я и понятия не имел, как это сделать. Ледяной ящик изготовил мастер Фьольсфинн, сильный Деющий; он постарался, чтобы тот невозможно было уничтожить, а открыть его из всех нас умел только Ульф. И у меня были очень слабые шансы убить стражников. Маленький нож, подходящий для чистки фруктов, против двух мечей и копий? Им можно было убить внезапно, но не в прямом бою против готового противника, а уж тем более — против двух. Я хорошо знал, сколько сил у жителей Севера. Я уже видел мужей, которые продолжали сражаться, когда их насквозь пробил меч.

Я лежал в страхе в снегу, все еще со связанными руками, колеблясь между тем немногим, что я мог сделать, и, как оно обычно бывает в таких случаях, в конце концов не сделал ничего. На поляне меж тем раздались вопли испуганных людей, донесся рев пламени, басовое завывание рога, грохот и треск, а потом — одинокие испуганные крики. Это продолжалось недолго, но я не слишком-то надеялся, что занятые своими делами и ничего не ожидавшие люди, работавшие в лесу, сумеют дать отпор быстрой атаке Змеев. Но я все еще не мог понять, зачем они так поступали.

Когда шум на поляне усилился, я чуть приподнял тело, пытаясь взглянуть между кустами, но на шею мою сразу же плоско опустился наконечник копья, снова втыкая мое лицо в снег.

— На землю, падаль! — прошипел копейщик.

И я остался лежать. Скоро холодное острие с моей шеи исчезло, но я не стал двигаться, понимая, что стража настороже.

Через какое-то время меня подняли на ноги парой пинков под ребра. Я снова был в неволе. Снова был тем, с кем общаются пинками, тычками и ударами. Но на этот раз я был уверен, что долго это не продлится. Я не намеревался снова сносить такое — пообещал себе это уже давно.

Змеи кружили по вытоптанной поляне, и, насколько я мог понять, было их столько же, сколько и раньше. Курень уже превратился в пылающие руины, везде валялись клочья одежд, разбросанные инструменты и вещи. В большом пятне крови на снегу подрагивали два ужасно изрубленных, изувеченных тела, а остальных людей собрали в центре поляны и заставили встать на колени. Стражник ударами древка погнал меня в ту сторону, а потом пинком подбил мне ноги.

Я стоял там вместе с остальными и должен был смотреть на стоящие неподалеку сани, на которые Змеи кинули выбранную среди пленников молодую девушку. Ее руки привязали к бортам, а ноги за щиколотки к полозьям, после чего разрезали ей платье до пояса и по очереди насиловали ее, смеясь и перекрикиваясь. Через некоторое время девушка перестала кричать и только мотала головой из стороны в сторону, закусывая до крови губы и дергая ремни, охватывающие ее запястья.

Я глядел на эту сцену помертвевшим взглядом и думал о ноже, что скрывается в ножнах на моем поясе. Уже не чувствовал страха — лишь холодный гнев и равнодушие. Было так, как говорил мне Брус. Я насмотрелся на жестокость и в конце концов привык к ней, но часть меня умерла, превратившись в камень. Я чувствовал тяжесть в груди, камень, холодный и шершавый, словно галька из ручья, но ничего более я не ощущал.

Их командир сбросил плащ и куртку, после чего, полуголый, потянулся к сумам, вынул нечто, что я сперва принял за два куска толстой, цветной веревки, но это были змеи. Здешние ядовитые змеи, в черно-красных узорах, толщиной с мое запястье — они спокойно свисали с его ладоней. Я подумал, что они мертвы, но, когда он обернул их себе вокруг шеи, как платок, одна из змей высунула язык, а вторая слабо качнула головой. Змеи тут зимой спят, а, значит, эти были просто отупевшими от мороза и сонными.

— Сердце! — вдруг хрипло крикнул чародей.

Один из его людей вынул широкий, искривленный, будто серп, нож и подбежал к двум защитникам лагеря, что уже лежали неподвижно. Наклонился над ними, я услышал хруст и треск разрубаемых ребер, после чего Змей вернулся, держа на вытянутой руке вырезанное из груди сердце, словно лоснящийся кровавый плод, с торчащими отрезанными сосудами, похожими на отломанные ветви. Сердце несколько раз вздрогнуло в руке Змея, когда он подавал его Деющему. Тот осторожно взял сердце, стиснул его в ладони. Ручейки крови потекли у него между пальцами, а потом — с запястья, тонкой струйкой падая на снег. Чародей принялся что-то бормотать, водя ладонью над снегом и рисуя спутанную багровую линию, свивающуюся спиралями и узлами.

Я подумал, что если мои люди еще живы, то любая минута простоя увеличивает наши шансы. Пусть насилуют девушку, мажутся в крови, нападают на несчастных охотников или углежогов. За ними идут по следу пятнадцать всадников, чтобы перебить их как бешеных псов. Уже едут сюда. Но хотя я пытался не думать об этом, одновременно видел ледяной ящик со Скорбной Госпожой и знал, что произошло нечто плохое. Ладно, пусть их не пятнадцать. Но если выжил хотя бы один, то он уже сюда направляется. И тогда нас будет уже двое.

— Да заблудятся они, идя следами Змея, да сгинут они на змеиных тропах, да оглушит их змеиное шипение, да ослепят знаки на змеиных хвостах, да восплачут они и сгинут, — бормотал Деющий. — Ибо есть в мире лишь Змеи и корм для Змеев, да будет благословен великий мастер Аакен.

Один из его людей направил коня трусцой в сторону саней, пинком сбил того, что как раз пристраивался к девушке, а потом вынул меч и несколько раз ударил сверху. Я услышал внезапный, сдавленный крик и содрогнулся. Но Змей только перерубил ремни, ранив при этом ее в ногу, а потом схватил девушку за волосы и поволок, чтобы бросить между нами, стоящими на коленях в снегу. Девушка свернулась клубком, вжимая руки между бедер и давясь сдерживаемыми рыданиями.

Деющий пал на колени, снял обоих гадов с шеи, одного за другим, осторожно распутывая их и похлопывая каждого по плоской голове, а потом — уложил на багровых зигзагах, вьющихся в снегу. Я никогда не видел вблизи, как кто-то деет, но то, что делал этот вот, казалось мне довольно странным.

Его люди сели вокруг, подняв к затянутому тучами небу ладони и издавая странный звук — словно трещотка стучала. Я никогда ранее не слышал, чтобы нечто подобное вырывалось из человеческого горла. Обе змеи стали виться по узорам на снегу, и мне казалось, что они ползут в точности по начерченным линиям. Деющий наклонился, протягивая вперед руки, покрытые толстыми шрамами, а потом сперва одна, а затем и вторая змея свернулись в клубок и вдруг прыгнули на руки, втыкая в них ядовитые зубы. Жрец откинул голову, издав не то шипение, не то крик. Змеи некоторое время сжимали челюсти, вися у него на руках, а потом отпали, бессильные, словно пиявки. Остальные подскочили к Деющему, кто-то набросил ему шубу на спину, кто-то собрал змей, снова сделавшихся осоловевшими и вялыми, впихнул их в кожаный мешок. Колдуну помогли встать; руша узоры на снегу, он вырвался из их рук и зашипел снова, и тогда я увидел, что у него черный, раздвоенный язык и жуткие желтые глаза с узкими черными щелями, мертвые, будто отполированные камешки, ровно такие же, как у его змей.

После этого мы быстро двинулись в путь. Пешие окружили нас, стоящих на коленях в снегу, а потом, тыча древками копий и пиная, заставили встать и выстроиться шеренгой. Мы рысцой двинулись вперед, ведомые тремя всадниками и окруженные копьеносцами.

Пленникам не связывали рук — Змеи просто взяли длинную веревку, на которой завязали через промежутки петли и набросили нам на шеи. Двое, что ехали на лошадях, повесили между собой сеть со Скорбной Госпожой, и так-то мы и брели по доходящему до коленей снегу, а потом по камням между деревьями и вдоль какого-то ручья.

Весь обоз двигался отнюдь не тихо. То и дело кто-то падал, потянув за собой остальных, дергая всех за шеи, и пленники всхлипывали, отчаянно дышали или давились проклятиями. Кони фыркали и порыкивали, пехотинцы стучали оружием и доспехами.

И все же, когда мы, двигаясь тропой, миновали притаившихся людей, те не обратили на нас никакого внимания. Первым был муж, стоявший с луком между скалой и стволом дерева. Если бы он притаился получше, его вообще бы не заметили, но он опирался о дерево и смотрел стеклянным взглядом в тракт, прислушиваясь, словно никто не ступал по камням, словно не доносился до него стук копыт, стоны и ругань.

За ним, среди скал и деревьев, сидели остальные — и тоже не пытались оставаться невидимыми. Грызли что-то, держали в руках луки с наложенными стрелами, но не натягивали их, а сложили на коленях, почесывались и даже зевали, словно продолжали чего-то ждать, хотя перед их глазами проходило полтора десятка человек. Кто-то из пленников стал в отчаянии кричать им, и я услышал, как смеются Змеи. Кто-то шлепнул пленника по голове и вовсе не казался обеспокоенным. Вокруг нас странно подрагивал воздух, будто раскалившись от жары, как над песками пустыни, и мы двигались, словно были духами, невидимыми для глаз живых. Мы перешли через мост над потоком, что тек на дне скалистого ущелья, а чуть дальше повстречали еще людей в засаде. И точно так же, как и предыдущие, они не остановили на нас взгляда. Пленники, заметив это, принялись плакать и ругаться. Было ясно, что сидящие тут воины мгновенно разбили бы отряд Змеев в пух и прах, но они лишь таращились стеклянным взглядом и ждали, пока трактом не поедет кто-то видимый.

Когда мы миновали засаду, пленники утратили надежду и пали духом. Всхлипывали и ступали совершенно безвольно. Я уже видывал людей в таком состоянии и знал, что непросто из него выйти. Даже если бы некто сейчас напал на Змеев, принялся бы их убивать и перерезал бы веревку, пленники стояли бы и таращились, словно овцы.

Потом мы шли еще много часов, и все время в гору. Спотыкались на обледенелых камнях, запинались о корни. Мне к тому же приходилось хуже, чем остальным, ведь руки мои все еще были связаны сзади. Остальные все время сжимали веревку, пытаясь ослабить петли, сдавившие шеи, а у меня немели спутанные руки, я не чувствовал пальцы — более того, если я спотыкался или если падал кто-то рядом, таща меня вниз, я просто повисал на веревке.

Я все время думал о ноже и сражался с собой, чтобы не достать его и не перерезать веревку, поскольку тогда не ждало меня ничего, кроме быстрой смерти.

Вместо этого я пытался смотреть, все подмечая, как учил меня Ночной Странник. Высматривал возможность, строил планы. Но для придавленного и ободранного жесткой веревкой раненого, с онемевшими ладонями, такое было непросто.

Змеи шли быстро, молча, без остановок. Я был уверен, что не станут они гнать так на десятки стайе, по ту сторону гор, к своему безумному королю, а, значит, направлялись они к какому-то месту по дороге и явно спешили. Горы начали становиться отвесными, скалистыми и мрачными. Через несколько часов мы взобрались так высоко, что там уже ничего не росло, даже кривые колючие деревца, а были лишь снег и скалы. И серое холодное небо с темными вершинами, царапавшими его, словно когти.

Это была самая мрачная местность, какую мне приходилось видеть. Слишком высоко, чтобы поднимался сюда человек, никаких растений, никаких следов животных, кроме отпечатков лап орлов и воронов высоко над нами. Только снег, скалы, горные вершины вокруг и серое небо над головами. Было это столь же бесплодное и жуткое место, как пустоши подле Нахильгиль, вот только горы здесь выглядели совершенно иначе. Высокие, с острыми вершинами, серые и грозные, как недавно откованные клинки.

На небольшом пяточке плоскогорья Змеи дали нам передохнуть. Когда мы остановились, вся цепочка несчастных пленников просто свалилась без сил в снег.

Всадники сошли с лошадей: дальше становилось слишком отвесно. Пешие тяжело присели вокруг нас, пыша паром из-под шуб и брони, словно перегретые кони. У меня все еще не было подходящего случая для бегства, и я все еще не понимал, что делать с Нашей Скорбной Госпожой, пребывающей в ледяном саркофаге. Потому я сидел с подвернутыми ногами, старался дышать глубоко, сжимал кулаки, чтобы в них прибыла кровь, и ждал.

А потом мы снова шли вверх по обледенелой пустоши, среди скал и камней с зелеными и желтыми пятнами лишайника, под доносящимся сверху вороньим граем. Через некоторое время стало понятно, куда мы направляемся. У вершины горы показался узкий проход в скале, сквозь который просвечивало бледное небо. Когда мы подходили ближе, я заметил, что он напоминает раскрытую пасть чудовища: обломки скал с обеих сторон выглядели точь-в-точь как ощеренные клыки. Пленники, кажется, узнали место, столь испугавшее меня своим видом, поскольку очнулись от своего глухого отупения.

Сперва я услышал шепоты:

— О, боги! Это Каменные Клыки!.. Хинд, спаси нас…

А потом их хныканье и шепотки вдруг поднялись, словно воды по весне: несчастные пленники принялись кричать, вопить и ругаться, с каждым шагом все отчаянней дергаясь на веревке. Я не знал, что их так напугало, однако мне показалось, что вот-вот — и кому-то удастся освободить голову или растянуть петлю, и все бросятся наутек, и тогда мне представится возможность убежать. Я нащупал нож, но больше не успел ничего предпринять. Командир ухватился за веревку, привязал ее к седлу своего коня и хлопнул животинку по крупу, выкрикнув некий приказ. Конь пошел быстрым, мерным шагом вверх по склону, потянув за собой пленников, петли затянулись, и мы отчаянной рысцой побежали за Деющим. Крики превратились в хрипы, пленники начали падать, и тогда остальные помогали им встать на ноги, после чего падали уже другие. Сам я — со связанными руками — падал чаще, и петля стискивала мне горло, но каждый раз кто-то хватал меня за одежду и помогал подняться.

Проход, кроме того, что напоминал хищную пасть, не выглядел слишком грозно, и потому я не понимал, что так пугает моих товарищей по несчастью. За проходом тянулось суровое плоскогорье, окруженное торчащими в небо скалами, словно стенками разбитого кувшина или странной короной, а посредине возносилась гора с тупой вершиной. Еще вокруг было множество скал поменьше и сочились вонючие испарения. Бледные и густые, они тянулись полосами у земли, расточая гнилой запах серы.

Место, конечно, выглядело мрачно и пугающе, но пленники аж посинели от страха, трясясь всем телом. Я чувствовал себя странно, поскольку хорошо знал, что люди с Побережья мало чего боятся. Видел, как они бесстрашно встают малым числом против многих или как направляют оружие на пещерных медведей и скальных волков. Собственно, лишь однажды я видел их в такой тревоге: было это в доме Смильдрун Сверкающей Росы, когда пришел холодный туман и вокруг ограды закружили ройхо. И теперь я подумал, что место, куда нас привели, наверняка урочище.

Мы направились в сторону срезанной вершины, втыкающейся в серое небо, означенное темными облаками. Среди снега, камней и скал порой заметно было уголком глаза движение. Но стоило взглянуть внимательней, и уже ничего невозможно было высмотреть. Только скалы, снег, тени и полосы тумана у земли.

По мере того, как мы шли, делалось все темнее и мрачнее. По обе стороны тропинки, протоптанной между скалами и горячими источниками с вонючей, исходящей паром водой, воткнуты были жерди, увенчанные человеческими черепами, измененными урочищем, с пучками разноцветных лент. Черепа с большими челюстями, черепа с тремя глазницами или странной формы, продолговатые или уплощенные. Все кривые, страшные, все уставились пустыми глазницами на цепочку людей, идущих между ними. А под черепами, на кривых планках, свисали на ремешках ребра, кости таза и пальцев, стуча и позванивая на ветру.

Мы шли.

Стучали копыта, в дырявых черепах и между выбитыми зубами свистел, словно на флейте, ветер, рвал цветные ленты, посылая кому-то мрачные молитвы, писанные черными чернилами, алфавитом, которого я не знал. Кто-то из пленников бормотал дрожащим голосом, кто-то — беспрестанно шептал молитву из жалоб и плача.

Я и сам начал дрожать: заметил, что дыхание мое становится резким и прерывистым, как после долгого бега, почувствовал, как наполняет мое чрево тревога, словно там, в животе, свернулась змея, как наливаются свинцом ноги.

Мы шли.

Между черепами, воем ветра и невнятными шепотами, доносящимися не пойми откуда.

Прямо к срезанной вершине посреди плоскогорья: там должно было что-то произойти.

К смерти.

Часть меня тряслась от ужаса, но часть не могла поверить, что путь, начатый в горящем Тигровом Дворце в Маранахаре; поиск предназначения; то, что я должен стать Носителем Судьбы всех уцелевших кирененцев, — что все это закончится здесь, в мрачной долине. Я прошел Эрг Конца Мира, освободил себя, десятки раз спасался от смерти от людей и чудовищ, нашел человека, который упал со звездой, — и вдруг все должно вот так завершиться? Он погиб, потеряв саркофаг с Деющей, а я — погибну через миг? Может ли быть, чтобы среди переплетенных тропинок судьбы я нашел ту, что вела в никуда?

Мог ли я никогда уже не повстречать Воду, дочку Ткачихи, и не узнать, перешла ли она мост вместе со своим избранником?

Какая-то частица моей души еще ждала, когда проснется предназначение Носителя Судьбы и заберет меня отсюда. Но ничего подобного не происходило.

Нас привели на выметенную от снега каменную площадку, странно круглую, словно кебирийский щит, шириной шагов в двести, окруженную по периметру конусовидными скалами.

Все было идеально гладким, лоснящимся, как и бывает в проклятых руинах древних народов. Гора, у подножия которой мы стояли, тоже имела гладкие отвесы и круглое основание, будто древние могли мять скалу, словно глину. Напротив нас вставала лестница, ведущая в узкую пещеру. Ступени были высотой в два человеческих роста, оттого между ними поставили приставные лестницы. У подножия гора расплывалась, как подтаявший сугроб снега или воск, поставленный на горячей плите, — по крайней мере, так оно выглядело. Эта расплывшаяся часть распадалась на крученые куски размером с вола, и те продолжали разветвляться дальше: все вместе напоминало корни огромного дерева, но твердые, из темного лоснящегося камня. Корни пронзали скалу и стены горы, ползли по лестнице, доходили до всех мест и врастали в каждую щель скалы.

Нам приказали присесть. Змеи встали вокруг, и мы теперь располагались в центре круглой площади, ожидая неизвестно чего. Деющий, выглядевший так, словно едва очнулся от тяжелого похмелья, дунул в рог, который издал мрачное бурчание, словно отголосок агонии морского чудовища. Звук отразился от скал и походил теперь на зов целой стаи чудовищ. Эхо билось еще какое-то время, а потом Деющий вострубил снова.

Я стоял на коленях со склоненной головой, касаясь пальцем кольца на рукояти ножа в поясе, — и ждал. Площадь была одной плитой, гладкой, будто мрамор, без стыков и швов, бело-молочного цвета, внутри которого проявлялись и гасли узоры.

Когда рев трубы стих, мы услышали шепоты. Хор тысяч шепотов на неизвестном языке. Казалось, будто отворились врата страны мертвых. Среди скал и вьющегося смрадного дыма что-то начало двигаться, перемещаться, но я не мог понять что.

Я сумел услышать скрежет, и конусы, окружающие площадь, начали вращаться, открывая узкие ниши, и в каждой стояла фигура, облаченная в свободные одежды, так что было не понять, кто собственно скрывался там, и были ли они вообще людьми.

Их багрового цвета одежды доходили до самой земли, а материал выглядел как тонкая тростниковая бумага, которую сильно смяли, а потом распрямили. Была она сморщенной, в мелких сгибах и заломах. Руки существ были сложены впереди, ладони — спрятаны в рукавах, лица таились в тени странных капюшонов, торчащих вперед, как труба. Казалось, будто кто-то согнул напополам втулку. У всякого, кто носит глубокий капюшон, лицо прячется в тени, но тут казалось, что на нас смотрела сама ночь или смоляная тьма пещеры. В первый миг я подумал, что в этих фигурах вообще нет ничего человеческого, и только через миг увидел, что у них есть руки, а согнутые трубой втулки наверняка скрывают головы. Из-под багровых плащей, доходивших до земли, не было видно даже ног.

Жрецы, стоящие вокруг нас по кругу в конусах, монотонно шептали хором некие слова, а позади них, среди скал, появились туманные фигуры, плоские и серые, как тени.

— Кто ты и отчего беспокоишь Шепчущих-к-Тени? — голос доносился отовсюду.

Казалось, что заговорила сама гора.

— Я тот, кто уже приходил сюда однажды и теперь возвращается. Взываю от имени мастера Аакена и хочу, чтобы вы призвали для меня Червя.

Два стоящих друг напротив друга жреца напряглись, словно струна, опустили ладони, глядя на нас темными отверстиями капюшонов, что начали сокращаться и словно укладываться назад, пока не легли на плечах, как широкие брыжи, открыв изуродованные, покрытые шрамами лица.

— Мы не принадлежим вашему миру… — сказал тот, что был с двумя щелями вместо носа, с кожей, покрытой белыми кривыми шипами. — Мы принадлежим Горе и Тени.

— Мы — Братство Искалеченных и ждем новый рассвет, когда возродимся вновь, — сказал второй, с наростом на шее, похожим на головку спящего младенца; под ухом его было нечто вроде рыбьих жабр. — Ты не можешь взывать ни от чьего имени из живых, поскольку те уйдут, когда наступит время, они — словно пепел на ветру.

— Ты не можешь нам приказывать…

— Не можешь угрожать. Мы — Гора и шепчем к тени…

— Гора старая и голодная…

— Гора хочет есть… Накорми ее, и, может, мы призовем для тебя Червя.

— Мастер Аакен присылает много падали для вашей Горы. Вы обещали, что призовете Червя для Змеев, когда нам это понадобится. Всегда, когда я прихожу сюда, я кормлю Гору.

— Когда Гора слаба, Червь не прибудет.

Деющий указал на коленопреклоненных, что стояли на гладкой, словно тарелка, площади, выметенной от снега.

— Накормите ими Гору и призовите Червя.

— Отведи их на склон, где открываются уста Горы. Накорми ее досыта — и, возможно, Червь прибудет.

Шепчущие-к-Тени перестали говорить, а их капюшоны снова начали расти, пока не поглотили головы жрецов, выдвинулись вперед и погрузили лица во тьму. Оба спрятали ладони в рукава, опустили головы, и стало невозможно отличить их от остальных.

Конь одного из Змеев дернулся и потянул связанных друг с другом пленников к горе. Пленники пришли в ужас, но, когда человека волокут на затягивающейся петле, он может сражаться только за то, чтобы ухватить лишний глоток воздуха, и больше ни за что. Я вынул из-за пояса нож и крутанул его в руке, а потом перерезал ремни на запястьях, но во всеобщем крике, панике и замешательстве никто не обратил на это внимания. Я сунул клинок в левый рукав, под кожаную повязку на предплечье, а потом ослабил петлю, воткнув под нее пальцы, и принялся как можно скорее перебирать ногами. Второй от меня пленник, седеющий старик, раненный в плечо, потерял сознание, и петля придушила его. Соседи пытались удержать мужчину, но ноги его лишь тянулись бессильно, судорожно царапая подошвами скалу.

Нас поволокли вокруг горы к месту, где скала западала, создавая гладкую выемку, словно миску, и толкнули вниз. Мы съезжали, спутанные друг с другом, по гладкой, словно стекло, скале, а те, кто еще мог издать хотя бы звук, кричали от отчаяния, гнева и испуга. Змеи съехали следом, а потом я смотрел, как они хватают первого из пленников, как один срывает с его шеи петлю, как двое других хватают за руки. Стена выемки вдруг начала крошиться и опадать пластами, а под ней показалось нечто вроде сморщенной шкуры гигантского создания, в которой открылась круглая яма, словно вход в туннель. Оттуда повеяло отвратительным смрадом. Змеи подбили ноги человеку, которого они держали, и бросили его головой вперед. Туннель резко закрылся под жуткие крики, доносящиеся изнутри, осталось только небольшое сморщенное отверстие, из которого потекли ручейки темной крови.

Остальные пленники от такого зрелища очнулись; принялись биться, дергать путы и метаться по яме, гладкой, как отполированный и смазанный маслом лед; в ней по периметру отворился целый ряд таких отверстий. Склоны были столь скользкими, что не удалось бы вылезти, а те, кто пытался, съезжали на животах на самое дно, прямо в руки Змеев. То и дело отчаянный вопль и мерзкий звук закрывающегося в стене отверстия свидетельствовали, что еще один человек проиграл битву за жизнь.

Я сбросил петлю с шеи, давясь и хрипя, но не стал штурмовать гладкие стены «миски». Остался в центре, пряча клинок в ладони и лишь стараясь, чтобы меня в сутолоке не сбили с ног. Сумел резануть одного из пеших Змеев по вене на шее и пинком в колено отправил его на землю. Кто-то из пленников сумел свернуть шею еще одному, многих Змеев пленники свалили с ног, сражаясь за свою жизнь, но повалившиеся на землю уже через миг вставали, а из пленников остались только я да изнасилованная девушка. И ее уже тащили к отверстию в стене. Я услышал ее страшный, внезапно оборвавшийся крик, гладкая поверхность скалы вся забрызгалась кровью, и та стекла на самое дно «миски», а против меня одного, стоящего в красной луже, с укрытым в руке клинком, шло шестеро Змеев, в том числе один в тяжелом доспехе всадника.

Я знал, что желаю погибнуть в битве и не позволю вбросить себя живьем в раззявленную пасть.

За спиной моей был край сверкающей каменной «миски», впереди — шестеро Змеев, которые шли на меня лавой, растянувшись на всю длину ямы.

«Эффективно могут нападать не больше трех за раз, — объяснял Нитй’сефни. — Остальные будут просто мешать один другому».

Они напали с двух сторон, оттого я метнулся в одну и другую сторону, так, чтобы Змеи столкнулись друг с другом; я был уже сбоку, резанул клинком, который лишь заскрежетал по чему-то железному. Но я прыгнул на вогнутую стену, желая забежать как можно выше, а когда сапоги мои уже соскальзывали, развернулся в воздухе, чтобы упасть на спину, и поехал вниз, сбив еще двоих и выехав на стену напротив. В полете я резанул одного Змея по внутренней части бедра, чей-то клинок лязгнул о скалу рядом с моей головой, не выбив на камне и щербины. Я развернулся ногами вниз и поднялся. Кто-то из Змеев схватил меня за плечо — я накрыл и выгнул его ладонь, ломая запястье движением, которое Ульф называл на своем странном языке «котегайеши». А потом кто-то подбил мне ноги, а другой сзади зажал руку и шею. Я яростно колол ножом, но его выбили из руки, и меня потащили к разверстому отверстию.

— Отставить! — крикнул вдруг кто-то. Над краем «миски» стоял Деющий в распахнутой куртке и раздуваемой за спиной пелерине, глядя сквозь отверстия ящероподобного шлема. — Этого должен увидеть мастер!

Те, которые тащили меня за брыкающиеся ноги, отпустили, и теперь мне сжимали лишь шею и руку. Тот, кто стоял позади, отчетливо и по-звериному зашипел.

— Не хватит, — сказал Змей за моей спиной. — Червь не придет. Нужно больше еды для Горы.

— Добавь тех трех, что лежат, — приказал Деющий. — Они уже падаль. Змеев много, от нескольких не обеднеем.

— Все равно будет мало, — уперся тот и снова зашипел, стискивая мне плечо.

Деющий быстрым жестом, словно отталкивая нечто, выставил перед собой руку, а нападавший отпустил меня и с криком полетел прямо в отверстую дыру, словно в него с разбегу ударил буйвол.

— Теперь хватит, — сказал Деющий. — Наверх его. Я сказал, что мастер его увидит. Его вместе с нами проглотит Червь. Этих троих бросить туда. А для начала заткнуть того, кто орет. Змей должен помнить, что счастье — в единстве. Тело — все равно что сброшенная шкура.

А потом я снова стоял на коленях между Змеями, со связанными руками, на круглой площади, глядя, как под ногами моими зажигаются и гаснут цветные линии и круги. Вокруг в нишах неподвижно стояли скрытые под трубообразными капюшонами Шепчущие-к-Тени, шестеро Змеев сидели рядом со мной на земле, а вверху по серому небу ползли свинцовые тучи. Пока что я выжил и не накормил собой Прожорливую Гору. Не поглотила меня открывающаяся в стене пасть, и я мог сидеть, снова взятый на поводок, как пес, дрожа и истекая кровью из раны на лбу. Я немногое мог сделать помимо этого — потому просто сидел.

И, что бы оно ни значило, ждал Червя.

Я должен был оказаться «проглоченным», но вместе с ними, и меня должен был увидеть мастер — наверняка имелся в виду безумный король Змеев. Я перестал пытаться что-либо понять и думал только о том, что происходит вокруг в данный момент. На этот раз руки мне связали спереди, а у меня оставались клинок в сапоге и нож Бруса на шее, под одеждой, да еще цепь в поле куртки. Ну и я все еще оставался жив.

Нам приказали сидеть так довольно долго, но Змеи не выказывали ни нетерпения, ни страха. Казалось, они не чувствуют ни холода, ни скуки. Не разговаривали, ничего не ели, не курили бакхун, только сидели: мертво, недвижимо, словно настоящие гады.

Вокруг нас все еще слышались шепоты, напоминавшие шелест мертвых листьев, а между скалами все время скользили и мелькали серые фигуры. Порой мне даже казалось, что я замечаю нечто, похожее на толпу людей, сотканных из дыма. Людей, которые украдкой перебегают в том дыму, порой останавливаются и таращатся на нас. Но когда я пытался к ним присмотреться — они бледнели, превращаясь в тени и клубы серных испарений.

Через некоторое время колонны снова провернулись, открыв жрецов в багровых одеяниях; те стояли, будто статуи. На полу под моими ногами появились светящиеся красным и желтым огненные круги, что теперь дымились и росли.

— Вы накормили Гору, — заявил один из Шепчущих, но не понять было который.

— Мы призвали для вас Червя, — сказал другой.

— Можете взойти лестницей, — добавил следующий.

Змеи встали и двинулись через круглую площадь в сторону склона, туда, где были вырезаны гладкие ступени, настолько широкие и высокие, что их можно было принять за террасы; они вставали все выше, аж до широкой, правильной формы пещеры, где засиял зеленый неестественный свет.

Мы поднимались по большим бревенчатым лестницам, установленным между ступенями, всадники вели под уздцы лошадей. Не собирались их оставлять, а потому рядом с лестницами поставили для них сходни из досок с набитыми поперечными планками. Четверо пеших несли сеть, в которой лежал саркофаг с Деющей, а двое вели меня. Один держал веревку, надетую на мою шею, второй стерег с копьем в руках, время от времени толкая меня древком в спину.

Я понимал, что с каждой минутой бежать будет все сложнее, но ничего не мог сделать — до сих пор не видел ни единой возможности.

Когда мы наконец взошли, ступени привели нас в широкую пещеру — та походила на след от горизонтального удара, будто бы кто-то хотел перерезать горе горло. Мы вошли внутрь, с каждым шагом погружаясь в могильную тьму и оставляя за спиной мир и остатки света, врывавшиеся в дыру входа.

Тут все было так, как оно бывает в пещерах. Мрак, влажный, застоявшийся воздух, звуки шагов, разносящиеся эхом далеко-далеко, мелодия падающих капель.

Я бывал в таких пещерах, и, хотя не слишком люблю их, обычно они меня не пугают. Но здесь висел странный запах, непохожий на железистое или серное дыхание нутра земли, какое я привык обонять в гротах. Зато я чувствовал тяжелый, мускусный запах, будто мы вошли в логово больших зверей, вроде диких леопардов или даже стада волов.

Среди звука капель и наших шагов снова послышались шепоты и шелесты, как если бы окружала нас толпа. А вокруг царила тяжелая подземная тьма, какую не узришь даже глубочайшей ночью.

Я спотыкался о камни, а потому протянул вперед связанные руки, пытаясь нащупать дорогу. Натыкался на странные, бесформенные выступы, как обычно и случается в пещерах, но это не были скалы: на ощупь все казалось склизким мясом морских тварей; мы словно оказались не в логове чудовищ, а в их внутренностях. Формы эти прогибались под руками, и мне даже казалось, что они движутся.

Через какое-то время я увидел свет. Бледный и мерцающий, как проблеск множества светильников, свет ломался в натеках и каменных сосульках пещеры. Когда мы оказались ближе, я заметил монаха из тех, что звались Шепчущими-к-Тени, обернутого в трубу багрового материала.

Этот сидел посредине круглой комнаты в скале, окруженный выстреливающими прямо из пола никлыми язычками пламени, похожими на болотные огоньки. Направил на нас дыру своего капюшона, и я увидел, что сзади в него вползает одно из тех скальных щупалец, втыкаясь в одежды, а потом наверняка и в тело, а монах никак на такое не отвечал и не казалось, что он страдает.

— Если появится свет, значит, вы достаточно накормили Гору — и она пришлет вам Червя. — Было непросто понять, сказал это монах или голос стек прямо с потолка пещеры — или же возник между безумными шепотками среди теней.

А потом что-то щелкнуло, и вся пещера озарилась белым светом, делая видимыми наросты и отростки, каким бы оставаться неподвижными, как пристало камням, они же двигались, словно щупальца морских созданий. Противоположная стена, переливающаяся светом, вдруг раскололась, истекая грязно-желтой жидкостью, похожей на гной из старой раны. Щель раздалась в стороны, и на нас обрушился отвратительный смрад, словно из распоротого нутра.

— Идите, — сказала пещера, глядя на нас темной дырой капюшона. — Червь прибудет.

Меня толкнули древком копья в спину, и мы зашагали прямиком к разверстой ране, теперь напоминавшей грязное лоно. Мы прошли сквозь коридор, залитый ясным светом, в котором отчетливо было видно, что все здесь — как камень, как гладкие, стекловидные строения предвечных и как внутренности гигантского чудовища одновременно.

Далее снова была камера, совершенно пустая и ровная, залитая тем призрачным белым светом и такая большая, что поместился бы там и табун лошадей. По центру шел безупречно прямой ров, делящий ее напополам, широкий настолько, что поместилась бы там небольшая речушка. На стенах загорались и гасли ни на что не похожие световые знаки, но я не видел ничего, что можно было бы назвать червем. Камера с обеих сторон заросла желтоватыми, дрожащими завесами.

А потом раздался звук, схожий с воплями призрака, пробудивший эхо под потолком. Откуда-то издали послышался нарастающий шум и свист, вся камера принялась трястись, сверху посыпались мелкие камешки. Звук становился все сильнее и все глубже, завеса, закрывающая камеру, внезапно вздулась и расселась, будто пузырь, впустив дыхание ледяного вонючего вихря, едва нас не повалившего. Кони Змеев принялись ржать и вставать на дыбы, а потом с шумом, громом и визгом, словно бы на голову валился весь мир, прибыл Червь.

Выстрелил из дыры, как хищная рыба, прячущаяся в подводной яме, и в один миг заполнил собой весь ров посреди пещеры. Да, именно рыбу он и напоминал, одну из тех с угреподобными телами, которых купцы продавали, дав рыбинам день-два повисеть в к коптильне — или кусками, печенными на углях и надетыми на палочки. В залитом солнцем, громком Маранахаре. В городе, который умер. Давно и далеко от этих мест.

Где-то в моей памяти.

Вот только это создание было в сто раз большим, чем те змеерыбы, что висели на крюках торговцев. В пещере поместилась лишь голова и часть туши — подозреваю, что в дыре, откуда он прибыл, ждало еще примерно столько же тела Червя.

У создания не было глаз, покрывал его узор из ярких полос, его бока вибрировали и чуть колыхались, а еще сочились вонючим туманом. Выдвинутая далеко вперед плоская морда стала раскрываться, и я понял, что сейчас буду проглочен, но мне удалось не впасть в панику. Я помнил, что командир сказал: «Проглотит вместе с нами», и что потому-то меня «увидит мастер». Я мало понимал, но и того хватило для подобия надежды.

Червь лежал на дне рва неподвижно и дышал открытым ртом совершенно как ручные ящерицы с юга. Казалось, он не замечает ни испуганных лошадей, ни Змеев, а те, увидев его, принялись дико орать и лупить оружием или кулаками в нагрудники.

Он же просто лежал, огромный, словно опрокинутая башня, и ждал.

С открытой пастью, напоминавшей городские врата. Повернул башку в сторону и уперся челюстью в пол пещеры.

Раздался стук копыт, визг испуганных коней, которых вели под уздцы прямо в раскрытую пасть, кто-то толкнул меня древком между лопатками. Змеи не раздумывая двинулись в гигантский раскрытый рот, как если бы это было обычнейшее дело, словно направлялись они в городские врата.

Не так я представлял себе «проглатывание». Червь ждал с раскрытой пастью, а мы маршировали прямо в его нутро.

Я трясся от испуга, но меня дергали за веревку, и я должен был идти. В пасть Червя, прямо в вонь его дыхания, шаг за шагом.

В пасть.

Ввели лошадей, одну за другой, внесли сеть с ледяным саркофагом, втолкнули меня.

В частокол бесчисленных зубов, в несколько рядов торчащих из нёба, каждый — длиной с мою ладонь, искривлен внутрь и сверкает, как полированная кость. Казалось, это туннель, украшенный по потолку и стенам бесчисленными клинками стилетов.

В брюхе Червя вовсе не было темно. Синеватое свечение лилось со стен желудка, а изнутри кожа твари казалась прозрачной, как выделанный рыбий пузырь. Я видел сквозь нее стены пещеры, странные знаки заклинаний, мелькающие на стенах. Когда меня гнали сквозь глотку, я сжимался, ожидая, что тысячи зубов раздавят меня, но ничего подобного не произошло. Я не был превращен в кровавую кашицу.

По какой-то причине Червь проглатывал нас целиком.

Я думал увидеть желудок, внутренности, клубки кишок — сам не знаю, что еще. Создание казалось живым, а потому я полагал, что внутри оно схоже с остальными существами в этом мире, однако за зубастым горлом оказалось достаточно места, словно тварь была полой изнутри. Словно мы вошли в большой вонючий кожаный шатер.

Глотка сжалась, потом я снова услышал мрачный, гудящий звук, все затряслось, и я понял, что Червь закрыл рот.

А потом тело его дернулось, и я едва не заорал от ужаса. Я чувствовал, что некая сила влечет меня в сторону хвоста, я пытался ухватиться за что-нибудь связанными руками, но внутренности чудовища были гладкими, как натянутая кожа барабана. От пасти в сторону хвоста, куда меня волокло, по коже пробегали световые узоры, снаружи, за полупрозрачной кожей вдруг сделалось темно — и я понял, что чудовище, вместе с нами в желудке, двинулось сквозь подземные коридоры Прожорливой Горы.

Это не было похоже ни на что, что я переживал ранее. Ни на поездку на повозке, ни на спину орнипанта, ни на любого другого скакуна. Более всего это напоминало пребывание под палубой ледяного корабля, которым я прибыл в город на вулкане. Но сейчас все тряслось и колыхалось из стороны в сторону, и я чувствовал таинственную силу, увлекавшую меня вперед легко и неудержимо. Подобная тварь должна бы, полагаю, извиваться, чтобы двигаться, но эта неслась прямо, разве что телом его пробегали волны пробивающей до самых костей дрожи.

Довольно быстро я почувствовал тошноту, и единственным утешением было то, что Змеи не выглядели лучше. Лица под татуировками посерели, они нервно сглатывали и спотыкались на ровной поверхности, пытаясь за что-то держаться. Вокруг мелькали огни, до нас доносился странный свистящий грохот, с каким чудовище мчалось подземными коридорами. Порой Червь поворачивал, и тогда нас откидывало на противоположную стену, кони принимались испуганно визжать, и я задумывался, что же будет, если кто-то из них впадет в панику и примется лягаться в животе Червя.

Камера, в которой мы стояли, заканчивалась стеной, сжатой, словно горловина завязанного мешка, но, судя по огням, тускло светящимся позади, там была еще одна подобная камера — а может, и не одна.

Мы стояли так довольно долго, ожидая не пойми чего; внутри Червя, который двигался сквозь пещеры, как древоточец в стволе. А может, весь мир был им прогрызен, как старое бревно. Может, Червь мог выскочить по ту сторону гор или где захочет, на много стайе от побережья, где вставала проклятая Прожорливая Гора. Я проглочен и встану перед лицом короля Змеев… Я начал понимать, и страх поселился во мне.

Командир стоял на широко расставленных ногах, опершись одной рукой в стену, и слегка раскачивался с этим своим безумным выражением на лице и ужасными глазами, напоминающими желтые камешки. Он один не бледнел, не блевал и не двигался; даже не пытался сесть в желудке Червя. Я понял, что он уже входил ранее в чрево чудовища и что я был прав.

Пока мы со всем тщанием странствовали по земле, бредя в снегу недели напролет, Змеи давали чудовищу проглотить себя и двигались подземными туннелями, выходя на поверхность внезапно, как крысы в амбаре. Даже если кто-то из Странствующих Ночью — сам Ульф, Люди Огня или Братья Древа — выжили, они могли рассчитывать лишь на мышцы своего коня и собственные ноги. Не могли догнать Червя, скользящего напрямую по выгрызенным в глубинах земли коридорам, — словно он простой червь в гнилом мясе.

В туше чудовища было тепло, но я почувствовал, как меня начинает морозить. Возможно, я сумел бы дотянуться до клинка Бруса, висящего на груди, и перерезать себе вену сбоку шеи. Жизнь вытекла бы из меня раньше, чем сердце ударило бы сто раз, и мой Путь Вверх подошел бы к концу. Я бы избежал короля Змеев и ожидающих меня мук. Вот только что я тогда сказал бы отцу и теням всех убитых кирененцев, вручивших мне судьбу всего народа? Как бы я объяснил им, что заблудился на тропках судьбы, спутавшихся, словно червоточины, выгрызенные в бревне, что позволил, чтобы безумный король получил в свои руки силу Скорбной Госпожи, а Нагель Ифрия превратила мою страну в пустыню, ощетинившуюся лесом Красных Башен?

У меня остался кастетный нож на шее, не больше листочка, спрятанная в поле куртки цепь да маленький клинок в подошве. Противников было семеро, в том числе двое тяжеловооруженных и один Деющий. Единственным выходом было убить их, забрать Деющую, а когда Червь выйдет из-под земли — убегать. Вот только на такое не было и шанса. Возможно, я бы сбил с ног одного-двух, воспользовавшись замешательством, а потом, достав цепь, о которой они не знали, сумел бы еще некоторое время защищаться, но и только. К тому же оставался Деющий, который наверняка мог одним жестом заставить вскипеть мои глаза. С тем же успехом я мог просто перерезать себе горло — так было бы проще и быстрее.

Мне подумалось, что это-то я всегда успею сделать, потому я ждал, стоя на коленях, а меня подбрасывали корчи и прыжки туши чудовища, я был оглушен шумом и рыком, доносящимся снаружи, и ослеплен сверканием света. Я стоял неподвижно и собирался с силами, а в голове моей звучала песнь о долине Черных Слез. Я хотел очистить свое сознание от страха, пустых мыслей и размышлений. Это время миновало. Теперь я должен был пробудить в себе огонь и разжечь его так, чтобы огнем сделалось все мое тело. Пламенем, которое невозможно сдержать клинком и которое поглотит все. Близился мой конец, и я должен был перестать думать о том, куда я уйду, и сосредоточиться на мгновениях, которые настанут совсем скоро. Мне нужно убить семерых мужей. Старше меня, значительно сильнее и лучше вооруженных. Возможно это или нет, значения не имело. Более мне ничего не остается. Важна была возможность, могущая наступить в любой момент, и способ ее совершения. Движения тела, хитрость, скорость. Места, незащищенные броней, куда можно ударить клинком. Оружие, которое можно вырвать из рук и перехватить. Движение, которое позволит сбить их с толку, заставить столкнуться друг с другом, закрыть друг другу дорогу. Возможно, я даже сумел бы убить Червя, калеча его изнутри, привести к тому, чтобы он остался в коридорах нутра земли и никогда не добрался до короля Змеев. Движение. Хитрость. Огонь. И только.

Я стоял на коленях и контролировал дыхание, работающее, как мех в кузнеце, раздувая пламя, пока оно не стало белым, гудящим, таким, что может прожечь и железо.

Я ждал.

А потом Червь начал поворачивать все чаще и все резче, туша его дергалась так, что и командир потерял равновесие и покачнулся, а на лице его проступило удивление.

Кони вновь принялись визжать, а Люди Змеев опрокидывались, вцепляясь в выпуклости в стенах и друг за друга. Я поднял руки и сунул пальцы под цепочку, на которой висел нож Бруса, но все еще ждал, поскольку что-то происходило, я же хотел понять, что именно. Змеи начали перекрикиваться, но Деющий утихомирил их хриплым рявканьем. Снаружи, словно вторя ему, отвечал протяжным воем Червь.

Тварь дергалась довольно долго, командир ухватился за что-то над головой и неуверенно осматривался, хмуря брови. А потом я снова почувствовал, как невидимая сила начинает толкать мое тело, вот только теперь не к хвосту, а вперед, в сторону морды чудовища. Змеи, потеряв равновесие, покатились по скользкому полу, обе лошади встали на широко расставленных ногах и громко завизжали.

Воцарилось замешательство, но это все еще не был момент для нападения, поскольку попытайся я встать на ноги, тут же потерял бы равновесие, потому не мог даже представить, как можно тут сражаться.

Через какое-то время отчетливое чувство движения ослабло, потом наступило несколько мощных рывков, будто корабль врубался в волну, а потом все стихло.

Исчезли шум и сотрясения, чудовище сделалось недвижимым, только странные светящиеся узоры и знаки продолжали мигать на стенах.

Сомкнутая горловина вдруг растянулась, показывая внутренности рта, наполненного частоколом клыков, провернулась в сторону, внутрь ворвался синеватый, неспокойный свет и тухлый воздух подземелья.

Змеи вставали на ноги. Двое ухватились за сеть с ледяным саркофагом, кто-то взял под уздцы фыркающих и дергающих головами коней, кто-то снова толкнул меня поперек спины древком, и мы вышли из внутренностей Червя.

В совершенно такую же пещеру, как и та, в которой мы в него входили.

Командир был недоволен: встал, онемевший, тварь же тем временем закрыла пасть, развернула голову, а потом выбросила ее вперед, растягивая тушу, и выстрелила в глубь подземных туннелей, хвост же ее, размытый скоростью, еще какое-то время тянулся позади нас.

— Как вы смеете, Шепчущие! Мы накормили Гору! Гнев Змея будет безжалостен! — крикнул Деющий, задирая голову к каменным стенам и потолку, на которых зажигались и гасли странные знаки.

В ответ раздался непонятный окрик на чужом языке, звучащий вроде: «Проревка би-ретов!» — а потом, во внезапной тишине, короткая, массивная стрела воткнулась в лоб жреца Змеев.

Тот вздрогнул с оглушительным шипением, превратившимся в фырканье и бульканье, когда изо рта его брызнула кровь, а потом свалился в ров на дне пещеры, по которому миг тому назад неслось тело Червя.

Я не стал ждать дальше.

Выдернул из-под куртки, кольчуги и кафтана цепочку с ножнами кастетного ножа, перерезал ремень на запястьях и пируэтом вывернулся из хватки охраняющего меня Змея. А потом просто повторил то, что мысленно проделывал уже раз сто, совершенствуя каждое движение. Выкрутил ему руку с мечом и припал к земле, распарывая внутреннюю часть бедра клинком, скрытым между пальцами второй руки, так, чтобы рассечь крупные сосуды в паху.

Потом я крутанулся снова, словно пламя на ветру, и рубанул Змея под шлем его собственным мечом, пока он падал.

Огонь во мне разгорелся, а воздух в пещере мгновенно загустел от стрел.

Раздался многоголосый крик, отраженный эхом, трое нашпигованных стрелами Змеев скорчились на земле, а двое последних, еще способных двигаться, прыгнули за своим Деющим на дно каменного рва.

Один уцелел, поскольку его спас доспех всадника, у второго же из плеча торчала стрела, но он не обращал на это внимания. Глубокое дно рва укрыло их, и они бросились в безнадежное бегство к выходу из туннеля, снова затянувшегося желтоватой перепонкой.

Я стоял, удивленный, с трофейным мечом в руках, среди трупов и умирающих, которые корчились на скальном полу. Не слишком-то понимал, где я и кто поубивал Змеев, но я следил за ледяным саркофагом, решив оборонять его до самого конца.

Пока что я не видел ни одного нападавшего и даже не мог понять, где они спрятались. Пещера была шагов в сто длиной и выглядела совершенно как та, куда ввели нас на встречу с Червем Шепчущие-к-Тени, — и я понятия не имел, то ли самое это место, или так кажется.

Комната была пустой, и мне казалось невозможным, чтобы кто-то сумел в ней спрятаться, но тут я увидел людей, одетых в белое, с закрытыми лицами: они выходят из многих мест, словно бы из стен, и бросаются в погоню за Змеями.

Двое спрыгнули в ров и достали мечи, а двое других, выйдя из стены чуть подальше, отрезали Змеям дорогу и тоже спрыгнули на дно, перекрывая им выход из туннеля.

Я смотрел на их грязные кафтаны и капюшоны с узором темных, размытых полос, говоря о котором Ульф настаивал, что тот позволяет лучше укрываться. Слышал знакомые голоса, видел, как раскручиваются в руках веревки с «кошками», которые мы носили, чтобы взбираться на скалы и стены, смотрел, как убивают обоих беглецов — безжалостно и спокойно, без серьезного боя, помогая друг другу, словно хозяева, клеймящие быков. Того, кто был ранен стрелой, зарубили сразу, все не затянулось даже на минуту. Один из нападавших бросил ему в лицо железную звездочку, второй перерубил сзади бедро, а тот, бросавший, перерезал горло. Воин в тяжелом доспехе отнял чуть больше времени, но и ему не посвятили много внимания. Одна «кошка» зацепила Змея за ногу, вторая оплела загривок и поднятую руку, после его повалили на камень, а один из людей в капюшонах наступил воину на грудь и воткнул клинок между плитами брони.

Еще двое подошли ко мне с мечами в руках — я и не заметил, откуда они взялись. Тот, что повыше, приседал над каждым лежавшим и прикладывал два пальца к их шеям, одновременно прижимая коленом правую руку, а потом поднялся без слов, спрятал меч и отстегнул маску из меха и кольчужных колец, заслонявшую его рот и нос. Схватил меня одной рукой за загривок и прижал к своему плечу.

Я почувствовал, как наваливается на меня усталость, а ноги делаются мягкими.

— Я думал, ты мертв, — сказал я. — Увидел ледяной саркофаг и подумал, что тебя убили.

— То же самое, сынок, я думал о тебе, — ответил он и быстро отвернулся, чтобы я не увидел блеснувших слез.

Я уже знал, что он, не пойми почему, такого стыдится.

— Только шестеро? — спросил я осторожно. — А остальные…

— Дягиль и Анемон ушли, — обронил он, все еще стоя боком. — Сильфана, Кизил и Явор ранены. Еще четверо везут их на корабль. Девушка… — он кашлянул. — Не знаю, выживет ли. Как и Явор. Секунду.

Он вытер лицо, а потом вскочил в ров и присел над лежащим навзничь Деющим.

— Отбросил копыта, paskiainen, но рисковать я не стану. Не стану больше рисковать.

Выбросил что-то из рва — оно ударилось о дно с мерзким звуком и покатилось по камню, оставляя за собой кровавый след. Я взглянул на раззявленный рот, татуированные щеки и прикрытые змеиные глаза, теперь мутные и залитые кровью, и почувствовал тошноту.

— Так нужно, сынок, — заявил Ульф, вылезая на пол пещеры. — Это не бессмысленная жестокость, но страховка. Мы не знаем, что такое Деющие, кроме того, что действуют они против природы и что их непросто убить. А без головы даже этот вот сделает немногое.

Обернулся к своим людям.

— Приберитесь! Змеев достать, накормим ими Гору! Быстренько!

— Малой жив? — крикнул кто-то.

— И здоров! Уходим! Отсюда нет прямого пути домой!

— Он о чем снова? — спросил кто-то еще из воинов.

— А кто его знает? Иной раз мне кажется, что у него не все в порядке с головой.

Когда мы выволакивали трупы из камеры, я чувствовал, что руки мои все еще трясутся, а колени подгибаются. Я был среди своих, я был спасен, но не понимал, как это случилось. Меня все еще мучило кошмарное чувство, что это лишь сон, бред, из которого я выпаду в любой момент, скорчившийся в брюхе Червя или перевешенный через седло со связанными руками.

Я знал, что Ульф пока ничего не объяснит. Он шел быстрым шагом, погруженный в мысли, и что-то бормотал себе под нос, как было у него в привычке, а это значило, что он спешит и что весьма занят.

— Как вы вышли из стен? — спросил я у Грюнальди, который шагал рядом.

Не знаю почему, но именно это и казалось мне самым важным.

— Да запросто. Я так всегда делаю, когда вижу стену, — рявкнул тот в ответ.

— Не слушай его, — сказал Спалле. — Там есть туннели, которыми ходят, но вместо дверей эдакое… Ну, что-то, что раздвигается и закрывается. Когда закрыто, то с другой стороны его не видать. Мы подождали за теми… Ну, живыми заслонами, и лишь немного их раздвинули, так, чтобы было видно и чтобы поместилась стрела. А потом мы просто вышли — и всё тут.

— А почему Червь снова сюда прибыл? Он ведь давно уполз вглубь земли.

— Шепчущие-к-Тени ему послушны. Развернули Червя. Вызвали его назад. Его спроси, я тут сам ничего не понимаю.

— Они послушны Ульфу? Кем вы накормили Гору?

— Чуть не накормили ее самими собой. Нас окружили тени. Духи пожранных Горой. Как призраки урочища, но входят человеку в голову и показывают ему какие-то ужасы. Страх, печаль, смерть — пока сам не лезет кормить собой Гору, только бы все кончилось. Но мы выжили. Кажется, Спящие увидели в голове Ульфа нечто такое, что им очень понравилось, и сразу же отозвали тени. Более всего им понравилось, что он может вызвать конец света, и это меня немного беспокоит. Ульфа трясет от злости, и, похоже, он сам охотно бросил бы тех Шепчущих в пасть Горы. Но я доволен, что случилось как случилось, а то мы и сами бы присоединились к теням.

Мы вышли в пещеру, где сидел Спящий, сросшийся со скалой, в окружении венца огоньков, мерцающих на полу.

Мы свалили мертвых Змеев в кучу, а через миг в темноте появились несколько монахов и молча поволокли тех по коридору. Ночной Странник стоял с пальцами, заткнутыми за пояс и что-то рисовал на полу носком сапога. Он отстегнул маску, и я видел, как у него играют желваки, что означало, что он разъярен и не хочет, чтобы это поняли окружающие.

— Куда идут коридоры Червя? — спросил Ульф.

Сидящий повернул к нему дыру капюшона — колодец, наполненный черной водой.

— Как знать? Когда-то, века назад, они оплетали почти весь мир. Нынче никто не знает. Одни заросли, другие обрушились… За века даже горы растут и странствуют, хотя живущие не видят этого. А другие рассыпаются во прах. Земля потягивается, рождаются скалы, реки меняют свой бег, острова выныривают из морей.

— Старик, не рассказывай мне сказок! — рявкнул Нитй’сефни. — Ты призываешь Червя для этой падали в змеиной короне и для его людоедов, и ты прекрасно знаешь, куда его посылаешь. Так куда еще может отправиться Червь? Если ты хочешь, чтобы я сделал то, что намереваюсь, тебе придется мне помочь.

— Мы, Шепчущие-к-Тени, не помогаем смертным и не принимаем ни одну из сторон. Однако ты желаешь разъярить всех богов и сделать так, чтобы мир содрогнулся в своих основах. Ты словно лис в курятнике. Горящий лис в курятнике. Да, мы хотим, чтобы ты смог бегать по всему подворью, разнося пламя на хвосте. Братья проводят тебя в сердце Горы, чтобы ты узнал тропы Червя. Но знай, что, если сюда прибудет король Змеев и накормит Гору, мы тоже приведем к нему Червя — и не скажем тебе. Мы хотим хаоса, который нашлет мертвый снег и закончит время этого мира, потому что после родится новый, дав нам здоровые тела. И знай еще, что, если ты желаешь, чтобы Червь понес тебя в своем брюхе, ты должен накормить Гору, как и любой другой. Гора очень стара, она может умереть. Она должна есть.

Ульф не сказал ни слова, лишь смотрел минуту-другую на стены, закусив губу.

— Веди, — сказал наконец.

— Я принадлежу к Сросшимся-с-Горой и не могу покинуть круг огней прежде, чем придет мертвый снег.

Ульф поторопил монаха жестом руки.

— А я принадлежу к Несросшимся-ни-с-Чем, и мне начинает надоедать. Начинаю верить, что мертвый снег выпадет раньше, чем ты прекратишь говорить, старик.

— Проводит тебя свет. Ступай за ним — и найдешь сердце Горы.

— Вечно одно и то же, — вздохнул Ульф. — Ступай за светом да ступай за светом. Что вообще, perkele, такое? Это же просто гребаная станция. Смесь глисты с синкансэном.

По крайней мере, так оно прозвучало. Я не многое понял, кроме того, что Нитй’сефни теряет терпение.

Нам не позволили пойти вместе с Ульфом, потому мы вышли наружу. Мы спустились по высоким ступеням на самый низ, до круга обелисков, в которых все еще стояли Шепчущие-к-Тени посреди испарений и смрадных выбросов, но я уже не видел шмыгающих между ними теней.

Потом мы стояли, глядя, как Шепчущие бросают тела Змеев в ямы, где дремлют пасти Горы. Их не было нужды даже бросать в сами отверстия, как делали раньше Змеи, поскольку, если корм некоторое время лежал в яме, из отверстий начинали выскакивать сморщенные белые щупальца, что заканчивались венчиком клыков. Отростки походили на гигантских морских червяков, они сами раздирали жертв и тянули их в дыры. Я лишь раз взглянул туда и почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. С другой стороны, эти же Змеи недавно бросали сюда людей — но теперь и сами сделались лишь кормом для Горы.

— Пойдем отсюда, — сказал Грюнальди. — Я многое повидал в жизни, но это самое паршивое место, какое я только знаю. Предпочел бы ковцам задницы подтирать, чем когда-либо вернуться сюда. Откуда в мире могло бы взяться нечто подобное?

— Если я верно понял, предвечные странствовали именно так, дав Червю себя проглотить.

— Вот уж ничто меня не радует так, как то, что они вымерли.

Мы отошли как можно дальше от ямы и сели на камни, а Спалле достал баклагу крепкого пряного пива, которое тут называют грифоновым молоком, и мы принялись передавать ее по кругу. Над нами висели испарения, пахнущие серой, а кое-где стояли Шепчущие-к-Тени — неподвижно, будто камни, молча всматриваясь в нас колодезной чернотой капюшонов. Вверху каркали вороны, а ветер нес мелкий, словно мука, снег. Я чувствовал, как усталость и страх вливаются в мои ноги, словно жидкий свинец, и изо всех сил старался не упасть в снег и не уснуть. Я лишь сидел и время от времени касался все еще пульсирующей болью припухлости на виске. Сперва от грифонова молока мое опухшее от веревки горло пробила такая боль, что я закашлялся, а из глаз полились слезы. Новые глотки принесли облегчение.

Мы ждали.

— Я все еще не понимаю, как так случилось, что эти монахи желают договариваться с Ульфом и даже отдали ему Змеев, от которых приняли плату. Ведь если Аакен об этом узнает, он захочет отомстить, — отозвался я.

— Никто из нас не понимает, — отозвался один из Братьев Древа, тот, которого звали Скальником. — Кажется, они считаются неприкасаемыми, пока не покинут долину, и тут могут делать все, что посчитают для себя полезным.

— Король Змеев ни о чем не узнает, — заметил Грюнальди. — Потому что не выжил никто, кто мог бы ему об этом рассказать, а сами Шепчущие наверняка тоже не проговорятся. Я переживаю, что они стали помогать нам, поскольку наибольшим их желанием является конец света, а это не совсем то, чего бы я хотел. Надеюсь, у Ульфа достанет ловкости, чтобы с этим справиться.

— Если помнишь, ни отпугнули теней, потом призвали назад Червя, дав нам отбить Филара и Деющую, а об остальном предлагаю переживать после. Что бы там они ни думали, нам лучше пойти и заняться собственными делами, — неторопливо сказал Спалле. — И если речь обо мне, то нет большой разницы — закончится ли мир в миг, когда меня пожрет эта огромная гора, или же несколькими днями позже.

Так мы и сидели, довольно долго, но не договорились ни до чего умного и только смотрели, как в долину вползают сумерки.

Когда Ульф появился в широком отверстии пещеры и одиноко зашагал вниз по ступеням, я уже утратил надежду, что он остался жив, и начал опасаться очередного коварства со стороны Шепчущих. Все еще не понимал, отчего они оставляют нас в живых.

— Убираемся отсюда, — сказал Ульф, подойдя ближе. — Я узнал, что сумел, но хочу побыстрее уйти. Мне нужно все обдумать, но, похоже, нам еще придется их использовать.

Мне не понравилось то, что он сказал, но я знал, что дальнейшие расспросы ничего не дадут. Мы покидали долину Шепчущих-к-Тени, и это, по крайней мере, было хорошей новостью.

Когда они шли сюда за мной, Ночные Странники карабкались на скалы при помощи веревок и крюков, потом прошли хребет и спустились на дно долины. Бесшумно и незаметно, как мы привыкли, не хуже императорских следопытов. Но потом проснулись тени, что овладели их разумами, и идущие мне на помощь лишь на волос разминулись с судьбой тех, кто входил в это место. Но теперь мы могли выйти точно так же, как входили и выходили отсюда Змеи — удобным, хотя и отвесным трактом через перевал, называемый Каменными Клыками.

У нас было два ледяных фонаря, скрывающих внутри светящихся существ, как те, что мы использовали в долине Скорбной Госпожи. Пока не опустилась темень, Ульф не позволил пробудить их сияние. Потому мы сходили среди скал и снега в подступающих сумерках. В ту ночь по небу плыли обе луны, и казалось, что снег чуть светится, — я даже замечал, что человек отбрасывает под луной тень. Потому мы продолжали идти без света, но это не оказалось настолько уж сложным, особенно когда глаза привыкли к полутьме.

Ледяной саркофаг постоянно несли двое, на поясах, продернутых сквозь ухваты по его сторонам, а когда дорога становилась более-менее ровной, тянули его по снегу, как санки. Мы часто менялись. Двое приглядывали за ледяным гробом, еще двое следили за дорогой впереди, двое прикрывали тыл с луками и арбалетами в руках.

Было это трудное путешествие, но я помнил, как прибыл в эту страну: связанный, приволоченный на аркане, среди рыдающих пленников, ведомый на смерть, словно ковца.

Теперь же в руке моей было странное оружие, похожее на уменьшенную аркбаллисту, о котором я знал, что оно стреляет метко и быстро, а посланная из него тяжелая стрела может пробить доспех всадника и смести его с седла за сто шагов. На спине я чувствовал тяжесть меча и уже не был ковцой. Я снова был Ночным Странником. Одним из них. Фьяларом Каменным Огнем. Мое новое имя.

Имя воина.

Мы должны были сойти на поляну у основания Прожорливой Горы, где под защитой деревьев остались стреноженные кони, а потом добраться до реки, где уже встать лагерем.

Сходя по склону, мы дважды передыхали, лежа в снегу вокруг саркофага и целясь во все стороны арбалетами и гнутыми корабельными луками Людей Огня. Когда мы шли дальше, то — бесшумно, незаметные в снегу. Кошмары Прожорливой Горы отдалялись с каждым шагом, и все сложнее было поверить в то, что мы видели собственными глазами.

Мы перешли частично схватившийся льдом ручей, а потом вошли в рощу.

Ульф во главе отряда остановился так внезапно, что я едва с ним не столкнулся. Увидел, как он показывает «остановиться и притаиться», а потому сразу присел, поднимая арбалет, однако я не видел ничего, кроме мерцающих сугробов, заснеженных веток и стволов. Все мы присели низко, беззвучно, исчезнув между сугробами, словно духи. Ульф плавным движением снял лук, привешенный в сагайдаке за его спиной, и наложил стрелу. А потом показал сперва «клин, медленно вперед», а потом — «охранять раненого». «Клин» выглядел как «наконечник» в нашей армии. Раненого не было, но у нас была погруженная в сон онемения Деющая. Это означало, что Боярышник и Грюнальди, которые как раз несли саркофаг, должны остаться подле него, готовые к бою, остальные же направились треугольным построением за Ульфом.

Нитй’сефни встал с поднятым луком, целясь вперед, но не натягивая тетиву, — он лишь осторожно ступил вперед.

Спалле с луком шел рядом, а я и Скальник — в полутора шагах позади, целясь из арбалета. Таким-то образом мы вошли между заснеженными кустами и низкими деревцами. Я помнил, как держать арбалет у плеча и что я постоянно должен целиться туда, куда смотрю, а разворачиваться всем телом, с оружием, словно вросшим в плечо, а еще о том, что нельзя держать пальцы на спусковой скобе, пока не собираюсь стрелять — но я все еще не видел ни одной цели.

В десятке шагов дальше я наконец увидел среди деревьев проблеск пламени, а потом и наших коней, окруженных воинами с факелами.

Ульф придержал стрелу, поднял ладонь и показал «развернуть фланги», а потом: «ждать приказ атаки». В этой ситуации мы должны разойтись по сторонам от него и притаиться вокруг поляны. Потому мы пробирались между засыпанными снегом ветвями, держась в тени и избегая света факелов.

Я провалился в снег и вполз под хвойные лапы по-над самой землей.

Хотя воины у наших коней превышали нас числом, я чувствовал удовлетворение оттого, что они оказались высокомерными глупцами, ненамного ловчее, чем домашние Сверкающей Росой. В этой стране чем сильнее были люди, тем чаще гордыня возобладала у них над рассудком. Они стояли на пустой поляне, окруженные лесом и ночью, с четырьмя пылающими факелами, и я держал под прицелом каждого из этих мужей, видел отсветы пламени на их шлемах и нагрудниках, они же не видели ничего, кроме освещенного круга снега в огнях своих факелов.

Я выбрал рослого мужа в шлеме, что заслонял лицо по самый рот, и прицелился ему в пах, где пластинчатая броня заканчивалась кольчужной сеткой. Он стоял почти в центре, потому был моим. Я знал, что стрела арбалета Скальника указывает сейчас на того, который был самым крайним.

Я следил за воином прищурившись, помня, что не следует смотреть прямо на пламя, и ждал.

Услышал рычание и повизгивание обеспокоенных коней и тихий хруст снега.

— И что вы хотите от моих коней? — услышал я голос Ульфа, который появился вдруг в кругу, освещенном факелами.

Он спрятал лук и стоял совершенно спокойно, с мечом, укрытым за рукой.

— Может, мне чем-то помочь? — добавил ровным голосом Ночной Странник.

Те даже присели от удивления, некоторые до половины вынули мечи из ножен, но на Ульфа не бросились — видимо, они не утратили остатков разума. Я же медленно поднял палец и передвинул запор спуска и вращающийся медный валок, который держал сплетенную из волоса и проволоки толстую тетиву. А потом так же медленно втянул воздух носом, не спуская глаз с той точки, куда указывала моя стрела.

— Мы полагали, что ты ушел за Каменные Клыки, а это значит, что твои кони погибнут тут от холода и голода. Мы долго их искали, — отозвался муж в глубоком шлеме с наносником, похожим на клюв ворона.

— Обычно я оставляю конвойного, — ответил Ульф все еще спокойным тоном, словно разговаривая с соседом, встреченным на охоте. — Интересно, какой была бы его судьба?

— Где твои люди?

— Вокруг нас, — ответил Нитй’сефни. — Среди сугробов и за деревьями. Смотрят на вас и поигрывают тетивами. Мы не знали, кто вы и каковы ваши намерения.

— Вы вошли за Каменные Клыки?

— Сделали то, что собирались. А кони нам нужны, чтобы покинуть ваши земли и больше вам не надоедать.

— Вы видели Шепчущих-к-Тени?

— Мы пошли убить туда Змеев, именно это мы и сделали.

— Если вы живы, то можете провести ночь в нашем городке.

— Значит ли это, что вы, Люди Вороны, предоставляете нам гостеприимство и мир? Поручишься словом вашего стирсмана? Я не вижу его здесь.

— У Кунгсбьярна Плачущего Льдом есть более важные дела, чем торчать в ночи с чужими конями. Однако он ценит людей мужественных и имеющих что сказать, а ночи нынче морозны и длинны. Мы даем вам приют. Сядьте при нашем огне и за нашим столом. Стирсман — тоже человек достойный. Ты ведь не желаешь, странник, презреть его дом? Гляди, я желаю разделить с тобой глоток морского меда.

Мужчина поднял меховой бурдюк, заткнутый пробкой.

Ульф упорно и молча смотрел на него, прямо в глаза, пока тот не кивнул, а его люди не спрятали мечи в ножны. Нитй’сефни повернул свой так, чтобы клинок блеснул в свете лун — и тоже спрятал.

— Мы принимаем ваше гостеприимство, — сказал он.

Потом взял бурдюк, напился, сунул пальцы в рот и свистнул.

Сигнал звучал: «Ко мне! чисто!» Не просто «ко мне!» означало, что готовится драка; «ко мне, на помощь!» означало, что дела совсем плохи.

Я встал из сугроба и потихоньку двинулся вперед с чуть опущенным арбалетом, видя, как из кустов выходят и остальные, как и я, облаченные в белое и черное, с полосами белого меха, и кольчуги, закрывающими лицо до самых глаз.

Последними появились Боярышник и Грюнальди, таща по снегу ледяной саркофаг. Мы сошлись со всех сторон прямо к нашим лошадям, не обращая внимания на стоящих между нами воинов.

Я высмотрел свободного скакуна, и только когда подошел к нему, поднял пружинистый предохранитель, что удерживал стрелу в ложе, снял ее и освободил тетиву.

Мы ехали довольно отвесным горным путем сквозь заснеженный лес, вдоль ручья, который мы прошли днем, а потом снова вверх.

Усадьба того, кого звали Плачущим Льдом, стояла над обрывом, на вершине скалы, торчащей среди леса, словно одинокий зуб в челюсти старика. Была она окружена чащей. Дальше вставали еще скалы, острые и поблескивающие, как битое стекло. Сама усадьба напоминала двор Сверкающей Росой, где я жил как невольник, только эта была выше и тут было больше построек из тесаного камня. Было тут и две башни под остроконечными шлемами, что выделялись на ночном небе, и еще — частокол, торчащий высоко из каменного вала. По сторонам от ворот в двух железных мисках, висящих на цепях, пылал огонь. Вокруг вершин обеих башен витали десятки горных воронов, наполняя воздух карканьем.

Муж, который ехал впереди, вынул оправленный в серебро рог и подул в него, а в ответ раздался столь же хмурый рев из-за частокола над воротами — словно два старых орнипанта перекрикивались в тумане.

Когда мы подъехали ближе, я видел, что Ульф осматривается, прикидывая высоту частокола, зыркает в сторону обрывов и внимательно глядит на надвратную башню, через которую нас впустили внутрь.

В саму усадьбу вела узкая дорога вдоль стены, с другой стороны от тропинки был отвесный склон. Дорога сворачивала у самой пропасти, только там и позволяя встать перед воротами. Перед ними не было рва, но непросто было представить, чтобы кто-то сумел приволочь сюда осадные машины или хотя бы таран. К воротам подходили, петляя между скальными выступами, без возможности встать строем, а перед самым входом, вдоль главного вала, тянулась щель. Был тут и подъемный мост на цепи, и ворота, сколоченные из толстенных балок и окованные железом, — вели они к каменной надвратной башне. Коней мы вводили внутрь коридором с каменными стенами, освещенным несколькими факелами, и в стенах я заметил узкие отверстия бойниц. Какие-то отверстия виднелись и в потолке, а по другую сторону была решетка из бревен, понизу окованная железом.

Это поселение более прочих из видимых мною здесь походило на крепость, если не считать Ледяного Сада. Форт наверняка показался бы уютным тому, кто сидел внутри и знал, что эти укрепления защищают от незваных гостей, но я входил внутрь и думал, что это довольно негостеприимное место. Я полагал, что выйти отсюда может оказаться столь же сложно, как и пробиться внутрь, и это нравилось мне меньше всего.

Потом мы ждали на первом подворье за воротами, стоя под карканьем воронов, что метались в ночном небе.

В стране, называемой Побережьем Парусов, это вовсе не проявление высокомерия. Бо́льшая часть поселений находится в отдалении от других, и потому внезапный гость обычно останавливается на безопасном расстоянии и ждет, пока его не пригласят внутрь. Если никто не выйдет спросить, чего он желает, и не пригласит за стены, гость проводит ночь там, где стоит, и уходит прочь — обычно в этом месте стоит шалаш или деревянный сарайчик, оберегающий от дождя и ветра, там есть место для костра и сухие дрова. Нас впустили за стены, но мы все еще были неожиданными гостями, и хозяевам следовало подумать, как с нами поступать. Это страна, где у людей нет иного закона, чем меч на боку, и они охотно им пользуются, а потому здесь есть немало такого вот рода обычаев, и это считается своеобразной вежливостью. Тот же, кто, по их мнению, ведет себя невежливо, живет обычно недолго.

— Наверняка захотят нас разоружить, — сказал Ульф, пока мы ждали, держа лошадей. — Отдаем мечи, щиты, у кого есть, луки и арбалеты, но ножи и укрытое оружие остается при нас.

— Согласно обычаю, оружие идет в кладовую подле конюшни, где запрут наших коней, а мы имеем право проверить, надлежащим ли образом за ними присмотрели, и увидеть, где именно находится та конюшня, — сказал Грюнальди. — Вот только не знаю, как оно будет здесь, поскольку эти Вороны живут слишком близко к границе Пустошей Тревоги и они не менее дики, чем Люди Медведи.

— Следовало поубивать тех и уехать, — сказал Скальник. — Мы должны возвращаться на корабль, причем быстро. Плохо сидеть так долго вне Сада. Мы должны вывезти отсюда Деющую. Что будет, когда она начнет просыпаться?

— Они отдали коней по доброй воле, — сказал на это Ульф. — И я знаю, что нам еще придется появиться в этих местах, а потому не хочу, чтобы нас преследовали, поскольку это слишком затруднит дело. Что же до Деющей, то вода онемения действует на нее, и она наверняка не проснется сейчас. Завтра получит новую порцию разведенного эликсира, а значит, будет спать до самого Сада. Это делает сам саркофаг. Так уж он изготовлен. И пока она внутри, ничего не случится. К тому же мы все измучены, и ночь под крышей будет только к лучшему. Нынче морозит. Мне и самому не слишком по нраву весь этот пир, но выхода нет. Держимся вместе, никуда не ходим поодиночке, даже в туалет, не рассказывайте ничего о том, что мы видели. При необходимости сказки стану рассказывать я. И осторожней с пивом. Пусть никому не придет в голову ужраться вусмерть или принимать участие в пьяных состязаниях. Не дайте себя спровоцировать, пейте осторожно и смотрите в оба. Мы должны выжить, а утром исчезнуть, прежде чем они похмелятся, и все. Саркофаг забираем с собой, не спускать с него глаз. Заверните его в попону, чтобы не бросался в глаза.

— Я слово даю, что мне уже приходилось раз-другой бывать в гостях, потому нет необходимости меня поучать, — заметил Грюнальди.

— Мне тоже приходилось, — сказал Нитй’сефни. — И всякий раз я находил приключения на свою задницу.

Потом к нам на площадь вышло несколько мужей, достойно — как для этих земель — одетых, в плащах из ярмакандской материи, подбитых тонким мехом, и были на них еще вышитые одежды и пояса, украшенные серебром.

— Надо бы спросить, нет ли тут родственников Варфнира, — пробормотал Спалле.

Нас попросили, чтобы мы отдали мечи, а потом несколько парней отвели скакунов, а еще один унес наши мечи, завернутые в плащ, держа их перед собой, словно охапку поленьев. Грюнальди направился за ними, и никто не стал возражать.

Потом нас провели между домами и сквозь еще одни врата на другую площадь, к старому дому на высоком каменном фундаменте, выстроенному из почерневших бревен, а столпы и стропила там были украшены резными во́ронами.

В большом зале в очаге гудел огонь, а сам очаг окружали кованые решетки. Вокруг стояли длинные столы. Дым выходил в треугольные дымники, вырезанные в крыше по обе стороны здания, а на стенах висели меха, раскрашенные щиты и оружие, добытое в дальних странах.

Когда мы туда вошли, в мисках и на столах, лежали главным образом только обгрызенные кости, куски квашеных овощей и крошки хлеба, а сидящие за столами интересовались лишь кувшинами с пивом. Некоторые лежали на брошенной на каменный пол соломе, завернувшись в меха, содранные с окованных сундуков, что стояли под стенами.

Когда мы проходили, некоторые посматривали на саркофаг, обернутый попонами и увитый веревками, который мы тащили за собой, но не могли понять, что оно такое, кроме того, что большое, словно половина лодки, и округлое.

Провели нас к не слишком большому резному столу перед очагом, где сидел муж со старательно завитыми волосами, сплетенными надо лбом в узкие косички, прихваченные серебряным обручем; он вертел в пальцах серебряный кубок, выглядящий как изделие ювелиров из Нагдилии или Алькумара.

Сидел он в одиночестве, а неподалеку, на покрытом шкурами помосте, присели две женщины, постарше и очень молодая, что держала на коленях инструмент, похожий на синтар. Она касалась струн пальцами в железных наперстках, играя бесконечную печальную мелодию.

— Приветствую тебя, Кунгсбьярн, стирсман Воронов, — сказал Ульф. — Мы возвращаемся домой и покидаем твою землю. Не хотели надоедать тебе, но муж, который пришел позаботиться о наших лошадях, сказал, что твое желание — чтобы мы сели у твоего очага. И вот мы пришли.

— Приветствую, Ночной Странник, стирсман Мореходов. Вижу, что вернулось вас больше, чем вышло. Если это правда, что вы вошли за Каменные Клыки и вернулись, то хочу знать, как вы это совершили. Теперь же присядьте к моему огню и подкрепитесь. Еда моя скромна, но зима длится уже долго, а припасы начинают уменьшаться.

Мы сели по обе стороны стола, а когда я почувствовал тепло очага, то ощутил и насколько страшно я устал. Был я также голоден, но на это нашелся ответ, поскольку вскоре на стол поставили серебряные подносы с печеным мясом, обложенным вареными яйцами и репношкой, полоски солений, кувшины горячего мясного отвара и пива и корзину с хлебом.

Тогда я уже привык к тяжелой пище людей Севера, и даже к их пиву, хотя оно-то часто вызывало у меня вздутие, а то и понос. Но в тот день я слишком часто глядел во тьму, и теперь, когда оказалось, что я все еще жив, я почувствовал, что съел бы что угодно, лишь бы оно не стало убегать из моей тарелки, пусть бы и дохлого бактриана.

Товарищи мои тоже не имели ничего против мяса и хлеба и, хотя вели себя несколько сдержанно, подрумяненную тушу горного козла быстро разъяли на куски, и на подносе осталось лишь немного костей.

Кунгсбьярн Плачущий Льдом сидел за своим концом стола на странном стуле из дерева и путаницы оленьих рогов, со спинкой, увенчанной фигурой ворона, и хмуро поглядывал на нас, общипывая небольшой кусок мяса, что держал в трех пальцах.

Задумчиво крутил кубок, в который ему доливали вина из узкого кувшина, и терпеливо ждал, пока мы не набьем брюха. Девица, сидевшая на помосте, принялась играть чуть живее, вторая же запела, но Кунгсбьярн нетерпеливо махнул рукой — и пение смолкло. Осталась только музыка.

Мы обгрызали кости, рвали куски хлеба, запивали пивом. Это длилось какое-то время. Я пытался вспомнить, когда я в последний раз ел нормальную пищу, и решил, что это была миска супа еще на реке, когда мы готовили сани к походу. Некоторые из нас тогда были еще живы, некоторые — здоровы, как та черноволосая девушка, стройная, как лань, та, которая нынче лежит в горячке среди окровавленных тряпок и с порубленными ребрами где-то на ледяном корабле — или же только едет к нему на санях.

Она была красивой на свой дикий, северный лад, и, похоже, между ней и Ульфом что-то было. Я чувствовал, что когда Нитй’сефни замолкает и смотрит в пространство, закусывая губу, он все время думает о ней. Непросто будет ему взойти на корабль и спросить, жива ли она.

Сперва мы ели поспешно, потом все медленнее, пока наконец не пришло время, когда один за другим мы начали откладывать обгрызенные кости и вытирать губы кусочками хлеба, а пальцы — о полы кафтанов. Принесли нам еще пива.

Я уже видывал немало пиров на Побережье Парусов, но этот был иным. Должен был царить здесь шум, тем временем говорили тут вполголоса, никто не пел, никто не рычал и не рассказывал непристойных историй. Никто не танцевал и не развлекался никакими играми, которые тут обычно любили. Они не боролись, не перетягивали друг друга за сплетенные руки над лежащим на земле копьем — только сидели и переглядывались. Ощущалось нечто странное, мне казалось, что в этом зале царит страх.

— Хочу теперь услышать, как оно за Каменными Клыками, — сказал Кунгсбьярн, глядя на Ульфа, который старательно вытирал пальцы кусочком хлеба. — То и дело среди нас рождается стирсман, желающий навести порядок с Шепчущими-к-Тени и их проклятой долиной. Так случилось и во времена моего отца. Мужи отправились за перевал — и ни один не вернулся. Я тогда был ребенком, но хорошо все помню, а оттого не желаю быть следующим, кто убьет лучших из клана и сам ляжет костьми под Прожорливой Горой. Тогда выжило немного мужей, и к нам пришли трудные годы. Я хорошо это помню.

— Шепчущие-к-Тени сами не берут оружия в руки, — осторожно произнес Ульф, наливая себе пива. — И их невозможно победить железом. У них на службе — призраки урочища. Те, кто туда входит без позволения Шепчущих, встречаются с тенями, что плачут в тумане. Человек теряет дорогу и блуждает меж скал, слыша в голове вздохи теней. Через какое-то время начинает видеть образы. Это как сон наяву. Каждый видит то, чего более всего боится, и то, что приносит ему печаль. Встречает своих любимых, а те оборачиваются против него. Встречает друзей — и оказывается ими предан. Смотрит на смерть своих детей и на поражение своего клана. Видит, как тонут его ладьи и горит дом. Длится это, пока вошедшие не погружаются в безумие, не убивают друг друга и не бросаются в пропасть. Потому-то с Прожорливой Горы никто и не возвращается.

— Однако вы вернулись, — сказал Плачущий Льдом. — Привели этого юношу, что нынче сидит между вами, и принесли то, что завернуто в попоны. Что же вы сделали, что видения тени не ввели вас в безумие?

— Шепчущие-к-Тени — Деющие, и только силу Деющих можно им противопоставить. Я воин, но иной раз могу использовать силу урочища, — неторопливо начал Ночной Странник, а потом рассказал.

Рассказал сказку.

Обычно сказкой он, как и мой проводник и сторонник Брус, называл умелую ложь. Своего рода завесу из слов, за которой может укрыться тот, кто сражается в одиночестве, один против многих, окруженный врагами. Здешние в таком были не слишком-то умелы. Это простые люди, которые предпочитают сражаться лицом к лицу и ничего не скрывают. Обычно они знают уловки, у них даже есть рассказы об одном из своих надаку, который странствует как человеческое существо по земле, охотно пользуется переодеванием и притворяется разными людьми, но в повседневности монета, скрытая между пальцами, притворство мертвым, укрытие за стволом дерева или подъем паруса со знаком другого рода — это для них уже серьезная интрига и доказательство немалой ловкости.

Они также знают искусство рассказывать сложные истории так, чтобы слушающие верили, что это случилось на самом деле, и они часто приукрашают, развлекая других рассказами о своих приключениях.

Однако то, что рассказал Ульф, содержало в себе все необходимое для хорошей сказки шпиона. Было там как раз столько правды, чтобы рассказ звучал правдоподобно, и столько вымысла, чтобы слушающий не узнал слишком многого. Я не знал, что случилось под Прожорливой Горой, но был уверен, что Ульф не умеет метать молнии, способные разгонять ройхо, как ветер разгоняет дым, и я впервые слышал, чтобы он имел морской камень с отверстием посредине, такой, который, если смотреть сквозь него, позволяет видеть и слышать правду, прикрытую любым колдовством и заслоненную любой иллюзией Деющего. Камень, который позволил Ульфу разогнать тени, рассыпался в прах — вместе с ним ушло и умение метать молнии.

Сперва я даже надеялся что-то узнать из этого рассказа, но достаточно было посмотреть на Грюнальди, который глядел с невинным лицом на притолоку, задумчиво прихватив нижнюю губу.

Я надеялся, что сказки Ночного Странника хватит, чтобы успокоить интерес нашего хозяина. Люди с Побережья и правда часто странствуют морем, но смотрят на все по-своему и независимо от того, насколько далеко забираются, все равно остаются темными и наивными. Особенно те, кто живет неподалеку от урочища — эти могут поверить во все, стоит только рот открыть. С другой стороны, я сам видел уже такое, во что не поверил бы, расскажи мне об этом кто другой.

— Сказать честно, — отозвался Кунгсбьярн, — с того времени, как началась эта война богов, в мире случаются странные вещи. Мы уже повидали всякое как на море, так и на земле, и нынче непонятно, что лишь кажется простому человеку, а что случается на самом деле. Но есть и вещи, менее достойные веры. К таким относится история о том, что у тебя украли Змеи и что ты, собственно, вернул. Ты сказал мне, что это ящик с твоей мертвой родственницей. Вот только мне, Ульф, проще поверить, что ты смотрел сквозь камень или что метал рукой молнии, чего ты уже якобы не умеешь, чем в то, что кто-то украл у вас покойника. Потому я думаю, что чем бы оно ни было, то, что лежит под лавкой, имеет оно общее с песнями богов и служит для того, чтобы безопасно пройти сквозь урочище, такое, как то, что под Прожорливой Горой. Полагаю также, что это не Змеи украли его у тебя, а ты — у Змеев. Хорошо, что ты поубивал их, и хорошо, что вернул своего человека. Но эта вещь — добыча, полученная на моей земле, и принадлежит она мне. А ты, как человек бывалый, знаешь, что хозяину надлежит отплатить за гостеприимство. Тебе эта вещь уже не нужна, а я хочу ее как подарок для себя.

Я осторожно осмотрелся по залу и увидел, что кроме тех дверей, через которые мы вошли, есть еще четыре входа, по одному в каждой стене. Начал я также раздумывать, удастся ли снять оружие, висящее на стенах. Остальные Ночные Странники тоже уселись как-то по-другому, расслабляя руки, ставя ноги так, чтобы суметь молниеносно встать, и внимательно притом присматривались к тяжелым предметам, до которых можно дотянуться. Грюнальди откинул голову назад и шевельнул ей так, что аж щелкнуло в шее, а Спалле сплел пальцы до треска суставов.

— Кунгсбьярн, — ответил Ульф. — Ты человек бывалый и мудрый. Ты наверняка помнишь, что обещал нам через своего человека мир. Не верю, что ты хочешь вызвать отвращение и гнев Хинда, подняв руку на гостя на твоем пороге. Подарок тебе надлежит, и я охотно отдам тебе меч или золото, но останки моей тетушки принадлежат мне, и так оно и останется, несмотря на то, что ты там себе думаешь. Не верю также, что ты хотел бы отобрать это у меня силой. Помни, мы как раз вернулись из-за Каменных Клыков, а тела тех, кто кое-что у нас отобрал, лежат там в снегу.

Кунгсбьярн откинулся на спинку своего стула и положил руки на подлокотники, увенчанные головами воронов.

— Согласно обычаю, — сказал он, — если ты обладаешь ценной вещью, полученной на моей земле, а я ее хочу, то ты должен сражаться за эту вещь, чтобы оставить ее себе.

Ночной Странник прикрыл веки и выдохнул через нос.

— Я должен с тобой биться? — спросил Ульф терпеливо.

— Я — стирсман в своем граде, я сижу на вороновом троне, и меня окружают сильнейшие из рода. Ты же в этот миг — лишь странник в пути, и все богатство твое — у тебя на хребте, а потому мы вовсе не ровня, ты и я. Кое-кто будет сражаться за меня, а ты можешь попросить о том же любого из своих людей, если захочешь.

Мы взглянули на Ульфа, но тот лишь отмахнулся.

— Я сам решу это дело. С кем я должен биться, Кунгсбьярн?

— Сейчас сам все увидишь. Биться вы станете на дворе, причем безо всякого оружия и без брони. Это не бой на жизнь и смерть, но, если случится и так, что кто-то из вас погибнет, вы должны принять, что ваши родные и близкие не станут искать мести. Если вы оба окажетесь на земле, то пусть тот, кто не сможет больше сражаться, крикнет: «Довольно!» — или ударит в землю ладонью, если не сумеет ничего сказать. Бой проигрывает тот, кто уступит или падет без сознания на землю. Если это будешь ты — отдашь мне эту вещь. Если же проиграет твой противник — сохранишь ее. Так я сказал, и никто не может заявить, что не знает правил.

— Ладно, согласен, — заявил Ульф раздраженно. — Пойдем на двор и решим дело, пока не приморозило еще сильнее.

Мы пошли наружу и пристроились, где могли, заняв ступени и галереи, чтобы наблюдать за боем. Было там светло от огней, горящих в кованых железных корзинах, расставленных вокруг вымощенного камнем подворья, выметенного до голых камней.

— Мне это не нравится, — сказал Грюнальди. — Этот Кунгсбьярн что-то крутит. Понятия не имею, что именно, но не удивлюсь, если тебе придется сражаться без доспеха с нифлингом или медведем.

— А я помню, как Ульф поучал нас, чтобы не давали втягивать себя в авантюры, — заметил Спалле.

— Не я выдумал эту ерунду, — заметил Ульф. — И мне оно не нравится настолько же, как и вам, вот только выбора у меня нет. Важнее всего, чтобы Деющая попала в Сад. Может случиться так, что я погибну или что меня свалят. Берите тогда саркофаг и пробивайтесь наружу.

— Легче сказать, чем сделать, — фыркнул Грюнальди. — Может, сделаем иначе: я потеряю сознание, а ты пробивайся в толпе с саркофагом к воротам.

— Кто бы там ни пришел, Ульф, лучше его победи, а не то все, что мы пережили, будет зря, — сказал мрачно Вьюн. — Мы не сумеем отсюда вырваться. Самое большее — погибнем, сражаясь.

— Из этого толк будет небольшой, — заметил я. — Кажется, придется тебе побеждать любой ценой. У тебя же найдутся твои таинственные способности?

— Я тебя услышал, — сказал Нитй’сефни мрачно, снимая куртку и кольчугу. — Сделаю, что смогу, но я совсем не совершенен. Любой может получить в морду, и лучше бы, чтобы это случилось не сегодня.

Он вышел на подворье и встал, ожидая.

— Может, уже начнем? — предложил. — Холодает.

Какой-то человек, укутанный в подбитый мехом плащ, вышел на площадь, но был это не противник Ульфа.

— Будет бой! — крикнул он громким, охрипшим голосом. — По приказу стирсмана сей странник померяется силами с тем, кого вы уже несколько раз видели на этом дворе и который никогда не бывал побежден. Ставка — добыча, которую странник захватил в наших землях и которую он держит вон там, под полотном. На стороне же Дома Воронов встанет другой пришелец издалека, которому предоставили мы кров.

Сбоку от площадки отворились двери, выпуская изнутри яркий свет, в котором появилась фигура огромного стройного мужа на голову выше остальных.

— Глядите! Идет Танцор Кулака!

В сиянии появился Н’Деле.

Танцор Кулака — Клангадонсар. Кебириец. Н’Деле Алигенде. Мой человек. Все еще в неволе, сражающийся для Кунгсбьярна Плачущего Льдом.

Против нас.

Глава 3

ГОСТЕПРИИМСТВО ВОРОНОВОГО ДОМА

Мудрым слывет,

кто расспросит других

и расскажет разумно;

скрыть не умеют

люди в беседах,

что с ними случилось

(…)

Муж не должен

хотя бы на миг

отходить от оружья;

ибо как знать,

когда на пути

копье пригодится.

Hávamál — Речи Высокого

Мужик дьявольски высок, как для здешних. Роста в нем больше двух метров, что значит, он почти на голову выше меня, но это не проблема. У него длинное, продолговатое лицо, медного оттенка кожа и опасное, гипнотизирующее выражение желтых, тигриных глаз. Странно правильные черты, как у эфиопской иконы, плавные, пружинистые движения. Им нельзя пренебрегать.

Я радуюсь, что это не прирученный йети, не какой-нибудь четырехрукий мутант или что-то вроде этого, но чувствую, что будет непросто. Чувак движется как танцор, длинное тело нисколько ему не мешает. Напирать вперед или пробовать айкидо? Эскрима или же крав-мага?

Он выходит, сплетает на груди руки и смотрит на меня равнодушным тигриным взглядом, а из ворот за ним выходит еще какой-то мужик с барабанчиками в руках и струнным инструментом, что выглядит немного как рондо с длинным грифом. Что, готовится танцевальный поединок? Если так — мне конец.

Я распрямляю плечи, разминаю минутку запястья, почти делаю поперечный шпагат, чтобы растянуть сухожилия, но все скорее для разогрева. Морозный воздух подобен ножу. Кровь у меня еще тепла, но долго оно не затянется. Надеюсь, что при его строении он начнет мерзнуть раньше. Может, затягивать, пока он не упадет от гипотермии?

Я активирую Цифраль, хотя и без особой надежды. Всякие там магические фейерверки не заменят гиперадреналин и синаптического ускорения, которое он несет. Вся эта инсталляция должна где-то во мне остаться, вот только она не отвечает. С другой стороны, мой имплант стал голой феечкой с крылышками, а значит, гипернейротрансмиттеры, синоптическая бионачинка и весь каскад сложных биохимических реакций, которые превращали меня в боевую машину, тоже могут превратиться в запах жасмина и голос флейты на рассвете.

Она появляется, когда музыканты за спиной великана уже расселись со своими барабанчиками и принялись отбивать навязчивый ритм, который слегка похож на музыку дервишей с дополнительной линией тамтамов. Мелькнула на краю поля зрения обеспокоенной и напуганной мордашкой, и только я ее и видел.

х х х

Высокий кебириец сбросил с плеч плащ, открыв нагую грудь, исчерченную шрамами, и вышел на середину двора, а потом встал, прикрывая глаза.

Филар, протиснувшись между тесно стоящими зрителями, схватил Вуко за локоть.

— Это мой человек! Один из тех, которых я ищу! Зовется Н’Деле Алигенде. Ты должен сказать ему, что я здесь и что приказываю ему проиграть этот бой.

— Сомневаюсь, что будет возможность с ним поболтать, — кисло заметил Вуко.

Стоящий посреди двора Н’Деле казался статуей из полированной меди, но он вдруг поприветствовал разведчика, касаясь ладонями лба и груди, на что Вуко ответил коротким поклоном. Кебириец поднял ладони, хлопая в ритме барабана, а потом принялся притопывать и переставлять ноги.

— Мне что, делать так же? — проворчал Драккайнен и стал в стойку.

Н’Деле монотонно, словно мячик, подскакивал — все выше, но не нападал и не делал ничего более, зато начал петь.

— Все страннее и страннее, — заявил Драккайнен. — Может, и мне начать подпрыгивать, а то как-то холодает.

Противник же его совершенно неожиданно упал в сторону, уперся ладонью в брусчатку двора и выстрелил двойным пинком ног. Вуко заблокировал один, что мог бы оторвать ему голову, а другой принял в бок под плечом, чуть сократив дистанцию, и отлетел, как тряпичная кукла. Амортизировал падение переворотом, встал, кривясь от боли, и поднял кулаки, понимая, что ребра уцелели. Противник прыгал вокруг него, взлетая на добрые полтора метра и бормоча свою странную песенку.

— Типа капоэйра, — проворчал Вуко. — Dobro-doszli. Такого мы не отрабатывали.

Н’Деле подпрыгнул выше и сделал пируэт, что Драккайнен посчитал вступлением к двойному оборотному удару, отразил его, а потом рванулся вперед, напирая на противника. За полсекунды заблокировал три коротких удара: запястьем, локтем и кулаком, но раз получил в скулу — так, что потемнело в глазах.

— Мужик, — проговорил. — Со мной здесь… — и свалился на камень, подрубленный низким хитрым пинком.

Молниеносно перевернулся, избегая удара сверху, что пришпилил бы его к камню, словно бабочку, и встал подскоком.

«Не договоримся так», — подумал. Может, мужик не научился языку Побережья? Его работа не слишком-то способствует языковым успехам. Но и сам Вуко не чувствовал способности заговорить по-кебирийски.

Отклонился, избегая очередного пинка, и перепрыгнул над второй ногой, которая должна была подрубить его с другой стороны.

— С моя Филар, сын Копейщика! — заорал по-амитрайски с ужасным акцентом. — Ты — Н’Деле Алигенде! Он твоя тохимон! Стоять там в толпа! Говорить: ты проиграть, важно!

Снова отклонился и почувствовал только дуновение от чего-то вроде ура микадзуки гери, что едва не сорвал кожу с его лица.

— Мы должны забирать нашу вещь! — добавил Вуко, почти сам себя не понимая.

Заметил, что Н’Деле на миг сменил выражение лица. Трудно понять, была ли гримаса, которая по его лицу промелькнула, признаком понимания или чем-то другим.

— Я не могу проиграть, человек, — ответил тихо кебириец на языке Побережья и двинулся мягким шагом, обходя Драккайнена по дуге. — Этот пес, Плачущий Льдом, убьет тогда моего друга, которого держит в подвале. Не могу этого сделать. Прости.

Подскочил к Вуко в странной присогнутой позе, прыгнул вверх и вдруг врезал коленом в висок. Драккайнен заблокировал пинок скрещенными ладонями, но все равно полетел на камни под хоровые овации Людей Воронов.

— Я должен подумать, — сказал Вуко кебирийцу, пытаясь попасть основанием ладони в челюсть.

Тот заблокировал удар и схватил Драккайнена за запястье, а потому тот ответил рычагом, нырнул ему под руку и бросил огромного Н’Деле на подворье. Удалось только частично, поскольку кебириец сделал в воздухе сальто и приземлился на ноги, что казалось совершенно невозможным. С некоторым раздражением Вуко пнул противника в солнечное сплетение — на миг удалось посадить его на землю. Н’Деле отскочил, словно мячик, подлетел в воздух и снова встал на ноги.

А через миг его нога выстрелила, словно таран. Вуко сумел ее заблокировать и воткнул отчаянный боковой пинок йоко гери кеаге в пах кебирийца. Грязный и неожиданный прием, который, однако, дал ему короткую передышку, к тому же оказалось, что пинок в пах гуманоидного существа соответствующего пола является константой в космическом масштабе. Попытался пнуть кебирийца в склоненное лицо, но тот сумел уклониться, пусть и несколько неуверенно.

Драккайнен решился ввести Н’Деле в партер, чего не любил, поскольку был в этом не слишком силен — к тому же противник казался куда ловчее и конечности его были длиннее. Но это был единственный шанс поговорить. Он столкнулся с кебирийцем, сумел заблокировать короткий убийственный удар внешней стороной запястья и попытался провести бросок через бедро, но Н’Деле в ответ сменил позицию, ноги их спутались, и они оба упали на ледяной, твердый булыжник. Их руки сплелись, словно змеи, пытаясь найти доступ к шее противника или возможность для рычага, наконец Драккайнен сумел перекатиться вбок и через миг оказался сверху. Н’Деле сражался грубо, но, в определенном смысле, спортивно. Обучение разведчика предполагало главным образом перегрызание артерий, втыкание пальцев в глаза и трахею, расплющивание яиц и всякие подобные фокусы, которых он использовать не мог. Его дрессировали на борьбу за жизнь, а не для поединков.

— Кинь меня на моих людей, Н’Деле, — выдохнул Вуко. — Я должен сказать им, какова ситуация. А потом проиграй, сыграй потерю сознания. Мы не позволим убить твоего человека. Отобьем его.

— Он в подвале, — ответил кебириец, пытаясь дотянуться ладонью к лицу Драккайнена. — Что сделаешь? Я не знаю, как туда попасть. Он закрыт. Под стражей.

— Значит, Кунгсбьярну придется кого-то туда послать. Мои люди справятся. Если его пленили, то он постоянно будет угрожать тебе, что его убьет. Это его единственный шанс. Ты получил приказ, солдат.

— Мосу кандо. Готовься, сейчас ты полетишь.

Давление на грудную клетку уменьшилось, Вуко воспользовался этим, подтянул ноги и отбросил Н’Деле, а потом встал и атаковал его, сокращая дистанцию. Кебириец перехватил его за плечо и бедро, потом закинул, как ягненка, себе на шею. Выпрямился и развернулся вокруг оси, разглядывая собравшуюся публику, что позволило Драккайнену осмотреть толпу и площадь с такой высоты, что он понял: только что совершил наибольшую в жизни ошибку.

«Прощайте, был рад вас повидать», — подумал он — и полетел прямо в толпу.

А потом застыл.

Еще в воздухе, что мягко, словно желейная стена, поглотил его. Полузастывший холодец с запахом мороза, пота и крови. Вуко воткнулся в него и застыл, с раскинутыми руками, горизонтально, в идиотской, вывернутой позе.

Вокруг висели хлопья снега, во внезапной, полной тишине, упавшей, словно занавес. Внизу лежал вымощенный булыжниками двор, инкрустированный вытянутыми вверх руками: те напоминали ветки деревьев. И еще — головами с запрокинутыми лицами, с застывшими испуганными гримасами: походило на коллекцию нарочито экспрессивных масок театра кабуки.

Он миг-другой таращился на них и понял, что свет, окрашивающий площадь, который раньше был дрожащим проблеском факелов и кованых корзин с углями, теперь стал застывшими огнями, неподвижными, словно куски ткани, и сдвинулся в сторону ультрафиолета; отблески огня сделались холодными и голубоватыми, похожими на горящий газ. За лицом разведчика тянулся хвост небольших капелек пота и пара.

— Может, хватит уже этого хвастовства самцов? — сказала Цифраль, появляясь своим раздражающе сказочным образом в сфере поблескивающих бриллиантов.

Он повернул голову и сердито глянул на нее.

— Давай без этих неофеминистских бредней, а не то, клянусь, найду где-нибудь магнитное поле, суну туда голову и сотру тебя. Что это такое? И где ты была? Я вызвал тебя еще перед боем.

— В твоей голове. Искала что-то, что может пригодиться. Соединила пару кабелей, и удалось проделать вот такое. Спускайся, хватит там висеть.

— Спускаться? — удивился он.

Шевельнул ногами, а потом сел в воздухе. Его развернуло, словно в невесомости. Он махнул руками так, чтобы ноги направились к земле, и легко приземлился на камни.

— Чудесно. И что теперь? Я должен отдохнуть и напиться чего-то, а потом вернуться? Я должен передать своим информацию, потому-то я и летел.

— Если свернешь шею, то немного им передашь. Кроме того, как ты хочешь с ними договариваться в такой-то толпе? Воспользуйся паузой. Иди и объясни им, чего хочешь. Когда вернешься, до них должно дойти — типа телепатический приказ в таблетке.

— Погоди-ка, ты остановила время? Это шутка?

— Вовсе нет, дурачок. Я ускорила твое субъективное время. Как во сне. Сделала из секунды примерно тридцать семь минут.

— Сколько продлится этот стоп-кадр? Может, я просто схожу и решу все сам?

— Не знаю точно. Пыли у меня немного. Но знаю: если затянется, то сожжет тебе лобную кору и эпифиз. Безопасно для тебя минуты три субъективного времени.

— Пыли же не было, — подозрительно заметил Драккайнен. — У тебя что, осталось в защечных мешках, pimppi?

— Нет. Осталось на одежде и руках, где ты размазал концентрат из флакона, но этого я не трогала. Всегда есть немного в крови и легких, а я вошла на субатомном уровне. Соединила несколько синапсов и сплела несколько аксонов. Как тогда, с тенями. Стоило немного, но оказалось выгодно. Для операций на биохимии мозга пыльца из системы кровообращения приспособлена как нельзя лучше, потому что под рукой.

— Извини. Мы ведь, кажется, уже говорили о том, чтобы не копаться у меня в мозгу?

— Шестнадцать промилле твоей коры искусственно выращены, а я — операционная система всего этого. «Нишима Биотроникс», помнишь? Вперед, время заканчивается. Только говори медленно и отчетливо.

В месте, где он висел миг назад, воздух был загустевшим и напоминал желе сильнее, чем вокруг. Энергия, которую Вуко этому месту передал в момент броска, все еще там находилась. Физика была обманута на минутку, но ждала там, вместе со всеми законами Вселенной, готовая отправиться в дальнейший путь.

Он протиснулся сквозь воздух к своим, раздвигая телом висящие в воздухе снежные звездочки. Его люди стояли, словно экспрессионистские инсталляции, изображающие удивление, заботу и разочарование. Раскрытые рты, распахнутые глаза, руки, вскинутые в сторону подлетающего друга.

— Филар, — говорил он громко и отчетливо, и при этом как можно медленнее, прямо в их застывшие лица, — Грюнальди и Вьюн. Это я, Ульф Нитй’сефни, говорю к вам песней богов. Слушайте внимательно. Кунгсбьярн пригрозил, что прикажет убить друга Н’Деле, которого держат в подвале, если тот проиграет. Сейчас я с ним справлюсь, а вы должны освободить того человека. Тихо выйдите из толпы и высматривайте гонца. Идите за ним, нейтрализуйте стражу и освободите человека. Убивайте только при необходимости, но вы сами должны вернуться целыми. Если не будет другого выхода, что ж. Убейте, кого нужно. Спалле, Скальник и Боярышник. Теперь вы. Остаетесь тут. Сейчас я выиграю бой. Ждите и двигайтесь в сторону людей Кунгсбьярна. Когда я сделаю кое-что странное, а особенно когда крикну: «Сад!», разоружите ближайших и пробивайтесь ко мне. Вам нужно быть быстрыми, как ласки. Встаньте вокруг Н’Деле и меня полубриллиантом и охраняйте наши спины. Это говорю я, Нитй’сефни. Хубу-дубу.

Он вернулся на место, где левитировал минуту назад, в позицию выброшенного пинком кролика, и раскинул руки.

— Малышка, сумеешь повторить этот номер где-то через минуту? Хотя бы ненадолго?

— Нужно подготовиться. Попытаюсь. Но на более короткое время. Я и так жду эпических мигреней, тремора и потери сознания.

— Подзаведи меня чем-то на пару часов. Будем убегать. Я должен оставаться в сознании. Могу регенерировать только на драккаре.

— Ты себя прикончишь, Вуко…

— Такая работа, pimppi. Такая работа. Останови фильм, когда я скажу «стоп!». Мне нужно снова ложиться на воздух?

— Не нужно. Попытаюсь. Теперь приготовься, я запускаю реальность. Будет больно.

Это было как удар в лицо.

Доской.

Как если бы кто-то вылил ему на голову ведро ледяного холода, боли, криков и вони. Скандирование Людей Воронов прошибало, словно ритмичные удары по затылку.

Воздух, распертый его телом, щелкнул со звуком раскрывающегося парашюта и свалил людей разведчика, но Драккайнен уже стоял на площадке, хотя миг назад летел к ним в неминуемо опасном падении.

Скандирование стихло.

Вуко хлопнул в ладони в остолбеневшей тишине и развел руки.

— Ап! Аррэтэ! Вуаля! Не пытайтесь повторить это в домашних условиях!

Н’Деле стоял, склонившись, в шаге, со все еще поднятыми руками и настолько же растерянный, как и остальные.

Вуко подскочил к своим, поднимающимся с земли, схватил одной рукой за куртку на груди Филара, другой — Грюнальди, повис на миг, как боксер, притянув их к себе.

— Поняли приказ?!

Оба тряхнули головами и моргнули, словно едва-едва пробудившись.

— Поняли… — пробормотал Филар.

— Что оно такое, «хубудубу»? — спросил Грюнальди.

— Неважно. За работу!

Отпустил их и, покачиваясь, вернулся на площадь. Музыканты снова подхватили ритм, а невыносимый кебириец снова принялся подпрыгивать и хлопать.

— Должно быть, любимый приемчик… — вздохнул Драккайнен и поднял руки.

Уклонился от высокого пинка, перескочил пинок низкий, а потом вопросительно мотнул головой, одновременно раздумывая, сумеет ли гуманоид с другого конца галактики понять без слов только выражение лица. Когда Н’Деле легонько кивнул, пришел к выводу, что таки сумеет. Похоже, эволюционная конвергенция дотягивалась глубже, чем к азиатам или болгарам.

Он заблокировал высокий, акробатический пинок, развернувший его вокруг оси, после чего ответил лоу-киком в бедро и внезапно ударил Н’Деле правым хуком в основание челюсти. В этот удар он вложил всю свою усталость и фрустрацию.

Кебириец отскочил с сонным выражением удивления на лице, сделал несколько шажков, достойных лунатика, колени под ним вдруг подломились, и он свалился, словно башня. Выглядело все так естественно, что тяжело дышащий Вуко не сумел оценить, правда ли он оглушил противника, или же все было хорошо сыграно.

Воцарилось мрачное молчание, музыканты некоторое время продолжали играть, но все медленнее и неувереннее, пока не поклонились и не принялись отступать.

Драккайнен оперся ладонями в бедра и постоял так, ожидая, пока успокоится сердце и восстановится дыхание, настолько, чтобы он смог говорить.

Он поднял лицо и посмотрел на укутанного мехом Кунгсбьярна Плачущего Льдом, что замер на вороньем троне, вынесенном для него на подворье, с рогом у рта. Вождь лишь таращился остолбенело из-под нахмуренных бровей.

— Бой закончен, — заметил Драккайнен. — Моя вещь — моя, как ты и сказал.

— Бой закончен, — согласился Плачущий Льдом. — Теперь мне нужно решить это как стирсману. Что важнее: обычай гостеприимства по отношению к нескольким приблудам, которых никто не станет искать, или выживание рода. Должен ли я отдать вещь, которая позволяет пройти сквозь урочище, и остаться безоружным?

Он замолчал. Драккайнен подошел к Н’Деле, похлопал его по лицу по другой щеке, чем та, которую он ударил, и протянул ему руку. Кебириец ухватил его за запястье и встал с земли. Трое людей разведчика исчезли в толпе — он видел, как они пробираются под галереями, прежде чем нырнуть в тень, еще трое начали протискиваться между зрителями в его сторону.

— Берем Кунгсбьярна, — пробормотал Вуко, все еще сжимая ладонь кебирийца. — Сейчас я буду около него. Когда это увидишь, давай ко мне, мои люди прикроют нам спину.

Развернулся к Плачущему Льдом, трогая языком припухшую щеку изнутри, и снова согнулся, упираясь ладонями в бедра.

— Закон важен, — продолжал Кунгсбьярн. — Без закона мы были бы как животные, а весь мир охватила бы вечная война всех со всеми. Но клан — нечто большее, чем несколько человек и их малые права. А наш клан ведет войну.

— Ах ты ж, сука, каналья, pasi kurče, — прокомментировал Драккайнен. — Цифраль, время «стоп».

И ничего не случилось.

Один ужасный миг Плачущий Льдом удивленно смотрел на Вуко, а потом лицо его стянуло гневом; он открыл рот, словно собираясь выкрикнуть приказ — и так и застыл. Вместе со звуком, танцующими снежинками и остальной толпой.

Неподвижно замер весь мир, залитый посиневшим светом, а потом снова сдвинулся.

И снова остановился.

— Ну-ну, — предупредительно произнес Вуко. — Давай осторожно.

Между ним и вальяжно развалившимся на своем странном кресле Кунгсбьярном, к счастью, никого не было. Драккайнен подошел к нему, осторожно, чтобы не зацепить ничью руку, и удостоверился, что вокруг вождя достаточно свободно. Ничего странного — поединок поединком, но никто не станет толкаться подле стирсмана.

Плачущий Льдом сидел, чуть приподнявшись в кресле, с растрепанными волосами и с правой рукой, горизонтально замершей над животом, по дороге к рукояти меча. Вуко очень осторожно, словно имел дело с сахарной бутафорией, вынул меч у него из ножен и очень медленно переместил его, чтобы не сломать и никого не зацепить. Повел взглядом по приближенным вождя, что застыли, обернувшись в сторону Скальника, Боярышника и Спалле, которые протискивались сквозь толпу, а потом щелчком пальцев сломал одному наполовину вынутый из ножен клинок, а нескольким прочим махнул рукой в сторону ушей, словно собираясь отвесить пощечину, но остановив удар сантиметров за пять от головы, мазнув ладонью застывший, желеобразный воздух. Потом встал за вождем, приставив ему клинок к шее, и наклонился к уху.

— Это я, пришелец с Побережья. Деющий. Теперь я за тобой и держу клинок у тебя возле шеи. Если твои люди попытаются напасть, я перережу тебе глотку. Прикажи им сложить оружие, привести наших коней и вещи. А потом прикажи дать нам свободный проход к воротам. Ты идешь с нами. Если мы хотя бы издали увидим одного из твоих людей, выпотрошим тебя как свинью.

Глубоко вдохнул тяжелый воздух и еще раз осмотрел стоящих поблизости, проверяя, ничего ли не ушло от его внимания.

— Время — старт, Цифраль! Отпускай!

И реальность свалилась ему на загривок всей тяжестью, а мир двинулся вперед.

Воздух щелкнул, словно наполняющийся ветром парус, стоящие вокруг попадали на землю, словно кегли, брызгая кровью из глаз и ушей, другие столкнулись друг с другом. Драккайнен сунул руку над плечом Кунгсбьярна, ухватил его за завитую и чем-то умащенную бороду, а потом чуть шевельнул мечом, чтобы надрезать кожу и пустить немного крови. Просто любил, чтобы его воспринимали всерьез.

— Сад! — заорал.

Его люди выросли из толпы, опрокидывая стоящих вокруг, Н’Деле метнул себя чем-то вроде тройного прыжка. Какой-то толстяк с топором заступил ему дорогу, кебириец упал на землю, сделав «ножницы», толстяк свалился как подрубленный, а Н’Деле встал — и в руке его уже был топор.

За полторы секунды оба они были у перепуганного Плачущего Льдом, а вокруг стояли треугольником воины в белых, испещренных полосами куртках, внимательные, на согнутых ногах, с предупредительно выставленными ладонями и поднятыми к правому плечу, горизонтально удерживаемыми мечами, с остриями, направленными вперед, в лица стоящих соратников вождя.

— Что я тебе сказал? — спросил Драккайнен, снова чуть шевельнув клинком.

— Бросить оружие! — крикнул Кунгсбьярн. — Всем!

Раздалось громыхание оружия из дерева и стали, падающего на камень площади, и Драккайнен решил, что это один из лучших звуков, какие он слышал в последнее время. Наклонился к заложнику.

— Что еще?

— Приведите их лошадей и принесите вещи! — крикнул стирсман. — И пусть никто не смеет тянуться за оружием!

— Ага. А теперь подождем.

— Его друг все равно мертв! — крикнул Плачущий Льдом и невольно застонал, когда щербатый клинок чуть поерзал у его шеи.

Кровь багровыми змейками потекла по его коже, но было ее немного. Ранка была пару миллиметров в глубину и полтора сантиметра в длину. Зато было больно.

— Ты делаешь только то, что я тебе разрешу, — прошипел Драккайнен. — А теперь разрешаю тебе молчать и дышать. Не больше.

Люди Вороны стояли вокруг, бледные и трясущиеся от ярости, но лишь неуверенно переглядывались, и никто ничего не делал. Похоже, они ранее не сталкивались с подобным. Но несколько человек проявили инициативу и отправились за лошадьми.

— Спалле, ты видишь Грюнальди, Вьюна и Филара?! — крикнул Вуко.

— Ньегатифф! — крикнул тот отчетливо.

— А по-человечески?

— Не вижу.

Драккайнен чувствовал, как Кунгсбьярн трясется под его рукой, пытается сглотнуть сухим горлом так, чтобы не шевельнуть кадыком, увидел, как он косится, пытаясь увидеть собственную шею, что вообще непросто с запрокинутым подбородком.

Толпа принялась враждебно ворчать. Такой пат не мог продолжаться слишком долго.

— Твои люди должны исчезнуть с площади и от ворот. Внутрь, сейчас же! — выдохнул он на ухо Ворону. — Все, кроме тех, кто ведет наших лошадей.

— Все прочь с подворья! Дайте им дорогу к воротам! Там никого не должно быть! Здесь только те, что с их лошадьми и вещами!

— Вы слышали стирсмана! — крикнул кто-то. — Делайте, что приказано!

— Хоть один умный, — прокомментировал Вуко. — Похоже, вы не безнадежны.

Толпа поредела и принялась отступать, ропща вполголоса. Люди осторожно подходили к дверям, было заметно, как они таятся на галереях и торчат около окон, но с этим ничего было не поделать. На припорошенном снегом подворье осталось лишь несколько неподвижных тел, брошенные мечи и бьющийся в кованых корзинах огонь.

Они ждали.

Наверху каркали во́роны.

Через несколько тревожных минут раздался звучный стук копыт и подошли мрачные воины, ведя коней Ночных Странников, неся их сумки и сверток с оружием.

— Положить все на землю и отступить! Отпустить лошадей! — твердо приказал Драккайнен. — Привести трех дополнительных оседланных — и бегом! Хочешь что-то добавить, медвежонок? — он наклонился к заложнику и мягко нажал на клинок.

— Делайте, что он говорит!

— Спалле, проверь, все ли на месте.

Спалле опустил меч, присел над кучей багажа.

— Кажется, все.

— Один перевязочный пакет и короткую веревку, бегом! Готовить лошадей, саркофаг — между двумя скакунами. Приготовь арбалеты. Боярышник, помоги ему, Н’Деле — в строй, закрой треугольник, если могу тебя просить.

— Стой, кто идет?! — крикнул Боярышник, вскидывая натянутый арбалет.

— Огонь и Древо, дурашка! — крикнул в ответ Грюнальди, спрятавшись за дверь.

— Вы целы?! Узник у вас?! — заорал Драккайнен.

— Вьюн ранен в ногу. Ходить может, но хромает. Узник у нас.

Они вышли на подворье: Грюнальди в чужом, чуть вогнутом, криво сидящем шлеме шел впереди, сзади — бородатый, высокий рыжий человечина в кожаной шапочке, последним Вьюн, подпрыгивая на одной ноге, со второй, перевязанной пропитанными кровью полосками, оторванными от чьей-то рубахи. Он тяжело опирался на плечо Филара — оба с трофейными мечами в руках.

— Он не сразу понял, что мы за ним идем, — объяснял Грюнальди. — Тех двоих подле первых дверей достаточно было оглушить и попросить, чтобы один повел нас дальше. И только внизу мы повстречали других, жутко негостеприимных, и их пришлось поубивать. Увы, палача тоже.

— Хорошо. Спалле, перевяжи хорошенько Вьюна. Филар и Боярышник, соберите эти бесхозные мечи, и в колодец их. Собирайте наше — и ходу.

Четыре мрачных воина появились, ведя оседланных дополнительных лошадей.

— Хорошо. Грюнальди, проверь их, не дали ли раненых. Если так случится, ваш стирсман заплатит ухом.

— Нормально. На торге я бы их не купил, но сойдет.

— Может, вы могли бы метнуться в кладовую для гостей над конюшней за нашими мешками? — спросил мужик из подвала. — У меня там любимая костяная зубочистка.

— Увы, — ответил Драккайнен. — В Саду купишь себе другую.

— Мои вещи тут, за дверью, — указал Н’Деле на помещение, из которого вышел. — По крайней мере, те, что самые важные.

Драккайнен всадил предплечье глубже под подбородок Кунгсбьярна и заставил его встать со стула.

— Ну давай, медвежонок, встаем. Руки вперед. Спалле, свяжи. Запястья и большие пальцы. Выходим. Пеший сторожевой строй, коней наружу, на бока — щиты. Саркофаг и я с заложником в центре. Филар, Боярышник и Скальник — арбалеты. Н’Деле и мужик с зубочисткой — арьергард. Спалле, покажи им, как выглядит сторожевой строй. Ваши мешки у вас? К воротам. Ты, медвежонок, ведешь кратчайшим путем, и никаких шуточек по дороге, а то я вырежу тебе глотку, а потом сожгу весь этот сортир. Я — Деющий. Песенник. А сейчас — разъяренный Песенник. Вколоти это в свой завитой лобешник: я не просто зарежу тебя, я тебе и двух досок на крест не оставлю. Только рыпнись.

У ворот было пусто. Лишь квадратная площадка между домами тесаного камня, светильник на цепи, наглухо закрытая решетка — и поднятый мост, заслонявший вид. И карканье страдающих бессонницей воронов, что мечутся в зимнем небе.

Драккайнен дернул Кунгсбьярна на себя и сделал ему еще один неглубокий разрез ниже предыдущего. Плачущий Льдом коротко заскулил. Трясся, как в горячке.

— Я начинаю и правда сердиться, медвежонок, — рявкнул разведчик. — Ворота должны быть отворены. Давай.

— Открыть ворота! Дайте им выйти! — завопил стирсман Воронов так, что по площади пошло эхо, а птицы на миг замолчали.

Ничего не случилось. Только где-то позади Вуко услышал тихий скрип, какой издает механизм свитых, скрученных волокон и напряженный кусок стали.

— Цифраль, время — стоп!

На этот раз снежные хлопья замерли сразу, установилась тишина, а вороны застыли как темные, темнее черного, пятна.

Драккайнен пробрался в конец строя, осторожно, чтобы никого не коснуться.

— Вуко, ты себя прикончишь, — отозвалась Цифраль.

— Не мешай, pimppi, я работаю.

Он вошел под галерею, миновав несколько человек, притаившихся с луками за деревянными колоннами, и взошел по ступеням, отвесным, словно приставная лестница, на второй этаж. Сзади, на галерее, прямо над воротами, увидел двух стрелков с арбалетами, куда более примитивными, чем его собственные: эти натягивались ногой при помощи стремени, а не интегральным трехходовым складным взводным механизмом — и наверняка более слабые, но, несомненно, чертовски опасные.

Тетивы, одна и другая, уступили под ножом как упаковочный бумажный шнур, но не изменили формы, а остались на месте, похожие на перерезанные провода. Потом, по этой же галерее, Вуко пробежался под ворота и поднялся еще одной лестницей в помещение, где был механизм, управлявший мостом и решеткой. Несколько бесценных секунд он изучал его — деревянные шестерни и каменные противовесы на цепях, — пытаясь понять алгоритм работы, а потом снял со стены арсенала запасной топор, вырвав при этом крюки, перерубил две цепи и оборвал два стопора. Все, к чему прикасался, металл и дерево, вело себя, как изделия кондитера. Бутафория из безе и карамели. Потом обнаружил еще одного типа с каким-то подозрительным котлом и копьем; тот таился над дырой коридора надвратной башни — Вуко аккуратно выпростал ему из-под одежды шарф (тот расползался в пальцах, словно паутина); вплел в зубцы одной из шестерен. Потом вернулся на площадь, раздавая притаившимся людям оплеухи, останавливая ладонь перед кожей.

А потом встал в строю и поднял ко рту ладони.

— Слушайте меня, Вороны! Я — Ульф Нитй’сефни! Ночной Странник. Деющий. Никогда более не переходите мне дорогу, иначе я вас уничтожу! До последнего ребенка! И никто больше не услышит о Людях Воронов! Весной придет великая война со Змеями и их безумным королем Аакеном, что может уничтожить мир. Я собираюсь его остановить, а потому не пытайтесь мне мешать!

Глубоко вздохнул.

— Ладно, малышка. Время — старт!

Снег сдвинулся, вороны закаркали, а на галерее сверху раздался звон лопающихся тетив. Арбалеты буквально взорвались в руках стрелков: один пал навзничь, с лицом, рассеченным лопнувшей струной, второму вырванный фрагмент спускового механизма ударил в рот, ломая зубы и втыкаясь глубоко в челюсть. С десяток притаившихся людей одновременно повалились бессильно на галереях вокруг всего дворища от невидимых жестких ударов твердого, словно железо, воздуха, что рвал их слуховые перепонки и выбивал глаза.

Стоящий в окружении своих людей, за стеной коней, Ульф властно поднял руку. Внутри надвратной башни раздался звон цепей, каменные противовесы с грохотом обрушились, в клюзах застучали звенья. Решетка поехала вверх, застряла криво, а мост с громыханием упал поперек пропасти.

Когда они проходили коридором, где-то наверху слышался хрип и спазматические удары пятками в пол, утихшие еще до того, как они выехали наружу.

Было темно и морозно, падал мелкий снег.

Дорога была открыта.

Они шли галопом в темноте, в свете лишь двух синих лун: первой в полнолунии, второй — во второй четверти; отряд походил на летящие по снегу лунные тени. Каменный тракт, мост, лес, заснеженная поляна еще с остатками лагеря, пятна крови, черные, словно смола, растянутые, ободранные до костей тела убитых, потом снова лес, вторая, заснеженная долина, деревья… Путь вел, словно пущенный задом наперед фильм. Не слишком быстро, чтобы не загнать лошадей и не падать на поворотах, но — достаточно быстро.

Драккайнен подпрыгивал в глубоком седле, пытаясь не потерять сознание и не упасть. Все тело болело. Он судорожно цеплялся за луку седла и несся галопом. В лесу едва ли не упал на шею Ядрана, чтобы избежать протянувшихся к нему хищных пальцев ветвей.

Единственным утешением было то, что Кунгсбьярн, едущий с мешком на голове и вцепившийся в луку седла связанными руками, колотился еще больше, раскачиваясь в седле, как болванчик.

Кони фыркали паром, как драконы, снег летел из-под копыт и приглушал топот.

Ехали. Драккайнен чувствовал, как колышется голова, как ломит мышцы голеней, которыми он обхватывал бока коня, а за каждым холмом открывался следующий, а в конце каждой лесной тропинки открывалась следующая котловина или следующий лес.

Когда отряд встал на короткий отдых, он сперва навалился на луку и сидел так, бессильно свешиваясь, а потом вынул ногу из стремени, перекинул ее через спину коня и свалился, будто мешок, на снег.

— Вуко?.. Вуко! — кричала Цифраль.

— Ульф?.. Ульф! — заглушал ее Филар.

— Что с ним? — кричал Грюнальди.

Голоса мешались со все усиливающимся снегом и белым шумом, что шел со всех сторон. Он открыл глаза и увидел обеспокоенные лица и накладывающуюся на них двоящуюся фигурку трепещущей феи. Снова закрыл глаза. За опущенными веками, внутри его головы, было темно, сухо, тепло и спокойно.

Он снова очнулся, потонув в остро-сладком, пряном, ледяном напитке. Закашлялся и фыркнул им, а потом сумел сделать несколько глотков, перевалился на бок и сблевал. Стоял некоторое время на четвереньках, с коленями и ладонями, воткнутыми в снег, потом загреб снег ладонью и омыл лицо. А потом встал на колени и следующую горсть прижал ко лбу. Некоторое время сидел так, не двигаясь, пока ледяная каша медленно таяла в ладонях.

— Цифраль, запусти какие-нибудь эндорфины, мы должны ехать дальше.

— Что он говорит?..

— По-своему. Какие-то молитвы или заклинания. Для него это нормально.

— Ну не знаю… Мой дядя тоже так делал, когда получил обухом в лоб. И протянул недолго.

— Вуко… Ты не можешь так напрягаться…

— Я должен, Цифраль, — прохрипел он. — Piczku materinu, нас же тут перебьют, если мы не отправимся в путь.

Вытер лицо снегом и тяжело поднялся на ноги. Почти чувствовал, как в голове поскрипывают какие-то клапаны и успокаивающие гормоны начинают вливаться в кровеносную систему, как насыщают кровь, смешиваются с нею, как пышут паром очаги боли в теле, когда омывает их несущий успокоение поток.

Он сплюнул густой слюной в снег, ухватился за луку седла и поднял ногу, пытаясь воткнуть носок сапога в стремя.

Они ехали.

Стало немного получше, и они удержали темп. Он все еще раскачивался в седле, но, по крайней мере, знал, куда движется. В голове продолжал гудеть лесной пожар, но это уже не был замерший в безвременье ядерный взрыв.

х х х

Остальное помню, будто во сне. Как жар и бред.

Купы кустов и камыша, маячащие в темноте, сверкающая автострада реки, присыпанная слоем снега, мерцающего, как слои бриллиантовой пыли. На этот раз мне не дают слезть — стягивают с конской спины. Множество рук цепляется за полы куртки и пояс, меня кладут на землю, придерживают, словно смертельно пьяного.

Я слабо протестую, но слышу собственное пьяное бормотание — и соглашаюсь со всем. Кто-то расседлывает Ядрана, накрывает его попоной и выгуливает по льду с другими конями. Вижу, что трое арбалетчиков остаются вокруг группы, треугольником, и целятся в заполненный снегом мрак.

Расстилают мне кусок меха, а потом сажают: аккуратно, как столетнюю бабку, опирая меня о седло. Словно бы я стеклянный и в любой момент могу разбиться.

Грюнальди направляется в сомкнутую стену сухого камыша, бамбука или как оно здесь зовется — того, что торчит изо льда, увенчанный сломанными веерами сухих цветов. Я вижу его спину, когда он убирает старательно сплетенные снопики, стоящие на льду, маскирующие вырезанный в камыше проход. Понятия не имею, как он высмотрел его в ровном заборе миллионов стеблей, столь похожих друг на друга и повторяющихся в каждом ряду. Потом они ведут меня коридором между стенами трав до круглой, выкошенной полянки, на которой, вновь окруженные снопами, стоят единственные, на скорую руку отремонтированные сани, те самые, что сломались на склоне во время битвы. Мои люди находят мешки с оставленными вещами для лагеря, растягивают задубевшую на морозе ткань, ставят палатку, кто-то звенит вложенными друг в друга котелками. Потом я слышу тихое пощелкивание огнива, полешко ледяного топлива начинает шипеть и обрастать синеватыми огоньками.

Мы сидим на санях вокруг синеватого огонька, в котелках уже кипит и парится еда, над нами встает бело-бурая, натянутая стена шатра, и я слышу, как на нее сыплется с тихим шелестом мелкий снег.

Кто-то вкладывает мне в руки металлический, глубокий кубок с воткнутой ложкой, от которого пахнет травами, вареными овощами и мясным отваром. Но я разгребаю слой порезанного камыша, на котором лежу, и ставлю котелок на минутку на лед, чтобы тот немного остыл.

В помаргивающем свете пылающего ледяного полешка я вижу Вьюна, который, как и я, опирается о седло, с бледным, перекошенным от боли лицом. Боярышник откидывает края разрезанной уже штанины и меняет повязку на ране.

Я чувствую, как ссадины на моем лице начинают пульсировать тупой болью, как губы и щека протестуют, когда суп стекает с ложки и атакует раненые ткани, еда протискивается сквозь глотку, а когда я сглатываю, протестуют уже ребра, пробивая меня острой болью, словно торчит во мне пучок стрел. Потом юшка тепло устраивается в желудке — и только это приносит мне облегчение.

Я выпиваю остатки отвара прямо из кубка, болезненно проглатывая разваренные овощи и волокна мяса, желеобразные кусочки жира, а потом жду, когда уйдет боль.

— Perkele, piczku materinu, шоколад… — бормочу я. — Кусочек шоколада…

Кунгсбьярн мрачно сидит на снопе камыша, попивая из кубка, который он держит связанными ладонями, то и дело кривится и клонит голову, пытаясь вытереть раненую шею мехом на плече.

А я шаркаю к своей сумке и копаюсь между тесно упакованными вещами. Коробки, сверточки, кожаные кобуры…

Естественно, шоколад я не ищу. Его там нет.

Нет его у меня, и я об этом знаю. Даже иллюзий на этот счет не имею.

Как слепой червяк щупаю у седла, пока некто не подает мне мои сумы. Когда тащусь к маленькому огоньку, пляшущему на железной подставке, уже с фляжкой со сливовицей, кисетом, трубкой и растворимой таблеткой регенерационного комплекса и второй — обезболивающей, слышу, как кто-то выносит вердикт:

— Жить будет.

Потом я засыпаю с погасшей трубкой в руке и чувствую, как меня снова волокут, дергают и ведут. Какие-то невыносимые люди, которые не дают ни минутки покоя. Вталкивают меня в сани, где уже лежит Вьюн с новой повязкой на ноге, завернутый в меховой спальник. Натягивают тяжелый косматый мешок и на меня, нет сил протестовать. Проваливаюсь на дно черного, тихого и сухого колодца.

Просыпаюсь серым, туманным полднем, среди все еще падающего снега, под звук топота копыт и постоянный прерывистый посвист, который издают идущие по снегу полозья. Я лежу на санях, позади сидит укутанный в спальник Вьюн, опершись о борт, и жует кусочек сухого мяса.

У управляющего санями человека нет маскировочной куртки моих людей, которые уже начали называть себя Нитй’сефнаар — Ночные Странники, — не разбирая, происходят они из Людей Огня или Братьев Древа. У этого же плащ бурого меха и такая же шапка. Оглядывается на меня через плечо и говорит:

— Я зовусь Ньорвин. Вы спасли мне жизнь. Н’Деле говорит, что идет с вами, потому и я, наверное, тоже. Кто-то должен за ним присматривать, он же как ребенок. Благодаря этому человеку я заработал кучу денег и потому люблю его как брата. А если ты здесь, стирсман, и еще не умер, хочу спросить тебя, что сделаем с тем Кунгсбьярном, который едет вон там, с мешком на голове. Так уж сложилось, что у меня к нему собственное дело и я хотел бы его убить. Прошу только, чтобы ему дали меч, поскольку я не такой трус, как он, который охотней всего режет связанных.

Я сижу, не расшнуровывая меховой спальник, и чувствую, насколько я слаб. Поднять тело настолько, чтобы опереться о борт саней, требует такого усилия, что я едва не падаю назад. У меня в голове мелькает попросить Вьюна что-нибудь выпить, но я знаю, что он даст ледяное грифоново молоко, и желудок сразу подкатывает к глотке. Я бы что-то выпил, но лучше — горячий чай. Или какао. Или даже так — шоколад, фирмы «Kraš». Горячий, густой и ароматный.

Вместо этого я лишь сглатываю.

— Прости, Ньорвин, но с этим придется подождать. Убийство Плачущего Льдом вызовет проблемы, а нам еще придется наведываться в здешние места. Если попытается сбежать или буянить — можешь его убить, но не раньше. Идут тяжелые времена. Война богов превратится в войну Песенников и подойдет под наши дома. Я понимаю, что ты хотел бы отомстить, но сделай это на вече, под надзором правознатца. Потом.

— Я тебя услышал, — отвечает он. — И мне обидно. Он не только не отдал мне того, что проиграл, но и запер меня в подвале и пригрозил, что убьет, если Н’Деле не станет для него сражаться задаром. Это худшая подлость, какая только могла бы прийти в голову. И скажу тебе еще, чужеземец, что многие в Вороновом Доме обрадуются, если их стирсман не вернется домой. Как знать, не завел бы там больше друзей, когда бы позволил мне его убить, чем когда отпустил бы этого пса на свободу.

— Мы похитили его лишь затем, чтобы вытащить тебя из подвала, — напомнил я ему. — И еще затем, чтобы нас выпустили из замка. Нам нет нужды его убивать, а теперь такое время, что стоит думать о том, что должно делать, а не о том, что делать хочется.

Он качает головой, щелкает поводьями, подгоняя лошадей. Я смотрю на движущийся мимо меня берег реки, поросший камышом, и на всадников, что окружают сани. Укутываюсь в спальник, натягиваю на голову капюшон, а потом набиваю трубку. Голова болит уже куда меньше, разве что я просто слаб. И еще в глубине моей души жив жуткий, черный страх перед тем, что я застану на корабле. Речь о выражении лиц Осота или Варфнира — или кто выйдет меня приветствовать. О его глазах и многозначительном молчании, еще до того, как я успею задать свои вопросы.

Я смотрю на горы, что постепенно превращаются в предгорья, и порой мне кажется, что чувствую соленый ветер от замерзшего залива, но тут — только мороз. Я сижу так довольно долго, и веки мои начинают закрываться. Я на льготном тарифе, сползаю между камышовыми связками и мехами и расслабляюсь.

Я и правда не должен все делать сам. Строй всадников — правильный, оружие у них наготове, даже если нас кто-то зацепит — будут знать, что делать, а я сейчас никому не пригожусь. Расслабляюсь.

Во сне мне нет нужды думать, жива ли Сильфана. Нет нужды держать перед внутренним взором то, что ожидает меня на борту корабля.

Заворачиваюсь в меха, строю вокруг себя кокон, словно куколка, и расслабляю мышцы. Мне хочется плакать или молиться, однако кажется, что мой Бог остался по другую сторону галактики. Я так далеко от дома, что мне непросто поверить, что у меня вообще был другой дом. Что существует нечто вне этой белой речной дороги, зимы, приглушенного стука копыт и свиста полозьев. Весь остальной мир вне этого, состоящего из крови и кованого железа, кажется лишь сомнительной гипотезой.

Я снова проваливаюсь в сухую темноту. Такие летаргии ненормальны, вызывает их Цифраль. Я тону в беспамятстве, а в моей голове маленькая феечка бьет крылышками, летает вдоль пучков оборванных кабелей, меняет предохранители, пробрасывает перебитые концы, клепает гнутые поверхности и лудит прорывы. Я как корабль после битвы и тяжелого шторма, который экипаж отчаянно ремонтирует в глубоких водах.

Я плыву в тишине среди черного, плюшевого моря, и только время от времени неосторожно тронутое сплетение аксонов взрывается вдруг фейерверком воспоминаний из детства, со звуками, запахами, эмоциями — и это не всегда приятные воспоминания. А потом воспоминания эти исчезают, как измененный канал, и я снова проваливаюсь в глухое спокойствие.

А все это время Цифраль снова соединяет разорванные кабели, продолжает трудолюбиво вести дефрагментацию моей мозговой коры, ячейку за ячейкой, заметая под ковер поврежденные сектора памяти.

Снова вспыхивает фейерверк, и я вдруг стою на дне долины Прожорливой Горы, вижу неестественно правильную, геометрическую призму пирамиды, исчезающую в тумане, вдыхаю морозный воздух с гнилостным запахом серных испарений и каких-то подозрительных углеводородов, чувствую под ногами неровную, толстую осыпь и крадусь, держа ладонь на оплетке меча. Слышу свист карабинчиков на веревках, мои люди съезжают один за другим со скальной стены и движутся кошачьим, бесшумным шагом от одной скалы к другой, держа строй.

Вокруг нас клубится туман, наполненный шепотами, вздохами и движением, что видно только уголком глаза. Взгляд упорядочивает случайные фракталы, вылепленные из испарений, и рисует в них зловещие лица, протянутые когти и таящиеся фигуры — кусочки хаоса в образе чудовищ.

Мы игнорируем это и идем вперед. Готовые, сконцентрированные, опасные. Весь отряд — как сжатая пружина. Мы научились.

Сперва я — тщательно, глубоко и под полным контролем в тайном тренировочном лагере в Даркмуре и на полигоне на Коста Верда. Потом — другие, которым я передал то, чему научился. Потому мы игнорируем шепоты, лица, блестящие в ночи глаза, клыки и шипы.

Знаем, что во тьме и в долине мрачных теней надлежит бояться нас. Это мы здесь худшие сукины дети.

Все происходит в один миг, едва мы пересекаем невидимую границу. Один лишний шаг в направлении маячащей в тумане пирамиды. Испарения густеют, шипов становится больше, а потом в тумане появляются студенистые, подвижные пальцы, проникающие внутрь мозга. Я чувствую их прикосновение прямо в нижней лобной доле, в центре Брока, чувствую, как они проскальзывают между складками серого вещества, как влезают в центры автобиографической памяти. И все исчезает.

Нет уже долины.

Есть явь. Пробуждение. Его нельзя спутать ни с чем, опыт нахождения в реальности.

Реальность — это круглый зал, выложенный имитацией дерева, словно коробочка, зрительный зал с кругами парт и сидений, а внизу сцена, на которой стоит стол-полукольцо, рябящий плоскостями голограмм. Люди за подковой стола, завернутые в темные, пятнистые покрывала, сидят с никакими, бледными лицами, напоминающими маски.

Зрительный зал пуст, а я смотрю на сцену сквозь толстые стенки прозрачной клетки, похожей на аквариум, вокруг которой левитируют дископодобные и круглые дроны, ощетинившиеся объективами камер и обклеенные цветными логотипами инфостраниц тельнета. Целый рой паразитарных насекомых, которые жадно высасывают мою душу.

Реальность — это жесткий комбинезон тревожного цвета тертой морковки, кружка с водой на маленьком столике и холодное прикосновение нейронаручников. Поле не активно, я могу двигать руками, но канареечно-желтые браслеты все еще охватывают мои запястья.

Перед молчаливо сидящим президиумом, под темно-синим занавесом с венцом звезд, стоит голографический гигант, укутанный в черный капор, стоит в позе оратора. Гладкое лицо без выражения, возраста и плоти, с чертами, что подошли бы памятнику бюрократии.

— Дело даже не в законах, а в основах нашей культуры, порядка и человечности, — голос из динамиков похож на громыхание молний, на проклятие, метаемое из глотки доисторического рассерженного бога. — О грубо изнасилованном святом принципе всесильности государства. Речь не о процедуре и нарушении правил надзора и контроля. Речь о тяжелейшем преступлении против человечества. Высокая комиссия, мы допустили это преступление. Мы, человечество. Руководствуясь дурно понятой гуманностью, заботой о нескольких индивидах, мы выслали в чужой мир, одаренный невероятным чудом — культурой разумных существ, — спасательную миссию. Таково было решение. На самом деле мы послали туда то, что суть наихудшее в нашей культуре: правополушарное чудовище. Убийцу. Психопата, который в своем кровавом марше сквозь мир невинных существ совершил длинную серию отвратительных убийств. Спасательная миссия? Этот субъект прошелся по девственному миру, сея насилие и смерть. До этого времени преступлениями против человечества были массовые убийства, исполненные на нашем собственном виде. Однако нынче, благодаря обвиняемому, мы, человечество, совершили ужасный поворот. Этот субъект пересек межвидовой барьер, словно смертельный вирус. Стоило нам убедиться, что человечество — это понятие, охватывающее не только нас, но и существ других видов, мы одарили их преступлением. То, что доселе искажало наш несовершенный вид, теперь набросилось на вид другой. И вот, высокая комиссия, впервые в истории у нас есть необходимость судить отвратительный случай ксеноцида. Насильственной смерти, заразившей космос.

На фоне разворачивается еще одно голо, огромное, как в мультиплексе, и распадается на отдельные картинки, на которых видна тварь, размахивающая мечом, орущая, облаченная в шкуры. И кричащие люди, брызги крови, агония. Пиксельная, подрагивающая картинка с окровавленными трупами на земле. Мутные глаза, ощеренные зубы, мухи на щеках. Трупы, изрубленные жестокими ударами; обломки костей торчат из разверстых тел, дикое лицо убийцы перемазано чужой кровью.

Мое лицо.

Реальность принимается мерцать, словно стробоскоп, а потом возвращается.

Прозрачная тень прокурора обретает резкость, перестает быть стеклоподобным голографическим призраком и движется в мою сторону, с каждым шагом обретая плоть, и я вижу, что это ван Дикен. С этим вот безумным продолговатым лицом и встопорщенными темными волосами. В руке его меч, которым он указывает на аквариум со мной.

Мой меч.

— Я утверждаю и, как подтверждено социологическими исследованиями, я говорю от имени всей прогрессивной части популяции, что никогда еще человечество не видывало худшего преступника, хотя в истории легко сыщется длинная череда мужских чудовищ. И никогда, даже обсуждай мы это месяцами, не найдем подходящего наказания, в котором была бы пусть видимость справедливости. Мы лишь можем исполнить пожелания участников нашего прямого эфира. Пусть он станцует с огнем!

— Пусть станцует с огнем! — скандирует толпа на Пикадилли Серкус.

— Пусть станцует с огнем! — кричат на Синтагма Сквайр.

Огромная голограмма начинает мигать новыми картинками с кричащими головами, лесом воздетых кулаков, горящими куклами с наклеенными на тряпичные головки моими фото.

— Пусть танцует с огнем!

Сентрал Парк. Елисейские Поля. Красная площадь, площадь Небесного Спокойствия, стадион Гайдук-Сплит. Колизей. Унтер-ден-Линден.

— Пусть танцует с огнем!

Поле активируется, пронзает вибрациями мой хребет, пришпиливая меня к креслу, которое вдруг раскладывается, становится вертикальной доской, подлокотники раздвигаются в стороны, присасывая браслеты. Кресло поднимается вместе со мной. Крыша зала расходится, открывая синее небо, а мой кол страданий выстреливает, возносясь, будто лифт, сквозь этажи строения до самой крыши. На большую площадку для гравиптеров, где дует ветер и отворяется лазурная сфера небес.

Где ждут мои родители, стоя на коленях с клинками у горла, скованные грубыми цепями кузнечной работы, окруженные воинами с железом в руках, в шлемах с наглазниками, похожими на очки.

И Дейрдре Маллиган с большим кувшином, тщательно закупоренным свинцовой пробкой, уплотненной воском.

— Угадай, любимый, что у меня для тебя есть, — говорит Дейрдре и вытягивает пробку, освобождая резкий запах драконьего масла.

Дроны тельнета окружают нас роем, делая наплывы, когда Дейрдре приближает губы к моему уху.

— Я была тебе верна, сукин ты сын, — шепчет и поднимает кувшин над моей головой.

Реальность охватывает огонь.

Горит, словно старинная целлулоидная пленка, огонь выжирает в ней овальные дыры, реальность капает огненными каплями, оставляя дыры, за которыми лишь белизна.

И знакомая мне поляна, окруженная белым шумом, где Цифраль прижимает мою голову к упругой груди, как к мячикам, наполненным теплой водой.

Теперь — реальность.

Наверное.

Секунду-другую я давлюсь криком, собственным спазматическим дыханием, и позволяю прижимать себя к силиконовой груди.

— Я могу отменить это воспоминание.

— Воспоминание?.. Я стоял перед судом… На Земле…

— Ты стоял перед судом, твой отец плевал тебе в лицо, дети сменили фамилию, ты видел, как пылает твой дом, а в реальности ты лежал со своими людьми в тумане за перевалом Каменных Клыков. Но воспоминания остались, и мы должны что-то с ними делать. Хочешь ли выбросить их в корзину? Разместить на нулевом уровне? Запечатать и закрыть в подсознании?

— Меня всегда раздражала необходимость выбирать между крайними опциями. Я не хочу постоянно иметь их перед глазами, но хочу сохранить к ним доступ на случай чего. Есть у тебя опция «только для чтения»?

— Могу изменить их статус на воспоминания из кошмарного сна. Будут слегка смазаны, без эмоционального слоя. Без запахов, звуков и подробностей.

— Сохрани. Я должен знать, как из этого выходить. Снова придется пройти Каменные Клыки. И я пока не понимаю, что там случилось.

— Оно интерактивно. Отпугивающий механизм, который использует эмоциональную структуру. Но предназначен он для мозгов аборигенов. Структуры функционально схожи, но не совместимы. Картинки начали сыпаться, а миры — смешиваться. Сделались алогичными, и в результате система зависла.

Она хватает мое лицо в ладони и приближает свои глаза к моим. У нее нечеловеческие, фосфоресцирующие зеленые радужки, что делаются все больше, а за зрачками я вижу пересыпающиеся, крохотные, словно бактерии, значки машинных кодов. Я проваливаюсь в те глаза, как в открытые ворота шлюза, высасывающие меня в космос.

Смотрю сквозь голографический потолок парома, дающий иллюзию кружения в орбитальном вакууме, вижу внизу сине-коричневую бескрайность Земли, разливающуюся на половину горизонта, а по курсу — сложный титаново-кевларовый фрактал «Space Gate One», стоящий над Антарктидой на геостационарной орбите, словно перевернутый вверх тормашками готический замок. В пространстве вокруг дрейфуют разбитые корпуса кораблей Людей Побережья, кружась в потоках превращенного в пыль воздуха. Когда станция вырастает под нами лесом антенн, модулей и хабитатов, я вижу вращающиеся в нулевой гравитации фигуры людей с растрескавшимися лицами, с кровавым льдом, вытекшим из глаз, рта и носа, открытые в немом крике рты, броню из кованых бляшек, мечи и щиты, плывущие вокруг, словно фрагменты разорванных спутников. Миры оказались несовместимыми. Нельзя показывать мне, как мой порт становится жертвой нападения, поскольку тогда наступит крах внутренней логики. Попытки залатать один анахронизм вызывают анахронизмы следующие, и проблемы нарастают лавинообразно. Я качаю головой, и картинка, которую я должен видеть, давится данными и распадается: станция вдруг обрастает странными формами, повторенными в бесконечности отголосками предыдущих подробностей, отпочковывающихся в бесконечность пространства.

А потом кабина чартерного парома вдруг замирает и погружается в тишину, перестает вибрировать; стихает шипение ионных маневренных двигателей и беспрестанное ворчание охлаждения токамаков.

Она становится круглой пещерой, залитой голубоватым светом, словно от горящего метана, где Шепчущие-к-Тени стоят, будто мятые багровые куколки, и молчаливо смотрят на меня пустотой своих туннелеподобных капюшонов. А потом раздается шепот:

— Кто ты?..

— Что ты?..

— Что такое мир шара?..

— Принесешь ли ты мертвый снег?..

— Умеешь ли вызвать огонь с неба?..

— Приведешь ли хаос?..

— Пришел ли ты из мира богов?..

— Кто такой «ГлобНет»?..

Я слышу, как хриплю: голос мой звучит как запись. Я только свидетель, молчаливый наблюдатель, скрытый за глазными яблоками того, кто стоит в пещере.

— Я странник. Пришел я из мира, скрытого в ночном небе, — раздается голос. Мой голос. — Я пришел, чтобы убрать из этого мира Деющих. Пришел, чтобы начать войну Песенников и установить порядок богов.

— Война — это хорошо. Изменение мира — хорошо, потому что оно приводит мертвый снег. Мир рождается заново, и мы вместе с ним. Ждем этого. Хочешь ли ты, чтобы мир родился снова, странник?

— Хочу, чтобы вернулся порядок мира, чтобы он стал, каким был.

— Мир никогда не станет таким, каким был. Если он изменен, изменения остаются, пока не уберет их мертвый снег, сметающий их с лица мира и человеческой памяти. Значит то, что ты хочешь сделать, хорошо. Не может привести ни к чему иному. Ты прибыл из земли летающих городов и сильного оружия. Из места, где все растет в хаосе и постоянно меняется. Я видел. Видел твой мир. Не было еще такой песни, которая бы это вынесла. У тебя в голове — мир богов. Ты можешь войти внутрь Прожорливой Горы.

— Сперва освободите моих людей. Пусть они проснутся. Пусть забудут.

— Да.

Цифраль уже не прижимает мою голову к груди.

Теперь она сидит на мне, сплетя ладони на моем затылке и втыкая фосфорический взгляд, полный альфанумерических матриц, прямо в мои глаза, и медленно обмахивается радужно переливающимися крылышками.

— Ты правда хочешь призвать мертвый снег?

— Я этого не говорил. Я лгал. Молча. Заставил их прочесть мои намерения так, как им это оказалось удобно.

— А если они правы? Если знают, что говорят?

— Они только безумные смотрители железнодорожной станции. Живой станции, ошалевшей от старости. Мне она просто нужна, и все.

— И как тогда? Сохранить как воспоминания о сне?

— Да. Без эмоций и запахов. Только значения и факты. Тем, чем оно и было: предупреждением. «ПРОСИМ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К РЕЛЬСАМ».

— Возвращайся в мир, а не то останешься тут навсегда.

— Иду.

Я проваливаюсь в темноту сна, чувствуя, как продолжается дефрагментация моего мозга. Возвращаются новые функции, мне снятся калейдоскопически меняющиеся формы и радужно подвижные узоры, а Цифраль продолжает усердно проводить инвентаризацию одного нейрона за другим.

Осознание еще нескольких убийств, воспоминания об очередных моих жертвах одно за другим оказываются в бочке; они залиты бетоном перед тем, как их выбрасывают в колодец со значком: «ОСТОРОЖНО! ПОДСОЗНАНИЕ!»

Я просыпаюсь, слыша резкий, глубокий звук под полозьями саней и вибрирующий отзвук копыт, бьющих в мембрану льда. Это море. Мы в заливе.

х х х

Я открываю глаза, сани подпрыгивают и переваливаются на замерзших валах треснувших ледяных плит. Волны с шипением бьются под замерзшей поверхностью, море наполнено звуками. Встает день.

Мои люди расставляют на берегу в ряд железные миски, полешки ледяного топлива, заранее приготовленные вязанки хвороста, сыплют из стеклянных баночек реактив, а в конце выливают немного драконьего масла. Я вздрагиваю от безумного воспоминания кошмара, чувствую, как колотится мое сердце.

От жидкости встает ниточка дыма, льется по ледяному полешку, хворост загорается трещащим, жадным пламенем, в воздух поднимаются клубы густого красного дыма.

А потом мы ждем. Долго.

Я выпутываюсь из спальника прямо в резкий мороз, надеваю меховые штаны и кафтан, заворачиваюсь в шкуру, но руки мои трясутся так, что я не могу попасть шпилькой застежки под цепочку. Наверняка из-за холода.

Мы стоим вокруг саней, кони пофыркивают клубами пара, в котлах пылает яркий химический огонь, поднимаются облака дыма. Я раскуриваю трубку и подаю тлеющую головешку Филару, который достает свой короткий калумет.

Грюнальди жует полоску мяса, Вьюн садится на мешок, чтобы не так сильно напрягать ногу, Спалле ведет по клинку меча оселком, издавая раздражающий скрежет, что пронзает морозный воздух. Хвощ сдувает снег со спускового механизма арбалета.

Горизонт клубится туманом, видимость начинает уменьшаться.

— Отпустить гада, — цежу я сквозь промерзшие до костей челюсти. — Дайте ему коня и разрежьте веревки.

Ньорвин рассерженно сопит, Кунгсбьярн Плачущий Льдом сразу же уезжает в туман, словно опасаясь, что я раздумаю.

— З-з-з-з-г-р-р-р-р!.. — говорит оселок Спалле.

И тогда в клубящемся сером ничто распускается небольшая желтая звездочка.

И гаснет.

А потом разгорается снова.

Проходит немало времени, пока мы, напрягая до слез глаза, замечаем какую-то расплывчатую форму, едва заметный сгусток тумана, взблескивающий небольшой звездой. А потом он становится больше, словно нечто приближается и растет. Уже видны белые носовые откосы, брызгающая в стороны пена, а потом появляется низкий силуэт, не похожий ни на что, что плавало в этих водах, и походит оно скорее на морскую тварь.

А потом у меня останавливается сердце, поскольку я вижу, кто стоит на носу. Вижу фигуру, укутанную в водонепроницаемый мех, фигуру того, кто ждет, чтобы передать мне известие. Важное известие. Нечто, что нужно сказать сразу, что нельзя увидеть или проверить самому.

Я чувствую, как бьется пульс в ушах, и иду навстречу кораблю, который движется к нам, разбрызгивая фонтаны пены, но впереди еще широкая полоса льда, могущего выдержать человека.

Человек на носу приседает и держится за релинг, когда нос разбивает ледяные плиты на краю фирна. Корабль продавливает их своим весом и толкает себя вперед, раздвигая в стороны куски ледяной крошки. Человек на носу снова встает и терпеливо ждет. Наверняка это обязательный, молчаливый Осот. Уже решил, что именно он и станет тем, кто передаст мне известие, и решил сделать это сразу. Потому стоит там, несмотря на яростные толчки крушащегося льда и холодные брызги волн.

Ледяной корабль наконец застревает и откатывается с кучи битого льда.

Я иду, потому что хочу взглянуть в лицо тому, кто стоит на носу, хочу увидеть его глаза и молчаливое сообщение, застывшее на лице.

Он сбрасывает капюшон, и я вижу вьющиеся на ветру, темные, словно ночь, волосы Сильфаны.

Сажусь на лед и плачу. Знаю, что у меня несколько секунд, пока не приблизятся остальные и пока она не спрыгнет с борта.

Но этих нескольких секунд хватает, чтобы вытереть глаза, пока все не замерзло.

Когда отряд добирается до меня, у меня сухие, припухшие веки и замерзшие щеки. И все.

— Сперва Деющая, — говорю я. — Прямо в трюм. И уходим, наконец, отсюда.

Я не могу схватить Сильфану в объятия и сжать ее изо всех сил — ребра ее сломаны. Но я могу взять ее лицо в ладони и обхватить руками плечи. Могу ласково прижать ее, почти по-отечески. В конце концов, я командир, а она — воин. Вот что мы изображаем — этого и будем придерживаться.

— Ты должна лежать, — говорю я.

— Ну, ног мне не отрубили, — отвечает она. — И я хотела увидеть, что ты жив. Думаю также, что ты должен осмотреть мой бок и удостовериться, что все хорошо заживает.

«Будет жить», — сдаюсь я.

Глава 4

ШЕПОТЫ И ТЕНИ

Если дружбу ведешь

и в друге уверен

и добра ждешь от друга —

открывай ему душу,

дары приноси,

навещай его часто.

Но если другому

поверил оплошно,

добра ожидая,

сладкою речью

скрой злые мысли

и лги, если лжет он.

Hávamál — Речи Высокого

Все это скорее напоминает траурный кортеж, чем триумфальное возвращение из экспедиции.

Мы приплываем к Городу на пятый день пополудни, но дрейфуем в открытом море вне контроля наблюдательных башен, ожидая, пока опустится тьма, и только тогда выпускаем нетопырей.

Конвергентное соответствие нетопырей. Называю их нетопырями, поскольку у них слегка рептильные формы и кожистые крылья, а бывает, что они и живут в пещерах. Ничем больше тех они не напоминают. Живут над морем, охотятся на рыбу, похожи на пестрых маленьких виверн, причем из кошмарного сна; не все их виды ведут ночной образ жизни, а ночные — светятся снизу, привлекая жертв к поверхности воды. Зато они возвращаются в гнезда с упорством, достойным удивления, и их можно выдрессировать, чтобы доставляли сообщения с расстояния километров сто пятьдесят.

На этот раз это простое сообщение:

«Возвращаемся, объект у нас, потери в допустимых пределах, есть раненые».

Зашифрованные как: МАЙК, ЗУЛУ, ФОКСТРОТ, ОСКАР.

В ответ с башни Верхнего Замка, видного над массивом Каверн, трижды вспыхивает зеленый свет. Подтверждение.

Осот осторожно правит между зажженными на вершинах военного порта красными и зелеными лампами, а потом — в укрытую бухту и под поднятую в стену кованую, отекающую водой обледенелую решетку, вглубь дока, вырезанного в скале.

Все в тишине, под защитой ночи, без свидетелей, потому что даже страже приказано вернуться в казармы с рапортами.

А теперь мы ступаем по заснеженной брусчатке улочки Верхнего Замка, под эскортом Братьев Древа, которые ведут запряженные ослами повозки с накрытыми сукном телами. Анемон, Дягиль и Явор, который умер на корабле перед нашим возвращением. Еще одна повозка перевозит саркофаг с погруженной в спячку Калло, накрытый в точности как гроб. Замаскированные ряды емкостей с магией похожи на большие яйца. Раненые. Сильфана, Варфнир, Кизил и Лавр. Худой молодой мужчина по имени Бенкей все еще молчит и только трясется, сжимая в руке флейту, на которой компульсивно играет по кругу «Porque te vas», если только перестать обращать на него внимание. Большой Н’Деле и Филар осторожно ведут его с двух сторон, Братья Древа светят нам на темных улочках фыркающими факелами. У всех нас одинаковые плащи, лица спрятаны под капюшонами, повозки накрыты сукном. Выглядим как покаянная процессия монахов.

Мы молча идем боковыми, пустыми улочками. На перекрестках минуем городских стражников — в капеллинах, с копьями, они стоят к нам спиной, блокируя вход, а когда мы проезжаем, тут же исчезают.

Часть идет в Часовню Древа, я с несколькими Братьями сопровождаю повозку с саркофагом.

Фьольсфинн приветствует меня в странной шапочке, в которой он выглядит словно древний шеф-повар и которая должна маскировать башни на его черепе. Мы стискиваем друг другу запястья и предплечья по обычаю Побережья Парусов, а потом похлопываем по спинам. Все же он, несмотря ни на что, человек. Землянин.

— Кто? — спрашивает он осторожно.

Может, это он специально, но я все равно чувствую прилив симпатии.

Я называю имена погибших. Для меня это важно и болезненно, но он-то наверняка об этом знает. Хочет показать, что и для него тоже.

— Из твоих никого? — спрашивает он, и я холодею, а голос мой начинает звучать как грохот перекатываемой гальки.

— Едва разминулись, много раненых. Братьев я не подставлял. Мы сражались плечом к плечу. Военная судьба. Страховали, когда на нас напали. Они отдали жизнь Саду, как ты и велел.

Он кладет мне руку на плечо. Легко, контролируя себя. Скандинав.

— Прости. Спросил машинально. И вовсе не это имел в виду. Что с Калло?

— Не знаю. Ты не озаботился диагностической панелью на саркофаге. Надеюсь, что она стабильна.

Капсула стоит в пустой белой комнате под готическим сводом, на каменном столе, за которым могли бы встретиться и тридцать человек.

— Сейчас принесем ее в зал. Стерильный, пастельный, плюшевый. Самое главное, герметичный. Я сделал шлюзы, воздух проходит через фильтры, нейтрализующие магию. Там же рециркуляция воды, туалет с замкнутой системой.

— Какие еще фильтры? Керамические, что ли? Магическая пыль диаметром с бактерию, если не с вирус. Из чего эти фильтры?

— Из заклинания. Точно так же, как емкости, которыми ты очищал долину. Что бы она ни захотела послать наружу, оно кристаллизуется в мой лед. Ледяные цветы, вроде тех, что в саду. Она не сумеет создать тут ничего, кроме ледяных растений, которые мы можем спокойно убрать, поскольку они стабильны, а потом использовать.

Мы переходим в помещение рядом — что-то вроде контрольного зала. Нормальная, сюрреалистическая, взращенная готика а-ля Фьольсфинн. Но вся стена — прозрачная плита, за которой видно залитую зеленоватыми огнями белую комнату, что напоминает аквариум. Она овальная, вроде поставленной вверх ногами коньячной рюмки. Никаких углов, острых граней, и никаких стрельчатых арок, колонн, розетт, пинаклей и горгулий. Овальная кровать, вырастающая из пола, выложенная по бокам эбеновым деревом, никаких украшений. Стол, стул — все выплавлено из базальта зеленоватого цвета.

Я прикасаюсь к толстой плите стены. Лед. Теплый лед номер сколько-то там — любимая игрушка норвежца. Стабильный и, надеюсь, более чем пуленепробиваемый. Женщина, которую туда доставят, опасней десятка серийных убийц. Она как текущий термоядерный реактор. Биологический резервуар, наполненный ретровирусами.

— И как тебе? — У него лицо гордого собой ученика — ждет, что я его похвалю. — Ты бы на ее месте сориентировался?

Я смотрю сквозь стекло и не знаю. Легко решать задания с конца. Впрочем, меня же вроде бы учили на шпиона. Я осматриваюсь. Просыпаюсь: и где я нахожусь? Мидгард или Земля? Нет электроники, даже выхода тельнета, пусть бы и обычного, примитивного голомонитора для повседневного использования. Никаких диагностических устройств, нет датчиков дыма. Каменная мебель. Ковровое покрытие wall-to-wall[2] на полу, может, и без узоров, но оно точно выткано вручную. Как и псевдошелк постели. Нет объявлений, инструкций и запретов на стенах. Нигде нет капельниц, сканера, эктодермального инжектора, любого медицинского дерьма. Ничего не попискивает, не светится красным. Ни на одном предмете нет логотипа изготовителя. Свет — зеленый. Нет окон.

Я смотрю и молчу.

Предположим, создали такое специальное помещение, на полдороге между мирами, чтобы не вызвать шок. Низкотехнологичный кессон, в котором удобно жить, без избытка информации, пока она не придет в себя. Предположим.

— Убери цветы, — говорю я ему.

Он удивлен.

— Они выглядят как земные.

— Почти. Они не земные, причем — с первого же взгляда. Мы хотим воспринимать их как цветы, но скорее они напоминают нечто, что живет на коралловом рифе. А если она разбирается в цветах? Не притворяйся слишком навязчиво, что она на Земле, потому что, если она поверит, а потом догадается, что находится на Мидгарде, получим шок и истерию. И тогда начнется кошмар. Получим урочище, видное с орбиты.

— Она уже не сделает ничего настолько масштабного. Эта комната обберет ее от остатков фактора еще до того, как она проснется. Пойдем, посмотришь на девочек.

Он ведет меня назад, туда, где находится саркофаг, и я все еще растерян, даже ошеломлен. Но раньше, чем он успевает произнести насмешливый комментарий, я понимаю. Он позаботился о персонале.

Они стоят рядком, одетые в зеленые комбинезоны, немного напоминающие те, которые носил медицинский персонал лет десять назад, и в идиотские шапочки с вуалью на лице. Они стоят почти по стойке «смирно» и пытаются не смотреть друг на дружку, чтобы не хихикать, но я вижу, что, несмотря на этот подкрадывающийся к горлу хохот, они напуганы.

— И как?

— Симпатичные, — говорю я, раскуривая трубку.

Выбрал молодых девушек, у которых есть все передние зубы, никаких татуировок и шрамов. Их, должно быть, хорошенько отмыли, и теперь они пахнут чем-то травянистым и слегка антисептичным, вроде органического полоскателя для горла.

— А они похожи на медсестер?

— Достаточно, — говорю я. — Что это за идиотские вуальки?

— Глаза, — объясняет Фьольсфинн. — Глаза у них чужие, без белков. Этого я изменить не сумею.

— А еще — странные уши, маленькие зубы, волосы у них растут на загривке до плеч, у них вытянутые пропорции, узкие черепа и продолговатые черты, носы, словно ножи, а кроме того, они носят одежду, сделанную вручную из полотна и кожи, у них нет идентификационных бейджев, чиповых ключей, мобилок, бижутерии, колготок. Они только похожи на людей, Фьольсфинн. Согласен. Непонятно похожи, невероятно, как для инопланетян, почти зеркально похожи, совершенно как в фантазиях двадцатого века, но только с этой точки зрения. Увидь их кто в лифте на Земле, сразу же заорал бы от страха. Вблизи их никто не посчитает людьми, даже не надейся. Нечего и пытаться. И отчего ты взял только девушек? Она неогендеристка. Едва глаза откроет, сразу примется скандалить.

— Мужчин она боится и ненавидит, насколько я понял. Вид девушек ее успокоит, а кроме того, она не причинит им вреда.

— Ты ее вообще не понимаешь. Она никому не причиняет вреда, по крайней мере, она так думает. Превратит тебя в крокус или коалу, веря, что оказывает тебе услугу. Мы и так слишком ими рискуем.

— Они займутся ею, пока она спит. Потом увидим, что случится.

— А как мы ее разбудим? Подставим ее под молнии на башне или поджаришь ее машиной Фарадея?

— Она должна проснуться сама, когда закончится действие воды онемения.

— Она, насколько я помню, была в кататонии и сама по себе.

Фьольсфинн на минутку отсылает девушек, которые возвращаются с двумя мужчинами и каталкой, и правда похожей на больничную. Нужно хорошенько присмотреться, чтобы понять: это кузнечная работа.

Саркофаг ложится на каталку и отъезжает в сопровождении переодетой в салатное медицинской команды. Норвежец ведет меня назад, в контрольное помещение, но на этот раз мы смотрим внутрь большой ванной комнаты с бассейном в полу, на ладонь наполненным зеленой, опалесцирующей жидкостью. Мужчины торжественно снимают саркофаг с каталки, помещают в бассейн и уезжают. Оставшиеся девушки стоят под стеной, будто весталки. Все происходит в тишине и напоминает какой-то старинный обряд, а не медицинское действо.

— Ты не откроешь саркофаг?

— Он не открывается, а растворяется. Как лед. Только нужно знать, чем именно. — Он наливает мне рюмочку грушовки. — Сколь[3].

Я выпиваю и показываю рюмкой на ледяную плиту.

— Когда узнает, что ты подглядывал за ней в ванной, — засудит.

— У законоречца или как? Рисковать не станем. Или обеспечим ей приватность, чтобы она выкормила в ванной дракона?

— Это поляризованные плиты?

— Еще лучше, поскольку не кажутся зеркалами. Магия — это магия.

— Начинаю раздумывать, где у тебя еще есть такие. Долго оно затянется?

— Долго, это медленный процесс. Она должна быть освобождена аккуратно, поэтому в любом случае еще какое-то время не проснется. Жидкость стечет, потом девушки ее помоют в нормальной ванной и обеззаразят.

— Не желаю на это смотреть. Она никогда не была симпатичной, а после недели в саркофаге будет словно геморроидальная шишка. Собирайся. Мы едем на похороны. Я командир, ты — король, perkele. Участников тайных операций хоронят в тайне, но с помпой и уважением. Как героев. После церемонии организуй наилучший из всех возможных ужин, а за столом должны быть места и приборы для всех, в том числе и для погибших. Так делается.

х х х

Я возвращаюсь с прогулок по городу. Через несколько дней, необходимых, чтобы отмокнуть в ванной, откормиться и использовать регенерацию во сне, часов по десять в сутки. Я потихоньку прихожу в себя. Присматриваю за Сильфаной и проведываю остальных раненых. Мне нужно время подумать. Выстроить козни. Разработать далекоидущие стратегические планы. Быстро. Несколько дней, потом времени комбинировать уже не будет. События понесутся вскачь, причем куда как быстро.

Сосульки начинают таять. Это еще не настоящая оттепель, но чувствуется, что приближаются изменения. Вода начинает сочиться из-под сугробов и течет по канавам, а потом замерзает. Приходят метели. Снег укрывает улицы, а потом снова тает. Звук падающих с крыш и горгулий капель преследует меня ночами, похожий на обратный отсчет. С каждой каплей утекает секунда бесценного времени.

Времени, которое потихоньку заканчивается.

На улицах Верхнего Замка, как всегда, пустынно, у людей, укутанных в длинные шубы, бледные, измученные зимой лица. Я хожу на Каменное Торжище и высматриваю простые, дешевые одежды, особенно те, что носят Отверженные Древом, чтобы маскировать свои увечные черты. Плащи, шляпы, сапоги. А потом через Фьольсфинна прошу выслать кого-нибудь из местных за покупками. Как обитатель Верхнего Замка могу быть узнан, мои люди — тоже. Мы — таинственные Деющие, которые приперлись в город, а потом подружились с королем. Я же предпочел бы возможность крутиться по тавернам и рынкам, заходить в Каверны, Ластовню, на Нижние Мельницы, в Железовню и Парные Колодцы. В кварталы, где крутится много людей, обитателей Сада, пришельцев, Отверженных и беглецов.

Но большую часть дня приходится сидеть над бумагами и картами со свинцовым стилом в руке. Набрасываю очередные планы, читаю их, согласовываю с Фьольсфинном, мну и бросаю в камин. А потом разрабатываю новые.

Я пополняю Ночных Странников Братьями Древа, присланными Фьольсфинном, присягу дают также Ньорвин и Н’Деле. Бенкей все еще в тяжелом состоянии, Филар проводит с ним немало времени, но еще не установил контакт. Свежатинка наша должна научиться новым способам боя, непохожим на те, которые они использовали всю жизнь; научиться взаимодействовать друг с другом, овладеть чуждым способом мышления и тактикой. В их культуре результат значит меньше, чем способы, которыми он достигается. Деяние должно покрывать тебя славой. Быть доказательством отваги, великодушия, мудрости и чести. А им придется принять к сведению, что в счет идут только выполнение заданий и эффективность. Доказательства мужества несущественны. Важно действовать тихо, быстро и результативно. И вместе. Кебирийский наемник, местный веселый авантюрист — теоретически владелец первого, — несколько фанатичных ассасинов, признающих религию Сада Фьольсфинна. Ночные Странники.

И я читаю лекции в большой трапезной, превращенной в спортзал, облачаю их в маскирующие комбинезоны и вывожу за крепость, чтобы гонять там до изнеможения по пояс в подтаявшем снегу. В лесах и на скалистых равнинах острова. Придумываю тренировки и тактические задания. До смертельной усталости. До седьмого пота.

Делаю множество вещей. Слишком много вещей одновременно.

Тем временем с сосулек каплет. Капля за каплей. Как зерна песка в клепсидре. Вечерами ледяные потеки снова замерзают, но морозный ветер не остановит и даже не притормозит время. Разве что в такие минуты капель стихает.

Но время течет.

Пересыпается песок в часах.

Тают снега.

В Кавернах что-то сгущается, и речь там наверняка не об ожидании весны. А на первый взгляд район выглядит нормально.

За надвратной башней в тенях домов, как всегда, идет торговля. Среди убогих прилавков клубится пестрая, разнородная толпа, народ пробирается среди развешенной на шестах одежды, тряпок на полу с побрякушками, ищет рыбу и корнеплоды в корзинах. Но что-то здесь не так.

Прежде всего, толпа кажется мне куда менее шумной и живой. Никто не смеется. Не слышно наигрываемой на странных инструментах музыки из таверн и корчем.

Среди путающихся пришельцев все еще видны мутанты, но держатся они с краю. Стоят группками в воротах и переулках или перед входами в таверны. Вроде бы никого не цепляют, однако, когда прохожу, чувствую их тяжелые взгляды. Остальные прохожие тоже пытаются обходить их подальше. Вокруг борделя крутится явно меньше девок, и лишь немногие из них мутантки.

Просто мелочи.

Еще несколько недель назад мутанты заворачивались в плащи и прятали лица под капюшонами. Теперь большинство тоже так поступает — но не те, что стоят группками, тут и там. Эти, несмотря на холод, нарочито обнажают свои деформированные тела, словно выставляя их под чужие взгляды.

На стенах стало больше накорябанных углем и охрой надписей на чужих алфавитах.

Когда проходит патруль, все вокруг на миг замирает. Стихают разговоры, гвардейцы в капеллинах и гербовых туниках, наброшенных на меха и кольчуги, обмениваются враждебными взглядами с мутантами и идут дальше, постукивая о камень древками, и лишь тогда улица снова оживает.

Когда я был здесь в последний раз, атмосфера была иной. Никто не обращал внимания на патрули. Теперь же Фьольсфинн выслал на улицы больше стражников, но это, похоже, не меняет положения дел. Когда я перехожу на другую сторону длинной площади и ныряю в путаницу улочек у опорной стены и рыбачьего порта, делается еще страннее.

Тут почти пусто, таверны закрыты, и только за дверьми слышен шорох голосов. В окнах за грязными хрустальными стеклами маячат искривленные лица, провожающие меня взглядами.

Фонари тут разбиты, горит, может, треть. В конце закоулка я вижу группку людей на небольшом рыночке вокруг дождевого колодца, но, когда я подхожу, все исчезают словно тени, и площадка вновь пуста.

Я ухожу, и тогда из ниоткуда прилетает камешек, разминувшийся с моей головой в несколько сантиметров, и со стуком отлетает от булыжников брусчатки.

Дети.

Возможно.

Чуть дальше от крыши отрывается большой кусок льда — несколько сросшихся сосулек длиной с мою ногу, словно набор трубок органа. Слышу свист воздуха, когда они летят, и в последний момент мне удается вжаться в закрытые ворота, окаймленные резной аркой, а ледяной снаряд разбивается на булыжнике в том месте, где я только что стоял.

Случайность.

Возможно.

Я возвращаюсь в более цивилизованные районы, к первой корчме, считая от барбакана, в «Под Сельдью».

На встречу с моим информатором, что выглядит как помесь дракона с павианом. На встречу с Платаном.

По дороге туда я кружу боковыми, опустевшими переулками, протискиваюсь в какие-то подворотни и кучи бочек, потом, спрятавшись за наваленные деревянные ящики на задах какого-то склада, выворачиваю плащ с синей стороны на желтую и натягиваю меховую шапку.

Когда я отправлялся на прогулку, надеялся, что кто-то станет за мной следить, но сейчас я предпочел бы поберечь информатора.

Сперва мы договаривались о ежедневных встречах после шестого колокола на башне, но новостей у него было немного, потому мы стали встречаться раз в три дня. Всякий раз приходил кто-то другой из нас. Филар, Варфнир, Сильфана, потом я, потом Грюнальди. Когда мы отправились на материк, приходили Братья Древа в гражданском.

«Под Сельдью» — таверна с бочкообразным сводом, тут есть большой прилавок из почерневшего дерева, пиво наливают из бочонков, стоящих на распорках, котел с рыбной юшкой висит над очагом, есть тут и вяленые сельди — назовем их так. По крайней мере, это морские создания, которые Фьольсфинн назвал сельдями, и так оно и прижилось.

Такие своды играют с акустикой. Голос разносится странно, бежит вдоль кривых ребер жесткости, и случаются места, где прекрасно слышен даже шепот, доносящийся с самого дальнего столика зала, даже с нескольких метров. Словно кто-то говорит тебе в ухо, но достаточно передвинуться на двадцать сантиметров, и эффект исчезает. Обычно мы общаемся, используя этот прием.

Разве что Платан скрывает свой гребенчатый, драконоподобный череп капюшоном полотняной пелерины. Это означает, что либо он не может говорить, либо сказать ему нечего.

Но если до него дошли какие-то сплетни, если он что-то заметил или если имеет для меня важную информацию, тогда он сперва два или три раза щелкает пальцами здоровой руки. Это сигнал, а одновременно тест коммуникативной системы. Собеседник в ответ постукивает пальцами в бок своей кружки. Это значит — слышу и готов говорить.

Мы не смотрим друг на друга. Мы просто два одиноких гостя в таверне «Под Сельдью», что заняты пивом, юшкой, бормочут что-то себе под нос, на расстоянии в несколько метров друг от друга. В конце, если вокруг достаточно шумно, я ставлю Платану пиво, куда вбрасываю несколько монет. Если пусто — оставляю монеты под своим кувшином и выхожу.

Нынче он обнажил свой поросший пятнами и гребнями череп, что значит, что он собирается что-то сказать.

— Отверженные бунтуют, — шепелявит сквозь свои львиные клыки и поигрывает здоровой рукой с оловянной кружкой, крутя ее на столе. — Собираются в подвалах и не впускают никого. Вроде бы кланяются чужеземным богам.

— Амитрайским? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает он. Насколько я разбираюсь в мимике его пасти, он устал и на грани. — Я не допущен.

— Но ведь ты и сам Отверженный, — роняю я осторожно.

— Но я хочу служить Саду. Все об этом знают.

Ну да. Каверны — не слишком большой район. Мутанты наверняка знают друг друга, по крайней мере, с виду.

— Сколько готовы к бунту?

— Не знаю. Не все, но многие. Пока что треть наверняка, но к ним присоединяются и другие. Говорят о лекарстве. Якобы те заклинания, которые совершают в подвалах, их лечат, но я не вижу, чтобы они изменялись. Выглядят как и раньше, но говорят, что теперь ничего у них не болит и что песни богов дают им большую силу, такую, какая есть у чудовищ. Ну и начали исчезать люди.

— Как это — «исчезать»?

— Обычно. Сегодня есть, а завтра нету. Никто их не видел, никто не находил трупов. В последнее время уже трижды случалось нечто подобное.

— Что это были за люди?

— Один рыбак с Побережья, из Людей Грифонов. Один — простой муж, прибыл осенью на купеческом корабле из Земли Соленой Травы, и один плотник, тоже с корабля, оставшегося тут на зиму. А еще раньше исчезли две женщины. А раньше и другие. Некоторые, когда вышли в сумерках, другие днем. Никто не видел, чтобы они вступили с кем-то в спор или драку. Просто однажды встречаешь их в таверне или на улице, а потом — уже нет, и никто не знает, что с ними стало. Знаю одно: все они были людьми одинокими. Или странниками, или теми, у кого нет семьи.

— А у тебя есть семья, Платан?

— Не в этой жизни. Служу Древу. Весь город — моя семья.

— Ты видел Сад, — скорее говорю, чем спрашиваю.

Платан выпрямляется над кружкой, словно возбужденный дракон.

— Видел. Но говорить об этом не стану. Ни с тобой, ни с кем другим. То, что я видел, останется со мной. Тут, — стучит себя кулаком по широкой груди.

— Я должен знать, есть ли здесь люди короля Змеев или амитраи. Весной в Ледяной Сад придет война. Если они будут здесь, город падет. Найди других, кто умеет смотреть и крутится между людьми. Пусть ищут. Пусть собирают слухи. Если нужно, заплати им. Где могли бы прятаться амитраи, прибудь они в город украдкой?

Платан чуть пожимает плечами.

— Если прибыли украдкой, то отнюдь не обязательно должны обитать в Ластовне или Кавернах. Могут пойти в Верхний Замок или под Западную стену. Город большой, больше, чем кажется, а людей тут не так уж и много. Несложно найти места, где никто не живет. Живущие тут тянутся друг к другу, потому что человеку нужен человек. Даже измененные хотят, чтобы рядом были подобные им. Хотят торговать, пить и говорить. Женщины и мужчины хотят встречаться и возлегать рядом. Потому тут в одних местах живет много людей, а в других есть пустые улицы и заросшие двери в домах. Туда ведут запертые врата, но кто знает, как открывать, — тот откроет. Закон запрещает заселять дома, если не получены ключи, но если ты будешь сидеть тихо, не станешь зажигать ночами свет, то кто тебя найдет?

— Мы. Ты, я, люди, которых ты наймешь. Мы должны. Иначе нам воткнут нож в спину, когда придут корабли врага. Слушай, Платан. Я должен знать, где и когда собираются Отверженные. Еще я должен знать, что значат надписи на стенах, которые начали появляться в последнее время. Найди того, кто умеет читать, и запиши. Оставляю тебе десять марок серебром мелкими монетами. Встреча через три дня в обычное время. Узнай, чего хотят Отверженные, найди больше людей для разведки, если понадобится — плати за информацию. Распусти слухи, что награда в три золотых гвихта ждет того, кто укажет южанина по имени Багрянец. Ты знаешь, как он выглядит, я тебе рассказывал. Опиши его людям. Он может притворяться жрецом, медиком или Деющим. Может использовать другое имя.

В таверне почти пусто. За длинным столом ближе к очагу сидит компания в пяток человек, стуча кружками и погрузившись в живую беседу. За двумя другими столами еще сидит по паре посетителей над кувшинами и мисками с супом. Никто не сидит поодаль, никто не смотрит в стену, стараясь выловить из общего шума наш разговор, никто не склоняет голову в нашу сторону, прислушиваясь. Трактирщик тряпкой вытирает кружки и болтает с девушкой, что сидит рядом с ним на бочке. Тоже не оглядывается на нас.

Я заплатил наперед, потому оставляю мутное пиво недопитым и иду к выходу, пряча в ладони кожаный мешочек с деньгами для моего информатора. Минуя стол Платана, аккуратно сбрасываю мешочек ему под ноги, но на него не смотрю.

Выхожу в снег и сияние фонарей, ступая обледенелыми ступенями. Из Платана агент так себе, но другого у меня пока что нет.

Я уже знаю район, потому нахожу узкий переулок между каменными стенами, где снова выворачиваю плащ наизнанку и сдираю с головы шапку, после чего перехожу на другую сторону улицы.

В это время на улицах уже немного жителей, ветер раскачивает деревянные вывески на цепях и раздувает угли в кованых корзинах. Днем вокруг таких корзин полно людей — сюда непросто протолкнуться и обогреть ладони или припечь купленный в лавке кусок ветчины на палочке. Теперь же тут свободно, только около одного коксовника стоит высокий мужчина в плаще, ножны меча торчат из-под него, словно хвост.

Я захожу в таверну, выпиваю кубок морского меда и прислушиваюсь к разговорам, но до меня доносится только эхо обычных, повседневных дел. Работа, мало денег, ссоры с женами, невежливые дети, зимняя тоска, цены на древесный уголь и на чаячьи яйца на рынке, любовь, любовь платная, и снова мало денег. Как везде и всегда, наверняка на любой планете, населенной похожими на людей существами. Космическая постоянная.

Я выхожу на улицы, что петляют между стенами, обросшими готическими украшениями, потом — путь в следующий трактир. Я ищу Отверженных, чужеземцев, а особенно агитаторов. Сказать честно, я ищу хотя бы что-то. Счастья. Искушаю судьбу. Провоцирую. Хочу, чтобы случилось то, что позволит сдвинуться с места.

Но нахожу лишь пустующие улицы, сияние газового и масляного пламени в окнах и танцующие вокруг фонарей снежинки.

Я неспешно иду по улице и пытаюсь создать хотя бы какой-то план. Что хотели бы сделать агенты ван Дикена и Фрайхофф? Я вовсе не утверждаю, что это должен оказаться Багрянец. Отнюдь нет. Просто любые агенты. Я знаю, что они есть — в Змеиной Глотке я влез в обе сети. Что сам бы я хотел сделать на их месте?

Во-первых, собрать информацию о подготовке города к вероятной осаде. Во-вторых, о Фьольсфинне и обо мне. Кто мы такие, являемся ли угрозой для хозяев? Решился бы я на какой-то саботаж сразу? Прихожу к выводу, что нет. Саботаж притягивает внимание. Вызывает тревогу. Немного агитации и рост недовольства. Это же, в свою очередь, отвлекает внимание и средства и маскирует прочие ходы.

Какие? Попытку проникнуть в число слуг таинственных оборонительных действий Фьольсфинна, что ведутся внутри горы, или проникнуть в Верхний Замок.

Могут существовать две независимые сети, могут состоять из замаскированных агентов, выдающих себя за местных, пятой колонны из Отверженных и черной агентуры, скрывающейся в лабиринте пустых кварталов, которую никто не видел и о которой никто не знает.

Не таким ли образом приходит паранойя?

Я иду улочками, петляю по району, чтобы не идти по кругу. Порой прохожу мимо группок мутантов, но кроме того, что они провожают меня тяжелыми взглядами, не происходит ничего.

Я одолеваю лестницы, что ведут меня на улочки, лежащие выше, над массивом каверн. Скальная стена покрыта портиками, вырезанными в камне шпилями башен, арками и укосами, — выглядит так, словно она поглотила несколько соборов. Самый нижний уровень — линии колоннад и ряд резных арок, что окаймляют массивные затворенные двери, ведущие вглубь горы. Они затворены и охраняются. Если бы я был врагом, шпионом, то эти резные, окованные ворота, охраняющие вход в пещеры, не давали бы мне покоя. По ту сторону улицы, в тенях зеркального отражения колоннады в стене каверн, теснятся прилавки и крутится немного больше людей. Я лениво прохаживаюсь там, глядя на серебряные курганы жесткой от мороза рыбы рядом с раскрашенными кувшинами и жбанами, какими-то таинственными чешуйчатыми корнеплодами в корзинах, когда слышится крик. В нескольких метрах от меня торговец ссорится с каким-то подростком, что держит в когтистой, птичьей лапе фрукт. Люди сперва расходятся, а после сбиваются у лавки тесным кругом.

— За это надо платить, урод! — орет торговец. — Мастер дает вам деньги! Тебе нет нужды воровать. Мы должны работать!

Я осторожно кладу рассматриваемую шпильку на прилавок, натягиваю поглубже капюшон и, толкаемый толпой, чуть приподнимаю руки, прижимая их к телу. Такие происшествия — прекрасная оказия для вора. Не хватало, чтобы меня здесь обокрали.

Мальчишка пытается вырваться, но не говорит ничего, зато шипит, словно ящерица. Выглядит как рептилия: у него нет ушей — только ряд продолговатых отверстий, словно жабры, и две вертикальные черты ноздрей. Он шипит и дергает рукой с фруктом с каким-то бессмысленным, тупым упорством.

Я придерживаю полу плаща и осматриваю лица окружающих людей, но вижу только любопытство и удовлетворение: вот, мол, поймали воришку.

Трое мутантов появляются из ниоткуда, словно выступив из стен, словно их выплюнули каменные колонны и портики. Врываются в толпу и встают перед торговцем, который слегка вянет, будто зная, что никто в толпе ему не поможет.

— Зачем вы крадете?! — кричит продавец. Голос его не звучит гневно — в нем словно бы жалоба. — У вас же есть на что жить!

У мутанта, что стоит напротив, продолговатые черты, длинные, совершенно белые, словно плесень, волосы и такая же белая, будто восковая, кожа, покрытая арабесками тонких красных линий. Остальные стоят в шаге позади: один выглядит слегка как Минотавр, а слегка как дьявол, а третий, словно крокодил, покрыт чешуей и скалит частокол зубов.

— Мы не крадем, собака, — цедит эльфообразный альбинос. — Мы берем свое! Ваш мастер и мир сделали из нас чудовищ, а для чудовищ есть лишь один закон. Сильный забирает у слабого. И однажды мы возьмем весь город! Скоро придут боги и отплатят за обиды. Истинные боги. А ты будешь скулить и истекать кровью в пыли у их алтарей.

Протягивает руку и толкает купца, а потом разворачивается спиной и вместе с молодым воришкой уходит сквозь тревожно расступающуюся толпу. Стражники над воротами грозно смотрят из-под козырьков капеллинов, но не покидают свои посты и не вмешиваются. Собственно, как и должно. Каверны важнее, чем ссоры на базаре.

Я жду минутку и вхожу глубже в тень, а потом протискиваюсь между лавками и иду следом, активируя Цифраль.

х х х

Мутанты вовсе не торопились и не пытались скрыться с глаз. Просто вышагивали сквозь толпу, расталкивая людей. Кто не сходил с дороги, получал плечом. На материке нечто подобное в три секунды закончилось бы оскорблением чьей-то чести и рубкой на жизнь и смерть.

Когда толпа начала редеть, парень свернул на базар, Минотавр и чешуйчатый растворились между колоннами и узкими переулками, но Драккайнен не обратил на это внимания, поскольку взялся за альбиноса.

Мутант был высоким и худощавым, одетым в грязно-белое, и был простейшим в истории объектом для слежки. Среди тяжелой зелени и охры улиц, среди косматых шуб и низких — на голову ниже — прохожих, он выделялся издали, словно солитер.

Шел он прямо на восток, улицей, которая сливалась с той, что вела вдоль внутренней стены, отделяющей Каверны от портового района. Слева улочка заканчивалась тупичком подле скальной стены, вправо тянулась вдоль стены в сторону порта и Сторожки. Однако альбинос мог войти в закоулок или в подворотню одного из домов. Мог свернуть вправо и пройти под Воротами Рыб к порту, вернуться в центр Каверн или черт его знает куда еще.

Что хуже, торг заканчивался через пару десятков метров, а дальше было почти пусто. Когда мы окажемся единственными прохожими на пустой улочке, незаметная слежка станет серьезной проблемой.

Альбинос остановился подле группки из трех измененных, обменялся с ними парой тихих слов, а Вуко тем временем купил в одной из лавок корзину и вбросил туда горсть корнеплодов, сушеную рыбу и несколько скрученных водорослей, что напоминали клубок сплетенной киноленты. Теперь он уже шел как некто, сделавший покупки, надеясь, что альбинос не станет присматриваться к идущему следом человеку слишком пристально. Если кто не обучен технике слежки, но ему кажется, что за ним наблюдают, то, как правило, он все равно исключает из толпы прохожих тех, кто делает нечто конкретное. Тех, кто решает дела, красит забор, волочет повозку с товарами. Ищет людей, что бродят свободно, таятся в углах, ждут не пойми чего. Если он новичок или происходит из мира, где выслеживают по меткам реди лесов и гор, а не на улице.

Вуко шел мерным, решительным шагом, словно направлялся домой с корзиной покупок, время от времени поглядывая на белую фигуру из-под капюшона. Улочка сделалась пустой, и он отчетливо слышал теперь скрип снега под ногами альбиноса и — под своими.

Сумерки густели, начали превращаться в тяжелую зимнюю полутьму. Одинокий альбинос добрался до конца улочки, что входила под прямым углом в широкую аллею вдоль стены, и повернул влево, даже не оглянувшись через плечо. В сторону, где Пристенная заканчивалась глухим тупичком в скальной стене, а по пути туда было совсем немного подворотен и других переулков. Драккайнен ускорил шаг и свернул в ту же сторону, но в пристенок за пару десятков метров раньше. Уже знал топографию этого места и знал, что доберется до закоулка, входящего в Подстенную. Узкие проходы между каменными стенами были завалены снегом и глыбами битого льда, смешанного со смерзшимся мусором. Зимний беспорядок убирали лишь там, где он мешал отворять узкие двери с черного хода домов. Окна тут были видны только на вторых этажах и выше, и были они узкими, словно бойницы, а каждые несколько метров стены соединяла балка или каменная опора. Торчали они довольно высоко над головой и не слишком-то мешали, а летом наверняка на таких сушили белье. Зато в случае осады они закрывали эти улочки для всадников. Скорее теоретически, поскольку концепция нападения всадников на крепость, стоящую на острове, казалась надуманной.

После короткого раздумья он отставил корзину со странными продуктами и добрался до пересечения проулков.

— Цифраль, выгляни и проверь, чисто ли, а потом проверь еще, что делает альбинос, — велел Вуко.

— До поворота довольно далеко, — ответила она напыжившись. — Я не сокол, метрах в двадцати от тебя теряю связь.

— Связь… — повторил Драккайнен. — Ладно. По крайней мере, выгляни, не получу ли я по лбу сразу за углом.

Он потянулся под полу и нащупал рукоять мачете, подвешенного довольно низко на спине, рукоятью вниз, а потом разблокировал предохранитель.

— Чисто, — заявила Цифраль.

Во втором переулке снега лежало меньше, но было больше мусора. Сломанная бочка, очистки и куски кожи, жесткие от мороза, битые глиняные кувшины.

Она опередила его, когда он приближался к краю проулка, и шмыгнула над головой, будто неоновая бабочка.

— Исчез, — отрапортовала через миг.

— Perkele, da piczki materi, — мрачно проворчал Вуко. — Исчез. Разумеется.

Выглянул, но альбиноса и правда не было на улице. Не было слышно также и шагов — вообще чего бы то ни было.

Вуко прошелся вдоль стен домов, внимательно осматривая пороги и брусчатку поблизости от нескольких подворотен, а потом зашагал в сторону склона, туда, где Подстенная утыкалась в стену, украшенную испорченным газовым фонарем, что торчал из скалы, как странный засохший цветок.

Слева за углом скала и стена дома создавали сюрреалистический хаос готической архитектуры.

Островерхие порталы соединились с карнизом и аркой, обернувшейся вокруг розетты, а всё это щетинится пинаклями и декоративными элементами баз, на всем этом растянута и скручена приросшая к стене колоннада, а в самом углу — спираль лестницы, горизонтально врезающейся в стену, словно оттиск бурильной головки, и кончается она косо торчащими воротами, расположенными на стене вверх ногами. Все вместе оно выглядело так, словно кто-то вбросил в бетономешалку кусок собора, или как архитектурный трип на кислоте.

Ошибки зерна. Тут было немало таких мест. Процесс, который отдал приказ текущей лаве создать готовый замок, действовал как нечто живое, напоминающее биосинтез и — одновременно — управляемый рост форм. И порой генерировал ошибки — по крайней мере, с точки зрения пользователя. Зачем кому-то коридор-негатив башни, тянущийся в скале, с резьбой лестницы, с окнами, глядящими в никуда, и заканчивающийся тупиком в виде слепка башенной вершины? И лестницы, выглядящие как альбом невозможных фигур? Там, где Фьольсфинн тщательно обдумал конструкцию и где у него нашлись конкретные пожелания, замок функционировал и выглядел нормально. Там, где он воображал себе районы крепости, не продуманные тщательно, заклинание действовало по инерции, и порой ему было все равно, создаются ли окна на полу, ведут ли куда-нибудь двери и расположена ли галерея горизонтально. Тут были две башни, которые переплетались друг с другом, словно лианы, или защитная стена, вьющаяся спиралью, словно змея. И масса мест, где можно было потеряться, внезапно понять, что коридор загибается вертикально вниз или что делается все уже.

По крайней мере, тут весь этот сюрреализм был снаружи, и никто не захотел бы подниматься вьющимися по спирали ступенями, ведущими к перекрученным на сто двадцать градусов дверям.

И все же кто-то пытался, если судить по кускам снега на ступенях. Продавленным и спрессованным в плоские плитки, словно те отваливались от подошв сапог.

Драккайнен осмотрелся на пустой улице, а потом взобрался по вывернутой арке и вынул из кармана ручной работы металлическую зажигалку, заправленную драконовом маслом. Просто металлический флакончик с фитильком, прикрытый завинчивающейся крышкой. Встряхнул емкость, чтобы напитать фитиль, снял крышку, подождал, пока субстанция вступит в реакцию с воздухом, и приблизил огонек к щели между дверьми и рамой. Язычок огонька затрепетал и слегка наклонился.

Двери и окна в крепости, прежде чем ими пользовались в первый раз, оставались сросшимися тонким слоем с каменным массивом. Если нужно было отворить дверь, ее следовало сначала простучать молотком по контуру, а потом крепко дернуть. Если не было каких-то неожиданностей, они должны были бы отвориться без проблем, однако до этого времени оставались приросшими, и ничего не могло оттуда выйти.

Перевернутый вход был с петлями, что выглядели совершенно нормально, и располагайся двери правильно, открылись бы без проблем. Обычно же дверные отверстия были пустыми, просто затянутыми базальтовой пленкой и половиной петель. Пленку разбивали и вешали нормальные деревянные двери с второй, кованой половиной петли: так было куда проще и дешевле. Но каменные двери вроде этих тоже случались.

Он пытался прикинуть, куда они могли вести, но не мог. Стена, в которой они открывались, отделяла эту улочку от охраняемых входов в Каверны, и наверняка там не было никакой перевернутой двери в стене в двух метрах над тротуаром. Потом стена вставала над колоннадой каверн и окружала высший уровень замка, по террасе, вырезанной на склоне. Разве что это был незаселенный квартал, но над ней находилась еще одна стена и еще одна терраса, и не понять было, где какая. Отдельные части замка, несмотря на лабиринт домов и путаницу переулков, были друг с другом похожи, и легко было потерять ориентацию. Перевернутые двери в стене с тем же успехом могли вести как внутрь горы, так и в любое другое место.

Он пристроился в зубатом от ступеней проеме, окруженном лестницей, уперся ногами, как в скальной трубе, и наклонился к дверям.

Ручки не было, только выдавленный в камень орнамент, напоминавший украшенную оковку и головки гвоздей.

— Пригодилась бы какая-нибудь бутылочка «выпей меня» или что-то вроде, — проворчал Вуко.

Дырки от ключа он тоже не нашел. А ведь эти двери открывали. Он видел петли, значит, открывались они наружу. Вернее сказать, откидывались горизонтально, как десантный люк. Наверняка удалось бы по ним войти внутрь, но сейчас у него не было желания этого делать. Он снова огляделся, но, кажется, на этой улочке он был один. Дома по другую сторону стояли без окон — просто два узких входа, окаймленных арками. Фонари тут не поставили, лишь небо и снег светились отраженным сиянием.

— Как подумаю, что где-то там, в горах, лежит мой швейцарский ножик, то аж кричать хочется. Посвети мне, Цифраль, — проворчал он, вытягивая нож.

Универсальный клинок был толстоват, чтобы войти в щель двери, но в рукояти, кроме угольного обогревателя и резервного огнива, у него был еще пенал из набора мелких инструментов разведчика. Крючочки, иглы, шила, нити и маленький плоский керамический клинок, могущий служить как скальпель; плоская рукоять была изрезанной так, чтобы ее можно было использовать как плоский ключ, отвертку, пилу или миниатюрный разрезатель. Самое главное, что клинок был узким, словно лист, и почти не мог сломаться.

Драккайнен провел острием вдоль створки, там, где предполагал найти замок, — но ничего не обнаружилось. Осторожно он ощупал всю створку, пытаясь найти хотя бы что-то, что удалось бы нажать, передвинуть или провернуть, но без результата.

Он вылез из ниши, осторожно осмотрел пустую улочку, а потом отступил на шаг и критически осмотрел завернутый архитектурный хаос.

— Это должен быть какой-то типичный дешевый номер, Цифраль, — пробормотал Драккайнен. — «Что такое Канзас-Сити Шаффл? Это когда все смотрят направо, а ты идешь налево». У блондинчика времени на гимнастику не было. Вошел сразу. — Он повернул голову и взглянул еще раз. — Выровняем-ка. Предположим, что дверь стоит прямо. Колоннада тянулась бы в сторону, весь этот бардак ушел бы вверх и встал бы абсидой над аркой, в таком случае порог к тем дверям пришелся бы на эту точку…

Он снова вскарабкался внутрь ниши и старательно осмотрел последнюю ступеньку скрученной и изуродованной лестницы, что косо высовывалась над его головой. Вынул свой керамический ланцет и обвел камень острием.

— Щель, кажется, есть, — пробормотал. — А если бы дверь стояла вертикально, нога становилась бы сюда…

Он прокрутился в тесной нише и толкнул ступеньку основанием ладони. Казалось, та легко поддалась, а за дверью что-то заскрежетало. Он уперся ногами, а потом легонько толкнул дверь. Тяжелая каменная створка вдруг уступила и опустилась наружу, чуть не ударив Драккайнена по голове. Он отпустил порог и заблокировал ее плечом, а потом осторожно толкнул на место. Внутри стены раздался каменный скрежет, а потом глухой стук. Перевернутая дверь вновь была заперта.

Драккайнен спрыгнул из ниши прямо в небольшой сугроб, а потом прижался спиной к стене, вынув мачете.

— Ты хочешь туда войти? — спросила Цифраль растерянно.

— Ну, я на голову не падал. С лету, без поддержки? Пока что понаблюдаем. Увидим, кто туда входит и когда.

— Ты вдруг поумнел?

— Я не готов к радостным импровизациям. Многовато всего происходит.

Он перестал бормотать и замер с мачете в руке, но было тихо.

Спрятал клинок, смахнул плащом остатки снега вокруг двери и присыпал отпечатки сапогов в сугробе, а потом набросил капюшон и направился домой.

Они ждали сразу за углом, на Подгорной. Уже встреченный ранее Минотавр стоял на дороге, сложив руки на груди, в провоцирующей позе, с паром, вырывающимся из ноздрей, а его крокодилоподобный коллега вынырнул из закоулка за спиной Драккайнена.

— Хочу твой плащ, — загудел рогатый, дыша пивом и каким-то минеральным смрадом, похожим на карбид.

Не пойми откуда появилась неоновая птичка, закружилась вокруг головы Вуко, словно хотела его куда-то отвести. Похоже, сообщение от Фьольсфинна.

— Чудесно, — сказал Драккайнен устало. — Жаль, что нет мобилки. Наверняка бы как раз позвонила мама.

— Хочу твой плащ, — повторил с тупым упорством Минотавр. — И сапоги.

Чешуйчатый звякнул чем-то, что достал из-за пазухи. Держал в руках двухметровую цепь с ржавым шаром на конце, тяжело ударившим в мостовую. Это могло быть простое бандитское нападение. Гоп-стоп все более агрессивных обитателей Каверн.

Могло быть.

Он расстегнул плащ, сбросил его с плеч, сделав шаг в сторону и вытягивая руку с одеждой прямо в морду Минотавра. Сзади раздалось звяканье, а стоящий впереди быковатый расплел руки, показав два кривых клинка.

Разведчик уклонился, набрасывая Минотавру плащ на голову, а потом вдруг изменил направление, чтобы сократить дистанцию с рептилоидом с его цепью. Тот как раз раскрутил цепь на всю длину, и противник, вскакивающий под вращающееся оружие, совершенно поймал его врасплох. Драккайнен перехватил запястье крокодила, взяв его на рычаг, и крутанул навстречу рогатому приятелю, который, ревя, будто настоящий бык, кинулся вперед, сдирая с рогов плащ и размахивая клинками. На миг установился пат. Вуко крутился, заслоняясь рептилоидом, который все еще стискивал цепь: та гремела шаром по каменным плитам тротуара, а бык прыгал вокруг, ревел и пытался достать Драккайнена то одним, то вторым клинком. Проводил молниеносные косые уколы снизу-сверху, а Драккайнен дергал крокодилом, взятым на болевой, заслоняясь от клинков, но все равно один из ударов зацепил его щеку, а второй распорол плечо сантиметров на пять.

Бык внезапно зарычал и воткнул рептилоиду клинки в бока, провернул их и соединил, словно ножницы, выпуская тому кишки, а потом развел руки в стороны, рубанув приятеля с двух сторон по чешуйчатому горлу.

Вуко отскочил, потянувшись за спину и пихая крокодила Минотавру под ноги, а потом воткнул мачете под горло противнику. Тот поскользнулся на брусчатке, издав булькающий звук и, брызгая потоком пенной, темной крови, тяжело свалился на спину.

Драккайнен сполз по стене, дыша и выбрасывая изо рта клубы пара, и ждал, пока враг не умрет. Сгреб немного снега и прижал к рассеченному плечу.

Быкоподобный дышал хрипло и все слабее, всякий раз выбрасывая из раны ручеек распыленной крови, из его больших ореховых глаз ручьем стекали слезы, пока зрачки не расширились и не замерли неподвижно.

х х х

Ярко-желтая птаха Фьольсфинна неподвижно сидела на карнизе, ожидая, пока я встану на ноги, подберу мачете и измазанный плащ. На миг взлетает, а потом снова садится на гримс, пока я обыскиваю труп.

— Твитти, я работаю, — поясняю я. — В чем бы ни было дело, оно может подождать.

— Как ты выглядишь? Что у тебя с рукой и лицом? — спрашивает Фьольсфинн, глядя на меня, словно на призрак, что с головой под мышкой готовится идти на школьный бал. — Ты весь в крови!

— У меня был разговор с обитателями твоей утопии, не до конца довольными тем, как живется в Ледяном Саду. В чем дело?

— Она просыпается.

— И?

— Я думал, что это важно.

— Важно, но тут я ничего не могу поделать. Думаю, она в безопасности, а мы решили, что не открываем ей всего. Зажги ей небольшую лампу, пусть не просыпается в темноте. Пусть видит, что ее окружает, что там неопасно и уютно. Я должен себя перевязать, умыться и переодеться в что-то не настолько окровавленное. Как быстро она проснется?

— Дежурная медсестра говорит, что начала шевелиться и открывать глаза.

— Ну, значит, еще немного подождет, — выношу я вердикт, брызгая кровью на камень. — Прикажи дать ей воды и что-нибудь от головной боли. Насколько помню, вода онемения вызывает жестокое похмелье.

х х х

Примерно через час я собираю всех в большом белом зале, который считаю командным центром. У нас тут стол и стулья, камин, в хрустальные окна днем вливается достаточно солнца, а теперь тут горят и тихо шипят газовые лампы.

На простом дубовом столе сейчас мой порванный плащ, покрытый брызгами и пятнами крови, а на нем — скромные трофеи с обоих несчастных мутантов. Я выкупан, переодет, на щеке и плече чувствую, как натягивается кожа, намазанная клеточным клеем, а в мягком свете на порванном сукне лежат ответы. Загадочные, словно пророчество, помещенное во внутренности черной овцы.

Два кривых клинка, цепь с шаром на конце, два мешочка, полных мелочи, маленький кованый нож, не больше пальца длиной, до половины рукояти спрятанный в кожаные ножны, кусочек древесного угля, кусочек мела и завернутая в тряпочку банка жирного красного красителя. А еще небольшой рулон пергамента, покрытый знаками. Несколько простых геометрических символов и несколько строк, написанных разными алфавитами.

— Что с этими мутантами, Фьольсфинн? — спрашиваю я. — Некоторые живут тут, в верхних кварталах, я видел таких и в твоей ближней страже. Чем они отличаются от тех, из Ластовни и Каверн?

— Намерениями. В портовых кварталах обитают не только мутанты. Это места, где могут жить неграждане. Приезжие и те, кто не решился на испытание Садом. Это не дискриминация, просто они так выбрали. Добровольно. Среди прочих там есть мутанты. Такие рождаются обычно рядом с урочищами. Есть в мире и такие места, где их разводят как рабов, с определенными свойствами. Не здесь. В Саду нет рабства.

— А Отверженные Древом? В чем тут дело? — я тыкаю в норвежца чубуком трубки, словно держа пистолет.

— Это немногочисленные эпизоды. Порой при контакте с силами Сада случаются неконтролируемые процессы, результат которых — изменение и случаи автометакреации. Те, кто желает присоединиться к Братьям Древа, знают, чем они рискуют. Во время тренировок в спецвойсках тоже бывают несчастные случаи. Они — под моей ответственностью. Я работаю над обратимостью этого процесса, работаю, чтобы их вылечить. Они получают лекарства.

— А теперь начинают бунтовать, — говорю я. — И кто-то их умело подталкивает. Кто сможет прочесть эти строки?

— Во втором ряду надписи идут на церемониальном амитрайском, — говорит Филар. — «Весной возвратятся истинные боги».

— А вот здесь — по-нашему, — замечает Грюнальди. — «Близится Огненный Змей». «С моря придет гнев». «Один есть закон для чудовища: слабые будут пожраны». «Город для чудовищ» — это что, какой-то неудачный стих?

— Твои мутанты зовут себя «чудовищами», — объясняю я Фьольсфинну.

— «Огонь пустыни придет с моря», — медленно произносит Филар. — И я знаю этот знак. Вот этот перечеркнутый круг. Это Подземное Лоно. Так было в моем городе перед его падением. Прежде, чем моей страной овладела Подземная Мать. Перед этим я видел такие знаки на стенах, рисовали их охрой и вырезали на телах убитых. И похожие надписи, только там было: «Огонь придет из пустыни».

Устанавливается тишина.

— Но зачем он носил это на кусочках кожи? — спрашивает Варфнир. — Чтобы не забыть, или как?

— Это значит, что он не умел писать. Носил при себе уголь, краску и мел, а потом перерисовывал знаки на стену. Нужно проверить, такие ли надписи на них появляются. Каверны нужно взять под присмотр. Проверить, что за теми дверьми. Фьольсфинн, мне нужны карты и планы Сада.

— Каверны не слишком велики, — замечает Филар. — Если мы пошлем туда слишком много шпионов, они быстро сообразят. Я должен идти туда. Я жил над портом, знаю этот район и не вызову подозрений.

Я короткое время колеблюсь.

— Но пойдешь не один. Возьми Н’Деле — в конце концов, он твой человек. А как там твой друг из Долины Скорбной Госпожи? Бывший козлик?

— Его разум все еще спит. Я уже просил мастера Фьольсфинна о помощи, но он не знает, что делать, и боится деять, потому что может превратить Бенкея в чудовище.

— Когда-то ты уже пробудил его из такого состояния.

— Не из такого. Тогда он жил жизнью долины, и с ним можно было поговорить, хотя и с трудом. Теперь он просто лежит и водит глазами или сидит и играет ту проклятущую молитву к Скорбной Госпоже. Я пытался сделать то же, что в прошлый раз, но он даже не взглянул на меня.

Смотрю на Филара, поскольку в голову мою приходит некая мысль, причем без непосредственной связи с Бенкеем.

Потом я смотрю на стол. На рулоны карт, трофеи мутантов, зловещие заклинания на нескольких алфавитах. Не хватает только: «Мене текел фарес» или «Aleho he polis» со стен захваченного Константинополя.

Готовящийся бунт в Кавернах, растущая в силе странная армия безумцев ван Дикена, окруженная фанатичными последователями Фрайхофф со своей пустынной империей в полутора тысячах километров отсюда, зима, осада Дома Огня, пропавший человек Филара, Сильфана, все еще лежащая с медленно срастающейся раной в боку, Пассионария Калло в своей камере, ставшая магической термоядерной боеголовкой, что вот-вот начнет шипеть и тикать, тысячи кораблей, что прибудут весной. Пытаюсь все это уразуметь и упорядочить. Меня не обучали стратегии в глобальном масштабе. Прислали меня, чтобы я вел малые хирургические операции. Нашел нескольких пропавших землян, высвободил их из подвалов или из окруженных деревянным частоколом лесных фортов, затер следы и прибрался, а потом провел персонал станции в точку эвакуации на Пустошах Тревоги, как стадо овец, запустил радиолярию и подождал парома. Быстро, легко и понятно.

SNAFU…

Так говорили в армии вот уже два века. Situation Normal — All Fucked Up[4].

Традиция. Старая и обоснованная. SNAFU. Встреча теории и практики… Такое название должна бы носить и моя операция.

Вечером я сижу у постели Сильфаны, смотрю на ее прекрасный и чуждый профиль в слабом свете масляной лампадки и слушаю ее дыхание. За окном в хрустальные стекла бьется ветер, носит клубы снега по крышам. Вдали слышно, как лупят волны в скалы клифа и ломаются на пирсах аванпорта. Когда ветер утихает, я слышу, как капает вода с сосулек. Как пересыпаются песчинки в часах.

х х х

План занимает весь стол. Он красивый, переливается всеми цветами радуги по тонким линиям, выведенным тушью с помощью палочек, вырезанных из тростника. Он еще пахнет красителями из желез какой-то морской твари. Только-только из скриптория. У Фьольсфинна тут есть мастерская, где он разместил нескольких своих талантливых подданных, из которых сделал монахов-копиистов. Они переписывают книги, планы, технические рисунки и еще делают карты.

— Он красив, но несколько схематичен. Видна только внешняя часть крепости с высоты птичьего полета. А я хочу видеть систему коридоров, сеть каналов и пещер.

— То, о чем я знаю, — здесь, — он придвигает в мою сторону небольшую стопку листов пергамента, исчерканных коричневыми линиями схем.

— Как это: о чем знаешь? Ты не знаешь собственный замок?

— Естественно, знаю. Те части, которые я помню, те, которые я подробно придумал и спроектировал. Программа зерна — как живое существо. Я не знаю, каким образом она дополнила отсутствующие места или где начала действовать хаотически. В тех районах, что нынче освоены, все известно, все работает как должно и отображено на этих планах. Рисунок прочих коридоров может быть случайным или плановым. Это как создание топографии дыр в сыре без разрезания его на куски. Закрытые части крепости нужно изучать как систему пещер. Я это сделаю, но пока что на это просто не было времени.

— А внутри горы? Там, куда вплывают корабли?

— Там доки, амбары, верфи, кузницы, цистерны и мастерские. Там мы делаем оружие и инструмент, проводим эксперименты над метакреацией. Это хорошо охраняемые места.

— А в этих стратегически уязвимых местах у тебя тоже есть коридоры, ведущие неизвестно куда, и случайно присутствующие проходы?

— Заблокированы, закрыты и под охраной.

— А газовые и водоснабжающие системы? Их переводят на консервацию?

— Нет. Они не требует обслуживания, нам просто нужно знать систему затворов.

— Затворами мы пока что заниматься не будем, — отвечаю я, глядя на план и пытаясь локализировать угол между стеной и тем местом, где я нашел таинственную дверь.

Я уперся рогом.

Уперся рогом, зацепившись за совершенно никчемушные, казалось бы, обстоятельства — какие-то двери в стене, какого-то альбиноса, какие-то слухи и предчувствия, надписи на стенах. Потому что не мог вынести бездействия. Чувства загнанности. Ожидания. Зимней мертвенности, что замораживает даже войну. Тут невозможно вести операции большего масштаба, чем наша вылазка в Долину Скорбной Госпожи. Тут никто не ведет войну зимой: это невозможно. На их технологическом уровне, когда война в конечном итоге сводится к рукопашному бою людей с оружием из железа, снабжение — замкнутый круг. Войско должно есть, должно греться. Кормить животных, а потому ему необходимы лагеря. Которые везут на ослах и волах. А тягловые животные, как и лагерные обитатели, нуждаются в фураже, еде, воде и обогреве. Поэтому необходимы лагеря для лагерей. Армия вымерзнет в палатках, застрянет в снегу. Всякий марш приведет к потерям, сравнимым с битвой. Потому зима — нулевое время. Перерыв. Можно спрятаться с припасами под сухую крышу, греться у огня и ждать. А у меня нет времени ждать. Я не могу вынести звука капель, падающих с сосулек.

Потому мы займемся уничтожением пятой колонны в Кавернах. Поиском проблем. Просачиванием за скрытые двери. Исследованием закрытых кварталов. Пусть что-нибудь случится. Может, удастся кого-нибудь спровоцировать.

— Фьольсфинн, нам нужно снаряжение для исследования пещер. Приготовь больше биолюминесцентных фонарей, перевязочного материала и подумай о какой-то системе коммуникации и слежения. Мне нужно оборудование для наблюдения, то, что позволит слышать сквозь стены. Запусти магию и что-нибудь придумай. Ноктовизоры, камеры, направленные микрофоны. Что-нибудь для нейтрализации магии. Филар и Н’Деле, берите смену одежды и оружие, которое легко спрятать. Возьмите воду онемения и пару нетопырей. Теперь ваши легенды: вы оба хотели остаться в Ледяном Саду. Филар, ты — амитрай и почитатель Подземной Матери. Тебе не нравится, что обитатели Сада нарушают Кодекс Земли, что тут процветают индивидуализм, торговля и распущенность. А более всего раздражает тебя мастер Фьольсфинн, который ненастоящий Деющий. Сад безбожен и всякое такое, а ты ищешь настоящую религию. Попытка обратить тебя в веру в Сад для тебя — оскорбление. Ходи по тавернам, пей только отвары, ругайся и жалуйся. Повторяй всем, что в Амитрае все по-другому: люди богобоязненны, знают свое место, равны перед богиней, что храм справедлив, что пророчица творит чудеса, исцеляет — ну, всякое такое. Ты эту чепуху знаешь лучше меня. Теперь Н’Деле. Ты — наемник, ищущий работы. Хотел стать Братом Древа, но не прошел испытания. Может, тебя не изменило, но ты болен. Видишь кошмары, слаб как дитя, болит у тебя внутри. Может, какие-то видения. Считаешь, что Фьольсфинн тебя обманул, его обещания найти лекарство — ложь, и ты ищешь настоящего целителя. Деющего медика, который поставит тебя на ноги. А кроме того, ты горишь жаждой мести.

— Я захвачу мой посох шпиона и нож следопыта, — спокойно говорит парень. — Больше мне ничего не нужно.

Глава 5

КАВЕРНЫ И НОСИТЕЛЬ СУДЬБЫ

Есть города, как из злата,

и злата холмы — что город,

леса, где тайна укрыта,

покой на светлых озерах.

Крепости есть, как скалы,

скалы — как замки в небо,

легенды Круга Земного

увидишь — и быль, и небыль.

Есть реки, что неба шире,

пути есть, быстры, как реки,

но одинокому долго

к счастью идти в мире.

Песнь скальда, Побережье Парусов

Когда месяцы назад случайно встреченный на реке корабль, на который я нанялся гребцом, привез меня в Ледяной Сад, начался довольно странный отрезок моей жизни. Все стало двойственным и размытым, будто я всякий миг выбирал путь, стоя на перекрестке. Прежде всего, я был — и не был — похищен. Правда состояла в том, что корабль, на котором я греб, миновал устье и выплыл в открытое море, подняв паруса и идя прямиком на север. Но никто меня не пленил. Муж, который командовал тем кораблем, Арвин Собачья Тень, даже не вынул больших пальцев из-за ремня, когда я угрожал ему выхваченным из посоха шпиона мечом.

— Если хочешь — прыгай за борт, — заявил он. — Берег еще виден, хотя придется поднапрячься, чтобы рассмотреть его толком. Полагаю, доплыть до пляжа в устье реки посреди ночи — серьезное испытание. Можешь еще с нами рубиться, и тогда мы, ясное дело, тебя убьем, пусть бы ты дрался как демон, потому что ты один, а нас много. На этом корабле плывет еще с десяток таких, кого мы прихватили по дороге, и у всех — один выбор. А именно — плыть с нами на север, в город на острове, который зовется Ледяным Садом и где обитают Люди Вулкана. Они богаты, а порты их полны чудес, каких ты не видывал и в городах Юга, но им многого не хватает, и не только шкур, воска, дерева и волов, драконьего масла и зерна, но и людей, поскольку известно, что их там немного. За мужей и за жен Ледяной Сад платит серебром.

После этих слов я вскинул меч выше и, должно быть, изменился в лице, потому что Собачья Тень отступил и выставил передо мной ладони, а товарищ его перехватил поудобней длинный топор, которым он подпирался.

— Я не продам тебя в рабство. Мы лишь отвезем тебя в город, который заплатит за это, из чего ты сам получишь две марки серебром, а потом пойдешь, куда пожелаешь, как свободный человек. Так там и поступают, а отчего — не мое дело. Потому выбирай: либо вода за бортом, где ты окажешься целым или по частям, или путешествие на север двумя способами: принудительно и даром или добровольно и за две марки серебром. Взгляни, в одной руке у меня рог морского меда, а во второй — меч. Как эти твои Лунные Братья, я одновременно и то, и другое. Выбирай.

Мне это не понравилось, однако словам моряка я мог противопоставить немногое, потому спрятал меч и потянулся за рогом. Погибнуть я всегда успею, потому выбрал путешествие с удобствами и обещание двух марок серебром за продажу себя самого, после которой я должен был остаться свободным.

Я не мог понять, в чем тут дело, но правдой было и то, что, высади они меня в устье реки, я бы все равно не знал, что делать дальше и куда идти. Будь это первая река с запада в землях Побережья Парусов, я мог бы ждать там своих людей, но кто знает, как долго это продлилось бы. И что я должен там делать? Месяцами сидеть на песке? Возможно, я мог бы жить в шалаше и ловить рыбу, но вдоль реки и по ее течению тянулся торговый путь, дальше к западу были поселения, и не прошло бы много времени, прежде чем кто-нибудь стал бы мне надоедать. К тому же шла осень, а за ней — зима. Я знал, как здесь выглядели зимы, и не хотел встретить ее в халупе из веток и камыша. Пока что я не встречал здесь городов, но, казалось мне, что бы ни называл этим словом Собачья Тень, там легче будет найти огонь и пристанище, чем на засыпанной снегом пустоши над замерзшей рекой.

Потому я остался в своем гамаке под палубой, где в железной миске на цепях рдели угли, а еще оставил за собой право на хлеб и миску горячего супа из котла.

Но более всего беспокоило меня то, что я был Носителем Судьбы. Я добрался до конца пути, в который отправил меня отец, — и все еще нес груз судьбы всех кирененцев, которая, если верить Мраку, оставалась тонкой, словно паучья нить. Слепой случай вел меня в Ледяной Сад, чем бы это место ни было, и потому я решил ему подчиниться. Так вела меня моя тропа — и я шагал по ней.

Все время я опасался, что снова попаду в неволю, обманутый наивной сказкой, в которой я впустую искал смысл, но с этим-то поделать я мог немногое.

Через пару дней мы прибыли на остров, где стояло рыбацкое поселение, а весь берег завален был огромными костями морских чудовищ. Их складывали в высокие кучи, каждую разновидность — отдельно, а местные жители строили из них каркасы своих домов и лодки. На пристани стояло немало кораблей с высокими бортами, не похожих на тот, на котором я приплыл. То и дело появлялся новый, волоча за собой следующую тушу с длинной шеей и хвостом, покрытым шипастым панцирем; в мелких водах залива суетились люди, которые при помощи клинков на длинных рукоятях резали чудовище на куски; на каменистом пляже горели костры, а в них охотники в железных котлах вытапливали куски белого жира, вырезанного из тел, а весь залив был красен от крови, словно там шла страшная битва, а над всей пристанью вставал жуткий запах горелого мяса, падали и вытопленного сала. Над всем этим носились, отчаянно вопя, стаи морских птиц, а в водах за рифами роились хищные рыбы, некоторые — подлиннее корабля, с зубастыми пастями: их привлекал запах крови.

— Если, по-твоему, это — место чудес, которых не найдешь нигде в мире, — сказал я Собачьей Тени, — то тебе стоит побольше странствовать.

Он засмеялся и обозвал меня глупцом.

— Ледяной сад — иное. Здесь просто рыболовецкая пристань охотников на плоскуд. Сад же весь выстроен из сверкающего камня, в нем сто башен и зубчатые стены, встающие выше, чем ты можешь задрать голову. Вот только его непросто найти среди диких вод, островов и рифов. Потому мы приплыли сюда за проводником. Говорят даже, что остров, на котором стоит Сад, плавает — потому-то его непросто найти.

Нашим лоцманом был мрачный одноглазый моряк, торговавшийся с обитателями поселения за груз бочек топленого жира и за большие шматки бело-красного мяса.

Он пользовался здесь большим уважением, потому что платил живым серебром, монетами с отчеканенным символом дерева с раскидистыми ветвями, а его увешанные оружием люди, похоже, пробуждали не меньшее уважение. Длинная цепочка грузчиков шла по помосту на его корабль, похожий на наш, но лучше сделанный; они катили бочки с маслом и тянули огромные куски мяса.

Арвин Собачья Тень поговорил с ним, после чего одноглазый с двумя воинами сел на наш корабль и внимательно осмотрел все. Спустился в трюм, оглядел воск и железо, уложенное вместо балласта, а потом спросил о людях.

— У того молодого на руке — знак свободы, — сказал, показывая на меня. — Лучше бы тебе не везти людей силой. Помни, что в Саду за торговлю невольниками наказание — смерть. Ты получишь возврат средств за перевоз добровольцев в город лишь в том случае, если они плывут по своей воле, — а потом добавил громким голосом. — Кто желает, может сейчас сойти с этого корабля. Получит деньги, чтобы оплатить себе место в одном из кораблей, что приплывают сюда за морским маслом, и сможет вернуться на Побережье, я же вычту это с тебя, Арвин, если хочешь и дальше торговать с Ледяным Садом. Потому что ты ведь знаешь, какие правила у этой торговли.

Однако никто не воспользовался этой возможностью, поскольку все, кого Арвин заманил на свой корабль, были одинокими путниками, и если даже была перед ними некая цель, то, похоже, не срочная. К тому же все решили, что стоит проведать город ста башен, который заплатит им серебром только за то, что они там появятся.

Наконец купец заявил, что мы можем плыть за ним, следя за его парусом с символом древа, и таким-то образом мы попадем в Ледяной Сад.

Когда на третий день пути я увидел город на рассвете, и свет лег розовым блеском на сверкающие базальтом крыши и башни, я был совершенно очарован. Крепость выглядела совсем по-другому, чем остальные города и укрепленные поселения, оставленные позади, в Амитрае. Другими были крыши, шлемы башен, короны стен, формы домов. Ледяной Сад, виденный с моря, казался более сомкнутым, игольчатым и твердым, чем все города в моей стране. Он словно свернулся в клубок, как готовый к нападению дракон или закованный в железо отряд тяжелой пехоты, закрывшийся со всех сторон щитами, закрытый куполами шлемов и ощетинившийся копьями.

У нас все было ниже, шире и массивней. Казалось вылепленным из глины — по сути, так-то оно и было. Наши дома были цвета песка и охры либо сияли ослепительной белизной известняка. Крыши были плоскими, потому что на них кипела жизнь. Улицы — узкими, чтобы всегда тонуть в тени, а представительные проспекты обставлены были колоннадами, чтобы спасать прохожих от солнца. Там, в Маранахаре, Ярмаканде или Кангабаде, города строили, принимая во внимание солнце. Они должны были приносить тень. На плоской крыше можно было рассчитывать на освежающий порыв ветра. В тени улицы — скрыться от жары. В темном доме, за толстыми глиняными стенами с немногими узкими окнами, можно было найти толику сохранившегося ночного холода. Стены наших городов были куда ниже, но толще и массивней, ровно как их донжоны и барбаканы. Выкладывали их узорами из разноцветных керамических плиток, строили из многих слоев — тяжелых пористых и твердых жестких, чтобы выдерживать удары снарядов; их венчали изукрашенные края стен в форме полумесяцев или полукруглых холмиков, но вот уже столетия никто не штурмовал эти стены. Наши города хвастались стенами, но они не были им нужны. Охраняла их невидимая стена императорской армии, тянущаяся между квадратными гарнизонными крепостями, рассеянными по всей огромной стране. Тименами пехоты, кавалерии и боевых колесниц, которые могли по одному кивку поднять железную стену из щитов, машин и клинков, где бы оно ни понадобилось. Крыши государственных домов венчали буйволовы рога — в память о шатрах кочевников, всюду развевались острые флажки, напоминающие о существовании власти. Наш город раскидывался вширь, тяжело и неподвижно, как отдыхающий степной кочевник, ни на миг не откладывающий оружия. Оружие занимало всю территорию и говорило: «Я здесь правлю». На него смотрели и думали: «Власть».

Ледяной Сад упирался спиной в гору, щетинился сотней копий, заслоняясь блестящей броней, и говорил: «Не пройдешь». Когда я взглянул на него, то подумал: «Убежище».

Другие, с которыми я странствовал, похоже, тоже никогда не видели ничего подобного, потому что стояли подле меня на палубе с открытыми ртами.

Наш корабль вплыл в большой бассейн, отовсюду прикрытый каменными пирсами, и там мы бросили якорь и ждали с другими кораблями и ладьями. Куда бы я ни взглянул, видел тяжелые боевые машины, у которых стояли воины и в железных корзинах горел огонь. Что-то подсказывало мне, что они могут в любой момент нас потопить многими способами — но ничего не происходило. Через какое-то время за нами прислали гребную лодку, а в ней мужа высшего ранга в сопровождении нескольких воинов, которые снова осмотрели наш груз и бесцеремонно обыскали весь корабль. Собачья Тень не протестовал: похоже, он и раньше встречался с таким отношением и решил, что лучше сохранять спокойствие.

Прибывшие вели себя несколько иначе, чем те, кого я видел на Побережье Парусов, у всех, к тому же, были наброшенные на одежду белые туники с вышитым узором дерева, а пока они крутились на палубе, то будто и не видели никого из нас. Когда решили, что могут нас впустить, приказали нам свернуть весь такелаж и сесть на весла, после чего один встал на руль, а второй прошел на нос. Наш корабль тяжело двинулся, подталкиваемый веслами, и очень медленно вошел в порт, защищенный еще одними стенами, коренастыми башнями и баллистами, стоящими на каменных площадках. Дорогу нам перекрывала самая толстая цепь, какую я только видел в жизни, со звеньями размером с рослого мужа, но, когда мы подплывали, она ушла под воду. Если бы цепь внезапно натянули, она бы мигом перерезала корабль напополам.

Нас направили в один из внутренних портов, окруженный стенами, где на побережье вставали башни крепости и высокие деревянные «журавли». Их использовали для разгрузки, хотя настолько же хорошо они могли использоваться, чтобы сбросить на борт крупный железный копр или опрокинуть чан с горящим маслом.

Сойдя с кораблей, мы отправились на большую каменную площадь у подножия горы под возносящиеся одно над другим кольца стен с квадратными зубцами. Вся набережная была из черного камня, словно вырезанная из одного куска скалы, и я нигде не замечал щелей или стыков каменных плит. Дальше вставала шеренга небольших строений с острыми крышами, что тянулись вдоль первой стены, по обе стороны массивной надвратной башни, — она вела в квартал, называемый Ластовней, на тылах нескольких портов, но тогда я об этом не знал.

Некоторое время мы провели, сидя на побережье или ходя вдоль него, чтобы глянуть на остальные корабли, вставшие на якорь рядом с нашим. Потом подошли несколько человек в туниках со знаком дерева, надетых на кафтаны. Они принесли с собой небольшой складной столик и такое же кресло с сиденьем из куска кожи.

Один муж уселся за столом, положил перед собой лист бумаги, бутылочку, в которой была разведенная тушь, и тростинку — а потом записал наши имена, спрашивая, прибыли ли мы в Ледяной Сад по доброй воле. Позже каждому из нас дали деревянный амулет с выжженным знаком, похожим на корабль под парусами, на котором другой муж, довольно ловко пользуясь долотом и молоточком, выбил наши имена знаками, какие использовали на Побережье Парусов. В амулете было отверстие, сквозь которое можно продергивать ремень, чтобы носить его на шее или привязывать к поясу. Нам сказали, что с этим знаком мы можем передвигаться по крепости, не будучи постоянными ее обитателями, но мы должны показывать его стражникам, если те потребуют.

Потом еще один муж отмерял Арвину серебро за то, что он привез нас в город, и было это пятьдесят пять марок. Каждый из нас — в том числе и я — получил от Собачьей Тени обещанные марки, и на том мы расстались.

Чиновник и его люди забрали свою переносную конторку, стол, сиденье и корзину с амулетами, а потом приказали нам идти следом. Нас провели в ворота внутрь крепости, за первую стену, и тогда город окружил нас узкими, высокими домами, колоннами, оплетенными каменными листьями и таящимися среди них странными созданиями из камня, сидящими на углах и карнизах. Все казалось острым, колючим и торчащим в небеса. Все, даже окна и двери, украшено было узкими арками, словно бы обросло пучками окаменевших цветов и лианами резных хвощей.

Мы шли с задранными головами, таращась на эти чудеса, и почти не говорили, поскольку во время недолгого путешествия между нами не установилось слишком уж дружеских отношений. Всякий был поглощен собственными делами и неуверенностью в судьбе, которая нас здесь ждала. Впрочем, может, это я был слишком угнетен потерей своих людей и погружен в задумчивость, чтобы радоваться новой компании. Я только заметил, что, в то время как меня интересовало, что же я вижу вокруг, Люди Побережья казались ошеломленными, сбитыми с толку и даже — что нечасто с ними случалось — испуганными и охваченными суеверным страхом.

Мы в тот раз не ушли далеко, поскольку чиновники указали нам на довольно приличный дом, выстреливающий в небо острыми крышами и узкими башенками, что напоминали наконечники копий, и сказали, чтобы мы туда вошли, поскольку город хочет нас приветствовать. Уверили, что нас там не ждет ничего дурного, что это городской храм, а внутри жрецы устроят нам приветственный пир и дадут подарки. Потом пошли по своим делам, а рядом с нами не осталось никаких стражников — ни рядом, ни поодаль, кроме двух, опершихся на копья, что стояли на надвратной башне, равнодушно поглядывая из-под шлемов, похожих на капюшоны с широкими полями. Получалось, что мы вовсе не были обязаны туда входить, но никто не колебался, ибо чиновники сказали о пире. Моряки немного подобны детям, и думаю, что они обрадовались бы даже камню, пущенному из катапульты, скажи им кто, что это подарок для них и что его можно взять даром.

Храм изнутри казался еще более вытянутым вверх, чем снаружи; его освещал разноцветный блеск, врывающийся в узкие, высокие окна в виде наконечников копий, где между оплеткой из нескольких кругов было вставлено разноцветное стекло. Напротив входа, в самом высоком месте, вставало огромное сверкающее дерево, все из серебра, а посредине ствола я заметил подобие спокойного лица, не то женского, не то мужского, и похожие на две ветви руки, протянутые в нашу сторону, словно бы они хотели прижать к груди всякого. Перед стволом в большой каменной чаше пылал жертвенный огонь.

Тут ничто не напоминало подземелий Красной Башни, и все же я чувствовал, как колотится мое сердце. После того, что я прошел, я научился уже бояться любых жрецов из каменных храмов и привык, что моим амитрайским божествам я молюсь лишь в своем сердце, а к Создателю предпочитаю обращаться среди гор и лесов, которые он сам разместил на природе, а не под крышей.

Но в этом месте я нигде не видел жертвенного стола или чего другого, чем можно было бы убить человека. Не было клинков, алтаря или каналов, отводящих жертвенную кровь к стопам божества. И я не чувствовал даже слабого, приглушенного запаха смерти.

Откуда-то доносился сладкий звук флейт, что красиво разливался под стрельчатым сводом, но я помнил такие же красивые песни в подземелье Красной Башни, где пели о полноте и о том, чтобы отдаться под опеку надаку, — а через минуту начиналась резня.

Вместе с другими я стоял в широком переходе между каменными резными лавками, опершись о посох шпиона, в котором я чуть ослабил кольцо, блокирующее скрытый меч, и ждал, что случится дальше.

Вскоре к нам вышли двое жрецов в свободных плащах с очень глубокими капюшонами, так что мы сразу и не поняли, что это мужчина и женщина: лишь когда они сбросили капюшоны, мы увидели их лица и странные головные уборы, подобные высоким колпакам из серебра, изображавшие стрельчатые башни города. У обоих на груди была цепь с круглым символом дерева. Вокруг мы слышали музыку и хор множества голосов, жрецы же подняли в нашу сторону руки. Моряки замерли неподвижно, на их лицах была неуверенность, поскольку нигде они не видели жареного мяса или кувшинов с пивом, а никто и на миг не позабыл об обещанном пире.

Я же видывал в своей жизни больше жрецов, храмов и церемоний, чем все они вместе взятые, и знал, что обитатели храмов весьма охотно принимают жертвы жирной птицей, волами и кувшинами пива, которые потом потребляют во славу божеств, но сами редко угощают кого-либо чем-то более питательным, чем запах благовоний, блеск огня и золота, да высокопарными словами, а потому я не надеялся ни на что более существенное, чем миска жидкого супа да корабельный сухарь, которыми я успел подкрепиться с утра.

Пение стихло, осталась лишь музыка флейт, легкая, будто свист ветра в тростнике, а жрецы зажгли от огня две лучины, размещенные на серебряных рукоятях, и подожгли что-то в мисках, что стояли на треногах под стенами. Я почувствовал легких запах хархаша. Не слишком навязчивый, к тому же храм был просторен и высок, а потому я не опасался, что мы окажемся одурманены дымом и станем блуждать среди видений. И все же отравы в дыму было достаточно, чтобы все впали в легкую, глуповатую веселость и сделались несколько безвольны, а это уже меня обеспокоило.

— Приветствую вас, странники! — сказала женщина. — Город, называемый Ледяным Садом, протягивает к вам руки. Если у вас некогда был дом, который вы потеряли, то отыщете его здесь. Если тяготит вас бродяжничество, то здесь вы достигли конца пути. Это город, что не отвергает никого и у которого вдоволь покоев для заблудших сынов. Тут вам можно не опасаться врагов, поскольку город окружит вас нерушимыми стенами. Тут, как у матери, вы всегда найдете крышу, сухой угол и еду.

Потом заговорил мужчина, а затем — снова женщина. Речь их была отрепетирована, слова — красивы, а голоса — звучны и выразительны, какими и должны быть голоса жрецов. Слушать их — все равно что укутаться в теплый плед перед огнем и дремать. Говорили они одно и то же: что город — наилучшее место на земле и что обычным людям живется тут лучше, чем сильным и богатым где бы то ни было. Что каждый отыщет тут занятие, которое ему отвечает наилучшим образом, но что не придется ему трудиться, не покладая рук и напрягая спину, и что всегда тут едят досыта, ну и всякое такое.

Всякий бывалый человек хорошо знает, что такие сказочки легко говорить и что в мире повторяют их довольно часто. Рассказывают их вербовщики, набирающие экипажи на корабли или рекрутов в армию, рассказывают их мужи женам и жены мужьям. Шлюхи рассказывают их клиентам, как и те, кто нанимает людей на работы, или те, кто желает нечто продать. Но тут, внутри странного и богатого храма, в городе еще более странном, где на наших глазах заплатили за то, что мы сюда приехали, в дыме благовоний и Смоле Снов, под сверкающим деревом из серебра, среди кристальных звуков флейт в такое было поверить легче, чем где бы то ни было.

Возможно, нечто такое было в их голосах и музыке, что звучала вокруг, а может, попросту сказалось туманящее воздействие хархаша, а то и все сразу, но я видел, что другие странники чуть улыбаются, вторя тем словам, и безвольно кивают, слушая эти банальности.

— Вы можете отправиться с нами в самый Ледяной Сад. Это место, полное чудес, сердце города и острова. Там ждет вас приветственный пир, какой вы и вообразить себе не сумеете, там вы выпьете глоток воды из чистого источника, что сделает вас жителями города. Но предупреждаю: красоты Ледяного Сада могут навсегда проникнуть в ваши души. Если был у вас где-то дом, то вы уже не захотите туда отправиться. Забудете о других дворах и сделаетесь гражданами этого города. Но можете остаться бездомными странниками и поискать обиталища в кварталах для чужеземцев, если боитесь пройти в Ледяные Врата. Сад все равно будет для вас лучшим местом, которые вы видели на свете, но большая часть его чудес останется для вас закрыта, поскольку она для граждан. Но помните, что Ледяные Врата всегда открыты, и в любой день тот, кто пожелает, может зачерпнуть там из источника и отправиться на пир. Достаточно будет войти в один из городских храмов и сказать: «Желаю вступить в Сад Древа». Пир ждет вас. И тот, кто хочет воссесть за столом, пусть идет с нами.

Они подняли ладони, в которых все еще держали лучины, и соединили их так, чтобы те сделались единым пламенем, а откуда-то снова пришла песня.

Я медленно обошел храм, внимательно вглядываясь в барельефы на стенах, высматривая символы этого культа и ища демонов, кровь или смерть. Но находил я лишь живописные побеги, листья и цветы. Когда попадались мне статуи, то оказывалось, что это фигуры спокойные и достойные. Вот мужчина, идущий с корзиной рыб, вот женщина, сидящая над раскрытой книгой, моряк, держащий руль ладьи, охотник с луком и собакой у ноги, обнимающаяся парочка, сплетенная в поцелуе. У всех скульптур головы были повернуты в одну сторону, и изо всех уголков, из-за колонн и ниш глядели они на серебристое дерево. Вблизи жертвенного светильника я нашел еще одну каменную миску, наполненную мелким черным вулканическим песком, а рядом — каменный постамент, на котором стояла деревянная шкатулка и емкость, полная ароматизированных палочек. Под всем тем на серебряной поверхности были выбиты буквы на многих языках:

«Странник, если хочешь просить о чем-то город, брось медяк и возьми благовоние».

За пазухой у меня был сверточек с моими двумя марками, несколькими серебряными монетами меньшего достоинства и кучкой медных пенингов. Я бросил один в шкатулку и взял благовоние, которое поджег от светильника и воткнул кончиком в песок между старыми, сгоревшими палочками.

Я не намеревался молиться деревянной статуе или же неизвестному надаку, я лишь хотел прояснить для себя, что же мне делать. Ледяной Сад никогда не был моей целью. Я не собирался сюда попадать и не искал его. Оказался я здесь, поскольку так вела меня судьба, и его тропой я нынче должен был идти. Не знал, что делать дальше, а потому решил, что за меня все решит случай. Передо мной в песке торчала тлеющая благовонная палочка, постепенно превращаясь в легкий пепел, который раньше или позже должен был сломаться. Я решил, что если пепел этот упадет налево от палочки, то я пойду на пир, чтобы присоединиться к жителям Сада, а если направо — выйду из храма и буду действовать сам, как получится.

А через миг я припомнил, что говорили нам жрецы. Их слова: кто пройдет в Ледяные Врата, забудет о своих близких и о своем доме, ослепленный чудесами Сада. И я должен буду позабыть о кирененцах, что прячутся где-то в горах, о моих разведчиках, потерянных где-то на Побережье Парусов, о Воде, дочери Ткачихи, о Бенкее, плененном в Долине Скорбной Госпожи? Забыть о моем отце, пославшем меня в миссию с последней надеждой? И вместо этого остаться здесь и с бессмысленной улыбкой глядеть на башни Ледяного Сада? С другой стороны, откуда мне было знать, что хочет от меня предназначение? Куда вела спутанная, словно нить, тропа Носителя Судьбы? Я начал обряд и положился на случай, который должен указать мне дорогу. Я решил повернуться и уйти, прежде чем пепел подскажет мне ответ, но в тот же миг легкий как пух сгоревший кусочек ароматической палочки начал клониться ко дну миски, я же почувствовал, как замирает мое сердце. Сжал веки.

Пути к отступлению не было. Я попросил силы судьбы, чтобы они указали мне путь, и ответ был дан. Я должен был принять это.

Я открыл глаза.

Легкий столбик серого пепла не упал ни в одну, ни в другую сторону миски. Упал он точно посредине, указывая на меня. Даже пылинок по обе его стороны в песке было равное число с обеих сторон.

Я снова прикрыл глаза, на этот раз от облегчения. Ответ означал либо то, что я должен поступить так, как считаю нужным, либо что выбор мой не имеет значения, поскольку результат будет один и тот же. Я встал, накинул капюшон и вышел из храма.

Солнце уже поднялось, и на улицах было полно людей. Они проходили мимо, спеша по своим делам, проезжали двуколки, запряженные странными большими косматыми ослами, или платформы на двух колесах, толкаемые и влекомые людьми. Все шли примерно в одну сторону, потому я закинул за спину корзину путника и пошел за ними.

Я миновал несколько улиц, проходя под островерхими арками и через несколько ворот, пока не попал на большую площадь, каменную, как и все здесь, с одной стороны ограниченную рядом узких, в четыре этажа, домов с колоннадой внизу, а с другой — небольшим портом, окруженным каменными пирсами. Большую часть площади занимали каменные столы, выглядевшие так, словно они выросли прямо из скалы под ногами, а на этих столах были выложены разнообразные товары, но главным образом — корзины с рыбой и морскими тварями, которых мешками свозили прямо со швартующихся неподалеку рыбацких лодок.

Я начал свою одинокую жизнь в Ледяном Саду с торга, поскольку должен был узнать, чего стоят мои деньги. Две марки серебра после пересчета — немалая горсть разнообразных монет, среди которых были и медяки, и тонкие серебряные скойцы, и пара монет покрупнее. Если бы я находился в Маранахаре времен владычества моего отца, такое количество серебра позволило бы мне экономно жить где-то с месяц. В пустынном же городе Нахильгиль, полном беглецов, пытающихся скрыться от войск Праматери, за те же самые деньги я сумел бы — если бы повезло — купить две плошки сушеной дурры и баклагу пальмового вина. Такая сумма в пути могла значить одно, поскольку тогда я мог спать под голым небом, охотиться и ловить рыбу, лишь изредка платя за ночлег или покупая что в селах, — и совсем другое значила она в городе, где пришлось бы платить всякий раз, когда я хотел бы присесть или найти укромное место для ночлега.

Потому я ходил по торгу, пытаясь узнать, сколько может стоить здесь жизнь. Проще всего было понять это, спрашивая о цене самых дешевых товаров, которых мало и которые сложно разделить. Отдельный фрукт или какой-то небольшой овощ, яйцо, булка. Нужно только помнить, что нечто, с виду неброское, вроде бы обычный продукт в одном месте — как у нас медовая слива или плод калачника, — в другом месте может оказаться экзотическим лакомством. Обитатели Ледяного Сада имели больший выбор, чем люди в глубине материка, с которыми я познакомился ранее, но множество продуктов, что лежали на прилавках, были мне совершенно незнакомы, и я даже не сумел бы сказать, для чего они служат. Я боялся брать вслепую, поскольку легко мог закончить, пытаясь заварить орехи, из которых делают краску для тканей, или жуя волокна, служащие для стирки.

В конце концов я купил плоский хлебец с отрубями размером в две сложенные ладони, кусок вяленного на дыму соленого сыра размером с кулак и фиолетовый корнеплод, какой я видывал уже в доме Сверкающей Росой, и знал, что под легко счищаемой кожицей — белая, островатая плоть, хрупающая, словно пальмовая сердцевина. Я заплатил за все это три четверти медного пенинга.

Потом я вошел под колоннаду вдоль тянущихся вдоль площади домов, где были конторы, купеческие фактории и места, где продавали еду. Я остановился около одного такого, где в тесном углу в большом тазу, накрытом решеткой, пылали поленья, а владелец подавал тарелки с едой и пиво через открытое окно, за которым видна была комната с печью, и в этом месте можно было подкрепиться, сидя на ступенях между колоннами или за деревянным столом, если тот не был занят.

Я заказал то, что подешевле, и пиво в небольшой глиняной кружке. Я уселся за почти пустой стол и съел первый свой завтрак в этом месте. Это была плоская рыба чуть больше моей ладони, испеченная на палочке и поданная на куске хлеба.

Стоило все это полпенинга. Из этого выходило, что на еду, чтобы поддерживать свои силы, требовалось один-два пенинга в день, в зависимости от того, жить ли впроголодь или питаться досыта. По крайней мере, с этой точки зрения казалось, что в Ледяном Саду еда немного дешевле, чем в Маранахаре. Тогда я уже привык к горьковато-сладкому пиву Земли Мореходов и странным приправам, которые они сыпали в еду; кроме того, еда была свежей, как и хлеб, и я решил, что как-то да удастся тут жить.

Двое людей, которые сидели напротив за тем же столом, скоро закончили есть и без слова ушли, я же ел в одиночестве.

Я и вправду попал за море в странный каменный город и не знал, что делать дальше, но был хороший день, резкий утренний холод куда-то исчез и стало почти тепло, я был сыт, свободен и даже имел за пазухой горсть монет. На одну марку приходилось шестьдесят пенингов, однако в жизни существует не только еда. Я не имел понятия, где найти крышу над головой и каковы тут обычаи. В моем Амитрае прибывший в город чужак мог ночевать в купеческих постоях при трактирах и при рынках. Гости могли останавливаться у друзей либо родственников, а те, что приезжали по делам, пользовались постоялыми дворами, где, в зависимости от состоятельности, могли нанимать довольно неплохое жилье, скромную клетушку, или платить за место сна в общем зале на полу или даже в хозяйственной пристройке. Если кто нанимался на работу, то получал возможность расстилать маты в мастерской, магазине или лавке, где трудился. К тому же в Маранахаре было немало и тех, кто жил под голым небом, за укрытие полагая лишь стену, арку подворотни, мост или даже кусты на городской площади. Наверняка я бы сумел найти угол, где мне не лилось бы на голову, но мог бы так ночевать лишь пару дней. Лето заканчивалось, утра и ночи делались почти холодны, и близилась осень с ливнями, штормами и лютым холодом. Скоро ночью станет прихватывать морозец, а потом придет зима.

Было понятно, что мне нужно поискать какую-то работу.

Я заказал еще одно пиво, что стоило мне четверть пенинга, вынул трубку, мешочек с бакхуном и уселся поудобней, наблюдая за базаром и за кружащими по нему людьми, пуская колечки дыма. Вспомнил, что говорил Узел, сын Пташника, когда допрашивал меня. Он начал с пустого, добродушного разговора и советовал мне, чтобы, попав в чужую страну, я присматривался к повседневным делам, таким, как завтраки, поскольку тогда бы узнал, попал ли я к цивилизованным людям. Воспоминание это неминуемо соединялось у меня с другими, но те мне удалось от себя оттолкнуть. Независимо от того, что потом он приказал меня пытать, а я пообещал его убить, в том, что он говорил ранее, он был прав. К тому же он и так был мертв, причем умер не от моей руки.

Я оказался в месте, где съел неплохой завтрак, а теперь сидел, бездельничая, пил пиво и потягивал трубочку. В Амитрае Праматери этих трех действий хватило бы, чтобы посадить меня в тюрьму и отослать на храмовые поля, где я наверняка бы погиб.

Значит, тут, куда я попал, было не так уж и плохо.

Люди, закрученные торгом, преимущественно были обитателями Побережья Парусов. Когда я присмотрелся внимательней, то отметил, что некоторые носили серебряные амулеты со знаком дерева в круге, а некоторые — деревянные, с выжженным силуэтом корабля, как и у меня. Были и такие, кто наверняка прибыл из дальних стран: я видел поблескивающую в толпе алую, желтую и синюю шерсть нассимских плащей, иной раз, возвышаясь на локоть над остальными, сквозь толпу шел меднокожий кебириец, словно конь среди ковец. Вдруг пришло мне в голову, что, возможно, тут я встречу и кого-нибудь из своих людей. Кто-то может попасть сюда точно так же, как я, — а может, они уже здесь. Рынок при порте казался наилучшим местом для чужеземца, и я понял, что должен сюда приходить.

Некоторое время сердце мое раз за разом сжималось, когда я видел в толпе знакомую фигуру, поворачивался за каждым идущим мимо кебирийцем и каждым, кто напоминал мне Снопа, но этот короткий всплеск надежды быстро приугас и ни к чему не мог привести. Я же заметил, что здесь удивительно много измененных. В Амитрае дети, измененные силой урочищ, почти не встречались, поскольку и сами урочища были окружены стражей и никто туда не приближался, а если даже такие и рождались, то их сразу же убивали. Изменение людей силой имен богов мой отец карал смертью, как и любую попытку деяния. Немногочисленные измененные чужеземные рабы покупались богачами, их держали в резиденциях, они не бродили улицами. Здесь же их было немало, а остальные не обращали на них внимания, воспринимая как простых прохожих.

Я некоторое время раздумывал над работой, какую я мог бы здесь выполнять. Последние месяцы сделали из меня воина, но я был человеком Юга. Ни один Мореход, из которых и самый малый был повыше меня, не посчитает, что мне стоит платить за искусство боя. Я сомневался и что им был тут нужен прекрасно подготовленный владыка.

Всякий кирененец чтит святые умения, происходящие от наших надаку, это часть нашей религии. У нас нет настолько богатых, чванливых или гордых, что осмелились бы презирать благородную ручную работу, которая отличает нас от неразумных тварей. Я был резчиком. Когда бы жил в нормальные времена, давно бы уже был подмастерьем, а то и мастером. Однако мое обучение несколько подзадержалось, когда отец решил, что именно мне суждено принять императорский престол. Казалось, что на традиционное ремесло еще будет время. К тому же резьба — искусство для спокойных времен, оно не слишком-то могло пригодиться. Почти каждый известный мне кирененец обладал куда более полезными умениями. Будь я корабелом, как отец Снопа, или плотником, столяром, рыбаком или хотя бы ткачом, как тетка Воды. Пусть бы и копейщиком, как мой отец, — не было бы проблемой найти здесь работу. Увы, какой-то идиот-жрец выбрал для меня ремесло достаточно изысканное, чтобы оно было достойным императора. И вот он я, умею резать лишь красивые узоры по дереву и металлу. Стоит лишь надеяться на то, что я буду довольно ловок с инструментами, чтобы устроиться помощником плотника или кузнеца.

И что с того, если я находился в городе, который вознесен из камня.

Пока что я сидел в тени, удобно опершись о стену, попивал небольшими глоточками пиво и присматривался к кружащим на торге людям.

Наблюдал.

Я не ждал ничего определенного, просто высматривал случай, что позволил бы мне сдвинуться с мертвой точки. Не хотел просто так спрашивать владельца забегаловки. Когда на ком-то чужеземная одежда, а у ног — корзина путника, и он спрашивает о ночлеге и работе, он говорит о себе слишком многое: «Я тут один, первый день в чужом городе, где никто меня не знает, но недавно я получил две марки серебром. Никто обо мне не знает, никто не станет меня искать и никто не станет плакать, если я отправлюсь с чужими людьми в переулки и подвалы, искушаемый обещанием работы и дешевого ночлега, как никто не станет переживать о моем трупе, лежащем среди крыс и ворон на городской свалке». Возможно, я в последнее время сделался слишком недоверчив, но благодаря этому я все еще жив — и предпочитаю, чтобы так оно и оставалось.

Потому я сидел и осматривал торжище.

Заметил, что толпа на улицах Ледяного Сада отличается от той, что я видывал в других городах. Прежде всего, здесь было немного женщин, и все они были либо молодыми, либо достаточно молодыми, такими… в расцвете сил. Почти все они также принадлежали к тому особенному роду женщин, которые охотно отправляются в военные походы вместе с мужчинами и предпочитают носить меч, а не ключи от дома. Их легко узнать, поскольку надевают они другую одежду, похожую на мужскую, по-другому подвязывают волосы и не расстаются с оружием. Ведут себя нагло и вызывающе, куда хуже, чем мужи и обычные женщины, — словно в любой момент готовы завязать драку. В толпе встречались и обычные женщины, одетые, как оно в обычае на Побережье Парусов, нося на поясе ключи и корды, но таких было куда меньше. Я видел нескольких беременных, но нигде не мог заметить ни детей, ни младенцев. Еще тут не видно было стариков. Даже самые старшие среди тех, кто ходил между прилавками, были полны сил, несмотря на седые волосы и морщины. Я также не видывал людей искалеченных настолько, чтобы те не сумели ходить сами и вести нормальную жизнь. Казалось, что люди, на которых я смотрю, пришли сюда с палуб «волчьих кораблей», и что все они осели здесь недавно или были свезены сюда, как и я сам.

Через некоторое время такого вот наблюдения за людьми из своего угла и из-под краев моей шляпы я заметил нескольких продавцов, обманывающих с весами и с товарами, увидел, как кто-то своровал с прилавка фрукт-другой, и потому стал приглядываться внимательней. Несмелый пока что план начал кружить в моей голове.

Кое-что одинаково во всем мире. Города могут быть выстроены по-разному, на базарах могут продавать всякое и звучать могут любые языки, но трое грязных подростков, что крутятся в толпе, а то сидят вместе на набережной среди пустых корзин и сушащихся сетей, чтобы потом по отдельности бродить по площади, словно они друг друга совершенно не знают, всегда означает одно и то же.

Старшему было не больше тринадцати, младшему — лет, может, десять. Одежка их была изношенной и драной, а на лицах — одинаковое выражение городских крысенышей, какое я видывал и в переулках Маранахара, проходя по ним под опекой моего учителя и соратника, Бруса, сына Полынника.

Наживка у меня уже была. Оставалось только ждать.

Продолжалось оно некоторое время, хозяин харчевни уже несколько раз высовывал голову из оконца, чтобы проверить, сижу ли я за его столом, но кружка с пивом все еще была передо мной, а потому он не мог меня прогнать. Я решил, что если понадобится, то возьму еще одну. Со своего места я все время видел пареньков, что трутся в толпе, однако моряки следили за своими кошелями. У каждого сумы были передвинуты на поясе, а когда купцам приходилось протискиваться между людьми, они прижимали мешочки ладонями. Я сам, будучи подростком ненамного старше их, был однажды ограблен во время засухи в Маранахаре, и знал, что маленькие воришки умеют быть ловкими, словно фокусники. Умели использовать самых младших, зная, что взрослые обращают на таких меньше внимания, умели перерезать ремешки, держащие кошели, одним легким, как дыхание ветра, касанием маленького лезвия. У меня было преимущество, поскольку я смотрел издали, зная, куда нужно смотреть. Это было как сидеть на дереве, видеть сверху пасущихся коз и скрывающихся в траве, караулящих шакалов.

Степные хищники присматриваются к стаду и выбирают зверя искалеченного, раненого или больного. Эти же выбрали рослого господина, который немного — но явственно — прихрамывал на одну ногу. У него была светлая борода и длинные волосы цвета соломы, которые он придерживал кожаной повязкой с серебряными вставками. При нем не было оружия, кроме охотничьего ножа у пояса, почти полностью спрятанного в глубоких ножнах из мягкой толстой кожи, тоже окованной серебром. Было видно, что одежда его хорошего, ярко крашенного сукна, с вышивкой, а еще на нем был короткий плащ, крашенный в зеленый цвет редким и дорогим порошком. А в его фигуре и по тому, как он говорил и торговался, угадывался знатный муж.

Вокруг него ходили, стояли и перекрикивались много людей, но я приглядывался исключительно к этим трем, что кружили, подбираясь к нему между прилавков, возов и корзин, совершенно как шакалы.

Вдруг, словно по неслышному приказу, двое из них принялись толкаться, пинаться, кричать и наконец гнаться друг за другом, расталкивая людей и пробираясь между столами. Муж с золотистыми волосами глянул на них без гнева и интереса, когда они пробежали мимо него, поскольку на него-то ни один из них даже не взглянул.

Однако он почувствовал, как самый младший, притаившись под прилавком, обрезает ему кошель, потому что крикнул зло и ухватил того за кафтан. Малой пискляво, словно крыса, заорал и укусил моряка за ладонь, а потом нырнул в ноги стоящих вокруг людей. Обокраденный муж крикнул вслед воришке во все горло, и через миг несколько человек бросилось в погоню за пацаненком, что петлял, словно заяц, я же соскочил со ступеней у харчевни и неторопливо отправился в совершенно другую сторону, чем та, куда бросилась погоня, и та, куда побежали привлеченные криками стражники.

Потому что я смотрел издали и знал, куда смотреть.

Правила были такие же, как в игре в три кубка.

Я видел, как мальца поймали, а он вился в хватке стражника и пинался; я видел разозленного богача, что дергал на мальце кафтан, — и знал, что они ничего не найдут.

Я видел тех двоих, как они пробираются поспешно, но отнюдь не бегом на край рынка, и вошел следом за ними в переулок. В первый миг они не обратили на меня внимания и обернулись, лишь когда я оказался за шаг до них.

Я лишь успел сказать: «Отдавай…», когда старший что-то прошипел своему помощнику, а тот не раздумывая прыгнул на меня с высоты трех ступеней, которыми улица поднималась вверх, а сам нырнул в боковой, еще более узкий проулок.

Тянулось все не дольше трех ударов сердца.

Я ушел с пути среднего, так что он лишь хватанул руками воздух. Я подрубил ему ноги, зная, что он тяжело упадет на брусчатку, а сам размахнулся и метнул корнеплод стоимостью в четверть пенинга прямо в затылок убегающему. Тот получил с трех шагов, и корнеплод крепко приложил его в голову. Он споткнулся и упал под стену.

Я добрался до него, когда он уже поднимался, тряся головой, и пинком в живот снова послал его на камни. Хотя и младше меня на несколько лет, он был моего роста. Я тотчас развернулся боком ко второму, поскольку полагал, что он стоит уже на ногах, — и не ошибся. Я ушел от укола узкого, словно лист камыша, стилета, скрутив туловище, сбил пареньку запястье вниз, одновременно подставив колено под локоть, а потом воткнул ему в ухо уже свой локоть и сверху пнул его в голову, послав на камень. А потом снова развернулся, отвесив еще один пинок встающему воришке.

Тот не стал вытягивать нож, но на пальцах его были насажены соединенные в ряд четыре железных кольца. Когда бы приложил меня чем-то таким, сломал бы мне кости, а потому я изо всех сил наступил ему на руку.

— Очень прошу отдать мне кошель, — сказал я, чуть ослабив давление, а он перестал верещать.

Потянулся второй рукой, охая и постанывая.

Я прекрасно знал, что это фокус и что у него за пазухой еще немало неожиданностей, а потому не намеревался наклоняться к нему.

— Кинь на землю, — посоветовал я, а потом поднял тяжелый замшевый мешочек, внимательно следя за руками воришки, но тот лишь баюкал окровавленную ладонь.

Когда-то мне было бы его жаль, я бы подумал, что он беден и что ему некуда отправиться, но с тех пор миновало немало времени, и я уже знал, что подобные ему обычно просто предпочитают красть, чем делать что-либо иное, и что он убил бы меня не раздумывая, потому что он в том возрасте, когда сперва что-то делают, а только потом думают, да и то совсем необязательно.

— Сними кольца, и тогда я не выдам тебя страже, — процедил я.

Забрал их, спрятал в мешок и ушел. Нож второго не стоил ничего, это был просто расклепанный плотницкий гвоздь, пусть и заточенный, словно бритва брадобрея, а потому я просто сломал клинок, всунув между каменной дверью и косяком.

От базара меня отделяли несколько десятков шагов, и я преодолел их почти бегом, потому что боялся за собственную корзину путника, но оказалось, что та стоит, где и была, и я направился в сторону толпы, где богач скандалил со стражниками. Младшего воришки уже и след простыл, поскольку при нем ничего не нашли. Когда он обрезал кошель, перебросил его в другую ладонь, прикрытую полой кафтана и сразу же швырнул его в сторону, где мешочек подхватил пробегавший мимо другой парнишка. Я не заметил, кто именно его схватил, но знал, что в безопасном закоулке он уже окажется за пазухой старшего.

Я склонился, держа мешок на вытянутой ладони, чтобы не было сомнения, будто я намереваюсь его присвоить.

— Кажется, это принадлежит тебе, — сказал я. — Они пробегали мимо. Мне удалось вырвать мешочек, но они сбежали.

Обворованный прекратил спорить со стражниками и ошеломленно глянул на меня.

— Ты отобрал у вора кошель, а теперь отдаешь? — уверился он таким тоном, словно недослышал и не разглядел.

— Я знаю, каково оно — остаться обворованным, — пояснил я. — Я и сам странник, обладаю немногим, но чужого мне не нужно.

— Тебе надлежит воздать за сделанное, — заметил один из стражников. — Саду нужны честные и благородные люди.

Богач кивнул.

— Такие поступки следует вознаграждать, — согласился он. — Я мог нынче понести серьезную потерю, странник.

— Мне не нужны деньги, — сказал я ему. — Но я попрошу у тебя взамен нечто настолько же ценное. Несколько советов, как мне жить в таком месте.

— Ты не хочешь моих денег? — повторил он неуверенно, словно не понимая, радует это его или оскорбляет — или же нужно в этом видеть какую-то хитрость.

— В моем положении совет дороже серебра, — вздохнул я. — А поскольку ты мне кое-что должен и выглядишь именитым мужем, ценящим свою честь, я знаю, что ты дашь мне наилучший из возможных советов.

— Хорошо, — ответил он. — Пойдем в корчму, где я поставлю тебе кувшин морского меда и отвечу на твои вопросы.

Он повел меня улочками между стенами и тесно сбитыми каменными домами со стрельчатыми крышами, пока мы, преодолев довольно крутую лестницу, не взошли на более высокий уровень крепости к еще одному ряду домов, украшенных колоннами, ступенями и балконами. Улица, что тянулась вдоль фронтонов домов, была узкой и подступала вплотную к зубчатому краю стены, за которой были видны крыши нижних домов, базар и рыбачий порт, пирсы и мачты колышущихся кораблей, а еще дальше — море.

В Ледяном Саду я не видел неухоженных и бедных домов, ничего сколоченного на скорую руку, что делают бедняки. Все дома здесь построены были из камня, однако я не видел ни стыков, ни кирпичей, во всех окнах было настоящее стекло, стоящее безумных денег, а порой даже цветное. Все дома гордо выставляли украшения из камня, колонны и балюстрады. На что бы я ни взглянул, все казалось мне совершенно новым и неиспользованным. Так было и у самого порта, так было и здесь, но чувствовалось, что тут, на верхнем уровне, вознесшись над запахами рыбы, мяса и гниющих овощей, которые расточал любой базар, над площадью, где морской бриз разгонял дым из угольных печек, на которых пекли грошовые закуски и где из своего окна можно было глядеть прямиком на море, обитают довольно богатые жители крепости.

У корчмы была собственная вывеска у входа, на цепях, с названием, выжженным на доске угловатыми знаками Мореходов. Под стенами стояли дубовые столы, а один был выставлен на самый бастион под стенами крепости. День был теплым, потому сидели мы именно там, глядя на море и порт у наших ног. Корчмарь, с тряпкой, заткнутой за пояс, принес нам большой глиняный кувшин и оловянные, мастерски сделанные кубки. Сам кувшин был раскрашен, благородной формы, носик сделан в виде клюва цапли и заткнут серебряной пробкой, а мой собеседник сразу же заплатил за него серебряным пенингом.

— Откуда ты? — спросил, глядя, как я набиваю трубку. — На тебе вещи, что похожи на те, которые носят в Амистранде, но твои черты и волосы другие. Также ты берешься за пиво без страха, как человек рассудительный. На тебе к тому же обычный пояс и другие вещи, как на простых людях. А еще ты смугл и неважнецкой фигуры, как бывает с южанами. А вот на доске пришельца у тебя выбито наше имя: Фьялар. Еще ты носишь знак свободы какого-то из кланов Людей Медведей. Одежда твоя бедна и поношена, однако по тебе можно предполагать, что происходишь ты из знатного рода. Выглядишь молодым, но глаза твои стары, словно ты повидал в этой жизни немало.

— Я с юга. Происхожу из племени, что давно было покорено амитраями, и уже долго странствую. Я сбежал из моей страны, когда туда вернулась старая вера, потому что не хотел жить под Красными Башнями. Меня зовут Филар, но чиновник в порту не слишком-то понимал, как записать, потому справился, как сумел. Но кажется мне, что это я должен был спрашивать, если уж я отдал тебе кошель, а не ты мне.

Он рассмеялся.

— Если уж ты не любишь, чтобы о тебе слишком много знали, можешь использовать то имя, которое дали тебе в порту. Всякий из наших по нему будет полагать, что отца твоего звали Фьяларди и что твой первый сын будет Фьялунд. Если будет у тебя дочь, то назовешь ее Фьялла. Меня звать Снидульф Пылающий Конь, из чего легко понять, что моего отца звали Снидар.

Я печально улыбнулся и высек огонь, раздул жар и зажег от него сухую щепку.

— Я некогда знавал одну Фиаллу. Она давно мертва и наверняка не происходит из этих мест. Но если когда-нибудь будет у меня дочь, дам ей такое имя. Я едва поставил ногу в этом городе, Снидульф. Не знаю, куда пойти и как найти тут какое-нибудь занятие. Я видел немало стран и городов, но в каждом царят свои обычаи. Я ищу дешевого постоя и простой работы, но не хотел бы расспрашивать о том у первого встречного.

— Это не простой город, — кивнул мужчина. — Возник на урочище, его наполняет сила песни богов. Многие такого боятся — об этом месте ходят разные слухи. Мы, кто здесь живет, не боимся ни города, ни Песенника, который им владеет и зовется мастером Фьольсфинном. Потому что мы все были в Ледяном Саду и получили его защиту. Можем ходить, куда пожелаем, и, хотя здесь чувствуется сила урочища, нам ничего не угрожает. Мы — часть города, и он защитит нас не только от собственных призраков, но и от войны богов и холодного тумана. Сквозь Ледяные Врата может пройти каждый, кто пожелает и кто сумеет преодолеть страх перед урочищем, а потому лучший ответ на твой вопрос и лучший совет таков: найди городской храм и скажи, чтобы тебя проводили в Сад на пир. Снимешь деревянный амулет с именем и знаком странника и получишь серебряный со знаком древа. Город даст тебе дом, за который ты не станешь платить, и поможет найти достойное занятие. Городу нужны люди для работ, чтобы все крутилось, как ему должно.

— Я был в городском храме, — ответил я. — Мне рассказали о пире и вратах в Сад, но я не могу ими пройти. Жрецы говорят, что тот, кто так поступит, забудет, откуда он явился, и сердце его всегда останется в Саду. У меня же есть дом, есть близкие мне люди. Когда-нибудь я хочу вернуться на свою родину и не могу позабыть о тех, кого я оставил позади. В этот город я попал случайно, и не в моих намерениях оставаться здесь навсегда.

Снидульф чуть насупился, снял с головы кожаную повязку и почесал темечко.

— Если так, то все зависит от того, есть ли у тебя серебро. Для тех, кто хочет остаться странниками, жизнь этом городе такая же, как и в остальном мире. Многие пришельцы боятся песен богов и не хотят проходить в Ледяные Врата. Некоторые же прибывают сюда затем, чтобы торговать с городом, и хотят лишь перезимовать, а по весне вернуться на Побережье. Другие хотят остаться, им нравятся солидные каменные стены, собственный очаг в комнате, тепло, идущее от пола, то, что им нет нужды присматриваться к холодному туману или к ночным грабителям под частоколом. Хотят покупать мясо на базаре, а не разводить скот, предпочитают работать на кого-то и брать за это медь, а не обрабатывать землю, и полагают, что зимой лучше слушать музыку в корчмах, чем вой волков. И все же они боятся урочищ и песен богов. Такие должны оставаться в кварталах для чужеземцев вокруг торговых портов, здесь, около рыбачьей пристани, и наверху, у Каверн. Тут нет силы урочища, а потому они в безопасности. Только тут они и могут найти пристанище. В верхних районах есть места для тех, кто не боится силы Сада и находится под его охраной. Никто не запрещает чужеземцам туда ходить, но и не охраняет их от странных вещей, что могут с ними произойти, поскольку они чужаки для города, который их не знает и не узнаёт. Потому, если у кого-то совсем нет денег, лучшее, что можно ему посоветовать, это отправиться в городской храм. У жрецов при святынях есть комнаты, где вечером дают задаром миску похлебки и хлеб. Кому некуда пойти, тот может спать в той комнате на лавках, столе или полу, если после поможет на кухне. Это не лучшее жилье, но там тепло, и зимой всяко лучше, чем в метель на улице.

— У меня есть серебро, но его немного, — заявил я осторожно. — И наверняка его не хватит надолго, однако я не желаю зависеть ни от чьей милости, и уж точно не от милости жрецов. Потому прошу твоего совета. Не знаю, сколько тут обычно платят за угол для сна и где можно его искать.

— Как всюду в мире, здесь тот, у кого нет собственной крыши, должен пользоваться гостеприимством или спать на постоялых дворах. В кварталах для чужеземцев почти одни постоялые дворы, и везде над общим залом есть места для гостей. Здесь тоже, но тут платят по меньшей мере пять пенингов за ночь. Нужно идти в Ластовню или в Каверны. Знаю, что там есть улицы, где таверны и постоялые дворы тянутся цепочкой друг за дружкой.

— Об этом я уже догадался, — заявил я. — Потому что везде в мире одинаковые законы. Однако постоялые дворы есть лучше, есть хуже. Мне нужно место, где я смогу оставить свое добро и не переживать о нем, не хотел бы я жить и среди воров и шлюх. Ищу спокойный угол, подальше от назойливых людей, с которыми раньше или позже мне придется столкнуться.

— Я не слишком хорошо знаю эти кварталы, поскольку живу здесь как горожанин с самого начала, как только я прибыл в Ледяной Сад. Мне никогда не пришлось спать в кварталах для чужеземцев, но, пожалуй, я знаю, как разведать, какие обиталища там дешевы и неопасны. Что ж до заработка, то все зависит от того, что ты умеешь делать.

На этот вопрос я отвечал с оглядкой, хоть и довольно подробно, минуя ту мелочь, что я был императором, Господином Мира и Первым Наездником.

— Из всего, что ты умеешь, тут и правда немногое может пригодиться, если ты не станешь полноправным жителем, — заявил он. — Город сумел бы использовать резчика, который умеет сражаться, знает, как работать в поле, а также знаком со множеством языков, порядком знает о чужих странах и умеет играть на чужеземных инструментах, писать чужими письменами и считать, но странник с такими умениями сможет немного — и то, не представляю как, если не будет знать нужных людей. Остается положиться на ручную работу, но если тебе пришлось быть невольником, то ты и с этим справишься. Нужно прийти на рассвете на площадь, что зовется Сольным Торжищем — туда приходят те, кто нанимает людей на работы. Это разная работа, порой на день, на два, а иной раз и на неделю. Порой под крышей, порой во дворе, да и платят очень по-разному. В зависимости от тяжести и числа желающих работа дает от пяти пенингов ежедневно до десяти-пятнадцати, но обычно это такая работа, какой никто не желает заниматься.

— Не думаю, что она окажется хуже той, что мне приходилось делать в неволе, однако я не вынесу, если кто-то попытается принудить меня к ней плетью. Я пообещал себе, что никто уже не сумеет безнаказанно оставить след кнута на моей спине.

— Это Ледяной Сад, — ответил он мне на это. — Тут нет рабов, и бичевать запрещено даже собственных детей или сожительниц, хотя некоторые возмущаются и полагают это странным. Единственные, кто имеет право такое делать, — городская стража, если суд законоречцев посчитает кого виновным в ряде преступлений, но такое случается нечасто. Обычно им приказывают отработать обиду.

Мы допили пиво, и я еще попросил, чтобы он показал мне, как пройти к Сольному Торжищу, где собираются ищущие работу, а потом мы отправились в район, что лежал за вторым поясом стен и звался Кавернами и где обитали чужаки и немногие горожане.

Как портовый район, так и Каверны показались мне довольно многолюдными. По сравнению с купеческим кварталом в Маранахаре, конечно, было тут пустовато; почти нигде не приходилось мне протискиваться между людьми, я без проблем мог пройти под стенами или заглянуть в какую-нибудь таверну. И все же Каверны пульсировали жизнью, в отличие от тех мест, мимо которых я шел утром по пути на рыбный базар. В закоулках стояли лавочки, на которых продавали разные вещи, под ногами валялись объедки, в канавах плыли нечистоты, выливаемые из боен, прачечных и кухонь, где варили еду на продажу. На стенах виднелись надписи на множестве языков. На минуту я с опасением высматривал знакомые знаки и символы Подземного Лона, но тут вились лишь угольные линии наивных непристойных рисунков и обычные надписи. Те из них, которые я мог прочесть, главным образом оказывались проклятиями, многих алфавитов я не знал, но картинки, что встречались с ними рядом, говорили сами за себя. Дома были как и везде в городе, однако тут никто не заботился о драгоценных стеклах или орнаментах. Рельефы бывали сбиты и испорчены, а во многих окнах дыры заклеили тряпками либо рыбьими пузырями. Под ногами бегали какие-то измазанные в грязи мерзкие животные, издавая отвратительные звуки, и птицы, похожие на маленьких орнипантов, видимо, не умевшие летать, — их названия я не знал.

Мы шли широкой улицей, на которой рядами тянулись корчмы с деревянными щитами на цепях, но Снидульф заявил, что в этих местах будет слишком дорого.

— Большинство людей входит теми воротами, — пояснил он. — Предпочитают ночлег подле главной улицы, поскольку не знают города и не хотят искать слишком долго. Но мы пойдем в боковые переулки. Не в ту сторону — там обитают измененные и Отверженные Древом, — и не туда, поскольку там веселые дома. Найдем небольшую, но чистую гостиницу на одной из тех улочек. Они близко от Суконной, которой ходят стражники, чтобы здесь было спокойно, и достаточно вдалеке, чтобы и цены здесь были неплохими.

Мы так и сделали и вскоре оказались в закоулке, отходящем от главной улицы, что вел вдоль крепостной стены: там стоял узкий и высокий дом, втиснувшись между двумя другими, как и всюду здесь, с неброской вывеской над входом.

Внизу находился общий зал, похожий на холл, я видывал такие и на континенте. Это было помещение с очагом, лавками и столами, где все живущие проводят больше всего времени за едой, питьем и греясь у огня, развлекаясь, играя и слушая музыку. Тут было так же, как на материке, хотя жители происходили из различных стран и кланов и их ничего не объединяло, кроме того, что спали они в одной гостинице.

Называлась она «Волчья Лежка», и хозяином был крупный мореход с бельмом на левом глазу и его дочка. Девушка — чуть старше меня, высокая и высокомерная. Носила узкие кожаные штаны и вышитый короткий кафтан с кожаными отворотами рукавов, утыканными заклепками, у нее были кудрявые фиолетовые волосы, подбритые на висках, и тонкая серебряная диадема. Это с ней мне нужно было договориться, хотя о торге и речи не было.

— За ночь три пенинга, — заявила она, свысока глядя на меня бледно-зелеными глазами. — Потому за месяц заплатишь марку, три шеляга и один секанец. За эти деньги можешь взять отдельную спальню с окном на верхнем этаже, кипяток с утра, миску супа в сумерках из котла и кусок хлеба. Убираешь у себя сам, носишь воду в умывальник и выносишь ночной горшок. Внизу есть баня, куда можешь заходить два раза в день. Свет ламп и тепло из дыр включено в оплату, но ты не можешь сам зажигать газовые лампы, поскольку не умеешь. У себя же за масло платишь сам, за дрова в очаге тоже платишь свою часть, два пенинга в неделю, — или приноси в неделю две вязанки. За это можешь варить собственную еду и сидеть у огня, когда захочешь. Если попытаешься меня тронуть, обидеть, устроить скандал с гостями или если убьешь кого-то без причины, мы с отцом отдадим тебя страже.

— Что-то загибаешь. На полпенинга многовато, — заявил Снидульф. — Не говоря уже о том, что если он платит наперед, то ты должна что-то ему скинуть. И дороговато берешь за суп и очаг. Марки серебром наперед должно бы хватить как за ночлег в этом районе.

— Я не первый раз считаю кому-то за месяц, — рявкнула она. — Идет осень, скоро уже не найдешь постели дешевле, чем за два скойца за ночь. Могу уменьшить на секанец, пусть платит марку и три шеляга.

— Ты почти не сбросила, — сказал я. — Дам марку и два шеляга, если дополнительно требуешь за топливо и я должен сам освещать свою комнату. К тому же я плачу наперед, и с этим у тебя проблем не будет.

На том и порешили. Скоро Снидульф попрощался со мной и пошел по своим делам, радуясь возвращенному серебру. Девица, сказавшая мне, что ее зовут Сфавла, ни на миг не изменила высокомерного выражения лица, пока отмеряла половину моих денег, однако я все равно был доволен, выторговав десять с половиной пенингов.

Потом мы пошли наверх, она провела меня виляющими коридорами и отворила железным ключом деревянную дверь в узкую клетушку, где была кровать, табурет и небольшой столик с кувшином. Рядом с постелью было столько места, что едва удалось бы протиснуться к окну, однако там были стены, потолок и дверь, от которых я получил собственный ключ кованого железа.

Девушка вышла, а я поставил свою корзину путника на каменный пол и уселся на кровати, держа в ладони мой шар желаний.

Впервые с той грозовой ночи в Маранахаре я куда-то добрался. Остановился.

Перестал убегать.

Я не достиг ни одной цели, но не имел и понятия, как бы такая цель могла выглядеть. Даже не мог сказать, как долго продолжалось мое бегство. Я оставил позади множество мест, где я утратил ощущение времени. В пустыни, в плену у Сверкающей Росой, в Долине Скорбной Госпожи, но и в самом начале, во время путешествия бездорожьем по Внешнему Кругу Амитрая.

Теперь я дошел до конца, остался совершенно один и не знал, как поступить дальше.

Я сидел на испятнанном сеннике и смотрел на кусочек неба за окном, на сверкающие крыши вокруг. Тогда-то началось время ожидания, пока моя судьба проснется, но я не мог справиться со страхом, что я потерял тонкую, словно тень, тропинку, что должна была к ней вывести. До этого мига, что бы со мной ни происходило, передо мной была цель. Я странствовал к краю пустыни, к Эргу Конца Мира. Я топтал песок Нахель Зим, направляясь в страну Людей-Медведей. Я убегал из рабства и шел на север. В конце же я совершенно случайно приплыл морем к Ледяному Саду. Зачем? Я всегда мог надеяться, что ответ ждет меня за очередным поворотом моего пути, за холмом или песком пустыни. Но я оказался здесь, в Кавернах, в гостинице «Волчья Лежка», в грязной берлоге, — и это был конец пути. Ответ не пришел.

Я распаковал корзину, осмотрел небогатые свои пожитки. У меня были амитрайские одежды синдара, что уже лишились шафранно-желтого цвета и сделались серо-бурыми, был зимний кафтан и штаны, несколько перевязей и туник, шарф, носки, пустынный плащ. Все эти вещи я старался штопать и стирать, едва только удавалось, но они все равно истерлись и потрепались. У меня были еще две пары латаных сапог, военные сандалии в очень неплохом состоянии, миски, кружка, ложка, щипчики для еды, платок, немного всяких мелочей, трубка Бруса и посох шпиона, а еще мой шар желаний.

Наличных осталось у меня пять шелягов, два скойца и один пенинг.

Вспомнилось мне, что у меня были меч, щит, шлем и кольчуга, а еще лук и стрелы, и что все это пропало в Долине Скорбной Госпожи. Вынеси я их, мог бы их тут продать. Они, конечно, были не лучшего качества и не новые, но полагаю, что я получил бы за них как минимум пять марок. Это уже не говоря об экипировке разведчика, которую я носил до того и которую продали на приграничном торге.

Я сошел в баню и постирал одежду, остальные свои вещи разложил на подоконнике и развесил на колышках, вбитых в стену. Убрал в сторону горстку монет — примерно пару скойцев, — остальные же сложил ровным столбиком, завернул в платок и спрятал внутрь посоха шпиона, который воткнул между жердями кровати и оплел ремнями так, чтобы он не слишком-то выделялся между остальными палками, на которых лежал сенник.

Когда я закончил эти дела, миновал полдень, а потому я спрятал отложенные деньги в кошель, укрыл тот в одном из карманов за пазухой куртки разведчика и пошел в город.

Просто так, без цели. Мне нужна была глиняная дешевая лампа и масло к ней, если, конечно, я не хотел набить шишек в темноте. Да и что мне было сидеть в спальне? Я хотел узнать окрестности, возможно, купить несколько овощей и что-то для супа, проверить, известен ли здесь ореховый отвар, поискать бакхун или корень мыльницы. Посидеть где-нибудь и попить пива. Простые, несущественные дела. Меня тут уже никто не преследовал. И мне некуда было направляться. Не было у меня дел более важных, чем простые действия, позволяющие пережить день. Я к такому не привык, и меня начало охватывать беспокойство. Глубокое и беспричинное.

Остальную часть дня я бродил по городу, как в молодые годы по улицам Маранахара. Лениво, без цели, присматриваясь к товарам на прилавках или подсаживаясь за столики с кружкой пива, чтобы понаблюдать за проходящими мимо людьми. Вот только в те годы я получал деньги ни за что, лишь за то, что я был наследником престола, к тому же никогда не отходил от меня мой учитель, проводник и наперсник. Друг. Брус. Тут, на спокойных улицах Ледяного Сада, я чувствовал, как сильно мне его не хватает. Как сильно не хватает мне всех остальных, кто исчез в неизвестности — или ушел Дорогой Вверх.

В сумерках я вернулся в гостиницу, с лампой, бутылкой дешевого жира, который немного коптил и отдавал рыбой, и с глиняным кувшином, несколькими репношками, фласолью, луком и кусочком мяса не пойми какого зверя. У меня был также узелочек с горстью соли и немного приправ, которых запах мне нравился или же казался знакомым. Я сел в зале внизу и сварил себе юшку, а потом сидел и смотрел в огонь, попыхивая трубкой.

Никто не обращал на меня внимания. Лишь трое мужчин за длинным столом, которые выкладывали на столешницу гладкие дощечки, покрытые странными знаками, каменные кружки и монеты, пригласили меня сыграть. Я вежливо отказался, объясняя, что не знаю правил и что денег у меня слишком мало, чтобы тратить их за игрой.

За другим столом сидело и несколько крикливо одетых женщин, болтающих друг с дружкой, хихикающих и расчесывающих друг другу волосы, а еще один худой муж, что таращился в пламя, как и я, только по другую сторону очага, легонько теребил струны небольшой арфы странной формы, которую держал на коленях.

Я пошел в свою комнату и закрыл за собой дверь на засов, чего не случалось со мной уже давно. Потом я лежал в темноте, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы, к хихиканью и пению, топоту на ступенях и к разным шумам, которых я не мог распознать. Я еще долго не мог уснуть, чувствуя беспокойство.

На следующий день я встал еще до рассвета, съел кусочек сыра и пошел на Сольное Торжище искать тех, кому нужны люди для работы. И нашел их без проблем. Сольное Торжище было еще одной квадратной площадью, втиснутой между домами и первым кольцом стен, смотрела она на небольшую пристань. Соль продавали на длинных каменных столах, накрытых карнизами, и выглядела она иначе, чем те розово-белые плиты, которые я сопровождал в караване. Здесь лежали кучи белых кристалликов. Я заметил еще, что была она дешевле продаваемой у Людей-Медведей. Ищущие работы стояли бесформенной группкой чуть в стороне, при самом выходе из порта, сидели на пирсах или среди расставленных пустых корзин. Те, кому нужны были работники, носили длинные ветки, которые поднимали высоко над головой, чтобы их замечали в толпе, и выкрикивали разновидности работ, на сколько дней требовались люди и сколько они намерены им платить.

Тогда, в первый день, я отправился «на разгрузку, три дня, восемь пенингов за день, без еды!». Меня проводили в другой порт, тот, что был у рыбного рынка, где я целый день ходил с пирса на деревянный трап и сходни, что вели под палубу, и возвращался с мешком на плечах, корзиной, полной рыбы, или бочонком. Нес это все на повозки и тачки, рядком расставленные на набережной. Товары были тяжелыми, но не настолько, чтобы я не мог их носить, и каждый раз, когда на башнях городских храмов отзывались колокола, рассказывая обитателям, как течет время, нам позволяли немного отдохнуть, напиться воды из бочки и распрямить спины. Несколько раз я видел, как работодатель грозил кому-то розгой или кричал, но никого не ударили на самом деле.

И все же, когда отбили шесть колоколов, я был сильно уставшим, болели у меня плечи, руки и ноги. Вот только я помнил время, проведенное невольником, и по сравнению с ним разгрузка судов казалась мне просто забавой. Я ощущал усталость, но не падал от изнеможения. После шести колоколов, что пришлись примерно на час собаки, солнце стояло еще высоко, а при дворище Сверкающей Росой мы бы работали еще немало часов под ударами, пинками и ругательствами, а в свою берлогу я бы добрался уже затемно. Тут же после шести колоколов купец, который нас нанял, пришел с двумя воинами, сел за небольшим столом на набережной, выплатил нам всем по шелягу и напомнил, чтобы завтра мы приходили прямиком сюда, а не на Сольное Торжище.

Когда он вынимал и отсчитывал серебро из небольшой, обитой кожей шкатулки, за стойками с сушащимися сетями и корзинами, отделявшими нас от базара, я заметил невысокие фигурки, рядком присевшие там, где удавалось забраться повыше: смотрели на монеты, насыпанные столбиком. Были это те самые подростки, которых я видел прошлым днем, только теперь их было побольше. У одного из них было странное треугольное лицо с острыми, как у крысы, зубами и словно бы кожистые крылья, сложенные за спиной, у другого — костяные крючки, вылезающие из-под кожи и лишний ряд зубов, у третьего голова поросла двухцветными шипами, которые тот постоянно щетинил. Сидели они далеко и только таращились голодным неподвижным взглядом, будто шакалы на пиру у леопарда, но я все равно почувствовал холод на спине.

Когда я забирал плату, то заметил, что один из подростков легонько толкнул локтем второго и указал на меня. Тот выпрямился, под капюшоном мелькнуло искривленное алой опухолью лицо, и наши глаза встретились.

Один из охранников свистнул и погрозил мальчишкам толстой палкой с рукоятью, обернутой ремнями, с набитыми на другом конце железными кольцами. Мальчишки неохотно слезли со стен и стоек для сетей, но отступили всего на несколько шагов. Другие носильщики тоже заметили их, и, когда надевали свои сложенные на набережной куртки и кафтаны, забирали сумки и корзины, в которых принесли себе немного еды, я увидел, что у каждого при себе палка, цепь, корд или короткий меч. Все это можно было легко спрятать под кафтаном, но теперь носильщики разместили оружие на виду, чтобы оно было заметным и чтобы его можно было легко достать. Я же не взял с собой ничего и потому обрадовался, увидев, что все мы выходим с базара сплоченной группкой и, проклиная собственную глупость, старался оказаться в центре.

К счастью, когда мы выходили с базара, появились трое городских стражников, охранник купца свистнул и указал на воришек, стражники зашагали в ту сторону, а подростки исчезли, словно стайка крыс.

На следующий день я взял с собой нож следопыта и кастет, отобранный у молодого вора. После длинного жаркого дня, который показался мне сложнее предыдущего, мы снова вышли с площади группкой, на мне же была старая куртка с капюшоном, которую я купил в предыдущий вечер, — она выглядела как обычная одежда обитателя Побережья Парусов. Когда грузчики вышли с базара и разошлись по улицам города, я отправился домой кружным путем, петляя по городу. Проходил закоулками и осторожно оглядывался. Полагал, что справлюсь с оборванцами, если только они не застанут меня врасплох или если не окажется их слишком много, но я точно не хотел, чтобы они высмотрели, где я живу. Несколько раз я заходил в таверны, которые покидал задними дверями и дворами под предлогом, что ищу выгребную яму, и только потом подошел к «Волчьей Лежке» и там тоже воспользовался задней дверью.

На третий день мне все равно стало казаться, что я везде вижу молодых оборванцев, потому, когда я направился на Сольное Торжище, взял работу в другой части города и потом избегал той, первой пристани.

Делал я тогда разные вещи: помогал в мастерской колесника, работал в вонючих дубильнях глубоко внутри горы, где в пещерах выстроили множество мастерских, кузниц и верфей. Согласился работать на сборе фруктов, когда нас отвезли повозками далеко вглубь острова, за город. Тогда я впервые за долгое время оказался под открытым небом, среди деревьев и широких лугов — и почувствовал, как устал от города.

х х х

В любом случае было ясно, что в Ледяном Саду не хватало рабочих рук, причем в большей степени, чем можно было подумать, исходя из числа обитателей. Похоже, что граждане неохотно занимались такими простыми работами, как те, на которые нанимался я, а потому мне несложно было зарабатывать на жизнь. Скоро у меня скопилось уже немного наличности, которую я обменял в конторах на более крупные монеты, чтобы легче было их прятать; ел я досыта, а теперь начал и многовато пить. Вел я скромную жизнь и каждый день зарабатывал на пару пенингов больше, чем было нужно. Я не работал каждый день. Мог позволить себе иной раз остаться в гостинице на день-два, если погода была исключительно скверной, или когда я чувствовал себя слишком уставшим.

Я вел жизнь, единственной целью которой было заработать себе на содержание, и ничего больше. Беспокойство мое росло. Я вставал до рассвета, шел на работу, возвращался, ел, выпивал несколько кварт пива, спал. Ждал, пока судьба моя меня найдет, но не мог распознать, в чем это будет состоять. В конце концов мне стало казаться, что единственное, чего я так дождусь, — это старости, которая придет, пока я ношу бочки и сундуки, разделываю мясо и рыбу или копаюсь в земле.

Я снова потерял чувство времени. Все дни казались похожими один на другой. Сыпались между пальцами, словно песок, а где-то там спрятанные в горах и песках, кирененцы ждали моей помощи — а может, их как раз убивали. Подземная Мать пожрала всю страну, сожженные кости моих подданных разбросали по храмовым полям. Я же в это время катал бочки или рубил топливо на древесный уголь, чтобы заработать шеляг-полтора и прожить еще один день.

Однажды я обнаружил склеп, где продавали странные предметы, привезенные из далеких стран или похищенные за морем, — главным образом те, насчет каких моряки не знали, что делать. Я долго копался в разложенных товарах, дрожащими пальцами перекладывая гребни из Ярмаканда, нахдийские ароматические палочки, пронизанные яркими нитями кебирийские платки, погребальные опахала, игральные камни, колокольца для призыва духов. Я словно бы касался позабытого мира. Эти крохотные частицы Юга громоздились предо мной, отдавали запахом далеких базаров, теплых бирюзовых морей — они существовали… Были разноцветными, липкими и тяжелыми. В воздухе витал запах кебзагарских духов, бакхуна, высохшей бахалавы в шкатулочках, которой здесь никто никогда не пробовал, потому что не знал, как ее следует есть.

Все эти предметы существовали на самом деле и доказывали, что был мир, который я покинул и который начинал мне казаться цветным, болезненным сном, что начинал уже стираться из памяти.

Домой я вернулся с бакхуном и орехами, и впервые в моей спальне запахло домом. Но что более важно, я купил свиток тростниковой бумаги, сложенный зигзагом для использования в пути, купил камень туши, миску, ступку для растирания и несколько заостренных тростинок.

С этого времени, когда я возвращался с работы или решал остаться дома, я заваривал ореховый отвар, набивал трубку и писал в свете лампы. Не знал зачем, но, когда начал ставить сепийные значки на бумаге, ко мне вернулся белый от солнца Маранахар, перед глазами моими колыхались пальмы, я снова увидел хоровод лиц тех, кто ушел. Они смотрели на меня, улыбались и говорили, а мне снова было тринадцать, и я жил в Доме Стали. Я слышал звуки, чувствовал запахи и видел цвета, хотя предо мной не было ничего, кроме пожелтевшей бумаги и рядов коричневатых знаков.

Тогда показалось мне, что жизнь снова обретает некий смысл, но беспокойство меня не покинуло. Судьба моя молчала, а я вел жизнь, лишенную значения, ждал и терял время. Но когда я описывал свои похождения, я, по крайней мере, помнил, кто я таков и зачем я сюда прибыл.

Я все так же старался избегать малолетних воришек с рыбной площади и постоянно оставался настороже. Однако боялся, что меня могут выследить. Город был не так уж велик, а они знали его словно свои пять пальцев. Пока что не нападали, но я довольно часто видывал то одного, то другого из банды. Несколько раз я сбивал их со следа в тесных переулках и подворьях. Пару раз камень пролетал мимо моей головы, раз за работой, когда я шел с сундуком в руках, он попал мне в спину. Был это даже не камень — свинцовая пуля от пращи, сужающаяся с обоих концов, с выцарапанным проклятием. К счастью, прилетела она издалека, а на мне был толстый кафтан, но все равно синяк не сходил несколько дней. В другой день они выследили меня, когда я работал на пляже — мы рубили топливо для древесного угля. Тогда камень расколол мой кувшин с пивом. Так, чтобы я помнил и знал — за мной присматривают. Что глядят и ждут подходящего случая.

В том самом магазинчике, где покупал я бакхун, я нашел травы, которые кочевники из окрестностей Кангабада используют для рисования клановых знаков на лице и руках. Я смешал их с горячей водой и помыл ими голову, благодаря чему рыжие мои волосы сделались каштановыми, я перестал бриться и отрастил нечто вроде небольшой бородки. Я носил местный кафтан и капюшон либо шапку. Старался ходить разными улицами и всегда носил оружие. Обычно нож следопыта и тяжелую трость из черного дерева, окованную железом, а в кармане моем было такое же оружие, как то, что мы некогда сделали с Бенкеем в рабстве. Обрезок полого тростника с пробкой и отваром лютуйки. Лютуйку я нашел в магазинчике безделиц с Юга и стал добавлять ее в пищу. Все это немного помогло — они на время потеряли мой след.

Когда же я решил, что вид мой достаточно изменился, я пошел не на работу, а в рыбачий порт. Уже пришла осень, но порой выглядывало солнце, море было темным и неспокойным, билось во внешние волноломы и колыхало разноцветные рыбачьи лодки у пристани. Воздух же пах солью, рыбой и дымом с угольных решеток.

Я немного посидел перед той самой таверной, как в первый день, даже съел такую же печенную на палочке рыбину, ожидая, когда они появятся. Не был уверен, что я собираюсь делать. Хотел получить немного преимущества — узнать о них нечто, выследить, где они ночуют, просто так, на всякий случай. А может быть, и спровоцировать нападение и преподать им урок.

Я долго сидел так, цедя пиво, но не увидел ни одного. Через какое-то время двое, как обычно, появились на пирсе, сели на бочки, но я ждал самого старшего из мальчишек.

— Далеко же завела тебя судьба, юноша, — произнес некий голос.

Я глянул удивленно и с легким испугом. У меня не было здесь друзей — лишь люди, с которыми я обменивался словом-другим. Даже с другими постояльцами в гостинице разговаривал я немного. Человек же, который сидел на лавке напротив меня, казался мне знакомым, но я не мог понять, откуда именно.

Очень низкий и худой, с морщинистым лицом, он носил кожаную шляпу с широкими полями. Когда я взглянул ему в лицо, то заметил, что у него нет одного глаза, а глазница закрыта костяной резной плиткой на ремешке. Одет он был обычно — в зашнурованный кафтан из мягкой кожи, в разных местах украшенный заклепками.

Перед ним на столе лежал мешочек, из которого он случайно вытаскивал небольшие разноцветные плитки разнообразной формы и соединял их между собой, не глядя на то, что делает, зато следя за мной единственным глазом из-под шляпы. Плитки, которыми он развлекался, немного напоминали кусочки мозаики.

— Кто ты и чего от меня хочешь? — спросил я. — Я и вправду попал в этот город случайно, но кроме того, что я могу найти тут укрытие на зиму, не вижу в том большого смысла, и не стоит приплетать сюда судьбу. Да и к тому же судьба моя — не твое дело.

— Несмотря на возраст, память-то у меня на людей получше, чем у тебя. Возможно, оттого, что старики мало думают о себе, больше о других. Хотя большинство, скажем честно, скорее о том, как этими другими править или мешать им. Однажды в дороге ты разделил со мной общество и сказал тогда, что тебя ведет судьба. Многие говорят подобное, когда хотят казаться более таинственными, но ты тогда сделался печален, словно и вправду так думал. Говорил, что на чужом языке зовешься Филаром, и ел со мной у одного костра.

Что-то промелькнуло и закрыло на миг солнце своей тенью, а потом на столе рядом со стариком присела черная птица с большим серым клювом, сложила крылья и глянула на меня агатовым глазком, совершенно без боязни, словно была она выученным соколом.

— Прости, Воронова Тень. По дороге мне попадалось немало людей, и так оно складывается, что дел и проблем у меня больше, чем у остальных, потому не все я помню так хорошо, как хотелось бы. Что же до тропы, которой ведет меня судьба, то это правда, однако складывается все так, что я не знаю, куда она меня ведет. Но в этом я от других людей не отличаюсь. Один умный спутник сказал мне некогда, что линии судьбы словно паутина, и в них легко запутаться — или разорвать, и что будущее похоже на текущую воду или дым. Оно постоянно в движении. Потому никто не может его прочесть.

— Только дураки желают знать будущее так далеко наперед, — согласился он. — Чем дальше, тем больше в нем изменений. Будущее — словно ствол дерева. Разделяется на сотни все меньших веток, и непонятно, какая из них важнее прочих, однако нижнюю ветку видно всегда. Видны главные ее отростки и то, растет ли она налево или направо от ствола. Сохнет она или покрыта листвой.

Пальцы его двигались все быстрее, ныряя в мешок и соединяя друг с другом новые и новые плитки, что сцеплялись, образуя шар. От моря потянуло пронзительным холодом, но я не почувствовал дыхания ветра. Шар, соединенный из малых кусочков, как детская головоломка, был теперь таких размеров, что его можно было взять двумя руками.

— Купи мне пива, Странствующий-с-Судьбой, — сказал старик. — Я же расскажу тебе, где твоя тропа.

Он выпустил шар из рук, и тот покатился по столу в мою сторону, словно был единым целым, и остановился рядом с моей глиняной кружкой.

Я вздохнул и пошел к окошку, за которым сидел трактирщик, и выложил целых полпенинга за средний кувшин пива, взяв и кружку для старика.

— Я купил тебе пиво, но это потому, что некогда ты делил со мной огонь и хлеб. Я ехал на твоей повозке, не сбивал ног на дороге, не горбился под тяжестью своей корзины — и ничего тебе за это не дал. Но я не хочу твоих ярмарочных фокусов. Это пустая забава, не больше; я знаю, как ворожеи умеют избавить наив-ных от последнего гроша, не давая им ничего, кроме пустой надежды и врак. Дорога, которую я ищу, и правда в тумане. И я не найду ее ни в дыму храмов, ни на ярмарке. Согласно моей вере, меня ведет Дорога Вверх, навстречу Творцу, который выше ваших богов и их потерянных имен и о котором вы ничего не знаете. Забери свой шар, свои фокусы, умелые пальцы и легкий язык. Они тут не пригодятся, поскольку ты не получишь ни пенинга.

Я чуть прикоснулся к тому странно-холодному шару, чтобы отправить его в сторону одноглазого старика, но шар рассыпался мелкими, разрезанными на странные формы кусочками, которые с шумом расползлись по столу, словно горсть мелких ракушек, принесенная волной на пляж.

Я замер, пойманный врасплох, а старик рассмеялся и глотнул пива.

— Я не хотел просить, чтобы ты сделал что-то большее, чем ты сделал уже, — сказал он, кивая.

Птица его издала хриплый крик и чуть повернула головку набок, глядя на рассыпавшиеся по столу знаки.

— Того, что я ищу, не прочтешь на крашенных костях, — сказал я.

— Верно, не прочтешь, — согласился старик. — Для такого нужны более сложные методы. Но кое-что я увидел. Посмотри только.

Я закатил глаза в нетерпении, взглянул на выглаженную соленым ветром столешницу и опешил, ощущая, как по спине моей ползет холодок.

Я ожидал увидеть беспорядочную россыпь мелких разрисованных костей — тем временем они легли ровно, словно мастер мозаики тщательно выкладывал их дни напролет. Узор изображал Перевернутого Журавля, замкнутого в кругу древесных веток. Знак, каким писалось мое клановое имя. Ствол был с моей стороны, а ветки тянулись к старику. Он наклонился над ними, что-то ворча себе под нос и ведя узловатым пальцем по старательно уложенным фрагментам.

— Некогда ты был и правда силен, — заявил он. — Далеко отсюда. У вершин власти, как я понимаю, в странах Юга. Гордыня и страх. Красота и жестокость. Мощь и зависть. Ты одевался в шелка, слушал музыку и ел сладкие плоды, поглядывая в тени и сжимая рукоять меча. Ты слушал бы шепоты и плел мастерские интриги, вплетая их в странные ритуалы. Но взгляни сюда: это шло от чужаков. Как если бы ты везде был чужеземцем, вынужденным говорить на чужом языке. Как нынче, но только происходишь ты из другой страны. Была еще война и предательство. Барабаны… И лай гончих… Не понимаю. Как если бы барабаны были языком… Потом укрытия и маски. Много масок, одна на другой. Много крови и страданий. Меч. И соль. Соль обычно означает охрану от гнили. И ты постоянно терял ближних. Это — молодое деревце, отесываемое от ветвей. Но деревце без веток становится посохом. Оружием, возможно, древком копья. В этой части жизни над тобой стояла перелетная птица. Дикий гусь, цапля, возможно, журавль. Постоянно летящий на север. Сквозь пустыни и снега, только бы на север. Пусть бы и последним в перелетном ключе.

Старик вздохнул.

— А тут оковы и змея рядом с тобой. Ты много раз попадал в узы, но всегда удавалось тебе их сбросить, поскольку никто не умеет заковать змею… А этот знак — это волк, что отгрызает себе лапу, чтобы освободиться от силков. И снова на север, за звездой… Это и причина всего, но из этих костей не прочесть точно. Кажется, это женщина, хотя это не вся правда. Это нечто, что лишь выглядит как женщина. Она одержима властью и силой. Еще она — предвечный подземный огонь. Нет, не знаю. Это нечто страшное, что пребывает в бездне, но живет. Словно бы демон, но живой и смертный. Я еще не видел нечто подобное. Это нечто, что напоминает существо из другого мира, но может ходить по земле. Что-то, что постоянно высматривает и следит. Есть и враги, которых она за тобой послала. И не только за тобой. Они найдут тебя всюду и не перестанут разнюхивать. И снова нечто мертвое, но и живое, благодаря мести. Из этого броска я больше ничего не узнаю. Эти кости немногое мне говорят.

— А знак? — спросил я, едва проталкивая слова сквозь пересохшее горло, указывая на Перевернутого Журавля.

Он пожал плечами.

— Он светит твоей жизни. Ведет тебя. Но я немного могу о нем сказать, поскольку не знаю этой письменности. Если бы умел ее прочесть, возможно, сказал бы больше. Он вписан в Древо Предназначения. Больше можно понять не из расклада, но из знаков на костях и того, как они лежат. Часто кости знают больше, чем ворожей может прочесть. Это как если бы кто-то говорил тебе жестами.

Он вдруг сгреб кости в мешочек и затянул шнурок.

Я долго сидел в молчании, глядя на свои руки на досках стола, ошеломленный и преисполненный беспокойства.

— Ты ничего не сказал мне о том, куда судьба должна меня повести, — сказал я наконец.

— Ох, это же только ярмарочная ворожба, как ты сам заметил. Только это ты и можешь получить за пиво. Дешевая забава, не больше. Не стоит и пенинга. Фальшивая надежда и враки.

— Я дам тебе пенинг, но брось еще раз.

— Еще минуту назад ты не помнил моего имени, но был уверен, что я не Видящий, а ярмарочный обманщик. А теперь глянул на горсть костей и уже решил, что я пророк.

— Даже глупец заметит, что произошло нечто странное. Всегда, когда бросаешь горсть камешков или монет, они складываются в знаки? Тебе не интересно, что они скажут еще? В том, что ты говорил, есть немало правды, как и тогда, когда тебе казалось, будто в знаках нет смысла.

— Ты хочешь вверить свою жизнь ворожбе, что стоит кружку пива и пенинг?

— Судьба капризна, но из того, что ты уже сказал, я понял, что она желает мне нечто передать. И насколько я знаю, она в таких случаях может говорить через все, что угодно, через то, чем движут силы предназначения. Полет птиц, вихрь листьев на ветру, движения воды или поведение стайки рыб. Тогда отчего не кости, даже если обычно они дают ответы, что стоят лишь пенинг?

— Потому что кости капризны и дают нечеткие ответы. Говорят символами и без подробностей. Для серьезной ворожбы нужны другие вещи. Обычно то, что ты зовешь силой имен, а мы — песнями богов. Однако, насколько я помню, с этим ты не желаешь иметь ничего общего.

— Верно. Потому я предпочел бы твои кости.

— Они уже ничего тебе не скажут. Что же до других способов, то не думаю, чтобы нам позволили привести кого-нибудь в урочище, забить каменным молотом, потом разложить на знаках, нарисованных его кровью, а среди ночи призвать его дух, плененный кровью, и приказать ему говорить. Я и сам с возрастом сделался куда рассудительней и предпочитаю не делать такого, если не должен. У меня есть другие способы, но я не стану делать этого среди ротозеев на базаре — и не за пенинг.

— Говори, Воронова Тень.

— Двенадцать марок, пять шелягов, два секанца.

Я замер. Это были все мои сбережения, укрытые в моей комнатушке. До пенинга. Если бы я заплатил ему, у меня осталось бы ровно столько, сколько я носил при себе на ежедневные траты, да еще отложенная сумма, которую мне пришлось бы заплатить за следующий месяц проживания.

— Ты ошалел, — сказал я. — Слишком много. Ты бы меня разорил.

— Тебе стоит вспомнить, зачем ты сюда прибыл. Наверняка не для того, чтобы копить серебро и класть под доской в полу? Разве такова твоя цель? Накопить горсть серебра, которая в любой момент может исчезнуть? Знаешь, как вьются линии судьбы? Словно вены под кожей или ветки дерева. Теперь ты в месте, где они раздваиваются, и тебе придется выбирать. Влево или вправо? Отдать серебро мошеннику и, возможно, получить ответ — или и дальше сидеть, копя пенинги и целью своей иметь охоту на группку оборванцев, чья ценность не больше, чем у стайки крыс? Приходи в сумерках в купеческую таверну при Каменном Торжище, что зовется «Под Морским Пахарем», и спрашивай Воронову Тень. Или сиди у окна и считай свои пенинги. Спасибо за пиво.

Остаток дня я провел, бродя без цели, глядя на воду в порту и колышущиеся там длинные корпуса кораблей. Потом я вернулся в гостиницу и некоторое время ходил туда-сюда по комнате. Несколько раз проверил серебро в тайнике и пересчитал, чтобы проверить, не ошибся ли он. Не ошибся. Хотел он все, до пенинга. И откуда-то точно знал, сколько у меня денег.

х х х

Каминный зал «Под Морским Пахарем» был раза в три больше, чем в моей гостинице, и выходил на большую квадратную площадь, окруженную колоннадой и тесно заставленную повозками, фургонами и кучами бочек, сундуков, кожаных и полотняных мешков. Постоянно кружили там люди, охраняющие товар, — с массивными мечами, окованными железом палицами, в шлемах и броне из стальных пластин и жесткой кожи, глядя исподлобья на всякого, кто приближался к повозкам. Я вошел через ворота и сразу поднялся на галерею, держась как можно дальше от товаров, но все равно трое дуболомов заступили мне путь, спрашивая, куда я направляюсь.

Один из них провел меня в полутемный угол, прямо к столу у стены, где сидел Воронова Тень и неспешно подкреплялся соленой овсянкой из котелка.

Я без слова бросил на стол кошель, тяжело ударившийся о доски. Он отложил ложку и одним движением смахнул со стола мешочек, не пересчитывая, — только чуть подбросил на ладони и спрятал в кожаную суму, что стояла рядом на лавке.

— Тут не разбрасываются деньгами, — заметил мне. — Живут тут купцы. В этой гостинице уважают серебро.

Я сел напротив, преисполненный нетерпения, и смотрел, как он поедает свою молочную кашку. Он молчал, черпал ложкой из котелка, посвятив тому все внимание, словно была это важнейшая вещь в мире. Я знал, что, если скажу хоть что-то, он примется меня поучать и насмехаться, а потому я молчал. Опер подбородок на сплетенные ладони и смотрел на него с умилением.

Через некоторое время он наклонил котелок и принялся скрести ложкой по дну, доедая остатки. Я все еще молчал. Предполагал, что он сейчас потребует себе больше овсянки, но он лишь облизал дочиста ложку, вынул из кармана платок, которым старательно вытер лицо, потом ложку, спрятал платок за пазуху, потом встал, отнес котелок к ведру с водой у стены, ополоснул и поставил вверх дном на деревянную полку. Все это тянулось довольно долго.

— Пойдем, — сказал он, вернувшись к столу. — Нам понадобится уединенное место, подальше от любопытных глаз.

— Отчего же? — сказал я. — Охотно погляжу, как ты грызешь жареную утку. Да и стоило бы закусить лепешкой со сливами.

— Я уважаю то, что у меня есть, — обронил он высокомерно. — Живу достаточно долго, чтобы знать: никогда не знаешь, когда удастся подкрепиться снова. Есть то, что есть. А что будет — лишь туман и дым.

— Отчего же ты не поворожишь себе на это? — прорычал я, пока мы шли в боковую комнатку.

В гостинице вроде моей жили разные люди, но им нужна была лишь кровать, баня, отхожее место и общий зал, чтобы посидеть вечерком при огне и что-нибудь съесть. Эта же была для купцов. Каждый из них приезжал с кучей помощников, слуг и отрядом воинов, что сторожат товар, который к тому же нужно было где-то хранить. Наверняка тут была и запираемая сокровищница, склады, конюшни. Им недостаточно было одного лишь зала, поскольку наверняка приходилось часто встречаться с кем-то по отдельности, и для такого служили размещенные по бокам комнатки, как та, в которую мы вошли.

Воронова Тень отворил тяжелую дубовую створку, открывая нам дорогу. Внутри находился стол, две лавки и камин, в котором тлели полешки — и ничего кроме. Не было тут даже окна, зато светила одна из тех странных ламп, что вырастали из стены, благодаря чему мы вообще хоть что-то видели.

Старик минутку копался в своей кожаной сумке, потом вынул несколько небольших досочек, объединив их в одно целое, потом какие-то мешочки, бутылочки и всякие другие вещи. Я терпеливо сидел и ждал, что из всего этого получится.

— В прошлый раз, — сказал Воронова Тень, поглядывая своим единственным глазом, — мы увидели, как начался твой путь. Теперь попытаемся увидеть, куда он ведет. Но не думай, что то, что ты услышишь, окажется тем, что случится наверняка. Увидим, как выглядит путь, который у тебя впереди, но сам ты здесь. В этой гостинице. Тут и сейчас. Неизвестно, доберешься ли ты до конца, неизвестно, не свернешь ли где-нибудь, или не столкнет ли тебя кто с этой тропы. На короткий миг мы увидим ту ветку, по которой ты странствуешь, словно гусеница. Но ветер раскачивает ветки, птицы охотятся за гусеницами, дорога далека, и ты часто можешь повстречать ветки, что обещают более легкую дорогу в никуда…

— Старик, я заплатил тебе всем, что имел, — заявил я. — Мое будущее выглядит так, что придется серьезно поднапрячься, чтобы вообще выжить, трудясь под дождем и снегом. И я наверняка не заплатил за то, чтобы ты рассказывал мне о ветвях и гусеницах.

— Выслушай то, что я говорю, — ответил он со злостью, — прежде чем услышишь предсказание, и тогда, возможно, это тебе пригодится. Мы говорим о вещах, которые скрыты. Если ты полагаешь, что я скажу тебе нечто такое: «Ступай туда, где есть лишь вход, а вокруг стены, а когда придет опасность, то пой колыбельную, и увидишь пламя из снега и попадешь, куда следует», то ты просто глупец. Из самой ворожбы ты наверняка нынче ничего не поймешь. Я тоже. Она поведет тебя, лишь когда ты окажешься на развилке — если вспомнишь верные слова.

Деревянная доска, что он разложил на столе и осветил четырьмя светильничками, была раскрашена таинственными знаками и покрыта резными желобками, которые напоминали ветки или переплетения вен, и еще немного — следы, которые мог бы оставить в дереве древоточец. Воронова Тень подал мне кожаный мешочек.

— Внутри есть маленькие фигурки из кости. Бери их, не заглядывая внутрь, пока не вытянешь дюжину.

И я протянул руку, сунул ее в мешочек, нащупывая пальцами мелкие фигурки — ледяные, словно он держал их в снегу. Напоминали они пешки какой-то сложной кебирийской игры. Были мастерски изготовлены: каждая — с треть моего пальца, и, чтобы вырезать какие-то детали, нужно было использовать хорошие тиски и напильники, долота и сверла не больше иголки, причем выкованные из хорошей стали.

Я выбрал двенадцать фигурок людей, животных и странных созданий, которые расставил перед собой на столе, и стал ждать, что случится дальше.

Старик держал в металлических щипчиках небольшой кусочек чего-то похожего на воск, поджег его от светильничка, легко дуя на тлеющий кончик.

— У этих фигур есть свои названия, — сказал. — Показывают важнейших из людей, кого ты встретишь, но могут также означать события, стихии или даже действия демонов.

Расставил их на доске в разных — похоже, важных — местах. Теперь все выглядело так, словно мы должны были во что-то сыграть. Воск начал тлеть и сочиться дымом, и он вбросил его в металлическую мисочку. Я подозрительно потянул носом, но это не была проклятая Смола Снов. Обычные благовония, хотя и со странным запахом. Он поднял миску и подул в нее, направив дым на стоящие на доске фигуры. Дым осел на доску странно, словно приклеившись, и тянулся по ней, словно туман по болотам, не рассеиваясь и не улетая.

— Мне придется ранить тебя в руку. — Одноглазый вынул узкий стилет с рукоятью, оправленной в серебро и кость. — Протяни ее над столом.

— Я зарабатываю руками на хлеб, старик, — сказал я со злостью. — Тебе не достаточно всех моих денег, хочешь меня еще и искалечить?

— Не ерепенься, — рявкнул он. — Мне нужна твоя кровь. Правда требует жертв. Я тебя потом полечу так, что ничего и чувствовать не будешь.

Я протянул руку, а он сильно ухватился за нее и провел острием поперек ладони, в дюйме от пальцев. Боль была короткой и острой, как от ожога.

— Теперь стисни кулак и проверни, словно хочешь воткнуть в стол стилет.

Он передвинул мой кулак в должное место, и кровь сперва закапала на доску крупными каплями, а потом полилась ручейком.

Я смотрел, как капли падают на дерево сквозь слой дыма, как наполняют желобки и текут, словно по венам в теле. Некоторые черточки оставались пустыми, а другие краснели от моей крови, создавая рисунок в рисунке.

— На, — он кинул мне скрученную в рулончик чистую тряпицу. — Хватит. Можешь перевязать руку.

Я перетянул рану, помогая себе зубами, когда услышал скрежет. Поднял взгляд и увидел, что фигуры задвигались. Они словно ожили и принялись смещаться в разных направлениях, раздвигая колеблющийся дым, что скрывал их примерно до половины. Я поднял подозрительный взгляд на Воронову Тень, но казалось, что он не делает никаких фокусов. Он опер подбородок на сплетенные пальцы и внимательно смотрел на доску, словно наблюдал за движением, совершенным его противником.

— Мать стоит на поле Клана, — заявил. — Стоит и ждет. Это она послала тебя в путь. Ты не только убегаешь. Ты еще и выполняешь миссию. «Мать» не обязательно означает родительницу. Это может быть и отец, ребенок или все люди твоего рода или племени. Им угрожает опасность, на тропе их множество врагов, а ты должен их спасти. Но важно для тебя лишь то, что Мать жива. Очень сложный расклад… Очень много ответов на слишком много вопросов. Все перекрещивается. Ответы в том, где именно кровь собирается на полях Стихий, Домов и Намерений. В том, где стоят фигуры.

— И где же во всем этом я? — спросил я, вытягивая шею.

— На табурете в корчме «Под Морским Пахарем», — проворчал он. — Это не на тебя мы здесь смотрим, но на судьбу, что тебя окружает. Тут слишком много всего, потому выберем важнейшие вопросы и попытаемся найти на них ответы.

Я открыл рот, чтобы сказать, что не задавал пока ни одного вопроса, но он прожег меня взглядом и склонился над доской, а его лицо спряталось за полями шляпы.

— В месте, где ты находишься, тебе не грозят старые враги. Они потеряли твой след. Тут безопасно. Тут есть новые враги, но это не так опасно. Не думаю, чтобы они тебя убили, если пойдет дождь. Скорее, это ты прольешь кровь, и потом тебя будут искать мстители. Куда более сильные, чем эти, и ты не сможешь их победить. Это не обязательно будут люди, кровь соединяет их с полем Урочища, Дурного Изменения и полем Бестии. Но ты уже встречал людей-бестий. И у тебя было заклинание, что позволяет их отгонять. Если ты его вспомнишь, придет подмога. И тогда-то ты найдешь то, что ищешь. Ах да, ты не знаешь, что оно. Проверим.

Он махнул ладонью, разгоняя дым, и несколько фигур со скрипом передвинулось.

— То, что ты ищешь, — это человек. И не человек. Как и твой враг, о котором я говорил, тот, живой демон. Но этот как бы его противоположность, хотя происходит из той же бездны вне мира. Этот силен иным образом. Порой его слабость — это его сила. Ты ищешь Странника. Вокруг него сплетаются линии судьбы. Кровь соединяет его с полем Звезды. Обычно означает оно тоску по неизвестному, которую вы там, на Юге, не ведаете, а у нас здесь такое в крови, потому нам приходится бросаться в море. Но это может означать и нечто совершенно иное. В этом Страннике много удивительного. Он чужак и мало понимает, но быстро учится. Порой смотрит и не видит, потому что смотрит другими глазами. Порой он непобедим, а порой слаб как дитя. Прибыл издалека, но плыл не по морю. И не шел сушей. Как и тебя, его привела звезда. Та самая звезда севера. Звезды порой падают. Он тоже упал. Да. Выплюнули его звезды.

— Почему я должен его найти? — спросил я.

— Потому что тогда ты можешь соединить свою судьбу с его. Тебе не придется искать путь — просто иди за ним. Странник желает того же, что и ты. Вот только в отличие от тебя он может это сделать. Может свалить Королей Бездны. Ему понадобится лишь лед, огонь, кровь и гнев. Ему придется свести войну богов на землю.

— Поможет ли это Матери? — я указал на фигурку женщины с ребенком на руках, укутанной в плащ.

— Мать связана кровью с полем Края и полем Победной Силы. Окружают ее враги. Ей некуда идти. На этом поле она не выживет. Она должна оказаться на другом поле: Сада, Леса или Дома. Но тот, кто меряется силами с Королями Бездны и начинает войну богов, может такое совершить, если получит помощь — если не погибнет, если справится. Так выглядит, парень, ветка судьбы сейчас. Но линии ведут к Страннику, тому, кто может за миг спутать эти линии снова. Он даже не знает об этом. Из рук его, возможно, выйдет расклад, в котором Мать стоит на поле Сада или Леса. Мудрец, который посоветовал Матери, чтобы выслала тебя к нему, именно на это и рассчитывал.

Я взглянул на старика и заметил, что вот уже какое-то время он не смотрит на доску.

— Где этот человек? — спросил я.

— Он умер, парень. Далеко отсюда. В горах.

— Умер?..

— Да. Но скоро он проснется. Возможно, просыпается как раз сейчас. Нужно время, чтобы он очнулся и добрался сюда. Нужно терпение. Он прибудет.

— Умер, но прибудет?..

— Это предсказание, сыне. Оно всегда неясно. Скажу тебе лишь, что порой можно умереть разными способами и бывают дороги между мирами живых и мертвых, которыми не всякий может пройти.

Он тяжело откинулся на лавке, оперся о стену. Слабый свет пал на его лицо, и я увидел, что единственный его глаз приугас, по лицу поползли морщины, и оно приобрело нездоровый восковой цвет. Из носа Вороновой Тени потекла струйка крови. Он поднял трясущуюся ладонь и вытер лицо, оставив багровую полосу поперек щеки.

Дым, все время клубившийся над доской, вдруг разошелся, оставив лишь резкий смолистый запах.

— Подай мне руку, — прохрипел Воронова Тень.

Я протянул руку, обернутую пропитанной кровью тканью. Он встряхнул головой, словно собака, а потом с усилием выпрямился и развернул ткань, бросив ту прямо в камин. Рана чуть присохла, но я знал, что, если шевельну хотя бы пальцем, она снова откроется и начнет кровоточить. Не была слишком глубока, но пройдет неделя, прежде чем я смогу пользоваться рукой — если, конечно, она не воспалится.

Старик снова сунул руку в сумку, достал оттуда две бутылочки и баночку, заткнутую пробкой. Жидкость, которую он плеснул мне на рану, была рубиново-красной, но прозрачной, как хорошее вино, а не густой, как кровь. Запекло так, что я непроизвольно содрогнулся. Старик зачерпнул белую, похожую на жир мазь и одним движением покрыл рану. Жечь перестало, я почувствовал ледяной холод. Он же взял узкую полоску из чистой ткани, которую намочил в еще одной жидкости, на этот раз желтой и густой, словно мед, а потом крепко перевязал мне ладонь, оставив сверху лишь большой палец, создав нечто похожее на перчатку. Ткань крепко прилегала к коже и казалось, что не должна бы раскрутиться или отпасть.

— Завтра утром можешь снять, — сказал он. — Не раньше. Повязка прилепится, а ты всунь нож и перережь ее, только потом сорви. А теперь ступай. Я ничего больше тебе не скажу. Я должен отдохнуть.

Я вышел на пустую уже улицу, что вела на Каменное Торжище. К железной решетке у ворот меня сопроводили двое воинов, закрывших за мной на ночь калитку. Перед гостиницей еще стоял один слуга, очень высокий и стройный кебириец, носящий, несмотря на холод, кожаную безрукавку. Он опирался на солидную дубину с окованными концами, а у пояса его висела кривая сабля. Я взглянул на него со внезапной надеждой, но увидел только чужое лицо. Лицо цвета полированной меди, красивое и дикое одновременно, с идущей через нос и щеки черной полосой, покрытой белыми точками, поблескивающее тигриными глазами, но, несомненно, чужое. Это не был мой друг. Просто какой-то кебириец.

Каменная улица сверкала после дождя, на ней горели все фонари, не как в Кавернах, к тому же перед «Морским Пахарем» пылали две миски с маслом. Купеческая гостиница готовилась к ночи, как всегда, вооруженная до зубов и уверенная в себе.

Всю дорогу домой я крутил в голове слова предсказания и размышлял над ними. Не мог понять, верю я или нет. Я услышал вещи, которые подходили к моей ситуации и имели смысл, — но, возможно, такое умеет любой предсказатель. Возможно, я услышал то, что хотел услышать, а одни и те же слова можно воспринимать по-разному. А может, я просто дал обобрать себя до нитки.

И чем сильнее я думал над теми словами, тем сильнее они западали мне в память.

Я шел, погруженный в мысли, не слишком отдавая себе отчет, куда я направляюсь. Несмотря на темноту и дождик, на улицах все еще было довольно много людей. В обычных поселениях и городках на Севере, там, где я бывал, в сумерках садились дома на пир, закладывали засовами двери, и мало кто после отходил далеко от пенного пива и очага. Они боялись ночи, несущей холодный туман, мороз, и того, что таилось в лесах.

В Ледяном Саду все было совершенно иначе. Тут тоже пировали и пили, но главным образом в тавернах и постоялых дворах, порой переходя от одной к следующей, от веселого дома в корчму, а порой веселились на улицах и площадях, среди все еще заваленных товарами прилавков. Иногда можно было повстречать тех, кто выпил слишком много и теперь бродил неуверенным шагом, выкрикивая чушь, размахивая кувшинами и цепляя прохожих. Однако, если они начинали блевать на улицах или затевали драку, а поблизости случалась стража, их забирали в городскую тюрьму. Якобы ночь, проведенная в ледяных подземельях без капли воды, как и удары деревянных палок — если кто-то начинал там скандалить, — западали в память надолго и чрезвычайно способствовали умеренности в питии.

Но в ту ночь я не видел никого, бездумно протискиваясь между прохожими и равнодушно отгоняя шлюх — а некоторые из них были измененными и одарены необычайными формами.

Очнулся я, лишь когда заметил, что зашел в незнакомые районы и что теперь придется заложить крюк, чтобы попасть в «Лежку». К тому же, когда я остановился, чтобы осмотреться, мой взгляд неожиданно замер на знакомом мне воре с базара.

Тот меня не видел. Я стоял в толпе прохожих, на мне был невзрачный кафтан и натянутый на голову капюшон, а он осторожно заходил в проулок, словно крыса.

Не знаю, отчего я пошел за ним. Может, потому, что еще днем собирался так поступить. Возможно, мне показалось, что представился случай с ним посчитаться. Я бы предпочел не упускать его, если уж я могу застать воришку врасплох, а не он меня, — и притом он в одиночестве. Я подумал, что такого как он, я смогу отвадить от себя только палкой. Если будут подле него приятели, он станет кусаться до самого конца, иначе потеряет лицо. Сейчас же он был один. По крайней мере, ему не придется переживать насчет своей репутации, а науку он получит, и та, возможно, отвадит его от мести.

Закоулок был завален мусором, что давало мне возможность оставаться в укрытии. Были там кучи пустых бочек, тележки, несколько сломанных длинных столов, упертых в стену, на земле валялись кости и битая посуда. Вор оглянулся лишь раз, но я оставался скрытым в тени.

Мальчишка добрался до отворенной настежь двери какой-то таверны, из которой доносился шум многих голосов и вырывался свет, но внутрь воришка входить не стал, только прошептал что-то мощному мужу, который стоял у входа. Лицо взрослого выглядело довольно пугающе: вместо носа и верхней губы было у него нечто похожее на клюв, а глаза были странными: круглыми и большими, с ярким зеленым кольцом посредине. И он был большим, словно медведь. Выслушал парнишку, а потом исчез внутри. Подросток терпеливо ожидал на улице, а потом отошел чуть в сторону, к перекрестку, где между домами образовалась небольшая квадратная площадка с дождевым колодцем посредине.

Из таверны вышел еще один муж и направился к воришке. Уже издалека, по тому, как он шел, было понятно, что он измененный, из тех, кого называли Отверженными Древом. Он мелькнул на свету, и я лишь увидел, что он и вправду изменен, и было в нем что-то быковатое — даже не знаю, отчего я так подумал, поскольку рогов у него не было.

Я остался в своем укрытии, лишь выглядывая в тени между бочками. Бык смотрел на воришку, уперев руки в бока, а потом что-то властно процедил, тот же покорно поклонился и вытащил из-за пазухи сверток, отдал его, еще ниже склоняя голову.

Бык развернул тряпицу, послышался звон благородного металла, когда он пересчитывал монеты, потом же он завернул все снова и спрятал за пазуху, а после неожиданно отвесил подростку оплеуху. Сделал это без усилия, словно бы нехотя, но эффект был ужасным. Воришка издал скулеж и подлетел, словно тряпичная кукла. Крутанулся в воздухе, стукнулся о стену и свалился на брусчатку. Все случилось так быстро и неожиданно, что я был уверен: бык убил его одним ударом. Но довольно скоро подросток зашевелился, подтянул ноги и потом, цепляясь за стену, сумел встать. Бык направился назад в таверну, когда подросток что-то крикнул ему вслед, плаксиво и жалобно. Укутанный плащом измененный оглянулся через плечо и что-то проговорил, сперва тихо и вежливо, а потом все громче, я же услышал лишь то, что он почти выкрикнул в конце: «… дюжину, или не будете жрать, хайсфинга!», после чего пошел дальше. Воришка проскулил что-то, на что бык рявкнул вполне четко: «Хархарша нет!»

А потом исчез в открытых дверях корчмы, погрузившись в ее шум. Вор же некоторое время стоял, покачиваясь, около дождевого колодца, а потом вдруг уселся и принялся отчаянно плакать, сморкаясь и плюясь кровью. Я решил, что он так может провести немало времени, потому отступил, держась в тени почти до самого входа в улочку, а после развернулся и двинулся домой.

По пути понял, что, несмотря на жалостливую сцену, не чувствую ни капли сочувствия или милосердия. Совершенно как если бы оказался свидетелем собачьей драки. Меня это испугало. Похоже, сердце мое успело окаменеть.

На следующий день я снял повязку и, к своему удивлению, увидел зарубцевавшуюся рану, словно прошло пять дней, а не одна ночь. Несколько раз сжал кулак — оказалось, что, несмотря на боль, я могу им работать. И я направился на Сольное Торжище.

х х х

Несколько следующих дней я провел, работая на улице, поскольку из-за холода, тумана и дождя на такого рода работы не находилось достаточно желающих, а потому и платили тут лучше всего.

Я выбивался из сил, ел только хлеб и реденькую похлебку, которую давали в гостинице, промерз до мозга костей, но заработал почти марку серебром.

Если бы не баня в моей гостинице и то, что после возвращения с работ я сидел там, в пару, окунаясь попеременно в горячую и холодную воду, все эти героические усилия закончились бы тем, что я слег бы с кашлем и жаром, а заработанные деньги ушли бы на знахаря и травника. Тем временем я, заработав немного денег, мог позволить себе пару дней передышки. Зашел в лавку с чужеземными товарами, купил орехов, сделал отвар и снова засел с трубкой в зубах над своими записями, а дух мой парил над высохшей рыжей землей стран Юга и заключал прошедшие времена в знаки на бумаге.

Но что-то во мне изменилось. Я уже не чувствовал потерянности и неуверенности. Ждал знака. Знал, что раньше или позже встречу Странника, упавшего со звездой. Я уже не пересчитывал по кругу новозаработанные деньги, не складывал их стопками и не прятал внутри посоха шпиона. Просто бросал их в неиспользуемую миску для супа, что стояла на самой высокой полке и которую было непросто заметить. Я уже понял, что для меня есть кое-что поважнее.

И именно тогда они до меня добрались.

Был мерзкий ветреный день, по небу ползли рваные свинцовые тучи, весь день было сумрачно, холодно и как-то тяжело. Я возвращался с работ глубоко внутри крепости, в горе, где несколько дней носил тяжелые, вонючие пласты сала морсконей и плоскуд, отрезанные широкими клинками на массивных рукоятях, что напоминали копья для борьбы с конницей, — из кусков этих вытапливали морское масло. Я то носил на плече куски, то резал, стоя в крови и жиру, а то мешал в больших булькающих котлах, где бело-красные куски медленно топились, образуя вонючую жидкость, что потом становилась маслом для ламп, смазкой для осей и многим другим.

За шесть дней мы перетопили все сало с подвод. Я снял тяжелый, вонючий кожаный фартук и теперь возвращался домой, богаче на девять шелягов, полагая, что не наймусь ни на какие работы в ближайшие три дня.

Город выглядел так, словно вихрь вымел с улиц всех его обитателей. Исчезли девки и торговцы с тележками, даже стражников было меньше — стояли они перед воротами или в подворотнях, укутанные в шерстяные плащи по самые уши, и опирались на копья. Только изредка кто-то пробирался мокрой мостовой, сжимая в горсти раздуваемые края плаща или капюшон, и сразу же нырял в какую-то из дверей.

Море было грозным, почти черным, поблескивало белыми гривами, пахло солью, водорослями и штормом. Громыхание и шипение волн, разбивающихся на укреплениях портов, было слышно даже в Кавернах. Ветер катил по улицам сломанные бочки и корзины, теребил рваные тряпки и мусор.

Я думал лишь о миске горячего супа, а потом о бане в «Волчьей Лежке», горячей, словно пустыни Внешнего Круга, а еще о том, что неплохо было бы взять туда кувшин морского меда и, может, встретиться с какой-нибудь из гулящих девок, что живут в нашей гостинице. А еще о моей комнатке, свете лампы, чарке отвара и о свитке.

Я не допускал, что они могут меня поджидать. Пошел напрямик, сам не зная, что выберу именно этот переулок. Полагаю, они следили за мной с самого утра и шли за мной, едва я покинул масловарню. Просто решили, что я оказался там, где они и хотели.

Улочка была узкой, каждые пару шагов поднималась ступенькой и бежала между стенами домов, в которых почти не было окон. То и дело ее пересекали поперечные, еще более узкие переулки на задах таверн и домов. Тут громоздились битые кувшины, бочки и корзины, лежал мусор. Если бы я прошел по ней до конца, то уперся бы в крепостную стену и вышел бы на улицу вдоль стены, потом свернул бы еще трижды и попал бы к задним дверям «Волчьей Лежки». Таковы были мои намерения.

На самом деле сумел я пройти только часть пути. Когда добрался до перекрестка с очередным закоулком, ветер, дующий в лабиринте, дохнул с такой силой, что я остановился и сделал два шага в сторону, влекомый напором воздуха. Именно потому снаряд из пращи разминулся с моей головой. Несмотря на отдаленный рык волн и завывания ветра, я отчетливо услышал яростное пофыркивание мальчугана. Это уже были не шутки. Попади он в меня, расколол бы мне череп. Я резко обернулся, но не увидел никого, а в густеющей тьме что-то мелькнуло между воротами и переулком, издав писклявый, раздражающий хохоток.

Еще один камень — кинутый рукой — прилетел спереди. Я увидел его очертания и сумел уклониться. Снова услышал топот среди теней и хихиканье. Кусок скалы со стуком покатился по брусчатке.

В тот день со мной была окованная железом палка, более удобная на этих улочках, чем посох шпиона, и еще нож следопыта, с которым я не расставался. Но больше оружия у меня не было. Трубка, наполненная отваром из лютуйки, при таком-то ураганном ветре не пригодилась бы. У меня в голове мелькнуло, что нынче — худший день для засады из возможных. Я был уставшим, у меня болели все мышцы, а к тому же еще этот ветер — выл в ушах и высасывал все силы.

Я двинулся вперед. Снова услышал хихиканье и топот. Махнул палкой, но та лишь пронзила воздух. Это были те, помладше. Должны были меня дезориентировать и отвлечь, но опасней всего были те, кто постарше. Детишки станут бегать вокруг меня, бросаясь чем ни попадя или пытаясь ткнуть меня, но открыто не нападут. И пока я не мог даже сообразить, сколько их собралось.

Две нечеткие фигуры вынырнули впереди, между бочек и корзин. Я крутанул в руке палку, ухватив за один конец и направив в сторону нападавших другой, окованный. Знал, что нельзя оставлять без внимания меньших, что бегали вокруг. Правила драки с несколькими противниками говорят, что таких необходимо выбить первыми. Противник посложнее заберет больше времени, и тогда такой вот малец может воткнуть тебе нож в бедро или подрезать сухожилия. А прежде всего — нельзя стоять на месте и нужно беречь спину. Снова кто-то проскочил мимо — и снова подальше от палки, но резанул меня, пробегая, и зацепил рукав куртки. Клинок скользнул по кожаной повязке, которую я носил под одеждой, не причинив мне вреда. Вокруг слышались топот и хихиканье.

Я сумел заметить, что впереди стоит тот, с черепом, покрытым крючками: они то и дело вставали дыбом; рядом был мой любимчик, с лицом, прикрытым суконным капюшоном.

Я не намеревался отступать перед ними: пока я стоял на перекрестке, они могли бегать вокруг меня, а в узком переулке это не будет настолько уж легко. Они не сумеют быстро отскочить. Я уже дрался с наемными убийцами, амитрайской тяжелой пехотой и конницей на колесницах. Не думал, что могу пасть от руки нескольких подростков в этом странном, отлитом из камня городе.

Как я помнил, пророчество тоже не обещало мне такого конца.

И тогда меня облили.

Кто-то сзади плеснул на меня чем-то вонючим и ледяным.

Топот и хихиканье.

Еще один плеснул спереди, но я уклонился, прикрываясь рукой.

Жидкость стекала дымящимися каплями, а падая на камень, начинала выстреливать небольшими огоньками.

И тогда я понял: они облили меня драконьим маслом. Адским горючим, которое я впервые встретил только тут. Жидкостью, что загорается сама и которую невозможно погасить.

«Не думаю, чтобы тебя убили…»

Куртка на спине начала дымиться, я чувствовал, как она начинает нагреваться. Вокруг раздавался топот и хихиканье, и я знал, что переулок сейчас осветится. Мне казалось, что между двумя ударами сердца прошло много времени, что мир вокруг замедлил бег. Страх сжал мою грудь: жуткий, звериный, какого я еще не чувствовал. Мне показалось, будто я теряю сознание.

К счастью, ветер на миг стих, но ничто не могло удержать адскую жидкость от того, чтобы выстрелить пламенем. Я слышал, как еще двое бегут ко мне спереди, и знал, что не успею расстегнуть пояс и сбросить куртку.

Откуда-то издалека приближался странный шипящий шум, он становился все громче и накатывал со всех сторон. На моей спине и плечах появились первые огоньки.

Я в несколько прыжков добрался до входа в улочку, навстречу подросткам, крича от испуга и ярости, все еще не в силах поверить, но зная, что я вот-вот сгорю, как чучело. Я больше почувствовал, чем услышал движение позади. Резко остановился, метнувшись в сторону, перебросил палку в левую руку и нанес низкий мощный удар, на высоте своих бедер, попав бегущему мимо меня ребенку окованным концом прямо по лицу. Не знал, тот ли это, кто облил меня жидким огнем, но мне не было до этого дела. Он даже не успел крикнуть, удар развернул его перед тем, как он упал на спину.

«Не думаю, чтобы тебя убили…»

Кривая полоса огня выросла у меня на плечах с тихим фырканьем. И тогда отовсюду навалился шум. Стена воды.

«… если начнется дождь…»

Так сказало пророчество. Драконье масло нельзя погасить водой, потому что оно легче ее. Если плеснуть из ведра на горящую лужу этого масла, огонь лишь увеличится. Но это был не простой дождь, а какой-то небесный водопад, а драконье масло не успело как следует разгореться. Потоки воды смыли с меня большую часть его — оно чадило дымом — и пригасили огонь на куртке, которая только-только начинала дымиться.

Я выхватил нож, одним движением разрезал пояс, подбросил палку вверх, стряхивая куртку с одного плеча, перебросил нож в левую руку, освобождая второй рукав, и метнул кафтан прямо в лицо моему врагу. Подпрыгнул высоко, перехватывая правой рукой падающую палку. Их главарь как раз отскакивал, заслоняя лицо от моей дымящейся куртки, его колючий дружок изгибал тело, уклоняясь, чтобы пропустить меня сбоку. Он выбросил вперед руку с узким стилетом, когда я ударил его палкой, ломая запястье, и сразу же вскинул оружие вверх, попав оковкой поперек лица, а после резко развернулся, нанеся короткий укол левой рукой. Широкий клинок следопыта с коротким звуком разрезаемой плоти погрузился в тело.

Я схлестнулся с главарем — он влип в меня всем телом, судорожно хватаясь за мой рукав и полу намокшей рубахи. Я почувствовал смрад его грязи и пота, а через миг еще и вонь клоаки. Он взглянул на меня с отчаянием, словно желая что-то сказать, а потом выплюнул на свой подбородок поток почти черной крови, которую смывал дождь. Я освободил руку и отступил на шаг, выдергивая клинок с отвратительным чмоканьем выпадающих кишок. Он свалился в потоки воды на ступени, — дождь лился, словно ручей, — а он бил в конвульсиях ногами. Почти не думая и мало что чувствуя, я склонился над ним, приложил кончик ножа к затылку и ударил по рукояти ладонью. Парень напрягся, его конечности забились, а потом он обмяк.

«Он страдал, — услышал я в голове голос Бруса. — Так было нужно».

Потом я стоял с ножом в одной руке и палкой в другой, с головы до пят омываемый потоками ледяной воды, и прислушивался, но в переулке стало тихо. Никакого топота.

Никакого хихиканья.

«Не думаю, что тебя убьют, если пойдет дождь».

Я нашел свою куртку, которая все еще дымилась, пахла серой и селитрой, потом подобрал перерезанный пояс, опорожнил карманы со всякой мелочью и затолкал ее за пазуху рубахи. Когда брел вдоль стены под потоками дождя, выбросил куртку в канал, который превратился уже в кипящий ручей, — тот унес одежду в сторону моря.

Некоторое время спустя я уже сидел в «Волчьей Лежке», среди гладкого, словно стекло, светлого и зеленоватого камня бани. В свете ламп в воздухе вставал пар, а я сидел в горячей воде и никак не мог перестать трястись.

По крайней мере, тогда я уже знал, что иду путями моего предназначения. Меня не убили, поскольку пошел дождь. Банда подростков с рыбного базара не станет уже меня беспокоить. Вот только над ними находились еще люди. Существа, искалеченные именами богов. Отверженные Древом. Те, с которыми я уже не справлюсь и которые однажды меня найдут. Тогда мне придется поверить словам предсказания и положиться на колыбельную Нашей Скорбной Госпожи. Я не знал, что у нее с ними общего, если те не происходили из ее долины, но ничего другого мне не оставалось. Я был Носителем Судьбы и должен был идти вслед за ней.

Пока же я сидел в каменной ванной, полной горячей воды, и трясся.

Глава 6

КАПЛЯ БАГРЯНЦА

Одиннадцатым

друзей оберечь

в битве берусь я,

в щит я пою, —

побеждают они,

в боях невредимы,

из битв невредимы

прибудут с победой.

Двенадцатым я,

увидев на древе

в петле повисшего,

так руны вырежу,

так их окрашу,

что он оживет

и беседовать будет.

Hávamál — Речи Высокого

Ночь была по-настоящему скверной. Далеко за стенами море ярилось и рвало плавающие в воде плиты битого льда, а потом выплескивало фонтаны белой пены на пирсы и волноломы аванпорта. Тут, на краю Каверн, под самым склоном горы, было чуть потише, но ветер сек мокрыми клочьями снега и мелкими каплями воды, и они кололи кожу, словно песчинки. Ветер казался теплее того, что случается зимой, но тепло это было относительным. Если воспринимать его в сравнении с температурой замерзания воды и другими подобными отвлеченностями. В реальности он нес влажность, пробирался под одежду, пропитывал сукно и войлок ледяной водой и мочил кожу, а потому на таком ветру замерзаешь сильнее, чем на морозе. Такой притворно теплый ветер может заморозить человека за пару часов, довести до гипотермии, поскольку не позволяет согреться.

Недавно на Сплетенных Башнях ударили три колокола, и теперь улицы казались мертвыми. Самые стойкие завсегдатаи таверн и корчем оставили оловянные кубки, задули свечи и масляные лампы. Обгрызенные кости, остатки мяса и овощей кинули с деревянных подносов в котлы на завтрашнюю юшку, каменные полы подмели, очаги затушили.

Выгнали всех, кто пытался примоститься поспать на лавке, столе или полу. Последние гости поволоклись, пряча лица и руки от мокрого снега, в свои дома, если добирались до них, — или до залов и комнаток десятка постоялых дворов и ночлежек, которых было полно в Кавернах. Это район бродяг. Тут все были проездом. Некоторые решали остаться в Саду, но тогда они становились вхожи под надвратную башню, в лучшие районы крепости. Пока же им хватало и того, что они нашли свои постели, свои узелки под ними, свои табуреты и столы, свой кусок крыши над головой, охраняющий от предвесенней вьюги, — и улицы становились пусты.

Остались только мокрые каменные плиты и снег, рассекающий свет фонарей. На пустой и тихой вот уже несколько часов Подстенной улице пламя двух еще рабочих фонарей внезапно уменьшилось, а потом угасло. Улица погрузилась во тьму.

На внутренних стенах стражников почти не было, но даже когда некто решил бы среди ночи шастать в ледяной вьюге по Кавернам и зайти в переулок Подстенной, что заканчивался слепой торцевой стеной, притулившейся к склону и тянущейся куда-то выше к следующему кварталу, то и ему вряд ли захотелось бы глядеть вверх, чтобы высматривать во тьме нескольких мужчин, идущих между зубцами.

А даже если бы и взглянул — не увидел бы в них ничего особенного. Носили они лоснящиеся от дождя шляпы с опущенными полями, мокрые белые туники с черным символом дерева, наброшенные на кольчуги и стеганые поддевки, вооружены были короткими, массивными абордажными мечами Людей Побережья и протазанами на солидных древках. Просто стражники. Видели таких время от времени на улицах и подле порта, а в Верхнем Замке они стояли подле корзин, наполненных горящим углем, глядя на море.

Этих было семеро, и шли они за зубцами стены без факелов, без какого-либо света. Дошли до скальной стены, где зубцы поворачивали и траверсом взбирались на гору, а потом стражники исчезли, словно провалились под землю. На самом деле они просто сошли на парапет стены ниже, спрятавшись за зубцами. В полной тишине осторожно отложили протазаны, сняли шлемы и отстегнули мечи, все осторожными, заученными движениями, чтобы не стукнуть железом, а потом сняли туники и поддевки, открывая черные свободные кафтаны и штаны. Потом один из них легко, словно кот, прыгнул на верхушку зубца, и сбросил со стены конец веревки так, чтобы тот упал в самом углу на брусчатку Подстенной. Быстрым движением перехватил ее, потом наклонился, словно собираясь свалиться со стены лицом вперед, и пошел вниз, ступая по вертикальной каменной стене и пропуская веревку между руками. В темноте, что собиралась под склоном, его совершенно не было видно. Просто пятно темноты под секущим дождем. В двух метрах над землей он оттолкнулся от стены и съехал на улицу, сразу низко присев на согнутых ногах. Мужчина носил черную капузу, открывавшую только глаза и переносицу.

Через миг на верхушке стены появился еще один, потом следующий, пока пятеро не съехали бесшумно вниз, погрузившись в тень.

Оставшиеся двое собрали шлемы, оружие и обмундирование стражников, впихнули все это в большой кожаный мешок и спустили его на противоположную сторону стены, прямо на груженный соломой воз. Возница в обычной, не бросающейся в глаза одежке и кожаной шляпе с широкими полями поймал мешок, втиснул его в стоящую на повозке бочку, накрыл ее и щелкнул вожжами, а потом неспешно отъехал, идя рядом с повозкой, куда-то в сторону привратной башни. Двое мужчин на стене отвязали веревку, собрали ее и исчезли в темноте.

Мужчина, сошедший по стене первым, вжался в круглую нишу в углу, окруженную зубчатой спиралью деформированных ступеней, что выглядели как отпечаток бурильного наконечника. Толкнул провернутый по вертикальной оси порог, придержал крыло двери, а потом скользнул внутрь. Остальные стояли под стеной неподвижно, низко притаившись, а один целился в пустую улицу коротким арбалетом. Из темноты за дверью раздался тихий свист, и одетые в черное мужи один за другим всосались в дыру, как пятна чернил, плывущие по каналу. Последним вошел стрелок с арбалетом. Он вползал задом, все время наблюдая за Подстенной, а затем каменные двери затворились, и в закоулке снова воцарились тьма, ветер и дождь, смешанный с мокрым снегом.

Внутри их встретила полная темнота. Было так темно, что не имело значения, открыты или закрыты у них глаза. Разве что не доходили сюда дождь и ледяная метель. Они сидели, сгрудившись во мраке, стараясь дышать негромко и не шелестеть одеждой. Слышно было, лишь как где-то внизу течет вода. Канализация, водосток или часть сложной системы механизмов крепости, подводящих воду к бесчисленным водным колесам, которые запускают машины, отворяющие ворота, лифты, подъемники и портовых «журавлей».

Через некоторое время раздался тихий шелест, а потом что-то с цокотом покатилось вдоль каменного коридора, а после засветилось бледным, зеленоватым светом. Сперва это был лишь легкий отблеск, вроде светлячка, пятнышко, освещающее кусочек пола, но вот он засветился сильнее, сияние коснулось стен. Туманный, фосфорический свет исходил из стеклянного шара размером с яйцо, но в сравнении с тьмой минуту назад он казался ослепительным.

Коридор был шириной в метр и тянулся внутри стен, сохраняя сюрреалистическую, пьяную перспективу, от самого вида которой начинало тошнить. Стены наклонялись из стороны в сторону, дугообразный свод обретал неровные формы, пол тоже казался скрученным и волнистым, а все вместе это напоминало застывшее головокружение.

Они удивленно смотрели на это миг-другой, потом предводитель два раза махнул ладонью вперед, и они осторожно двинулись в ту сторону, пытаясь не спотыкаться и не натыкаться на стены, ступая неуверенно, словно по тонкому льду.

Ведущий поднял шар, который начал уже угасать, и бросил его вперед, словно играл в боулинг. Свет усилился и расчертил еще один кусок коридора, столь же крученый, как и предыдущий.

Человек в арьергарде шагал спиной вперед, целясь вглубь коридора из арбалета. Через каждые несколько метров он снимал руку с приклада и кусочком мела, вынутым из кармана, делал на стене знак. Тот зеленовато светился и угасал, когда они удалялись. В вихляющемся коридоре снова становилось темно.

Двигались они молча, очень осторожно. Когда подходили к световому шару, останавливались, целясь в темноту, а идущий впереди Драккайнен поднимал шар, тряс его, оживляя плененный внутри свет, и бросал вперед с чувством, что играет в боулинг. Когда они наталкивались на встающие в коридоре искривленные порталы или на неожиданные орнаменты, то снова останавливались, а вперед выставлялось короткое, соединенное из нескольких частей копье. Аккуратно, словно тростью слепца, им обстукивали и тыкали в пороги, притаившихся в нишах горгулий и изогнутые колонны, ища ловушки, нажимные плиты и предательские места.

Коридор вдруг закончился небольшим помещением, в котором оказалось семь поставленных по кругу дверей в стреловидных арках, и углы тут, по крайней мере, были уже прямыми, потолок — сверху, а пол с мозаикой из малахита разных оттенков — внизу. Безумная перспектива закончилась вместе с коридором.

Драккайнен поднял кулак, останавливая строй, и замер, притаившись, у входа. Шар, рассеивающий зеленоватый свет, вкатился в круглую комнату, отскочил от противоположных дверей и покатился вдоль стены.

Вуко сунул руку за пазуху, достал зеркальце из полированной стали, вдел его в ухватку на древке копья и выставил за угол коридора — в одну и в другую сторону.

В помещении было метра три в диаметре, и было оно совершенно пустым.

Драккайнен отвел копье, продолжая сидеть в дверях. Убрал зеркальце, потом заменил его зажигалкой и откинул крышку, освободив пятисантиметровый огонек драконьего масла.

Сзади, за его спиной, Грюнальди раздраженно засопел и забряцал снаряжением.

Драккайнен в ответ осуждающе щелкнул языком и выставил копье, водя наконечником вдоль дверей. Длилось это, вероятно, пару минут, но для сбившихся в коридоре людей время тянулось бесконечно.

Вуко взял зажигалку и принялся осторожно проверять пол. Окованный торец копья упирался в плиты и нажимал на самые подозрительные точки, ища предательских мест, ожидая щелканья кнопок, скрежета сдвигаемых каменных плит — любого звука, обещающего ловушку.

Наконец Вуко выставил ладонь назад и сделал несколько быстрых жестов. Кто-то из притаившихся разведчиков снял с плеча свернутую бухту веревки, размотал и подал ему один конец. Вуко обернул веревку вокруг себя двумя медленными движениями и завязал на незатягивающийся спасательный узел, а потом вышел из коридора, осторожно ставя ноги, будто ступал по тонкому и подмытому водой льду. Остальные потихоньку стравливали веревку, а Драккайнен встал посреди круглого помещения и подпрыгнул на месте. Пол выдержал. Люк не открылся, ничего не упало ему на голову.

Осталось простое задание по топологии семи поставленных в круг затворенных дверей. Если они сейчас не глубоко под горой, по крайней мере, часть их с той стороны, откуда они пришли, не могла никуда вести.

По крайней мере, так подсказывала логика — совокупность формальных причинно-следственных предположений, слабо пересекающихся с реальностью Ледяных Садов — организмов, интенсивно изменяемых после рождения, — и механикой заклинаний.

Остроконечные двери отворялись после сильного нажатия копьем. После второго: первое могло лишь разблокировать защелку, а после второго створка распахивалась внутрь так внезапно, что, когда бы не страховочная веревка, Вуко полетел бы прямо в ледяную пустоту, черную, словно межзвездное пространство.

Двери — те, что не были заросшими и за которыми удавалось поймать дуновение воздуха, — открывались в ничто.

Левые и правые, если смотреть со стороны коридора, которым они пришли, а также правые наискосок и те, что были напротив, которые ему ужасно не хотелось открывать. Были они слишком очевидными, слишком ждущими. Всякий, кто не знает, куда он точно направляется, поставленный перед выбором, обычно идет в том же направлении, что и раньше.

Кроме того, там наверняка открывалась та же черная пустота, как и в остальных, а потому он пока что оставил эту дверь в покое.

Сунул руку в сумку и вынул несколько прозрачных шаров, как тот, что угасал на полу, — только поменьше, размером с мячик для гольфа.

Кинул первый в отверстие слева, укрывшись за косяком двери, словно внутри могло что-то взорваться. Мячик несколько раз отскочил, каждый раз светя зеленоватым сиянием все сильнее.

Свет его выхватил украшенный по своду арками коридор, который вел вперед метра на два, а потом сворачивал.

Прямо вверх.

Драккайнен взял в руку следующий мячик и вбросил в дверь справа. Прыгающий огонек выхватил еще один кусок арочного коридора, а потом провалился вниз.

В круглое отверстие, колодец, которым заканчивался коридор.

Стук снизу раздался лишь через несколько отвратительно долгих секунд.

За дверью справа наискосок также проявился фрагмент коридора, но на этот раз шар покатился прямо в темноту. Прежде чем угас зеленоватый отсвет, Вуко успел увидеть идущую под углом к полу грань, будто коридор был стеблем тростника, срезанным наискосок. Шарик исчез в темноте, и на этот раз не раздалось даже звука падения.

Зато в глубине все еще открытого коридора слева, того, что загибался кверху, залитого медленно гаснущим фосфорическим светом, начало что-то двигаться. Отзвук, усиленный эхом и стенами коридора, казался странно громким, но доносился издали.

И приближался.

Странное, пофыркивающее сопение, словно смесь сморкания, плача и многоголосого шепота, а одновременно — звук, будто по коридору передвигали нечто тяжелое, мокрое и скользкое.

Драккайнен опустил руку к поясу и освободил защелку на ножнах, а потом выдвинул вперед копье и попытался зацепить край открытой внутрь коридора двери. Ее нужно было потянуть, вот только не было ручки, никакого ухвата или хотя бы орнамента, за который можно было бы зацепиться копьем.

Внутри левого коридора, откуда-то сверху, нечто большое протискивалось все ближе, вея тяжелым смрадом ила, рыбьей слизи и аммониака и издавая протяжные, скользкие отзвуки, словно над каменным колодцем раскрыли сеть, полную живых рыб. В угасающем фосфорическом свете Драккайнен, терпеливо пытающийся зацепить копьем край двери, увидел, как по стене и потолку ведущего наверх коридора течет нечто темное, словно потоки чернил. Поднял кулак, потом раскрыл ладонь и дважды махнул в сторону коридора, что был наискосок справа. Один за другим они двинулись за его спиной, он же высунулся, ухватил створку двери и потянул ее, насколько было возможно, чтобы не прищемить пальцы. Каменная плита пошла тяжело и сразу же остановилась. Он еще сумел заметить, как гаснет, словно проглоченный, огонек, и ощутить дыхание воздуха, выталкиваемого из коридора.

Вуко приподнялся с пола и наполовину вытащил меч из ножен.

Стоял, прислушиваясь к приближающимся шепотам, вздохам и чавканью, ожидая, пока откроются двери, как тут веревка, которой он все еще был обвязан, внезапно натянулась силой нескольких рук и рывком оттянула его назад, одновременно что-то большое и тяжелое ударило изнутри в дверь, захлопнув ее.

— Что оно было? — выдохнул Спалле почти неслышно, когда Вуко встал на ноги и протиснулся вперед.

— Не знаю, — прошептал в ответ. — Не увидел. Закрылось с той стороны. Большое. Воняло рыбой и каналом.

— Вот потому-то у нас не делают выгребных ям внутри домов, — проворчал Грюнальди. — Никогда не знаешь, что там сидит.

— Туда мы уже не пойдем, — сказал кто-то в темноте.

— Ну, пока что вперед, — ответил Драккайнен, протискиваясь в сторону дыры.

Нащупывая дорогу, приблизился к косо обрезанному полу, где дальше была глубокая темнота, сел и развернул свое копье. Быстрыми движениями снял наконечник и, перевернув его, всунул в гнездо на конце древка, потом раскрутил древко посредине и раздвинул, подгадывая длину так, чтобы оно оказалось шире отверстия, но помещалось, упираясь в края. Потом привязал второй конец веревки посредине древка, упер концы его в стенки, поставив, как распорку, несколько раз дернул и вполз в темноту головой вперед.

Сошел по стене, пропустив веревку по спине. Через миг-другой остановился, заплел одну ногу в веревку, повис головой вниз, словно большой геккон, выловил из сумки один из светящихся шариков, тряхнул им, пробуждая внутри зеленоватый отблеск, и осторожно спустил вниз.

А потом выругался, когда тот упал на брусчатку с полутора метров перед его лицом.

Второй шарик, тот, который он бросил раньше, исследуя коридор, тлел зеленоватым отсветом гнилушки глубоко в сугробе.

Он прокрутился на веревке, приземляясь на ноги, а потом спрятал оба светящихся шарика в карман и присел, с рукой на мече, прислушиваясь и пытаясь хоть что-то высмотреть в кромешной темноте.

Подождал минутку, потом тихо, сквозь зубы, свистнул. Они появились вокруг через несколько секунд, как тени. В сопровождении тихого шипения веревок, продергиваемых сквозь «восьмерки», и легкого шелеста материи, когда они опускались на брусчатку и отскакивали на заданные позиции, замыкая пятиугольник. Последний воин под капюшоном втянул свисающую из дыры веревку, привязал второй ее конец к маленькой проушине посредине распертого в коридоре древка, выбросил сложенную пополам петлю веревки наружу и съехал на одном ее конце, а потом дернул за другой, вытягивая небольшой штифт. Копье сложилось пополам и упало прямо в его раскрытую ладонь.

Строй сомкнулся, черные согнувшиеся фигуры растворились в темноте пустой улицы и замерли.

Надолго.

Так надолго, что у любого наблюдателя могли бы сдать нервы. Так надолго, чтобы они себя выдали, неуверенные, видели ли они что-то на самом деле или нет.

И еще дольше. Бесконечные секунды тьмы, ледяного ветра, пронизанного ледяным дождем и талым снегом. Ждали так, пока не раздался щелчок, прервавший тишину.

— Что теперь? — шепнул Спалле.

— Приветствую в закрытом районе, — прошептал в ответ Драккайнен. — Держитесь поближе к стенам. Мы ищем приоткрытые двери, следы присутствия, хотя бы что-то. Идите как можно тише. Две группы, обе стороны улицы, вдоль стен. Вперед!

Закрытый район производил еще более зловещее и мрачное впечатление, чем если бы он и вправду был покинут. В темноте, разгоняемой светом с далекого ночного неба, по обе стороны тесно вставали готические дома в сплетениях тройных колонн, сводов, галерей, рельефов и горгулий. Крыши, венчающие дома, нависали мансардами, эркерами и башенками, стиснутыми, словно колония чешуйчатых грибов; они словно наклонялись в обе стороны над идущими и собирались забрать их с собой в мир иной.

Район этот, похоже, задумывался как купеческо-ремесленный: почти у каждого дома было роскошное крыльцо, ведущее в рабочее помещение — в контору, мастерскую или магазин, под крыльцом были и входы в подвал, подземные комнаты или склады, а выше земли располагались жилые помещения. Но пока что все тут было пустым. На торчащих из стен декоративных штырях колыхались пустые вывески, за узкими окнами мертво спала темнота, а дома ждали придуманное Фьольсфинном торговое процветание, что должно было наступить в неопределенном будущем.

И все двери были заросшими.

Они же методично крались от ступеней к ступеням между крыльцами, припадали по обе стороны от дверной рамы, а потом один, прижавшись спиной к двери, дотягивался до ручки и резко дергал, а сжавшиеся позади него воины напрягались, приподнимая оружие, готовые ворваться в комнату, словно морской прилив.

И ничего.

А потом — следующие двери, крыльцо, вход в несуществующие конторы и мастерские.

Темнота, ветер, дождь, мертвые окна, точно колодцы в ничто — и затворенные двери.

Десятки дверей.

Улица, которой они шли, вела к фальшивой стене, вверх, и довольно круто. Каждые несколько метров она поднималась на пару длинных ступеней, но у стен вместо них были лишь пологие спуски. Или Фьольсфинн заранее предполагал, что люди станут вкатывать сюда товар повозками, или же позаботился об инвалидах.

Но почему-то тут было темно. Газ в лампы шел из вулкана, его не было смысла экономить, все равно время от времени приходилось сжигать его излишки, словно какому-то перегонному заводу. Все районы Ледяного Сада, обитаемые или нет, могли сиять, словно Лас-Вегас, поскольку естественное топливо все равно уходило в воздух. Или же тут действовала непроизвольная скандинавская экономность, или кто-то, кто навещал район, хотел, чтобы он тонул в темноте, и заблокировал каналы для газовых ламп.

Но до сих пор они не встретили даже крысу.

Прокрались до конца улочки на небольшой круглый рыночек с колодцем и зданием-октагоном, увенчанным островерхим шлемом; оно вставало над районом и упиралось в темное небо, всматриваясь в горизонт с терпением камня.

Двери в башню, сидящие в украшенном портике, были, естественно, заросшими.

— Так дело не пойдет, — проворчал Драккайнен. — Наступит лето, пока мы проверим все ходы-выходы. Боюсь, по-другому не получится.

Они присели в уголке, скрывшись под галереей, окружая Вуко, с оружием наготове и всматриваясь в темноту.

Он же сунул руку во внутренний карман куртки под броню, достал металлическую бутылочку. Встряхнул ее, вынул пробку, что заканчивалась серебряным штифтом, словно запакованные духи.

— Плохая идея, — проворчал Грюнальди.

— Вуко… Непонятно, действует ли оно, — застонала Цифраль, летая у его лица.

— Знаю, нахрен, — процедил Нитй’сефни.

Достал один из своих светящихся шариков и осторожно поставил на брусчатку, а потом уронил на него капельку раствора из бутылочки. Шар чуть задрожал, а потом налился красноватым сиянием, словно гаснущий уголек.

Вуко запрокинул голову, вздохнул и капнул себе раствором в глаз. Зажмурил веки, потом опустил голову, цедя сквозь зубы финские слова, словно бы заклятия, но слишком уж экспрессивные.

Пробормотал наконец:

— Nähdä, perkele totta… — и поднял лицо, открывая глаз.

Жуткий, огненный, переливающийся краснотой, словно налитый светящейся кровью. Потянулся и сдвинул повязку со лба, закрывая нормальный глаз. Смотрел теперь на мир только одним, пылающим во мраке кровавым оком, словно адский циклоп.

— Ты хоть что-то вообще видишь? — спросил кто-то с заботой.

— Пока вижу, — ответил он мрачно, поводя вокруг пламенным взглядом.

Наклонился над ярящимся углями шаром и поднял его.

— Etsiä, pallo! Löytää, kusipää!

Шар вспыхнул, словно отвечая, потом угас, и теперь лишь внутри у него переливался багрянец.

Драккайнен подбросил шарик на ладони, а потом катнул его вперед: тот подпрыгнул на стыках плит. Покатился прямо, отскочил от колодца, преодолел еще пару метров и остановился.

Как и можно было ожидать.

Но затем легонько задрожал и двинулся вперед, словно влекомый спрятанным под базальтом магнитом.

— Идем, — процедил Драккайнен. — За шариком, piczku materinu. Капнул себе в глаз какой-то магической хренью. Поверить не могу, что делаю это.

Ярящийся алым стеклянный шарик скоренько покатился вокруг площади, а потом по очередному закоулку. Они шли следом вдоль стен, крались под галереями и протискивались между колоннами.

Через несколько метров Вуко вдруг качнулся, хватаясь за глазницу, и оперся боком о колонну, с шипением втянув воздух сквозь стиснутые зубы.

— Цифраль, в чем дело… piczku materinu… — прохрипел тихонько.

Люди его застыли без движения, ошеломленно на него глядя.

— Я его включила, Вуко. Сейчас перестанет болеть, это просто программа и, кажется, работает. Попробуй взглянуть.

Он отнял ладонь от глаза, нервно смаргивая, словно запорошил его пылью.

— Perkele saatani vittu!.. Что оно такое?!

— Так оно проще всего, — призналась феечка покаянно. — Просто взяла из памяти.

Он видел мир отчетливо, но в странных цветах, среди которых доминировали оттенки красного, словно отсвет пожара. То тут, то там вспыхивали невидимые невооруженным глазом сияющие линии, потеки и тропинки. Следы сапог на улице, следы ладоней и пальцев на стенах и колоннах, какие-то пятна, словно брызги флуоресцентной краски. Он видел остатки магических воздействий, активную «звездную пыль», но этого он ожидал, это должно было появиться. Не предполагал, что станет смотреть на мир сквозь панель управления. Сквозь рамку вокруг поля зрения, украшенную разнообразными символами и надписями. Сбоку был столбик указателя, похожий на стеклянный цилиндр, на одну треть наполненный фосфоресцирующей жидкостью. Стилизированные под готику горящие буквы гласили:

МАГИЧЕСКАЯ ПЫЛЬ.

Внизу сияющая точка означала светящиеся шары, которые все еще оставались в его карманах, вдоль левой грани был вертикальный ряд пиктограмм, представляющих собой расставленную ладонь, огонек, молнию, факел, пару кошачьих глаз и лупу. Что хуже всего, в центре висело нечто, похожее на прицел.

— Если такое вот останется навсегда, — заявил он мрачно, — я с башни брошусь. Как так можно? Что за инфантильная ерунда?

— Тебе уже лучше? — спросил один из воинов в капюшонах, присевших во тьме.

— Идем, — сказал он коротко.

Шарик замер на месте, вибрируя и словно ожидая его. Когда он оттолкнулся плечом от колонны, тот резво покатился вперед.

Через очередной узкий проулок, поднимающийся рядами ступеней, среди черных ходов, машикулей и навесов. Маркер катился ровнехонько по бледной, чуть видной цепочке следов.

А потом отыскал приклеившиеся к стене неприметные ступеньки, ведущие на короткую галерею под крышей, и стал, подскакивая, как мяч в фильме, пущенном задом наперед, по ним подниматься.

Ржаво отливающие следы вели наверх и были бледны и чуть заметны, что могло означать: они довольно стары. И было кое-что еще. Растяжка, поставленная поперек ступени примерно посредине, Вуко видел ее как раскаленный луч лазера, а это означало, что она имеет нечто общее с магией. Подошел ближе, и тогда над рубиновой ниткой вдруг выросла назойливая помигивающая неоновая стрелка.

— Цифраль, убери это немедленно, а то я за себя не отвечаю, — процедил он. — Вижу.

Натянутая нитка была тонкой, но казалась крепкой. Одним концом привязана была к балясине поручней, а второй — продернута сквозь петельку из изогнутого, вбитого в стену гвоздя, и уходила выше, к ушку обычного глиняного кувшина, стоящего в стенной нише. Как раз над головой того, кто задел бы растяжку.

Нитка была окрашена черным, и никто с нормальным зрением и шанса не имел ее увидеть. Драккайнен вынул мел, светящийся, как фосфор, раздавил кусочек, перехватил нитку у стены, а потом пальцами протянул в сторону балясины, натирая ее светящейся субстанцией. Показал это остальным, после чего осторожно переступил.

Вокруг стоящего в нише кувшина поднимались сияющие незаметные полосы, сплетаясь во фракталы и облачка легкого дыма. К тому же вся инсталляция издавала жужжащий звук на границе слышимости, который скорее отдавался в зубах, чем был действительно слышен. Вуко решил, что именно так ему сейчас видно заклинание, но не собирался проверять, что оно сделает при активации.

Протянул руку к двери, но остановился. Рядом с навесом арки в стене находилось островерхое окошко, заросшее гладью шестиугольных хрустальных пластинок.

Его люди уже прокрались на лестницу и балкон и сбились в ряд, прижавшись к стене. Он остановил их жестом и попросил дать себе копье. Сложил его, а потом легонько толкнул в раму окна и заглянул внутрь.

Внутренности помещения перед его пылающим огнистой краснотой, распознающим магию оком не тонули в полнейшей темноте: его пересекала сеть сияющих рубиновых линий, словно вдоль стены с дверью поставили лазерные датчики, а потом внутрь запустили пар. Что-то даже пританцовывало вдоль лучей, как освещенные солнцем пылинки. Вот только это не могли быть ни лазеры, ни пар. Некоторое время он анализировал положение раскаленных линий, рисующих хаотические, зигзагообразные стежки между потолком, дверью и стенами, которые напоминали следы обезумевших рикошетов, а потом решил, что можно войти через окно — но осторожно, чтобы не зацепить правой ногой уходящий косо в пол луч, и сразу уйти влево, вдоль стены, не делая и шага вперед. И не стоило слишком широко отворять окно или опираться о раму ладонью.

Он жестами отдал приказ своим людям, чтобы ждали; сплел пальцы до щелчка в суставах и скользнул внутрь. Чувствовал себя, словно при исполнении циркового номера, где надо проходить между струнами рубинового огня и изгибаться, как в идиотском танце. Несколько боковых шажков, присел, развернулся, встал, сделал шаг назад, откидывая тело так, словно проходил под невидимой перекладиной, потом наклонился и сделал шаг в сторону.

Ни за что не зацепился и встал внутри, за границей путаницы охранных лучей, которые теперь отделяли его от стены с дверью и окном. Был вообще не уверен, что сумел бы повторить всю эту эквилибристику задом наперед, чтобы выйти.

По крайней мере, он был внутри.

Пару секунд он восхищенно смотрел на геометрический стежок из пылающих нитей, оплетавших вход и стены сетью огненного паука. Был еще пучок нитей, что выстреливали из узловых точек вглубь помещения и стягивались к одному месту. Лучи эти сходились на груди оскалившегося трупа, сидящего на стуле, — словно символизировали благословение, вытекающее из его сердца.

Труп был довольно старым и высохшим, напоминал скорее мумию, потому в комнате не воняло. Вставала только легонькая отдушка гнили, придавленная тяжелым ароматом сожженных трав и благовоний.

Мумию усадили на простой деревянный стул. Сидела она, чуть склонив голову, глядя мутными, словно наполовину срезанными белками на дверь и сжимая в зубах круглую морскую гальку, а лучи шли от сердца к стене и входным дверям, где начинали прыгать зигзагами, создавая лазерное плетение.

Камень во рту трупа был довольно большим, размером со среднюю картофелину, и, похоже, была проблема воткнуть его в челюсти, не сломав зубов. И все же он там торчал. Растянутые губы были зашиты куском проволоки, словно жутким намордником. На коже видны ржаво-бурые пятна засохшей крови — следовательно, сделали ему это при жизни.

В месте, куда сходились лучи, медленно клубился легкий, зеленовато-просвечивающий фрактал заклинания, словно дух цветка, сотканный из дыма и тумана.

Вуко осторожно присел и только тогда заметил за медленно вьющимися полосами сверкания на худой груди трупа амулет. Тонкая металлическая цепочка и круглая подвеска с узором, что напоминал два сплетенных полумесяца. Лучи пересекались на нем, погружаясь в мерцающий фрактал, окружающий символ.

Драккайнен потянулся за спину, вынул копье, раскрутил его посредине, регулируя длину древка, а потом надел наконечник.

Встал сбоку и с ощущениями, словно он копается отверткой внутри бомбы, протянул копье в сторону покойника. Заметил еще, что сидящий держит в каждой руке неприятное на вид оружие с серповидно изогнутым клинком.

Он облизнул губы и повернул наконечник горизонтально, очень аккуратно приблизил его к самой коже трупа, чтобы не зацепить ни одну из световых нитей, а потом всунул его под цепочку амулета.

Замер на миг, сделав несколько вдохов ибуки, и очень осторожно приподнял подвеску, чувствуя, как стекает пот под его кольчужным капюшоном, особенно на затылке и за ушами. Изо всех сил пытался игнорировать цветную панель, обрамляющую его поле зрения: на той что-то мигало, а еще был проклятый прицел посредине.

— Perkele, пригаси это говно, Цифраль, — процедил он, закусив губу.

Символ стрелки потемнел, а потом ушел с точки фокусировки, волоча следом за собой помаргивающий светящийся туман. Прицел сжался до точки, а указатели на панели перестали вести себя как обезумевшие.

Световые струны в помещении заморгали и погасли.

Драккайнен едва не крикнул, сам не зная, чего именно он ожидал: взрыва или тревожной сирены.

Амулет пошел вверх, окруженный трехмерным вьющимся нимбом, раскачиваясь на наконечнике копья, — и тут раздался громкий железный грохот.

Вуко снова нервно вздрогнул, но не упустил амулет, хотя едва с тем справился.

Оба серпа валялись на полу, там, где упали, выскользнув из мертвых пальцев, а голова покойника упала на грудь, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Он отвел копье как можно дальше от трупа, нашел столик, отодвинутый под стену, и осторожно дал ожерелью соскользнуть с наконечника на столешницу.

Ничего не случилось, только нимб вокруг подвески словно бы лениво шевельнулся, а фрактал сократился и слегка угас.

Вуко махнул копьем перед сидящим на стуле покойником, а потом перед дверями и еще раз внимательно их осмотрел, ища другие растяжки, нитки, хитро привешенные между ручкой и косяком двери, или воткнутые в щели комочки воска, что указывали бы, что дверь открывалась — но не нашел ничего.

Вынул из кармана три светящихся шара и бросил их на пол в разные места комнаты, освободив достаточно зеленоватого света, чтобы внутри можно было читать.

Осторожно открыл дверь, впустив внутрь ледяной ветер, свистнул негромко.

Его люди скользнули внутрь по одному и разошлись по комнате, напряженные, с мечами в руках.

— Этот мертв, — вполголоса произнес Драккайнен. — И уже давно. Кто-то посадил его здесь и наложил проклятие песней богов. У него был амулет, как-то соединенный с дверью. Если бы мы просто ее открыли — что-то произошло бы. Что — не знаю, но этот бедолага сидел с мечами в руках и словно таращился на дверь, потому, полагаю, восстал бы из мертвых, чтобы на нас напасть. Кто-то слышал о подобном?

— Многие, кто плавал в Амистранд, хотели добраться до сокровищ в гробницах старых королей, — сказал Спалле. — Случаются там такие курганы из больших каменных блоков, особенно в пустынях. Стоят очень давно, и люди рассудительные давно бы их разорили, но амистрандинги боятся к ним даже подходить, твердят, что стерегут их мертвые стражники. Некоторые из наших пытались туда войти, и мало кто возвращался, так что остальные подрастеряли такое желание. Думаю, что речь о чем-то таком вот, и хорошо, Ульф, что ты снял заклинание.

— Один труп — всего лишь один, пусть бы и был он сильным, — сказал Скальник.

— Непросто убить того, кто уже умер, — столь же философски заметил Грюнальди.

— Живой или мертвый, а разруби его на кусочки — что он тебе сделает?

— Все так говорят, — кивнул Последнее Слово. — Пока не приходится бегать с башкой упыря, вцепившейся в жопу.

— Полагаю, тут сокровищ нет, — заметил Кокорыш. — Тогда зачем его посадили?

— Тут кто-то живет, — пояснил Драккайнен. — И он любит спокойствие. В этой комнате нет ничего, только этот покойник, стол и стул, а потому думаю, что живет он дальше, за теми дверьми. Боже, еще одни двери.

На этот раз не было слишком изысканных ловушек — просто нитка поперек дверного косяка, примерно на высоте пояса. Как и на ступенях, была она зацеплена петелькой за гвоздь, продернута сквозь ушко на другую сторону и вела вверх. Вуко четко видел ее, а потому без танцев с бубном просто отвязал и вошел внутрь с мечом в руках.

Нитка вела к нише над дверью, в которой стоял еще один глиняный кувшин.

— Как-то неохота мне проверять, что там в тех кувшинах, — заявил Вуко. — Что-то мне подсказывает, что там точно не вода.

В комнате было трехстворчатое окно, выходящее во внутренний дворик, окруженный галереями, посредине же дворика — колодец.

Внутри было довольно тепло, похоже, раскупорили отверстия в полу, из которых шел теплый воздух из вулкана. Подле окна стоял стол — три доски, поставленные на распорки, словно забранный из таверны, грубый табурет и набитый соломой матрас на полу со свернутым в рулон шерстяным одеялом.

— Ничего не трогайте, — предупредил Драккайнен. — Если мы никого не найдем, не хочу, чтобы знали, что мы тут были.

— Если это тот, о ком я думаю, — заметил Спалле, — то все равно поймет.

Вуко не ответил. Исследовал комнату. Принес сюда светящийся шар из помещения, в котором сидел привратник-зомби, высясь на своем стуле обессиленно и печально; сделалось светлее, но свет этот ложился только на пустое подворье: его контролировал Спалле. Двери стояли открытыми настежь, Вуко отослал Кокорыша, чтобы тот страховал стражника и контролировал пустую, тонущую во тьме улочку и ступени.

Стол под окном и деревянная табуретка. На столе три дешевые глиняные масляные лампадки, которые можно купить за гроши в любой лавке. Непрошеный жилец не желал использовать газовую лампу, которую можно было найти в любом помещении Ледяного Сада, — или решил, что слишком яркий свет совершенно ему не нужен. А может, устройство нужно было специально запускать, заселившись в квартиру, — открывать какой-то затвор, чтобы разблокировать или включить — и тем самым обратить на себя внимание. Потому он сидел при слабых огоньках, за невыделанным столом, имея сбоку трехстворчатое окно с видом на пустой двор, где не появлялись даже духи. Загаженные чайками и какими-то горными птицами каменные балюстрады и колоннады, базальтовые плиты и дыра колодца.

На столе, кроме расставленных рядком лампадок, не было ничего. Как и под столом. В каменной стене находилась полукруглая ниша, в которую вставили одну полку из доски. На полке стоял еще один кувшин, на этот раз не отдающий никакой магией и не снабженный никакими нитями или растяжками, а внутри была жидкость, похожая на воду. Рядом в суровом монастырском строю стояли тарелка, глиняная миска и поставленный внутрь кубок с воткнутой деревянной ложкой и какой-то лопаткой такого же размера. Посуда была обычной, самой дешевой, какую подавали в тавернах в Саду и использовали в гарнизоне стражи. Коричнево-рыжая, из матовой терракоты, с простым узором, выдавленным по краю и на дне при помощи металлического штампа. У стражников, согласно уставу, это было изображение дерева, а тут — просто плетеный абстрактный орнамент. Мидгардовский аналог одноразовой посуды — утварь анонимная, дешевая и нераспознаваемая. Деревянная ложка могла происходить из любой лавки или из бесплатной кухни и с тем же успехом могла быть самоделкой. На полке стоял еще кувшин масла — обычной, дешевой местной смеси, припахивающей рыбой, которую делали из жира морских тварей и растительных выжимок, чтобы заправлять лампы. Еще стояла здесь простая деревянная коробочка, в которой был сверток фитильков, кремень и железное кресало.

— Едят они, наверное, в городе, — решил Драккайнен.

Осторожно ощупал постель, но, кроме не слишком свежей, раскрошившейся соломы из чего-то, похожего на камыш в полотняном мешке, и шерстяного одеяла, достойного городской кутузки, не нашел ничего. Пол, как и всюду в Саду, был единой базальтовой плитой, а потому можно было и не мечтать о подрезанных досках и тайниках. В боковой стене была еще одна прорезь, ведущая в небольшую нишу с базальтовой ванной, сухой, поскольку, хотя в стене хлюпала вода, отверстия-крана не было; оказался тут также квадратный каменный сундук на полу с овальной дырой наверху, напоминавший римский туалет. Было здесь каменно, тесно и пусто.

— Теряем время, — заметил Грюнальди.

— Ага, — ответил Драккайнен. — Да и с чего бы напрягаться? Мы просто нашли прекрасно спрятанный храм, укрытый в самом сердце пустого квартала города, за неисчислимыми дверями, снабженными хитрыми магическими ловушками, охраняемыми дрессированным зомбаком в качестве системы тревоги, — и все, чтобы иметь возможность посидеть за старым столом и в тишине употребить принесенную с собой кашу, напиться воды из кувшина, а когда настанут сумерки, высечь огонь и зажечь три масляные лампы, а потом таращиться в их пламя, пока не придет время идти спать на мешке старого камыша.

— Но что делать, если и правда ничего другого тут нет?

Драккайнен глянул на товарища единственным своим открытым глазом, в котором переливался багровый огонь, словно пузырь кипящей юшки.

— Они хотят, чтобы так мы и думали, — сказал тоном профессионального параноика.

— А что такое «зьомбарк»? — капризно спросил Спалле.

Вуко проигнорировал его, присматриваясь огнистым своим глазом к комнате.

— Давайте шар, — заявил. — Время спросить у шара.

Маркер застучал по полу, подталкиваемый легкими пинками. Они доверяли Драккайнену, позволяли ему использовать магию, шли за этим бильярдным шаром, которого коснулась песня богов, но руками его касаться не собирались. Драккайнен поднял шар, в котором едва помаргивала уже красная искорка, и выпустил на него каплю жидкости из флакона. Шар раскалился, словно уголек в стекле, а Ульф повторил шепотом заклинание и осторожно опустил его на землю.

Бильярдный шар некоторое время стоял неподвижно, а потом завибрировал и медленно покатился вперед. Двигался он рваными рывками, словно железный шарик, передвигаемый по столу с помощью помещенного под низ магнита. Все вместе напоминало дешевый фокус и отдавало ярмаркой.

Шар двигался по кругу, словно принюхиваясь к углам комнаты. Разведчики тревожно отступали с его пути, словно он был ядовитым или и вправду раскаленным. Он же обкатил комнату по кругу, потом вернулся к терпеливо ожидавшему Драккайнену и неуверенно навернул кружок вокруг табурета. Разведчик подхватил тот, перевернул вверх ногами и положил на крышку стола; ничего существенного не нашел, потому вынул нож и обстучал сиденье торцом рукояти. Несколько раз перевернул табурет, внимательно присматриваясь к конструкции, потом осторожно выбил сбоку деревянный шкворень, и сиденье в его руках распалось на две половины, высвобождая короткий стилет с костяной рукоятью, спрятанный в деревянных ножнах. Драккайнен высунул его до половины, с отвращением скривился и спрятал — раздался щелчок.

— Стеклянный, — заявил. — Dobrodoszli. Похоже, мы дома.

— Яд жаловицы? — спросил Грюнальди.

Вуко кивнул.

— Я знал, — рявкнул Спалле. — Я знал. Как этот гадский гад сюда добрался?

— О ком вы говорите? — спросил Кокорыш.

— Амистрандская сволочь по имени Багрянец, — пояснил Грюнальди. — Ловкий, как змея, и такой же ядовитый. Шпион владык Амистранда и Песенник, чтоб его чума взяла. Мы уже однажды встречались. Думаю, именно он тут и живет.

— Пока что мы нашли только странный кинжал, спрятанный в стуле. Наверняка такой есть не только у него.

— Это редкое и дорогое оружие. Происходит с Юга, и им пользуются тайные убийцы. Клинок стеклянный, к схватке непригоден. Но если всадишь его в кого-то, кто такого не ожидает, он ломается и выпускает яд, который убивает — и убивает болезненно. Ну еще и это, — Вуко указал на полку.

— Миска? Кубок? Ложка?

— В кубке, рядом с ложкой.

Скальник потянулся к полке и достал деревянные щипчики, торчащие рядом с выточенной ложкой. Две плоские поверхности длиной с ладонь, соединенные с одной стороны как бы кубиком. Конец одной планки был заострен, второй — надрезан, создавая нечто похожее на вилку.

— Что это вам напоминает?

— У Филара есть точно такая же, только металлическая.

— Южане этим едят, — догадался Грюнальди. — Нормальным людям хватает пальцев, ложки и ножа. Есть щипчиками — значит, амистрандинг. Стилет с ядом жаловицы — значит, тайный убийца. Причем не какой-нибудь. Умелый. Сколько таких кружит в окрестностях? Вот только каким образом шар его нашел?

— Он чувствует песни богов. Как видно, стилет имеет с этим что-то общее. Не вижу заклинания, но яд немного светится, а значит, он слегка подкручен магией.

— Оставишь его?

— Я бы предпочел, чтобы он не понял, что мы тут крутились.

— Все равно узнает. Надо забрать эту штуку. Лучше, чтобы ее у него не было.

— Один он использовал, чтобы убить Вяленого Улле, — заявил Спалле. — Если было у него два, то наверняка есть и еще. Так ты его не разоружишь.

Вуко вздохнул, отложил стилет на место, снова собрал табурет и отставил его в сторону, как было.

— Это не может быть все, — заявил он. — Стилет в табурете был на тот случай, если бы кто-то застал его врасплох, пока он сидит над этой своей кашей.

Он дохнул на маркер и снова отпустил его на пол. Биток задрожал, а потом покатился вперед, прямо в темное отверстие проема в ванную.

— Твой мячик хочет в уборную, — заметил Грюнальди.

— Тогда мы следом.

Отдельная комнатка-ванная была небольшой, тесной и пустой. Они не нашли там ничего, кроме базальтовых стен, «пальмового» свода, каменного прямоугольного сиденья, умывальника и маленькой ниши-ванной в стене. Когда они внесли все шары, сделалось светло — даже излишне, — но, кроме этого, не удалось заметить ничего необычного. Выслеживающий шар катался туда-сюда вдоль унитаза.

— Хочешь вверх? — спросил Драккайнен и осторожно поставил его на каменную плиту.

Биток завибрировал, а потом уверенно катнулся вперед и исчез внутри.

Через мгновение что-то глухо стукнуло внизу.

— Нет! — заявил Спалле. — Только не это. Отказываюсь.

Вуко пожал плечами, потянулся за спину и вынул свой незаменимый инструмент. Взглянул на Кокорыша, который нес перевязи с дополнительным оборудованием, и смонтировал на концах телескопического древка тупую, чуть закругленную насадку, а на другом конце загнутый под прямым углом наконечник, собирая сложный лом.

Плита с дырой, заслоняющая отхожее место, как оказалось, лежала свободно, а потому ее легко можно было бы сдвинуть.

— Я тоже надеюсь, что ты хочешь всего лишь получить назад свой шар, — заметил Грюнальди. — Я не привык нырять в отхожие места.

— Полагаю, как и наш противник, — сказал Драккайнен, встряхивая светящийся шар и склоняясь над дырой. — Тут сухо. Туалет не используется. Веревку.

Привязал веревку к середине древка и сбросил ее вниз, почти сразу услышав удар сложенной бухты о каменный пол. Бросил в дыру два светящихся шара и полез внутрь.

Снизу долетело несколько легких шелестов, скрежет каблука о камень, усиленный в пустой трубе, а потом установилась тишина.

Они ждали.

А потом ждали еще.

— Что теперь? — спросил Спалле.

— Теперь сидим тихо и ждем, — сдавленным голосом рявкнул Грюнальди.

Они и ждали, прислушиваясь, но внутри каменного клозета не доносилось и шелеста.

Они стояли, сбившись вокруг отхожего места, в зеленоватом полумраке угасающих шаров, когда вдруг изнутри высунулись руки, ухватились за древко и за край отверстия. Мужчины нервно отскочили, хватаясь за оружие, но из дыры в камне вынырнула голова и туловище Драккайнена, а потом и весь разведчик.

— Чисто, — выдохнул. — Есть проход в помещение этажом ниже. Спускаемся. Сперва Грюнальди, потом остальные, я последним. Тут нужно все закрыть и поставить ловушки, как было.

Он отозвал стражников и послал их в ванную комнату, а сам вошел в первое помещение.

Зомби так и сидел, сгорбившись, на стуле, с бессильно опущенными руками и свешенной головой. Когда забрали световые шары, в помещении, виденном кровавым глазом, сделалось почти темно, единственный свет — синий и дерганый — отбрасывал лежащий на столе амулет. Повисшие вокруг него полосы и щупальца теперь уже меньше ассоциировались у Драккайнена с цветком или с неким морским, планктонообразным существом, желеобразным и светящимся, дрейфующим в мрачных глубинах. Это было нечто, чего никто, кроме него, не видел, — визуализация заклинания — и все же этот призрачный свет отбрасывал отблески на стены и потолок, вызывая движущиеся тени.

Что хуже, он смотрел только одним глазом, а потому утратил стереоскопический эффект. Он видел все плоско и потому не слишком-то точно мог оценить расстояние, а тут нужно было оставаться предельно точным.

— Цифраль, эта панель мне мешает. Я и так едва вижу, — процедил вполголоса.

— Она часть всей программы. Лучше бы тебе научиться ее использовать вместо того, чтобы игнорировать. Это должно помочь тебе овладеть магией.

Он осторожно вытянул копье, снова снабженное листовидным наконечником, и осторожно всунул его под цепочку, закусив губу.

— А что за значки вокруг? Воспоминания милого детства о консольных играх?

Он поднял подвеску, зажав древко под мышкой, а второй рукой выковырял из ольстера меч вместе с ножнами.

— Уровень состояния справа показывает, сколько у тебя еще осталось… Скажем так, «магического глаза». Прежде чем все закончится, тебе придется закапать еще раз, хотя это и может оказаться опасным.

Он подождал, пока амулет перестанет раскачиваться, и сунул под цепочку конец ножен. Располагая одним только глазом, это было очень непросто.

— Слева у тебя приготовленные заклинания, которыми ты уже вроде бы овладел. Пирокинез, телекинез, остановка времени, щит, визуальная прекогниция, мантоскопия…

— Эти названия ты сама придумала или откуда-то взяла? Звучит как каталог психических расстройств.

Медленно, осторожно он развел в стороны копье и ножны, расширяя цепочку, и медленно перенес амулет к склоненной голове трупа.

— Если хочешь, можешь назвать все это по-другому, — ответила она сварливо. — Можешь их активировать для моментального использования или держать в готовности. Это сбережет тебе время на концентрацию.

Он не ответил, передвигая растянутую цепочку все ниже, пока не дотронулся ею до черепа трупа. Острием копья придерживал амулет, а кончиком ножен сдвигал цепочку в сторону затылка и шеи. Потом чуть опустил оба инструмента, так, чтобы звенья ослабились и опустились на голову мертвого стражника. Чувствовал крупные, холодные капли пота, что стекали по лицу, щекоча кожу, как лесные мурашки. Одна повисла на кончике носа, вторая стекала по переносице, а следующая, увы, скользнула по брови, готовясь в любой момент стечь кислотной струйкой в единственный действующий глаз.

Цепочка соскользнула, но — естественно — зацепилась за уши. Вуко сдержал дыхание, заморгал, желая сбросить проклятую каплю пота с век, и долгий, раздражающе бесконечный момент манипулировал кончиком ножен. Потом цепочка с легким бряцанием упала на шею стражника, и Драккайнен осторожно убрал меч, оставив только наконечник копья, который держал амулет с вьющимся вокруг него полипом заклинания.

По-самурайски сунул меч за пояс, несколько раз вздохнул, слизнул соленую каплю с губ и опустил амулет на грудь покойника — а потом отскочил, приготовив копье для удара.

Цепочка снова тихо брякнула, медальон упал на грудь покойника, а фрактал ожил, крутящиеся ленты и полосы засветились сильнее, рисуя на стенах блуждающие отблески, появилось и яркое свечение, которое словно бы впиталось в грудь трупа.

Зомби медленно поднял голову, с камнем, втиснутым в челюсти, и все такими же мутными глазами несвежей рыбы, как и раньше, и оперся о спинку стула.

Драккайнен стоял, замерев в боевой стойке, на присогнутых, напряженных ногах, а мозг его работал, как артиллерийский компьютер, складывая последовательности ударов, движений, уходов, уколов — словно бы одновременно играл несколько партий в шахматы.

Но стражник сидел неподвижно, не поворачивал голову и не поднимался со стула. Амулет на его груди покачивался все медленнее, фрактал заклинания тоже пульсировал все слабее.

А потом сидящий труп вдруг шевельнул руками. Ладони его принялись сжиматься в кулаки, перебирая пальцами так, словно те были одарены независимой волей — шевелились, словно нервные осьминожки.

Один безумный миг Вуко прикидывал, не подсунуть ли под руки серпы, но решил не рисковать. Туловище трупа вдруг накренилось медленным, механическим движением, заставляющим вспомнить японские заводные игрушки, одна ладонь коснулась рукояти, потом вторая, клинки заскрежетали по полу, и труп распрямился, сделался неподвижен, воткнув взгляд в дверь.

Медальон внезапно выстрелил пучком лучей, которые и вправду отразились от углов и граней стен, снова сплетаясь в сеть рубиновых лучей.

И все стало неподвижным.

Драккайнен подождал, а потом осторожно шевельнулся, все еще готовый выстрелить серией ударов и уколов, но охранник не двигался, упершись мутным взглядом в дверь.

Наконец Вуко выпрямился, с таким чувством, будто у него лопнут напряженные мышцы, и вышел спиной из комнаты, все время целясь копьем в спину сидящего.

Закрыл дверь, снова осторожно поставил растяжку поперек короба и мысленно еще раз вспомнил все ловушки.

В ванной сдвинул на место плиту, проверил, поместится ли он сам в отверстии, и оказалось, что нет. Тогда он сдвинул плиту частично, положил копье под отверстием, после чего перебросил сложенную напополам веревку, привязав один конец к штифту, второй проплел сквозь отверстия спусковой «восьмерки» и скользнул в темноту отхожего места, протискиваясь в щель рядом с плитой. Спустившись чуть ниже, заблокировал себя, расперся спиной и ногами в тесной трубе, передвинул плиту над головой и спокойно съехал вниз. На половине пути толкнул ногой в стену и попал в тесную дыру, что вела в ванную этажом ниже. Там дернул второй конец веревки, вырывая штифт, и сунул руку в канал, чтобы поймать падающее копье, прежде чем то ударит о камни и наделает шуму.

Его люди сидели под стенами, терпеливо ожидая его в темноте.

Драккайнен присел на расшатанном и оббитом унитазе, свертывая веревку в удобную, тесную бухту, тяжело при этом дыша.

— Есть у кого вода? — спросил.

х х х

В помещениях внизу расположение комнат было другим, чем этажом выше, но здесь они не нашли никаких ловушек. Но все равно Вуко входил первым, осторожно, проверяя все своим пылающим глазом.

Посредине стоял стол, другой, чем этажом выше, каменный и массивный, выросший, похоже, из пола вместе со всей остальной комнатой, под стеной был очаг, а вокруг — наскоро сбитые из необработанных досок полки, заставленные глиняными и стеклянными сосудами, на стойке с горизонтальной жердью рядком висели одежды, с вбитых в полки крючков свисали пучки трав и водорослей. Все это напоминало мастерскую алхимика или аптекаря. В воздухе воняло гарью, смешанной с тяжелым запахом трав, благовоний и словно бы уксуса с карбидом. Вокруг некоторых сосудов виднелся проблеск и лениво вьющиеся полосы заклинаний, но ничего не пылало предупредительно-рубиновой краснотой.

— Осмотримся, — обронил Вуко. — Каждая вещь, которую вы берете в руки, должна потом оказаться в точности на своем месте.

Пепел в камине был холоден, но где-то в глубине его все еще ощущалось легкое остаточное тепло. Огонь погас где-то сутки назад.

Драккайнен подозрительно оглядел стоящее перед столом седалище — простое деревянное креслице с гнутыми ножками, а когда осторожно присел, ощупал столешницу снизу, потом потряс световым шаром и проверил все еще раз.

На столе стояла металлическая баночка с фитилем, которая напоминала чем-то примус или переносную печку, деревянная коробка с косо заостренными тростинками со следами какой-то туши, керамические мисочки, фаянсовая ступка с пестиком, несколько бутылок и банок из толстого стекла, железные щипцы, украденные, должно быть, у кузнеца, миска, полная таинственных комочков и кусков минералов, небольшой медный алембик, острый стилет.

— Одежда так себе, — вынес вердикт Спалле, поднимая полу испятнанного и кое-где протертого суконного плаща.

— Так и должно быть, — ответил Драккайнен. — Это маскировка. Наверняка найдешь здесь и яркие, которые должны привлекать внимание. А потом достаточно сбросить такое — и уже не заметишь его в толпе.

Среди плащей и накидок были самые разные: разной степени обтрепанности, побогаче и победней, но все были лишены каких-либо характерных элементов, не было на них никаких сложных украшений, вышивок или узоров. Используя представленный тут гардероб, можно было переодеться в купца, портового оборванца, типичного воина с Побережья или чужеземца из не слишком известных здесь стран.

В углу помещения, в простом деревянном сундуке, лежали три комплекта одежд замковых стражников вместе с капеллинами, поясами и туниками со знаком дерева.

— Осторожней с теми банками. Большая часть — яды или ошеломляющие субстанции, — сказал Вуко, осторожно принюхиваясь к содержимому бутылки, заткнутой стеклянной пробкой. — Или у нас тут отравитель, или исключительно жадный к приключениям наркоман.

Очередной стоящий в стороне стеллаж из связанных ремнями посохов, с полками из досок, предназначался для оружия, но того было немного, и выглядело оно совсем не представительно. Снова несколько баночек с бурой субстанцией густоты меда, развернутый кожаный пояс с рядом небольшим кинжалов для метания — каждый клинок с зазубринами, измазанный липкой мазью; комплект узких, как иглы, наконечников стрел — и других, плоских, листовидных, со скверно надрезанной поверхностью, видимо, затем, чтобы ломаться в ране; ножи, похожие на кукри, с рукоятью, обернутой ремнем, но с клинком странной формы, полным отростков, крюков и шипов.

— Один из его людей там, в доме Вяленого Улле, вышел против меня с чем-то таким, — кивнул Вуко.

— А трость наверху похожа на тот посох со скрытыми клинками, который носит Филар, — заметил Грюнальди, указав на палку из выглаженного темного дерева, в нескольких местах окованную латунными кольцами.

— Он называет это «посохом шпиона», — подтвердил Драккайнен. — Словно кому-то еще не хватает доказательств, с чем мы имеем дело.

Вуко подошел к одной из полок, тщательно ощупал конструкцию, встряхнув ее, а потом принялся обстукивать хребтом ножа.

— Что ищешь? — заинтересовался Спалле.

— Не знаю, — ответил Драккайнен. — Узнаю, когда найду.

Присел, проверяя нижние поверхности досок, исполняющих роль полок, ощупал швы плащей, висящих на жерди, обстучал креслице, дергая его за все подряд. Ножка одной из полок его заинтересовала. Не понравился звук, который та издавала при обстукивании, к тому же жердь, из которой она была сделана, оказалась потолще остальных. Полки были сделаны из соединенных затесами и связанных ремнями жердей и походили на нечто вроде сужающихся кверху лестниц. Между ними, упираясь в как бы ступеньки, стояли полки из досок, придавая всей конструкции устойчивость. Вуко приказал двум своим людям держать полку, а сам присел у ее опорной ноги, крутя ее и обстукивая ножом.

— Хоп! — сказал вдруг и отсоединил фрагмент «ножки», который оказался срезанным наискось и пустым внутри, будто бамбук.

Даже после демонтажа вся конструкция не выказывала склонности к тому, чтобы свалиться, — вес, вероятно, распределился на другие опорные точки.

Внутри деревянной емкости находились туго скрученные рулоны бумаги, похожей на чертежную кальку и слегка на рисовую бумагу.

Часть ее была чистой, просто оставленной для записей. Может, были у нее какие-то особенности, а может, здесь, в нижних районах, сложно ее купить. Но несколько листков было покрыто бисерным, четким почерком и — совершенно не известными Драккайнену буквами. Также он нашел рисунок, путаницу тонких, словно волосы, линий, в которых он увидел часть крепости с высоты птичьего полета, испещренную маковыми зернышками пояснений, сделанных теми самыми значками, состоящими из полумесяцев, кругов и крючков. А еще несколько вполне профессиональных набросков, представлявших портовые укрепления вместе со схемами механизмов, поднимающих цепь, что закрывала вход в порт, и каких-то ощетинившихся шипами конструкций.

Он разложил бумаги на столе в том порядке, в каком они находились в рулоне, после чего прижал их разными предметами, чтобы не сворачивались.

Еще раз заглянул внутрь емкости, нахмурился, тряхнул ее, потом перевернул и стукнул о стол. Изнутри выпал золотистый кружок размером примерно с подставку под кружку. Был плоским, вырезанным из чего-то похожего на латунь, состоял из трех концентрических кругов, одного в другом, покрытых мелкими знаками таинственного алфавита.

— Золото? — заинтересовался Грюнальди, бросив скептический взгляд поверх разложенных на столе свитков.

— Это лучше, чем золото, — ухмыльнулся Вуко, крутя свою находку в руках и вращая кольца. — Это шифровальный инструмент. — Глянул на их лица и вздохнул. — Позволяет написать сообщение на тайном языке, которого не прочтет никто, кроме того, у кого есть нечто такое вот и кто умеет его использовать.

— А зачем? Кто умеет читать чужеземные знаки? Даже наши не всякий знает.

— Есть такие, кто знает. А он хочет быть уверенным, что то, что написал, доберется только до того, до кого нужно, — ответил Драккайнен, не чувствуя сил пояснять все сложности работы разведки.

Положил шифровальный ключ на стол и накрыл его одним из чистых листков бумаги, а потом вынул палочку сухой туши и принялся осторожными движениями втирать краситель в бумагу, передвигая палочку.

— А теперь что делаешь?

— Теперь делаю копию. На бумаге будет точный отпечаток, а как вернемся, то сделаем себе точно такой же круг. Таким образом, если перехватим его письма, то сумеем их прочесть.

— А зачем, если скоро его возьмем?

— Потому что мы прочитаем их и пошлем дальше, туда, куда они должны были попасть, дурачок, — пояснил Грюнальди. — Будет там написано, что ты ходишь в отхожее место всегда на восходе солнца, и те будут так думать, когда устроят на тебя засаду. Но ты будешь знать, когда они придут, и еще раньше устроишь засаду на них.

— Позже, — сказал Драккайнен. — Объяснишь ему это позже. Осмотритесь и ищите дальше, но молчите. Теперь мне нужно немного посидеть в тишине.

Он еще раз проверил креслице, особенно с точки зрения всяких острых отравленных неожиданностей, прижал его ногой, наконец осторожно присел, положил руки на каменную столешницу и посмотрел на разложенные бумаги.

— Когда-то я такое умел, da piczki materi, — проворчал. — Цифраль, я должен это скопировать. Запомнить, сфотографировать на сетчатку, что угодно.

— Будет несложно, у тебя есть магическая пыль в глазу, и ты не желаешь манипулировать внешней материей. Сосредоточься и захоти этого как можно сильнее, а потом выругайся.

Он некоторое время сидел с закрытыми глазами, опершись ладонями о край стола, дышал ритмично, а потом открыл пылающее рубиновое око и вздохнул, увидев стол, обрамленный высвечивающейся ему рамкой.

— Ладно. Вперед. Jäljennös… perkele kopio!

Сперва он просто всматривался в разложенные перед ним бумаги, стараясь запомнить картинку того, что видел, — чисто графически, как его учили. Пробегал глазами вдоль листков, систематически слева направо и сверху вниз, словно взгляд его был головкой сканера, но не почувствовал ничего, и ему совершенно не казалось, что он помнит картинку, на которую таращится. А тем более не казалось ему, что сумеет что-либо восстановить из этого через пару часов.

Когда смотрел так вот беспомощно в сторону путаницы коричневых, напоминающих засохшую кровь тонких линий и рядов чужих, абстрактных значков, бумага в том месте, на которое он смотрел, вдруг потемнела, словно ее держали над огнем. Вуко замер от страха, глядя, как темное пятно расширяется, окруженное неровным венчиком ползающих красных искр, и медленно, но систематически разливается на весь листок, и все иероглифы и линии начинают пылать яркой краснотой, словно раскалились чернила.

Нитй’сефни беспомощно выругался, видя, как пятно сажи пожирает очередную страницу, зажигая раскаленные ниточки жара в местах, где заостренная тростинка оставила следы сажи.

Он закрыл глаз — и вдруг на изнанке век увидел обе лежащие рядом карточки, покрытые горящим узором, словно выжженным на сетчатке.

Взглянул на стол: обе страницы снова были мелового цвета, покрытые мурашками сепиевых знаков и линий. От обугленности не осталось и следа.

— Ясно, — сказал. — Графическая программа. Однажды из-за такого я попаду в дурку.

Снова прикрыл глаза. След на сетчатке сделался зеленым и уже начал размываться, но Вуко был уверен, что помнит каждую линию рисунка и каждый знак. Хватит просто взять листок и предмет для писания — воспроизведет все в мельчайших подробностях.

Спрятал за пазуху старательно свернутый оттиск шифровального круга, а потом отложил карточки на место и приказал прибраться.

Через пару минут судорожной активности комната выглядела в точности как в тот миг, когда они сюда пришли.

Вуко несколько раз проверил каждую подробность, взаимное расположение всех предметов на полках, каждый предмет мебели, осторожно убрал со стола мельчайшие крошки угольной пыли. Казалось, что комната выглядит как и до их визита, но все равно дурные предчувствия его не оставляли.

Хватит мелочи — невидимой нитки, которую они оборвали, волоса, положенного на предмете, который они взяли в руки, а еще был сворованный кусок бумаги, который нечем было заменить. Багрянец, если это был он, выглядел исключительно умелым и скрупулезным сукиным сыном.

Они перешли в следующее помещение, где снова долго и тщательно проверяли двери, полы и каждый уголок, но пустая комната, видимо, служила лишь складом. Стояли там деревянные сундуки и корзины, главным образом с зерном, корнеплодами и какими-то сушеными овощами, а также банки с таинственными жидкими субстанциями. Из комнат выходили через дверь, закрытую простым скобяным замком, который Драккайнен открыл, а потом закрыл без особых проблем отмычкой. Выход на этот раз вел на крыльцо со стороны внутреннего дворика.

Дождь прекратился, но все еще было ветрено и темно. Только вверху, на мрачном небе, бежали тучи, темные на темном, словно дурные предчувствия.

Выслеживающий шар неспешно двигался вдоль галереи, катаясь по откосам и останавливаясь, словно принюхиваясь, а за ним бесшумно крались невыразительные, словно клочья тени, фигуры.

На каждом углу галерея опускалась несколькими длинными ступенями, а потому через несколько обходов подворья они все же сошли на последний уровень и встали подле колодца посредине двора.

Под стенами лежали слои тающего снега, вода сочилась с крыш и плевалась из сливов, а потом текла четырьмя глубокими канавами, с плеском исчезая под каменной плитой, покрытой отверстиями.

Маркер покатился в ту сторону и остановился, а потом начал описывать круги вокруг стока, словно требуя открыть решетку.

— Придется намокнуть, — пробормотал Драккайнен, вытягивая свое телескопическое древко, и не глядя протянул ладонь Кокорышу. — Поперечный наконечник, — проворчал он.

Крышка стока выросла вместе с остальным замком; она идеально подходила к отверстию, соединенная с ним только тонкой базальтовой оболочкой, как пластиковая отливка. Но тут каменная пуповина была разорвана — кто-то уже открывал крышку, а судя по царапинам на камне, делал это не раз.

Наконечник, присоединенный к древку, делал копье похожим на мотыгу; он вошел в одно из вентиляционных отверстий в крышке, поддел ее. Камень заскрежетал, но приподнялся и передвинулся без особого сопротивления.

— И как я жил, пока не изобрели такой-то инструмент? — проворчал Вуко под носом. — Назовем его так: «Тактическая рукоять Драккайнена».

Бросил внутрь канала несколько светящихся шаров и присел над дырой.

Подземный канал был овальным, покрыт гладким базальтом и тянулся куда-то в темноту. По середине канала быстро текла вода, но это только пока что. Когда оттепель наберет силу, вода заполнит весь канал, но до этого было еще далеко. Поисковый шар, пылающий мрачной краснотой, будто искра в смоле, обежал отодвинутый люк и упал в канал, покатившись куда-то дальше.

Драккайнен тронул большим пальцем защелку ножен и прыгнул вниз. Сразу встал в низкую позицию, до половины выдвинув меч, но подземный коридор оказался пуст.

Он глянул наверх, на веночек настороженных лиц вокруг отверстия, едва заметных в темноте, подкрашенных зеленоватым блеском светящихся шаров, и просигнализировал: «За мной, страхующий строй, следы убрать».

Двинулся дальше, останавливаясь только подле шаров, которые пинками посылал вдоль канала. Маркер ждал его в десятке метров дальше, нетерпеливо вибрируя.

За спиной Вуко услыхал тихий скрежет задвигаемого люка, а потом осторожные шаги мужских ног. Все время звенела водяная музыка подземелья. Умноженная эхом симфония плеска, хлюпанья и хрустальных тонов отдельных капель. Свет шаров расчерчивал на потолке мозаику дрожащих зеленоватых проблесков.

Каналы вели согласно какой-то фундаментальной задумке, параллельно застройке города, вдоль улиц и переулков, но хаотическая часть их натуры, призванной к жизни таинственной биогеологической парадигмой заклинания, брала верх, и тут появлялись развилки, побольше и поменьше, в которых непросто было найти урбанистическую логику. В результате они шли будто внутри гигантской кровеносной системы, в которой давно бы потерялись, когда бы не фосфоресцирующие знаки на стенах, оставляемые идущим в конце Хвощем и катящимся впереди шаром следопыта, пылавшим красным.

Шли они, отягощенные последовательностью тактических ритуалов, вколоченных тренировками. Первым катился маркер, за ним в коридор шли осветительные шары, потом входил Драккайнен, высматривая ловушки, растяжки, таинственные кувшины, пульсирующие зловещей магией, потом один человек с арбалетом и второй — с единственным щитом, который до этого он нес на спине, потом остальные, а в конце — еще один лучник и Скальник с мелком, размечающим обратную дорогу. При разветвлениях шар порой стопорился, перекатываясь перед разными путями, или вращался по кругу, но хватало просто дать ему немного времени, и он выбирал путь, согласно одному ему известным критериям.

Когда они добрались до пересечения двух одинаково крупных каналов, маркер покатился прямо, но Вуко остановился, вскинув кулак, а потом осторожно отступил в сторону, подняв один из световых шаров.

— Не идем за ним? — спросил Грюнальди тихо.

— Кто-то здесь ходил, — негромко ответил Вуко, подняв свет повыше. — И часто.

Знак на стене был сделан копотью от лампадки или факела и напоминал известное им уже Подземное Лоно. Драккайнен перешел на другую сторону перекрестка и в глубине канала отыскал следующий знак, а потом еще один, на этот раз исполненный тщательней, красноватым жирным красителем, наложенным, похоже, пальцами. А потом известные им уже стрелки и зигзаги рун Зонерманна-Файгля:

«Огонь придет с моря».

— Знаки ведут вдоль канала, — проворчал Драккайнен, задумчиво почесывая подбородок. — Однако наш шар не обратил на это внимания, прокатился мимо и дальше. Интересно…

Взглянул на своих людей, присевших вдоль стен и глядящих на него из-под капюшонов в спокойном ожидании.

— Хорошо, — кивнул наконец. — Идем за шаром. Пока что он вел нас правильно. Эти знаки со стен не исчезнут. Всегда можно сюда вернуться.

Они двинулись назад к главному коридору, где маркер ожидал их, вибрируя на базальтовом полу, пульсируя внутренним светом.

— Вперед, Дозор, — свистнул ему Драккайнен.

Вода, что журчала по центру канала им навстречу, теперь бежала куда быстрее, и ее стал сопровождать громкий плеск. Коридор явно поворачивал и ощутимо поднимался.

— Мы теперь идем в ту самую сторону, что и тот коридор со знаками, только чуть выше и сбоку, — сказал Вуко негромко.

— Я знаю только, что мы под землей, — не выдержал Спалле. — Ненавижу это.

— Потом нам об этом расскажешь.

Водные отзвуки сменили характер, сделались громче и отчетливей, словно в соборе. Коридор свернул направо, поднявшись еще выше. Драккайнен собрал световые шары, поскольку те скатывались ему под ноги, и шел, держа один в сжатой руке, направив вперед, словно фонарь.

За углом Вуко приказал команде остановиться и сам вжался в стену, а потом осторожно выглянул и просигнализировал: «Помещение, входим».

Ярящиеся зеленью шары полетели внутрь один за другим, словно гранаты, но Вуко вдруг поднял кулак, приказывая своим людям застыть, а сам проскользнул под хитро натянутой поперек входа нитью и переступил еще одну растяжку.

Верхняя медная проволока вела к традиционному уже глиняному кувшину на скальной полке: тот должен был разбиться у ног чужака и высвободить содержимое под затычкой, прихваченной еще и проволокой, как пробка в шампанском. Содержимое, казалось, издавало тихие шелестящие звуки и нечто, напоминавшее негромкое царапанье.

Нижняя растяжка вела к заряду, расположенному в деревянной конструкции слева от входа. Внутри Вуко заметил вертикальный валик скрученных нитей диаметром с палец и торчащую из него кованую жердь, ощетиненную железными остриями. Обе нитки можно было снять, осторожно сбросив петельки на их кончиках с вбитых в стену крючков. Больше страховок при входе Драккайнен не нашел.

Камерой была естественная пещера. Не комната, не подвал и не помещение специального предназначения, а просто пещера, возможно, старше, чем сам замок, с неровным полом с торчащими скальными зубцами и с потолком, ощетинившимся известковыми потеками.

Где-то плескалась, капала и хлюпала вода, наполняя воздух симфонией эха. Воздух был холоден, влажен и отдавал подземным, серо-минеральным запашком уснувшего вулкана и каким-то упрямым, невыносимым смрадом. Резким и странно знакомым.

Выслеживающий шар нерешительно крутился по полу, словно игрушка, что никак не может вылезти из угла.

— Что-то должно тут быть, — пробормотал Драккайнен.

Повел по пещере своим пылающим взглядом, пытаясь заметить какие-нибудь подробности, но нашел лишь слабые следы использования магии, развеянные и не говорящие ему ни о чем, какие-то брызги на стенах, отпечатки ладоней на поверхности скал, мазки и потеки. Может, тут случилась магическая стычка, а может, просто прошел некто, у кого в руках был пропитанный магией артефакт, и он оставил магическую пыль там, куда дотянулся. Что хуже, лежащие среди скал и камней световые шары плохо справлялись с освещением помещения, ощетинившегося камнями и сталактитами; всюду полнились странные подвижные тени и проблески на рыже-белых потеках. Для него — человека с единственным глазом — это был кошмар. Подумалось даже, что с легкостью повыбивает тут себе зубы.

Наверное, поэтому он увидел ее не сразу.

Сперва заметил движение уголком глаза. Изменение расклада тени и проблесков среди стен. А потом в хаосе отсветов и пятен мрака он заметил встающую под потолком фигуру. Невыразительную, сотканную из тумана, испарений и бледных болотных огоньков, увенчанную уродливой рогатой головой, с пылающей зеленью глаз и масляным блеском на кровавом частоколе ощеренных зубов.

Как-то он пытался учить своих разведчиков — совершенно рефлекторно — ориентировке по циферблату. Все это «на четыре, на двенадцать», но идея провалилась, разбившись о культурный барьер. Они совершенно не могли такого понять, пытались учиться механически, раз за разом ошибаясь. И проблема даже была не в циферблате, который ни о чем им не говорил, но в том, что они не привыкли думать в цифровых категориях. Некоторые ощущали направление сторон света, словно ласточки, другие — нет, и в этом не было никаких правил. Даже понятия «лево» и «право», которые они знали, особого значения не имели. Тогда он махнул рукой и решил положиться на инстинкт.

Потому только крикнул:

— Враг! Впереди, под потолком! — сам уже перепрыгивал скалу и выдергивал меч из ножен, остальные отреагировали согласно правилам.

Когда он восстанавливал равновесие между камнями, ища взглядом парящего над головой демона, сбоку было уже двое стрелков и страховка за спиной.

Однако тварь не отреагировала, все так же возвышаясь в метре над ними, поводя фосфоресцирующим взглядом над зубастой пастью, под короной кривых рогов, шевеля остальным телом, словно висящая в воде медуза.

— Арбалет, стрела в горло, — процедил Драккайнен.

Тетива оглушительно щелкнула в закрытом пространстве, стрела ударила о камень, но больше не случилось ничего. Только сзади раздалось тарахтение взводимого арбалета.

Вуко оценил положение чудовища, по-птичьи вертя головой, после чего соскочил со скалы, пряча меч.

— Безопасно, — сказал. — Это кукла. Пустая кукла, висящая в пещере.

— Даже не она, — ответил кто-то сзади. — Это как бы плащ с надетой сверху башкой.

Вуко вдруг остановился, оперся ладонью о скалу и замер на миг, свесив голову, прижимая ладонь к векам и скаля зубы.

— Что происходит? — спросил Грюнальди.

— Ничего… — прошипел Вуко. — Та магическая пыль в моем глазу. Скоро придется отсюда выходить…

Он тряхнул головой по-боксерски, а потом выпрямился.

Когда принесли из углов пещеры светящиеся шары и потрясли ими, заставив стать ярче, оказалось, что чучело висит над глубокой щелью, что ведет в темноту.

Драккайнен обошел осторожно пропасть и поднял шар, что держал в руках.

— Ну чудесно! — сказал, осветив деревянный стеллаж с размещенными по сторонам шкивами.

Некоторое время он изучал сооружение, а потом осторожно снял защелку и несколько раз крутанул ручку. Тварь, висящая у потолка, плавно съехала вниз и замерла перед их лицами, развеваясь клочьями муслина, колышась над дырой. Разведчик снова накинул защелку, и было слышно, как он шарит в темноте. Потом вынырнул, держа небольшой глиняный кувшин.

— Осторожно…

— Это не ловушка, — объяснил он. — Чувствую, что ничего магического там нет. Это жир… — Он осторожно понюхал пальцы и отодвинул руку подальше от источника света… — …с фосфором.

— С чем?

— Такой порошок, что светится в темноте. Маска смазана им, потому и светится.

Он осторожно вынул свое складное копье и раздвинул свисающие под маской куски ткани, открывая упряжь из широких кожаных ремней.

— Кто-то это надевает, а потом опускается в эту щель. Зачем?

Вуко сильно тряхнул одним из своих шаров и бросил его в дыру. Было слышно, как тот падает на что-то твердое, а потом катится и подпрыгивает, пробуждая внизу эхо, звенящее между стен. Но полетел шар недалеко.

— Метров пять, не глубже, — кивнул Драккайнен, заглядывая вниз. — Посмотрим, что там еще есть. Скальник, Спалле, поищите нашу стрелу.

— Ты слышал, что он сказал, — проворчал Грюнальди.

Сзади за щелью и стоящим над ней стеллажом с опускным механизмом Вуко нашел деревянный ящичек, полный каких-то темных обломков, напоминающих куски мела, и две трубки из медной жести, вырастающие из пола. Одна была короче, шире и заканчивалась на высоте колен, а вторая была толщиной с бутылочное горлышко, вставала на высоту лица, а потом загибалась вперед и заканчивалась жестяной воронкой. Вуко осторожно протянул руку и щелкнул по металлу. Мрачный гремящий звук прокатился где-то в глубине распадка.

— Карбид и рупор, — загадочно заявил Драккайнен. — Скажем так: озвучивание и спецэффекты. Валим отсюда. Соберите шары. Что там со стрелой?

— Разлетелась, — пояснил Скальник с неудовольствием. — Частично собрали.

Они взвели ловушки у входа, после чего вернулись тем самым коридором до перекрестка и теперь пошли так, как вели их надписи на стенах.

Коридор отчетливо вел вниз. Стены пестрели надписями на нескольких языках, а базальтовый пол был в коричневых брызгах и следах густых капель. Случались и следы подошв. Отпечатки грязи, глины и коричневые потеки: что-то капало здесь на пол. Вуко присел и растер грязь в пальцах.

— Шли туда, истекая кровью, — сказал без удивления. — Подволакивали ноги, некоторых тянули. Но большинство шли спокойно и, похоже, немаленькими группами. Несколько дней назад, а наверняка и раньше, но с тех пор потеплело и канал заполнило водой.

Коридор заканчивался цистерной — круглым помещением с входами из нескольких каналов, а помещение это, если идти прямо, раскрывалось в естественную пещеру, возможно, нижний этаж той, в которой они были четвертью часа раньше.

По стенам и ржаво-белым сталактитам скатывалась вода, собираясь в естественных бассейнах, что напоминали полукруглые раковины, уложенные симметрично, словно лепестки цветка. Посредине некогда находился большой известковый горб, возвышавшийся над пещерой, но его срезали в метре от пола, создав нечто вроде гладкого, неровного по бокам стола, покрытого поверху сложным рисунком из минеральных слоев, что делало его еще более похожим на пень сваленного дерева. Чуть дальше за столом вырастал еще один сталагмит, чуть меньший, но его не срезали, а превратили в чуть бесформенную статую стоящей на коленях толстой гигантки с разведенными коленями и протянутыми вперед руками, вырезанными, похоже, из других кусков камня и прикрепленными к остальному. Все было кривым, известковая скала слабо поддавалась обработке, к тому же скульптору не хватало мастерства, хотя он и сильно старался.

Кроме того, тут отчаянно смердело — куда хуже, чем в камере наверху.

Драккайнен расставил светящиеся шары на столе и в каскадных известковых бассейнах, осветив все, что сумел, а потом чуть отступил, глядя на все своим единственным глазом и снова, как страус, склоняя голову набок. Потом сделал несколько шагов назад и замер.

Скульптор трудолюбиво вырезал человекоподобную фигуру, но и этого хватило. Если осветить скульптуру, то в пещерном полумраке известковая поверхность, покрытая слоем воды, превращалась в посверкивающее синее тело, размытые и бесформенные фрагменты подхватывали игру теней, и взгляд внезапно отчаянно укладывал воедино хаос, давая распознать в нем раздвинутые ноги, сморщенные груди, глаза-ямы и оскаленную пасть; а прежде всего, властно протянутые вперед кривые и толстые руки. Если освещал их живой огонь светильников, ламп и факелов, наверняка статуя выглядела жутковатой: словно бы дышала и жила в ползающем, легком свете пламени.

За спиной он услышал тихий металлический щелчок, обернулся и понял, что его люди выпрямляются и прячут наполовину вынутые клинки, расслабляют плечи и начинают нормально дышать. Кто-то раскашлялся, втягивая вонючий воздух, сплюнул.

— Это место для отправления культа, — коротко пояснил Вуко. — У нас тут амистрандский храм посреди крепости, господа. Статуя богини и жертвенный алтарь.

Потянулся за одним из шаров и энергично его встряхнул, а когда тот запылал ярким светом, поднял его повыше, получше освещая скульптуру.

— Все ясно, — кивнул. — Мы под тем самым залом и щелью.

Обошел алтарь и в нескольких местах присел, глядя со стороны.

— Как я и думал, — сказал. — Четыре железных крюка и желобки на поверхности.

— Отсюда и вонь, — мрачно сказал Ньорвин. — Насколько я знаю о чужеземных богах…

Драккайнен отошел вглубь пещеры и осветил мрачную яму под стеной, а потом резко развернулся, кашляя.

— Смрад оттуда, — заявил. — Еще один провал. И кажется, не слишком глубокий.

— Много?

— Как минимум несколько. Десять, может, и больше, — ответил Вуко. — Плохо видно.

— Что делаем?

— Уходим. А потом разрабатываем план.

— Возвращаемся той же дорогой?

— А зачем нам возвращаться в Каверны? Вверх по каналу и в какие-нибудь ворота в стене, в заселенный квартал, в сторону Верхнего Замка или на вершину стены. Это наша крепость. Нам тут можно и не прятаться. Только бы не увидел нас никто из тех, но сейчас их здесь нет, а стоит ночь. Исчезнем, как и появились. Незаметно.

— Мы что-то нашли?

— Да. Каплю багрянца. А если есть одна, то найдем и остальные. И появится след.

Глава 7

ВРЕМЯ ШПИОНОВ

Змей живет в душе моей,

тысяча имен — мои,

В ткани жизни каждый день

новые тку линии.

Я — как враг среди врагов,

без земель владыка.

Избранник мертвых я богов,

тени безъязыкой.

Был я глупым мудрецом,

трепетным героем.

Стану слов я кузнецом

и слепой судьбою.

«Сага о Войне Тени», Киренен

До встречи с мужем, который упал со звездой и которого звали Ульфом Ночным Странником, я прожил в Кавернах примерно полгода, может, чуть больше, но в конце я стал считать порт, нижние кварталы и Каверны своим домом. И все же после полугода я продолжал считать, что почти никто меня там не знает. Когда я шел улицей, редко с кем здоровался и меня мало кто замечал. В Ледяном Саду было по-другому, чем в городах, которые я видел ранее. Многие из обитателей кварталов для чужеземцев, что носили на шее знак корабля, чувствовали себя там, как на ночном постое во время странствий. Они тут лишь на время и скоро должны были отправиться в дальнейший путь, а потому не обращали особого внимания на других людей. Сад был для них местом, в котором можно хорошо вести дела и откуда можно вернуться домой с полным кошелем серебра, и одновременно он был проклятым урочищем, о котором лучше не говорить слишком много. Они предпочитали сохранить знание для себя — о каменном городе за морем, где можно добыть богатство, — но и боялись, что их посчитают людьми, которых затронула сила урочища, что всегда приносит несчастье.

Когда я прибыл в Сад, стояло позднее лето. Потом наступила осень, а вместе с ней пришла пора штормов, корабли возвращались на юг, к Побережью Парусов, а вместе с ними исчезали и очередные обитатели Каверн. Чем ближе была зима, тем больше кораблей покидало порт, прибывало же их немного, и капитаны не имели желания отправляться в самое пекло, в которое превращался Северный пролив в Остроговых островах, и им приходилось оставаться тут до весны. В гостиницах начали появляться новые люди, одни отплывали, другие прибывали, и каждый интересовался исключительно собственными делами.

Именно потому я и смог появиться в Кавернах в новой одежде и с новой историей, в компании Н’Деле, спокойный, что никто не станет надоедать мне расспросами. Я мог считать, что тот, кого знали как Фьялара Каменного Огня, погиб некогда от рук Отверженных Древом, я же не имел с ним ничего общего.

В Каверны мы вошли не через привратную башню, что вела в кварталы Верхнего Замка, с ее пылающим огнем и каменными, но живыми драконами, но со стороны Каменного торжища и портов. Двое мужей, кебириец и амитрай.

Больной кебириец, которого сотрясала дрожь, идущий, словно старик или ослабленный, — и молодой амитрай со старым шрамом от клинка на щеке, с черными волосами, заплетенными в косичку ветерана, с однолезвийным ясарганом амитрайской пехоты на боку, с железным амулетом двух лун на груди рядом с деревянной подвеской с выжженным знаком корабля и именем: Арджунг. Потому что именно так городской чиновник записал чужеземное имя Арджук. Это я.

Снова Арджук Хатармаль. Но на этот раз не чиновник-синдар, но воин. Восемнадцатый «Морской» тимен из Кангабада, третий бинлик, первый бинхон, служба — галера «Непобедимая Кобыла», лучник, вторая палуба, правый борт, четырнадцатый щит. Верный военный пес Подземной Матери, пусть все станет единым.

Взятый в плен на далеком море «волчьим кораблем» моряков Земли Медведей и проданный в рабство. Освобожденный стирсманом Кальгардом Шагающим-с-Огнем за спасение жизни при нападении, потом — наемник. Нынче злой, взбунтовавшийся почитатель Подземной, который уже слышал о возвращении Красных Башен в свою страну. Оскорбленный городской религией Сада.

Мастер Фьольсфинн сварил микстуру, благодаря которой мои волосы и борода на три дня становились иссиня-черными, а ресницы и брови казались наведенными углем, к тому же от нее у меня припухли веки, придавая глазам совершенно другой разрез. Пойло это при мне. Он и Ульф сделали еще один трюк: нарисовали мне татуировку летающей рыбы на левом плече, знак кандагарского тимена, и черные полосы на костях руки и запястье, поскольку я якобы происходил из степей под Саурагаром. Добавили мне шрам, проведя по лицу смоченным в чем-то пером. Выкрикнули надо мной имена богов, после чего я ощутил, как кости лица чуть сдвинулись, а кожа натянулась, особенно на щеках и вокруг глаз.

А потом я взглянул в зеркало и окаменел, поскольку на меня оттуда взглянул чужой амитрай. Исчезли кирененские черты, вроде бы и лицо осталось то же самое, но выглядело как-то иначе. Было другим, и пусть казалось мне настолько же глупым, как и раньше, вот только я этого лица не знал.

Пошили мне военную куртку в синем цвете восемнадцатого тимена, а потом истрепали ее, и, когда я в конце концов ее получил, выглядела она так, словно прошла со мной сквозь ад, после чего ее починили и выстирали.

На рыбном торге я нашел небольшую таверну, где купил Н’Деле миску юшки и накормил его, поскольку у него слишком уж тряслись руки, себе же я гневно требовал кислого молока или воды, чего, конечно же, у них не было, потому я съел лишь кусочек хлеба, бурча и ругаясь себе под нос.

Н’Деле покорно принял несколько ложек еды, а потом отодвинул мою руку и попытался остатки супа выпить сам, но руки и голова его тряслись так, что часть он пролил на стол.

Когда мы выходили, корчмарь мимолетно глянул на меня и сразу отвел взгляд, а я услышал, как он цедит что-то негромко о «паршивых, мать его, южанах», вытирая тряпкой стол. Кажется, дело даже было не в разлитом супе — дело было в презрении, с которым я отказался от его пива.

Я бывал здесь раньше, пил пиво и несколько раз перекинулся парой слов с хозяином, который хотел знать, откуда я происхожу и какие там царят обычаи в делах между мужчинами и женщинами. Тогда-то я отнесся к нему по-доброму, и он тоже говорил со мной вежливо. Теперь я внимательно смотрел ему в лицо и видел, что он не только не узнал меня, — ему и в голову не пришло, будто я ему кого-то напоминаю.

Нитй’сефни не преувеличивал: Каверны изменились с того времени, как я тут жил. Словно бы все и оставалось таким же, но в воздухе что-то висело. Может, причиной тому оказались надписи на стенах, окнах и дверях, может — странная пустота и тишина, может — закрытые двери таверн и постоялых дворов, но по какой-то причине, назвать которую я бы не сумел, мне казалось, что район напоминает Маранахар перед бунтом.

Естественно, не до конца: тут не было засухи, заразы и вообще каких-то особенных проблем. Трупы не лежали на улицах. Вдоль домов все еще стояли лавки, а за дверьми таверн все так же сидели люди, пили, болтали и слушали музыку. И все же люди вели себя тут как домочадцы Сверкающей Росой, когда пришли холодные туманы, а вместе с ними — призраки урочищ. Казались тише, печальней и, как для мореходов, слегка испуганней.

Ночлег мы нашли без особых проблем, подальше от «Волчьей Лежки» и других гостинец, в которых я ранее обитал. Хватило поискать в трех местах. В первой гостинице свободных комнат не было, во второй корчмарь выставил нас, едва взглянув на меня, а в третьей мы получили двойную комнату за шесть пенингов ежедневно. Я разыграл целое представление, вращая глазами, торгуясь, дергая себя за бороду и ругаясь, в конце снизив цену на пару скойцев, и заплатил за месяц вперед. Говорил я довольно топорным языком, стараясь произносить слова с гортанным акцентом и амитрайским придыханием, а Н’Деле и вовсе не отзывался, сидя под стеной, опершись о мой посох шпиона, и его колотила крупная дрожь.

— Что с ним? — спросил, кивнув на него, хозяин. — Не разнесет какой заразы?

— Неделю тому он был здоров, как и я, — отвечал я сухо. — Мы наемные воины. Слышали, что в Саду берут воинов, и пошли. А на него так повлияли ваши песни богов. Он болен из-за фальшивой религии Древа. Кара ему, потому что есть только одна религия — Подземной Матери, да станет все единым.

— Могу прислать тебе знахаря, — сказал он. — Стоить будет едва шеляг, а поставит на ноги любого.

— Не нужен ему ваш знахарь, — прорычал я. — Не нужны ему зелья и порошки. Его вылечит слово истинной силы. Потому я и ищу жреца с Юга. Он вылечит его словами силы, что сильнее тех, которые его отравили. Тут, на Севере, нет ничего — только грех, жадность, мороз и тьма. Если бы вы знали слова истины…

— Слушай, парень, — прервал меня хозяин. — Прими добрый совет, он тебе пригодится, по крайней мере, пока ты в краю мореходов и живешь тут, между нами. А у нас так, что всякий верит, во что хочет, уважает богов или нет, доверяет им свою судьбу или хочет, чтобы его не замечали. Но пока ты не обижаешь остальных, это никого не интересует. Наши боги в такие дела не вмешиваются — в то, что ты пьешь, ешь, говоришь или как желаешь жить. И тем более ты не повстречаешь здесь никого, кто позволил бы вмешиваться в такое посторонним. Станут его уважать или нет — это их дело. Если хочешь здесь поучать других, заглядывать им в кувшин или в спальню, жаловаться, проклинать и призывать на них месть демонов — долго не проживешь. Говорю тебе это я, Скафнир След-на-Снегу. Смолоду я обплавал весь мир, погулял и на Юге, и видел, как выглядит твоя истина и как поступают люди, поклоняющиеся вашей богине. И пока хочешь жить в моей гостинице — поступай, как человек рассудительный. Делай что хочешь, но следи за своими делами и не лезь в чужие, разве что случится убийство, кража или нападение. Потому что это моя гостиница, и я не вынесу тут умничающего амистрандинга. И я и пальцем не шевельну, если кто разобьет тебе голову, когда станешь призывать на него проклятие своих божеств. Нынче идет война богов, и люди в таких делах могут быть раздражительны, потому что никогда не ясно, когда проклятие поселится в теле. Помни также, что у нас есть закон, есть и власть, и по городу ходят стражники, но первый приговор тут обычно выносит меч, который быстрее законоречца.

Я терпеливо выслушал Скафнира и решил не перегибать.

— Ты честный муж, пусть и неверный, — заявил я. — И я поселюсь под твоей крышей, и прикрою глаза и уши на мерзости вашего треснувшего мира, хотя Мать приказывает уничтожать зло в зародыше. Пребуду меж вами, как тот, кто спит и ничего не видит.

— Будь ты постарше, разговор наш был бы короток, — ответил он. — Но поскольку тебе немного лет, а у меня тоже есть сыны, мне тебя жаль. Полагаю, что со временем ты наберешься ума-разума, когда увидишь побольше и немного забудешь то, что в твою голову напихали эти ваши жрецы. Я видел, как ты заботишься о своем товарище. Ты помогал ему взойти по лестнице и ищешь для него помощи, а значит, у тебя есть какие-то человеческие чувства и где-то в сердце ты знаешь, что некоторые люди значат для тебя больше, чем остальные, и что они не столь одинаковы, как рыба в косяке.

Так-то мы и поселились в гостинице Скафнира, в небольшой комнатке, где едва помещались две сколоченных из бревен кровати и наш скромный скарб.

Когда мы проверили соседние пустые спальни, хорошенько обыскали нашу комнату и поняли, каким образом из нее можно выбраться через окно, мы закрыли дверь и смогли уже не притворяться.

Микстуры действовали как нужно. Я еще чувствовал припухлость на веках и губах, но Н’Деле уже мог выплюнуть листья, которые он жевал, — они вызывали у него тошноту и заставляли пот выступать на лице.

— Я постараюсь выглядеть больным и без этого, — сказал он. — Кружится голова, а это может оказаться опасным. Не знаю, сумел бы я справиться с серьезной дракой после целого дня жевания эдакой-то гадости.

— Я сделаю отвар, — предложил я.

— Кто-то может почувствовать запах, — ответил он. — А ведь тебе как амитраю нельзя его пить?

— Верно, но ты-то — как кебириец — можешь. А я смотрю на это сквозь пальцы, поскольку ты болен. К тому же отвар — это не вино и не пиво. Да и в армии его разрешено пить, если совсем уж начистоту.

В тот же день мы пошли на поиски мест, где могли бы собираться недовольные.

Мы заглядывали во многие корчмы, сперва лишь затем, чтобы посидеть в уголке и поглядеть на остальных.

Притворяться амитраем оказалось непросто. Я не мог напиться пива или морского меда — да и любого другого напитка. Не мог закурить трубку. Пытался все время представлять себе, что сделал бы Арджук Хатармаль, бывший лучник галеры «Непобедимая Кобыла». Почти все солдаты, каких я встречал в гостиницах Маранахара, без проблем употребляли вино со специями, целыми днями вдыхали дым хархаша, передавая друг другу туту — булькающую деревянную трубку, наполненную водой, сквозь которую фильтровался дым смолы и угля, — или просто жгли бакхун, но такое бывало во время власти моего отца. Я же должен был отыгрывать солдата набожного, но не перегибая. Хатармал, может, и тосковал по опеке Подземной, но оказался далеко от дома и жрецов, а потому о возвращении Красных Башен лишь слышал. Что бы он сделал: упрямо держался бы за Кодекс Земли или дал бы себе свободу, зная, что вокруг одни неверные? Я не мог решиться, а потому первые вечера пил воду с уксусом, и только.

Большая часть разговоров, которые мы слышали, особого значения не имели. Сидящие на лавках у огня люди ждали весну и строили планы морских походов, которые сделают их богатыми. Мужи флиртовали с женами, а жены — с мужами. Рассказывали друг другу о своих приключениях на морях и в чужих землях. Жаловались на войну богов и скверные времена, в которые им пришлось жить. Некоторые ссорились, но словно бы нехотя. Говорили, что в такую-то мерзкую предвесеннюю пору пиво водянисто и скверно, делали вывод, что это война богов вызывает дурную погоду, а жадные купчишки на торжищах поднимают цену на мясо и рыбу выше, чем нужно.

Из всего этого ничего не следовало. Часто кто-нибудь подсаживался к нам, однако не мог сказать ничего интересного.

Время от времени я расспрашивал о лекарях или Деющих с Юга, которые могли бы помочь Н’Деле, но дало это немного. Люди, как правило, советовали нам отправиться в городской храм или говорили, что слышали, будто мастер Фьольсфинн скоро найдет лекарство для всех измененных. Порой кто-то горячо советовал нам хорошего знахаря, которым, как правило, был его брат, сват или кто-то навроде того. Что же до чужеземных жрецов, молитв и песни богов, то уверяли нас, что от таких вещей тут держатся как можно дальше, а потом забирали свою кружку и отсаживались прочь.

Не большего добились мы и на рынках, подле лавок. Как правило, я находил корчму, оставлял Н’Деле сидеть, опершись о мой посох шпиона и с исключительно дешевой кружкой пива, сам же искал лавку, где продавали лечебные корешки, мази, порошки из далеких стран. Почти каждый купец обладал совершенным лекарством, которое могло бы поставить моего приятеля на ноги, преимущественно за шеляг-другой, но никто не желал разговаривать ни о каких магах или лекарях с Юга.

Профессия шпиона требует невероятного терпения. Дни напролет следует изображать кого-то другого, помня, что нельзя ни разу ошибиться, — и ждать. Это как охота в местности, бедной на добычу. Нужно сидеть тихо, ставить и проверять силки, раскладывать приманки. Так объяснял мне Н’Деле, когда — один за другим — утекали дни, а мы не находили и крохотного следа.

И потому мы бродили из корчмы в корчму, желудок мой уже корчился от воды с уксусом, мы вслушивались в вопли мореплавателей, в их странные разухабистые песни, которые они ревели хором, расплескивая пиво и размахивая кружками.

И казалось, что вокруг не было ни единого человека, которому было бы хотя б какое-то дело до знаков на стенах или до странных культов Юга.

И все же кто-то писал на стенах:

«Вернутся истинные боги».

Или:

«Один закон у чудовищ: слабые будут пожраны».

И все же улицы пустели странно рано и странно быстро.

И все же глубокой ночью мы порой слышали вопли, топот и крики о помощи, что отражались эхом в каменных лабиринтах Каверн.

И все же по утрам базальт городских стен бывал забрызган свежей краснотой.

Я смотрел на моряков, сидящих за своими кувшинами, наблюдал, как они медленно напиваются, как орут с этой своей дикой, волчьей животностью, которая кипела в них, — и знал, что здесь я не найду шпионов Праматери. Кодекс Земли приказывал позабыть о любом достатке для себя и ближних, а вместо этого стремиться к единству со всеми прочими и действовать только вместе. Учил, что именно это дает силу и безопасность. Приказывал быть птицей в стае, каплей в ручье. Настоящий амитрай никогда не заботился о бытии, поскольку ничего не имел. Все, от урожаев до повседневных вещей, было собственностью Праматери, которая говорила через свои храмы. Устами жрецов, которые не обладали плотью, лицом и земными потребностями и наделяли обязанностями, едой и защитой каждого согласно тому, что говорил Кодекс, всякую касту по-своему. Для того, чтобы материнская опека освободила их от душевных разладов, порождающих зло: от искушения дать ближнему больше, чем остальным, или от того, чтобы самому протянуть руку за чем-то иным, чем то, что дано другим. От того, чтобы выделить себя — или кого-либо — среди других.

Те, кто сидел на лавках передо мной, боролись на руках, вешали на себя серебро и золото, смеялись и кричали, — были невообразимы для набожного амитрая. Они были животными. Во время власти Красных Башен такой вот шум, громкий смех, откровенные шутки и игры немедленно карались бы как проявления эгоизма. Тут всякий был отдельно, сам по себе и рассчитывал только на себя да на друзей, которых он считал более важными, чем остальные люди, а потому заботился о них, а об остальных куда реже. Никого тут не удалось бы убедить, что все — «одно». Эти люди хотели отличаться друг от друга со всех точек зрения. Всякий хотел оставаться более известным, удачливым, благородным и богатым. Всякий хотел быть другим, исключительным. Всякий даже выглядел иначе. Им казалось, что такой порядок — естественный, а тот, о котором говорит Кодекс Земли, лишь придуман, странен и противен рассудку, а подобные вещи казались им отвратительными.

«С другой стороны, — подумалось мне, — мореходы бывают жадными и горделивыми. Кто-то из них мог бы согласиться помочь шпиону ради золота, уверенный, что глупый жрец с Юга и так мало чего добьется и никому не сумеет навредить».

Н’Деле утверждал, что более всего можно узнать из сплетен, а потому мы шли туда, где люди сплетничали. Выслушали мы множество вещей, но не стали из-за этого мудрее.

Порой подсаживались к нам мужи, которые узнавали во мне амитрая и хотели рассказать мне о приключениях, которые случились с ними где-то на Восточном побережье вблизи Канадира или Кебзегара, хвастаясь, скольких таких, как я, они положили в портах или на купеческих кораблях и военных галерах. Я тогда спорил с ними, но без особого гнева, поскольку не хотел доводить дело до драки.

Тот, кто наконец сказал мне хотя бы что-то полезное, тоже не хотел меня провоцировать: просто ему казалось забавным, что амитрай и человек с Побережья могли когда-то сражаться друг против друга, а теперь сидят в одной корчме в Ледяном Саду, за одним столом. Конечно, он хотел узнать, не сражалась ли моя галера против его корабля, и расписывал мне тот во всех подробностях, что казалось ему еще забавней.

— Все «волчьи корабли» выглядели для нас совершенно одинаково, — сказал я ему. — Это просто разбойники, что грабят нашу страну, похищают женщин и убивают мужей. Мы убиваем таких как на торговых путях, так и на море. Не видим особой разницы.

Он все старался, чтобы я с ним выпил, однако я упрямо отказывался.

— Мне нельзя этого пить, — говорил я. — Это отрава, она точит тело точно так же, как червь точит дерево. Делают его из перегнившего зерна. Я видывал уже твоих земляков, которые умирали на веслах от болезней и усталости, поскольку не могли подкрепляться гнилым соком зерна и овощей.

— Даже если и так, то, похоже, умирали они, когда переставали пить, — заметил он. — Я освободил с ваших галер достаточно людей, и все они страдали лишь от голода, усталости и побоев. И ты ошибаешься, когда называешь нас грабителями. Большинство из нас тут, на Побережье Парусов, происходит из стран, что лежали на ваших берегах, но людям пришлось оттуда бежать, когда пришло ваше войско, неся тысячи бунчуков, копий и щитов, сжигая все на своем пути. Поэтому преступники — вы, вы отобрали у нас нашу страну. Мы только пытаемся получить назад свое. И скажу тебе еще кое-что. Я вырубил достаточно ворот в те ваши башни, и нигде не видел столько роскоши, как та, в которой купались ваши жрецы в масках, те, которые вроде бы ничего не имеют и ни в чем не нуждаются. А по дороге я видел ваши селения и города, где бедность была велика, как нигде более. Люди в одинаковых лохмотьях, в жизни которых нет никакой надежды, кроме тяжелой работы с утра до ночи за миску каши. Ты говоришь, что храм заботится о них и что там никто не переживает о своей жизни, потому что жрецы накормят их и оденут. Но я видел лишь море нужды. Взгляни, как оно тут, в Саду. Тут тоже никто не переживает о хлебе, но нужды ты здесь не отыщешь. Всякий может торговать, делать, что пожелает, а если нет у него ничего, то в городском храме его оденут и накормят куда лучше, чем где бы то ни было в твоей стране. Там не спрашивают, богат ты или беден; если ты пришел, тут всегда поставят перед тобой миску. Радуйся, что ты не у себя, что попал в лучшее место на свете, и напейся, наконец. Плюнь на глупости, в которых убеждали тебя толстые кастрированные жрецы, что сами лежат на шелках с золотыми кубками в руках.

— Смотри, что сделали с ним в этом твоем городском храме, — сказал я, указывая на Н’Деле. — Он был великим воином, а теперь трясется, словно старик, и едва в силах подняться на несколько ступеней. Когда бы он не ушел от этих заклинаний, превратился бы в измененного. Столько-то дают твое Древо и твой Сад. Именно потому мне нужен настоящий целитель и настоящая религия.

— Мастер Фьольсфинн найдет лекарство, — пробурчал мой собеседник. — А что до жрецов, то я говорил тебе, что Сад — непростое место. Тут ты найдешь что угодно, даже таких богов, каких пожелаешь. Ты был на площади Пустых Башен?

Я покачал головой.

— Это на Выступе, — пояснил он. — Новый квартал, который недавно открыли за Кавернами. Ты наверняка там не бывал, потому что он для граждан, которые находятся под охраной Древа, как и я. Есть там длинная площадь из камня, с дождевыми колодцами и рядом домов, и у каждого подворье и башенка. Все одинаковы, но с недавнего времени собираются там те, кто ищет утешения в иноземных богах и странных жрецах. Это вроде базара, но продают там чудеса, обряды, амулеты, песни и тени. Много измененных пошли туда искать помощи, и, если желаешь, можешь пойти и ты. Но вот спроси ты меня, сумеют ли там тебе помочь, я отвечу, что ты отдашь серебро просто за то, что кто-то выпотрошит чайку, пошлет в небо голубя или нетопыря, хорошо споет тебе или пустит в глаза дым и рассыплет пепел. Ничего больше. Ты в Ледяном Саду, и тут тебе поможет лишь Сад. Чужеземные боги не могут сюда войти. А что до тех, то я помню, как они в страхе бегали по подворьям ваших башен, в вышитых одеждах и сверкающих масках, а то и с лысыми башками, орали, будто испуганные павлины, а я ждал их с окровавленным топором в руках и смеялся.

Я знал о Выступе, поскольку Фьольсфинн открыл этот квартал, когда мы были еще в походе за Нашей Скорбной Госпожой, но я не знал, что у них там есть какой-то базар с религиями. Почувствовал, что муж, с которым я поговорил, дал мне слабый след.

С наступлением сумерек разговоры в трактире становились все зловещей. Наконец начались сплетни и странные рассказы. Мореходы пили, перешептывались о надписях на стенах и выходили лишь группками по несколько человек, с оружием в руках. И было понятно, что нынче, глубокой ночью, когда корчма пустеет, а до рассвета еще далеко, когда вокруг лишь немного чужаков, а сами они сидят, окруженные друзьями, веселье и радость осыпаются с них — и приходит страх.

Они боялись того, что должно прийти весной, того, что обещали не только проклятия на чужих языках, но и таинственные знаки.

До нас доносилось, как они шепчут о горящем белом коне с окровавленными боками, который бесшумно идет галопом по среднему кругу стен перед рассветом, а потом распадается туманным облаком, и тогда слышен страшный крик.

О жрице городского храма, которую видели идущей каменным пирсом к морю. Жрице в погребальных одеждах и деревянной короне на голове, которая причитала жутким голосом, крича, что город падет; если кто увидит ее вблизи, заметит, что глаза ее вырваны, а плачет она потоками крови, что текут по ее щекам.

О том, что в некоторых местах слышен идущий из-под земли голос, что стонет: «Древо умирает!» — и что это жалуется сам город.

Когда я жил в Кавернах, двери гостиниц закрывали, когда хозяин ложился отдыхать, и обычно это выпадало на удар колокола на башнях, в середине ночи, примерно в час совы. Теперь, хотя этого никто не приказывал, засовы запирали раньше, а посреди ночи можно было добраться до своей постели лишь после долгого стука в дверь — если, конечно, удавалось разбудить хозяина.

Потому нам, чтобы выходить на ночные вылазки, приходилось выбираться через окно на крышу, а потом красться вдоль ее хребта, добираясь до угла, где у дома был выступ, и там, в самом углу, можно было довольно просто сойти вниз, воспользовавшись парой водосточных труб и карнизов. Возвращались мы той же самой дорогой и могли делать это незаметно, сколько нам было нужно. Каждый, кто обитал в нашей гостинице, голову бы дал на отсечение, что мы по ночам глубоко спим в нашей комнатенке.

Мы надевали черные одежды и капюшоны, брали и оружие. Могли мы набросить капюшоны, застегнуть маски, закрывающие лица пониже глаз и исчезнуть в тени, скользя между светом фонарей незаметно, как вороны, растворяясь в переулках. Но мы могли и перевоплотиться в праздношатающихся, неприметных, одетых в темное прохожих. Не слишком опасных с виду и которых непросто было описать или запомнить.

Мы выходили, потому что казалось нам, будто самые важные вещи происходят в Саду в сумерках, после того, как погаснет огонь в тавернах, и после того, как последний собеседник умостится уже на соломе своей постели за задвинутыми засовами.

К тому же по улицам бродили еще и те, кто взял с собой на стену кувшин, чтобы ощутить в ночной тиши на лице морской ветер, те, кто заснул на лавке под таверной или под стенами, а потом очнулся, видя вокруг опустевшие улицы и запертые двери. Также и те, кто выходил искать легкие жертвы среди пьяниц, и те, у кого были подозрительные делишки, хотя и совершенно иного рода.

В первые ночи мы незаметно прокрадывались на городские стены и проводили немало времени, скрытые в тени, потому что хотели увидеть призрачного горящего коня с кровавыми боками, или заседали в порту, чтобы узреть блуждающую пирсом слепую жрицу, провещающую падение города.

— Ночи, которые мы выбирали, были плохими, — твердил Н’Деле. — Слишком холодно, мокро и пусто. Зачем пугать, когда никого нет?

— Теперь по ночам почти всегда пусто.

— Не всегда. Тут достаточно и нескольких человек. Я бы выбрал ночь, когда погода сносная, как для северной весны, и когда известно, что некто станет еще бродить по городу. Человек, двое, пяток их. Хватит. Двое увидят — узнает весь город, что конь все еще появляется. Брызжет кровью на стены. Что нужно бояться и переживать. Что плохие зимву обещают городу гибель.

— Зачем они это делают?

— Потому что это убивает душу. Человек продолжает жить, горделивый, как всякий мореход. Думает: охраняет меня Древо, если придут чужаки, то я возьму топор, встану на стене и поубиваю их. А что, если город умирает? Если многие видели плохие зимву, то, может, так обстоят дела и на самом деле? Что тогда случится? И носит это в себе, словно яд. В сердце. Если такой человек увидит чужие корабли на горизонте, этот малый страх возрастет и завладеет им. Он уже несет в себе малое поражение, которое подкармливал всю зиму. Его кусок стены и города уже пал. Затем-то они так поступают.

Чтобы попасть туда, где хотя бы что-то происходит, нам приходилось быть в движении, а потому мы бродили пустыми улицами и все выглядело так, что к мрачным легендам, кружащим по городу, добавится еще одна: о двух черных путниках, что появляются и исчезают куда-то в закоулках и подворотнях.

Несколько ночей кряду мы не находили ничего необычного, кроме слоняющихся туда-сюда мужей, слишком пьяных, чтобы добраться до своей постели. Если сбивали нас с толку крики, то оказывалось, что это лишь ссора между шлюхами и их клиентами.

Огонь на стенах мы увидели однажды ночью, еще будучи на крыше, и побежали в ту сторону, стараясь как можно дольше не спрыгивать с крыши.

Бег по крышам — сложное искусство. В Саду они были мощными и представляли собой единую часть с домом, и мы не боялись, что стреха провалится у нас под ногами, зато были они слишком отвесными и гладкими, а потому — скользкими. Несколько раз подошвы моих сапог теряли соприкосновение с поверхностью, и тогда жуткий страх хватал меня за горло, но прежде чем я съезжал по скользкому, покрытому мозаикой, имитирующей черепицу, скальному склону прямо головой вниз на плиты улицы, из темноты выстреливала рука Н’Деле — стремительно, словно змея, чтобы ухватить меня за запястье. Несколько раз нам приходилось перепрыгивать между домами, и хотя пропасти порой были шириной всего лишь с переулок — самое большее, четыре шага, — но когда я пролетал над черной пропастью, не зная, окажусь ли я по другую сторону и сумею ли там устоять, снова чувствовал жуткий толчок страха. Тогда я открыл вдруг, что пропасть у меня под ногами — одна из страшнейших вещей в мире, и, хотя я заставлял себя прыгать, долго еще чувствовал, как колотится в горле сердце и дрожат колени.

Конь шел галопом вдоль длинной опорной стены третьего пояса, со стороны моря, где стена тянулась на добрых триста шагов без всяких барбаканов, дозорных башен и донжонов. Здесь была только стена. Более того — без стражи. По стене третьего круга лишь иногда ходили пешие патрули.

С крыши, где мы стояли, отчетливо было видно белую, обрызганную кровью фигуру, вытянутую в галопе шею и оскаленные зубы. Конь перебирал ногами в воздухе, не касаясь камней, и светился изнутри.

— Близится весна, — процедил я насмешливо, хватая воздух открытым ртом.

— Это вроде штандарта или лампиона, — оценил Н’Деле.

— Нет, дружище, — сказал я ему. — Это не штандарт. Это воздушный змей. Большой, наполненный воздухом, очень хороший воздушный змей, похожий на те, что кирененцы запускают в праздник Разделенных Любовников, в первый день весны, когда поднимаются южные ветра.

Конь продолжал скакать в воздухе, среди подсвеченного дыма из чем-то пропитанного комка ваты, что был у него внутри, — пока в конце стены воздух не нагрелся настолько, что тростниковая бумага начала гореть, причем все сильнее. Я подумал, что если кто-то никогда не видал ничего подобного, то конь мог испугать до смерти.

— Если это воздушный змей, то… — начал Н’Деле.

— У подножия стены! — крикнул я, и мы снова помчались сломя голову, прыгая по крышам, а потом, соскользнув во тьму.

Мы бежали по улочке, словно вдогонку невидимым всадникам. Перепрыгивая мусор, корзины и бочки, отталкиваясь от стен и съезжая по балюстрадам каменных лестниц. Кажется, нас никто не видел в эту ночь, но даже и увидь, то рассказывал бы только о несомых ветром черных тряпках — или о еще одних демонах без лиц, что летели переулками.

У подножия стены было темно и пусто, как и везде; конь уже превратился в облако сизого дыма, заметное на фоне неба: облако рвал ветер, а в воздухе чувствовался легкий дух сожженного драконьего масла.

Ладонь Н’Деле чуть прикоснулась к моему плечу. Я взглянул на него, он же ткнул куда-то в темноту. Я напряг зрение, но сумел что-то рассмотреть лишь некоторое время спустя. Вдоль стены, на каменном тротуаре, лежал тонкий, крепкий плетеный шнурок. Мы двинулись, держась в тени и стараясь бежать как можно тише, когда кончик шнурка двинулся в том же самом направлении. Кто-то тщательно свертывал его, не желая оставлять следов.

Через пару шагов Н’Деле вдруг толкнул меня в плечо, откидывая в сторону, сам же отпрыгнул в другую. Я услышал короткий свист разрываемого воздуха, а потом глухой тяжелый удар, когда свинцовый снаряд из пращи ударил в камень где-то позади меня. Н’Деле вдруг остановился, восстанавливая равновесие, и взмахнул рукой. Воздух снова запротестовал, на этот раз это был стальной, свистящий звук, и где-то в темноте что-то тяжело упало на землю с глухим стуком.

Когда мы подошли, было уже поздно.

Парень лежал на земле с вытаращенными глазами и оскаленными, красными от крови зубами. На черепе его и плечах росли черные перья, а в груди торчал кебирийский метательный нож с клинком, покрытым дополнительными крюками и шипами. Я уже видывал такое оружие. Если не считать оплетенной ремнем рукояти, эта почти «звездочка» из клинков разной длины всегда втыкается точно в цель.

— Плохо. Жаль. Ушел к рохокузимву. Мертвые не говорят. Но времени не было. Пойдем. Мы должны его забрать, они не могут узнать, что мы до них добрались.

Это заняло немало времени: добраться до порта, волоча вороноподобного за собой, украсть сеть и какой-никакой груз, чтобы привязать к телу, а потом опустить его с пирса в глубокий канал, что вел в один из военных портов, и при этом остаться незамеченными.

На следующий день мы отправились на Выступ. Квартал был предназначен для граждан, и было там немало домов друг подле друга, смотрящих на море с нескольких расположенных рядом террас на склоне; они вставали одна над другой, а между ними высились молодые деревца, и росли они из дыр в камне. Пока что людей тут ходило немного, улицы казались тихими и дышали спокойствием, и казалось, словно бы здесь идеальное место, чтобы поселиться.

Но около самой стены вставали два ряда зданий, похожих на миниатюрные храмы, глядящие друг на друга через длинную и широкую улицу, и уж вокруг них спокойствия отнюдь не было. У каждого храма было внутреннее подворье, окруженное кольцом строений с колоннадой, посредине — небольшая ротонда, которая могла выступать святилищем, и одинокая башня не выше лесного дерева. Все вместе это не было величественным или большим, но благодаря этому на площади, что тянулась вдоль стен, можно было свободно выбирать, какого надаку ты хотел призвать, — и отдавать им почести самыми странными способами.

Проход на площадь был устроен через небольшие ворота, и там, рядом со стеной, расположились каменщики. Везде громоздились едва обработанные куски камня, брусчатка была покрыта обломками, а несколько мужчин в кожаных капюшонах и фартуках лупили каменные блоки молотами и долотами, создавая очередные скульптурки на основании рисунков, начертанных углем на кусках кожи и дощечках. Похоже, заказов им хватало, а над местом их работы стояло облако белой каменной пыли.

Дальше располагались деревянные прилавки из жердей, на которых продавали жертвенных животных. Везде стояли клетки с птицами, деревянные заплоты с ковцами, продавали даже рыб-прыгунов, птиц и нетопырей. Все, что можно было жертвовать разнообразнейшим надаку, чтобы обратить на себя их внимание и вымолить помощь.

В Маранахаре под властью моего отца царило подобное многообразие культов, религий и божеств, вот только там все было больше и разбросано по городу. Казалось, будто храмы и святыни стоят там с древних времен, что они вросли в землю и пропитались верой бесчисленных поколений, которые выгладили подошвами своих ног ступени, ведущие к святилищам, и продавили лбами ямки в каменном полу. Пение верных и дым благовоний, жаркие просьбы и молитвы за сотню лет проникли в стены, а храмы, казалось, вросли в город. Там я тоже не доверял чужим, неизвестно откуда привезенным божкам далеких народов, но там я чувствовал их присутствие.

В Ледяном Саду, в этом районе, святое место напоминало скорее базар. Храмы походили друг на друга, были новыми, а возникновение их не было связано с некими глубокими мыслями. Никто их не ставил, пытаясь отыскать ответы на вопросы о формах человеческой судьбы или смысле смерти человека. Никто не хотел отыскать защиты существа с неба. Это был только след мысли Фьольсфинна, когда он, заклятый во льду, пытался выпеть для себя крепость; а может, это была даже ошибка имени богов, бессмысленно повторяющаяся форма дома — не более чем рефрен, вроде тех ступеней или сплетенных башен на Верхнем Замке.

И все же кружили здесь люди, пытавшиеся в малые эти храмики вдохнуть хоть какое-то содержание с помощью поспешно намалеванных молитвенных флажков и дешевых каменных тотемов, не больших чем коновязь, один за другим вырубаемых каменщиками у ворот.

Где соберется мореходов больше, чем трое, — на поединок ли, на пожар или на какие обряды, — сразу найдется и тот, кто организует пару бочонков, какое-нибудь место для сидения и начнет продавать пиво. Я быстро наткнулся на такое заведение, а потому посадил там над большой кружкой Н’Деле, а сам прошелся по площади с рядами храмов. Расставленные всюду прилавки с жертвенными животными, благовониями, молитвенными веерами и флажками, а еще амулетами, маслами и скульптурами только усиливали впечатление базара, как и стоящие перед входами в храмы аколиты в разнообразных одеяниях: били в барабаны, танцевали, кричали или читали святые стихи, словно торговки.

В большинстве своем были это те, кто исповедовал культы Севера, которых я не знал, однако мне было известно, что каждое племя мореходов имеет своих богов, к которым относится очень серьезно. Выглядело все так, что, несмотря на дышащие силой городские храмы и религию Древа, люди здесь тоскуют по своим старым богам.

Я шел вдоль пестрых, выкрикивающих приглашения аколитов и осматривался. Мне не нужна была помощь божества, должного обеспечить благосклонность равнодушной любимой, мне не нужно было благословение, что поможет найти дорогу в шторм или даст знание звезд, не нужно мне было и умение разговаривать с мертвыми или напиток, что позволит мне проникнуть к богам.

Я проходил мимо мореходов, что казались больными, без рук и ног, с бельмами на глазах, или бледных от каких-то хворей. Видел женщин с застывшими от боли лицами, которые пестовали плохо выглядевших младенцев, и видел юношей, что роются в любовных амулетах.

С площадок храмов поднимались жертвенные дымы, доносились стонущие песни, стук барабанов и рев рогов, воздух рвали визги, квохтанье и беканье жертвенных животных. Я продирался сквозь толпу, но большая часть людей тут была гражданами или странниками с деревянным знаком корабля на груди, а вот измененных было немного.

Я же искал красные плащи и серебристые зеркальные маски жрецов Праматери, скульптуры Госпожи Страды и знаки Подземного Лона. Правда, больших надежд у меня не было, поскольку, хотя Ледяной Сад и был странным местом, я сомневался, что кто-то из жрецов Подземной осмелится вышагивать по его улицам в своем плаще и маске. Мореходы даже здесь оставались собой и мало что не любили больше, чем Амитрай. Настоящего жреца со всеми атрибутами тут наверняка убили бы просто по привычке, как по привычке растаптывают скорпендру.

Я мог ходить по улицам города в своей линялой и латаной военной форме, поскольку я был один и казался неопасным и потерянным. Я никому не угрожал.

Наконец я их высмотрел, поскольку знал, что именно должен искать. Несколько измененных с животными чертами лица, выставленными клыками и мощными руками, а с ними — пара чужеземцев, все в плащах и с капюшонами на головах. Они не заняли собственного храма — просто стояли сбоку, словно чего-то ожидая.

— Глупцы! — услышал я старческий голос.

Мужчина с неаккуратной, встопорщенной бородой и спутанными волосами, скрученными в отдельные прядки, стоял на облицовке дождевого колодца и ругал прохожих, тыча в них палкой, вырезанной из корня:

— Взгляните вокруг! Посмотрите на город, силой вырванный у матери-земли! Близится гнев! Близится огонь! Уже шагает по морю! Думаете, что вас уберегут стены, рожденные богомерзостью некоего приблуды?! Что вы можете торчать в своих каменных хлевах, выдранных из кровавого тела матери, и копить свое золото, обжираться телами детей земли и заливаться гнилыми соками порченых плодов?! Что можете кутаться в свои тряпки и оскорблять Мать, спариваясь, словно животные? Что можете обижать дочерей земли?! Отказывать им в истинной власти только потому, что Мать далеко?! Но время исполняется! Близится конец треснувшего мира! Конец жадности и мерзости!

На него почти не обращали внимания. Для прохожих он был лишь орущим стариком. Тем, кто выкрикивает нечто непонятное в шумной толпе. Завернутый в тряпку дедуган, трехнутый или пьяный. Однако нашлись и такие, что останавливались и слушали, легонько кивая. Меньше дюжины — и по большей части женщины.

Я же узнал слова Кодекса Земли, точно такие же, какие при власти моего отца можно было услышать на базарах. Всегда одно и то же: первый урок таков, что все возможные несчастья возникают из-за того, что позабыли Кодекс Земли. У всякого бывают проблемы, что падают на него со всех сторон без малейшей, казалось бы, причины, а потому он может обратить внимание на пророка, который один знает ответ на вопрос: «Почему?» А потом — обещание жестокостей, какие охватят мир, если тот не придет в себя и не направится за единственным учителем. Это тоже всегда действует, поскольку, в какие бы времена ни приходилось жить людям, они всегда полагают, что мир близится к катастрофе. А все, что они видят, пусть и не напрямую, говорит им об этом. Всегда и везде найдутся суеверные и потерянные, которым нужно, чтобы некто их направлял.

Чем дольше смотрел я на старикана, тем больше узнавал его. Грязный плащ не был первым попавшимся капором — был это традиционный амитрайский мальхаштук из плотной овечьей шерсти, крашенный некогда в алость Праматери. Беспорядочная густая борода и волосы тоже не были случайны: я знал, что он весь покрыт коркой грязи, а под одеждой у него лохмотья гнилых тряпок, поскольку ничто, что не является сутью служения Матери, не имеет для него значения. Он отбрасывает треснувший мир и презирает его. Это единственный мужчина, который может поучать, не будучи жрецом, нахардал — пустынник. Мудрец из Пустошей. Тот, кто отрекся от всего, и потому открыт голосу Матери, доносящемуся из-под земли.

Я не подходил ближе, укрывшись в толпе и внимательно присматриваясь, поскольку его изборожденное, вытянутое лицо, обросшее серыми клочьями волос, казалось мне мучительно знакомым. Один глаз его был затянут мерзким бельмом, белым, словно нашлепка из молока, поросшим кровавыми жилками; старик скалил длинные, кривые зубы, вонял как стадо козлов, и я не мог вспомнить кого-то подобного, встреченного мной на своем пути, однако я чувствовал, что откуда-то его знаю.

Сперва я думал, что просто насмотрелся во время оно на нахардалов в Маранахаре, поскольку каждый из них выглядел точно так же, как и остальные.

Измененные и прохожие, что стояли группкой сбоку, прикрывали головы полами плаща на знак покорности, некоторые тянулись к миске, наполненной чем-то черным, смачивали два пальца и рисовали себе полосу на лбу. Ничего не говорили, только смотрели на старика, склонив головы.

Это наверняка был символ покорности и раскаяния, потому меня удивило, что это делают и Отвергнутые. Я понятия не имел, что могло бы им понравиться в Кодексе Земли, если уж они желали быть как чудовища, пожирая слабых и делая об этом надписи на стенах. Я наблюдал за ними и понял, что они рисуют на лбу знаки раскаяния и накрывают головы лишь напоказ. Я видел их прищуренные глаза, нагло скользящие по лицам в толпе. Один из них, с массивным лицом и словно бы быковатыми чертами, стоял на широко расставленных ногах, держал двумя руками уголки платка, которым прикрывал голову, и время от времени двигал вверх-вниз руками, водя налитым взглядом вокруг, — и уж в нем точно не было никакой покорности.

Я решил присоединиться к ним. Развязав плащ, я уже собирался смазать лоб покаянной мазью, когда кто-то кинул в старика гнилым плодом. Перезревшая, мягкая слива ударила его в грудь, забрызгав всех вокруг. Стоящие поблизости крикнули и расступились, а дед замер с возмущением на окаменевшем худом лице.

— Прочь отсюда, падальщик! — крикнул городской стражник, ткнув в сторону пророка дубовой палкой. С ним было еще двое в шлемах и туниках со знаком дерева, и это именно он бросил сливу. — Не затем ты получил гостеприимство Сада, чтобы теперь лгать и проклинать людей. Заткни хлебало и слезай с колодца, прежде чем я тебя оттуда сброшу. Давай!

— Прочь, прислужник! — крикнул кто-то. — Мы можем молиться тем богам, каким захотим! Идет погибель!

Казалось, измененные только этого и ждали. Одновременно сняли с голов покаянные платки, перебросив их себе через шею, и бросились в толпу.

Раздались вопли и звуки первых ударов, стражники схватились за палки, а я освободил кафтан от чей-то хватки и выпутался из толпы, которая как раз превратилась в многоногое, бесформенное животное, кружащее по площади.

В этот вечер на тихой мансарде в нашей гостинице мы составили очередное зашифрованное послание и ночью отослали нетопыря в Верхний Замок, где его ждал Нитй’сефни. Мне не удалось смешаться с новыми верными пророка, но я нашел старика и теперь знал, что стану его искать и дальше.

Ждать пришлось недолго: встретились мы на следующий день в Кавернах. Он стоял посредине улицы и размахивал своим кривым костылем, обзывал пьющих пиво мореходов, что сидели за деревянным столом перед таверной.

Я сел неподалеку, и мне хватило и одного взгляда на мореходов, чтобы понять: у пророка будут проблемы.

Пока он шлялся улицами и бормотал проклятия, на него не обращали внимания, но теперь он стоял у их стола, называя их несчастными свиньями, хлещущими жидкую гниль мира. Один из сидящих, муж крепкий, с темными волосами, охваченными серебристой повязкой, в синем драгоценном плаще и с коротко подрезанной бородой, медленно поднял голову, словно только сейчас заметил старика, и вдруг оскалился, словно пес, а потом медленно встал, доставая меч. В этот момент нахардал как раз орал: «Не станешь пожирать тела детей матери, приправлять пищу приправами иль солью и не станешь пить ферментированных напитков», — и ткнул палицей в кувшин, свалив его на стол.

Пьющие вскочили на ноги, когда пиво разлилось по доскам, а богато одетый муж одним движением запрыгнул на стол, со скрежетом выхватывая оружие.

Я сорвался со своего места, встал между ним и стариком.

— Останови свой меч! — крикнул я. — Он немного не в себе, ты не покроешь себя славой, убивая его!

— Прочь! — рявкнул он. — Кто ты, чтобы вставать между Хальгромом и его железом!

— Прости, — сказал я быстро. — Не хотел тебя обидеть! Заплачу за все проблемы и за пиво. Безумец не может оскорбить такого сильного мужа, как ты, как не может этого сделать брешущий пес. Прими в оплату шеляг и мои глубочайшие извинения.

— Безумства этого козла дорого тебе обходятся, — сказал он спокойней, увидев серебро. — Он твой родственник?

— Не совсем, — ответил я. — Но я чужеземец, а он происходит из моих краев, и потому мне его жаль. Не хочу смотреть, как мой земляк гибнет из-за своего безумия.

— Ладно, — сказал тот. — Но забери его отсюда. Как можно дальше. Если я снова его увижу, то растопчу как змею, и все серебро Юга его не спасет. Пока что не выжил никто из тех, кто опрокинул бы мое пиво.

Взял у меня серебро, а потом взглянул на залитый пивом стол, вокруг которого, ругаясь и стирая с кафтанов напиток, стояли его приятели.

Взял одну из кружек, избежавшую катастрофы, а потом обернулся и выплеснул все ее содержимое на нахардала.

— Теперь все, справедливость восстановлена, — заявил он под смех товарищей.

Я удержал пророка за рукав, не давая ему взмахнуть рукой с палицей. Плащ его был липким от грязи, и мне казалось, что на моих руках остаются вонючие пятна, словно я прикоснулся к грязному овечьему руну.

— Пойдем, ситар нахардал, — сказал я по-амитрайски. — Это недостойно, чтобы ты погиб от рук неверного животного с Севера.

— Хара! — рявкнул он. — Ни железо, ни огонь не остановят святого слова! Истина сильнее меча!

— Пойдем, — повторил я терпеливо и ласково, но неуступчиво, потянув старика за рукав.

Тот бурчал и ворчал, но двинулся вперед, стуча палицей и вытирая лицо от пива.

— Хочешь ли умыться от нечистого напитка? — спросил я, когда мы шли улицей, оставив на полшага позади приволакивающего ноги Н’Деле.

— Тело — мерзость, точно так же, как воздух, вода и земля треснувшего мира. Нельзя смыть грязь грязью. Чист только дух, который вышел от Матери и должен к ней вернуться, но он не принадлежит никому.

Некоторое время мы шли в молчании.

— Кто ты и зачем прервал поучения, которые давались пред лицом мерзости? — спросил он наконец.

— Чтобы они не стали причиной пустой смерти, которая ничего бы не дала ушам, глухим для истины, — ответил я.

— Из какого ты племени?

— Я пес войны. Из рода синдаранов. Теперь же странствую я между чужаками и тоскую по истине.

— Истину ты должен нести в себе. Она уже однажды была дана твоим ушам. Что ты делаешь в этой стране мрака и мерзости, где существование твое не служит ничему?

— Меня бросила сюда судьба. Меня и того кебирийца, которого поразили колдовства Ледяного Сада. Я ищу для него слов истины, которые его излечат.

— Разве не знаешь, что он не имеет значения, как и ты? Всякий из вас — единство. Одна капля, упавшая во прах. Кто смотрел бы на каплю, когда рядом течет ручей?

— Я хочу вернуться в ручей. И этого же желаю для него. Он может быть полезным, как и всякая капля укрепляет руку. Ручей состоит из капель, хотя он больше их.

— Ты языкат и нагл, как для пса войны. Там, где ты служил, не наказывали за такую брехню?

— Я бывал во многих местах, бывал и в пустыне, потому знаю, что порой бесценна любая капля, и что не стоит легкомысленно от нее отмахиваться.

Теперь уже он, сопя и шаркая, вел меня закоулками Каверн в сторону, где ночевали измененные. Раз мы прошли рядом с тем перекрестком, где некогда на меня напали юнцы с базара, и по коже моей пробежали мурашки. На миг я вернулся в тот ливень, потоки крови и вонь драконьего масла.

Мы встали под дверью, окруженной путаницей невысоких каменных фигур, у которых поотбивали головы или конечности. Старик поднял свой костыль и ударил три раза в дверь, а потом обернулся и пробуравил меня своим слезящимся оком.

— Приходи завтра в сумерках к этим дверям, — заявил. — Когда спросят, чего ты ищешь, отвечай, что пустынного ветра, который принесет огонь истины.

Вечером мы отправились в таверну «У Сельди», где я провел некоторое время, попивая воду и дремля на лавке, поджидая, пока на другой лавке на другой стороне таверны не сядет мой информатор, но как и прошлый — и позапрошлый — раз я ждал зря.

Ночью нетопырь доставил нам зашифрованный ответ от Ночного Странника. Н’Деле взял шифровальную палочку, обернул вокруг нее полоску тонкой бумаги и написал ответ, развернул бумажку и переписал на маленьком листочке знаки так, как они уложились.

Был это простой шифр, но никто, у кого не оказалось бы точно такой же палочки, не сумел бы его прочесть; к тому же тут, в замке, риск, что кто-то сумеет перехватить нетопыря, был очень мал.

На следующий день мы стояли у каменной рамы, украшенной скульптурами, и, когда я произнес фразу о пустынном ветре, что несет пламень истины, появился старик — он узнал меня и приказал ввести внутрь. Муж, который нас вел, был почти одного роста с Н’Деле, но куда мощнее фигурой, его кожа была совсем белой, словно рыбье брюхо, лысая остроконечная голова с мощными челюстями выглядела словно доставленной в мир из болезненных кошмаров, а глаза его пылали невероятным красным светом.

Мы шли по узкому коридору, потом по отвесным ступеням, постоянно вниз, откуда тянуло запахом моря и ила, сквозняк был настолько сильным, что пламя на факеле нашего проводника издавало монотонное пофыркивание.

В конце концов мы остановились перед какими-то дверьми, где белое создание высоко подняло факел, вытянуло скользкую, рыбью руку и удивительно громко заскрежетало когтями по доскам. Нам открыли. Позади находился большой подвал, освещенный бледным светом едва-едва пары светильников, и несколько рядов коленопреклоненных людей, но мы видели только их спины и головы, укрытые плащами. Спины, движущиеся, словно море, когда они одновременно били челом в поклонах.

— Накрыть головы, поставить знак на лоб — и на колени, — прошипел стражник с факелом.

В помещении было три входа — тот, которым зашли мы, и два, что вели в противоположные стороны. Прямо перед нами находилась освещенная красным ниша, в которой стояла статуя Госпожи Страды. Верные стояли на коленях четырьмя рядами, и было их сорок восемь. Тот, что нас проводил, был единственным измененным и единственный имел оружие на виду.

Едва я вошел, взглянул в вытаращенные глаза Азины — и сердце у меня едва не выскочило из груди. Я сразу же опустил лицо, расстегнул плащ, чтобы набросить его на голову, и мне удалось скрыть гримасу неприятия.

Мазь в чарке, что стояла на столе сбоку, была жирной, и я подумал, что ее непросто смывать, и что наверняка у предателей Сада удастся найти следы на лбу и на пальцах.

Потом мы стояли на коленях в конце зала, уперев руки в бедра, одновременно приподнимаясь и кланяясь скульптуре так глубоко, чтобы касаться лбом пола. Откуда-то — словно бы отовсюду — доносилось пение женщин, песня без слов, что поднималась и опадала, как бесконечный крик. Одновременно голос произносил молитву к Подземной Матери, по одной строфе за раз, и все мы повторяли ее, запечатывая поклонами.

— Праматерь Матерей, заверши свой круг!

Поклон.

— Самка Самок, отвори свой дом!

Поклон.

Продолжалось это долго.

Очень долго.

Через некоторое время открылись двери справа, и оттуда вошло двое мужей в капюшонах. Известный уже мне нахардал и некто, кто носил сверкающую серебряную маску жреца, хотя плащ его был черным, местным.

Музыка, молитвы и поклоны прекратились, а оба они уселись на пол под памятником.

— Мерзость города притягивает гнев и войну богов! — обратился звучным голосом тот, кто был в маске.

— Салах акидилла! — ответил ему хор голосов.

И снова поклон.

— Мать вспомнит о своем!

— Салах акидилла!

Поклон.

Все это тоже продолжалось довольно долго.

Но наконец прекратилось.

Потом муж в маске указал на одного из нас серебряной указкой, что выглядела как скелет руки с чрезвычайно длинными пальцами, которые заканчивались когтями, а указательный палец был выпрямлен.

— Ты! Что ты сделал для падения города?

— Продал страже рыбный соус, зараженный черным грибком.

— Ты! Что ты сделал для падения города?

— Указал Отверженным на городского шпика.

Так оно и шло. Кто-то добавил навоз в пивной солод, кто-то написал зловещие слова на стенах. Потом пришла и моя очередь. Серебряный коготь ткнулся в мою сторону.

— Я спас святого мужа от тщетной смерти, — сказал я.

— Ты тот, кто прозрел?

— Я тот, кто нашелся, — ответил я.

— Подойди сюда, — сказал тот, в маске жреца, и я подошел. — Прими поцелуй истины.

Он поднял маску и поцеловал меня в губы, и было это самым отвратительным, что когда-либо со мной случалось. Он вонял странными зельями, смолой снов и еще чем-то непонятным. Когда он прижал осклизлые губы к моим, я почувствовал словно бы ледяное щупальце морской твари, что ощупывает содержимое моего черепа. Было это мерзкое впечатление, напоминающее то, что делали с моей головой кебирийские иглы. Но подходя к жрецу, я потянулся воспоминаниями к Красной Башне, к той огромной скульптуре Праматери, и услышал звенящий отзвук, которым полнились те подземелья. Я позволил, чтобы воспоминание росло и заполоняло мою голову, заслоняя все остальное.

— Чего ты ищешь? — спросил он наконец.

— Ищу пустынный ветер, несущий огонь истины. Истины, что исцелит приятеля.

— Поработай для этого, дай Матери, что ей надлежит, и сойдешь под землю, дабы вкусить ее милости.

Следующие дни нам приходилось выдумывать способы мешать крепости, не принося серьезных проблем. Это должно было оказаться нечто, что принесет одобрение мужа в маске, но что можно будет исправить.

Ульф в письме подбросил нам пару идей, кроме прочего, указал на пару поставок с базара в Верхний Замок, которые мы могли испортить или уничтожить.

В другую ночь мы напали на двух стражников. Н’Деле свалил первого, сбив с него шлем и нанеся молниеносный удар локтем в голову, мне же удалось справиться со своим лишь благодаря внезапному пинку в пах, но стражник был гибким, словно змея, сумел развернуться и, несмотря на боль, которая согнула его напополам, отмахнулся от меня палкой. Я парировал удар своим посохом и оглушил его, но притом он успел разбить мне голову. На следующий день кровавая припухлость размером с большой палец на моей голове добавила мне убедительности перед жрецами. Еще мы забрали у стражников оружие, кольчуги и шлемы, а также туники со знаком Древа, оставив их полуголыми, без сознания в переулке, а добычу отнесли жрецу в маске.

Кроме того, мы били поклоны перед статуей Матери, произносили строфы из Кодекса Земли и ждали, когда наступит Призыв. Но ничего такого не случалось.

К тому времени мы уже оставили ночные вылазки, бег по крышам и поиски следов в тавернах. Сколько бы раз мы ни покидали корчму, где обитали, поблизости всегда был кто-то из измененных, крутился малолетний воришка, а иногда мы натыкались на внимательный взгляд из-под капюшона сидящих под стенами домов — бесцельно, на расстоянии броска камня от постоялого двора.

Также я начал примечать заговорщицкие взгляды и знаки у случайно встреченных людей. Следы черной краски на двух пальцах правой руки или втертой в морщины лба, амулет со знаком Подземного Лона или двух лун, легкий жест, которым кто-то словно бы случайно прикасался ко лбу и губам. Торговка на базаре, прохожий, разносчик дров. Не было их много — не так, что в городе сделалось тесно от последователей Подземной, но нечто такое я встречал чуть ли не каждый день.

Но хуже всего было то, что мы, хотя и сумели проникнуть в ряды верных, не могли узнать чего-либо существенного. Жрец лишь отдавал приказания, а нахардал оделял поучениями и оставался в стороне. Однажды я попытался спросить, как долго нам ждать падения города и возвращения истинных богов, но лишь услышал, что «время наступит, когда наступит», и что «исполняется мера мерзости», второй же произнес гневную речь о терпении и о моем месте среди верных, которым должно оставаться как муравьям, что вместе тащат травинку, не задают вопросов и ждут приказаний. После такого я перестал расспрашивать и покорно бил лбом в пол, а ночами рисовал на стенах проклятия знаками чужих алфавитов, прикидывая, что делать, когда однажды прикажут нам кого-либо убить.

Ответ Ульфа Нитй’сефни был короток и весом:

«Тогда сразу отошли нетопыря, кого и когда».

Мне слегка полегчало, но не слишком, поскольку я не понимал, будет ли возможность как-то нам помочь.

Пока же выглядело так, что ждали и мы, и заговорщики. Лед у Побережья Парусов и на реках наверняка начинал трескаться. Плиты его в заливе и в порту то и дело выстреливали с грохотом, крушились на мелкие осколки, покрывая море шубой колышущихся белых обломков. Если весной должен был прийти вражеский флот, им пришлось бы дожидаться, пока не наступит пора мореходства, потом собрать корабли и спустить на воду, а затем еще и найти дорогу к Ледяному Саду. Если люди жреца ждали именно этого — впереди было несколько месяцев скуки.

А еще я не нашел мужа, называемого Багрянцем, даже и следа его, хоть и не знал, кто скрывается под серебряной маской жреца и сколько таких же бродит еще по подземельям Ластовни или Каверн.

Однажды вечером, когда мы закончили обряд поклонов статуе Азины, жрец снова начал выпытывать верных об успехах в битве с городом. Когда пришел мой черед, он даже не дал мне открыть рта, но ткнул своим когтем:

— Останешься, когда все уйдут. Хочу с тобой поговорить.

Я почувствовал ледяную дрожь на затылке и по спине, но только лишь поклонился.

— Хафрам акидил, — ответил покорно, коснувшись рукой губ и лба.

Раздался гонг. Верные вышли в молчании, пятясь, как приказывал обычай. Я остался в одиночестве, коленопреклоненный в подземелье, перед статуей, освещенной светильниками, в тяжелом запахе благовоний. Жрец, обернутый красным плащом, неподвижно сидел на подушке рядом с нишей, в которой стояла Азина, и всматривался в меня черными дырами своей продолговатой, блестящей маски. Собственно, казалось, что, кроме маски и плаща, у него ничего и нет.

Через минуту молчания края его одежд раздвинулись, показалась белая ладонь, ухватившаяся за ручку маленького колокольчика, тряхнула им.

Один из Отверженных поставил перед жрецом круглый поднос с кувшином и двумя чарами, а потом молча вышел.

— Сказано, чтобы беседующие не сидели слишком далеко, — произнес жрец.

Я встал и осторожно подошел ближе.

— Налей отвара, — приказал он.

Поднос был медным и покрыт рисунками всадников и лошадей. Кувшин тоже был красивым, с кончиком в виде клюва цапли. Все это могло стоять в войлочной палатке амитрайского всадника посреди бескрайних степей, очень далеко отсюда — сложно было поверить, что все оно сюда попало.

— Выпей.

Я покачал головой.

— Боюсь губительных напитков, дарующих неестественную радость.

— Ты пес войны, — пролаял он. — Можешь получать освобождение от святых ограничений. Я позволяю тебе.

Я взял чару и отпил глоток. Неохотно и колеблясь.

— Сколько людей ты убил?

Я беспомощно огляделся.

— Я был лучником на галере. На твой вопрос не ответишь, если бьешь из лука в толпу, а порой и в дыму с огнем, ситар.

— «Ситар» мы говорим обычным верным, не жрецу.

— Прости, харган. Я не знаю точно. Знаю лишь о девяти убитых лицом к лицу. Мой лук достал еще с десяток, может, с два. Я служил едва второй год, когда попал на корабль мореходов.

— Ты должен был умереть, — заметил он сухо. — Как рыба, что выпала из косяка.

— Я был раненым и без сознания, харган. А потом я решил вернуться в косяк.

— Хочу, чтобы ты убил для меня, Арджук.

Я поднял взгляд, но не сказал ничего, лишь чувствуя, как колотится у меня сердце, — казалось, от его стука эхо разносится по всей комнате. Два пятнышка мрака посреди зеркала маски упорно всматривались в меня.

— Кого? — спросил я наконец.

— Командира городской стражи в Ластовне, которому нравится преследовать верных и который непрестанно выслеживает нас, отложив прочие дела. Более того, он поносит Кодекс Земли и Мать. Принесешь мне его голову. Завтра.

— Харган, я лучник с галеры, я не знаю искусства скрытного убийства. Мой приятель к тому же болен, и я не могу на него рассчитывать. Мне нужно больше времени, чтобы к этому приготовиться.

— Сколько?

— Три-четыре дня, все зависит от того, когда представится удобный случай. Я никогда не делал чего-то подобного.

— У тебя три дня, не больше. Он зовется Агнар Морской Ветер, живет на улице Углежогов, в районе Верхнего Кольца, в доме, называемом Драконий Глаз. Не прячь тело, пусть они его найдут. Просто убей его, лучше всего — в его доме.

— Да, харган.

— И помни. Принесешь мне его голову.

Нетопырь от Ульфа был в тот же вечер.

«Приди туда завтра ночью и забери голову».

Нитй’сефни меня удивил и испугал, хотя я уже и привык ничему не удивляться.

На следующий день я проснулся с желудком, полным страха, разбитый и больной. К полудню мы с Н’Деле вышли, чтобы, как обычно, посидеть за столом перед гостиницей. Каждый день я выводил его и сажал там, словно он был стариком, которого следует проводить подышать.

Сидели мы так, Н’Деле попивал свои отвары, а я — проклятущую воду с уксусом против болезней, которая раздражала мой желудок. Просидели мы недолго, и вот к нам подошел некий муж и оперся о наш стол.

— Странный нынче ветер, — заявил он. — Словно дует из пустыни. Как если бы ветер должен принести огонь истины.

Я поднял взгляд и увидел худого, невысокого мужа с неприметным личиком, похожим на крысиную морду, с выпирающими вперед зубами.

— Пойдем со мной, — сказал он мне. — Кое-что увидишь.

Он развернулся и отошел, а я оставил Н’Деле перед гостиницей и отправился следом за крысоватым. Мы шли улицами и переулками, крутыми лестницами вверх, потом вниз, в ворота и мимо домов из высших районов замка, которые я почти не знал. Он остановился подле узкого дома, втиснутого между прочими, с узким же входом, над аркой которого разлегся каменный дракон, вытянув перед собой морду с вытаращенными глазами.

Мой проводник словно нехотя хлопнул рядом с воротами и пошел дальше. Я понял, что вижу дом, который называется Драконий Глаз.

Потом мы снова шли по каменному городу, пока не вернулись в Ластовню, где на минутку уселись подле рыбного базарчика, как два хороших приятеля. Таких, которые вот только успели о чем-то поспорить и не хотят пока что разговаривать, но знают друг друга настолько хорошо, что их не сковывает просто так сидеть рядом друг с другом.

Мы сидели, мимо шли люди, светило солнце, кипела рыбная торговля, а мы молчали.

Несколько раз мимо нас прошел отряд стражников, но мой проводник таращился в никуда и не мог сказать ни слова.

Прошло какое-то время, миновал полдень, и на башнях ударил колокол, означавший час гуся. Стражники, бродившие улицами и базаром, сошлись в одно место и сбились в группку, а потом направились к другому отряду, что как раз вышел из ворот.

— Первый, идет впереди, — сказал мой крысовидный приятель, неподвижно глядя перед собой, не глядя ни на меня, ни на идущих стражников. — Не носит копья, в отороченном плаще, со знаком на шлеме и наплечнике.

Муж, который предводительствовал стражникам, имел горделивое выражение лица, была у него коротко постриженная черная борода и морщинистое лицо. Черный его плащ с белым знаком древа имел нашитую по краю полосу из желтой материи, а на шлеме спереди был золоченый круг с символом древа, на левом же плече — блестящий наплечник, похожий на треугольный щит, с тем же самым знаком.

Взглянул на меня, проходя мимо, и наши глаза встретились.

Я не знал его, был ему, скорее, приятелем-союзником, не врагом, но все же нынче ночью должен был отобрать у него жизнь. Не в битве, обороняя себя или друзей, но как убийца на побегушках у жреца Праматери.

«Приди и забери голову».

Я не мог поверить, что должен сделать это на самом деле.

Решил положиться на Ульфа. Может, он что придумает? Может, знает, что делать?

Может…

— Я увидел достаточно, — сказал я моему крысовидному спутнику. — Узнаю его.

— Когда туда пойдешь? — спросил он.

— Сегодня ночью.

— Буду ждать тебя возле гостиницы.

Я разозлился.

— Я тебя не знаю, и ты наверняка со мной не пойдешь. Последнее, что мне сейчас нужно, так это неизвестно кто, путающийся у меня под ногами. Достаточно и того, что я, простой корабельный лучник, вынужден осваивать профессию тайного убийцы.

— Приказ жреца, — сказал он коротко. — Хочет, чтобы я взглянул, как ты станешь убивать ради богини.

На это я не нашелся, что ответить, а потому смолчал, не чувствуя даже страха — только опустошение. Мне казалось, что я должен пройти по жерди между двумя высокими домами и что мне как раз кто-то неожиданно набрасывает на голову мешок.

В гостинице меня ждало новое известие от Ночного Странника. Длиннее обычного. Когда я пришел, оно уже было расшифровано, поскольку Н’Деле умирал от скуки в комнатке в мансарде.

«Приди ровно в двенадцать колоколов. Войди соседними воротами на подворье, рядом с бочкой найдешь открытое окно. Что бы ни случилось, беги по лестнице наверх. Мы за всем присмотрим. Будем за твоей спиной, пусть ты нас и не увидишь».

Едва я это прочел, как схватил бумагу, шифровальную палочку и тушь, хотя и знал, что уже поздно. Подступали сумерки, то, что собирались сделать Ночные Странники, требовало немало приготовлений, а это означало, что моя весточка будет совершенно зря ждать в Верхнем Замке.

— Нужно верить, — поучал меня Н’Деле. — Мы тут не одни, хотя и может так показаться. Где-то там, не слишком далеко, несколько стен и улиц отсюда, немало людей, которые думают о том же, что и мы, и у которых та же цель. Много раз, когда мы ночами выходили на слежку, я видел таящихся на стенах людей в одежде Ночных Странников: они высматривали и выцеливали арбалетами туда, откуда нам могло что-то угрожать. Часто я слышу их в темноте. Их не видно, но они там. Как и написал Ульф. Мы — Амзика Вазингу, Странствующие Ночью. Заботимся о своих. Потому будь готов так, словно ночью ты и правда идешь убивать врага, и не давай волю мыслям. Они должны быть как стадо антилоп, которые мчатся в одном направлении, а не как испуганные кролики, бегущие куда попало. Хуже всего, что я хотел бы отправиться вместо тебя.

Поэтому я надел бурую, неприметную куртку с капюшоном, под которой я спрятал амитрайский меч, натянул на предплечья кожаные браслеты, укрепленные металлом, затянул пояс со спрятанным позади маленьким ножичком и повесил на шею кастетный клинок Бруса. Я не стал брать нож разведчика. Корабельный лучник наверняка не мог такой иметь и наверняка даже не видел такой никогда, а кирененские разведчики такой обычно не теряли.

Мы пожали друг другу предплечья и загривки, как это было в обычаях у Людей Огня, а потом я тихо прикрыл за собой дверь и сошел в общий зал.

В корчме уже запирали засовы на главных дверях, хотя в зале еще горел огонь и несколько гостей раскачивалось над кувшинами за столом. Я осторожно вышел через заднюю дверь, миновал подворье, после чего быстрым шагом отправился в сторону Верхнего Кольца. Я знал, что человек жреца торчит где-то неподалеку, но не собирался ни ждать его, ни что-либо ему облегчать.

Он догнал меня через два переулка и пошел рядом, голова под капюшоном — тот прятал его крысоподобное лицо.

— Послушай, — процедил я. — Ты не лезешь, не говоришь и не мешаешь мне. Если я посчитаю, что из-за тебя мне грозит опасность, я ухожу в гостиницу.

Он только фыркнул и ничего не сказал.

Молчал и когда я заблудился и встал на перекрестке, пытаясь вспомнить, куда мы шли нынче днем. Только заложил руки за спину и глядел с издевательской ухмылочкой.

Презрительно сплюнув сквозь зубы, я выбрал первое попавшееся направление и вскоре уже начал узнавать переулки. Ночь казалась почти теплой, снег полностью исчез с улиц, было пусто, только газовые фонари сверкали своим странным ртутным сиянием, так непохожим на обычный огонь. Изредка я проходил мимо небольших групп припоздавших прохожих. Добравшись до Верхнего Кольца, я пошел осторожней, а когда до меня донесся грохот тяжелых сапог городской стражи и стук оружия о брусчатку, я спрятался в закоулок и подождал, пока они пройдут. Если бы не проклятый шпион жреца, я бы просто взял амулет со знаком древа, означающий, что я гражданин и имею право бродить ночью по Верхнему Замку.

Я высматривал следы присутствия других Ночных Странников, но бесполезно. Город лежал в ночи, блестя темными окнами меж тенями арок, горгулий и карнизов.

Сделалось холодней, и в закоулки вполз туман, взявшийся невесть откуда. Туман — это хорошо. Туман помогает преступникам, ворам и убийцам.

Я шел и старался успокоить дыхание и сердце.

На Углежогской царили те же тишина и мертвенность, что и всюду. Я укрылся в подворотне, разглядывая Драконий Глаз и прикидывая, не помешает ли мне кто. Мой крысолицый товарищ молчал и следил за тем, что я делаю, с кривой, презрительной ухмылкой.

Я долго стоял, опершись об арку и скрывшись в тени, ожидая, грея ладони и сплетая пальцы. Я чувствовал крысеныша за спиной, его презрение и нетерпение. Несколько раз он негромко фыркал, но большего позволить себе не мог. Я все еще мог развернуться и отправиться домой.

Где-то высоко раздался писк ночного хищника, потом мрачный крик сыча. В Ледяном Саду гнездилось множество птиц, и их крики никого не удивляли, но в это-то время для сыча было рановато. Я предположил, что это знак, который должен придать мне смелости, — и так и случилось.

Я постоял еще немного, чувствуя, как притаившийся позади меня шпион кипит от злости, но сам я не двигался, даже дышал совершенно бесшумно.

На башнях всего города отозвались колокола, объявляя час совы.

С последним ударом я внезапно отлепился от подворотни и быстрым шагом двинулся в сторону узкого переулка рядом с Драконьим Глазом, а потом осторожно взобрался на кучу бочек и сундуков, чтобы дотянуться до зубцов стены, и соскочил во внутренний двор. Не было тут собаки, не было стражи, никто не охранял. Минутку я просидел, низко притаившись у земли, с рукой на костяной рукояти ясаргана.

Шпион перескочил через стену, но в темноте пнул какой-то жбан, который покатился по двору с деревянным стуком. Я зашипел неодобрительно и решил подождать еще. В таких случаях стоит выказать большую терпеливость, чем тот, кто мог проснуться от шума и теперь сидит, прислушиваясь. Он ждет, не раздадутся ли еще шумы, приснилось ли ему или и вправду он что-то слышал. Пусть ему надоест, пусть он начнет сражаться с сонливостью и успокаивать самого себя, что это только крыса, ласка или бездомный пес.

Когда прошло достаточно много времени, я наконец встал и пробрался к двери. Проверил ее — естественно, та была заперта — потом проверил окна, пока не добрался до одного, небольшого, на самом углу, о котором писал Ульф. Окошко оказалось узким, но я бы без труда в него пролез. Как и обещал Нитй’сефни, оно было приоткрыто.

Я осторожно отворил его. Подскочил, хватаясь за каменную раму, а потом всунул одну руку и голову в отверстие и проскользнул внутрь, падая на холодный пол.

В помещении было совершенно темно. Я отчетливо видел квадрат очага под полукруглым покрытием, где среди сгоревших угольев еще теплился жар, подвешенную на цепях решетку, ряды тесаков и кастрюль на стене, пучки трав и корзину корнеплодов. Железный котел на полу.

Шпион протиснулся в окошко, постанывая, цепляясь руками за пол и подтягивая ноги, словно у него был перебит хребет. Я схватил его за полу куртки и стянул вниз, чтобы он присел рядом со мной.

В доме царила тишина, только где-то вдали раздавался храп.

Все еще притаившись, согнутый, я осторожно обошел очаг и направился к дверям. По дороге я нащупал котел с остатками ужина, провел ладонью по его бокам, собрав толстый слой копоти и сажи, а потом провел себе по лицу.

Я выполз из кухни и просочился во тьму следующей комнаты. Через окна с цветными стеклами внутрь ворвалось сияние уличных фонарей, рисуя проблески на колоннах, каменной узкой лестнице, что вела вверх, на арках проемов в другие комнаты.

Лампы не были выключены, фитильки их подрагивали зеленовато-синеватым пламенем, будто светлячки. И как раз в миг, когда я это отметил, все они одновременно зашипели и выстрелили вверх, ярко освещая холл.

На миг мне показалось, словно в венах моих закопошилась армия муравьев. Раздался дикий ор: «Спасите! Воры!», и невесть откуда появился муж в красно-белой тунике с мечом в руках, который бросился на моего товарища. Я услышал звонкий стук клинков, грохот переворачиваемой мебели, после чего сам отпрыгнул в сторону, выхватывая ясарган, но не имея и понятия, что происходит.

«Что бы ни случилось, беги по лестнице наверх», — услышал в голове и так и поступил, перепрыгивая через каменные ступени с клинком, сжимаемым обратным хватом. Снизу раздавались вопли и стуки боя.

Наверху лестницы я снова замер, не зная, что делать, и тогда кто-то в темноте схватил меня за запястье и оплел шею рукой. Я отчаянно напрягся, но услышал шепот:

— Огонь и Древо! Успокойся.

Открылась дверь, меня втолкнули в комнату, дверь сию секунду захлопнулась.

Я стоял в освещенной шипящими лампами спальне, щурясь, дыша и потирая шею, совершенно ошеломленный.

Муж позади, в смоляной черноте одежд, с капюшоном и маской, отстегнул завесь на лице — я увидел Варфнира. Посредине же комнаты стоял Ульф, тоже в темных одеждах Ночного Странника, но без маски и с отброшенным капюшоном, и был тут тот, кого я должен был убить, — Агнар Морской Ветер, командир городской стражи. Собственной персоной. Была на нем обычная, неприметная одежка и наброшенный на спину коричневый суконный плащ. Без туники, нагрудника и шлема он выглядел немного иначе. Был совершенно лыс, с лоснящимся гладким черепом, и только его рот окружали жесткие волосы. Он казался высоким, когда стоял так на расставленных ногах и со злостью смотрел на меня. У меня в голове мелькнула мысль, что никто не поверит, будто я сумел лишить головы кого-то такого, пусть бы и поймал его врасплох в постели.

Потом я перестал помаргивать, привык к яркому свету и вдруг увидел, что комната выглядит точно бойня. Кровать с резным изголовьем, застеленная льняной постелью, небольшой письменный столик, креслице, сундуки под стенами, сами стены — все забрызгано свежей кровью, на постели и на полу — лужи. Все было красным, мокрым, текло и воняло, словно городская мясная лавка. И только потом я понял, что то, что я посчитал скомканной мокрой периной, — это запутавшееся ногами в постели, наполовину свисающее на пол безголовое тело большого мужчины с безвольно раскинутыми руками. Сама голова лежала неподалеку, в большой луже крови, с приоткрытым ртом, и смотрела на меня из-под не закрытых до конца век. Была это та самая голова того самого человека, который с гневом всматривался в меня.

— Очнись, — сухо сказал Нитй’сефни. — Грюнальди еще некоторое время займет твоего дружка, но у нас немного времени. Возьмешь кожаный мешок из-под стойки для оружия и упакуешь голову. Кровь уже вытекла, не просочится. Беги вниз в холл, там снимешь засовы с двери и лети в гостиницу кратчайшей дорогой, после чего поднимись по водосточной трубе, как ты уже делал. Не морочь головы петлянием, мы проследим, чтобы не было проблем.

— Но… как… — пробормотал я.

— Да, знаю, — ответил он нетерпеливо. — Не переживай, у него не было брата, и мы никого не убили. В Ледяном Саду люди тоже умирают. Мы изменили этого несчастного песней богов и только лишь одалживаем у него голову. Не обеднеет, а пока что та ему никак не пригодится. После всего устроим человеку достойные похороны. Протяни руку. Ты должен выглядеть, как тот, кто едва-едва выжил. Через два перекрестка на запад есть колодец, быстренько умоешься там.

Я протянул ладони, а Ульф вынул из жбана наполненный кровью пузырь, проколол его, и теплая жидкость обдала мне предплечья, забрызгала куртку и лицо, я почувствовал тяжелый, железистый смрад овечьей крови. Непроизвольно содрогнулся и сплюнул то, что попало мне в рот.

— Хватит.

— Минутку, — отозвался вдруг Агнар, следивший за всем в молчании. — Еще одно.

Подошел ко мне и вдруг ударил: коротко и сильно, после чего комната кувыркнулась у меня перед глазами, а я перевернул письменный столик, разбрасывая свитки, лампы, черновики и тростинки для письма, и проехался по забрызганному полу до самой стены.

Он меня не оглушил, но я чувствовал, что кость скулы будто бы треснула, как глиняный кувшин. Я вскочил на ноги, скалясь, и толкнул стражника в грудь, вскидывая ясарган к правому уху, но одновременно Варфнир протиснулся между нами, поднимая кулак, а Ульф в тот же миг молниеносно сплел свои руки с руками Агнара и широким пинком подбил ему обе ноги, повалив на спину.

Несколько мгновений он нависал над стражником, придавливая его коленом, выкрутив ему руку и вскинув кулак для удара, при этом ругал его на том своем чужом трескучем языке, что звучал, как сало, шипящее на сковороде, а потом и на том втором, похожем на каменный перестук жерновов.

— Это с моей головой он будет идти под мышкой, хайсфинга! — стонал Агнар Морской Ветер.

— Мы всегда можем использовать по-настоящему твою, глупый козлина, — рявкнул Нитй’сефни. — Вставай — и никаких больше номеров, molopaa!

Глянул на меня.

— Ты в порядке?

Я тряхнул головой, наполненной пульсирующей болью и обломками разбитого кувшина. Щека моя горела огнем и росла на глазах.

— Выживу.

— Держись, парень, мы исчезаем. Помни, что мы всегда за твоей спиной.

Ночной Странник дернул завесу, открывая еще одну дверь, за которой стояла темнота, и потянул Агнара за воротник.

— Мы еще поговорим об этом, кабан ты чумной! — рявкнул на него. — И когда закончу с тобой, захочешь поменяться с этим вот на полу.

Они ушли в темноту. Варфнир вышел последним, подняв прощально руку, и опустил завесу, а на лестнице раздался звук шагов — кто-то бежал, перепрыгивая ступени.

Когда человек жреца отворил дверь, застал меня посреди разгромленной комнаты, забрызганного кровью, с окровавленным ясарганом в руках над безголовым трупом.

Он схватил меня за плечо, открывая рот, чтобы что-то сказать, но я развернулся, резко сбивая его руку. Прыгнул на него, воткнув колено в подбрюшье, потом толкнул на стену, вжимая предплечье в горло и целясь клинком в глаз.

— Не смей, червяк, и руку протягивать в мою сторону! — шипел я сквозь оскаленные зубы. — Хочешь увидеть, как я убиваю?! Хочешь?! Я тебе покажу! Еще раз коснись меня!

Плюнул ему в лицо кровью, что сочилась из разбитой щеки и наполняла рот.

Он вытаращил глазки-бусинки, скаля зубы, и теперь выглядел совсем уж крыса крысой — только что безволосый.

Я держал его так несколько мгновений, сдавливая ему горло и дыша в лицо боевой яростью, после чего отпустил и позволил сползти по стене и раскашляться.

— Тот сбежал… — оскалился он. — Сейчас приведет помощь…

Я вытер клинок о лежащее на полу покрывало, спрятал оружие, потом потянулся к кожаному мешку у стойки, на которой поблескивал полупанцирь со знаком древа на груди. Раскрыл мешок и пинком загнал голову внутрь, а потом затянул ремень. Была она тяжелее, чем я ожидал.

— Пошел отсюда, — рявкнул я. — Внизу, через дверь и на улицу. И чтобы я тебя больше не видел, а не то убью.

Возвращение домой напоминало сон. Я мыл руки и лицо в корыте у колодца и смотрел на кровь, черную в свете фонаря. Брел пустыми туманными улочками, а тяжелый кожаный мешок с человеческой головой бил меня по ногам, словно я нес камень.

Я так устал, что у меня заплетались ноги, но одновременно я чувствовал облегчение, потому что не взял на себя бремя убийства невиновного. К этому времени мое го-ханми уже было отягощено жизнью нескольких человек, но это были враги. Те, кто выступал с оружием в руках. У меня была на руках кровь, но я имел право ее пролить. Она не делала меня убийцей, была лишь военной судьбой. Но я чувствовал, что убить человека, только чтобы остаться в роли шпиона, — это чересчур для меня, и потому радовался, что Ульф это понимает. Это давало чувство, что я сражаюсь на правильной стороне.

Когда я прошел по карнизу с мешком, переброшенным через спину, едва сумел ухватиться за раму окна и, полагаю, когда бы не Н’Деле, то свалился бы — он ухватил меня за запястье и втащил внутрь.

Алигенде только глянул на меня, а потом вынул из тайничка плоскую, обшитую мехом фляжку и налил мне полную чарку. В воздухе запахло медовыми сливами и резким запахом дистиллята. Амбрия. Я без слова выпил, но на этот раз, хотя была она, словно жидкий огонь, из ферментированных плодов и давала грешную, неестественную радость, не закашлялся.

Я рассказал другу, что случилось, после чего мы прикрепили ремень мешка к стене, а сам его вывесили в окно, скрывая среди безлистых побегов плюща.

В ту ночь я снова сидел в пустой бане, по горло в воде, в каменном бассейне, и трясся, глядя на пламя светильников.

На следующий вечер, после обряда, жрец, как и обычно, протянул в мою сторону свою указку. Когда серебряный, тонкий, словно лапа паука, палец скелета ткнул в сторону моей головы, жрец не дал мне и рта раскрыть и приказал остаться после молитвы, чтобы поговорить со мной. Потому мы подождали конца молитвы, стоя на коленях на своих местах. Когда все вышли, а жрец послал за отваром, я взял свой жуткий груз, схватил Н’Деле под мышки, помогая ему подняться, и направился к статуе.

Мы снова сидели рядом: он — на возвышенности, на вышитой подушке, а я на полу, у стоп статуи Азины, с надутым животом и жертвенным серпом в руках, и смотрела она на меня диким взглядом.

Вот только на этот раз чуть поодаль сидел Н’Деле с глуповатым, равнодушным выражением на лице, чуть раскачиваясь.

— Ты, говорят, исполнил приказ Праматери, хотя самого действия не видели, — произнес жрец.

— Тот, кто пошел со мной, вступил в бой со стражником и не поспел следом, а я не мог ждать. Это был большой человек, я бы не справился с ним в открытом бою.

Я потянулся назад и передвинул мешок. Несмотря на весну, было все еще холодно, и его содержимое не успело завонять.

Он указал серебряным пальцем на место рядом с подносом с кувшином.

Я положил мешок на помост и дернул, ослабляя ремень. Жрец словно нехотя протянул свою указку и сдвинул край мешка, чтобы посмотреть на серое лицо с прикрытыми глазами.

— Святотатствовал против Кодекса, а нынче лежит тут без тела и глядит во тьму, а душу его пожирают безглазые демоны Праматери. Вот судьба отступников, неверных и предателей. Скоро много таких голов окажется на стенах, надетые на колья, а в сердцах жителей проклятого города поселится ужас, и они не осмелятся даже слово шепнуть против Матери, да станет все единым.

Я наклонил голову.

— Хафрам акидил! — произнес я.

Он молчал минуту, глядя на меня сверху вниз своей сверкающей маской.

— Послушание достойно похвалы, — заявил он. — Можешь теперь задать вопрос — и услышишь ответ.

Я заколебался. Это мог быть хороший случай, чтобы узнать о вещах, какие я хотел узнать, но с тем же успехом я мог себя выдать. Я решил спросить о чем-то малозначимом.

— Харган… О неверных, которые есть среди нас. О тех, со странными телами, Отверженных Древом. Они не приняли веру. Они не почитают Праматерь и не принадлежат к народу Амитрая. Так чего они желают от нас? Не понимаю.

Он зашипел под маской: может, это было покашливание, а может, он засмеялся, хотя собственно смех был запретен.

— Ты разочаровал меня, парень. Пустой интерес привел тебя в места, далекие от кого-то из твоей касты. Но я обещал, а потому отвечу. Это правда, что измененные не почитают Праматерь. Но они прославляют силу и жестокость. А в этом мире ничто не обладает большей силой и ничто не является настолько кровожадным, как разгневанная Мать, что сражается за своих детей. Они полагают, что, когда придет Огонь, они сумеют вкусить эту силу, а потому хотят присоединиться к уничтожению. Они сами предложили нам свои услуги, а потому мы посчитали их тарман гахал. Теми, кто не осознает, но кого можно использовать как волов, что тянут повозку. Мы даем им возможность вкусить кровь, а им это нравится. Мы можем направить их гнев и ненависть к верным целям, как мы умеем направить бег ручья на мельничное колесо. До некоторого времени мы будем это принимать. Хафрам акидила. А теперь забери мешок, своего товарища и ступай следом. Сможете принести этот дар в достойном месте.

Мы пошли за ним в боковые двери, освещенные факелами коридоры, в холод подземелий, что тянулись под городом. Шли мы долго, петляя и ныряя в новые переходы, пока не оказались в круглой естественной пещере, освещенной спрятанными лампами, что отбрасывали странный зеленоватый отсвет на торчащие из потолка каменные иглы и на статую Праматери в соседней пещере. Впереди, на поблескивающем от воды алтаре, сделанном из перерезанной напополам скалы, лежали отрезанные головы в разной стадии разложения, а в воздухе вставал тяжелый запах гнили. Я миг-другой смотрел на жабьи рты и мертвые глаза, которые глядели на меня со всех сторон.

— Принесите дар, — приказал жрец.

Не пойми откуда раздалось мрачное жужжание, словно бы отзвук большой деревянной трубы, а по краю пещеры появилось несколько Отверженных. Во тьме и слабом свете замаячили полузвериные морды, заблестели нечеловеческие глаза и кривые клыки.

У меня был спрятанный плоский нож, Н’Деле опирался на мой посох шпиона, который изображал его трость, и, полагаю, у него был и нож следопыта. И это все.

Я взглянул на жреца, что указывал своим серебряным когтем на жертвенный стол, расшнуровал мешок и выкатил голову несчастного между прочими.

— Да… — произнес довольно жрец. — Грядет время подземной мистерии. Великого пира, на который будут призваны верные, чтобы все стало единым.

Он хлопнул ладонями, и измененные подошли с четырех сторон, но мы стояли совершенно спокойно, ожидая, что будет. Один из них, с мясистой мордой, похожей на голову буйвола, держал деревянный поднос с двумя чарками.

— Задание выполнено, — сказал жрец. — В награду я даю позволение выпить молочный огонь.

Я едва не фыркнул. Ждал не пойми чего. Две чарки молочного огня… Для набожных амитраев это был святой напиток, выдаваемый на большие праздники, и его разрешено было потреблять только жрецам и женщинам. Порой позволяли его пить в награду в армии, на церемониях, сопровождавших повышение в ранге, или при оказании почестей за мужество в битве. Вот только это был довольно слабый напиток, что делали из кобыльего молока, сладковатый, отдающий скользким творогом. Я такой пил даже ребенком, когда запрещали мне более крепкие напитки, во времена амитрайских праздников, когда сидел рядом с отцом в смердящем войлочном ритуальном шатре, который ставили на Лугу Тысячи Цветов, и принимал военные процессии. Далеко этому напитку было до пальмового вина, амбрии или простого пива со специями.

Я взял чарку с подноса и снова почувствовал этот запах. Не хватало лишь мускусного, козлиного аромата шатра и тошнотной вони жирного мяса сурков, печенного на углях, чтобы я снова оказался в детстве.

Пока мы пили, измененные приблизились к нам, жадно глядя на чарки в руках.

Молочное пиво имело не совсем тот вкус, какой я помнил, и было, пожалуй, еще хуже, но воспоминание из детства настолько задурило мне голову, что когда Н’Деле вдруг выплюнул содержимое чарки прямо в лицо ближайшему измененному, сам я проглотил то, что держал во рту. Понял, что происходит, лишь когда мои губы и язык превратились в куски дерева.

Вода онемения.

Н’Деле подпрыгнул, опираясь на посох шпиона, и пнул ближайшего измененного в голову, развернулся в воздухе, ударил еще одного, а потом упал на землю, подхватывая посох, и направил очередной удар в голову следующего противника. Крутанул палицей, выписывая ею сложный знак, а потом перебросил через спину, вытянув один конец в мою сторону. Я схватил и провернул, высвобождая меч, а потом развернулся в сторону жреца, который ловко отскочил за каменную колонну, махнув своим плащом. Н’Деле снова крутанул посохом, и я услышал, как со щелчком блокируется наконечник копья; один из измененных повалился на землю, другой тряхнул головой, по которой потекли потоки крови, третий качнулся бессильно, держась за живот.

Но я уже не чувствовал лица, пол пещеры вдруг показался мягким, словно трясина, и начал проваливаться под ногами, а потому я сумел сделать только пару неуверенных шагов, волоча кончик клинка по скале и хватаясь за край алтаря, который был куда дальше, чем казалось. Звук труб пульсировал у меня в ушах, словно далекий зов морских чудовищ, а желудок мой подкатил к горлу, как на палубе галеры. Опрокидываясь на стол, я еще заметил, что и Н’Деле начинает покачиваться и терять равновесие, а из темноты на него падает сеть, утяжеленная грузиками. А потом лицо мое ударило в тонкий слой воды на поверхности гладкого и холодного жертвенного стола.

Последнее, что я увидел, было синее лицо Агнара Морского Ветра, глядящее на меня с насмешливой, кривой гримасой.

х х х

Пробуждение от воды онемения всегда одинаково. Темнота, головная боль и жажда. Горло — как высохшая на солнце кожа, язык — как сдохший зверек во рту. Даже мои глаза казались сухими. В затылке и висках что-то болезненно пульсировало, словно желая выбраться на свободу. Я не мог понять направления, не видел, где верх, где низ.

Казалось, что я ослеп.

В отчаянии я открывал и закрывал глаза, но не обнаруживал никакой разницы. Я чувствовал только ледяную поверхность мокрой скалы и холодное, влажное давление на запястьях и на щиколотках. Я попытался шевельнуться, услышал звон железных звеньев и почувствовал рывок за ногу.

Мне удалось сесть, хотя в моей погруженной во тьму голове все перевернулось, а боль навылет прошила виски.

Я сложился напополам, меня стошнило. Теперь я сидел не только в темноте и влажности, но и в резком смраде содержимого собственного желудка.

Я был голым. На руках моих — железные кандалы, соединенные друг с другом несколькими звеньями. Посредине я нащупал еще одну цепь — она вела к оковам, в которые были взяты мои ноги, и та убегала дальше в темноту. Я дернул ее без особой надежды, но цепь, естественно, сидела как влитая. Сумей я встать, это позволило бы мне сделать не больше пары шагов.

Я перекатился вбок, пытаясь вытянуть, сколько удастся, скованные руки. Некоторое время я извивался по полу, словно слепая змея, но все же нащупал стену. Неровную, с резкими гранями поверхность голой скалы.

Значит, все еще пещера. Где-то глубоко под городом, в лабиринтах коридоров внутри горы, где никто меня не услышит и даже Ульф не вынюхает.

Ползая, стуча цепями и раня тело, я ощупал еще две стены и отверстие между ними, закрытое решеткой из толстых — в палец — прутьев, до которых я едва дотягивался руками, до предела натянув цепь, что держала меня за щиколотки. Кроме этого вокруг был только камень.

Люди цивилизованные даже самому ненавистному врагу дают в камеру одну, по крайней мере, вещь. Жбан воды. Если не кусок хлеба, то хотя бы несколько глотков жизнетворной жидкости. Вот только я не был жертвой людей цивилизованных. Я был взят в плен своими земляками — фанатичными дикарями, которые называли себя самой большой мировой империей, Матерью Народов, но до такой степени презирали отдельного человека, скованного и бессильного, что скупились на кубок воды.

Обитатели Побережья Парусов за худшую черту характера считали издевательство над побежденными и к тем, кто так поступал, относились с презрением.

Исследовав свою каморку, я выбился из сил. С меня ободрали одежду, к тому же вода онемения выпила из меня все силы, а будучи скованным, я едва мог шевелиться. Потому я скорчился у стены и лежал там совершенно обессиленный, с приоткрытым ртом, словно рыба, у которой уже нет сил биться.

Очнулся я, лишь когда почувствовал, что плечо мое, прикасающееся к стене, сделалось мокрым и что катятся по нему капли воды.

Потом я провел некоторое время, целуя и облизывая стену, словно та была телом любовницы, и пытался высосать растущие на ней капельки воды, отдающей на вкус камнем. Таким-то образом я сумел — через какое-то время — сделать хотя бы несколько глотков, но даже этого хватило, чтобы немного прийти в себя.

Тогда мне стало казаться, что в окружавшей меня темноте что-то маячит. Что с той стороны, где отверстие в пещере и решетка, темнота чуть более глубокая и полная.

По крайней мере, это могло означать, что я не ослеп, а только оказался в месте, куда не добиралась и капля света. А еще я начал слышать негромкие звуки. Далекое капанье, тихий, едва слышный посвист ветра, что летит целые стайе вьющимися, словно кишки, коридорами под городом. Через некоторое время мне начало казаться, что я слышу легкое побрякивание цепей.

Я замер, прислушиваясь. Нет, я не ошибался. Ветер принес тихий перезвон железа. Звук, казалось, раздается то вблизи, то подальше, то с одной стороны, то с другой.

— Н’Деле! — крикнул я. — Н’Деле! Ты там?!

Голос эхом разнесся в темноте. Недалеко, будто в паре шагов, залязгали цепи.

— Замолчи, дурак! — отозвался чужой, хриплый голос. — Замолчи, а не то привлечешь сюда жрецов или, того хуже, измененных.

— Я тут! — крикнул в ответ Н’Деле издали. — Жив, просто немного избит. Вот только сковали меня так, что и шевельнуться не могу.

— Со мной точно так же.

— Заткнитесь оба, проклятые идиоты! — повторил кто-то в темноте.

А потом вдали раздался скрип тяжелых деревянных дверей и разнесся по всей пещере, охваченной внезапной тишиной. Дверь скрипнула снова, издав протяжный звук, потом — глухой удар по косяку, после чего донеслись шаги нескольких человек. Глухие, мерные — они раздавались все ближе. Я увидел слабый проблеск огня на стенах, заметил форму коридора, очерченную далеким пламенем, и решетку. Я заметил скобу с запором, который закрывал ее. Если бы не скованные руки, я без труда дотянулся бы и открыл решетку, а потому я подумал, что сперва придется управиться с цепями. Сущая мелочь для голого, которого сковали так, что он едва шевельнуться может.

Шаги приблизились, и туманный проблеск света сделался ярче. Одновременно в темноте пещеры раздался явственный перезвон цепей и хор молитв, криков и стонов, нараставший, словно волна. Был это самый ужасный звук, какой я слышал в своей жизни. Истерические крики людей, позабывших даже об остатках гордости, людей, которые скулили и выли в страхе, хотя пока ничего не происходило, а просто слышны были шаги и виделся свет приближающихся факелов. Я и сам почувствовал, как горло мое перехватывает жуть, как сдавливает мне грудь.

Свет залил стену пещеры передо мной, когда пришедшие остановились у решетки моей камеры.

Жрец, нахардал и еще четверо Отверженных толклись в коридоре. Я видел мощные руки, палки и плетеные бичи, блеск на чешуйчатой коже одного, с получеловеческим-полузмеиным лицом. Железная кованая лампа в руке жреца шипела, билась пламенем и сыпала искрами.

Стукнула скоба, когда они открывали решетку, двое втиснулись в камеру — тут сразу сделалось тесно. Я пытался сопротивляться, но в том не было никакого смысла. Один из измененных прижал меня коленом к полу, и я увяз в путанице сильных рук, будто сражался с морским чудовищем. Раздался лязг звеньев, ледяная цепь скользнула по моей груди и между ногами. Потом мощным рывком меня поставили на ноги и выволокли в коридор.

Если бы они сняли кандалы с моих ног, я мог бы сражаться даже скованным. Ульф учил нас этому. Увы, кандалы остались. Цепь между ними была достаточно длинной, чтобы я мог делать короткие шаги, к тому же на шею мне наложили ошейник с цепью, к которой пристегнули и тот короткий кусок между руками. Каждое движение мое блокировалось какой-то цепью, а занимающиеся мной измененные вели себя так, словно волокли бугая на клеймение или на бойню.

Где-то сзади я слышал скрип решеток других клеток, а крики раздались с такой силой, что заглушили все прочие звуки.

Меня погнали по крутым лестницам в темноту, разгоняемую только светом факела. Крики других пленников остались позади. Я все еще слышал их, однако были они едва слышными и искаженными, словно бы отделенные стеной. Похоже, их гнали другой дорогой. Сам я не кричал, семеня между скальными стенами, но чувствовал, что трясусь от страха так, что звенья цепи позвякивают.

Иногда идущий впереди жрец в раздуваемом сквозняком плаще сворачивал в другой коридор, сыпля искрами из лампы, меня направляли в ту же сторону с помощью рывков и пинков. То и дело в спину меня колол острый кончик какого-то оружия.

Наконец мы оказались в большой пещере с полукруглым куполом, под сводом, ощетинившимся каменными иглами. Измененные втолкнули меня внутрь, схватили под руки, подбили ноги и бросили на колени. Один из них наклонился и пристегнул цепь от ярма на шее к железной проушине, вбитой в скалу. В цепи было не больше полутора локтей, а потому я мог лишь склоняться, словно в молитве.

Сзади я слышал шорох, шум и лязг цепей, но не мог увидеть, что там происходит.

А видел я только пол пещеры и ноги тех, кто подошел ко мне. Кто-то дернул меня за волосы, задирая мое лицо прямо в жар и свет пылающего факела, ярмо врезалось мне в шею, чуть не поломав кости.

Внезапно в лицо мне плеснули какой-то вонючей, едкой жидкостью, но, к счастью, это не было драконье масло, а потом подставили ко мне большое деревянное ведро, наполненное отваром из странно и резко пахнущих трав, — и ткнули туда мою голову.

Я дергался, давился, слышал бульканье, в которое превращались мои вопли, чувствовал, как по бедру течет теплая струйка мочи. Я тонул в ведре странной жидкости, терял силы, а то жуткое ощущение, с которым отвар проникал в мои легкие, невозможно было передать словами, и хотя я продолжал пинаться, но делал это все слабее.

Тогда меня отпустили.

И оставили давиться спазмами кашля, блевать на камень пеной и хватать воздух со страшным свистящим звуком — словно раздувался дырявый мех.

А потом я лежал лицом на камне, время от времени сотрясаемый кашлем, и лишь судорожно дышал. Мои палачи продолжали потихоньку совещаться.

Я лежал и ощущал, что с лицом моим происходит нечто странное, что оно все деревенеет, будто обсели меня миллионы насекомых, что некоторые места пухнут, а в других, казалось, одеревенение отступает. То и дело челюсти мои сводило судорогой, словно кто-то втыкал в них ржавый гвоздь, мышцы пульсировали, будто лицо жило собственной жизнью.

Чувство было настолько жутким, что я принялся хрипло орать, не в силах узнать собственный голос. А потом судороги стали слабеть и наконец сошли на нет.

Я лежал. Не знал, что ждет меня дальше, но не было сил сражаться. Единственное, что я мог сделать, — это дышать и лежать. Из глаз моих сами по себе текли слезы.

— Полагаю, мы уже можем увидеть, — отозвался жрец откуда-то сбоку.

Я заскулил и принялся дергаться на цепи, хотя, естественно, это ничего не дало.

Снова болезненный рывок за волосы запрокинул мое лицо к жару факела.

— Отодвинь огонь, а то не вижу, — отозвался нахардал, но голосом измененным, без старческого скрипения и гортанного акцента Внешнего Круга.

Голосом, что показался мне удивительно и пугающе знакомым.

Жгущий мою щеку светильник отодвинулся в сторону, и я сумел открыть глаза. У пустынного старца не было волос. Он все еще носил топорщащуюся во все стороны бороду, но теперь по-другому держал голову, не чавкал, не скрывался под капюшоном своего грязного плаща. И отсверкивал лысым черепом: похоже, он носил шапочку с прицепленными волосами, словно нассимский актер.

— Я знал! — воскликнул он. — Знал, что это никакой не амитрай! Он мне сразу не понравился. Более того, я знаю, кто он таков. Это раб. Кирененский пес, которого приволокли с караваном контрабандистов в земли Людей-Медведей. Служил в доме Сверкающей Росой, низверг на него месть других неверных дикарей, а те сожгли двор и зарубили мою госпожу, которая уже почти приняла истинную веру. Вот только тогда у него были рыжие патлы. Узнаешь меня, пес?

Я узнал. Удулай Гиркадал. Лекарь. Надзиратель у Смильдрун. Тот, которого я должен был убить, но не смог.

Стоял надо мной. Связанным и бессильным.

— Рыжие, да? — повторил жрец. — Очень интересно. Возможно, мы поймали рыбку куда интересней, чем я думал.

Откуда-то издали донесся хор сладких голосов, тонущих в собственном эхе, бьющихся между стенами. Из щелей в полу начал сочиться свет.

— Начинается жертвоприношение, — заявил жрец. — В устах отступников уже камни позора, чтобы они своими воплями не нарушали мистерии. Мы примем в нем участие. Но ты не отдашь свое сердце богини. Еще нет. У нас впереди длинный разговор. Я хочу знать, кто изменил тебе лицо и выслал между верными, чтобы шпионить. Что он хочет, откуда о нас знает и откуда у него сила для деяний. Ты понял, что я хочу знать, парень?

Я собрал всю свою отвагу и плюнул жрецу в лицо, но только заплевал себе бороду.

— Нет-нет, — произнес вдруг жрец. — Он должен говорить. Ты не можешь ломать ему зубов, разбивать губы или нос. Он должен говорить, причем отчетливо.

— Понимаю, — ответил Удулай.

Опустил кулак, зашел ко мне со спины и с размаху пнул меня между ногами. Крик увяз у меня в глотке, воздух со свистом ушел из груди, сам же я скрутился, словно червяк, страдая от боли.

— Чудесно, — заявил жрец. — И сделай-ка цепь подлиннее.

Удулай на несколько звеньев удлинил крепящие меня к скале оковы. Когда я пришел в себя настолько, чтобы снова дышать, я уже мог встать на колени, но вместе этого все еще корчился, заслоняя горящий огнем пах.

— Взгляни сюда, — приказал жрец.

Я невольно вскрикнул. Позади меня поставили деревянную раму, к которой приковали Н’Деле с раскинутыми руками и ногами, пристегнутыми к углам.

Жрец подошел к моему другу и что-то вынул из-за пазухи. Изогнутый, сверкающий — нечто, похожее на клык, вырванный из челюсти дракона.

— Это — Коготь Подземника. Ритуальный нож. Не откованный, но вырезанный из скалы, рожденной от вулканического огня. Сперва его упираем сюда…

Я заорал и задергал цепью, словно безумный. Жрец поднял Коготь, словно долото, приложил чуть наискось посредине туловища Алигенде и уперся второй рукой в рукоять.

— Потом нужно воткнуть его, но не слишком глубоко…

Н’Деле дико оскалился, не издав ни единого звука, а по животу его потекла струйка почти черной крови. Я перестал биться, упал на скалу и расплакался. Я хотел умереть. Тут и сейчас.

— Дальше нужно провести по обе стороны этой плоской кости, чтобы подрезать ребра, а потом крепко ухватить за них и загнуть вверх. Потом мы суем руку внутрь и прорезаем такой мешочек, в котором находится сердце. Мы можем схватить его снизу, как плод, и обрезать сосуды, на которых оно держится, словно слива на ветке. Если все пройдет хорошо, то жертва может жить еще достаточно долго, чтобы увидеть собственное сердце, трепещущее в руке жреца.

Жрец отступил и показал окровавленные ладони, но в них ничего не было. Н’Деле бессильно свисал на цепях, но он был жив, я видел, как двигался его живот, когда он дышал. Посредине груди у него было три кровоточащих пореза, больше ничего.

— А теперь, парень, расскажу тебе о жаловице. Знаешь, что это такое? Это морская тварь. Выглядит, как подводный цветок. Посредине у нее голова размером с голову вола, окруженная глазами, пылающими чудесным разноцветным светом. Вся она сверкает, как огромный лампион. У нее есть плавники, легкие, словно перья, а внизу — венчик щупалец, как у кальмара, с крючками. Вокруг зубастой пасти, в которой может поместиться половина овцы, у нее длинный клубок движущихся волос, толщиной с пучок подводной травы, а на концах они становятся тоньше. Это при помощи этих волос жаловица убивает морских созданий, чтобы потом рвать их крючками на щупальцах. И знаешь, что самое интересное? Яд. Легчайшее прикосновение такого пучка впустит в тебя яд, что похож на жидкий огонь. Зверь, чудовище или человек, который попадет в ее щупальца, умирает в страшных муках. Даже самые большие плоскуды и другие морские твари сбегают, едва только почувствуют в воде запах цветов, который распространяет жаловица. Да. Именно потому, парень, бойся жаловицы, несмотря на ее красоту и привлекательные цвета, которым множество морских тварей не могут сопротивляться, хотя и знают, что их ждет, знают об этом ужасном конце. Но, но… Впрочем, у меня же есть тут одно щупальце. Я тебе покажу.

Он сунул руку в стоящий на скале деревянный сундучок и вынул нечто, выглядящее как короткая палка или корабельный мачтовый нагель. Предмет сверкал полированной сталью, но кончик его оказался лишь металлической втулкой, которую жрец снимал очень осторожно. Внутри оказалось нечто, напоминавшее тесно сплетенный моток веревки, вот только веревка эта сверкала странным зеленовато-красным отблеском. Жрец повернул ладонь, направив жгут вниз, и тогда моток расплелся, щупальце развернулось и начало удлиняться, сверкающее и скользкое на вид, а кончик его делался все тоньше, опускаясь к полу и извиваясь, словно червяк.

— Взгляни, — сказал жрец гордо, словно показывая мне великое произведение искусства.

Чуть шевельнул ладонью и приподнял кнут. Щупальце со свистом растянулось на десять локтей, описало светящийся круг, после чего хлестнуло по телу Н’Деле и снова сократилось, возвращаясь в сторону рукояти.

Тело моего друга резко напряглось, а лицо его — с вдруг широко открывшимися глазами, оскаленным ртом и венами, что выступили на лбу, словно шнуры, — превратилось в жуткую маску. Н’Деле со свистом втянул воздух, после чего ужасно закричал.

Я никогда не слышал такого крика. Тот длился бесконечно, мне казалось, что от него должна обрушиться пещера. Я затрясся, словно от приступа болотной горячки, и внезапно всхлипнул. Не мог сдержаться.

Н’Деле внезапно выгнулся в цепях, но сразу же обессиленно повис.

— Это может воскресить мертвого, — пояснил жрец в тишине, но все казалось, что крик Н’Деле продолжает висеть под сводом. — И это еще не все. Яд жаловицы можно добыть, если знаешь как. Это опасно и трудно, поскольку тот должен быть взят от живого создания. Ты наверняка слышал о мастерах стекла из Ярмаканда. Они умеют получать стекло тонкое, словно волос или пузырек морской пены, — и толстое и чистое, словно бриллиант, а то и окрашенное в любые цвета.

Я лежал совершенно без сил, а звучный, успокаивающий голос жреца покорял меня, словно звуки флейты — спящую змею. Н’Деле свисал на цепях с опущенной головой, а все тело его била мелкая дрожь.

— Мастера стекла, — продолжал спокойно наш мучитель, — создают в своих стеклодувнях драгоценные кубки-украшения. Фигурки животных размером с женский ноготь, которые умеют ходить, словно живые. Лампы и кристаллы, позволяющие видеть то, что находится вдали, хрустальные воздушные колокольчики, играющие чудесные мелодии. Умеют заклинать в стекле имена богов и создавать деющие предметы. В искусстве их множество тайн, не могущих выходить за границы цеха. Если бы кто попытался выдать их тайну чужаку — любую: например, как окрашивать стекло, — его ожидала бы старая как мир кара. Стеклянная смерть. Та, которую принес бы ему один из мастеров их искусства.

Он сунул руку за пазуху и вынул кинжал с полупрозрачным, словно лед, клинком.

— Взгляни, парень. Вот стеклянная смерть. Кинжал со стеклянным острием, что входит в тело, словно сталь, но сразу же ломается в осколки. К тому же он пуст внутри и наполнен… чем? Угадал, парень. Это чистый яд живой, взрослой жаловицы. Сумеешь ли представить себе, что такое смерть, когда в грудь втыкаются стеклянные осколки, а яд наполняет вены? Верно. Не сумеешь. Никто не сумеет. Именно потому искусство мастеров стекла из Ярмаканда остается на их острове и никогда его не покинет.

Он подошел к Н’Деле и направил кинжал тому в грудь.

— Нет! — крикнул я испуганно. — Скажу все, что захочешь! Сделаю, что захочешь, не нужно этого!

— О да, скажешь. Естественно, скажешь. Но медленно. Впереди у нас длинный разговор, но пока что нас ждет ритуал жертвоприношения. От того, что сделаешь, будет зависеть, как умрет твой друг. В муках от яда жаловицы или быстро? Под кнутом, а затем со стеклянным клинком в животе, если будешь молчать или врать? Но сперва мы должны накормить Праматерь.

Он кивнул двум Отверженным, которые выступили из темноты. Те отстегнули не сопротивляющегося Н’Деле от рамы и поволокли его в темноту.

Удулай же по очередному кивку жреца пошел вглубь пещеры, где встал над колодезным отверстием, из которого бил помаргивающий отсвет и доносилась песня — хор нескольких высоких голосов. Брякнули цепи, сверху съехала кукла жуткого демона, и если бы я не был в таком вот состоянии, то наверняка бы испугался, но сейчас мне было все равно. Удулай потянулся между развевающимися полосами муслина и достал оттуда кожаную упряжь, а потом начал в нее облачаться.

Двое измененных отстегнули мою цепь и потянули меня, совершенно безвольного, по коридору вниз. У одного из стражников был высокий череп, покрытый сверкающей белой кожей и красными наростами, похожими на жабры, а второй вонял козлом и постоянно скалил серебрящиеся, словно сталь, зубы, торчащие из лишенного губ рта. Я подумал, что наверняка уже мертв и попал теперь в ад державы демонов, вот только еще не до конца это понимаю.

Меня отвели в пещеру, где я раньше молился, ту, с вырезанной в стене нишей для алтаря и статуей Праматери. Статуя, освещенная множеством светильников, сверкала от воды. Раньше она казалась бесформенной и едва напоминала человеческую фигуру, но теперь, подчеркнутая светом и подвижными тенями, выглядела пугающе, даже глаза ее всматривались, казалось, в людей, стоящих поблизости, с накрытыми головами и означенными темными полосами лбами. Был это довольно мрачный взгляд чего-то жутко древнего, что выползло из глубочайших пропастей, чтобы пожирать и требовать жертв.

В стороне, за густой порослью каменных шпилей, я видел скорченных голых людей, глухо стонущих сквозь воткнутые во рты камни. Ноги мои сделались словно из железа, а измененные, вывернув мне руки, поволокли меня, тянущего стопы по земле, бросили на колени сбоку от алтаря и снова пристегнули мою цепь к железному кольцу на полу.

Отрубленные головы, что раньше украшали алтарь, были перенесены к постаменту вокруг статуи и смотрели на меня помутневшими глазами, словно рыбы на базаре.

Песня росла и опадала, а несколько десятков мужчин, которые дали себя соблазнить жестокой религией моей страны, вторили ей, подпевая без слов.

Жрец вошел в пещеру меж верными, что падали перед ним на колени и протягивали руки. Те, кто стоял ближе прочих, пытались целовать край его плаща. Напротив меня, по другую сторону от алтаря, стоял на коленях Н’Деле, скованный точно так же, как и я, трясясь и шипя сквозь зубы от боли. Я опустил взгляд, не в силах вынести этого зрелища.

У меня уже не осталось сил, я ничего не чувствовал, и казалось мне, что я не сумел бы ничего сделать, даже если бы вдруг оборвались сдерживающие меня цепи. Я стоял на коленях и равнодушно смотрел, как двое обнаженных до пояса измененных со знаком двух лун, начертанным кровью на груди, волокут первого из узников, отчаянно дергающегося, пинающегося и издающего вопли сквозь камень во рту.

Еще двое схватили несчастного за ноги, вчетвером они подняли его высоко над толпой, после чего растянули на алтаре. Жрец широко развел руки, держа в ладони взблескивающий стеклом Коготь.

— Нынче узрите истину! — крикнул он. Верные склонили головы еще ниже, целуя скалу под ногами. — Этот алтарь оросит кровь неверных, как вскоре — улицы этого проклятого города! Увидите сердца неверных, мы накормим ими Праматерь, а она пришлет одного из своих подземных демонов, который явится в своем жутком виде здесь, перед вами, и станет пророчить вам будущее.

Он взмахнул клинком к потолку, где находилась щель, соединенная с пещерой выше, где стоял Удулай Гиркадал, застегивая пояса упряжи, переодеваясь в одеяния демона и его маску. Когда наступит время, он спустится на веревке к обрызганному кровью памятнику, накормленному сердцами, и станет пророчествовать.

Истину.

Вокруг будет полно дыма и пара, будет таинственно сверкать пламя. Они поверят. Поверят во все. А потом пойдут убеждать других, заражать их своей истовостью и рассказами о том, что отныне никто не будет в одиночестве и никому не придется ни о чем заботиться, потому что храм даст ему все. Что не нужно будет завидовать, поскольку у всякого будет всего поровну.

А потом город падет. Чтобы все сделалось единым.

Мы проиграли сражение раньше, чем его начали. Хватит фокусов, дыма и зеркала, да еще рассказа о новом мире, где все будут одинаковы. Где все станут единым. О силе, которая дарует радость. Об огромном муравейнике, перед которым падет все живое, поскольку все вместе они — сильнее непобедимой армии. О пучке стрел, которого не сломать, в то время как одну любую сумеет переломить даже ребенок. А мы, что должны были обещать им мы — кроме того, что и всегда? Кроме зноя и переменчивой судьбы, в которой всякий должен выковать свое имя?

Жрец соединил руки над головой, сжав Клык, и откинул голову назад.

— Заткнись, несчастный дурак! — раздался вдруг некий голос. Мощный, но какой-то булькающий и шипящий. — У тебя нет никакой власти, мерзкий обманщик! Ты и твой каменный болван — ничто. Тут — Ледяной Сад!

Это говорила отрубленная голова Агнара Морского Ветра, лежащая на сверкающем, облитом водой постаменте. В толпе, замершей во внезапной тишине, раздались одинокие вопли ужаса. Жрец стоял неподвижно, глядя на шевелящую губами голову, и казалось, будто бы его продолговатая, сверкающая как ртуть маска обрела выражение удивления.

— Тут правит Древо! — крикнули мертвые уста Агнара. — Дух города не позволит тебе никого обидеть! Идет Ледяной Сад!

Раздался жуткий грохот, и скульптура Праматери с треском распалась на дымящиеся куски камня; одновременно жрец выше вскинул нож, а из темноты донесся хорошо известный мне звук арбалетной тетивы. Сеть в форме креста с грузиками на концах развернулась в воздухе, словно цветок, а потом упала на жреца, превратив его в сверток у подножия алтаря: он лежал, оплетенный тонкими веревочками и бьющийся, словно рыба.

Вспыхнул жуткий шум и паника. Измененные отскочили от алтаря, двое сразу свалились с торчащими в груди стрелами.

— Огонь и Древо! — крикнуло одновременно множество голосов, и вокруг зароились черные фигуры, то появляясь, то исчезая во тьме, то и дело сверкая клинками.

Пещеру наполнил шум, вопли ужаса, боевые крики Ночных Странников, звон стали и щелканье арбалетов. Куда бы я ни взглянул, видел шмыгающие черные фигуры, брызги крови и падающих на камень измененных. Тот, кто вел меня, вдруг шагнул в мою сторону с мечом в руках, но остановился, окрутился вокруг оси, судорожно выгибая тело, и упал рядом, брызжа кровью из перерубленной артерии. Я даже не заметил того, кто его ударил. Несколько воинов окружило меня кольцом, люто рубя всякого, кто желал приблизиться, не щадя и верных, бегающих в панике. А над всем этим вставал дикий, жуткий смех безумца, в котором не было ничего человеческого.

Мой смех.

Кто-то присел рядом со мной с долотом и молотком в руках, а потом уверенными движениями принялся выбивать перемычки в моих кандалах.

— Чисто! — раздался рык где-то между каменными шпилями.

— Чисто! Чисто! — ответили дикие крики отовсюду.

И сразу после — еще крик:

— На землю! На землю! Мордой в пол! Лапы на затылок! Быстро, а не то вырежем!

Еще несколько Ночных Странников добрались к согнанным в кучку перепуганным верным, выдергивая их по одному и грубо валя на пол среди пинков и криков. Другие волокли тела мертвых и умирающих Отверженных, бросая их подле алтаря. Жрец все еще бился на земле, стуча маской о скалу, и тогда стоящий неподалеку замаскированный Странник с размаху пнул его в живот.

Чуть выше, над полом, дергался в ремнях оглашающий истину демон, маша ногами и безуспешно пытаясь отстегнуть упряжь и подтянуться по веревке к верхней пещере.

Посредине стоял самый высокий из Странников со своим узким, окровавленным мечом с длинной рукоятью. Рывком сдернул маску, позволяя той повиснуть вдоль лица, — показалось искривленное гневом лицо с оскаленными, большими, словно у волка, зубами и дикими глазами.

Он подошел длинными шагами, подхватил мои лежащие на скале оковы и принялся стегать ими жреца, будто желая порубить его на куски.

— Jebal tebe pas! — орал. — Раздеть эту падаль! Догола! И заковать! Только жестко! В эти же цепи. Поволоку эту скотину улицами в Верхний Замок! Я тебе покажу шабаш, suuksi vituun! Perkele saatani vittu!

Развернулся в мою сторону. Я сидел, окруженный Странниками, меня поили чудесной холодной водой из фляги, и я думал, что никогда не перестану пить.

— Что он тебе сделал?

Я не мог ответить.

— Ничего… Все нормально… Ульф… Н’Деле! Его били щупальцем жаловицы… Яд…

Он стиснул губы в тонкую линию, а потом пошел к Н’Деле, который лежал, свернувшись в клубок, а его медное лицо сделалось странного желтоватого цвета.

— Прости меня, дружище, — сказал Ульф, — но это может помочь. Такое делают в моих родных землях.

И тогда, к моему страху и удивлению, он встал над Н’Деле, расстегнул штаны и облил его мочой. Мне показалось, что то ли я сбрендил, то ли он.

— У нас есть похожие создания, — пояснил Ульф. — Яд можно снять и другими жидкостями, но моча есть у всякого, и она помогает. Я должен был рискнуть — знаю, как сильно оно болит.

Н’Деле поднял лицо, которое медленно начинало возвращать себе цвет меди.

— Я прошел весь мир и прожил немало лет, — сказал мой соратник, — но никогда бы не думал, что скажу нечто подобное. Не мог ли кто-нибудь из вас помочиться на меня снова?

По коридору вдруг прошли стражи в шлемах и черно-белых туниках со знаком древа. В пещере начало становиться тесно. Слышался звон цепей, когда сковывали последователей Подземной; Ночные Странники отстегнули маски, и я наконец увидел вокруг знакомые лица: теперь мы могли поприветствовать друг друга. Кто-то дал мне мешок с моей одеждой Ночного Странника, но я сперва хотел умыться, потому получил смоченную водой, стекающей на статую, рубаху, сорванную с одного из пленников.

Вокруг царил хаос, и все, что происходило, казалось мне нереальным, будто сон. Я обмылся как сумел, натянул одежду, пристегнул оружие и снова почувствовал себя человеком — разве что продолжал трястись, словно недавно попал в прорубь.

Сковывать жреца взялись Варфнир, Спалле и Грюнальди. Варфнир прижал его коленями к земле и рассек сеть, чтобы вынуть из-под той одну его руку, Грюнальди держал его за ноги, Спалле ждал с кандалами. Жрец извивался как змея, шипел сквозь зубы. Маска его свалилась, и я наконец смог увидеть его лицо: узкое, треугольное, с крючковатым носом. Он казался похожим на какого-то ящера, к тому же на коже его выступали красные, ветвящиеся пятна. Означало это, что мы нашли шпиона, которого Ульф разыскивал уже давно и называл Багрянцем.

Воины разрезали сеть, с трудом вытянули одну руку дергающегося жреца, Спалле застегнул на запястье обруч и несколькими ударами вогнал в них штифт. Когда же жреца перевернули, чтобы сковать вторую, Багрянец принялся дергаться и биться так, что стряхнул их, выдернул сквозь дыру ладонь и стал подниматься на ноги. Спалле дернул за цепь, а Грюнальди потянул жреца за ногу, снова опрокидывая его на землю. Тот пнул двумя ногами, отбрасывая Последнее Слово, и вдруг все отскочили в стороны — в руке его блеснул кинжал стеклянной смерти. Похоже, люди Ульфа знали, что это такое, и жрецу можно было не рассказывать им о морских созданиях и мастерах стекла.

Он с трудом встал на ноги, с одной рукой в кандалах, волоча за собой цепь. Дернул ее к себе и окрутил вокруг запястья, а потом вдруг бросился, пытаясь уколоть Грюнальди, который ловко отскочил подальше от стеклянного клинка и поднял меч.

Багрянец крутился с выставленным перед собой кинжалом, окруженный кольцом Ночных Странников. Убежать не мог, но никому не хотелось к нему подходить.

Ульф растолкал стоящих и вошел внутрь круга без меча в руке, даже нож не вынул, зато встал в странно напряженной позе, с выставленной вперед правой рукой и с левой на уровне сердца. Кулаки не сжимал.

— Не заходите со спины, а то еще кого наколет! Он быстрее, чем думаете! — крикнул.

Багрянец оскалил мелкие, как у ящерицы, зубы, а кинжал в его руках танцевал. Перебрасывая клинок из руки в руку, он крутил его в пальцах, менял хват на обратный, а через миг снова на прямой. Они кружили друг вокруг друга, но Нитй’сефни выглядел как бы задумчивым и отсутствующим. Багрянец продолжал обходить круг, скалясь и жонглируя кинжалом. Клинок прыгал и крутился в его руках, казалось, что их оплетает полоса огня, кристаллического блеска и гнилого, желто-зеленого яда жаловицы. Клинок сверкал, размывался, чертя разные формы переливающимися цветами, и я не мог оторвать от него взгляд.

Чувствовал, что вот-вот взорвусь и заору. Кажется, никогда в жизни я не хотел никого убить сильнее, чем этого проклятого жреца. Каждый удар его мерзейшего сердца был надругательством над миром. Тем временем мой командир, предводитель, друг стоял напротив стеклянной смерти с голыми руками и мерялся с противником взглядом.

В тишине раздалось тарахтение взводимых арбалетов.

— Я могу и метнуть, — сказал жрец, поигрывая и размахивая кинжалом.

— Он нужен мне живым, — процедил Ульф равнодушно.

Ульф все еще говорил, когда Багрянец внезапно прыгнул в молниеносном выпаде, нанеся ему глубокий укол, который даже заметить было почти невозможно.

Я вскрикнул — и не я один. Крик мой потонул в ропоте остальных.

Ульф настолько же быстро развернулся полоборота в одну сторону, затем в другую, связав ладонь Багрянца в каком-то сложном хвате. Жрец кувыркнулся, забились на ветру широкие штаны, которые не успели с него сорвать, и тяжело грянул о землю. Нитй’сефни встал над ним, держа только за руку, но зато скрутив ее под странным углом. Потянул Багрянца и, не отпуская руки, обошел вокруг лежащего тела. Жрец заорал, после чего, шипя от боли, перевалился на живот. Попытался вырвать руку силой или встать, но Ульф шевельнул легонько запястьем, и с губ жреца снова сорвался вопль.

Кинжал покатился по скале, чудом не разбившись. Я подскочил и схватил его.

— Теперь его можно и заковать, — сказал Ульф. — Он уже ничего не сделает.

Я подошел к ним со стеклянным кинжалом в руке.

Присел подле обездвиженного жреца, который с ненавистью таращился на меня, прижатый щекой к камню пола.

Я сунул кинжал в его сторону и кончиком легонько дотронулся до его второй щеки.

— Слышал ли ты когда о мастерах стекла из Ярмаканда? — спросил я его.

Глаза Багрянца сделались большими, и я увидел в них страх.

— Ты этого не сделаешь! — выдавил он. — Нет!

— Я буду чувствовать радость, — кивнул я.

— Увы, не сможешь, — с сожалением произнес Ульф. — Я должен у него кое о чем узнать. По крайней мере, тебе придется отложить.

Я посидел так еще немного, глядя, как в глазах Багрянца ужас смешивается с надеждой и хитростью.

— Филар, прошу тебя, — сказал Ульф. — Я знаю, что ты чувствуешь, но есть вещи поважнее. Эта гнида может помочь нам выиграть войну.

Я встал, тяжело дыша, словно после неимоверного усилия. Спалле наложил жрецу вторые кандалы и забил штифт.

Тогда я развернулся к алтарю и пошел к дергающемуся в упряжи Удулаю Гиркадалу, который, увидев меня, замер — и я услышал, как на алтарь с плеском бежит его моча.

— Помнишь дом Сверкающей Росой? — спросил я. — Кое-что я тебе тогда обещал. Более того, обещал это же и другу.

Он открыл рот и принялся судорожно дергаться, дотянувшись наконец до пряжки.

Тогда я воткнул ему стеклянный клинок в грудь и обломал его у рукояти.

Прошло несколько секунд, прежде чем он начал кричать.

Он умер быстро, потому что на меня после удара свалился такой страх от сделанного, что я схватил арбалет и выстрелил ему в голову. Он повис на ремнях, покачиваясь и брызгая кровью на алтарь.

Ульф ничего мне не сказал, только смерил меня долгим взглядом, от которого мне сделалось стыдно за свой поступок.

— Когда мы принимаем методы врага, то перестаем от него отличаться. Я понимаю, что тебя пытали. Даже понимаю, что ты должен был его убить, но не таким же способом. Если мы начнем с радостью причинять смерть, то одичаем, как они.

— Верно, Ульф, — с раскаянием произнес я. — Вот только они недавно собирались убить этим клинком Н’Деле.

Верных Матери и пленников уже увели, стражники вынесли на носилках и укрытые окровавленным полотном трупы Отверженных, двое городских жрецов пели и обмахивали пламенем ритуального факела головы на постаменте, которые после упаковывали в кожаные мешки. Кто-то срезал упряжь с повисшим на ней телом Удулая.

В коридорах, освещенных стеклянными шарами, крутилось столько людей, что коридоры эти странным образом напомнили городские улицы: порой, чтобы разминуться, приходилось разворачиваться боком.

Мы вышли через круглое отверстие канала водостока, куда подставили лестницы, на квадратную площадь, где тоже было множество людей и стояли повозки. Они были изукрашены и оббиты символами Древа из серебряной жести, запряжены небольшими косматыми лошадками, которых в городе использовали для перевозки товаров — но эти были в прекрасной упряжи, с серебряными бляшками, удилами и налобниками с плюмажами из перьев.

— Будет процессия, — пояснил Ульф. — Через все, perkele, Каверны до Верхнего Замка. Конец предателям, конец запугиванию жителей, на улицах правит Фьольсфинн и городской тинг. В Кавернах тоже. То, что мы нашли в их тайниках — запасы оружия, драгоценности и золото, — едет на повозках, окруженное жрецами, трубами и флагами, верные — в путах за повозками, а все это охраняют стражники в полном обмундировании. А мы отсюда исчезаем. Это должно выглядеть как работа городской стражи, не наша. Нас нет. О нас только передают слухи, да и то — шепотом.

И правда, на подворье было полно стражников в шлемах и белых плащах со знаком Древа, а также городских жрецов в колпаках, ощетинившихся серебряными башнями и шпилями. Пойманных сторонников Азины сковали одного с другим длинной цепью за шеи, а мертвых Отверженных собирались волочить по улицам за повозками. Сносили сюда и различнейшее оружие и ценности, но мне казалось, что его многовато. Правда, чуть раньше я и сам отдал туда палицу и меч, отобранные у стражников, но как-то я не слышал, чтобы в Кавернах была эпидемия воровства оружия. Денег и прочих ценностей, как я полагал, тоже могло оказаться несколько ведер — но не груженые же повозки.

Когда я сказал об этом Ульфу, тот мрачно рассмеялся.

— Так нужно. Это такой… театр… не знаю нужного слова. Эти здесь вообще такого не имеют, а в амитрайском я слаб. Наверное, тебя такому учили, если готовили быть владыкой. Это часть политики. Владыка должен представлять свои деяния так, чтобы те производили впечатление, а слухи о них приносили пользу. Для такого некоторые действия необходимо преувеличивать, другие — преуменьшать, а все вместе представлять должным образом.

— Меня учили и тому, что это оружие — обоюдоострое. Легко к нему привыкнуть, и скоро все уже знают, что провозглашаемое герольдами нужно делить на два, а то и на десять. К тому же всегда и всем известно, что владыка врет и что на самом деле все совершенно иначе, нежели он говорит. И при этом страдает авторитет.

— Увы, бывает и так, что если повторишь ложь сто раз, то многие в конце концов в нее поверят. Мы останемся осторожными. Нынешняя ситуация исключительна. Нужно свести на нет все, чего этим уже удалось достигнуть.

Ночные Странники выволокли из колодца кожаный мешок со скованным Багрянцем. Куль был сшит из толстой кожи и снабжен прихватами, так что его легко могли нести четверо, а еще были на нем железные проушины, к которым мешок можно было привязать и обездвижить.

— Я думал, что мы поволочем его по скале, — заявил Варфнир капризным тоном.

— Он бы испортился и тогда ничего не сумел бы нам сказать, — ответил Грюнальди. — Там путь неблизкий, а еще лестницы…

В стороне стоял обычный купеческий воз, на который натянули бурую ткань. Среди парадных повозок он выглядел осликом подле скакунов. Неприметный и серый.

Четверо Странников подняли мешок и вбросили его внутрь, а потом обездвижили веревками, привязав те к железным кольцам на полу.

— Жаль, что не увидим процессии, — погрустнел Спалле.

— Нам нужно отвезти этого хряка в самую гнилую камеру, какая тут найдется, а потом мы пойдем за мясом и пивом. Это лучше процессии, особенно если иметь в виду эти трубы, — ответил Ульф.

В этот миг, словно в ответ ему, раздался мрачный звук, свалившийся на нас с небес. Он не был похож на звук рогов, разносящийся на восходе и закате с Красных Башен. Но казался таким же беспокоящим. Напоминал зов огромного морского зверя. Процессия уже была готова, повозки выезжали из ворот на улицу, но музыканты еще не поднимали серебряные горны к губам. Звук был слишком мощным, и казалось, что его издает сам город.

— Это раковина Ледяного Сада, — сказал Кокорыш.

— Время для тумана и спецэффектов Фьольсфинна, — произнес Ульф, раскуривая свою трубочку.

— Что такое «эфьектен»?.. — начал Спалле.

— Ох, ну, фокусы. Глянь на небо — сам увидишь, — Ночной Странник выпустил клуб дыма. — Сейчас должен появиться туман.

И тот появился. Не опустился на улицы, а перевалил через вершину горы, от Верхнего Замка и стен, охраняющих горы, и поплыл по крышам, распарываясь о башни и затмевая бледное весеннее солнышко.

— Интересно, получится ли у него… — сказал загадочно Ульф, задирая голову.

Сперва мы почувствовали стекающий холод, потом странные мурашки поползли по коже, ставя дыбом волоски на руках и загривке. Стоны раковины смолкли, зато на верхушках башен появились странные синеватые огоньки, вроде тех, что бывают на болотах. Отовсюду раздавалось странное жужжание, а потом со всех башен в небо ударили тонкие молнии, перескакивая с места на место, потрескивая и постреливая прямо в висящие над ними тучи. Я почувствовал суеверный ужас, хотя и слышал, как Ульф говорит, что все это фокусы Фьольсфинна: однако то, что происходило в небесах, было слишком странным и пугающим. Особенно учитывая, что скоро все молнии стали бить в одно место, формируя огромный голубовато-белый шар, в котором вдруг, будто из-под поверхности воды, показалось огромное женское лицо с короной ветвей над головой.

Я заорал и присел непроизвольно, но сразу же вскочил, полагая, что сделал из себя посмешище. Я ошибался. Ночные Странники тоже поприседали, пряча лица в ладони или хватаясь за мечи. Все, казалось, готовы были распластаться на камнях площади. Смеялся только Ульф.

Лицо из молний сияло некоторое время над городом, а потом шевельнуло огненными губами, и от горы отразился ее ласковый, но громогласный голос — он доносился отовсюду, будто заговорили сами стены Ледяного Сада.

— Жители! — крикнула женщина из молний.

В этот самый миг Грюнальди сорвал с головы свою войлочную шляпу, бросил ее на землю, а потом принялся ржать.

— Хайсфинга! Это же Сильфана!

Я заставил себя взглянуть вверх. Он был прав. Лицо, сверкающее светом молний, вылепленное туманом, было лицом Сильфаны. Я не узнал его, поскольку там, вверху, не было ничего, кроме дрожащего и переливающегося света молний, рисовавших ее лицо. Не были видны темно-синие волосы, выразительные брови в форме крыльев чайки, глаза серны или острые, чуть выступающие зубы молодой волчицы. Были лишь огненные ветви молний и нечеловеческое синее сияние, из которого она проявлялась. Но это была она.

И она говорила к жителям Ледяного Сада. Напоминала им день, когда они избрали долю граждан и приняли Ледяной Сад как дом, «скрывшись в его тени», как сказала, а голос ее отражался эхом от остолбеневших улиц. Потом она говорила к пришлецам, которые приняли знак корабля и гостеприимство Сада, где они могут утешаться, скрываясь от войны богов и любых преследований, живя так, как пожелают.

— Сад гостеприимен! — гремела Сильфана с небес. — И потому, кроме добрых людей, появились тут люди никчемные. В Саду дозволено поклоняться любым богам, и потому пришли сюда такие жрецы, что пожелали уничтожить город и привести его к гибели. Хотели притянуть сюда войну богов! Начали унижать тех, кто верит в иных богов, кроме амитрайской Подземной Праматери или Смейринга, бога Змеев. Начали вводить свои порядки. В нашем Ледяном Саду смерть начала таиться в переулках и подземельях храмов их мерзких культов. Но в Ледяном Саду нет места тем, кто хочет полной власти над остальными и кто желает управлять их верой, мыслями и телом. Древо не позволит обидеть тех, кто нашел защиту под его ветвями! Предатели убили многих, но превысили меру. Дни их миновали. Они подняли руку на людей — на граждан, похищенных с улиц, на прибывших, на Отверженных и измененных урочищами, но город ответил. Схваченные ими уже свободны! Глядите, как открываются в западной стене Каверн новые врата, и они идут. Все целые и здоровые! Глядите, как стража города ведет за ними предателей и иноземных шпионов, пораженных силой Древа. Смотрите на оружие, которое они желали повернуть против вас, и на сокровища, которые они у вас отобрали. Присоединяйтесь к спасенным, что идут Кавернами, Доками, Ластовней и Каменной Рощей до самого Верхнего Замка, в главный городской храм. Ступайте за ними оплакать тех, кто погиб, и благодарить Древо за жизнь спасенных! Сад охраняет своих жителей. Там, за морем, мир пылает. Деющие славят Змея и Праматерь и топят страну в крови. Землями от стран Юга до Побережья Парусов ночами владеют демоны урочищ, а днем люди в железе убивают невинных. Везде слышны крики, рев пламени и плач. Но никогда они не подступят к стенам Ледяного Сада. Сила Древа сильнее силы старых, обезумевших богов. Но даже Древо не спасет, если стены будут пустыми! Город — для вас, но вы должны быть готовы встать на его стенах, когда приплывут корабли, приносящие железо и войну богов! Между вами есть еще предатели! Осмотритесь! У них черные следы на лбу и руках. Они подбивают вас на странные обычаи. Они запугивают. Говорят, что Древо умерло, а весной придет огонь, неся новый мир. Хотят привести сюда королей и жрецов, которые наденут на вас цепи. Захотят править вашим сознанием, тем, что вы говорите, что едите и как живете. Вашими детьми и каждым вашим шагом. Хотите ли вы проснуться рабами, бьющимися за миску пищи? Ледяной Сад — ваш дом! Не позвольте его поджечь!

— Идиот! — вдруг отозвался со злостью Ульф. — Сейчас доведет их до погромов, дурак. Пойдемте, хватит уже этого. На эту малышку можете таращиться сколько угодно и дома, она будет так вот светиться и болтать еще с полчаса. Эти патриотические разговоры может выдержать только тот, кто выпил еще больше грушовки, чем тот, кто их придумал.

Глава 8

ПОСЕВЫ

Совет мой седьмой —

если ты в распре

с мужами смелыми,

лучше сражаться,

чем быть сожженным

в доме своем

(…)

Гнев и вражда

и обида не спят;

ум и оружье

конунгу надобны,

чтоб меж людей

первым он был[5].

Sigrdrífumál — Речи Сигрдривы

— Эй! — орет доктор Пассионария Калло, колотя в двери. — Есть там кто?! Выпустите меня! Где я?! Кто вы?! Вы не имеете права меня тут держать!

За ее спиной порхают некие странные, сюрреалистические создания, не то стрекозы, не то младенцы — маленькие, не больше воробья, — на полу же вьется обезумевший плющ, ползает еще что-то, вода в стакане булькает и меняет цвета. Воздух дрожит от магии.

Пассионария вдруг теряет силы и запал, сползает спиной по едва различимым в стене дверям. Не плачет — просто глядит перед собой стеклянным взглядом. Сейчас впадет в бешенство и попытается разрушить помещение, то есть снова станет бросаться постелью, будто разгневанный павиан, метнет в стену стакан и кувшин с водой, перевернет тяжелый стул. Все остальное — круглое, мягкое, намертво прикреплено к полу и неуничтожимо. А потом комнату заполнят созданьица, будто из ночного кошмара. И так по кругу.

Я не понимаю, как там прибраться, пока в ней остается фактор «М», а потому небьющиеся стакан и кувшин стали первыми необходимыми изобретениями.

Иначе Калло закончила бы, бродя по битому стеклу.

— Ну, она хотя бы устает, создавая этих уродцев, — неуверенно говорит Фьольсфинн.

— Да где там, — цежу я со злостью, грызя трубку. — Все довольно нестабильно. Вернее, полустабильно. Оно слишком плотно, чтобы высосать его через кондёр, а потом распадается и снова проникает, само лезет в нее, пока она спит. Ты вытянешь лишь то, что есть в воздухе на базовой стадии. Я заглядывал в камеру за фильтрами, где все это дерьмо должно было бы кристаллизироваться в те твои цветочки: там уже должны бы цвести сады Семирамиды, а по факту — пяток несчастных папоротников. У нас тут клинический псих с тяжелым ПТСР, наделенный силой творения. Как будто у нас мало проблем.

— Ну, кое-чего мы достигли, — замечает он скромно, словно поработал больше нас.

— Тктчно… — я стараюсь, чтобы голос мой не истекал иронией, но получается так себе. — К утру будут пылающие Каверны и стены, увешанные отдавшими богу душу мутантами, угольщиками и трубочистами. Ты ведь их друг на друга натравил! Ты вообще читал ту свою речуху на трезвую голову?

— Никаких погромов не будет, — заявляет он решительно, чем стал бесить меня еще больше. — Богиня Древа четко это запретила, только ты эту часть не услышал. А я послал на улицы стражников, которые должны задерживать всех подозрительных.

— А потом что? Построишь в горах свой концлагерь Ёдок?

— Сказано же было: «чернота на ладонях». А они всегда окунали в миску лишь два пальца, указательный и средний на правой руке. Но никто непосвященный этого знать не будет. Кроме того, это очень специфический краситель, его легко идентифицировать. Не сажа, не смола, не сепия. Немного сажи там есть, но есть также человеческие жир и кровь, и всякие такие вещи. Те, кто просто грязен, будет торжественно освобожден, их с помпой отпустят законоречцы как людей невиновных и честных.

— А те потом поразбивают головы добрым соседям и получат от меня медаль, которую я немедленно спроектирую!

— Эту сеть нужно ликвидировать полностью, goddehelve! — теперь злится он: у него краснеет то, что осталось от лица под ледяной маской, увенчанной лесом башен. — Ты сам мне объяснял, что у нас война. Секта, которую ты разгромил, наверняка не единственная, и наверняка она не всем составом пришла на этот обряд. У тебя нет монополии на правильные действия. К тому же прибирать следует до конца, и именно это я и сделал. Свою часть, чтобы поддержать твою. Это и называется сотрудничество, Драккайнен.

Я чувствую усталость.

— Прости, у меня и правда нет монополии. Но я чувствую, что мы ходим по тонкому льду.

— Война, напоминаю. Если полагаешь, что мы не измажем рук…

— Мои уже грязны по локоть, Фьольсфинн, а очень скоро измажутся еще сильнее. И если даже мы каким-то чудом выживем и сумеем убрать или эвакуировать наших paskapää земляков, то я все равно сомневаюсь, что там, дома, Большой Брат купит мне лодку, винтовку, щенка, птичку и билеты на хоккей. Когда я смотрю в зеркало, то там, по ту сторону, вижу того, кто выглядит как идеальный козел отпущения. Наша большая европейская родина — самая завравшаяся, нелояльная и брехливая сучка, какую только Земля видала.

— Да перестань ты дергаться, — заявляет он, вручая мне рюмочку своей бормотухи. — Всегда можешь остаться здесь. Еще одного такого они вряд ли пришлют.

— Я не дергаюсь, — бурчу я. — Я просто устал и не могу полностью во всем разобраться. Мне не хватает глобальной стратегической концепции. Я мучаюсь с небольшими частными делами и не понимаю, куда это меня приведет. Я тактик, не стратег. Это какие-то безумные четырехсторонние шахматы втемную, соединенные с техасским покером и русской рулеткой.

Я выпиваю, пыхаю трубочкой, откидываюсь в кресле. Я бы охотно нырнул поспать. Мышцы ног трясутся от усилий, в жилах все еще кипит адреналин, даже ладони трясутся. Всего-то пару часов тому назад я сражался в темных, вонючих каналах под городом.

— Мы не можем ее так оставить, — говорю наконец. — У тебя, кстати, есть микрофон? Позаботился о коммуникационной системе?

— Да, — отвечает он, словно в некотором сомнении. — Достаточно провернуть башку вон того дракона и сказать в его ухо. Но что ты ей скажешь? А вдруг она снова сбрендит?

— Наверняка хуже не будет. Что за дурацкая идея… Perkele, дракон с ушами.

Я встаю, подхожу к стене с окошком, что выходит на камеру Пассионарии Калло. Окно стрельчатое, обрамлено нишами, в которых стоят базальтовые не то драконы, не то грифоны. Посредине есть даже нечто вроде контрольной доски с драгоценными камнями, что, похоже, выполняют роль лампочек и кнопок.

Я поворачиваю птицезмеиную башку, украшенную по сторонам треугольными, обращенными назад ушами, и отвожу ее в сторону.

— Доктор Калло! — говорю я, одновременно слыша собственный усиленный металлический голос из соседнего помещения.

Пассионария рефлекторно вскакивает на ноги, потом скорчивается, и некоторое время кажется, что она вот-вот потеряет сознание.

— Кто здесь?! Кто здесь?! Кто говорит?! Это ты, Пьер?

— Доктор Калло, вы все еще на Мидгарде, но в безопасном месте. Это переходный лагерь спасательного отряда. Вы находитесь на карантине, ждете эвакуацию. Существует опасение, что вы заражены ксеноморфным фактором. Карантин необходим. Прошу сохранять спокойствие.

— Выпустите меня отсюда! Немедленно! Кто вы такой?

— Меня зовут Вуко Драккайнен. Я прошу вас вести себя соответствующим образом, госпожа доктор. Прошу взглянуть вокруг. В комнате постоянно возникают явления, которые вызывают сомнения относительно вашего состояния. Мы не знаем материальной причины этих миражей и не знаем, с какими изменениями они могут быть связаны. В данной ситуации инструкция предусматривает карантин. Пока не будет принято решение о предохранительных мерах или пока ваше состояние не сделается стабильным, мы вынуждены исполнять инструкции. Мне очень жаль, мы постараемся доставить вам все, что в наших силах, чтобы обеспечить удобства, но вы ведь сами понимаете, что я не стану нарушать инструкции. Безопасность важнее всего. Таковы правила.

— Вы не понимаете, — говорит она куда-то в потолок. — Это никакие не миражи. Это мои дети. Впрочем, неважно. Они не навредят вам. Мы… сделали здесь открытие, — она некоторое время колеблется. — Я сделала открытие. Я должна отвезти их на Землю. Все должны узнать. Это все изменит. Вы понимаете?! Все! Ликвидирует голод, насилие, нетолерантность! Мы сможем формировать климат, общество, все! Мы вырастим нового человека! Вы это понимаете?!

— Доктор Калло, — прерываю я ее. — Вы что, не понимаете, что это чрезвычайная ситуация и что нам приходится действовать согласно разработанным процедурам? Повторю еще раз. Это вопрос безопасности. У меня инструкции.

— Когда будет эвакуация? — спрашивает она, закусив губу.

Услышала заклинание, от которых любой европеец отскакивает словно от стены в той старой, двадцатого века еще опере «The Wall»[6]. Безопасность. Инструкции. Процедуры. The Wall.

— Наш корабль появится в системе к концу лета. Эвакуация наступит, когда мы вышлем сигнал. Пока что продолжаются поиски оставшихся в живых членов экспедиции.

— Кто еще выжил? И как вы нашли меня?.. Я… у меня провалы в памяти…

— Очень прошу не задавать таких вопросов. Не могу на них ответить. Ваше состояние… деликатно. Вы пережили посттравматический стресс. ПТСР. У вас может проявиться самая разная симптоматика, как психическая, так и психофизиологическая. Дезориентация, состояние страха, амнезия, перебои в ритме сердца, проблемы с речью, даже частичный моторный паралич. Потому я прошу вас избегать сильных эмоций. Прошу ни о чем не переживать и отдыхать. Вы в абсолютной безопасности и находитесь в хороших руках. Вам нужно просто отдохнуть и дать нам работать.

— Нет! Не ищите их! Они погибли! Боже, как же вы не понимаете! Мы должны покинуть эту ужасную планету как можно быстрее! Немедленно, вы понимаете?!

— Пока что это невозможно. Эвакуация произойдет в установленные сроки. Пока что прошу успокоиться и отдыхать. У вас есть какие-то пожелания?

Она смотрит в потолок с недоверием и расстроенно.

— Я веганка. Прошу не давать мне молочных продуктов. Это недопустимо. Никаких продуктов животного происхождения, слышите?!

— Хорошо, госпожа доктор. Я лично прослежу. Если вам что-либо понадобится, прошу откликнуться. Кто-то из персонала вас услышит и передаст мне. До свиданья. Завтра я с вами еще поговорю.

Я кручу драконью голову с ощущением, словно я вот только что пробежал пятьсот метров с корзиной на голове.

Одно дело из тысяч. Нет, не решенное. Отодвинутое.

Фьольсфинн награждает меня неторопливыми, ироническими аплодисментами.

— Неплохая речь. Жаль, что ты не мог выслушать это на трезвую голову.

— Я сделал свою часть. Сотрудничество, верно?

Пассионария за окном садится на кровать, а потом начинает плакать.

— По крайней мере, она не буянит. Нужно что-то придумать, чтобы лишить ее фактора. Акевитта?

— Во время сна, — отвечаю я и подставляю стаканчик. — Что-то вроде тех яиц, которыми мы очистили долину. Внесем внутрь замаскированными подо что-нибудь нейтральное — и дело с концом.

— Так должен был действовать ее саркофаг, но во время наркоза она частично сумела сохранить это. Может, тут дело в воде онемения.

— Ладно, — прекращаю я дискуссию, убирая графинчик со стола. — Идем дальше.

— Кстати сказать… — говорю я уже в цилиндрическом лифте с готическими витражами, пока тот ползет вверх. — Откуда взялись эти камеры? Ты не импровизировал их, переделывая из других помещений, когда решил принять здесь Калло. Они возникли вместе с остальным замком. Были запрограммированы еще в зерне. Полностью изолированные магически, плотные, с готовой системой наблюдения и этими фильтрами, нейтрализующими магическую пыль. Сколько их тут на самом деле?

Фьольсфинн вздыхает.

— Семь камер, предназначенных для нейтрализации Деющих. Столько, сколько было экипажа — исключая меня — в исследовательской станции «Мидгард II». Камера для ван Дикена, камера для Калло, для Фрайхофф, но и для Халлеринга и Дюваля, для Завратиловой и Летергази, потому что я не знал, погибли ли они, и еще две запасные, на случай, если бы когда-либо дорогу мне перешел местный Песенник.

Он замолчал. Где-то за стеной постукивало водяное колесо и плескалась вода, поднимая лифт наверх.

— Мы находимся в подвалах высочайшей башни Ледяного Сада, в части, что чуть ниже укреплений на краю кратера, — начинает он снова механическим голосом, будто сопровождает туриста. — Башня встает над внешней отпорной стеной, над стометровым клифом, и имеет сорок пять метров высоты, если считать от фундамента. Носит название Башни Шепотов. Это мой сейф. Место, в котором лежат тайны. В изолированных камерах с полутораметровыми стенами из литого базальта и односторонним экраном из восьмислойного ледяного полимера. Двери находятся в камерах внутри стен, имеют форму базальтового круга, оборудованы гидравлической системой открытия с помощью трех независимых водных двигателей, открываются они из контрольного помещения. Каждая камера имеет отдельный комплекс помещений для стражи, служебного персонала, кухни и кладовых. Специальная система подъемников делает возможной доставку и изъятие предметов без разгерметизации помещения.

Лифт рывком останавливается, мы открываем дверь и выходим в коридор. Фьольсфинн спокойно продолжает программу «экскурсия с проводником».

— Башня Шепотов была первым объектом, который я запланировал в зерне, пока дрейфовал во льду. Сперва, когда я только начал мечтать о замке, он состоял исключительно из этой башни и окружавшего ее кольца укреплений. Это проектирование — назовем его так — продолжалось очень долго. За это время я прошел несколько стадий, эволюционировал, успокаивался. Это оказалась чрезвычайно интенсивная летаргия, хотя сердце мое билось реже одного раза в минуту. Башня Шепотов — это моя песня мести, которая обрела такие вот формы. Она — творение разума полумертвого, ослепленного и искалеченного человека, переполненного болью, яростью и жаждой мести. Моя Бастилия, Тауэр, Алькатрас и Плайя Негра. Создание замка началось от пыточной, Драккайнен. Я непрерывно видел сны о моих преследователях, не только о том, что они мне сделали, но и том, что они хотели сделать миру, когда бы овладели фактором «М». Не только моему миру, но и нашему, Земле. Я мечтал о том, как доберусь до всех них и что потом сделаю с ними, когда уже размещу их здесь. В подземельях Башни Шепотов. Только когда я насытился этим и когда это мне надоело, я сумел оставить Башню и заняться чем-то другим. Я смог подумать о Саде и о настоящих садах. Перестал думать о замке только как о месте мести, а начал как о свободном владении, в котором я мог бы жить, откуда мог бы изучать мир. Он должен был стать не только пыточной, но и бастионом. Моим Аламо. Моим «Stand Alone Complex». Я проектировал стены, катапульты с приводом от водяных колес, вспоминал семинар по древним и средневековым механизмам, в котором я некогда участвовал. А еще я понял, что если прикажу вулкану породить мою крепость, то буду в ней один. Потерянный среди башен, стен и пустынных каменных улиц. Я понял, что Ледяной Сад должен стать прекрасным. Он должен искушать мореходов, чтобы те вошли в его порта. А я должен сделать так, чтобы они захотели тут остаться. А потому я должен был создать здесь инфраструктуру.

Мы останавливаемся перед дверью со стрельчатой аркой: за ней в стене виден чуть вдавленный внутрь каменный круг. Мы стоим, окруженные бойницами, а где-то там, за стеной, в нас целятся из арбалетов, но потом опознают. В стене с плеском течет вода, тарахтят цепи и рычаги. Камень с глухим стуком отваливается и открывает проход. Потом еще одни двери, снова в нас всматриваются бойницы.

Багрянец сидит в своей камере за восьмислойным магическим полимером, который с его стороны выглядит как сплошная стена. Руки его скованы спереди. Наручники цепью соединены с оковами на ногах и с железным ошейником. Он не может распрямиться до конца, а если встанет, ему придется передвигаться небольшими шажочками. Сидит под стеной на полу, со скрещенными ногами, опираясь в колени предплечьями.

Ждет.

Копит силы. Смотрит в одну точку, словно погрузившись в медитацию. Он голый, он закован и заперт в базальтовой пещере, чьи двери весят несколько десятков тонн, и требуется пятиметровое водяное колесо, чтобы сдвинуть их с места.

И все же он смертельно опасен.

Он добрался сюда из самого Амитрая. И, кажется, своим ходом. Сумел запугать и пленить всю семью несчастного Вяленого Улле вместе с домашними и поставить на меня ловушку. Сумел понять, что я — это я. Правда, я оставил после себя следы, известия, объявления на камнях, а еще я нанимал крикунов. Но он знал, что я вернусь в Змеиную Глотку, и перехитрил меня. Чуть не убил моих людей. А потом еще и отправился следом за мной на какой-то несчастной рыбачьей лодчонке прямо в осенний шторм — и достиг, чего хотел. А потом за пару месяцев инфильтрировал Каверны, создал диверсионную сеть, быстро разворачивающийся культ, собрал информацию и амуницию.

А теперь неподвижно сидит передо мной, словно какой-то жуткий Будда из ада, и таращится в стену. Не выказывает ни беспокойства, ни страха, просто сидит с приподнятой мордой и таращится в стену, неподвижно, как варан. Единственным проявлением эмоции остаются кровавые плетения сосудов, горящие на его коже. Перешел в режим ожидания.

А меня тошнит от его вида.

Есть вещи, которых я не сделаю, хотя, по логике, стоило бы. Сведения, которыми располагает Багрянец, могут оказаться бесценными.

Он может знать, как добраться до Фрайхофф.

Он может знать, что она умеет.

Он может знать, что она готовит.

Он может знать когда.

Он может оказаться ключом к выигрышу половины войны. Знание его могло бы спасти тысячи, если не миллионы жизней. И испортить мою.

С того момента, как я сюда прибыл, я убил несколько людей. Может, несколько десятков. Но — при самообороне или в открытом бою. Я не хочу пытать пленного. Это уже переходит границы человечности, как я ее понимаю. Границы размытые, тонкие, словно паутина. Взять сваленного с ног врага на излом или удушение, надавить ему на едва нанесенную рану, чтобы заставить выдать информацию, — это границу не переходит. Как не переходит ее и то, что я делал со Змеями в Доме Железных Терний. Я был один, их — много. Это они взяли меня в плен, а не я их. Но когда враг связан и безоружен, ситуация меняется, и даже не спрашивайте, отчего оно так. Кроме всего прочего, дело и в эмоциях. В разнице между жестокостью под влиянием ярости и систематическими пытками, применяемыми совершенно хладнокровно.

— И что станем делать? — Фьольсфинн вдруг прерывает тяжелое молчание.

Некоторое время мы сидим, глядя на неподвижного Багрянца. Если будешь смотреть на Багрянца достаточно долго, то в конце концов Багрянец взглянет и на тебя.

— Станем решать этические проблемы, непрактичные и глупые с точки зрения тактики.

— У него бы таких проблем не было, как и у тех, кто его прислал.

— Знаю. Потому-то мы от них и отличаемся. Но если мы начнем пытать этого мерзавца, то станем отличаться уже несколько меньше.

— Историческая необходимость, — отвечает он.

— Те тоже обладают своими историческими необходимостями: ван Дикен выводит человечество на более высокую стадию эволюции, а Фрайхофф снова строит утопию. Лес рубят — щепки летят; не сделаешь омлета, не разбив яиц, и всякая такая фигня.

— Он уже несколько часов сидит скованный цепями так, что не может распрямиться, голый, в ледяном холоде, вероятно, с минуты на минуту его скрутит судорога. Это что, не пытки? Мы или закончим то, что начали, или снимем с него цепи, включим обогрев и принесем кофе с рогаликами. Третьего тут не дано.

— Тут есть техническая проблема. Вы сумеете это, господин доктор? Может, посещали семинар и по пыткам? Вот и я не умею. Техники допроса — профессиональное знание. Возможно, отвратительное, наверняка варварское, зато последовательное. Но у меня его нет, особенно учитывая, что здесь нужно знать физиологию чужого на довольно высоком уровне. К тому же это — высококлассный агент. И коллеги наверняка учили его прохождению допросов. Его абы чем не сломить. Чтобы он сломался, его нужно прижать либо сильно, либо делать это долго. Вот только если делать это на любительском уровне, то слишком просто пережать и убить, и тогда все будет зря. Во-вторых, если он даже и сломается, то скажет нам, что захотим услышать, только бы прекратилась боль. И мы не получим точной информации. Сведения, полученные под пытками, обычно мало чего стоят.

— Я кое-что тебе покажу, — говорит он, надевая капюшон. — Давай-ка выйдем.

Сто сорок пять метров над уровнем моря — это немалый путь для лифта с водяным колесом, пусть бы и большим. В соседнем канале опускается противовес, который должен балансировать вес лифта.

Башню Шепотов, стоящую с краю и глядящую на море, я ранее видел только снизу. Когда-то обратил на нее мимолетное внимание, потому что она отличалась от всего остального. Не была увенчана остроконечным шлемом — заканчивалась словно короной из четырех изогнутых уступов, похожих на рога или клинки. Я не посвятил этому особого интереса, посчитав всего лишь необычным украшением.

Теперь, когда мы выходим наверх, эти рога встают над нами, словно незавершенные прясла или ребра кита. Дует холодный ветер, но тут солнечно, а с террасы башни открывается вид, от которого спирает дыхание. Море раскидывается бесконечной, мерцающей плоскостью бирюзы и синевы с контрапунктами белых черточек пены на волнах, а на далеком горизонте маячит абрис какого-то острова.

Со стороны моря каменная стена, окружающая террасу башни, наполнена отверстиями, и можно пройти на дополнительно прицепленный к стене балкон: круглый, словно сковородка. Каменные балюстрадки достигают тут едва полуметра, и выход на эту базальтовую этажерку — своего рода тест на страх высоты. Я фобий не имею, но колени у меня трясутся, и кажется, что балкон дрожит и колышется под ногами.

Взгляд вдоль гладкой стены донжона, а потом и ниже, вдоль клифа, к бирюзово-белой кипени — нечто вроде антигипноза. Слишком легко сбросить отсюда кого-нибудь. Для посадочной площадки вертолета место не слишком пригодилось бы, потому что посредине балкона встает трехметровая каменная арка. Ворота в никуда.

Я поворачиваюсь и ступаю в нее: та стоит как одинокий дольмен, вырванный из Стоунхенджа, а потом поставленный на террасу башни, в тень странно зловещих шпилей, выгнутых в небо, словно когти. Посредине главной террасы стоят еще и два столба.

Фьольсфинн торчит между ними со сложенными на груди руками. Высокий, будто у монаха, капюшон лежит на короне из башен, солнце моргает в ледяных кристаллах, наполняющих его глазницы.

— Чудесный вид, — говорю я.

— Он и должен быть чудесным, — отвечает он весомо.

— Экскурсия, да?

Он молчит минуту-другую.

— Верхушка Башни Шепотов, — начинает он. — Около ста сорока пяти метров над уровнем моря. Последнее место, с которого мои узники должны были видеть мир, если бы я так решил. Помни, что ты стоишь в месте, созданном заклятым во льду, искалеченным безумцем.

— «Прогулка по доске», как на пиратском корабле, а потом полет к морю? Или же эти ворота — просто виселица?

— И одно, и второе, — роняет он деревянным голосом. — Сперва петля и люк, причем виселица становится инструментом исключительно гуманным: натяжение веревки может наступить и после десятиметрового полета. Потом достаточно будет ее просто перерезать. Таким-то образом мы получаем уверенность, что казнь была успешной. Но есть и другая возможность, — он поднимает руку и показывает на смыкающиеся над нами когти. — Внутри каждого находится медный прут сечением с большой палец мужчины; каждый выступает из скалы еще на пару метров. Сквозь сердцевину шпилей тянется под полом до самого столпа. По два к каждому, а потом — к железным кольцам, к которым пристегивались бы кандалы. А потом достаточно просто подождать грозы.

— Умно, — отвечаю я. — А если в грозу в башню так и не ударит молния — тогда что? Помилование?

— Честно? Не знаю. Но боюсь, что лишь следующая гроза. Я ведь говорил: я когда все это выдумывал, был не в лучшем психическом состоянии.

— Зачем ты все это мне показываешь?

— Это одна из тайн этой башни. Один из ее «шепотов». Я показываю тебе, что я не такой академический тюфяк, каким ты меня считаешь. Во-первых, я рассчитывал, что однажды это использую, причем против старых приятелей по экспедиции. Во-вторых, хорошо бы мне сказать, что я был тогда не в себе, что мне стыдно, что я сконструировал нечто подобное, но я вовсе в этом не уверен. На самом деле я радуюсь, что у меня есть место для казни, и порой я сюда въезжаю, чтобы удостовериться: эти жуткие машины все еще ждут. Каким-то довольно нездоровым образом это дает мне ощущение, что я настоящий король. Если уж у меня есть собственный остров, башня и подданные, то я должен быть готовым убивать людей. И меня радует, что я не был бы безоружен перед лицом по-настоящему отвратительных преступников. Когда я на это смотрю, у меня есть ощутимое чувство силы моего города. Тебе этого не понять, но мне кажется, что я начинаю думать несколько по-средневековому. Есть ценности, такие как праведность, благородство, милосердие и великодушие — или справедливость, — однако мне кажется, что для управления Ледяным Садом обязанностью правителя остается требовать их исполнения и обладать силой для их защиты. Я не должен переживать, что некто невиновный получит смертный приговор из-за продажности юристов или их невнимательности, поскольку все тут происходит по другой шкале. Феодальной. Каждый случай можно разрешить в индивидуальном порядке. Никто не окажется неосторожно осужден на смерть, поскольку такую-то карту и приговор я приберегаю для крайних случаев. А кроме того, приговоры отдаю я сам. Согласно собственному суду. Под собственную ответственность.

— Ну ладно, Ваше Величество, — говорю я, придавливая жар в трубке. — И что же из этого следует для нас? Мы можем приволочь сюда Багрянца, а перед казнью поджечь на нем одежду да набить карманы фейерверками. Но уничтожение этого амитрая, пусть бы и максимально изощренное и зрелищное, ничему не послужит. Мы ничего не получим таким-то образом. К тому же я сомневаюсь, чтобы он испугался достаточно — он вряд ли осознает связь между электричеством и молниями. Это производит впечатление на меня, потому что однажды меня ударила молния.

— Это только вступление к тому, что я хотел тебе показать. Терраса Башни Шепотов — просто доказательство моей решительности. Но есть и нечто еще. И уж оно может пригодиться. Возвратимся.

И снова лифт, ползущий внутренностями башни вниз, на уровень, на котором находились подвалы максимальной защиты. У меня начинает кружиться голова от этих постоянных путешествий вниз-вверх.

Мы стоим в круглом зале, напоминающем опрокинутую вверх дном хрустальную миску. В нем метров двадцать диаметра и десять — высоты, и, несмотря на то, что мы находимся под землей, с хрустального свода сочится туманный отсвет, словно в теплице, окрашенной известкой, — или словно здесь наступил туманный день. Ассоциации с теплицей, кстати сказать, кажутся вполне разумными, поскольку вдоль стен растут ледяные растения, позванивая прозрачными листьями и цветками. Но они ощетинены шипами: у цветов — слишком хищный вид, будто у мухоловки или геометризированной ядовитой орхидеи.

— Филиал Ледяного Сада? — спрашиваю я.

— Его изнанка, — говорит он. — В том я приветствую будущих граждан, приглашаю их на пир, показываю новую жизнь, какая ждет их в городе, — но он еще и сад, в котором они окажутся после смерти. Даю им образ, что будет находиться у основ религии Древа. Этот зал — полная противоположность. Если тот — образ Эдема, то здесь у нас ад.

— И ради какой же цели?

— С мыслью о тех, о моих коллегах по экспедиции. Как инструмент перевоспитания, как комната пыток — да не все ли равно?

— И что оно может сделать?

— Может сломать, причем быстро. За несколько часов, а не месяцев. Воздействие индивидуализировано. Что увидит узник — полностью зависит от его разума.

— Я встречался с кое-чем подобным, — говорю, вспоминая страховку на станции червепоезда с побережья. — Но это не будет совместимо с психикой чужака. Та система была рассчитана на местных, от меня через некоторое время отстала.

— Я имею некоторый опыт в манипулировании психикой местных, — скромно отвечает Фьольсфинн. — Каждый гражданин проходит инициацию, рождается в Ледяном Саду снова и видит это место как лучшее в своей жизни. В этом случае мы, собственно, должны сделать то же самое. Единственная разница в том, что он — наш враг, а значит, мы сначала должны его сломать, а только потом показать ему альтернативу.

— Как-то становится мне жаль Багрянца, — говорю я кисло. — Рядом с твоей мозговыжималкой классические пытки кажутся типа честными и более добрыми.

х х х

— Кто тебя прислал? — спросил Вуко.

Все выглядело до отвращения типично: пустой подвал без окон, стол, ярящаяся люминесцентная лампа, двое Братьев Древа с неприятными, красными лицами и голый человек, прикованный цепью к дубовому креслу, сколоченному из толстых колод.

Худой, угловатый, с лицом варана, покрытым алыми пятнами разветвленных сосудов. Было мерзко. Вся ситуация была мерзка.

Сидел и молчал.

— Знаешь что? — сказал Вуко устало. — Ты мне надоел. Тебя ведь учили, как идут такие вот разговоры. Нельзя ли пропустить пару циклов? Ради нас обоих. Ты хорошо знаешь, что не выдержишь и в конце концов заговоришь. Так, может, сразу перейдем к этому? Гляди, как просто.

Молчание.

— Смотри, что у меня есть. Твои вещи. Не стану тебе рассказывать, что с помощью этого можно сделать, потому что я и сам толком не понимаю. Ты в этом разбираешься лучше меня. Вот три стеклянных кинжала, что мы забрали из твоего жилища, и бич, сделанный из щупальца этой твоей жаловицы. Полагаю, этого вполне хватит. Понимаешь, в чем состоит проблема? Я в этом не слишком разбираюсь. Стану экспериментировать. Скажем, буду бичевать тебя некоторое время. С паузами, чтобы не сделалось оно монотонным, но я понятия не имею, не убьет ли это тебя в какой-то из этих разов.

Молчание.

— Кто тебя прислал — я знаю. Но спрошу снова. Вопрос, на который я знаю правильный ответ, позволит мне проверить, можем ли мы уже начать разговор.

Драккайнен потянулся за бичом, что лежал на столе: металлическим, посверкивающим и жутковатым на вид; пока что он выглядел словно короткая, отполированная палка.

— Поправь меня, если я что-то сделаю не так. Сперва снимаем это металлическое навершие, осторожно, чтобы не прикоснуться к этой скользкой мерзости внутри… Хорошо, теперь оно начинает разворачиваться, я должен бы его слегка встряхнуть, чтобы оно полностью расплелось, да? Оно живет или как? Гляди-ка, а движется вполне живенько. Когда махну, оно ведь наверняка растянется в воздухе?

Багрянец продолжал молчать, но принялся резко втягивать воздух носом и выпускать его через рот, словно с каким-то змеиным шипением.

— Ага. Станешь похваляться выдержкой и тренированностью. И в итоге все это будет тянуться дни напролет. Возможно, ты рассчитываешь на то, что я нечаянно тебя убью, а может, и специально, поскольку приду в ярость. А это что?

Багрянец, словно черепаха, выглядывающая из панциря, вытянул шею, цепь звякнула, а ошейник впился в горло. Лицо амитрая покраснело так, что горящие алостью сосуды под кожей почти исчезли, зато глаза чуть не вываливались из глазниц.

— Отцепить его ошейник! — приказал Драккайнен.

Братья Древа подскочили к креслу, звякнули звенья. Освобожденный от ошейника Багрянец наклонился вперед, хрипя и заходясь сухим кашлем.

— Застегните ошейник ему на лбу, — сказал разведчик, держа бич щупальцем вниз совершенно неподвижно.

Вьющийся отросток шевелился все медленнее, начиная сокращаться, утолщаться и скручиваться в спираль. Наконец заплелся так плотно, что снова можно было надеть защитные ножны.

Вуко осторожно положил орудие на стол, потом уселся и сплел пальцы.

— Ну ладно. Похоже, насчет стратегии выживания мы договорились. Ты фанатик. С радостью умрешь в мучениях, а я буду совершенно зря пытать тебя, поскольку ожидает тебя рай или что-то такое. Может, я ошибаюсь, но религия Праматери не предусматривает жизни после смерти — или же предусматривает, но только для избранных? Да без разницы. Ты этим не воспользуешься и в рай не попадешь. Но нет, я не стану марать рук. Вместо этого я пошлю тебя в прижизненный ад.

Повернулся к стражникам.

— Господа, а мотнитесь-ка кто-нибудь в мои казармы и там попросите парней, чтобы те выдали мои переметные сумы: мне понадобится кое-что, что там лежит.

Когда стражник вышел, Вуко вынул трубку, огниво, мешочек с табаком и коробочку с деревянными щепками.

— А сейчас — подождем, — заявил Ночной Странник. — Может, поболтаем? Просто так, чтобы убить время? Нет? Ну что ж. В следующий раз ты станешь меня умолять, чтобы я задал тебе какой-нибудь вопрос.

Прошло несколько минут. Драккайнен попыхивал трубочкой, отпивал из кубка и барабанил пальцами по столешнице, а Багрянец сидел неподвижно и молчал.

Когда принесли сумки, Вуко покопался там и вынул кожаный футляр; развернул его, открывая запихнутые в кармашки металлические детальки.

Все присутствовавшие молчали удивленно, а Вуко позвякивал металлом, монтируя какое-то устройство и тихонько посвистывая.

Наконец он поднялся, держа в руке шприц и ритмично двигая поршнем.

— Мое последнее зерно, — произнес с сожалением. — Я его берег, мечтал, что приручу какого-нибудь волка, да что там. Полагаю, хватит, зеленая отметка появилась. Теперь держите его голову, чтобы он не двигался.

Багрянец и правда пытался дергаться, рычать и шипеть сквозь оскаленные зубы, но, естественно, это не слишком-то помогло. Вуко одной рукой придержал обруч на лбу Багрянца, запрокидывая ему голову, а второй ввел шприц глубоко в нос шпиона и нажал на поршень, чувствуя серьезную отдачу.

Они отскочили, когда Багрянец забился в цепях, сипя и кашляя, а потом стал орать, дергая головой во все стороны, когда зерно освободилось и начало свое путешествие.

— Через какое-то время его попустит, — объяснил Драккайнен. — Как перестанет биться, доставьте его в «выжималку».

х х х

— Увидим то же, что и он? — заинтересовался Драккайнен.

— В каком-то смысле, — кивнул скандинав.

Они сидели в контрольном помещении около ледяного зала, который Вуко окрестил «выжималкой», а на полу корчился и трясся Багрянец.

— Его мозг создаст объекты, которые окажутся для него пугающими, но все дело в контексте. Он увидит страшного коня, который стоптал его в детстве, но для нас это будет просто конь. Вот только ему сперва нужно прийти в себя, чтобы механизм вообще начал действовать, а пока что ничто на такое не указывает. Мне кажется, этот идиотский имплант его убьет. Чего тебе вообще ударило в голову сделать нечто подобное?

— Поглядим, — заявил Драккайнен. — Пока что мы не в курсе, подействует ли эта твоя «выжималка» вообще.

Однако шпион не пришел в себя до следующего утра. Лежал, из носа, глаз и ушей его вытекало немного крови, его били конвульсии, но, кроме этого, не происходило ничего, достойного внимания, — только в помещении вставал холодный туман, то и дело вытягивая в сторону лежащего без сознания мужчины щупальце.

Канарейка Фьольсфинна добралась до Вуко за завтраком. Драккайнен поспешно запихнул в карман кусок чего-то, похожего на сушеную колбасу, краюху хлеба с пластом сыра, забрал с собой кубок с отваром и пошел. Взял с собой Филара, который утверждал, что если уж шпион амитрай, то он может помочь или же, по крайней мере, переводить.

Когда они вошли в помещение контроля, окруженные тучей пахучего дыма из трубок, Багрянец был уже в сознании, но лежал, свернувшись в клубок, и отчаянно всхлипывал.

— Что его так расклеило? — спросил Драккайнен, ставя кубок на пульт. — Кстати, а что, на всей планете нет никакого аналога кофе? Этот их горячий «Доктор Пеппер» невозможно пить.

— Ничего его не расклеило. Проснулся и плачет. «Выжималка» еще даже не запустилась. Это только начало, не конец. Туман что-то создает. Не знаю, что оно такое, — какие-то дома, кажется, — ответил норвежец, прихлебывая из кубка.

Картины, проявляющиеся в завесах тумана, напоминали бледные, полупрозрачные голограммы. Самые резкие были впереди. Остальные казались пастельными и смутными, будто миражи. Потом картина сгустилась, появилась выписанная желтыми красками улочка какого-то города. Дома — словно куличики из песка; казалось, они вылеплены из глины — плоские крыши прижимаются одна к другой, словно грибы в колонии. Это немного напоминало арабскую Медину, а еще — мексиканское пуэбло. Везде валялся мусор, стены были поцарапаны, побелка сходила клочьями.

— Город в Амитрае, это точно, — произнес Филар.

— Странные пропорции, — заметил Фьольсфинн. — Тротуары выглядят так, будто в них метра три ширины. Дома под небо, а в них, самое большее, два этажа.

— Нет. Это не вещи такие большие, — возразил Драккайнен. — Это он маленький. Мы смотрим с перспективы ребенка. Это детское воспоминание.

Багрянец скорчился под призрачной стеной, начал отползать в сторону, а вокруг вышагивали огромные прохожие. На нем не было кандалов, а потому он сумел кое-как встать: сценарий вокруг него изменился, появились другие улочки и площади, какие-то побережья и базары, где прилавки вставали над его головой до небес. Багрянец ползал между всем этим, копался в мусоре и старых бочках с объедками, на него нападали крысы размером с нутрий, шипя и кусая кривыми резцами. Потом за ним гнались собаки, потом появились другие дети. Эти выглядели и вправду жутко в странно увеличенной перспективе. Худые, словно пауки, с обезображенными голодом и болезнями лицами, невозможно грязные и оборванные, неестественно большие. Окружали его, крича и осыпая насмешками, с преувеличенно мерзкими карикатурными лицами, с дикими глазами и щербатыми пастями, под носами их то и дело повисали отвратительные зеленые сопли. Когда они бросились на него всей компашкой, пиная, лупя куда попало, царапая и дергая, Багрянец свернулся в клубок и заслонил голову руками, отчаянно скуля.

— Это какой-то портовый город в южных провинциях, — спокойно сказал Филар. — Судя по одежде прохожих, во время царствования моего деда.

Сцены сменялись быстро, за ними было нелегко поспеть. Яркий, но какой-то гниловатый, туманный свет залитых солнцем улочек сменился вдруг душной тьмой. Тьмой, в которой маячили ржавые проблески словно бы раздуваемого тут и там жара, что подсвечивал ползущие полосы дыма. Кажется, это было помещение, полное людей, лежащих на полу, едва прикрытом грязными тряпками. Выглядели они как клубок чудовищ с обезображенными лицами, резкими, высохшими чертами — или, иной раз, напухшими, покрытыми сочащимися гноем язвами. Морды их маячили во тьме вокруг, отовсюду вытягивали к Багрянцу свои руки с длинными, словно когти, сломанными ногтями, а он, дрожа, шел по центру прохода с несколькими медяками в руке.

Лежащие заполняли весь пол, и было видно, что лежат они группками по несколько человек, передавая друг другу побулькивающие трубки с прицепленной к тем снизу керамической емкостью, в которой то и дело разгорались угли, а с другой стороны люди потягивали жирный дым, черный, словно от горящей смолы.

— Хархаш, — пояснил Филар. — Наверняка портовый город на севере, там были такие курильни Смолы Снов. Эта — для последних бедняков, тех, кто почти отсюда не выходит, почти ничего не ест и лежит, погрузившись в бред, пока не закончатся деньги, хархаш или жизнь. Тогда их выбрасывают в канал и освобождают места для новых. Те, кто еще может двигаться, порой нападают ночью на прохожих, воруют. Такие готовы на любую подлость, только бы заработать на кусочек смолы.

Шпион тем временем стоял, дрожа, окруженный испарениями, и протягивал ладонь куда-то вверх: на той лежали медяки. В темноте перед ним что-то начало двигаться, и из лоснящихся от пота, сплетенных тел высунулась отвратительная грязная женщина в рванине, с опухшим лицом и вишневыми язвами. Было видно, как она шевелит губами, пытаясь сосчитать четыре монеты, а потом глаза ее расширились от ярости, и она бросается на Багрянца. Наверняка была она женщина довольно невысокая и исхудавшая — если не обращать внимания на опухоли — но со странной перспективы, которую давала «выжималка», казалась огромной, как гиппопотам, когда лупила шпиона, свернувшегося клубком, палкой, а потом отвешивала ему пинки.

— Ругается, — заявил Филар. — Жалуется, что родила бесполезного лунного пса вместо девочки, которая имела бы чем заработать и смогла бы о ней позаботиться как следует. Теперь просто ругается… А теперь проклинает судьбу, Багрянца и вообще все на свете.

А потом курильня исчезла, вместо нее была ночь, свет факела при входе в какую-то пещеру или подвал и дождь снаружи. Багрянец стоял в темноте и держал за руку ту самую женщину. Ее свободно свисающая ладонь была чуть повыше его плеча. Он то и дело поглядывал вверх, желая увидеть ее лицо, ноги его тряслись. Из темноты подвала кто-то приближался. Двое людей, монструозно высокие и худые, завернутые в темно-красные плащи с капюшонами. Когда подошли ближе, стало видно, что на лицах их сверкающие полированным серебром маски; вот только обычно маски жрецов были продолговатыми, лишенными выражения и напоминали стилизованные головы насекомых или пришельцев. Эти же выглядели как маски театра кабуки или самурайские боевые маски демона к шлему кабуто. Лица, искаженные крайней яростью, скалили зубастые пасти.

— Ого, значит, они существовали на самом деле? В таком случае мы, по крайней мере, знаем, откуда они взялись, — сказал Филар.

— А конкретней? — спросил Драккайнен.

— Я думал, что это легенда. Мать продает его Харрасим, Молчаливым. Это орден культа Подземной. Кулак храма. Шпионы и убийцы. Когда при власти моего деда храмы культа Праматери стали терять власть, их призвала Мать Атма, чтобы они сражались с императорскими чиновниками за то, что ранее принадлежало храму. Молчащие были как раз для таких дел. Фанатичные и непобедимые, с силой Деющих — так, по крайней мере, гласили слухи. Якобы жрицы и жрецы покупали детей в бедных кварталах, выставляли их под силу имен богов и дрессировали в монастырях, пока те не делались храмовыми шпионами. Я слышал, что отец моего отца выбил их до последнего, но уверенности в таком не было. Это была война в темноте и молчании, ведущаяся людьми, которых никто не видел. Об этом писали поэмы, ставили спектакли, но никто не знал, что в них сказка, а что нет. Этот наш наверняка не летает по воздуху и не умеет проникать сквозь стены. И, насколько я знаю, шпионы моего деда тоже не порхали как бабочки.

Появился зал, полный грязных, одетых в рванину детей, что дрались за кусок хлеба. Несколько старших методично мучили орущего Багрянца.

— Кто-то говорит: «Вы должны быть первыми. Всегда первыми. Иначе в вас нет смысла». Это жрица. Судя по ожерелью, сама Атма. Согласно легенде, это было ожерелье из человеческих зубов. Теперь она кричит: «Азина не ведает милосердия к слабым. Вы должны быть как Лунные Братья. Кто слаб, станет кормить остальных».

Сцены менялись, словно в калейдоскопе. Склизкие подземные коридоры и пещеры, подвалы и мрачные каменные стены какой-то горной крепости, карканье птиц и клубящиеся по небу темные тучи. И во всех сценах кто-то мучил Багрянца, смеялся и издевался над ним. Над бессильным, окровавленным и плачущим.

— Но он бы не выжил в секте, оставайся он лишь жертвой, — заметил Драккайнен.

— Наверняка. Должен был побеждать и развиваться, но он этого не помнит, — ответил Фьольсфинн. — Не в «выжималке». Этот зал действует как воплощенная депрессия.

Багрянца прижигали факелом.

— Голос говорит: «Ты должен стать бесчувственен к боли. Если поддашься ей, будешь слаб. Станешь мясом для тренировки остальных. Один — ничто».

Его растянули на каменном столе лицом вниз, а голый жрец в маске, напоминающей череп зубастого оленя родом из ада, грубо и методично насиловал его большим железным фаллосом, привязанным к бедрам.

— «Ты познаешь боль, которую в треснувшем мире дочери земли должны выносить ежедневно», — перевел Филар.

Картинки менялись быстро, но все были жутковатыми. Попеременно крики, кровь, темнота, боль и отвращение. И снова крики. Отчаянные, испуганные, бесконечные.

— И с чего бы все это позволило создавать идеального агента? — спрашивал Драккайнен. — Он же должен в конце концов сойти с ума или совершить самоубийство. Меня тоже учили, но с железным хером ко мне никто и подойти не смел. Не вижу тут ничего, кроме бессмысленной жестокости.

Фьольсфинн покачал головой.

— Это не фильм. Мы не смотрим доклад о его обучении — только проекцию самых глубинных страхов. Полагаю, что даже не все это происходило на самом деле.

— То, что мы только что видели, как раз возможно, если он должен был достигнуть посвящения, предназначенного для высших жриц, — заметил Филар.

Все это тянулось долго, и казалось, что сценки набирают скорость и постоянно ускоряются, будто центрифуга для тренировки космонавтов.

Время шло. Они сидели в молчании, обстреливаемые криками, плачем и снова отчаянным скулежом.

Багрянец лежал, свернувшись в клубок, с головой, укрытой руками, и орал, а вокруг него пульсировал стробоскопический ужас, атакуя его десятками образов. Но это вовсе не был монотонный ор боли и ужаса — это была вполне различимая фраза.

— Что он там кричит? — спросил внезапно Драккайнен.

— Кричит: «Спаси меня, Ульф», «Спаси меня, Ульф». Раз за разом.

— А откуда ему известно твое имя? — удивился Фьольсфинн.

— А он как раз его узнал. Зерно начало действовать, — загадочно сказал Драккайнен, выстукивая трубку об пустую глиняную кружку. — Можешь влиять на то, что там происходит? Пересылать собственные образы?

— Да, — ответил норвежец. — По крайней мере, должен бы.

Он подошел к пульту, после чего поднял встроенную деревянную крышку, под которой показалась отполированная зеркальная поверхность, вырезанная в точности по контурам его лица, вместе с наростами в форме башен на черепе, а по сторонам находились углубления, отвечающие по форме его ладоням. Фьольсфинн встал на колени на обитый кожей порожек, а потом старательно вставил руки в углубления.

— Что ты хочешь делать? — спросил норвежец Драккайнена.

— Сперва поставь на паузу «выжималку». Пусть он останется в тумане, пустоте и тишине. Подержи его так пару минут. Потом пусти ему какие-нибудь пропагандистские кусочки из той своей религии, потом покажи всякие чудеса Ледяного Сада, а в конце из тумана выходим мы оба: сверкающие, разодетые, бритые и немного пьяные. Такие, чтобы просто «ах!». Это можно сделать, или программа переиначит все в кошмар?

— На ручном управлении — можно. Сначала я должен остановить это.

Он наклонился, сунув лицо в зеркальную маску. Некоторое время ничего не происходило.

А потом вдруг все исчезло. Жуткий калейдоскоп в один момент распался в туман, что охватил всю комнату неспокойной завесой. Исчезли видения, образы пыток и боли.

Продолжал звучать только крик.

Багрянец продолжал орать и ползать по полу, заслоняя голову, и отчаянно призывать Ульфа. А потом заскулил и стих, свернувшись в дрожащий клубок.

Некоторое время он лежал так, судорожно трясясь и не подавая больше никаких признаков жизни. Наконец он начал осторожно ощупывать тело в поисках ран, но те исчезли — вместе с призраками, кровью и синяками.

Остались туман, каменный пол и бессильный худой человек, на нем лежащий.

Когда из тумана начали проступать цветы и деревья и одновременно с тем раздался легкий перезвон арф и пение флейт, Багрянец испуганно заорал и попытался заползти в панике под стену. Усеянный цветами луг окружил его ласковым ковром, к музыке присоединился весенний хор птичьего щебета, но больше не происходило ничего. Каждая новая картина пугала амитрая так сильно, что он продолжал отползать и вскрикивать, призывая на помощь Драккайнена. Не появлялись никакие гигантские монстры, чтобы его мучить и пытать, но все равно, прошло немало времени, прежде чем он успокоился. И все же не настолько, чтобы сесть или не прикрывать голову.

Наконец он осторожно расслабился; вокруг него лилась сладкая музыка, а внизу открывался вид на залив и Ледяной Сад, утреннее же солнце играло на сверкающих башнях и зеленых крышах домов.

Потом появилось Древо. Светящееся серебром, оно укрыло шпиона прохладной тенью и открыло картины счастливого Багрянца, идущего улицами рядом с красивой высокой девушкой с лицом иконы и медной кожей; Багрянца, сидящего с удочкой на маленькой лодке в заливе; Багрянца, поднимающего вверх маленького ребенка, чтобы тот взглянул с зубцов стены на корабли, выходящие из порта в закатное солнце; целующего свою кебирийку в цветущем саду; наконец Багрянца в почтенных годах, засыпающего последним сном на ложе, окруженном детьми и внуками, — лишь затем, чтобы из мертвого тела восстала полупрозрачная фигура молодого и здорового Багрянца и побежала в тень Древа, к Ледяным Вратам, и вошла в новый Сад, еще более прекрасный, чем настоящий, навстречу бегущей к нему кебирийке, что ступает по цветам и лепесткам, осыпающимся с цветущих деревьев. На фоне этого сладкий голос серебряного лица, глядящего со ствола Древа, рассказывал ему об истине, любви, красоте и благородстве.

Багрянец глядел на все это и отчаянно всхлипывал. Фьольсфинн неподвижно лежал с лицом в своей маске: казалось, он заснул на столе. Филар зачарованно смотрел на все это широко раскрытыми глазами, а Драккайнен закинул ноги на контрольный столик, сложил на груди руки и раскачивался на стуле, поглядывая в потолок и пыхая трубочкой.

А потом снова пришел туман, и осталась только тень Древа, маячащая где-то в глубине, и вот из дыма вышли две фигуры.

Шли с обеих сторон Древа. Фьольсфинн шагал в синем плаще с узором древа, вышитым золотом, и опирался на длинный серебряный посох, увенчанный еще одной короной серебристых ветвей, — точь-в-точь маг из виртуальной игры, — а с другой стороны шел Драккайнен. С мечом за спиной и в куртке Ночного Странника с откинутым капюшоном.

Багрянец, все еще на коленях, протянул к нему руки.

— Ульф… Спаси меня… — шепнул.

— Это что, типа я? — проворчал недовольно Вуко. — Я могу что-нибудь ему сказать, у тебя ведь нет второго такого зеркальца?

Фьольсфинн поднял голову, распрямился и помассировал виски, а потом какое-то время стоял так, спрятав лицо в ладони.

Обе фигуры в комнате спокойно стояли, сверкая, и глядели на коленопреклоненного шпиона.

— Это просто управляющее оборудование, оно тебе не нужно. Ты должен говорить, я анимирую. Говори в ухо дракона, — норвежец снова потер щеки и склонился к маске.

Драккайнен придвинул резной стул поближе к пульту и повернул каменную башку дракона.

— Кто ты теперь? — спросил гремящим голосом.

Багрянец уперся ладонями в бедра и склонил голову.

— Я тот, кем ты пожелаешь, чтобы я был.

— Почему?

— Потому что ты меня спас. Я служил подлым людям и обману, а ты показал мне истину. Я нес немало зла, полагая, что это не имеет значения, но ты открыл мне правду. Я служил лжи, полагая, что истины нет, ты же показал мне ее. Потому теперь я твой.

— Кто ты?

— Меня звали Багрянец, но он умер. Раньше называли меня Баррах Шилгадей, но он тоже умер. Теперь буду, кем захочешь.

— Останешься Багрянцем. Хочу, чтобы ты помнил.

— Да, харган.

— Я не амитрайский жрец. Будешь называть меня «Ульф», как и все.

— Да, мастер Ульф.

— Просто «Ульф», без «мастер». Кто тебя прислал?

— Прислала меня Нагель Ифрия. Пророчица. Жрица из другого мира, которая вышла из пустыни, благословенная силой имен богов, научая измененной вере Праматери.

— Какое было у тебя задание?

— Добраться до Побережья Парусов и выследить пришельцев из далеких стран, что всюду чужаки и что ищут восьмерых своих земляков, исчезнувших в краю, что зовется Пустошами Тревоги. Найти и убить Теркея Тенджарука, наследника свергнутого императора. Обратить в веру Подземной, кого только сумею, и приготовить Побережье Парусов к приходу Нагель Ифрии, если та пожелает обратить свой взгляд на эти страны. Но самое важное — найти чужаков. Я нашел только тебя, и я отправился по твоему следу.

— Что ты должен был сделать, когда их найдешь?

— Доставить живьем пред ее лицо, заманить или похитить, а если не удастся — убить.

— Почему?

— Пророчица полагает, что это воины, которые захотят забрать ее домой, через Море Звезд, а она желает остаться здесь и завершить задуманное.

— И что она задумала?

— Мир равенства для всех. Сияние тирании мудрецов, где все сделается единым, когда все обиды прошлого будут позабыты. Ифрия учит, что все зло происходит от разума отдельного человека, что глядит на мир изнутри своей головы. Потому что тогда он ищет блага для своих близких и себя, а достигает такого за счет общности. Потому необходимо это преодолеть, так, чтобы все сделались единым и не думали больше о собственном благе. Потому что большая часть людей глупы, словно ковцы, и словно ковцы, должны иметь пастырей, которые станут за них решать. Якобы в старых амитрайских племенах выше прочего стояло общее добро, а не благо одиночки, и мать клана решала, кто выживет, а кто умрет, кто должен пожертвовать собой, а кто — служить ради блага клана. Они имели единую душу, а не много душ. Так должно стать и сейчас. Сперва в Амитрае, а затем по всему миру. Она желает закончить это и не даст себя прервать. Пророчица полагает, что если пришельцы исчезнут, то через Море Звезд не отправится еще одна лодка. Властители решат, что это не поможет. Если же они доставили бы Ифрию назад, ее ждала бы жизнь, лишенная смысла, среди треснувшего мира и вдали от Праматери. Она бы потеряла там всю свою силу и не могла бы продолжить своего дела.

— Как ты должен был ей сообщить?

— Только странствуя, как я и прибыл, через пустыню или морем. Другого способа нет. Тигриный Трон в Маранахаре от Побережья Парусов отделен тысячами стайе. Их необходимо преодолеть. По-другому не получится. Через Нахель Зим или морем.

— Где находится Море Звезд?

— Нагель Ифрия учит, что за миром. За небосклоном. Там есть далекие острова, откуда она происходит, и есть корабли из металла, умеющие плавать через это море так же, как наши плавают по водам мира, но они дороже золота и бриллиантов, оттого выплывают редко. Звезды — это солнца, что светят над островами, только видимые из далекой дали. Под поверхностью этого моря есть невидимые течения, с большой скоростью движущиеся от звезды к звезде. Корабли из металла умеют погружаться и входить в течения, а потом скользят с неимоверной скоростью. Потому их мореплаватели в силах прибыть сюда за несколько месяцев, в то время как нашим кораблям понадобится бесконечность. Нужно знать сильные имена богов, которые раскрывают только Матерям и немногим посвященным.

— Откуда пророчица узнала о тебе?

— Я монах из секты Молчаливых. Уцелело нас едва лишь несколько, мы живем между людьми. Мы сами пришли к ней, когда она начала учить. И это принесло ей немало радости, поскольку восстало против нее множество врагов, а императорские убийцы таились рядом, чтобы ее уничтожить.

— Где остальные Молчаливые?

— Когда я уходил, живы были трое. Находятся рядом с ней как наперсники. Остальные погибли.

— А твои люди?

— Обычные храмовые шпионы, они не из ордена. А еще — Удулай Гиркадал, которого убил император.

— В Змеиной Глотке с тобой был еще один, большой и лысый, с серьгой. Говорил как нассимиец.

— Утонул на море, в грозу, когда я преследовал твой ледяной корабль. Но есть и еще один, о котором вы ничего не знаете, потому что я завербовал его уже здесь, а во время обряда его не было. Он человек Владыки Змеев, Аакена, но здесь он помогал мне, считая, что наша цель схожа. Его тоже прислали сюда, чтобы он тебя нашел. Владыка Змеев тоже охотится на чужаков, которые могли бы его искать, поскольку он тоже происходит из-за Моря Звезд, как и пророчица, — и точно так же он не намерен возвращаться. Тот Змей зовется Баральд Конский Пот, и я покажу его вам.

— Он один?

— С двумя людьми. Один — Одокар Снежный Ветер, второй — Грюнф Бегущий-с-Лавиной. Оба живут в гостинице «Волчья Лежка».

— Сейчас тебя отведут в камеру, где ты получишь хлеб и воду.

— Да, Ульф. Молю об одном. Я никчемный человек. Когда я уже не буду тебе нужен, позволь мне отобрать у себя жизнь.

— Ты не сделаешь ничего без моего приказа.

— Да, Ульф.

В камере Багрянец опустился на пол, а потом одним духом выпил кувшин воды и получил еще один. Потом сел под стеной, как и тогда, когда оставался скован, однако теперь он не таращился в противоположную стену, но смотрел в собственные ладони, глядя на них с таким удивлением, словно видел их впервые.

х х х

— Ты ему веришь? — спрашивает Фьольсфинн, когда мы выходим из Башни Шепотов. — Может, это просто игра. Он умен и хитер, потому дурит нас.

— Я верю в «Нисима Биотроникс». Кроме того, на большую часть вопросов ответ я знал, он это знание лишь подтвердил. Кстати сказать, тех трех Змеев сразу нужно взять под наблюдение, но пока не трогать. Мы должны подтвердить, что они Змеи и что их зовут так, как он утверждает. А потом — не сводить с них глаз.

— Отчего бы нам их не задержать…

— Потому что они могут пригодиться, — отрезаю я решительно.

— У тебя такое лицо…

— Я плету, да, — соглашаюсь. — В моей голове наконец-то потихоньку появляется план. План дорогостоящего фокуса. Самое время нам перехватить инициативу…

— Вот, в общих чертах, — договариваю я, когда мы добираемся до Верхнего Замка, в круглый, накрытый стеклянным куполом зал, где наконец падаем в кожаные кресла.

По дороге я раскрываю Фьольсфинну общие пункты плана. Не слишком много, но и не слишком мало. После разговора с Багрянцем, я чувствую себя так, словно разгрузил вилами вагон щебня.

— План требует доработки, но он позволяет соединить все разрозненные элементы, использовать все козыри, которые у нас есть и о которых враги не догадываются, а еще решить все дело одним махом и на наших условиях. Понятное дело, риск тут есть, но…

— Это, по-твоему, риск? Это безумие, а не риск. Самоубийство!

Я смотрю на него сквозь рюмочку акевитта.

— Это еще почему? Ты ведь сам говоришь, что Ледяной Сад неприступен, и ты можешь оказаться прав. К тому же мы получим усиление — если все удастся, утроим свои силы. В-третьих, мы заставим их действовать в спешке, а значит, мы будем готовы, а они нет. В-четвертых, наконец, сложим все рассыпанные элементы в общую картину и благодаря этому сумеем контролировать, что и когда происходит.

— Вот только тут остается много неизвестных. Все упирается в Багрянца, а отчего ты думаешь, что ему вообще можно доверять?

— Потому что можно доверять зерну и, полагаю, твоему ледяному тумбу-юмбу. Но на самом деле все это значения не имеет. Он ведь и правда на миссии. Может, и не до конца так, как задумывалось, но известие, которое он доставит, будет правдивым.

— Вот только ты не знаешь, как Фрайхофф на него отреагирует.

— Полагаю, отреагирует очевидным образом. Другого логичного выхода для нее я не вижу. Ей что, ждать, пока конкуренты усилят свой запас «М»? Она также должна понимать, что делает ван Дикен. А ты разве не хотел бы при оказии перехватить весь ее потенциал фактора «М»? А она что, должна позволить ему занять Сад и наши запасы? Подумай! Что бы ты сделал на ее месте? Заметь, что у нее будет совсем немного времени, если она захочет обогнать ван Дикена, ведь он-то ближе к нам.

Фьольсфинн не кажется убежденным.

— А кроме того, какая же у нас альтернатива, пока они сидят в своих крутящихся замках и столицах, окруженные войсками? Покушения? Я провел два. Ну, ладно, одно, в прямом столкновении. Первая попытка была идиотской: я полагал, что просто его арестую, а если он будет сопротивляться, то проколю его мечиком. Но второе было прекрасно подготовлено: у меня было превосходное оборудование. А эффект? Я там потерял хорошего человека.

— Ладно, — отвечает он. — Может, ты и прав. А что с ван Дикеном? Как заманить его?

— Я уже придумал. Сделаем завтра ночью. Мне нужна только техническая помощь.

— Как?

— Это же очевидно. Через господ Конский Пот, Чего-то-там-Ветер и Съезжающего-с-Лавиной. Никто не видел Багрянца среди пойманных, а процессия была в полный рост, с фейерверками, трубами и волочением пленников через весь город.

Он смотрит на меня с недоверием.

— Но ведь верные видели, как его сковывали.

— Видели, как мы начинаем, но не как заканчиваем. И потом, когда их уже вывели, он на волосок был от того, чтобы освободиться по-настоящему.

— Вот именно! Ты же не хочешь его отпустить? Ты ведь не сошел с ума? Так веришь в это свое зерно?

— А знаешь, несмотря на все проблемы, что сыплются мне на голову, раз в день я должен взять моего Ядрана за стены, на остров, и объездить его? Иначе он впадает в депрессию. Когда стоял пару месяцев в конюшне Дома Огня, его едва сберегли. У Атлейфа был какой-то супер мастер по лошадям, который едва-едва с ним справился.

— А откуда знаешь, что оно вообще действует? Этот кусок бионики предназначен для животных. В человеке он может не приняться.

— Потому что это чрезвычайно эластичная программа. Это бионически кодированный паразитарный ИИ. Что-то вроде моей Цифраль. Сам приспосабливается к биохимическим механизмам, с которыми сталкивается. А Багрянец, заметь, начинает говорить по-английски. Сказал мне: «мастер». Но я сомневаюсь, чтобы у него возник резонатор. Нет такой необходимости. Вирусы зерна распознали нейронные структуры, отвечающие за артикулированный язык, и использовали их.

— Ужасная вещь. Такое теперь используют на Земле?

Я качаю головой.

— Наверняка неофициально. Эти сделали для нужд нашей экспедиции. «Серый» проект. Очень тайный. Отросток программы, которая создала цифрал. Ты ведь знаешь, сколько теперь можно получить за эксперименты на животных?

Норвежец с сомнением покачивает головой.

— Ты все еще меня не убедил. Он ведь, в лучшем случае, сбрендит. И что тогда?

— Ядран не сбрендил, — отвечаю я. — Как и я сам. А Багрянец будет мне нужен только на пару недель. Потом может сходить с ума, сколько захочет. Беремся за работу. Оборудование мне нужно на завтра.

х х х

— Ты знаешь, что должен сделать? — спросил Драккайнен.

Багрянец поднял голову.

— Да, Ульф.

— Понимаешь, что буду стоять позади и что у меня кинжал с ядом жаловицы?

— Да, Ульф. Было бы правильным, когда б ты меня им ткнул.

— Сделаю это, если пойдет не так, как задумываю.

— Say a wish, and I’ll grant it[7].

— Говори на языке мореходов. Аж мурашки идут по спине, когда тебя слышу.

— Да, Ульф.

— Одевайся, выходим.

Багрянец взял не бросающийся в глаза обыкновенный наряд из его собственного склада в нерабочем квартале, а Вуко с растущим нетерпением смотрел, как он застегивает крючки и петельки на мягких кожаных сапогах, как надевает рубаху, тесные кожаные штаны, как шнурует их. На голову надел свою тяжелую шляпу, короткий плащ набросил на спину — из какой-то черной змеиной кожи, покрытой чешуей и укрепленной железными бляшками. Свое лицо ящерицы он спрятал под глубоким капюшоном, в тень.

Из Башни Шепотов они вышли подземным коридором, а потом дождевым колодцем прямо на подворье одного из неоткрытых пока что кварталов. Было тихо, пусто, по небу над квадратом двора тянулись тучи. Городской шум остался где-то позади. Никто не видел ни эскорта, ни Багрянца. На это время из коридоров исчезла даже стража, решетки и каменные шлюзы остались открытыми. Выходили они вчетвером.

Первым — Грюнальди, потом Багрянец, Драккайнен и Филар.

Остальные ждали на площадке.

Варфнир, Спалле и Кокорыш одеты были как Ночные Странники, в руках — взведенные арбалеты. Н’Деле, Ньорвин и Сильфана — в простых одеждах, не бросающихся в глаза, оружие спрятано. Все стояли кругом, мрачно поглядывая на Багрянца.

— Ладно, — сказал Драккайнен. — Идем. Как ты с ними связываешься?

— Да, Ульф. В Кавернах я найду паренька и прикажу ему доставить весточку. Я умею делать так, чтобы сам он не знал толком, что передает. Покажет им тайный знак, чтобы они знали: известие от меня. Но поскольку они слышали, что верных Праматери схватили, могут подумать, что кто-то заставил меня это сделать под пытками, потому могут не поверить, что весточка от меня. А значит, мне придется на минутку открыть пареньку свое лицо со шрамами, также покажусь и им — на короткое время и издали. Таким-то образом они узнают то, что нужно, чтобы они узнали, а я вернусь в свою камеру, где ты сможешь приказать сделать со мной, что захочешь.

— Где в Кавернах ты встречаешься с тем пареньком?

— Перед входом на Каменное Торжище. Там много таких крутится, а люди, туда приходящие, заняты своими делами и не обращают на них внимания.

— Знаете, где это? — спросил Драккайнен. — Филар, пойдешь с ними.

Н’Деле, Ньорвин и Сильфана молча кивнули.

— Багрянец, вставь в уши затычки и развернись к стене. Кокорыш, проверь его, спасибо. Контролируете место, как я сказал. Каждый по отдельности, со своей точки. Когда мальчишка пойдет, он должен находиться в вашем квадрате. Следите за ним, как мы отрабатывали. Варфнир, Кокорыш и Спалле — на крыши с арбалетами. Следите за ним, но во имя всех ваших богов, не убивайте без необходимости. Он очень важен. Без него шансы наши слишком малы. Грюнальди и я контролируем Багрянца. Вы нас не увидите, он тоже, но мы там будем. Ладно. Пусть кто-нибудь поставит гада на ноги, откройте ему уши — и ходу. Сперва арбалеты, потом вы, я и Грюнальди — последними. Встречаемся здесь. Удачи.

Стрелки осторожно разрядили арбалеты, пряча отравленные жаловицей, надпиленные, словно гарпуны, стрелы в специальное отделение в колчанах, а потом отработанными движениями забросили оружие за спину, натянули капюшоны и исчезли с площади, нырнув в сливное отверстие, словно капли смолы.

Н’Деле, Филар, Ньорвин и Сильфана подождали еще немного, в явном нетерпении, пока Вуко не решил, что пора, и не махнул им рукой. Без слова, друг за дружкой они двинулись через ворота на улицу с минутным интервалом. Сильфана, уходя, угостила Драккайнена долгим заговорщицким взглядом, который тот почувствовал, словно прикосновение к щеке — неуверенное и вопросительное.

У входа на Каменное Торжище крутилось, как для Ледяного Сада, много людей. Перед аркой выставили деревянные столы, вдоль улицы тарахтели одноосные платформы, заваленные корзинами, бочками и тюками с товаром, под ногами крутились гиеноподобные твари с шипами на загривках, которые выполняли тут роль собак, по канавам текла мутная вода, выплескиваемая из мясных лавок, а внутри торга клубилась толпа из пришельцев, обитателей Ледяного Сада и измененных.

Никто не обращал внимания ни на неспешно прохаживающегося улицей худого мужчину со странным ящерицеподобным лицом, спрятанным под капюшоном, ни на худощавую девушку с гривой темно-синих волос до лопаток, с узким длинным носом и острыми, как у волчицы, зубами, девушку, которая рылась в дешевых побрякушках на одном из лотков. Не привлекали взгляда и молодой блондин, одетый цветасто и достойно, с вышивкой на плаще, что сидел за столом с оплетенной бутылкой морского меда, как и смуглый высокий юноша, похожий на чужеземца из неопределенного племени, в простой кожаной куртке и с посохом странника в руке, прохаживающийся вдоль прилавков без какой-либо цели. Еще один человек в городской одежде, купивший горсть орехов и теперь неспешно закидывающий их в рот, равнодушно поплевывая скорлупки в канаву над каменными ступенями, тоже ничем не привлекал к себе внимания.

Улица вокруг них была полна такими же людьми, делающими примерно то же самое. Никто не обращал внимания и на три фигуры, что таились на крышах, прячась между трубами, словно дополнительные горгульи, — просто потому, что этих-то никто и не замечал.

Как никто не замечал и двух мужчин, сидящих за деревянным столом на вершине ближней стены, отделяющей Каменное Торжище от Каверн: те попивали пиво, купленное у торговца с тележкой: он толкал ее вдоль парапета, поставив на козлы бочонок, и громко расхваливал свой товар.

Они сидели в мрачном молчании над глиняными кубками, глядя сверху на толпу, перекатывающуюся по Каменной улице, что вела к торговым павильонам. Один из них, с ярко-рыжей бородой и в маленькой войлочной шапке с кованым ободком, поглядывал туда, где внизу ртутно лоснилось море, убегал взглядом к линии горизонта.

— Переживаешь о своих? — спросил Драккайнен.

Грюнальди сделал глоточек и кивнул.

— Порой думаю, что неопределенность — хуже всего. Один Хинд знает, что там происходит, а я сижу здесь и ничего не могу сделать.

— Ты делаешь больше, чем мог бы, сидя за стенами Дома Огня. И мне кажется, что своих ты увидишь уже через пару недель. Скоро. Быстрее, чем думаешь.

— Ульф, я доверяю тебе и надеюсь, что ты знаешь, что делаешь. Но когда станет понятно, так ли оно, как ты планируешь, на что-либо другое времени не будет. Все эти песни богов, эти странные жидкости, разговаривающие птички, сияние в небесах и дым — это то, от чего я бежал всю жизнь, а теперь сижу в самом центре этого и молю Хинда, чтобы получилось из этого что хорошее, пусть бы я никогда такого не любил.

— Нет другого способа убрать Песенника, как только песнями богов. Против них недостаточно железа. А я надеюсь, что сумею их обмануть.

— А я — что мы совладаем хотя бы с Багрянцем. Думаю, он сбежит при первой возможности.

— Что-то происходит, — прервал его Драккайнен.

И правда, Багрянец перестал гулять вдоль прилавков и присел на ступенях, ведущих к колоннаде. Сидел, как тогда, в камере, но чуть более свободно, опершись о колонну, с лицом, спрятанным в тени капюшона. Рот его был приоткрыт, словно бы он что-то говорил.

Драккайнен прижмурился.

— Он поет, — заявил удивленно. — Вернее, гудит, словно рог или труба.

Грюнальди глянул на Вуко над кубком.

— Ты слышишь на таком расстоянии?

— Да, если сконцентрируюсь, — ответил Драккайнен неуверенно. — По крайней мере, раньше я так умел. Теперь словно бы тоже слышу, а может, оно мне только кажется.

— Не узнаешь, пока не станет поздно, — заявил Грюнальди. — Так обычно и бывает.

Багрянец легонько раскачивался, издавая глубокое, басовое жужжание, подобное звукам диджериду[8], и держал перед собой плоско сомкнутые ладони, будто придерживая невидимую книгу.

Перед ним проходили мужчины, несущие мягкие торговые корзины, плетенные из водорослей, проходили женщины в юбках с разрезами и шнурованных блузках, тоже с корзинами в руках, пробегали дети. Хорошо одетые дети горожан или грязные беспризорники. Как оно бывает в Саду, годков примерно десяти — как и должно, когда большая часть обитателей города — случайные мореплаватели.

Вдруг Багрянец вскинул голову, а звук, вылетающий из его рта, завибрировал, принялся подниматься и опадать в гипнотическом ритме, и теперь Драккайнен был совершенно уверен, что слышит его.

Пробегающий неподалеку ребятенок в слишком большой куртке со взрослого плеча, стянутой широким и длинным поясом, вдруг притормозил, споткнулся и остановился, глядя на сидящего под стеной и издающего странные звуки мужчину в капюшоне.

Тот чуть приподнял голову, и глаза его, скрытые капюшоном, вдруг зажглись странным желтым светом, словно на каждом из них было металлическое бельмо. Ребенок бессильно опустил руки и двинулся к нему слепым, механическим шагом.

Драккайнен нахмурился и непроизвольно наклонился. Впереди и чуть ниже, за краем ощетинившейся башенками и трубами крыши неподалеку от входа на Каменный Торг, мелькнула темная, замаскированная фигура, втиснувшаяся между трубой и стеной башенки; человек этот поднял арбалет.

Грюнальди свистнул: пронзительно, но не слишком громко, совсем не изменившись в лице. Стрелок глянул в их сторону, а Вуко скрестил ладони и совершил ими жест в стороны, словно отрезая что-то. Стрелок кивнул, опустил арбалет и показал правую руку, отодвинув ее от спусковой скобы.

Багрянец продолжал издавать вибрирующий звук и вытянул перед собой руки с распрямленными ладонями, словно держал между ними нечто невидимое. Беспризорник вошел прямо в объятия амитрая и вдруг замер, когда ладони его оказались прямо между руками шпиона.

Рот Багрянца все еще был приоткрыт, но теперь губы его начали шевелиться. Он продолжал издавать все тот же вибрирующий звук, но теперь одновременно говорил: теперь, правда, расстояние не позволяло Вуко услышать, что именно.

Продолжалось такое, может, пару минут, а потом Багрянец опустил руки и вдруг махнул ладонью перед лицом мальчишки: кругообразным движением, будто протирал невидимое зеркальце. Паренек покачнулся, ноги у него подломились, и он вдруг сел на каменные ступени. Шпион хлопнул в ладони, и тогда беспризорник вскочил, хватаясь за колонну, и отправился дальше, неуверенным механическим шагом, словно зомби.

Драккайнен потянулся к свертку, прикрытому плащом Грюнальди, и поставил его на лавку, а потом снял материю, открыв мастерски сплетенную из проволоки клетку, в которой на жердочке сидела ярко-желтая птаха, похожая на воробья. Вуко открыл дверку и свистнул. Птичка выскочила на стол — несколько неохотно — и принялась чистить клювом перышки. Грюнальди покачал головой и сплюнул с неодобрением.

Птичка перелетела на край стены, посмотрела темным глазком на Драккайнена, повернув головку набок, а потом спорхнула вниз, словно желтая молния.

Он еще увидел, как она догоняет мальчугана, что бредет, словно лунатик, по улице, и увязывается за ним, то и дело приседая на желобах, подоконниках и мордах горгулий.

Длинноволосая девушка, разглядывающая побрякушки, наконец заплатила, бросила выторгованную подвеску в мешочек у пояса и отправилась дальше по улице. Юноша в вышитом плаще забрал со стола свою бутылку, оставив скоец серебром, и направился уверенным шагом, словно куда спешил, перескакивая через ступеньки. Горожанин, что выглядел как гражданин Сада, выплюнул в канаву последнюю скорлупку, поднялся со ступеней, откинув за спину плащ, и исчез в одном из переулков. Молодой чужеземец с посохом странника, идущий вниз по улице, повернул в противоположную сторону и пропал между домами.

Тем временем Багрянец исчез.

Драккайнен, грязно ругаясь, вскочил и заглянул под стену, однако место, где на ступенях сидел шпион, было пустым. Одним жестом Вуко подхватил клетку со стола, сложил ее в плоский блин и бросился бегом. Грюнальди погнал следом, подхватывая плащ с земли. Стрелок с крыши напротив стоял над трубой и водил вдоль улицы арбалетом, но когда ему свистнули, развел руками и покачал головой. Остальные двое стрелков — один, спрятавшийся между арками и подпорками портика ворот Каменного Торга, а второй на крыше еще одного здания — уже исчезли.

Припустив по ступенькам вдоль стены, лавируя между людьми и повозками и проклиная свою глупость, Драккайнен заметил одного из стрелков справа, как рискованно тот мчится по краю крыши с поднятым вверх арбалетом, как перескакивает между домами и окручивается вокруг трубы, целясь вниз из довольно странной позы, придерживаясь за трубу только бедрами.

Вуко ускорился, перепрыгнул повозку, полную мешков, вызвав крики удивления и неудовольствия, оттолкнулся ногой от стены, съехал спиной по каменной балюстраде, перепрыгнул над бочкой, что катили улицей, и, опрокинув ее владельца, и помчался дальше, ворвавшись в переулок, над которым видел своего стрелка. В начале улочки — Н’Деле, стоит в напряженной позе, готовый метнуть свой клинок, похожий на шипованный бумеранг, стрелок, висящий чуть ли не вниз головой с арбалетом у самого края крыши.

А внизу, у стены, на земле сидит Багрянец со свешенной на грудь головой и плачет.

— Что делаем? — спокойно отозвался Н’Деле с одной рукой, протянутой в сторону Багрянца, и с поднятым клинком в другой.

— Пока что сохраняем спокойствие, — заявил Вуко, осторожно подходя к Багрянцу и легонько пиная его ногой.

Тот поднял мокрое, покрытое красными полосами лицо.

— Я не знаю, кто я, Ульф, — сказал тот. — В какой-то момент я хотел убежать. На миг… Не знаю, почему так. Не знаю, куда и зачем. Не хочу. Хочу служить тебе. Кто я, Ульф?

— Будешь тем, кем я прикажу быть, — ответил Драккайнен спокойно, пряча нож в кобуру под мышкой, что он носил поверх скрытой курткой кольчуги.

— Да, Ульф… Прошу, не оставляй меня одного.

х х х

Зал был светлым, круглым, словно линза, из-под потолка сочилось сияние — это одна из таинственных лабораторий Фьольсфинна. Под стенами тянулись столы, заставленные странным, напоминающим алхимическое, оборудованием, а посредине примостилась круглая каменная емкость, полная воды, напоминающая большое джакузи, только что вода в нем пребывала в спокойствии.

Они сидели вокруг на стульях и ждали.

— Багрянец в своей камере? — спросил Драккайнен.

Кто-то подтвердил.

— Тогда можем начинать. Сперва я хочу знать, как случилось, что он исчез.

— Очень просто, — сказал Кокорыш. — Вошел в тень балюстрады под стеной и спрятался под козырьком, а потом двинулся под стеной. Те, кто перекрывал улицу, уже шли за мальчишкой, а мы с крыши не видели его, пока не вышел с другой стороны.

— Сел, когда вы его обнаружили?

— Нет. Прошел пару шагов, остановился и сполз под стену. Так мы его и нашли.

— То есть, если бы он захотел, он бы сбежал?

— Нет, Ульф. Мы бы все равно его достали.

Фьольсфинн вошел в комнату с торжественно вытянутой вперед рукой, а на ладони сидела желтая птаха.

— Вернулась, — сказал норвежец. — Теперь можем узнать, что там происходило.

Типа-канарейка соскочила на каменную столешницу и принялась чистить перышки. Фьольсфинн погладил ее одним пальцем, и тогда птичка присела, вытаращила черные глазенки и как бы закашлялась, широко раскрывая клюв.

— Это скверно выглядит… — начал Драккайнен, но Фьольсфинн утихомирил его движением ладони.

Птичка продолжала давиться, резко раздувая горло, пока наконец не выплюнула небольшой шарик льда размером с горошину: тот выглядел как молочная жемчужина. Драккайнен на миг прикрыл глаза и недовольно покачал головой. Тем временем норвежец подхватил шарик со стола, бросил в небольшую стеклянную бутылку, добавил некую жидкость из стеклянного кувшинчика с длинным носиком и встряхнул посудину, позванивая жемчужинкой о стенки. Потом снял крышку с медной лампады, наполненной драконьим маслом, подогрел содержимое бутылки, а когда шарик льда растворился в жидкости, влил ее в каменное джакузи.

— И что теперь? — спросил Драккайнен. — Будем в этом купаться или нужно просто это выпить?

— Вам, славянам, только бы выпить. Посмотрим на поверхность, когда успокоится.

Поверхность воды в бассейне покрылась легким дымком, как на сероводородном источнике. Они сидели вокруг и всматривались, но видели лишь каменное дно миски и собственные отражения на поверхности. Потом вода потемнела, дно исчезло, зато лица их проявились отчетливей, словно они смотрели на темное зеркало.

А потом исчезли и лица.

Появилась картинка улицы Ледяного Сада, но видимая со странной перспективы, изогнутой, словно в жабьем глазу. Картинка казалась плоской, но охватывала больше, чем мог бы охватить человеческий глаз: казалось, она развернута градусов на триста, с узкой вертикальной полоской посредине, где не было никаких изображений. К тому же картинка двигалась с неимоверной быстротой, размываясь по краю, и этот безумный полет на пуле то и дело замирал на секунду-две, а потом изображение снова прыгало вперед, двигаясь странной неровной траекторией.

— От такого будет или обморок, или эпилептический припадок, — заявил Драккайнен капризным тоном.

— Мы видим все с точки зрения маленькой птички, — терпеливо пояснил Фьольсфинн.

— Видим то, что она? — спросила неуверенно Сильфана. — Но это же уже прошло.

— Записано в жемчужине. Мы видим воспоминание. Смотрите, вон тот мальчуган.

Одетого в широкую, потертую куртку беспризорника было видно главным образом при остановке картинки, в двух быстрых сменах изображений, раз с одной, раз с другой стороны, когда птичка крутила головой, чтобы лучше рассмотреть то, что перед ее клювом. Взгляд ее снова двинулся сложным зигзагом, проносясь между колоннами, цепляя крыши, на миг оказываясь на их уровне и сразу же ныряя едва ли не к камням улицы.

Тем временем посланник вышагивал вперед: механически, чуть покачиваясь, наталкиваясь на прохожих и продолжая переставлять ноги в ритме заводной обезьянки. Казалось, что упади он, продолжил бы перебирать ногами с той же скоростью. Он добрался до Каверн, преодолел главную улицу, свернул в пару переулков, а потом миновал гостиницу «Под Драконьим Штевнем» и зашел в кабак чуть дальше. Там остановился перед столом, за которым на перевернутой бочке сидел черноволосый мужчина с бритой наголо головой. Мальчик не оглядывался, не искал пути, просто тупо маршировал, словно шел по следу.

— Этот типчик — Змей, безо всяких сомнений, — заявил Драккайнен. — Уж я на них насмотрелся. У них специфические черты и цвет кожи. Они смуглее, ниже и словно бы жилистей остальных с Побережья Парусов. Татуировки убрали, но если присмотреться, то шрамики и следы на предплечьях остались. Лысый, потому что сбрил их характерную прическу из просмоленных косичек, с ней ничего другого не сделать. Вот видны дырки в крыльях носа и ушных раковинах, куда Змеи любят вставлять костяные украшения.

Тем временем мальчик подошел к мужчине, перед которым стоял рог с пивом на серебряных ножках, кувшин и миска маринованных яиц, плавающих в каком-то соусе.

— Ты — Баральд Конский Пот, торговец рыбой, — заявил мальчик.

Не спрашивал, а просто произносил эти слова механическим голосом.

Тот быстро осмотрелся и приподнялся, а правая рука скользнула под полу кафтана.

— Откуда меня знаешь? — спросил сквозь стиснутые зубы.

— Говорит так, чтобы не было видно, что зубы у него подпилены, — сказал Драккайнен с пониманием.

— Тише! — рявкнула Сильфана. — Мы все видали сотни Змеев, причем с детства.

— Я встретил человека с горящим лицом, — ответил мальчик. — Я — весть от него.

Никто в корчме не обращал на них внимания. Баральд Конский Пот уселся поудобней, старательно очистил яйцо и откусил от него.

— Не знаю, о ком ты, — ответил с набитым ртом.

Паренек потянулся за маленьким ножом, лежащим на столе, порезал себе запястье, а потом сжал ранку и выдавил на столешницу каплю крови. Все это — теми же неуверенными движениями лунатика. Даже голова его словно бы клонилась из стороны в сторону, как у паяца со сломанной шеей; глаза же были как стеклянные шарики.

— Ты не видел меня среди схваченных, которых гнали по городу и волокли за повозками, — произнес он вдруг скрипящим голосом Багрянца. — Не видел меня в цепях, потому что я сбежал и сбил со следа преследователей в лабиринтах под городом. Теперь я не могу показаться даже тебе. Долгое время меня никто не увидит, и так и должно быть. У меня здесь есть кое-что, что я должен сделать, а люди, которые меня преследуют, неуступчивы и опасны. Они не смогут меня сдержать, но нам придется изменить планы. Теперь слушай, Баральд, то, что я скажу, поскольку хочу, чтобы ты отнес весточку своему господину. В Верхнем Замке нынче обитает не один человек из-за Моря Звезд, и не двое, но целых трое. Тут есть муж, которого ты искал, называемый Ночным Странником. Есть также женщина, что на чужом языке зовется Пассионарией Калло, а на вашем — Скорбной Госпожой, которую искали многие из твоего племени. Но Ночной Странник нашел ее первым и убил всех до единого ваших разведчиков. Там находится и мастер Фьольсфинн, тоже происходящий из-за Моря Звезд, как и те остальные, и о котором думали, что он погиб. Все они — те, кого зовут Песенниками, и они объединяют свои силы. Потому те, о ком я думаю, должны узнать об этом как можно скорее. Этих троих нельзя убить обычными способами, потому что их охраняют не только каменные стены Верхнего Замка и сталь сотен охранников, но и их собственные песни богов, и они растут в силах. Теперь я уйду, поскольку сказал тебе все, что хотел. Прими совет, Баральд. Иди на пристань и взгляни, как мореходы скребут и смолят днища своих ладей. Посмотри на весенние шторма, что становятся все слабее. Посмотри на людей, сшивающих рваные паруса, посмотри на возвращающихся гусей, почувствуй на лице ветер, который начинает поворачивать и все чаще дует с юга, а вскоре принесет запах медовой сливы и кизила. Прощай, Баральд, возьми знание, которое я тебе дал, и используй его с умом, пока мне придется, словно крысе, прятаться в каналах, и пока я сам не смогу воспользоваться им.

Мальчишка развернулся и вышел из кабака, все еще механически, словно зомби, переставляя ноги, — и все кувыркнулось, когда птичка слетела с притолоки и шмыгнула в дверь, а потом полетела зигзагом в Верхний Замок между стенами и башнями.

— И о чем тут была речь? — спросил неуверенно Грюнальди.

— Приходилось ли тебе ловить рыбу, дружище?

— Случалось, но не припоминаю, чтобы я использовал вместо приманки собственную ногу.

— Мы должны закончить это дело раз и навсегда — и это единственный способ. Теперь так: этих трех Змеев немедленно под контроль. Птичка должна сопровождать их днем и ночью. Несколько птичек — посменно. Одна следит, другая выплевывает нам доклад. Не арестовывать их, не хватать — только наблюдать. Пусть делают, что захотят.

Глава 9

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Пять сотен палат

и сорок еще

Бильскирнир вмещает;

из всех чертогов

владеет мой сын

самым просторным.

Пять сотен дверей

и сорок еще

в Вальгалле, верно;

восемьсот воинов

выйдут из каждой

для схватки с Волком.

Grimnismál — Речи Гримнира

Пещеры внутри горы тянутся бесконечно. Потолок высотой метров пятнадцать, дно — с широкими каналами, в которых стоит черная, неподвижная вода. На стенах каждые десять метров шипят газовые лампы, а мы идем коридором, широким, как городской променад. Минуем кучи толстых досок, бревна, горы бочек. В широкой нише работает пила, приводимая в движение водяным колесом, — простой мятниковый автомат с деревянными перекладинами подсовывает бревна под полотнища пилы, потом отбрасывает вбок готовый продукт. Вокруг полно занятых делом людей, хоральный звон молотов смешивается с визгом пилы. На большом эллинге, сколоченном из монструозных колод, складывается скелет корпуса, дальше — еще и еще следующие.

Чуть дальше готовые корабли колышутся на черной воде, одинаковые, с волчьими головами на штевнях, с приподнятым над водой каштелем на корме и с двумя мачтами, что складываются вперед. Мачты довольно короткие, под их странные, скошенные паруса с длинными «латинскими» гафелями. Каждый «волчий» корабль имеет предписанную щербину на релинге в одном и том же месте. Все, как приказывает Песнь Людей.

— Это простые ремонтные доки, — объясняет, перекрикивая шум, Фьольсфинн.

Вокруг нас кипит работа, грохот молотов о дерево смешивается со звучными отголосками ковки в кузницах и с мерным визгом пил. Летят пучки искр, сыплются на тростниковую подстилку, из-под рубанков и стругов сползают длинные стружки.

— Сейчас мы спускаем на воду три корабля в неделю, — кричит норвежец с гордостью в голосе. — Три «волчьих» корабля, не считая других судов.

Мы минуем нишу и идем все глубже, грохот верфи остается позади, пульсирует эхом над стропилами, но, по крайней мере, теперь можно говорить.

— Так сколько их у нас? — спрашиваю.

— Считая те, которые были у меня раньше, приближаемся к двумстам восьмидесяти. И на этом все. Нехватка экипажей.

— На «волчий» корабль с трудом войдет сто человек, и то набьются как сельди. А нам еще и скарб брать с собой.

— Зачем?

— Потому что иначе он попадет в руки врага. А нынче каждый из этих шипастых гиппопотамов, которых здесь считают свиньями, каждый вол и каждая пара здешних курозавров — стратегические средства.

— В таком случае нам придется поступить иначе. При том масштабе, о котором ты говоришь, опираться придется не на «волчьи» корабли. Это боевые единицы. Перегруженный людьми и пожитками корабль сражаться не сможет. Возьмешь их, но в качестве сопровождения. Мобилизуем купеческие корабли, что стоят в порту, и используем те большие суда, что у меня есть. У нас есть тракены, есть амитрайские трофейные галеры, которые мы собирались разобрать на запчасти. Они большие, трехпалубные. Пригодятся. Нужно все тщательно просчитать, но полагаю, мы можем спустить на воду и несколько ледяных кораблей. Кроме того, если кораблей не будет хватать — мы их наймем.

— Извини, ты о чем? — я даже останавливаюсь на миг, остолбенев.

— Я о ловцах плезиозавров с Остроговых островов. Весной у них мертвый сезон, потому что твари отплывают в другие воды, на отел. У рыбаков мы можем нанять корабли прямо с капитанами. Между сезонами они каждый грош считают.

— А мы сумеем?

— Гора оказалась щедрой, у нас тут небольшое месторождение серебра. Кроме того, есть средства, которые я… скажем так, добыл вначале. Ну, с первыми людьми, которые сюда попали, я начинал как морской разбойник. Да, бывало, что мы грабили острова и Побережье Парусов.

— Скажи, с чего ты вдруг изменился? — вдруг спрашиваю.

Что-то мне здесь не нравится.

— То есть? — он поворачивает ко мне неподвижное лицо, увенчанное макетом замка.

— Ты перестал жаловаться, стонать, что это самоубийство, петлять и усложнять жизнь. Я провел тут целую зиму и ни разу не видел, что ты делаешь в этих подземельях. А теперь ты ведешь меня сюда, да еще не гнушаешься творческой модификацией плана.

— Потому что началось. Нам придется оборонять остров — или нас убьют. Ты втянул нас в войну. Может, оно и правда было неизбежно, и, возможно, это выгодней, чтобы начали мы, а не они. И теперь нам придется побеждать. Просто придется. Потому я и делаю что могу. Но у меня есть три условия.

— Слушаю.

— Ты не пожертвуешь Ледяным Садом. Несмотря ни на какие политические удобства, несмотря на приоритеты твоей миссии ты не предашь город и людей.

— Мы будем атакованы, — говорю я без уверенности. — Жертвы будут…

— Речь не о жертвах осады. Если случится так, что ты сумеешь нейтрализовать тех, а война продолжится — ты не покинешь стен. Твоя миссия — вернуть статус-кво, а Сад его нарушает. Ты мог бы посчитать, что лучше, если бы его разрушили и сожгли. Пусть он исчезнет. Я на это не соглашаюсь.

— Слушай… — Я набиваю трубку, но не свожу взгляда с Фьольсфинна. Смотрю ему прямо в глаза. — Моя миссия — это искусство компромиссов. Я должен иметь союзников. Другого выхода нет. Противники наши действуют в таком масштабе, что я просто не могу поехать один на лошадке и решить дела с каждым по очереди. У меня тут свои люди, у меня — дружественное племя, у меня твои ассасины Древа. У всех есть право на мою лояльность — и они ее получат. Я не продаю друзей. То же самое касается Людей Огня, Сада и тебя самого вместе с Ночными Странниками. Так уж оно сложилось. Для меня нет допустимых потерь.

— Ну ладно, — говорит он. — Другой-то гарантии я не получу.

— А второе условие?

— Когда придет время эвакуации… Если будем живы и все такое… Ты не заберешь меня на паром против моей воли.

— Хочешь остаться?

Он смотрит под ноги и молчит.

— Не знаю. Не скажу. Но хочу, чтобы ты с уважением отнесся к моему решению.

Я стою напротив него и снова смотрю в мутно-синие ледяные глаза.

— Согласен, — говорю решительно. — Обещаю тебе. Слово чести. Я не пожертвую городом и не заставлю тебя эвакуироваться.

Протягиваю ему руку. Он миг-другой колеблется, а потом протягивает свою и отвечает мне на рукопожатие. Немного неуверенно, словно полагая, что раздавит мне ладонь. Ничего странного.

На Земле эта сцена была бы совершенно гротескной. Там никто никому не верит просто так, никто не придерживается своего слова и никто не исполняет обещаний, данных без свидетелей, юристов, бумаг, доказательств, записей и письменных гарантий, да и то выполняет их лишь со временем. Но тут есть только мы, наше слово и пожатие рук. Это мир, в котором репутация человека зависит от его честности, и репутация ценнее золотых гор. И тут нет большей гарантии, чем слово. И такое как-то не кажется смешным.

Мы идем дальше по тянущимся в бесконечность коридорам в свете газовых фонарей, минуя колышущиеся на воде корпуса кораблей, кипы сподручных материалов и спешащих, погруженных в труды людей.

— Осталось третье условие, — напоминаю я.

Хочу решить все зараз.

— Ох, это как раз сугубо технический вопрос, — отвечает он.

— То есть?

— Сейчас покажу, мы почти на месте.

Мы идем, сворачиваем, преодолеваем ступени, проходим сквозь откатывающиеся в сторону ворота из каменных кругов. Еще один зал, устроенный в высокой пещере, где властвуют какие-то котлы, к потолку поднимаются массивные подъемники из огромных балок на окованных колесах, они переносят бочки и глиняные жбаны. Здесь рабочие носят свободные, по колено, одежды из очень толстой серой ткани и капюшоны с масками, закрывающими всю голову. В воздухе встает резкий запах смолы, сырой нефти и сероводорода, а также других химикалий, от которых щекочет в носу и дерет в горле.

— Драконье масло? — догадываюсь я.

Норвежец с кривой усмешкой качает головой.

— Нет. Обычный греческий огонь. Вернее, эллинский. Мы не знаем состава греческого огня, как не знаем и состава драконьего масла. То, что я произвожу, — обычный pyr automaton. Легкие фракции нефти из открытых месторождений, рыбий жир морских чудищ, сера, смола, растительные масла, скипидар, селитра. Зажигается под действием воды, поскольку в нем есть гашеная известь. Но достаточно и того, что это не драконье масло. У того схожий состав, но там есть еще и «элемент “М”». Дыхание магии, благодаря которому оно действует, несмотря на атмосферные условия, дает огонь значительно более высокой температуры, не гаснет, и одновременно пламя его стабильней. Благословение Бога-Кузнеца. Нечто, чем не наделен я сам. Я пытался заклинать свой состав — с плачевным результатом. Были… несчастные случаи. Были жертвы, а потому я отступил. Согласно Песне Людей, только Племя Огня может производить драконье масло. Эту субстанцию можно у них купить, но она дьявольски дорога. Однако производить ее не может никто, потому большая часть людей использует подделку и суррогаты разного качества. У нас есть некоторые запасы, но их не хватит. Если уж ты желаешь, чтобы я принял этих людей под свою крышу, условие простое: я хочу драконье масло для защиты города. Мне не нужен рецепт — только продукция.

— Я поговорю с Атлейфом, — отвечаю я. — Но у тебя же есть люди из Земли Огня, которых ты сделал вассалами. Они не могут сделать тебе этого?

— Только жрецы Бога-Кузнеца, Господина Огня, знают рецепт, заклинания и обряды. Убеди их — и помогу тебе и Людям Огня.

Я пожимаю плечами.

— Могу пообещать, что попробую, но от меня это не зависит.

— Это полностью в интересах твоей операции, — нажимает он.

— Я не предвижу возможности использования этой гадости.

— А ты подумай. Хочешь перевезти неопределенно много людей, не менее нескольких тысяч, вместе со скарбом — а это, как ни прикидывай, как минимум два больших морских конвоя. Это же почти тысяча кораблей! Если мы поставим на воду все, что у нас есть, наймем все купеческие корабли из наших портов и все, что плавает на Остроговых островах, возможно, мы и сдюжим. Вот только если ты будешь вывозить людей из района боевых действий, должен успеть раньше флота вторжения, и нельзя наперед предсказать, сколько вся операция продлится. В случае чего, обычных морских схваток допускать нельзя. Потому ты получишь эскорт, снабженный метателями огня. Ручные помпы под палубой, система труб и затворов, и к тому же — три монитора[9]. Песнь Людей должна это выдержать, поскольку здесь такие устройства случаются, хотя редко и не в таких масштабах. В нашей истории Византия начала использовать подобные корабли, и какое-то время никто не мог им ничего противопоставить. На этом технологическом уровне нет ни одного способа противостоять греческому огню. Другие корабли могут от тебя только убегать. Кто бы ни оказался в радиусе действия сифонов — сожжешь его и утопишь. На воде с этим никто ничего не сделает. В девятьсот сорок первом году мусульманский флот в тысячу кораблей отступил перед эскадрой в пятнадцать византийских метателей греческого огня. Это один из тузов, которые должны быть у тебя, если желаешь иметь хотя бы шанс на успех.

— Чтобы мы в конце концов перегнули палку, и нам на голову свалился мертвый снег. Проснемся с пальцем в заднице и вычищенными мозгами, рассказывая Песнь Людей.

— Ты сам снабдил Странников арбалетами.

— Здесь есть арбалеты.

— Угу. Что стоят где-то между пращей и луком. Никакой зарядки по команде, рядов стрелков, применения маневров, караколи[10], стрельбы залпами и соответствий «систем залпового огня». Ты приказал им использовать арбалеты как огнестрельное оружие. Выхода тут нет. Нам придется пройти по этому льду. Наши враги вообще о таком не задумываются.

— Ладно. Значит, метатели огня как дозорные корабли, пусть. Только кто будет обслуживать эту беду?

— У меня есть специальный отряд Братьев Древа. Вон те, в асбестовых одеждах, что работают у огня. Мои собственные наффатун, как в мусульманских армиях времен крестовых походов. Для обслуживания системы нужно три человека к помпам и трое для обслуживания мониторов — то есть шестеро на корабль. Должно хватить на десяток дозорных кораблей.

— Когда они будут готовы?

— Через три недели. Корабли стоят в доках, системы делаются. Со дня на день начнем монтаж и тесты. Потом переучивание экипажей — и все готово. Транспорту понадобится больше времени, будут готовы через месяц.

— Через месяц? Когда ты начал их строить?

— Через две недели после нашего первого разговора о Людях Огня. И не строить — некоторые корабли я просто переделывал из существующих. Сперва думал об эвакуации собственных граждан куда-то на Остроговы острова. Потом понял, что твой план дает нам тень надежды и что нужно сотрудничать. Что мне нужно твое племя, чтобы спасти город. Нам нужны люди на стены, нужны кузнецы и жрецы, варящие драконье масло.

Мы идем бесконечными коридорами и складами, освещенными теплым пламенем газовых ламп. И я снова вижу, что везде кипит работа и идут приготовления к осаде. Отовсюду слышно тарахтение и шум больших водяных колес; выступающие из стен оси вертят кожаные ремни трансмиссий, огромный чан кружит, наполненный обработанными каменными шарами — там выглаживается амуниция для баллист и онагров, — громоздятся бочки, глиняные кувшины, корзины и сундуки.

Я смотрю на все это, и до меня начинает доходить, что готовится. Осады. Битвы. Две крупные морские операции. Доходит до меня тяжесть всего этого. Буквально. Тяжесть в непосредственном смысле этого слова. Тысячи и сотни тысяч тонн. Рычаги. Метательные машины. Бревна, железная оковка, солонина, залитая жиром, мука, сушеные и квашеные овощи, соленья, песок для гашения, пиво, мотки корпии на перевязку. Сотни сапог. Пояса. Кольчуги. Все — в огромном масштабе. Я смотрю на мануфактуру, которая поставила на поток изготовление мечей и шлемов. Шлемы глубокие, охраняющие затылок и щеки, — не легкие капеллины городской стражи. Они заполняют каменный зал, насаженные один на другой, творя сверкающие столпы. Я даже не пытаюсь их посчитать. Не пытаюсь представить себе их надетыми на тысячи голов воинов, женщин и подростков, из которых многие погибнут. Сожженные, упавшие со стен, нашпигованные стрелами, раздавленные каменными шарами. «Все способные носить оружие». И это вызвал я. Тяжесть.

Гигантская тяжесть. Ужасная.

Это должна быть спасательная операция. Один человек, с лицом, измазанным древесным углем, ползет ночью с ножом в зубах, чтобы резать веревки пленникам, срывать примитивные засовы и сворачивать шеи захмелевшим и сонным стражникам. Он освободит нескольких человек из рук банды дикарей с палицами.

Это я умею.

Тем временем еще немного — и я буду командовать флотом и ставить против вражеской армии строй из тысяч воинов. Тактика, стратегия, кампании на море и суше, фланги, построения и артиллерия. Раненые. Запасы. Лагеря. Пленники. Допустимые потери. Самозваный, аматорский primus pilus, praefectus Drakkainen.

Господи…

Не могли они послать какого-то генерала?

Это мы не отрабатывали.

Мы одолеваем километры коридоров, инспектируем мануфактуры, глядим на связки копий для катапульт, стрел для луков и арбалетов, кипы самих арбалетов. Я смотрю на это и чувствую в желудке что-то странное. Горячая железная перчатка стискивает мои внутренности за солнечным сплетением. Тяжесть в ногах и легких.

Страх.

А потом это ощущение незаметно растворяется. Цифраль контролирует ситуацию. Остается мое обычное неестественное спокойствие. Техничное и существенное.

Когда мы выходим наконец на поверхность, на залитые солнцем каменные улочки Ледяного Сада, у меня кружится голова.

— Мне нужно показать тебе еще кое-что, — говорит Фьольсфинн, набрасывая капюшон на наросты черепа.

Мне известен этот тон. Гордость и удовлетворение. Хочет показать мне нечто и ждет похвалы. Любит производить впечатление. Еще одно вновь введенное в дело древнее изобретение? Зеркало Архимеда, чтобы жечь корабли, или что-то в этом роде. Только бы не Колосс Родосский, молю. Я слишком устал.

— Отчего ты не можешь ничего сказать нормально? Отчего всегда должна быть презентация? Вместо того, чтобы сказать, что нам нужно две тонны хлеба, ты ведешь меня в пекарню, чтобы я лично подсчитывал буханки. Я едва живой.

— На этот раз будет презентация. Дело исключительно важное, и я бы отнес его к секретным. Ты должен увидеть, иначе не поймешь. На улице ничего не сумею объяснить.

— Милость божья, тут что, кто-то говорит по-английски?

— Нет. Но ты просто не поверишь на слух, а зачем терять время?

И вот мы идем. Снова в Башню Шепотов. В наш центр спецопераций. По улицам между лавками и тавернами, полными спокойных, ничего не подозревающих горожан.

А мы незаметно проникаем на охраняемую, закрытую территорию внутри стен Башни Шепотов, проходим в потайную дверь из прихожей в одном, казалось бы, обычном жилом доме. Проходим по коридору, стоим в ползущем вверх лифте. Я надеюсь, то, что мне покажут, того стоит. Не выношу Башню Шепотов. Она меня подавляет и пугает. Ее зловещая тень, режущая город, напоминает мне, что власть здесь нужно осуществлять и что всякая власть обладает своими мрачными сторонами и секретами.

Комната располагается высоко, почти под верхней террасой. Это пустое круглое помещение с окнами, вырезанными в базальте, которые смотрят во все стороны света. Посредине, на черном посверкивающем постаменте, находится статуя. Простая, отполированная маска без выражения смотрит пустыми щелями глаз; она торчит в паре метров над полом, опершись на ажурные нетопырьи крылья, касающиеся кончиками пола. Маска с крыльями летучей мыши.

Я обхожу объект, приняв позу ценителя искусства: одна ладонь под мышкой, другая — мнет подбородок, голова чуть опущена.

— Понимаю, — прерываю я тишину. — Ты хочешь показать мне, что даже человек, у которого забот полон рот, может найти минутку-другую на хобби, а то и на искусство. Это только проблема соответствующей организации времени. Но я знаю об этом, меня этому учили всю жизнь, просто у меня неупорядоченная натура.

— То, на что ты сейчас смотришь, — это наибольший твой козырь, — заявляет он. — Достаточно вложить лицо в маску, и ты сделаешься невидимым летающим демоном. Крылатой головой. Можешь полететь куда захочешь, не покидая Башню Шепотов физически. Проводить разведку и досмотры. Присматривать за операциями. Это твой шпионский спутник, самолет-разведчик и дрон — три в одном. Ты морочил мне голову насчет стеклянного шара. Прошу! Полагаю, что это даже лучше.

Некоторое время я молчу и стараюсь понять, что такое он говорит. Обхожу крылатую маску еще раз, но теперь осторожно, словно она может меня укусить.

— Есть вероятность влиять на физический мир? На уровне материи? Что-то протаранить?

Он удивленно смотрит на меня.

— Ну что ты! С ума сошел? Летать будет не двадцатикилограммовая кованая статуя. Отправишься в мир лишь как призрак. Самое большее, можешь влиять на мир магически, но и то в небольших пределах, поскольку слишком много фактора «М» у тебя не окажется.

— Ну так полечу прямо к ван Дикену и превращу ему голову в чайник или печеного ягненка по-далматински. Потом превращу Фрайхофф в жабу — и конец войне.

Он качает головой.

— Забудь о таком.

— Слишком большой масштаб? Так может, косточка от оливки в мозгу? Рыбка фугу в сердечной камере? Маленькая такая? — показываю пальцами.

Он снова качает головой.

— Будешь действовать как маг. Будешь отчетливо видеть магию, но и они будут тебя видеть. Потому даже не приближайся к ним. Они ведь пребывают в своем физическом теле, а ты — здесь, в летаргии. Они сразу же распотрошат тебя или уничтожат, поскольку они куда сильнее, а фактор у них под рукой. У тебя же его не будет.

— Отчего это всегда обретает настолько сюрреалистические формы? Ты можешь сделать что-то простое и функциональное? Удобное кресло со шлемом управления или как-то так?

— Потому что такова природа заклинания. Входишь в транс и пытаешься установить контакт с фактором «М». Он есть там, он слышит тебя, но не понимает. Ты должен шаг за шагом визуализировать, что именно тебе нужно. Сам замысел. Идею. Никогда не знаешь, какую он обретет физическую форму. Если бы я думал просто о такой вот форме, получил бы кованую скульптуру, разве что она появилась бы из ничего. Это и правда напоминает песнь. Поешь о том, что хочешь, пытаясь пристроиться к чуждой, странной мелодии, и одновременно складываешь слова в картинки, пока не окажешься понятым. Объект постепенно возникает перед твоими глазами, словно голограмма. Когда ты сформируешь все заклинание, то просто приказываешь ему быть.

— У меня тоже есть прогресс в заклинаниях, — отвечаю я скромно, выполняя таинственный пасс ладонью.

х х х

Первую попытку он сделал еще этой ночью. Активировал Цифраль, выполнил несколько дыхательных упражнений, а потом минутку постоял у стрельчатого окна, выходящего на юг, глядя на черное, помаргивающее вдали море, сливающееся с ночным небом, ловя лицом теплеющий ветер.

«Море Звезд», — подумал. Именно так оно и выглядит.

Он выбил трубку о парапет и подошел к маске, что опиралась крыльями о постамент: тот посверкивал в мерцающем свете притушенных ламп.

— Ладно, Цифраль, — заявил он пустым стенам. — Начинаем.

Внутренняя часть маски была сухой, выклеенной нежной кожей, мягкой, словно замша. Он почувствовал эту пахучую поверхность на щеках и лбу, а потом взглянул сквозь отверстия маски на черное окно, ведущее на юг.

И обрушился в головокружение.

Это напоминало внезапное погружение в невесомость. Он утратил чувство направления, его прославленная пространственная ориентация сделала кувырок и исчезла, одновременно он перестал ощущать собственные конечности. Чувствовал, что где-то там они все еще есть, но словно бы нереальные. У него были зрение, слух, обоняние, но вот остальная часть тела сделалась клубом дыма.

Это не было похоже на невесомость. Не было тошноты или той бессильной беспомощности, которая всегда настигала его при нулевой гравитации. Чувство походило на ныряние или сон. Сон о полете.

Он без усилия расправил крылья и несколько раз ударил ими, выплывая в окно. Почти не используя собственную волю. Взглянул вниз, вдоль спускающейся в бездну стены Башни Шепотов, и ощутил мурашки в несуществующем животе, увидев пенные волны, бьющиеся между стеной клифа и основанием башни. Крылья слушались его, он их чувствовал, но не должен был контролировать каждое движение. Решил нырнуть вниз, крылья послушно сложились, и Драккайнен рухнул прямо в маячившую внизу темную воду. Чувствовал дуновение воздуха в лицо, но куда меньшее, чем было бы в реальности. Это не был раздувающий щеки ураган — просто легкий бриз. Слышал свист в ушах, но был это не рев падающей бомбы. Когда гривы пены оказались слишком близко, мерцая в темноте, он решил выровнять полет — и крылья развернулись, наполнились воздухом и вывели его из нырка.

Он несколько раз взмахнул ими и поднялся на высоту крыши Башни Шепотов, после чего несколько раз облетел ее, как призрачный, гигантский ворон. Не чувствовал усилия, взлетая назад на эту высоту, — лишь некоторую легкость, похожую на бег на лыжах или езду на хорошо смазанном велосипеде. Он облетел город, глядя на бесконечный лабиринт крыш и направленные в небо башни. Мир выглядел странно. Словно Вуко смотрел на него в инфракрасном диапазоне или в термовизор. Люди чуть светились теплыми оранжевыми и желтыми тонами, а еще он заметил, что стоит ему сконцентрироваться, и он начинает видеть сквозь стены. Камень блокировал зрение, размазывал картинку, слой бревен делал это куда в меньшей степени: наверняка это имело свою логику, связанную с массой.

Он развернулся на месте и нырнул в каньон улицы, как подхваченный ветром плащ. Окна, эркеры и колонны домов мелькали перед его глазами, ветер свистел в ушах.

Внизу прохаживались люди, но никто не задирал голову, не показывал не него пальцем и не орал: «Смотрите, там летает голова с крыльями!» Он вывернулся коротким виражом, замахал крыльями и присел на их кончиках на подоконнике первого попавшегося окна на одной из мансард.

В маленькой, погруженной в темноту комнате двое людей с огромным энтузиазмом занимались любовью, отсвечивая ласковой краснотой, словно два бумажных лампиона. Бедра мужчины пошлепывали об ягодицы девушки, кровать скрипела и ритмично постукивала изголовьем о стену.

— Ку-ку, — произнес Драккайнен.

Девушка продолжала стонать, кусая льняную подушку и стискивая в кулаке смятую простынь.

Ничего не случилось.

Он снова взлетел высоко над крышами, так, чтобы под ним простерся весь остров вместе с тянущимися в небеса верхушками гор, похожими на пятна мха лесами и серыми уступами полей и вересковых пустошей. Город уменьшился, он превратился в едва видимую крошку, прижавшуюся к скале: точеную и четкую, словно винтик часового механизма. Когда Вуко снова снизился, Ледяной Сад, наполненный хрустальными деревьями и цветами, запертый в четкие, словно зубья шестеренки, мерлоны[11] стены и окруженный горными кряжами, светился, будто Лас-Вегас — резким, неоновым светом; яркие огни высверкивали за окнами и куполами жилых домов Верхнего Замка, где обитал Фьольсфинн — норвежец словно устроил у себя дискотеку. Вуко заложил круг над всей крепостью, следя сверху за состоянием укреплений, а потом пролетел над портом и выстрелил к югу, летя в десятке метров над гребнями волн, словно опасаясь радаров.

Вуко несся прямо на юг, режа воздух в синеватой полутьме. Он пожелал ускориться и несколько раз ударил крыльями, а гривы волн под ним размазались в сплошные полосы. Сам полет не требовал и малейшего усилия, не было нужды и контролировать управление. Порой он чувствовал легчайшую турбулентность, и воздух делался словно бы жестким, но крылья самостоятельно подлаживались под полет. Это радовало Драккайнена, поскольку весь его опыт пилотирования ограничивался голоиграми и одним часом за штурвалом ультралегкого рекреационного самолетика много лет назад.

Он летел так в рассеивающейся ночи, пока виды водных пространств не надоели, и тогда он поднялся выше и полетел еще быстрее. Чувствовал скорость, но, как и прочие впечатления во время этого не то сна, не то яви, скорость эта была несколько условной и не экстремальной, хотя он и подозревал, что, воспринимай он свой полет телесно, приближался бы теперь к сверхзвуковому барьеру, а давление воздуха затолкало бы его глазные яблоки в глотку. Он хоть как-то ощутил скорость, лишь когда на горизонте замаячила первая группа Остроговых островов, которые сперва появились как сгустки темноты, едва отличимые от туч на горизонте, потом же начали увеличиваться и обретать материальность, а потом промелькнули под ним вершинами, лесами, озерцами, посверкивающими, словно зеркальца, и искорками очагов человеческих обиталищ. Потом они остались позади, он же снова мчался, имея впереди лишь предательское море на входе в архипелаг, полное подводных скал, цепей рифов; море кипело в белой пене, вставали очередные острова со сложными перемычками между ними.

Он скоординировал курс, оставляя архипелаг справа, и понесся над ртутной поверхностью Внутреннего моря, а следующая суша, которую он перед собой увидел как темную полосу, была уже поросшими лесом клифами Побережья Парусов.

Над берегом он повернул и полетел на восток, на высоте метров двести, ища Драгорину, поскольку понятия не имел, в какой точке он добрался до Побережья. Под ним мелькали голые древесные верхушки, полосы песчаных пляжей и скалистые берега в пенных волнах прибоя.

Побережье Парусов пылало.

Первое поселение, которое он миновал, было сожжено, превращено в руины обугленных балок с торчащей посредине осмоленной сторожевой башней, вокруг которой летала стая каркающих ворон. На пляже лежали трупы людей и коней, брошенные в беспорядке, словно какой-то гигантский ребенок устроил здесь игру в солдатики. Некоторые колыхались в волнах прибоя между разбитых щитов, копий и военного железа, брошенного в забрызганном кровью, изрытом копытами и сапогами песке.

Он притормозил, ударив крыльями, и приземлился на поле боя, испугав стаю птиц, но трупы здесь лежали по меньшей мере несколько дней. Посверкивающая металлом маска прошествовала по пляжу, переступая на острых кончиках крыльев, но не было никого, кто мог бы ее увидеть. А даже попадись кто-то такой, не сумел бы ничего заметить. На краю пляжа Вуко наткнулся на ряд столпов, к которым приковали скорчившиеся до размеров карликов обугленные тела. Можно было и не задумываться, кто совершил эту резню. Подпись была слишком явственной. Пародия Танца Огня. Ван Дикен и его боевики. Но территорию не заняли. Довольствовались разрушением поселения и исчезли. Обещало это войну, состоящую из налетов, а не регулярную завоевательную кампанию.

Вуко поднялся с пляжа и полетел дальше на восток в поисках устья Драгорины. Полет пока что не мучил, и ничего не указывало, что ему необходимо было какое-то топливо.

Он миновал еще несколько раздутых трупов, которых выбросило на пляж вместе с разбитыми, выгнутыми досками, снятыми с бортов. Дальше в море дрейфовал обгоревший, похожий на веер парус; нарисованный на нем знак был бело-зеленым и изображал обернутые друг к другу конские головы, а значит, это был не след поражения Людей Змеев.

Побережье прыгнуло вверх, вставая скалистым клифом, а через миг сразу за скалами открылось широкое устье реки.

Змеиная Глотка выстояла, но находилась в полной боевой готовности. Там даже подремонтировали старый частокол с западной стороны, насыпали земляной вал и ощетинились обтесанными бревнами; на стенах пылали высоко поднятые мазницы, и виднелись прохаживающиеся вперед-назад стражники. Внутри стен тоже горели костры и воткнутые в землю железные светильники. Несколько сотен мужчин и женщин спали покотом в палатках или прямо на шкурах на земле среди сложенных в кучу щитов, в панцирях и кольчугах, не снимая поясов с мечами.

Вуко пролетел здесь неторопливо, маша большими крыльями: над знакомыми крышами, рядом дворов над побережьем. Минуя подворье, принадлежавшее Вяленому Улле, почувствовал внезапную тяжесть в эфирной, невидимой груди.

Порт был закрыт со стороны реки, не с моря. Поперек течения натянули цепи и расставили некую конструкцию из мощных брусьев, выступающих над водой рядами треугольных, окованных железом запоров. Похоже, тут пытались остановить возможные брандеры, пущенные с течением на корабли, которые стояли у побережья. Укрепления обороняли и две аркбаллисты, и там тоже пылал огонь в железных корзинах, стояли стражники, а вокруг спали люди в полном обмундировании.

Барьер, запирающий порт, расстроил Вуко; он осмотрел его очень тщательно и понял, что часть запоров не вкопана в дно, а просто поставлена на якорь, а значит, их можно будет демонтировать и открыть проход. Также он исследовал устройство оборонительного бастиона, совершенно игнорируя стражу: баллисту, поставленную на поворотной платформе, с натянутой тетивой и накрученными канатами, ряды копий с глиняными емкостями чуть пониже наконечников и кучи керамических гранат с длинными ухватами из шнуров. Умелый метатель наверняка был бы в состоянии бросить такой кувшинчик в борт корабля, плывущего на середине реки.

Он еще осмотрелся на пристани, после чего поднялся высоко вверх и несколькими взмахами крыльев послал себя вдоль течения Драгорины, пока та не стала изогнутой серебряной лентой в синеватом полумраке под ним.

Там и сям во тьме виднелись гроздья оранжевых искорок. Люди и животные; однако странным было то, что они собирались в горах глубоко в лесной чаще. Не на скалах или подле реки. Пока что он не проверял, поскольку спешил. Сначала должен был узнать. Потому гнал вперед, режа воздух, словно призрачный нетопырь, с тяжелым сердцем, исполненным худших предчувствий.

Дорога была невыносимо долгой, хотя внизу река вилась, будто старая змея, он же резал воздушные потоки напрямик, словно истребитель.

Появились тучи, затянули горизонт, а он завалился на крыло и спустился вниз, потом помчался вдоль течения, между горами и стенами ущелья. Небольшие соединенные меж собой озерца промелькнули внизу за пару секунд ртутным проблеском, потом было несколько широких витков реки, и наконец он оказался над большим озером, которое пролетел отчаянным броском за минуту, над серединой начиная притормаживать крыльями.

Потому что все увидел уже издалека.

Дом Огня стоял черный и опустевший. Две деревянные башни сожжены и превратились в переплетение черных, обугленных бревен, ворота были повреждены, а чуть дальше из воды торчали три волчьих головы над затопленными кораблями.

И нигде он не видел теплого оранжевого отсвета, тела живого человека. Люди Огня исчезли все до одного. Мужчины, женщины и дети, даже животные. Дворище было частично разграблено и стояло совершенно пустое. Он влетел на площадь и некоторое время метался там, как настоящий нетопырь, пойманный в ловушку, приседая на галереях и подоконниках, и вполз в большой зал, где застал только перевернутую мебель и погасший очаг. Не нашел ничего ни внутри крепости, ни вокруг. Ни живых, ни мертвых.

Ничего.

Должно быть, после появились рассказы, как у опустошенного Двора Огня над озером явился жуткий демон, похожий на железное лицо с большими кожистыми крыльями, издающий вопли жалости и гнева, а потом рванул в небо и исчез.

Он должен доставить сообщение.

И не имеет понятия, как он должен им это сказать.

Усталость упала на него, только когда он высунулся из маски и упал коленями на каменный пол. Чувствовал, что лицо его одеревенело, конечности трясутся от боли и измождения, а к тому же его сводит судорогами, одной за другой, в самых странных местах: он даже не подозревал, что там у него есть мышцы.

Фьольсфинн поддержал Драккайнена и сразу же подал ему металлический кубок. Напиток был холодным, отрезвляющим, с запахом фруктов, и наверняка содержал витамины. Вуко опорожнил его в два глотка, после чего отбросил прочь, вырвал из рук норвежца кувшин и принялся пить дальше, пока не погасил жажду. А потом сидел, тяжело дыша.

— Нет нужды тратить энергию на возвращение, — пояснил Фьольсфинн. — Это не самолет. Когда окажешься на месте и выяснишь, что нужно, можешь прервать транс. Призрак развеется, а ты окажешься в башне.

— Этого в инструкции не было, — ответил Драккайнен. — Помоги мне встать. Я должен сказать своим людям, что Двор Огня пал.

Норвежец на миг прикрыл глаза и закусил губу.

— Все? Все до одного?

— Не знаю. Я не нашел трупы.

х х х

Они выслушали Драккайнена с побледневшими, неподвижными лицами, после чего каждый отреагировал по-своему, хотя все, скорее, сдержанно. Варфнир встал, пнул стену и боднул ее, после так и остался, прислонившись к ней лбом; Сильфана замерла на стуле, белая как полотно, с блестящими от слез глазами, и закусила губу; Спалле вышел, и за стеной послышался его рык ярости, а потом несколько ударов кулаком в что-то твердое. Грюнальди обнял голову руками — осторожно, словно та была треснувшим кувшином, оперся локтями на стол и застыл так, не в силах шевельнуться. Филар прикрыл кулак ладонью, приблизил его к губам и смотрел на друзей сочувственно. Остальные мрачно молчали.

Воцарилась обессиливающая траурная тишина. Все уже было сказано. Теперь можно было лишь сидеть и смотреть на мир, искалеченный потерей, в котором невозможно будет жить и в котором нет причин что-либо делать.

Дырявый, искалеченный мир, который утратил какой-либо смысл.

Драккайнен молчал вместе со всеми, крутя в голове свой план — а вернее, то, что от него осталось, и прикидывал, что же теперь делать. С циничной тактической точки зрения он потерял и своих людей. Даже если они сконцентрируются на мести, морали уже не вернут. Потерять весь клан для них было куда хуже, чем потерять близких родственников. Одним взмахом они лишились не только родных, любимых и детей — лишились культуры, самости и места на земле. Последние Люди Огня. Четверо. Конец. Он и сам понимал, что подвел их, и теперь прикидывал, что бы почувствовал он сам, когда бы не дамбы и барьеры, выстраиваемые в его голове Цифраль. Он обещал им помощь, тем временем же вверг их в резню. В полное уничтожение. Поскольку блокада эмоций действовала, он не ощущал почти ничего. Просто осознавал факты.

— И не было трупов? — вдруг спросила Сильфана глухим, чужим голосом. — Внутри стен? В озере? Во дворе?

— Ни одного, — покачал он головой.

— А прикованных и сожженных?

— Тоже не было. Это удивило меня больше всего. Может, ван Дикен сумел заманить всех песней богов, как заманивал детей? Как-то я видел тех, кого он взял в плен. Они шли безвольно, словно угорелые.

— Это могло бы случиться с небольшим поселением, с сотней воинов, но не с Домом Огня, который занимает целый клан. Они пытались так сделать еще прошлой осенью. Рога наших жрецов заглушали их зов, а потом мы отгоняли Змеев огнем и камнями с катапульт, которые бьют на пять сотен шагов, — жестко ответил Варфнир.

— Мой брат не уступил бы Дом Огня без боя, — заявила Сильфана горячо. — Там всюду должно бы быть множество трупов, даже если бы часть из них захватили бы в плен. Змеи не погребают мертвых, а уж тем более врагов.

Снова установилась тишина. Продолжалось так довольно долго.

— Ты был на главной площади? На той, большой? — наконец прервала ее Сильфана с каким-то непонятным напором.

— Я прошелся по всей крепости. Куда только сумел пробраться.

— Как она выглядела? Была ровной?

— Как это — ровной? Выглядела как площадь. Не понимаю.

— Никакого углубления? Ямы? Открытых подземелий?

— Нет. Только сняли все надстройки и крыши и свалили их под стену, — вспоминал Драккайнен. — Потом это сожгли, и я даже думал, что была это крыша амбара. Но и там не было мертвых.

Грюнальди вдруг поднял голову, глядя на Сильфану.

— Он открыл Чертову Штольню?.. Вывел всех в горы?

Она медленно кивнула.

— В Сожженную Берлогу.

— Что такое Сожженная Берлога? — спросил Драккайнен, пытаясь говорить как можно спокойней. — О чем вы говорите?

— Это сказки, — рявкнул Варфнир. — Не слушай их. Нет никакой Сожженной Берлоги.

— Ты молодой, — решительно произнес Грюнальди. — Чертова Штольня существует, я знаю это точно, потому что мой отец, Грюнальф, был там.

— Прошу… — напомнил о себе Драккайнен.

— Подземный коридор, который открывается под Домом Огня. Часть двора можно опустить одной стороной вниз и спуститься по этим сходням. Отец говорил, что переход широкий, словно мост, а если отвязать противовесы, то площадка сама потом поднимется и закроется. И подворье будет выглядеть так, как раньше. Штольня ведет внутрь горы, далеко в лес, а дальше есть дорога, ведущая в старое, позабытое городище рода. Оно вырезано в камне и в пещерах над пропастью. Там, где некогда хоронили наших стирсманов. Сожженная Берлога. В ней можно защищаться дольше, чем в Доме Огня.

— Тогда отчего ее оставили? — спросил Драккайнен.

— Потому что защищать ее можно, но жить — уже сложнее. Это высоко в горах, тропинки отвесны и узки, животных приходится втягивать коловоротами на веревках, до открытой воды далековато, далеко до кораблей и полей. Еще деды Кремневого Коня выстроили Дом Огня над нашим озером.

— Значит, надежда есть, — произнес Вуко решительно. — И немалая. Я сейчас должен поспать, но едва восстановлю силы, сразу вернусь и стану их искать. И найду.

х х х

Вернулся он еще в тот же день, через несколько часов тяжелого, каменного, полного кошмаров сна. Слез с кровати, съел пикантный супчик из каких-то труднопроизносимых, резиновых на вкус морских тварей, почистил зубы и, въехав на вершину Башни Шепотов, снова прижал лицо к маске.

Внутреннее море на этот раз он преодолел быстрее, на большой высоте, выжимая из своих нетопыриных крыльев сколько мог и делая поправки курса на восток, благодаря чему сэкономил немного времени полета над Побережьем Парусов.

Начал от озера и Дома Огня, где удостоверился, что и правда нет следов резни. Заметил следы обороны, но не отчаянной, не до последнего человека. Перед самым исчезновением защитники города, похоже, вели интенсивный и длительный обстрел из требушетов и баллист по местности вокруг города огненными снарядами. Вуко нашел несколько выгоревших до голой земли площадок, на которых температура превратила песок в стекло и где выгорели все деревья, оставив только обугленные, пустые изнутри пеньки. Были и целые площадки, которые он помнил поросшими лесом и которые теперь покрывали обрубки деревьев с торчащими во все стороны длинными щепками вместо ветвей. Расколотые стволы с воткнувшимися в них каменными снарядами размером с крупный грейпфрут. Нашел и воронки, на дне которых лежали снаряды побольше, размером с крупные арбузы. В тех местах он находил и останки тел. Фрагменты черепов, конечностей, корпусов с торчащими сломанными ребрами, окованные щиты Танцующих Змеев с дырами размером с яблоко, косо воткнувшиеся в землю четырехметровые копья толщиной с запястье, полностью покрытые кровью. Сломанные бунчуки, похожие на те, которые он видел у всадников Змеев. Однако он не нашел трупов Людей Огня и никаких остатков вещей, больших чем с пару ладоней.

Он вернулся в городище и удостоверился, что после интенсивной бомбардировки окрестностей Дом Огня был захвачен без единого выстрела. Атакующие, должно быть, засыпали ров, но, похоже, сделали это без потерь, спокойно, без необходимости отбивать огненные атаки, а потом выбили ворота тараном и расшвыряли их остатки в стороны — и снова, никем, похоже, не побеспокоенные.

Возможно, потому, что все сложные, мощные механизмы, которыми располагали люди Атлейфа, были сожжены, причем, похоже, под них плеснули драконье масло. Сгорели все рутты и требушеты, и большие баллисты, и мазницы размером с портовый «журавль» с поворотными емкостями, которые могли бы в любой момент вылить на головы атакующих поток «драконьего масла». Все сгорело. Полностью.

Два огромных амбара стояли совершенно пустые, а еще два были сожжены вместе с черным, обуглившимся зерном. Если бы город подвергся ограблению, то лишь полный кретин сжег бы полтора десятка тонн зерна, причем в конце зимы и во время войны, ведь даже весной мало кто сумеет выйти на поля. Змеи были кретинами, если уж поддались мерзкой идеологии ван Дикена, но, пожалуй, не в таких делах.

Когда он осматривался, то чувствовал, как к нему возвращается надежда. Вуко взлетел высоко над озером и Домом Огня, заложил широкий вираж, а потом полетел на восток, в сторону скалистых гор, где якобы должен был находиться выход из Чертовой Штольни.

Установил подходящую высоту наблюдения, а после принялся накидывать круги диаметром в несколько километров. Была это высота, с которой он различал отдельные деревья, тракты, — они казались тонкими линиями спагетти; глаз мог, в принципе, рассмотреть и отдельного человека — но как крохотную точку. Едва видимое оранжевое пятнышко.

Через какое-то время, высмотрев несколько сожженных до голой земли хуторов, в которых он нашел только лежавшие еще с зимы трупы, он наткнулся на группу всадников, едущих вдоль ручья. Снизился, нырнув до высоты тридцати метров, словно ястреб, но это была тяжелая кавалерия ван Дикена в черненых доспехах, с жутковатыми бунчуками и в драконьих шлемах. У одного из всадников в сумах было нечто, переливающееся всеми цветами, пульсирующее фракталами туманного света, оттого Вуко, вспомнив мага, командовавшего отрядом, на который они наткнулись у долины Скорбной Госпожи, быстренько удалился на безопасную дистанцию, решив того не цеплять.

То, что невозможно было напасть, расстраивало чрезвычайно, особенно потому, что Вуко об этом постоянно забывал.

Отряд двигался довольно быстро, время от времени останавливаясь: тогда крохотные точечки расходились во все стороны, исследуя, похоже, окрестности в поисках следов. Что-то они искали.

У него не было другого выхода, как только оставить их в покое, оттого он взлетел снова, направился в горы и принялся высматривать вырезанную в скалах Сожженную Берлогу, как бы она ни выглядела. Грюнальди и Сильфана описали как сумели ее положение, но это мало что ему дало. Оба они не разбирались в картах, которые Вуко пытался рисовать, зато помнили раз виденные дороги, обладая таинственным топографическим инстинктом, что позволял им ориентироваться на море, — вот только описать местность они не могли. Чувствовали, где что есть: в головах их сидела уверенность о расположении гор, островов и даже рельефа побережья, но с тем же успехом он мог расспрашивать о дороге ласточку.

Подземный коридор должен был вести от Дома Огня на восток, однако не удалось установить, шел ли он прямо. Если Вуко понял верно, начинался он как система пещер, вел коридорами старой шахты, а потому мог оказаться настоящим лабиринтом; хуже того, ни Сильфана, ни Грюнальди не видели его собственными глазами, а потому не могли быть ни в чем уверены.

К востоку от замка вставало несколько скромных по высоте гор, поросших пущами, дальше была узкая долина, а еще дальше — мощный скалистый горный хребет, который Драккайнен облетал на разной высоте, пытаясь высмотреть что-то правильной формы, похожее хоть на какую-то архитектуру. Безрезультатно.

Он пытался сделать это, летая на разных уровнях, носился между скалами или осматривал вершины с высоты, паря, как призрачный орел, кружил над ними — и ничего. Не находил ни выхода из штолен, ни Сожженной Берлоги.

Зато он наткнулся на несколько небольших конных отрядов Змеев, которые также, похоже, прочесывали пущу и перемещались узкими, нерасчищенными дорогами, — идеальная цель для партизанских операций.

Наконец он потерялся, исследуя дно одного глубокого ущелья. Вуко летел довольно низко и осматривал стены по обе стороны. Он забрался слишком далеко в горы, понятия не имея, где именно находится, — и только чувство направления подсказывало ему, что оказался неприятно близко от Земли Змеев, Музыкального Ада, Сада Земных Наслаждений, замка Шип и остальных тамошних развлечений. Потому не мог подняться вверх и найти дорогу, а летел над самыми верхушками деревьев, скалами и по-змеиному вьющимся потоком.

Ущелье раздваивалось, одно ответвление открывалось на долину гейзеров и серных озерец, где все было затянуто вонючими испарениями, — к тому же долина эта вела в сторону Земли Змеев, а потому ему пришлось выбрать второе, тесное и извилистое, в надежде, что ущелье выведет его на другую сторону. Он остановился, чтобы осмотреться, и вдруг почувствовал, как далеко отсюда, в Башне Шепотов, сердце делает перебой в его груди.

Они походили на черных скатов. Скатов размером в сто пятьдесят метров, размах крыльев с транспортный «Airbus Strato-Geant», длиннющие хвосты.

Виверны. Три.

Километрах в пяти от него, на высоте метров пятисот, они медленно кружили над какой-то точкой в глубине Земли Змеев. Драккайнен не желал узнавать, что именно там находилось.

Он сейчас же развернулся и чуть поднялся на обратном пути вглубь ущелья — и тут услышал жутковатый писклявый вопль, и одна из виверн величественно ударила крыльями, вырвалась из кружения и полетела в его сторону. Сделала это ловко и уверенно, ничто не указывало на то, что масса не позволяет ей летать быстро или маневрировать. Он сразу же рванул вперед так быстро, как только мог, но потребовалось какое-то время, чтобы разогнаться, а тварь мало того что его заметила, так еще и находилась недалеко.

Он свечкой вошел в тучи, окружившие его туманом, но все еще видел ее темный, зловещий абрис, режущий облака. Оглянулся через плечо и заметил плоскую, треугольную башку, немного напоминающую морскую лисицу, а немного — мерзкую глубоководную рыбу, погруженную в древний ил, ядовитую и опасную. Пасть — широкая, словно ворота ангара, — распахнулась, и Вуко увидел, как между зубами проскакивают лиловые разряды.

«Плохо дело», — подумал. Сделал вид, что закладывает петлю вправо и вверх и резко нырнул вниз. К счастью, это не означало необходимости пилотажа: просто инстинктивное движение, что показалось ему таким же естественным, как уклонение от летящего снаряда. Понял, что у него есть голова и крылья, а о другом можно и не переживать, а потому для пробы повернул голову вниз, чтобы иметь возможность одновременно следить за виверной и продолжать лететь в ту же сторону, что и раньше. Неожиданный маневр дал ему несколько сотен метров превосходства, но тварь изменила полет довольно быстро, и тогда оказалось, что все длинное ее тело и хвост ведут себя так, словно бы несутся по воздуху сами собой, будто шелковая шаль на ветру или хвост воздушного змея. Ван Дикен не сумел преодолеть законы физики, а потому создал драконов, что были легче воздуха. Но несмотря на подвижный хвост, тварь казалась достаточно материальной. Она сделала широкий разворот и нырнула, переворачиваясь через одно крыло, хвост скрутился в три петли, потом — в синусоиду, словно шарф в руке танцовщицы.

Драккайнен, грязно ругаясь, спикировал ко дну ущелья, то и дело оглядываясь: виверна все приближалась. Помнил, что может прервать полет и проснуться в башне, но это означало бы потерю целого дня и новый полет над морем, а потому он оттягивал это решение, сколько мог. Услышал позади жуткий вой, немного похожий на скрип гигантских ржавых ворот — или на рев разгоняющейся турбины, а сразу после оглушительный треск грома, и его окружили искрящиеся, ослепительные разряды.

В него не попало только потому, что большая часть молний пришлась в скалы, которые были сразу под ним и везде вокруг. Он ускорился еще сильнее, но виверна держалась как приклеенная.

Он высмотрел подходящую скалу, резко притормозил. Создание пронеслось над ним в один миг, словно товарняк, мимо пролетел гибкий хвост, а потом тварь наткнулась на узкую, щербатую скалу, торчащую из земли, как клинок старого ножа, и та распорола её вдоль тела.

А в следующую секунду дракон, что распался на несколько полупрозрачных фрагментов, соединился, словно облако черного дыма, и вознесся в воздух, чтобы сделать петлю и ринуться на Драккайнена.

Бормоча финские и польские проклятия, Вуко подождал, пока тварь развернется в его сторону, а потом выстрелил под виверной в диком рывке и снова помчался между скалами. Идеи у него закончились.

Собственно, он уже собирался отказаться от гонки, когда увидел водопад. Белый каскад падающей воды, валящейся метров с пятисот; между скальными порогами, у подножия, низвергающийся поток выбил довольно глубокий бассейн метров двести шириной. Дальше шумел еще один водопад. Времени у Вуко было немного, взгляд через плечо дал ему понять, что электрический дракон снова начинает подзаряжаться и что между клыками его перескакивают новые разряды.

Не долго думая, он свернул и полетел вдоль водопада, почти отираясь о него, а тварь неслась следом, повернувшись брюхом к скале и маша крыльями странным, неестественным образом. Когда Вуко ринулся под поверхность воды, он не почувствовал ничего, кроме холода. Бытие нематериальным призраком имело свои положительные стороны. Одновременно раздался треск молний, от которого заныли зубы. Но снова ничего по нему не попало.

Он вылетел из-под водопада и оглянулся.

Виверна наверняка была легче воздуха, эфирной, но не совсем нематериальной. А к тому же она была по уши заряжена статическим электричеством. Водопад упал на нее с силой тысяч тонн воды и разнес в клочья, а одновременно случился неконтролируемый разряд. Теперь в воздухе летали тысячи крутящихся и дрейфующих клочков, что потихоньку, словно сажа, опускались вниз, потрескивая проскакивающими между ними разрядами.

— Ладно, — выдавил он сдавленно и взлетел повыше.

Остальные виверны остались позади: он видел, как кружат они над таинственным местом, которое охраняют, не обращая внимания на судьбу подруги.

Солнце зашло, опустилась ночь, освещенная магическим заревом. Он же направился неспешным полетом в сторону пограничных с Землей Огня гор.

Он зашел с совершенно другой стороны, чем пре-жде, и по привычке взглянул вниз, пролетая над одним из хребтов, который он наверняка уже осмотрел в тот день с десяток раз.

Но он ни разу не пролетал над ним. Просто потому, что гора заканчивалась расколотой, острой верхушкой, где не могло располагаться ничего интересного. Только вот на самом деле вершина оказалась короной скал, встающих кругом над закрытым плоскогорьем размером с крупный стадион. В первый миг он увидел только вершину горы, но он устал, а потому прикрыл магический глаз и взглянул прямо, без магической поддержки. И тогда вдруг увидел плоскогорье, словно раньше его что-то скрывало. Это было как глядеть на что-то сосредоточив взгляд, а не уголком глаза.

Он отчетливо видел толкущихся там людей, животных, даже горящие костры — ведь все знали, что скалы скрывают их со всех сторон, а сама высота горы маскировала и голоса, и следы дыма. Скальные стены, похоже, из довольно мягкого туфа, украшало плетение ходов, окошек, переходов и галерей. На плоскогорье в нескольких местах стояли длинные каменные дома, крытые сланцем, ровно, в геометрическом порядке, какие-то ограды и сараи; все поставлено с умом, по кругу, прорезанному крестом улочек, с умелой аккуратностью римского форта. И везде — люди. Вуко снизился и пролетел над плоскогорьем. Фигуры людей мелькали перед глазами, обитатели что-то носили, сидели вокруг костров, над которыми висели котлы, ремонтировали оружие. Везде он видел знакомые лица, знаки племени, нашитые на спинах курток и плащей, и ему хотелось расплакаться от счастья. Раненые рядком лежали на галереях, и было их где-то с сотню. Вуко влетал в вырезанные в скале, увенчанные арками переходы и овальные комнаты с узкими окнами, несколько раз он пронесся, сам того не желая, сквозь идущих людей, поскольку внутри крепости было тесновато. Его словно задело теплое дыхание. Те, на кого он наталкивался, порой останавливались на миг и оглядывались удивленно, но иной раз и не обращали на это внимания. Он заметил также, что его полет заставляет трепетать пламя в светильниках, лампах и очагах и чуть колеблет занавеси, словно дыхание ветра.

Положение коридоров внутри крепости было довольно случайным, а потому он долго блуждал внутри, прежде чем попал в большой зал. С высоким, полукруглым сводом, полсотни метров в длину; вдоль каждой стены рядком стояли большие, отполированные корабельные носовые украшения, увенчанные волчьими головами из почерневшего от времени дерева. В остальном тут было как в любых палатах: зал заканчивался большим каменным очагом, подле него, на возвышении, стол стирсмана, а вдоль стен — массивные столешницы на скрещенных ножках, расставленные длинной подковой. В зале горели лампы и толстые войлочные фитили в мисках, пропитанные маслом. Было тут немного людей: кто-то ел из металлической миски, кто-то спешил куда-то, а кто-то даже спал головой на столе. Он видел многих из них раньше и знал, что это люди из ближайшего окружения Атлейфа, но самого вождя с ними не было.

За очагом находились два проема, закрытые обычными двойными дверями из тяжелых досок, окованных железом. Вуко на миг заколебался, а потом пролетел сквозь них на другую сторону, ощущая только легкую дрожь: походило на вибрацию от стоящей слишком близко колонки.

В комнате не было обычной мебели: только каменный пол и стены, а еще возвышение, вырезанное тоже из камня. На нем, прикрытый косматой медвежьей шкурой, лежал Атлейф Кремневый Конь, с головой, опертой о свернутое одеяло. Правую сторону его лица покрывала фиолетовая опухоль и зигзаг затянувшейся раны, перевязана была и его правая рука. Он спал, тяжело дыша и сопя сквозь забитый нос.

Поставлено здесь было и несколько обитых шкурами и железом сундуков, столик и два стульчика, умело сделанные из жесткой кожи и дерева: все полевое, складное; смастерили здесь и высокую стойку для доспехов и оружия. Выглядело убранство так, словно находилось внутри палатки, а не в каменной комнате.

— Атлейф, — сказал Драккайнен глуповато, сам не понимая зачем.

Если бы даже сумел его пробудить — сам бы оставался невидимым.

Стирсман что-то проворчал и шевельнулся сквозь сон.

— Атлейф, — повторил Драккайнен громче — по крайней мере, так ему подумалось.

Пламя в железной миске выстрелило вверх и заплясало, словно по комнате прошелся ветер.

— Атлейф, сын Атли! Кремневый Конь! Стирсман Людей Огня!

— Кто ты, демон?

Спящий едва шевелил губами, и вряд ли в комнате было слышно хотя бы что-то, кроме неявственного бормотания. Зато Драккайнен слышал его слова совершенно отчетливо, вот только со странным отголоском, словно эхо под сводом собора.

— Атлейф, это я, Ночной Странник.

— Значит, ты погиб… Что случилось с моей сестрой? Я потерял и ее точно так же, как и дом отцов?

— Твоя сестра жива, я тоже, как и все, что поплыли со мной. Все живы и в безопасности в Ледяном Саду. Я говорю с тобой с помощью Песен богов.

— Выходит, ты стал Песенником. А может, это не ты, а проклятый король Змеев, который лучше управляется с Песнями богов?

— Аакен, который на самом деле зовется ван Дикеном, ничего не знает о Чертовой Штольне, а я знаю, потому что рассказала мне о ней твоя сестра. Из моих людей только она и Грюнальди знали об этом, как и о Сожженной Берлоге.

— Но и я знаю об этом, а это — мой сон.

— Сосредоточься, perkele! Это никакой не сон, da piczki materi! Сегодня я убил летающего дракона. Увидишь далеко в небе, что осталось их только двое. Я прибыл сюда как крылатый глаз, рожденный Песней богов, чтобы найти вас. Я думал, что все Люди Огня погибли.

— Мы словно волк, загнанный в нору. За нашей спиной осталась только стена. Мы убили немало Змеев, но сила их растет. Они все еще тянут под свое крыло людей, одержимых Песнями богов, все еще заключают детей в живые доспехи. Мы их уже не победим, Ульф. Нам некуда идти. Нас слишком мало, чтобы победить. Клан наш не погиб, но это случится прежде, чем закончится лето. Тут, в Сожженной Берлоге, нас никто не достанет, но у нас закончится еда для людей и животных. Мы дадим последний бой, чтобы сохранилась хотя бы память о Людях Огня.

— Все будет иначе, Атлейф. А теперь слушай внимательно и запомни, что я скажу. Это не сон. Я не могу говорить с тобой иначе, поскольку разделяют нас сотни стайе. Я вас заберу отсюда. По Драгорине придут сотни кораблей. Я дам вам знак, и тогда вы вернетесь в Дом Огня и сядете на них. Змеи не заняли город. Разошлись по окрестностям, грабя и похищая людей в свою армию, но я найду, как сделать так, чтобы они оказались подальше от вашего озера, когда вы туда вернетесь. Я заберу вас в Ледяной Сад. Король Змеев будет нас преследовать, но мы будем за стенами из литой скалы, которые никто не сокрушит, плечом к плечу с сотнями воинов, у которых припасов на годы. Он же отправится поспешно и неготовый, поскольку я послал ему весть, из-за которой захват Ледяного Сада покажется ему совершенно необходимым.

— Они не пропустят нас к морю. Сожгут корабли с берега. И он не поплывет к Ледяному Саду, поскольку мало кто умеет найти тот в архипелаге. Он хочет сесть на Побережье и не успокоится, пока этого не сделает.

— Верь мне, Атлейф. Он будет искать нас в другой стороне, потерявшись в тумане. И он узнает, как найти Ледяной Сад. А уж поверь мне, Кремневый Конь, ничего не будет для него важнее, чем битва с сильнейшими Песенниками мира. Потому что победитель этой битвы получит такую силу, что остальные станут для него, словно мыши.

— Когда это случится, Ульф?

— Скоро. Отсчитай сорок дней, а потом жди знака. Вы будете готовы и возьмете только самое необходимое.

— А знак? Каким будет знак?

— Перед этим я приду и поговорю с тобой во сне. Придет холодный туман, какого мир не видел. А потом прилетит большой ворон, сюда, в Сожженную Берлогу, и сядет на твоем плече. Тогда вы отправитесь. Все ли ты запомнил?

— Запомнил, Ульф, и хотел бы, чтобы это оказалась правдой.

— Проснись. Проснись и взгляни на огонь лампы — я его шевельну. Если что-то изменится, я еще наведаюсь. И вообще — будем на связи. А теперь открой глаза.

— Ульф…

— Да?

— Когда увидишь Сильфану… Скажи ей, что я ошибался, когда мы говорили в последний раз. Я говорил во гневе. Скажи, пусть поступает, как посчитает нужным.

— Скажу. Впрочем, ты и сам ей скоро это скажешь. Проснись, сын Атли!

Атлейф Кремневый Конь, стирсман Людей Огня, открыл глаза.

А потом сел и задумчиво качнул головой.

Драккайнен выругался и сконцентрировался на пламени, а то вдруг забилось из стороны в сторону. Он раз-другой отклонил его, а потом задул.

— Знак… — прошептал Атлейф в темноте. А потом встал с постели и открыл дверь в зал: — Барульф! Вардифф! Ко мне! — крикнул он.

— Dobrodoszli, — вздохнул Драккайнен. — Аллилуйя. Минус одно дело.

Вылетел из спальни, пронесся зигзагом по коридорам и, вырвавшись на улицу, выстрелил в небо, чтобы распасться облаком дыма.

Глава 10

ЖУРАВЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Смерть, тиши матерь,

Крови тебе хватит.

Смерть, сестра ночи,

Слез людских хочешь?

Танцуй мрачный танец,

Из стекла браслеты;

Жертвенные бусы,

Стучат — кастаньеты.

Ступай, туманом скрыта

И багрянцем сыта.

Плачь, войну и кровь

Сыпь по миру вновь.

Кирененская баллада

Та весна в Ледяном Саду была странным временем. Временем, когда в воздухе чувствуются перемены — по крайней мере, я их чувствовал. Ульф дни напролет проводил на вершине Башни Шепотов, возвращаясь оттуда измученным и измятым, едва держась на ногах, и сразу волокся в свою комнату, чтобы провалиться в тяжелый, неспокойный сон.

Якобы там, на башне, он впадал в транс и странствовал по миру, словно дух, чтобы узнавать многое о наших врагах. Если была в том правда, значит, он нашел заклинание, делающее из него лучшего разведчика в мире. Я начинал понимать, насколько опасны были урочища и потерянные в них имена богов и отчего дед мой карал смертью каждого, кто пытался протянуть к ним руку. Несомненно, каждый командир желал бы иметь блуждающих духов в качестве шпионов, плюющих огнем тварей — во главе отрядов, как и Деющих, что превращали бы вражеское оружие в ядовитых змей. Вот только враг желал бы того же, а это превратило бы войну в столкновение Деющих и дало им власть, о которой не мог мечтать никто из полководцев, а мир, в котором по их желанию могло бы случиться что угодно, быстро превратился бы в огненный ад, где нет законов и в котором невозможно жить. В таком мире единственным законом был бы каприз того, кто оказался бы самым сильным во владении именами богов и у кого тех оказалось бы больше всех.

Ульф утверждал, что нашел способ пользоваться именами лишь слегка, словно прибавляя щепотку приправы в котел. Только там, где это необходимо, и только тогда, когда цели нельзя достичь другими способами. Я кивал, но знал, что ни Нагель Ифрия, ни тот король Змеев таких сомнений не имеют, а еще я знал, что может сделать даже маленькая капля отвара лютуйки, не говоря уже о воде онемения.

Люди Огня тоже принимали это спокойно, хотя я знаю, что они верят, будто деяния при помощи сверхъестественных сил и странных изобретений могут привести в мир погибель под названием «мертвый снег», и что большинство пугает то, что мы делаем.

И все же на короткий период той весны мы познали нечто вроде спокойствия. Было это время солнечных дней, синего неба и спокойного моря. Как раз перед тем успокоились весенние шторма, из нашего порта выплыли зимовавшие в Ледяном Саду корабли, направляясь назад к Побережью Парусов — и стирсманы их понятия не имели, что они застанут дома. Мы обождали, пока не отплывут несколько из них, а когда удостоверились, что на борту одного оказались трое торговцев рыбой из Каверн — Одокар Снежный Ветер, Грюнф Бегущий-с-Лавиной и Баральд Конский Пот, — порт закрыли.

Вспыхнули короткие, однодневные беспокойства, поскольку экипажи немедленно захотели плыть домой, но в порты вошли Братья Древа и успокоили мореходов — довольно аккуратно и благожелательно, кстати, поскольку убиты оказались всего-то человека три-четыре, а остальным достаточно было прописать дубовых палок.

Потом Фьольсфинн произнес перед мореходами, собравшимися на пристанях, речь и объяснил им, что на Побережье Парусов идет война, а их задержали здесь исключительно ради их собственной безопасности. Его прерывали свистом, карканьем и боевыми криками, пока он не объявил, что вынужден нанять все корабли на службу, их владельцы и стирсманы получат по марке, а экипажи по шелягу за каждый день службы для Ледяного Сада.

Мореходы разделились на тех, кто считал, что ставка слишком низкая, принимая во внимание то, как они торопятся, и тех, кто умел хорошо считать; выделилась и группа стирсманов, полагавших, что предложение весьма соблазнительно и что стоит его обсудить. Случилось несколько драк и поединков, а потом воцарилось так себе спокойствие.

В Верхнем Замке кварталы заполнились расставленными в ряды людьми в белых туниках с черным знаком Древа, которые лупят деревянными мечами по вращающимся манекенам, тренируются с арбалетами и новыми устройствами для метания стрел, на арбалеты похожими, разве что побольше, подешевле и попроще в устройстве, а взводят их, упирая в угол стены выступающей деревянной частью, воткнутой внутрь оружия, напирая всем телом: это взводит длинные, кованые дуги из железа. Стреляли из них, уперев в стену, а стрела шла горизонтально и куда сильнее, чем если бы стреляли из простого лука, а потому попасть в цель из него было просто даже самому неопытному стрелку.

Люди Огня все цитировали то, что в Песне Людей говорилось о луках, арбалетах и устройствах, метающих снаряды, а потом часы напролет спорили, нарушает ли машина порядок вещей или нет, — и не могли прийти к соглашению.

Это оружие Фьольсфинн назвал словом, которое понимал только он и повторить которое могли лишь я и Ульф, а звучало оно «гастрафет» или как-то очень похоже. Якобы в древние времена в странах за Морем Звезд на небе их изобрел некий мудрец, чтобы даже дети и женщины, не подходящие для войны, могли встать на стенах города и бить по врагам точнее, чем профессиональный лучник.

В то время я смотрел на все это почти равнодушно, поскольку эти дела казались мне совершенно неуместными перед лицом спокойного моря, синего неба и цветущих деревьев. На острове, где стоял город, было теплее, чем в любом месте Побережья Парусов, а потому тут цвели луга, всходили злаки, леса буквально взрывались листьями, цветами и пением птиц. Я чувствовал себя как некто, гуляющий в саду и радующийся синеве небес над головой, в то время как на горизонте уже появляется полоса облаков, в которых сверкают молнии.

В то время жители уже знали, что город будет атакован, и каждый вечер собирались на площадях, где герольды мастера Фьольсфинна расписывали им, как Змеи жгут поселения, как приковывают людей к частоколам и обливают их, живых, драконьим маслом, как заковывают детей в доспехи, делая из них безвольных стальных тварей с косами вместо рук, и как Змеи напирают в сторону побережья, захватывая корабли у кого только удается. Каждая такая весть вызывала общие крики гнева и ужаса, а к ночи многие из прибывших в город стояли на стенах, глядя на юг и пытаясь рассмотреть хоть что-то в стороне Побережья, хотя были там лишь море и пустой горизонт.

И случилось так, что городские храмы наполнились людьми, и очень многие сменили деревянный знак корабля на серебряное дерево, а потом надели туники с тем же знаком и взяли в руки железо.

У меня в ту пору было мало работы. Утром с другими Ночными Странниками мне приходилось бегать по острову, тренировать бой, стрельбу и прочие умения разведчиков, а потом я либо сидел рядом со все еще молчаливым и отупелым Бенкеем, либо бродил по городу и стенам, вдыхая запах цветущих кустов, плавал за пирсом одного из портов, попивал пиво и занимался другими подобными глупостями. Не было нужды совершать невозможное, красться среди ночи или вставать с оружием против многих. Вот только все время меня преследовало ощущение приближающегося ужаса.

Пару раз я подошел к Ульфу и попросил, чтобы тот дал мне какую-то работу, но тот ответил, чтобы я отдыхал, поскольку скоро у меня будет даже слишком много работы.

Однажды ночью Братья Древа схватили трех мужей, что небольшим торговым кораблем подплыли к укреплениям аванпорта и попытались разблокировать колесо, держащее большую цепь. На другой день толпа, собравшаяся на побережье, следила, как по ветру отплывает старый, едва живой «волчий» корабль под одним малым парусом, на котором нарисован знак Танцующих Змеев. Корабль был пустым, сняли с него все, что только могло пригодиться. Когда он отошел достаточно далеко, но все еще оставался видимым, в залив, над которым стоял город, быстро вошли два «волчьих» корабля со знаком Древа на парусе, борта которых были обиты медью, а на месте баллисты, стреляющей огненными копьями, возвышалось нечто похожее на медную голову птицы с клювом. Корабли развернулись бортами, разрезая волну, и сперва один, а потом и второй догнали идущий под легким ветром пустой корабль. Медные птичьи головы развернулись, и из них выстрелил яркий оранжевый пламень, угасший через несколько ударов сердца.

Оба корабля развернулись и поплыли в порт, а тот, что был их целью, превратился в стену огня, пылая так яростно, словно сделан был из соломы. Гул и потрескивание пламени были слышны на побережье, и всего через несколько минут кораблик сложился внутрь себя и затонул. Видно было, что даже под водой он продолжает гореть, а море над тем местом, где он потонул, кипело, выбрасывая клубы пара. Когда два огнебойных корабля вплыли в аванпорт, а потом исчезли в одном из каналов, ведущих вглубь горы, в порту стояла испуганная тишина.

После этого представления начали опускать цепь в рыбачьем порту, чтобы ладьи смогли выплывать на ловлю рыбу, но таинственные огнебойные корабли всегда дрейфовали на море или плавали тут и там, и можно было различить их взглядом. И больше никто не пытался подбираться к цепям или красть корабли.

х х х

Бенкей лежал и не отзывался, глядя в потолок. Не был он совершенно безвольным, время от времени переворачивался с боку на бок, порой садился на постели и стеклянным взглядом смотрел в пол. Не ел сам, но если кормили его с ложечки, то глотал. Нужно было утром и вечером отводить его в туалет, а еще мыть губкой из ведра. На такое он не обращал никакого внимания, и я поэтому переживал более всего, поскольку опекали его две молодые женщины, присланные Фьольсфинном, и я был уверен, что к таким Бенкей бы вернулся даже из страны смерти.

Я помнил, что с нами происходило в Долине Скорбной Госпожи, как помнил и то, что однажды Бенкею уже удалось переломить чары и пробудить нас обоих, и что после и мне самому удалось сделать то же самое. Оттого я испытывал те же методы, что и тогда: играл ему дурацкую песенку о козлике, который влюбился в кобылу, а потом побоями пытался заставить его танцевать.

Он оставался совершенно равнодушен. Я лупил своего друга по лицу, удары разворачивали его лицо в сторону, на щеках расцветала красная припухлость, а потом он начинал беззвучно плакать.

Было это настолько ужасно, что плакал и я. Я понятия не имел, что делать дальше. Фьольсфинн и Ульф тоже проводили с нами немало времени, оба вместе или по отдельности, пытались применять заклинания или приносили странные эликсиры, но все это не давало никакого успеха.

Я подсовывал под нос Бенкею пряное пиво, лучшую амбрию, какую удалось мне достать, наконец, я нанял лучшую и самую дорогую девку с Юга, какую только сумел найти в Кавернах, высокую и прекрасную, как княгиня Ярмаканда, и дал ей шесть марок серебра сверху, обещая, что, если она сумеет пробудить Бенкея, я доплачу ей вторые полгвихта, причем в золоте.

Она вышла из его комнаты после длинной водяной меры, молча покачала головой и вернула мне три марки.

Тогда идеи у меня закончились. Я сидел около Бенкея, играл ему или пел, поил из кувшина, рассказывал разные истории, молил, чтобы он очнулся, отдавал приказы по-кирененски и по-амитрайски — все впустую.

Я не понимал, как и почему, но мой друг, которого я оставил в пещере во власти Скорбной Госпожи, когда сам оттуда ушел, исчез. Осталась лишь его пустая скорлупа, в которой содержалось воли не больше, чем на то, чтобы проглотить юшку, воду или воспользоваться уборной.

В то время у Ульфа и Фьольсфинна было столько занятий, они отдавали столько приказов, что я остался со всем этим совсем один.

И вот однажды вечером ко мне пришел Н’Деле и сказал:

— Тохимон. Мой окунин и молодой брат. Пришло время важного разговора. Выпей со мной кувшин вашего меда, поскольку пальмового вина я тут не найду, и выслушай меня.

Я не имел понятия, в чем тут дело, но сердце мое сжалось от страха, поскольку я знал, что подобные обещания важных разговоров никогда не бывают о чем-то хорошем. Кебирийцы не знали обряда горо хаку, к тому же мы не были настолько уж близки друг с другом. Он был моим братом по оружию, я любил его, но не предполагал, чтобы смог стать его горо дару.

Мы пошли на стены Верхнего Замка в поисках укромного места для разговора. Бастионы и этой стены, и всех остальных пониже считались у корчмарей прекрасным местом, чтобы поставить там дополнительные столы для людей, желающих напиться на свежем воздухе с видом на море; однако нынче здесь встали тяжелые метательные машины, требушеты с плечами, втыкающимися в небо, словно мачты огромных кораблей.

Каждый из Ночных Странников имел специальный медальон, точно такой же, какой носили Братья Древа. Мы показали его стражникам у машин и попросили их отойти ненадолго и вернуться на пост, когда мы покинем это место, а потом присели на массивную опору требушета с плечом в тридцать локтей и с тремя противовесами, способного метать снаряды далеко за порт.

Кувшин мы поставили на землю, я раскурил трубку. Мы смотрели на крыши и башни, спускающиеся все ниже, искупанные в солнце — и дальше, на искрящуюся поверхность моря.

— Это будет важным и сложным — то, что я хочу сказать тебе, молодой друг, а потому прости, что стану звать тебе по имени. Это не будет разговор между окунином, тохимоном или даже императором с наемным аскаро или следопытом «Солнечного» тимена пехоты. Тут говорят братья по оружию и друзья: Н’Деле Алигенде, называемый тут Танцующим Кулаком, и Филар, сын Копейщика, называемый тут Каменным Огнем.

Я вздохнул, затянулся дымом из трубки и отпил глоток из своего кубка, готовый к худшему. Н’Деле протянул ко мне раскрытую ладонь с расставленными пальцами, а потом сжал ее в кулак.

— Когда мы отправлялись из лагеря, мы были как один кулак. Одного мы потеряли в пустыне. Потом нас разделили, и до сих пор нас не отыскал наш окунин, Сноп, сын Шорника. Осталось нас трое, из которых один лежит, утратив свой дух. Близится время больших событий, которые решат судьбу Севера, а могут повлиять и на весь мир. У нас есть большие союзники, у нас есть новые товарищи по оружию, но у нас остается и этот — пусть искалеченный — кулак верных Носителю Судьбы, и все еще незавершенная миссия. И наш брат по оружию, который коснулся проклятой силы урочищ, называемых у нас кадомле, теперь лежит без сознания. Я долго сражался с мыслями, но я решился, поскольку своих мы не бросаем, и это важнее всего прочего. Послушай меня, сын Копейщика. Я полагаю, что знаю, в чем проблема Бенкея, но, чтобы ему помочь, мне придется нарушить данную некогда присягу. Мы, кебирийцы, не нарушаем присяг. Я обещал божествам Суджу Кадомле, что навсегда оставлю тропу Золотых Глаз, а теперь хочу нарушить данное слово. Это может навлечь на меня проклятие.

— Знаешь, что с ним, и сможешь его вылечить? — спросил я, пытаясь понять его слова.

— Полагаю, что да, — ответил он, глядя на море. — Я решил, что попытаюсь, хотя я и очень боюсь.

— Ты боишься?! — на миг мне сперло дыхание.

Он кивнул.

— Ты не понимаешь, что такое для кебирийца клятва. Я не могу объяснить, как это действует. У вас тоже есть клятвы; у тех, с Побережья Парусов, клятвы уважают еще сильнее, но это просто дело чести и честности. Мы другие. Когда кебириец нарушает данное слово, он начинает сгорать изнутри. Я теперь между двумя обязанностями: не оставить брата по оружию в несчастье или сдержать свое слово. Знаю, что первое для меня важнее, но Суджу Кадомле могут этого не понять. Клятва — это клятва. Лучше умереть, чем нарушить ее. И если бы речь шла о моей жизни, я бы умер. Но я еще и наемник, который клялся не бросать своих. А клятва — это клятва… И что мне делать?

Я не имел ни малейшего понятия. Охотней всего я бы развел руками, но, чтобы я ни говорил, тогда уже я понимал, что я — предводитель.

— Ты сказал, что решился. Я ничего не сумею на это ответить, поскольку когда человек сам на что-либо решится, то потом он так и поступит, и так и должно быть: люди вольны решать за себя сами. Но если ты пробудишь Бенкея, а сам падешь мертвым или уснешь с открытыми глазами, как он сейчас, — из того не будет никакого толка. Нас и дальше останется лишь трое. Изменится лишь тот, кто будет лежать. Более того, полагаю, что и сам Бенкей этого не хотел бы.

— Так и не случится. Пройдет немало времени, прежде чем Суджу Кадомле узнают об этом и нашлют на меня мою злую судьбу. Я далеко от дома, а здесь их сила, полагаю, невелика. Но я должен буду призвать демона Ифа Хантерия, поскольку ни один божественный наездник Суджу Кадомле не пребудет сюда. А я присягал им, что оставлю тропу Золотых Глаз навсегда.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, но ты имеешь в виду, что ты — Деющий?

— Я не такой Деющий, как эти. Я не нхаво, который умеет превращать одни вещи в другие, но — кабалаво. Я занимаюсь делами души, умею ее отыскать или пленить, умею также отравить ее на расстоянии или исцелить. Только я не слишком хорош. Быстро прекратил учебу, когда сказал, что хочу сражаться за морями за деньги, и, чтобы уйти живым, я должен был поклясться, что забуду все, чему научился, и что я никогда не стану этого использовать.

— А теперь ты хочешь нарушить слово…

— Я должен. Ни Ульф, ни мастер Фьольсфинн тут ничем не помогут, потому что не разбираются в этих делах. Полагают, что в Бенкее торчит заклинание, словно стрелка из духовой трубки, и хотят его вынуть. Тем временем душа Бенкея была пленена и закрыта на засов в сундучке. Я должен отворить засов и выпустить ее, словно бабочку.

— И что будет потом?

— Если получится — а риск есть, — то Бенкей откроет глаза. Я выскользну от Ифа Хантерии и отошлю ее прочь. А потом я стану тем, кто должен услугу Мсумурумото, Хозяину Гвоздей, и Онайи Бахара, Морской Деве, а еще тем, кого все Суджу Кадомле ищут, чтобы устроить взбучку.

— Если ты знаешь, что делаешь, я хочу тебе помочь, но если передумаешь — я не скажу и слова.

— Не могу. Я уже поклялся самому себе. Мне лишь нужно купить несколько вещей, а ты, Филар, знаешь город. Мне нужны шипы ежовника, большой кувшин аракарана, хотя подойдет и амбрия, пачка бакхуна, живые хлопотуны, красный и черный, самец и самка, горсть новых гвоздей, двусторонний барабан, охра, белая глина, неиспользованный двухлезвийный нож, а для Онайи — грифоново молоко, мед, благовония, раковина, красная шелковая лента и печеная рыба.

— Давай допьем и пойдем, — сказал я, не зная, что обо всем этом думать. — Нас ждет прогулка через половину города. Сперва на Каменное Торжище, потом в Ластовню.

Когда мы вернулись, груженые, словно бактрианы, таща на себе свертки и корзины, с хлопотунами в клетках — верещащими и щебечущими, — печеной рыбой, завернутой в листья, и с другими вещами, Бенкей, как обычно, лежал навзничь, бледный и неподвижный, и смотрел запавшими глазами в сплетающиеся на потолке арки.

— Мне потребуется еще железная миска для углей, нужно убрать кровать и положить Бенкея на пол. Ну и мне нужны шесть танцовщиц для Мсумурумото и шесть танцоров для Онайи. С ними ничего не случится, но они должны быть молодыми и пьяными.

— Это уже не настолько просто, если хочешь все держать в тайне. Мы должны пойти с этим к мастеру Фьольсфинну или искать в Кавернах в домах утех, вот только тогда нас посчитают теми, у которых мало того что странные желания, так еще и денег как у принцев, в итоге обдерут до исподнего.

— Думаю, что лучше поискать в тавернах. Там немало таких, кто охотно пошел бы всюду, где не должен будет платить за очередной кувшин, да еще и в присутствии возжелавшей его женщины.

— А откуда знаешь, что она возжелает?

— Потому что так будет. Мсумурумото и Онайя всегда так делают, когда у них есть возможность войти в шесть тел. Однако с ними не случится ничего хуже того, что бывает на обычных пирушках мореходов.

Оттого я отправился в несколько таверн, где рассказал об обряде странных божеств из далеких стран, который состоит в том, чтобы пить задаром и танцевать; обряд должен проводить дикий кебириец, я же для него ищу шесть женщин и шесть мужчин, что не побоятся таких дел. Встретилось мне там так много людей под хмельком, ищущих дармовой выпивки, так что в конце концов мне пришлось их отгонять, едва не устроив драку. Мне часто приходилось думать, что мореходы наймутся хоть и на галеру, стоит им только сказать, что это задаром. Но тут речь шла о дармовой выпивке, потому не прошла и водная мера, как я привел шесть хихикающих женщин и шесть юношей, испытывающих, хорошее ли эхо гуляет по коридорам Высокого Замка.

Придя, мы застали комнату уже приготовленной: на стенах были нарисованы черным и красным кебирийские узоры, зигзаги, следы ладоней и узоры из глаз, в миске горел огонь, а в воздухе носился запах странных благовоний, от которых хотелось смеяться. Бенкей лежал неподвижно на покрывающей пол шкуре, а Н’Деле стоял посредине в одних штанах, с торсом, покрытым угловатыми магическими знаками, напоминающими человеческие фигуры, замершие в разных позах.

Он дал всем полные кубки, а пока они пили, оттянул меня в сторону.

— Теперь уйди, тохимон, потому что я не хочу, чтобы Ифа Хантерия тебя видели. Пусть они развлекаются и насыщаются теми, кого ты привел, пусть возьмут свои любимые подарки, а потом я склоню их, чтобы помогли отыскать душу Бенкея. Вернись на рассвете, когда из комнаты перестанет раздаваться пение и стук барабана.

Я начал протестовать, как вдруг лицо Н’Деле начало двоиться у меня в глазах и размываться, а на лбу его появилась вторая, а сразу после того и третья пара тигриных глаз, пылающих золотом, а я вдруг пришел в себя на галерее, я шел в неизвестном направлении, вдруг осознав, что солнце давно уже зашло.

Там я встретил Ульфа, что спешил куда-то, хмурый и погруженный в свои мысли.

— Что с тобой? — спросил он. — Выглядишь как лунатик.

— То же самое я мог бы сказать и о тебе, — ответил я.

Он махнул рукой.

— Что-то странное происходит с Калло, — сказал Вуко. — То есть со Скорбной Госпожой. Как только зашло солнце, она начала странно себя вести и снова пережила припадок. Только теперь кроме диких детей она произвела еще и большого кебирийца в леопардовой шкуре и с черепом, утыканным гвоздями, и настолько же странную девицу в муслине и с кнутом. Или это какие-то неудачные эротические фантазии, или она полностью свихнулась. Скандалит там с ними, везде туман и дым, крик под небеса, Фьольсфинн пытался направить в комнату усыпляющий газ, но все без толку. А у тебя как прошел день?

У меня не было другого выхода, как рассказать ему об Н’Деле и обряде, который он проводит в комнате Бенкея. Ночной Странник задумчиво нахмурился и некоторое время смотрел в никуда отсутствующим взглядом, а потом одним пальцем указал направо, где вставала Башня Шепотов, а вторым налево, на комнату Бенкея. А потом, все еще погруженный в свои мысли, скрестил руки, показывая на те же точки.

— Да, — заявил.

— Да? — спросил я.

— Этих двух что-то соединяет, — ответил он. — То, что не удалось разбудить Бенкея, имеет какую-то связь с тем, что Скорбная Госпожа все еще сохраняет часть силы, которой мы никак не можем ее лишить. Как выглядит тот обряд?

Я рассказал, что видел, но сам не мог отыскать в этом смысла.

— Ах, значит у нас тут и вуду есть? — произнес он загадочно. — А помнишь, как назывались те демоны, которых он хотел призвать?

— Господин Гвоздей и Морская Девка, — вспомнил я и вдруг увидел связь с тем, что рассказывал он.

— В таком случае ждем конца выступления Н’Деле, — решил Ульф. — Может, что-то да получится? Но на будущее — предупреждайте меня, если кто из вас вдруг захочет призывать демонов, воскрешать мертвых и проводить эксперименты на гражданских.

Порой я не понимаю всего, что он говорит, но он на это не обратил внимания, словно это не имело для него ни малейшего значения.

Из-за дверей комнаты Бенкея доносился страшный шум — ритмичные удары в барабан, пение и крики Н’Деле, скандирующего что-то по-кебирийски, на наречии, в котором я почти ничего не понимал, стоны и оханья женщин, какие-то дикие вопли и вой не то обезьян, не то других странных созданий, звук, будто кто-то монотонно трубит в раковину и даже будто бы рык леопарда.

Я хотел ждать до утра, но Ульф запретил.

— Если будешь сидеть здесь, то станешь беспокоиться и сходить с ума. В худшем случае откроешь дверь, и тут либо испортишь обряд, либо с тобой что-нибудь случится, — сказал. — А в лучшем — утром толку от тебя не будет. Н’Деле знает, что делает. Приходит такое время, что тебе придется пользоваться любой возможностью, чтобы поспать, съесть что-либо и сходить в туалет, поскольку не понятно, когда представится следующая. Мы поставим тут часового, и пусть он следит. А случись что, он немедленно нам сообщит.

На рассвете мы открыли комнату и замерли от удивления.

Всюду лежали тела. Переплетенные друг с другом, нагие, в воздухе царил запах дыма, посредине же стоял на коленях Н’Деле, распрямив голый, изрисованный знаками торс, с опущенной головой. Руки его бессильно свисали, и каждая ладонь была проткнута гвоздем; те торчали и в его щеках, ушах и перегородке носа. Бенкей лежал неподвижно, с разбросанными в стороны руками и ногами, но глаза его были прикрыты. Обе птицы были обезглавлены, все вокруг — забрызгано их кровью.

Мы стояли так несколько ударов сердца, не понимая толком, что мы должны делать.

Потом Н’Деле вздрогнул и поднял голову. Лицо его было серым и помятым, а глаза — налитыми кровью. Он ударил одной ладонью в пол, чуть высовывая головку гвоздя, потом схватил его пальцами второй руки и вынул; тот звякнул, брошенный в железную миску. Потом Н’Деле ухватился за второй гвоздь и освободил вторую ладонь, потом избавился от гвоздей в носу, щеках и ушах, бросая те в миску. Кровь ручьем текла из ран, капая на пол. Мы смотрели, остолбенев, не находя слов.

В этот самый миг лежащие на полу тела начали шевелиться, издавать тихие стоны, и оказалось, что все живы, просто выглядят ужасно перепившими и уставшими. Через несколько минут все проснулись, принялись молча искать свои одежды и, не глядя друг другу в глаза, поспешно оделись и один за другим выскользнули в коридор.

Остались только Н’Деле, Бенкей на полу, Ульф и я. Кебириец тяжело вздохнул, провел пробитыми ладонями за своей спиной, потом протянул руки к Ульфу, держа в них ключ и кристалл. Обычный кованный из железа ключ и резной, переливающийся бриллиант из белого хрусталя или льда.

— Вот что Господин Гвоздей и Морская Девка отобрали у нее, — сказал хрипло, едва различимо. — Отнеси это ей, той, которая его пленила. В стекле затворена его разумная душа. Сокруши кристалл около нее и выкрикивай его имя, и он станет свободным. А потом сломай ключ — и сможешь забрать у нее остаток силы. Она сделала его тайником для запаса Песни богов, лишив первой души, чтобы он не сумел никому об этом сказать.

— Она спрятала в нем имена богов? — спросил я. — Внутри Бенкея?

Ульф покачал головой.

— Нет. Их она держит в себе, но никто не может у нее это отобрать, пока код доступа находится в Бенкее. Она знала, что за ней придут, причем полагала, что будет это скорее король Змеев, и не хотела, чтобы тот сделал ее бессильной. Это словно закрыть что-то в сундуке на ключ, а ключ потом проглотить.

Я мало что понял, но знал, что такова природа вещей, связанных с урочищами.

Ульф же вызвал стражника, приказал ему привести медика со всем, что понадобится для перевязки ран, и приказал доставить людей для уборки и еще двоих с носилками.

А потом мы отправились в Башню Шепотов, чтобы увидеть, как ведет себя Скорбная Госпожа в своей стеклянной комнатке, которая якобы изнутри выглядела как каменная.

Мастер Фьольсфинн, сидевший за странным, усаженным драгоценными камнями столом, выглядел едва живым от усталости и удивился нашему виду: пришлось еще раз рассказать ему всю историю.

Деющая лежала на полу около кровати, свернувшись в клубок, и одежда на ней была порвана в клочья, словно она всю ночь развлекалась с леопардом, однако крови нигде не было и не заметно было на ее теле никаких ран.

— Что делаем? — спросил Ульф Фьольсфинна, поигрывая кристаллом.

Ключ он положил на стол.

— Продолжаем, — ответил тот.

При нас говорили они на языке мореходов, а не на своем, из-за Моря Звезд, который звучал довольно странно — из него невозможно было понять ни слова.

— Достаточно будет разбить это и позвать Бенкея? — удостоверился Нитй’сефни.

Н’Деле, что все это время осторожно ополаскивал рот принесенным медиком эликсиром, молча кивнул.

Ульф без раздумий кинул кристалл об пол, разбивая его на мелкие осколки, которые еще и раздавил подошвой своих тяжелых сапог, подняв облачко тумана.

— Бенкей! — заорал он во весь голос.

Облачко, искрясь, поплыло к лежащему следопыту и втянулось ему в рот и ноздри, словно дым из трубки. Мой приятель вдруг резко напрягся, а потом закашлялся, словно вытащенный из воды утопленник — и сел, широко открыв глаза и оглядываясь вокруг с изумлением.

— Бенкей, слышишь меня?! — крикнул я, хватая его за плечи.

Он осмотрелся, не понимая ничего, и мне показалось, что он все еще меня не узнает.

— Филар?.. — прохрипел он наконец и снова принялся кашлять. — Откуда ты… Н’Деле?..

— Ты уже не в Долине Скорбной Госпожи. А вокруг — друзья. Я вернулся и забрал тебя оттуда, а саму Скорбную Госпожу мы взяли в плен.

— Я спал, — сказал он. — И помню только голос, который приказывал мне продолжать спать и не выдавать некий секрет. Это долго продолжалось? Я слаб, словно дитя.

— Месяцами, — ответил я.

— Ладно, — сказал Ульф. — Идем дальше. Теперь ключ. Я должен его сломать?

Н’Деле покачал головой и выплюнул эликсир в тыкву. Было видно, что он чувствует боль, когда говорит, но раны его быстро затягивались и теперь почти не кровили.

— Не через стену, — сказал невнятно. — Она не должна тебя видеть, но камень не должен вас разделять. Хватит щели или приоткрытых ворот.

— В таком состоянии она тебя поджарит, — сказал Фьольсфинн. — Иди в камеру фильтров.

— Что такое «фьялтар»? — спросил я, но они не обратили на меня внимания.

Ульф забрал ключ и пошел. Некоторое время ничего не происходило.

— Дайте мне пряного пива и трубку бакхуна, — попросил Бенкей. — А потом — я знаю, как глупо оно прозвучит, — я хотел бы немного вздремнуть.

Скорбная Госпожа вдруг заорала дурным голосом, словно кто-то вдруг ткнул в нее копьем. Бенкей, которому удалось встать, цепляясь за табурет, вдруг снова присел.

— Прячьтесь! Быстро! — зашипел он нам. — Сейчас она вас увидит!

— Эта стена устроена при помощи имен богов, — пояснил я. — Специально для того, чтобы держать таких, как она. Мы ее видим, а она нас нет.

В комнате за стеклом вдруг сделалось тесно от диких детей, что клубились под потолком и трепыхались, словно стая перепуганных летучих мышей, а Деющая металась между ними с криком, пытаясь их ловить и прижимать к груди. В несколько мгновений все они исчезли, а изо рта и ноздрей Скорбной Госпожи начал сочиться точно такой же густой мерцающий туман, как и тот, что покинул кристалл. Туман этот тоже всосался в отверстия под потолком. Скорбная Госпожа пала на пол, пытаясь зажать рот и нос, но через несколько мгновений ее охватили конвульсии, и она только корчилась, лупя в пол пятками, жутко крича и раздирая на себе остатки одежд. Мы смотрели на это в некотором испуге, а через несколько мгновений все прекратилось, и Деющая теперь лежала совершенно обессиленно, глубоко, словно после серьезного усилия, дыша.

— Я предпочел бы уйти отсюда, — сказал Бенкей. — Вот только ноги меня не слушают. Если бы не слабость, полагаю, я был бы уже где-то поблизости от Ярмаканда.

— Камера полна ледяных растений, — сказал с порога Ульф. — Войти не удастся. Кристаллизовались так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы они меня не порезали и не пленили там. Поздравляю, Фьольсфинн. Еще одно дело решено.

х х х

Несколько следующих дней Бенкей приходил в себя. Сперва он был ужасно слаб и быстро уставал, и, когда я водил его по городу, часто приходилось присаживаться в тавернах и подкрепляться пивом. Но это быстро проходило — быстрее, чем можно было ожидать, учитывая, как долго он лежал без движения. Несмотря на все это, уже через несколько дней он вытянул из меня несколько марок и отправился искать куртизанку, которую я ему приводил, когда он лежал без души, а еще через несколько дней я застал его на одной из тренировочных площадок, где он, потея, лупил деревянным тренировочным мечом крутящийся манекен, уклоняясь от прикрепленного к одному из его рычагов шара на цепи.

Вскоре после этого я был вызван к Ульфу и пошел, не ожидая ничего внезапного. Он ждал меня в пустом зале, где стоял огромный каменный стол, весь заваленный большими бумажными свитками; были тут и несколько высоких стульев со спинками, которые использовались здесь, чтобы сидеть в странно выпрямленной позе.

Когда я подошел ближе, то увидел, что развернутые рулоны изображают различные части света, старательно нарисованные и начерченные цветными красками и странной коричневатой тушью копиистами Фьольсфинна. Нитй’сефни снял несколько предметов, лежавших на углах одного из рулонов, позволяя тому свернуться, а потом развернул еще один и снова прижал его углы своим странным ножом, золотой чашей, камнем и рогом для питья. В замке наверняка были специальные фиксаторы свитков, но выглядело так, что у него не было времени даже подумать об этом: он поспешно хватал все, что подворачивалось под руку.

Похоже, у него не было времени и нормально поесть, поскольку он ухватил, не глядя, какой-то красный плод из серебряной миски и вгрызся в него, одновременно потянувшись за стрелой на столе, чтобы кое-что мне показать.

Вдруг скривился, выплюнул полупрожеванный кусок плода в очаг, запил пивом из кувшина, которое тоже выплюнул, и только потом вернулся к столу.

— Ужасно, — заявил он. — Я бы убил за яблоко или абрикос. Взгляни на карту. Я сделал ее на основании своих полетов призраком, когда могу смотреть на мир сверху. Благодаря этому у меня одного есть не только точные, но и актуальные карты.

— Что такое «абирикос»?

— Не отвлекайся. Посмотри, умеешь ли читать карту и узнаешь ли местность. Перейди на эту сторону стола. В верхней части карты нарисовано то, что есть на севере, понимаешь? Присмотрись.

Некоторое время я смотрел, но сперва перед глазами видел только искусство рисовальщиков. Всматривался в моря, где терпеливая рука обозначала синим мелкие волны, покрывающие всю поверхность, на рисунок гор, переданных легкими движениями пера, на дороги, тонкие, словно паучья нить, серо-желтые фрагменты бесплодной пустыни с крохотными барханами. Леса, покрытые тщательным рисунком деревьев. На искусные, украшенные сложными узорами буквы чужого алфавита. А потом понял, что это только знаки. Никто не рисовал каждое дерево отдельно там, где оно росло, поскольку тогда деревья эти были бы размером с горные вершины, а таких нигде не бывает. Я взглянул на карту как на целое и вспомнил Зал Света в императорском дворце. Вспомнил мозаику, на которой была видна вся империя от Северного моря до моря Южного, где были Кебир, Нассим и все остальное.

Я не узнал сразу, поскольку эта карта была точнее, линия материка и островов была куда рваней, к тому же все оставалось плоским.

— Пустыня… — прошептал я. — Эрг Конца Мира… Нахель Зим… Стервятниковы горы… река Фиггис, аширдимский путь…

Каждое это слово втыкалось в мое сердце, словно стилет. Я знавал эти места, был в каждом из них, и в каждом что-то да случалось. Я почувствовал на лице сухой, горячий ветер, а на губах — запах пыльной дороги и запах приправ и навоза, которым дышали городские закоулки. Амитрай.

Я помнил тяжесть корзины странника на спине, тень шляпы на лице и молчаливое, добавляющее сил присутствие Бруса, сына Полынника, рядом со мной.

Казалось, это было много лет назад и случилось с кем-то другим.

Тогда я был просто ребенком.

Ульф сидел за столом и быстро записывал названия, которые я произносил. Я догадался, что он записывает, поскольку использовал он значки, однако самих их я ни разу еще не видел.

— Северные провинции Внешнего Круга, — сказал я.

Он взял стрелу и указал на какую-то точку. Узор мелких коричневых, угловатых пятнышек словно щепоть крупнозернистого песка.

— А тут?

— Саурагар. Город.

— А здесь?

— Нахильгиль. Торговое поселение. Отсюда я отправился в пустыню с караваном контрабандистов соли.

— А тут? — он указал еще на одну точку, к востоку от северного края Стервятниковых гор, но там было только коричнево-желтое пятно пустыни.

— Не знаю. Какие-то взгорья на северном эрге Нахель Зим, но я там не был. Не знаю, что там находится.

— Это место важно, потому что именно там ты снова появишься в Амитрае.

Сердце мое остановилось.

— Ульф?..

— Время тебе закончить миссию, Носитель Судьбы. Взгляни на эти горы. Край Стервятниковых гор — это место, где они переходят в пустыню. Сейчас покажу тебе более подробную карту, только с этими окрестностями. Вот здесь находится одна долина. Она отовсюду окружена вершинами, там есть источники, откуда вытекает поток. Такой… не знаю названия на твоем языке. У нас такое место называют вади. Горный оазис на краю пустыни. Там я нашел твоих кирененцев. Они укрепились и укрылись в этой долине. Ты отправишься туда и заберешь их. Приведешь мне кирененцев в Ледяной Сад. Если мы сумеем защититься, они найдут новый дом на этом острове и в этом городе. Это будет ваш Новый Иерусалим и Земля Обетованная.

— Что? — я слышал только толчки крови в ушах, и мне казалось, что я потеряю сознание, а собственный мой голос доносился словно бы издалека.

— Новый Киренен, сынок. Вдали от Амитрая.

— Ульф… Это сотни стайе! Как я смог бы в одиночестве перебраться через пустыню? И как должны были бы перейти через нее мои люди? У них нет бактрианов и орнипантов! У них лишь немного лошадей и волов. Это за землей Людей-Медведей, за пустошами Тревоги и Нахель Зим!

— Червем, Филар. Ты поедешь Червем. И, естественно, не сам, возьмешь людей. Мне, увы, придется в это же время заниматься кое-чем другим. Точка, которую я тебе показываю, это та, в которой тебя выплюнет Червь, и там ты выйдешь из пещеры. Оттуда до долины — три дня пути.

Я остолбенело смотрел на карту и на коричневые узоры гор, а потом на Нитй’сефни, не в силах выдавить из себя ни слова.

— Это почти необитаемая местность, — продолжал Ночной Странник. — Но довольно недалеко стоит войско. Вот здесь, — указал он стрелой. — Стоят лагерем под этим местом и рассылают во все стороны патрули на одноосных повозках, запряженных четырьмя какими-то созданиями. Одеваются в красное, носят красные щиты с желтыми зигзагами. Их много.

— Двадцать первый тимен, «Огненный», из Кебзегара, — сказал я машинально.

— Что такое «тимен»?

— Отдельный отряд амитрайского войска. «Тимен» — по-нашему, это десять тысяч, или просто «множество».

— Десяти тысяч там нет. Вот никак. Половина, а то и меньше, — заявил он задумчиво, ударяя стрелой в ладонь, а потом почесал наконечником спину.

— Десять тысяч — это тимен в полном составе во время войны, — пояснил я. — А так он насчитывает от трех до пяти бинликов.

— То есть чего?

— Бинлик — это тысяча, бинхон — сто, хон — десять.

— Понял. Как по мне, эти «огненные» ищут твоих людей. Пока что не нашли, потому что в горы не слишком-то въедешь на колеснице, а пешие патрули неспешны, но стоит принять это во внимание. Разбрелись по всем окрестностям и могут доставить проблемы.

— Да, Ульф.

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Я бы присел, — пробормотал я.

— Не вздумай терять сознание.

Он дал мне воды, а я посидел минутку, пережидая, пока успокоится дыхание.

— Возьмешь своих людей, кроме того, получишь восьмерых Братьев Древа. Ах, и еще Ньорвина, или как там его. Тот хочет работать вместе с Н’Деле, а кроме того, утверждает, что пригодится, поскольку якобы говорит по-амитрайски, словно там и родился. Берите лошадей, плюс четырех заводных, как их…

— Онагров.

— Верно. Оборудование, арбалеты и всякое такое. Я приказал скопировать одежды из твоего багажа. Ты должен глянуть, все ли нормально и выглядит ли аутентично. План примерно таков: доплываешь, входишь на гору, решаешь дело с Шепчущими-к-Тени, едешь в Амитрай, находишь долину, встречаешь своих, информируешь их о развитии ситуации, формируешь колонну, приходите на станцию… Извини, то есть в пещеру Червя, возвращаетесь сюда и, в зависимости от развития событий, садитесь на присланные корабли либо идете в сторону устья. Плывете в Сад — и дело сделано. Безумие, песни, пляски голышом вокруг костра и все такое.

Я молчал.

— Второе дело. С тобой идет Багрянец.

— Ульф?!

— Только до гор. По дороге он пригодится как проводник и для маскировки. Двое людей с арбалетами должны будут за ним присматривать. Если выкинет какой номер, застрелите его. Если нет, то, дойдя до гор, отпустите его. У него свое задание. Должен передать информацию пророчице — нам это нужно. Хорошо. Это было в общем, теперь подробности…

В комнату свою я вернулся к ночи, уставший, с бардаком в голове, но спать не мог. Вычистил и сложил посох шпиона, упаковал новую корзину путника, а сверху положил свой шар желаний. Потом вошел в нашу общую комнату, ту, с камином. Хотя была глухая ночь, там горели лампы, а за длинным столом сидели Грюнальди, Варфнир, Сильфана, Спалле, Ульф, Ньорвин, Н’Деле и Бенкей, попивая из рогов густой мед.

— Садись, — сказал Грюнальди, ставя на стол еще рог с серебряными драконьими ножками, приделанными так, чтобы тот не переворачивался. — Приближается время боя и разлук. Через несколько дней мы снова начнем танцевать с судьбой. Теперь же пьем за то, чтобы встретиться за этим столом — и без потерь. Так, как сейчас. Ночными Странниками.

Мы глядели друг на друга и пили мед в спокойном свете ламп. За окнами светлела весенняя ночь, пахнущая цветами и звенящая песнью какой-то ночной птахи. Ночь, в которой не было места крику, огню, вони дыма и крови или звону железа.

Последняя такая ночь.

Я запомнил ее, словно хотел захватить с собой в путь, словно стих, выписанный на синем куске шелка.

Я должен был покинуть Сад и снова вступить на тропу Носителя Судьбы. Одна мысль о возвращении на Амитрай казалась мне пугающей и неестественной.

А потом я вспомнил о Воде, дочери Ткачихи.

И вдруг начал спешить.

Страх покинул меня лишь на следующий день в городском храме, когда я смотрел на обтянутые бурыми куртками спины моих людей, что сидели на каменных лавках. Десятерых людей.

Я возвращался не в одиночестве.

Пара жрецов с пением кадила над нашим оружием святыми дымами, огонь играл в серебряных ветвях дерева над головами, песня вибрировала под высоким сводом храма.

А потом я смотрел, как они встают — один за другим, — как прячут мечи и кинжалы в ножны, как берут из рук жрецов арбалеты. Из-за звона стали я чувствовал, как снисходит на меня странное спокойствие. Я нес судьбу кирененцев, но я не был уже бессильным изгнанником, не знающим, куда идти и что делать. Теперь я чувствовал за собой силу. Силу города и силу мощных Деющих. Знал, что я должен совершить, и было это куда проще, чем все то, что я пережил раньше.

Потом время текло, словно вино из простреленного бурдюка. Я помнил коридоры под крепостью, эхо шагов и отголоски капель воды, скрип веревок, поспешность, с которой мы носили мешки на борт, топот копыт по сходням, суету, в которой мы привязывали животных и багаж. Ульф стоял у трапа и каждому стискивал предплечье, второй рукой вцепляясь в загривок, как было в обычае Людей Огня. Его люди стояли поблизости рядком, прощаясь с каждым. Сильфана не раздумывая поцеловала меня в губы, а другие, видя это, посмеивались, а то и ржали, словно кони.

Это было немного словно сон, а немного — словно болезненный бред. Время, которое прокатилось, будто груженая повозка по мосту, и закончилось.

Я и глазом не моргнул, а рассвет уже застал меня на палубе с чувством, что я не успел ничего сказать и ни с кем попрощаться. Вокруг осталось только море. Короткая волна, тоскливые крики морских птиц, летающих вокруг бортов, скрип такелажа.

Только небо, море и встающее солнце.

Ночные Странники всегда отплывают ночью, в глубочайшей тьме, бесшумно, изнутри горы. Не было ни минуты, чтобы успеть окинуть взглядом Ледяной Сад.

Не было ни минуты, чтобы попрощаться.

Я вдруг снова оказался в дороге.

Еще ночью Осот приказал поставить оба паруса, потому корабль шел ходко, разрезая волну носом и время от времени фыркая пеной, словно морской конь. Плаванье, с точки зрения обитателей Побережья Парусов, было чем-то, что делаешь мимоходом, не задумываясь и без особого усилия. Они не бегали по палубе, не спешили и не пытались сражаться с морем. Для обслуживания «волчьего» корабля хватит и нескольких человек, и даже большой парус можно поставить без особых проблем, натягивая такелаж, перекинутый через сложную систему блоков.

Эти люди считают море собственной вотчиной и ведут себя на нем соответствующе. Время от времени они что-то делали, но мне, сыну степей и пустынь, это мало о чем говорило. Я видел, например, как Осот нюхает ветер, задравши голову, как волк, ищущий след, а потом приказывал своим людям подтянуть пару тросов, и парус при этом чуть провернулся вокруг мачты, лини заскрипели, ладья накренилась на один борт и поплыла быстрее. Я понятия не имел, что он там вынюхал и почему чуть изменил направление. Вокруг не было ничего — только небо сверху и море внизу, ничего также не пахло, кроме дерева и дегтя с корабля, а легкий запах соли и водорослей везде был неизменен.

Я заметил также, что, когда мы вышли в море, Братья Древа, обычно мрачные и молчаливые, явственно повеселели и даже принялись подпевать.

У нас особо работы не было. Бледный Бенкей сражался с тошнотой, сидя на палубе, и несколько раз его рвало за борт. Н’Деле тоже сидел на досках с барабанчиком между бедрами и напевал монотонно и тоскливо.

Я стоял на носу, опираясь о штевень, переполненный нетерпеливостью и странным чувством силы. Я стоял на борту собственного корабля, что вез мою месть. Его борта были обиты медью, как приказывала Песнь Людей для кораблей, могущих метать огонь; за моей спиной, под пропитанным квасцами полотном, скрывалось тайное и ужасное оружие. Начиналось оно под палубой как машина, составленная из медных цилиндров и рукоятей, а конец ее — сифон, похожий на голову птицы, — мог в любой момент повернуться в сторону опасности и с сорока шагов испепелить все, что оказывалось на его пути. В этих водах любой, кого мы могли бы встретить, прекрасно знал, что значит блестящий медью борт. Хватало одного проблеска солнца, чтобы любой отворачивал румпель и правил как можно дальше от редкого и страшного корабля, с которым не получится сразиться. Встречались такие корабли нечасто, поскольку изготовление его требовало немалого искусства, и не у всякого таковое нашлось бы. Кроме того, мореходы не видели особого интереса в том, чтобы жечь корабли. Они хотели их захватывать, причем с честью, сражаясь борт в борт мечами и топорами. Им нужна была слава и богатство, а не уничтожение. Об огненных кораблях ходило немало легенд, а из этого следовало, что, в зависимости от того, как пойдут дела, Фьольсфинн, который выставил уже несколько огненных кораблей, однажды мог бы стать безраздельным господином этих вод. Я сомневался, что даже имперская галера Морского тимена, могущая засыпать любой корабль дождем стрел со своих трех палуб для лучников, разодрать борта кованым тараном, пробить навылет горящими копьями из двух аркбаллист или заякорить одним из своих абордажных трапов, втыкающихся в корабль врага железными клювами, сумела бы справиться с быстрым и ловким «волчьим» кораблем, плюющимся жидким огнем.

А сейчас это был мой корабль, и когда я думал об этом, то чувствовал, как сводит челюсти.

Знал: сожгу любого, кто встанет у меня на пути. Я искал не славы — только победы.

— Еду за тобой, дочь Ткачихи, — произнес я в горизонт и в соленый ветер, овевавший мое лицо. — Заберу тебя домой.

Веероподобные паруса, хорошо укрепленные длинными жердями, наполнялись ветром и казались распростертыми крыльями. Я чувствовал себя так, словно летел на крыльях дракона. Словно бы я сам был драконом.

Когда мне надоедало смотреть в пустоту водной бескрайности, я пользовался тем, что не чувствовал серьезных проблем и что меня не тошнило, как Бенкея. Я воспользовался советом Ульфа, который утверждал, что стоит есть, спать и ходить по нужде, пока для этого есть возможность.

На следующий день мы миновали первый из Остроговых островов, что маячили на горизонте, как темные тучи, а потом вплыли между ними, минуя рифы, ныряя в проливы и выбирая дорогу между торчащих из воды скал, с которых то и дело взлетали с тоскливыми криками стаи морских птиц.

Порой острые каменные зубы, выступающие из-под пенных волн, проходили мимо корабля всего в нескольких шагах, а иногда мы входили в воды, кипящие, словно под водопадом, между скалами, между которыми едва было расстояние выстрела из лука.

Осот, который в такие минуты всегда сам стоял у руля, садился повыше, на деревянную балюстраду, чтобы лучше видеть, и опирался о румпель подошвой сапога. Двое из наших людей следили за скалами, выглядывая по оба борта, и криками давали ему знать, что видят. Все казалось не сложнее езды на ослике, но это было не так. Я уже понимал, отчего Земля Мореходов оставалась в безопасности за своим архипелагом. Даже когда бы империя узнала тайны Западного прохода, необходимо было немало умений и знаний, чтобы его преодолеть.

Мы плыли.

Через пару дней мы оказались в водах, которые их мореходы звали Своим морем. До этого мы почти не встречали других кораблей, что всем казалось странным. Весной, как они утверждали, тут должно быть множество парусов. А неподалеку от Западного прохода десятки кораблей должны направляться в страны Юга.

Мы же видели лишь небольшие рыбачьи лодки у островов, несколько раз приметили парус на горизонте, однажды к нам приблизился корабль, но прошел на расстоянии трех-четырех выстрелов из лука, после чего поспешно уплыл, словно заметив заразу.

В водах Своего моря мы начали замечать оторванные от бортов доски, порой плавающие в воде тряпки, бочки и бревна. Несколько раз мимо нас проплыли раздувшиеся трупы со стрелами, торчащими из спин, вокруг них клубились стайки рыбешек, а на сами тела садились птицы.

Мореходы помрачнели, а четверо молчащих людей Фьольсфинна, которые называли себя «наффатунами», что бы оно ни значило, надели свои странные стеганые доспехи из серого полотна, украшенные рисунком древа, которое у них было красно-золотым и выглядело пылающим. Они спустились под палубу, а потом наполнили машину драконьим маслом, сняли с сифона полотно и с этого времени по крайней мере один из них сидел на палубе. Наффатуны носили странные шлемы, похожие на ведра, которые прикрывали всю голову вместе с лицом и были обшиты тем же самым полотном, которое якобы не горело, пусть бы даже его окунали в драконье масло. Эти шлемы и перчатки они тоже постоянно носили с собой.

Назавтра пополудни Осот снова принялся принюхиваться, а потом приказал свернуть все паруса и выбросить с носа нечто, что показалось мне водным парусом в форме миски и было принайтовлено длинными канатами. Я понятия не имел, что оно такое, а потому мне пояснили, что берег уже близок, пусть мы его еще не видим, а в Снагорину мы войдем ночью, чтобы как можно дольше остаться незамеченными.

Когда солнце стало опускаться за горизонт, мы поставили паруса и поплыли.

Ночь была тихой, светила только одна луна, зато — полная. И все же берег я заметил лишь когда тот оказался на расстоянии выстрела из лука. Гривы волн, разбивающихся на пляже, посверкивали белизной, и я слышал их шум. А потом мы вплыли в спокойные воды Снагорины, вдали я увидел светлые заросли камыша, и вот мы уже были на реке, по которой столько раз я проходил летом и зимой, что казалось мне, будто я знаю ее наизусть.

Ветер сменился, а потом Осот снова приказал свернуть паруса и сказал, чтобы все сели на весла. «Волчий» корабль порой может идти на веслах, когда стоит безветрие или когда он плывет по реке: весла высовывают сквозь специальные отверстия в бортах. Нас было только двадцать, не считая Осота, стоящего на руле, да одного наффатуна, стоявшего при сифоне, — держась за специальные ручки, он поводил клювом машины вдоль берегов реки, высматривая опасности. Его коллеги гребли, сидя рядом с помпами, откуда в любой миг они могли бы ухватиться за рычаги и вдохнуть в машину жизнь.

Багрянец, сидевший обычно под палубой, говоривший только по приказу и покорно выполнявший все поручения, тоже послушно сел на весла и делал все не хуже остальных.

Мы гребли всю ночь напролет до самого утра. Я сидел в темноте, слушая тихий звук барабанчика: Н’деле постукивал в него ногой, и на каждый удар я тянул на себя рукоять весла. Звук был настолько тихим, что я не думал, чтобы его слышали где-то за кораблем.

Небо начало сереть, когда Осот позволил нам передохнуть. Он сказал, что теперь снова дует нормально и что можно поставить парус. Потому мы смогли выйти на палубу и свалиться там, уставшие, на доски. Я чувствовал, как все мои мышцы рвутся от боли, особенно на спине и животе, но это была совершенно иная усталость, чем та, которую я познал в неволе. Я был свободен и делал то, что хотел, а остальное не имело значения.

Я съел немного сушеного мяса с хлебом и сыром, запил пивом и раскурил трубку.

А потом сидел, глядя, как из утреннего тумана выползают берега реки, а далеко на горизонте проявляются болезненно знакомые горы, среди которых скрывалась и Долина Скорбной Госпожи.

Бенкей тоже узнал их, и я видел, как он побледнел. Смотрел минуту в молчании, а потом сплюнул за борт, придвинул к себе кувшин с пивом и набил трубку.

— Все нормально, — заявил он, увидев мой взгляд. — С моей головой порядок, хотя я и провел там столько времени, в чаду и тумане, и помню все, как сон в бреду. Н’Деле выпустил мою душу, и теперь я такой, как и раньше. А если случится так, как ты говоришь, что некий червь проглотит меня в одной пещере и выплюнет в другой, в Амитрае, — значит, я увижу еще более странные вещи, чем те, которые я узрел в той долине.

— Мы многое увидим, прежде чем вернемся домой, — ответил я.

— Домой… — повторил он. — Странное слово. Где он у нас теперь?

— Теперь, полагаю, в Ледяном Саду. Там мы станем жить. Когда все закончится.

— Об этом я даже не думаю, — сказал он. — Пока что мне есть дело только до того, что необходимо сделать нынче, самое большее — завтра, если я доживу. «Когда это закончится»?.. Я не слишком-то могу себе такое представить. Все изменится. А ты, Н’Деле? Что станешь делать потом? Вернешься в Кебир?

— Не знаю, — ответил Алигенде. — Когда-то хотел. Но теперь меня ждет проклятие.

— Ну, ты всегда можешь снова отправиться в дорогу со мной, — сказал Ньорвин, скребя ложкой по дну миски. — Хороший жизнь. Много гильдинг, много чпоки-чпоки, — добавил на своем ужасном амитрайском.

Бенкей фыркнул.

Еще до полудня все, кто должен был сойти на берег, отправились под палубу спать. Благодаря тому, что Осот заставил нас грести почти всю ночь, я заснул безо всякого труда, хотя там, наверху, светило солнце. Еще некоторое время я слышал поскрипывание бортов, плеск воды, отекающей корабль, шаги по доскам и свист ветра в такелаже. А потом не стало ничего.

Только Вода.

Дочь Ткачихи.

Проснулись мы поздно днем и остаток светлого времени провели, подготавливая оружие, животных и припасы. Потом, когда начало смеркаться, горы расступились по обе стороны реки, и над нами встал склон, укрывающий вход в Долину Скорбной Госпожи.

Мы пристали к противоположному берегу, а после, при последнем свете, собрали четыре массивных фургона, которые везли с собой по частям. Были они устроены так ловко, что сложить их могли и два человека, пользуясь только обухом топора, причем за время, короче большой водяной меры.

Мы вывели лошадей и онагров, которых было восемь. Четверо были для фургонов и должны были остаться, а четверо несли наши припасы и оборудование и отправлялись вместе с нами в Амитрай.

Мы нагрузили фургоны бочками, прихватив их веревками, уже в полной темноте.

— Найдите путь, — сказал Осот. — Я буду вас ждать здесь. Пока что выйду в море, но через десять дней буду на этом же месте, несмотря на то, как пойдет с остальными кораблями. Буду здесь, что бы ни случилось.

Последнее, что следовало сделать, это связать Багрянцу руки так, чтобы он мог править конем, после чего Братья Древа, сидящие на повозках, со свистом погнали онагров, и весь караван нырнул в темноту.

Были мы, как говорили обитатели Побережья, Нитй’сефнаар — а потому и странствовали мы ночью. Конские попоны и наши куртки были выворочены на темную, матовую сторону, даже клинки нашего оружия были чернены сажей, прицепленные к шлемам заслоны скрывали лица, оставляя снаружи только глаза. Мы были тенями среди теней.

Ехали мы так быстро, чтобы повозки в строю могли за нами поспевать, окруженные стражей с арбалетами, готовыми к выстрелу, а впереди ехали двое Братьев Древа, те, что были с Ульфом и знали дорогу.

И все же я постоянно был как натянутая тетива, пытался следить за всем вокруг и видел в тенях что-то пугающее. А все потому, что я был за командира. Не было подле меня ни Снопа, ни Ульфа, никто не говорил мне, что делать, хуже того — я знал, что если ошибусь, то кто-то погибнет. Из-за меня.

Убьет его моя глупость, а не стрела или клинок.

Мы ехали сквозь лес, минуя горные луга и лесные поляны, стараясь держаться близко к линии первых деревьев, и всегда позади оставался заслон из листьев и деревьев. Все время приходилось прислушиваться, не раздастся ли крик козодоя, который означал бы, что наши разведчики наткнулись на угрозу.

Но единственное, что мы слышали, — горловое карканье воронов в ветвях деревьев. Было их странно много, даже для этих мест. Порой мы останавливались, поводя вокруг наконечниками стрел и всматриваясь в темноту, однако карканье, похоже, не было чужими сигналами — просто птицы мрачно перекрикивались.

Так мы и ехали, молчаливые и черные, укутанные тьмой. Даже оси наших фургонов, щедро смазанные дегтем, не скрипели, а когда мы выехали на тракт, то не слышен был и перестук копыт или тарахтение колес, поскольку и копыта, и обода были укрыты насадками из войлока и толстой кожи. Мы знали, что они порвутся, но нужны они были только на ночь. Потом мы отсюда исчезнем, а когда вернемся, нам уже не придется беспокоиться о том, чтобы остаться незамеченными.

Прежде чем настал рассвет, мы прошли путь по ущелью вдоль потока, которого я боялся более всего, поскольку именно он представлял самое удобное место для засады, и потом уже оказались в горах, на той самой поляне, на которой Люди Вороны пытались украсть наших лошадей.

Мы расставили повозки в круг, стреножили коней и онагров, окружили их веревками, обозначив место для выпаса, а потом выставили стражу.

Когда небо посерело, мы даже не стали разжигать огонь — просто разложились по кругу в полной готовности, жуя сушеное мясо и попивая из баклаг разведенное пойло. Напиток был достаточно крепок, чтобы не портилась вода, и достаточно слаб, чтобы каждый ушел спать с трезвой головой.

Никому не нравилось это место, хотя оно находилось далеко от путей и было хорошо укрыто. Когда ветер задувал с запада, приносил хорошо слышимый смрад гари и дух падали, к тому же отовсюду продолжало раздаваться карканье, словно кто-то драл в клочья черные тряпки. Когда все стихло, издалека раздался вой не то псов, не то волков.

Примерно на полдень пришлась стража моя и Н’Деле. У нас была мерная свечка, что показывала время, а потому мы знали, когда будить следующих. Проклятые вороны улетели на рассвете, лес был тих, а потому мы чувствовали беспокойство. Мы обходили лагерь, и тут Н’Деле замер, всматриваясь в стену кустов. Я подошел к нему и глянул в ту же сторону, но не увидел ничего, кроме листьев.

— Кто-то за нами следит, — проворчал Н’Деле. — Все время чувствую это, но ничего не вижу. Странно. Я ведь следопыт. Не так-то просто от меня спрятаться. И все же я знаю, что там кто-то есть, но я не замечаю ничего.

— Враг или друг? — спросил я.

— Это Земля Воронов, — ответил он. — Кажется, у нас нет тут друзей, если не считать таковыми Шепчуших-к-Тени. Но этот просто смотрит и ждет. Еще не решил, кто мы ему.

— Может, послать в ту сторону несколько стрел? — спросил я. — Испугается, даже если мы не попадем. И будет знать, что мы о нем знаем.

— Вот только я не знаю, там ли он, куда я смотрю, — ответил Н’Деле. — Чувствую его внутренностями. Но он может быть там или на другой стороне. Если мы ему покажем, что стреляем вслепую, он почувствует себя сильнее. Он где-то рядом, но где — я не знаю.

До конца нашей стражи больше ничего не случилось. Мы разбудили смену, но сам я не сумел заснуть, сидел с арбалетом на коленях, всматриваясь в переплетение ветвей. Однако не увидел ничего.

С поляны мы выезжали в сумерках, тропинкой настолько узкой, что на ней с трудом помещались наши фургоны. А когда мы взошли на перевал, то заметили на фоне краснеющего неба странный конусообразный массив Прожорливой горы.

Мы снова ехали сквозь лес, когда это случилось. Путь вел чуть вниз, по сторонам был лесистый склон, а между толстенных стволов собирался мрак.

Сперва совершенно внезапно раздался громкий треск и скрип где-то на склоне. Едущий впереди Хвощ крикнул, предупреждая, и ударил Кокорыша в грудь, а потом выехал вперед, почти ложась в седле. Кокорыш поднял коня на дыбы и свалился с ним вместе назад. В этот же миг по тому месту, где они были, прокатился ствол дерева, подвешенный на веревках высоко к кронам деревьев.

Мы сразу же сбили фургоны в тесную шеренгу и встали вокруг с готовыми к выстрелу арбалетами.

Ствол дерева вернулся, словно огромный маятник, с грохотом и треском веревок пролетел поперек дороги, отделяя нас от Хвоща; конь Кокорыша вставал на ноги, тряся головой, сам же Кокорыш поднимался неуверенно, но оперся о луку и одним прыжком оказался в седле, подхватывая свисающий сбоку арбалет.

Бревно пролетело над дорогой еще несколько раз, все медленнее, потом спокойно повисло. Хвощ развернулся на месте, после чего отправился галопом в нашу сторону и проскочил над тараном, добравшись до лагеря сразу же после Кокорыша.

Они без слова заняли свое место в строю и подняли оружие, хотя вокруг не было видно ни единого врага.

— Кто вы и что везете в бочках?! — крик раздался откуда-то спереди, но мы никого не могли заметить, словно бы кричало к нам лесное эхо.

В опускающейся тьме мы видели только поросшие плющом стволы, хвойные кусты и листву. Множество листьев.

Один из кустов внезапно разделился, показывая фигуру высокого мужа в капюшоне и плаще из сети, на которую были навязаны листья и ветки.

— Мы те, кто едет своей дорогой и никому не мешает, — крикнул я в ответ. — А кто ты, чтобы сбрасывать на нас стволы?

— Не мудри, странник. Ты разве не знаешь, где ты?

— Я думал, что в Земле Воронов, которых я полагал людьми цивилизованными и разумными.

— Это была Земля Воронов. Теперь это уже земля для вороньей жратвы. Я спрашивал, что у тебя в бочках?

— Это не твое дело, но даю слово чести, что с этого тебе не будет никакого толку.

— Я спрашиваю.

— Я везу гнилую рыбу. Она тебе нужна?

— Хватит, — крикнул он. — Мы можем перестрелять вас, и такое у нас было намерение. Сдержало нас только то, что вы не выглядите как Змеи.

— Двойками, кусты — цель, — рявкнул я своим. — Каждый прикрывает стрелка. Первый из двойки стреляет первым, перезаряжать по очереди. По моему приказу.

А потом я крикнул тому:

— Мы тоже сражаемся со Змеями. Скажи Кунгсбьярну Плачущему Льдом, что у него к нам долг жизни. Вороний Двор стоит только потому, что он вовремя был предупрежден.

— Вороний Двор Змеи сожгли еще в начале весны. А Кунгсбьярна убили мореходы из Земли Огня еще зимой.

— Это ложь! — оскорбленно заорал Ньорвин. — Эту пархатую дворнягу отпустили живьем на моих глазах. В сапогах и верхом!

— Ньорвин!.. — процедил я, судорожно думая, что делать дальше. Дорога вперед была закрыта, оба склона наверняка были полны лучников. — С лошадей, — обронил я. — Н’Деле, если услышишь хотя бы один посвист стрелы, сбей того шутника.

— Агиру кано, — прошипел он, вскидывая арбалет.

— Тохимон, дай меч, — попросил Багрянец. — Это на клинок больше рядом с тобой.

— Молчи, я думаю! — рявкнул я на него.

— Мигом станете как ежи, — крикнул тот в плаще из зелени. — Вы нас не видите, а вот мы вас — хорошо.

Он не закончил еще говорить и вдруг исчез. Словно прыгнул в колодец. Стрела Н’Деле прошила воздух там, где он стоял, и с треском воткнулась в ствол дерева.

А в следующий миг раздалось короткое жужжание, словно прилетела стая пчел, и в земле вокруг нас выросли стрелы.

Ни по кому из нас не попали, зато я услышал щелканье нескольких арбалетов, и стрелы моих людей прошили растущие на обочине кусты. Стрелки присели, потянувшись за новыми стрелами, и с тарахтением начали натягивать арбалеты. Одновременно вторая половина Ночных Странников дала залп, и теперь уже они присели, прячась между повозками, чтобы перезарядить оружие, в то время как первые встали, поднимая арбалеты. Ударила еще одна волна стрел с длинными хвостами, теперь они окружали, теснили нас — лагерь словно оказался в зарослях тростника.

Пока что никто не был ранен — ни люди, ни животные, но и наши стрелы не сопровождались даже криком раненого с той стороны.

— Следующий залп будет по вам! — крикнул тот же самый муж, появляясь на склоне в совершенно другом месте. — Опустите оружие, и наш стирсман решит, что с вами сделать.

Это было худшее решение в моей жизни. Я судорожно прикидывал, но все без толку. Лес шел под серьезным наклоном, а нападавшие были по обе стороны. В какую бы сторону мы ни попытались пробиться: вперед, между двумя рядами стоящих на высоте лучников, обратно или даже пытаясь атаковать их, наверху — под дождем стрел в спины — мы были бы быстро истреблены.

— Конец? — спросил Бенкей.

— Верхом, без фургонов, галопом по дороге? — предложил Ньорвин сдавленно.

— Опустить арбалеты, разрядить, — сказал я глухо, чувствуя, как мое лицо трескается, будто глиняная маска.

Кто-то сказал «агиру», стрелы ушли в колчаны, раздался хор металлических щелчков освобождаемых тетив.

Мы стояли безоружные, и я все время пытался что-то придумать.

Вокруг нас пока что ничего не происходило, только веревка, удерживающая бревно, перегораживающее тракт, натянулась и поволокла колоду вверх, куда-то между огромными стволами.

Лучники появились внезапно, с обоих склонов. В опускающихся сумерках казалось, что их выплюнула земля, кусты и деревья. Тут раздвоилась тень, освобождая фигуру человека, там подлесок приподнялся, отращивая руки и ноги, в другом месте часть куста оказалась присевшим стрелком. Я осмотрелся и насчитал по меньшей мере двадцать человек. Когда бы они ударили в любой другой точке пути, у нас было бы хотя бы какое-то прикрытие, пусть бы и наши фургоны, и мы бы управились с ними за одну короткую водяную меру. Но в этом-то и состояло хорошее командование. Это они выбрали место и теперь смели бы нас во мгновение ока, хотя оружие у нас было лучше и мы лучше умели им пользоваться; к тому же их было всего-то двое-трое на одного. Но это мы стояли, скученные, в ущелье, растянутой цепью, а они целились из укрытия прямо нам в лица.

Я чувствовал точки на своем теле, куда метили стрелы. Отовсюду. Они все еще стояли там с натянутыми луками, совершенно неподвижно, оплетенные плющом или ощетинившись хвоей, словно живые деревья.

Несколько их появилось сзади, а несколько спереди. У этих не было луков в руках, они достали только мечи. Носили маскировку из сети вместе с капюшонами и муслином на лицах, совершенно как кирененские следопыты, но их кафтаны были не грязно-желтыми, но зеленоватыми.

— Сложить оружие на плащ, — потребовал один, бросив на дорогу шерстяную ткань.

— Выполнять, — вздохнул я, отстегивая меч и нож от пояса.

Никто из моих не отозвался, но все сделали то же самое. Воины окружили нас, кто-то чуть выдвинул клинок из ножен и причмокнул с пониманием, а потом уложил оружие, словно дрова на растопку, и связал плащ узлом, а потом вбросил на один из наших фургонов.

— Открыть лица, — рявкнул тот же муж, поднимая кончик клинка к моим глазам.

— Выполнять, — сказал я снова, распуская ремни и позволяя кожаной, укрепленной кольчугой маске упасть мне на грудь.

— Снять шлемы и на повозку, — раздался следующий приказ.

Мы сняли, со звоном стали отправили их куда-то между бортами и содержимым. Потом туда же отправились наши арбалеты и наполненные стрелами подсумки.

— Это не Змеи, — сказал кто-то.

— Я знал, — отозвался снова тот же самый муж. — Потому они еще живы. Руки вперед! Вы идете перед лицо Санпара Идущего-за-Звездой, стирсмана Недобитых, и он решит, что с вами делать. Мы забираем ваших животных, бочки, фургоны и оружие. Осталось решить, что будет с вашей жизнью.

Ульф вкладывал нам в голову, чтобы мы не сдавались. Никогда. Он не имел в виду, чтобы мы никогда не складывали оружие, но чтобы не сдавались внутри, в душе. Утверждал, что можно сбежать из любого плена и сражаться всем, что находится под рукой. Главное — не переставать думать.

Вели нас связанными вслед за нашим обозом, и были мы совершенно бессильны. И, если верить Нитй’сефни, теперь надлежало спокойно выждать подходящего момента.

Обычно руки человеку связывают спереди или сзади. На поле битвы мало кому хочется носить с собой цепи или дыбу. А связанными руками можно расстегнуть кафтан спереди и добраться до пояса, который на случай, если тот, что сверху, заберут. И тогда можно нащупать железную пряжку, приподнять ее и вынуть крохотный клинок, достаточно острый для любых веревок. Если руки сзади, то можно добраться до разреза в куртке и вынуть плоский нож, всунутый в пояс горизонтально. Пока не отберут куртки, остается цепь, спрятанная в ее поле, и звездочки для метания в карманах за пазухой, которыми также можно разрезать путы. Всегда у человека есть руки, которыми можно много чего сделать. Но ничего не поможет, если в сердце человека нет уже воли, если осталось там лишь отчаяние.

В моем же обитал гнев. Я чувствовал, что это конец моей миссии. Добился я лишь того, что мы немного проехали по землям Воронов и попали в плен. Теперь мы идем, связанные, горной тропой среди молчаливых, замаскированных воинов, а Вода впустую станет ждать меня где-то среди гор Стервятников, окруженная колесницами Пламенного тимена.

Разрезать веревки и сбежать — этого мало. Нам нужно было оружие, но прежде всего — нам нужны бочки. Без них мы не могли покинуть Земли Мореходов.

Нас вели крутым и узким, полным камней путем, что поднимался наверх зигзагом. Вскоре пришлось толкать фургоны, потому что онагры, хоть и сильные, словно волы, и не менее выносливые, начинали останавливаться и громко реветь. Те, кто нас поймал, не зажигали факелов, и мы шли в густеющей темноте, потому что небо затянуло тучами. Вокруг вставали только скалы и склон горы.

— Я могу освободиться от этих уз, тохимон, — услышал я тихий шепот Багрянца.

Говорил он по-амитрайски.

— Жди приказа, — прошипел я на том же языке.

И мы пошли дальше в сопении и скрежете камешков под подошвами. Начал падать мелкий дождик.

Через длинную водяную меру мы остановились, выбравшись на плоский участок горного луга у самой вершины.

Стояли и ждали, окруженные лучниками, поставленные под каменной стеной безо всякого прикрытия. Лучники стояли на таком расстоянии, что мы не успели бы до них добежать, пусть бы даже в руках наших были мечи, а они не промахнулись бы даже с завязанными глазами. Мы могли лишь ждать, что случиться, и ждали.

Через некоторое время из ниоткуда появился человек с факелом, потом второй и третий. В моргающем свете мы увидели, как стоящие перед нами сняли стрелы с оружия, а потом достали мечи, появились и копья.

— Плохо дело, — сказал Н’Деле. — Что прикажешь?

— Пока что ждем, — ответил я. — Они бы могли нас убить уже сто раз.

Копейщики подошли ближе, а потом нас провели вдоль скалы.

— Внутрь! — крикнул кто-то.

Я понятия не имел, внутрь чего: мы ведь стояли на площадке под скалой, но оказалось, что то, что я принял за склон, было каменной стеной, валом, сложенным из скальных обломков, заслонявших вход в пещеру.

Та оказалась довольно большой, дальняя ее часть скрывалась в темноте, но тут светился очаг, обложенный камнями, где на железном вертеле пеклась туша горного козла, а вокруг на шкурах и кожах сидели люди. Под стеной навалены были мешки и баклаги, там же стояло и оружие. Людей в пещере было десятка полтора, разве что в темноте был скрыт выход в другие коридоры, где могли быть новые пещеры. От рядов мечей, луков и копий нас отделяло всего несколько человек, удобно сидящих на скале с мисками, рогами или кусками мяса в руках. А перед нами, на складном стуле из скрещенных досок и куска кожи, сидел муж, укрытый зеленым плащом, с наброшенным капюшоном — но лицо его оставалось в тени.

— Готовность, — проворчал Спалле.

— Я беру того впереди, вы — оружие, и становитесь в «бриллиант» вокруг меня. Потом посмотрим. По моему приказу.

— Зачем ты их привел? — отозвался человек на стульчике, произнося слова языка Побережья как-то гортанно, со странно-знакомым хриплым звучанием. — Я же говорил: ударять и отскакивать. Не оставлять живых.

— Это не Змеи, Санпар, — ответил муж, который нас поймал. — Ты приказал говорить тебе, когда случается нечто странное, а особенно — о странных путниках. Я же думаю, что они могут оказаться Мореходами, которые освободили нас от этого пса, Плачущего Льдом. Тогда они тоже не имели знаков, но носили белое. Не трогать их я не мог, они шли прямиком к Прожорливой Горе, а то, что они везут в бочках, должно быть драконьим маслом. Оно же не может попасть в руки Змеев, не говоря о самострелах. Я таких еще не видел — их можно очень быстро взводить.

— Понимаю, это разумно, — ответил тот со странно хриплым «р», словно звук не помещался у него в горле. — Тогда пусть сами скажут, кто они и что намеревались делать.

Я выступил вперед и вошел в свет очага.

— Значит, Мореходы так произносят твое имя? «Санпар»? — сказал, ибо уже понял.

Он на миг замер, а потом встал, отбрасывая плащ.

— Опустить оружие, — рявкнул проржавевшим голосом, что я так хорошо знал.

А потом перепрыгнул через очаг и схватил меня в объятия.

— Я не узнал тебя, тохимон. Время сделало из тебя мужчину и украсило шрамами.

— Зато я узнал тебя, сын Плотника. — Я не закончил, поскольку в этот миг подскочили к нам Н’Деле и Бенкей, и мы сплели руки — все четверо.

Я несколько раз изо всех сил сжал зубы, чувствуя, как печет глаза, а у Бенкея слезы текли по щекам, и он совершенно не обращал на это внимания.

Мы обнимались долго, а в пещере все уже стояли на ногах, перекрикивая один другого, и никто не понимал, что происходит. Никто, кроме нас.

— Хьорварди! — крикнул наконец Сноп, сын Плотника. — Дружище, ты наимудрейший из моих людей. Знаешь ли ты, кого привел ко мне? Если бы утром я узнал, кто лежит на камнях, нашпигованный стрелами, я бы не захотел жить дальше. Благодаря твоему разуму, я встретил тех, кого давным-давно ищу. Отдайте им оружие и все, что у них было. Это наши братья.

Хьорварди, оказавшийся высоким блондином с темными бровями и чуть кривоватым носом, сперва стоял, потрясенный, потом пожал плечами и кивнул стирсману, ударив ладонью в нагрудник.

— Так выпьем же меда и послушаем рассказы, — спокойно сказал Сноп.

— Брат, — сказал я. — Прежде чем дойдет до пира и рассказов, пусть твои люди позволят нам поговорить наедине. Случилось многое и многое разъяснилось. Вы остановили нас, когда мы шли с судьбой кирененцев на плечах, и судьба эта должна решиться в ближайшие дни. Я нашел ответ, и ты должен его выслушать.

Он сделался серьезен, положил мне руку на плечо, а потом кивнул в сторону одного из темных коридоров, ведущих вглубь горы.

х х х

— Если бы я не знал тебя, тохимон, так хорошо, наверняка решил бы, что у тебя в голове все смешалось, — сказал, делая глоток. — Корабли изо льда? Люди, упавшие со звезд? Драконы, роющие подземные коридоры? Деющая, превращающая людей в козлов и серн? Вулкан, породивший замок?

— Однажды я расскажу тебе в подробностях. Но сейчас ты должен мне просто верить, особенно имея в виду, что многие из этих вещей ты увидишь собственными глазами. Я Носитель Судьбы, и эта судьба именно так и выглядит. И верный вопрос: что ты сделаешь теперь.

— Я принес агиру. Иду с тобой. Пусть и меня проглотит дракон, и будь что будет.

— Твои люди не обрадуются. А взять их с собой ты, полагаю, не сможешь. Их слишком много. Они, как говорят, считают тебя стирсманом. Ты стал главой клана?

Он покачал головой.

— Это длинная история. Я сбежал весной, едва только научившись говорить на местном наречии, и делал много вещей, чтобы меня не схватили, а потом еще много других. Убил пару людей, но, когда покинул Землю Медведей, никто об этом не знал, и мне необходимо было лишь следить, чтобы они не увидели клейма на моем плече. Важно и то, что я шел по следу Н’Деле и его хозяина, того, что так славно говорил по-амитрайски.

— Он со мной, — прервал я его.

Он кивнул.

— Если у нас так мало времени, не стану разглагольствовать о своих приключениях. Я шел за ними, потому что ни тебя, ни Бенкея выследить не сумел. Они же странствовали от двора ко двору и оставляли за собой след, люди о них говорили, и несложно было за ними идти. Я охотился, иной раз нанимался плотником, играл в плашки на деньги и даже пел, играя на этой их как бы синтаре. Таким-то образом я получил свои имя, поскольку никто не мог задержать меня дольше, чем на миг в одном месте. Однажды под конец лета я увидел, как с неба падает звезда, и тогда уже знал, что иду в правильном направлении. До Земли Воронов я добрался зимой, когда вы уже ушли отсюда. Остался в Вороновом Доме, потому что нужно было где-то перезимовать. А потом пришли Змеи. Едва только ослабли морозы. Буквально накануне моего ухода. Возникли из ниоткуда. Мы сражались два месяца, но двор все же пал. Не был готов к обороне, а после того как вы забрали Кунгсбьярна, Вороны ругались между собой и не могли выбрать стирсмана. Раз предводительствовал один, раз — другой, и каждый был дурнем. Наконец стало понятно, что двор падет, потому я собрал вокруг себя тех, кто поразумней, чтобы вывести их в горы через секретный проход. Мы пробились, но это была резня, а те, кто уперся, что их стены никто не возьмет, были вырезаны либо пошли в рабство. Нам удалось вырваться, и мы спрятались в горах. Потом я научил их сражаться, как следопыты. Здесь, в горах, есть место для женщин и детей, тех, кто спасся; мы охраняем их, а я с этими воинами устраиваю налеты на Змеев и захватываю, что удастся. Атакуем ниоткуда и исчезаем, оставляя трупы. Но это все впустую. Из всех Воронов уцелела едва ли сотня. Они потеряли двор, потеряли жрецов. Женщин всего десяток, причем четверо — старухи, детей пятеро. Я пытался увести их к морю и поискать счастья в другом месте, но они хотят сидеть здесь, поскольку, говорят, это их земля. Их! Не выстроят здесь и сарая, не выйдут в поле, а Змеи ездят по этой их земле как хотят. Появляются тут и там. Я давно уже хотел отправиться к морю и искать вас, но меня поглотила война. Маленькая глупая война Мореходов.

— Не такая уж она и маленькая, — ответил я. — Все Побережье выглядит точно так же. Но ты можешь сказать своим, что если мы сделаем, что должны сделать, то Змеи уйдут с их земли. Отправятся отовсюду к морю, на призыв своего короля и отплывут. Если удастся нам и Ульфу.

— Благодаря тебе мы теперь знаем, откуда здесь берутся Змеи, и это я тоже им скажу. Мы знаем тайные тропы и проходы к Каменным Клыкам, о которых никто не слышал. Мы не заходим туда, потому что Прожорливая Гора приманивает неосторожных путников, но если Змеи появляются оттуда, мы сумеем поставить на них засаду.

Он встал с бочки, на которой сидел, а я встал со своей.

— Пойдем на пир, Филар. Позволь мне говорить. Пусть думают, что это я отдаю приказы и что все будет так, как я решил. Иначе они не поймут. Я научил их сражаться, как следопыты, но они остались дикими Мореходами, которые все немного как дети, и их легко убедить, что дела идут ровно так, как им думается.

х х х

Лагерь у перевала, называемого Каменными Клыками, был устроен хорошо. Имел хороший обзор на идущий вверх тракт, сами охранники оставались невидимыми под прикрытием встающих всюду скал, а когда бы они заметили того, кто направляется в сторону перевала, достаточно было подождать, пока тот не окажется между двумя высокими скалами, означенными желто-зелеными порослями лишайников, — и выбить пару бревен, удерживающих кучи камней. Валуны величественно сдвинулись бы, покатились по склону, поднимая тучи пыли и превращая склон в ад рушащихся скал, что смели бы все до самой линии карликовых хвойных кустов. Но если бы этого не хватило, достаточно было взяться за луки и перестрелять пришельцев, словно куропаток, пока тем приходилось бы ползать на брюхах, безуспешно пытаясь найти хотя бы какое-то прикрытие от сыплющейся сверху смерти.

Если бы случилось так, что кто-то каким-то чудом это пережил и приблизился к перевалу, между усыпанными валунами склонами сидели, прикованные за ноги один к другому, четыре «краба». Сейчас скорченные, с клинками, спрятанными под мышками, и накрытые плоским доспехом, они напоминали кряжистые камни, слабо отличающиеся от окружающих их скал, и тупо поглядывали вокруг черными щелями визоров. По двое с каждой стороны тракта. Сидели в засаде неподвижно, только время от времени шевелясь и издавая тихие, жалобные звуки.

У них были припасы, была вода, принесенная с собой в баклагах, был прекрасный вид на все, что происходит внизу.

И никакого прикрытия сверху.

Змеи держали стражу всю ночь, тихую, спокойную, точно такую же, как и все остальные, проведенные у подножия мрачного, увенчанного каменными клыками перевала, оберегающего доступ к тайнам Прожорливой горы.

Небольшой, прикрытый камнями костерок потрескивал тихонько, отбрасывая дрожащий свет только на лежащие рядком шары, сплетенные из веревок и тряпок, наполненные горючим. К каждому шару присоединялась цепь, и достаточно было одного лишь крика, чтобы поджечь снаряд и метнуть вниз, чтобы он горел там, освещая склон.

Но они еще ни разу не понадобились.

Один охранник сидел у костра на смене и время от времени обходил лагерь, второй — таращил глаза на тракт внизу, хотя видел лишь темноту и мог только вслушиваться в ночь. За много дней они привыкли к тому, что ночи в горах не бывают тихими. Время от времени слышен падающий камешек, сброшенный горным сусликом, свист ветра в скалах, далекий шум деревьев или крик ночной птицы.

В эту ночь было точно так же. Раз-другой осыпались камешки, отчаянно заскрипела птаха, высоко залетевшая в горы, потом ответила ей другая — с противоположной стороны. Заскрежетал щебень под пробегающим сусликом. Ничего подозрительного.

Ночь была тиха, темна и спокойна.

Небо начало медленно сереть, как оно бывает на севере, где ночь отходит трудно и неохотно, а первого проблеска встающего солнца приходится ждать невыносимо долго.

Но рассвет наступал — сперва несмело, словно снимая новые и новые слои темноты, будто муслиновые покровы с тела танцовщицы. Ночь сперва отдала рассвету очертания скал, выписанных серым, бледный проблеск угольев в костре, потом обернутые в бурые одеяла ряды спящих людей, превращенные в посапывающие и похрапывающие свертки, опертые о стены луки и копья, сложенные «шалашиком» топоры.

А потом тьма постепенно отступила, и рассвет незаметно освободился от власти ночи. Пока что он состоял из всех оттенков серого, был плоским, словно нарисованным на полотне разведенной тушью, но уже хорошо заметным.

Снова раздался одинокий, протяжный писк охотящегося сокола, и сверху донесся звук, напоминающий тихий скрип; стражник вскочил на ноги, осматривая скалы, темнеющие на заднике серого неба, а через один удар сердца воздух завыл, словно его разрубил десяток кебирийских сабель. Одновременно весь кусочек плоскогорья, на котором расположился лагерь, покрылся сломанными, расщепленными на концах прутьями стрел: вертикально вверх торчали только те, которые воткнулись между камнями или в бурые шерстяные свертки, втиснувшиеся между скалами, в мешки и баклаги. Воздух взорвался перепуганным хором воплей.

Стражник стоял, напрягшись и выгнувшись назад, пытаясь дотянуться до деревянного луча, торчащего из его спины. Вторая стрела, украшенная цветным оперением, прошила шею навылет. Он крутанулся с раскинутыми руками на носочках сапог, и до того, как он упал, казалось, что делает танцевальное па. Его сотоварищ не успел даже подняться — сломался в молитвенном поклоне да так и остался, тыча в небо оперением воткнувшихся стрел. Среди спящих большая часть осталась неподвижными, словно они и правда превратились в мешки, вот только теперь — нашпигованные стрелами. Несколько вилось на земле, воя, сминая в горсти окровавленные одеяла и скребя пятками по гравию. Едва лишь несколько сумело вскочить на ноги: один, припадая на раненую ногу, подскочил к луку, развернулся ко склону и выпустил стрелу вслепую, хотя тогда уже две торчали из его груди; второй помчался вперед, не обращая внимания на проткнувшие его стрелы. Когда добрался до крабов, уже на четвереньках, из его загривка, бока и середины спины торчали три оперения, раскачиваясь с каждым вздохом. Наконец он свернулся, как червяк, а раскрытый замок выпал из его скользких от крови пальцев. Цепь с грохотом скользнула из кованого кольца, воткнутого в скалу, словно змея.

Тут же воздух снова завыл, словно стая стальных ласточек, и на скалы упал еще один дождь стрел с жутким стуком наконечников, бьющих в скалы и живые тела. Три краба с воплями метались вокруг, рубя клинками прилетающие стрелы и высекая искры из камней, а стрелы отскакивали от их брони, и только четвертый будто запал в самого себя, как растоптанный, а в дырах, выбитых в стали, торчали две стрелы куда короче, но и куда массивней, с оперением, вырезанным из кожи, — они почти не выступали наружу.

Раздался мерный, повторяющийся стрекот храповиков, и еще одно создание остановилось под ударами арбалетных стрел, втыкавшихся в броню, вбивая ее внутрь с силой, от которой вздрагивало все бронированное тело. В третьего попал якорек, — но улетел в скалы, — потом еще один, на этот раз он зацепился за плиты брони; сбоку в пропасть канул валун, оплетенный цепью, та натянулась и увлекла за собой яростно пищащую и секущую клинками тварь за край пропасти, а потом и дальше вниз — слышался оглушительный лязг доспехов.

Последний «краб» безнадежно бросился в атаку вверх по склону, но тогда о его грудную пластину разбился глиняный горшочек, через пару ударов сердца превратив его в ослепительный шар огня, покатившийся вниз по склону. Краб внезапно распахнулся, выбрасывая в воздух безвольное, бледное и худое тело, а потом канул в пропасть, потянув за собой хвост огня и искр.

Посреди поля боя, которое еще минуту назад было лагерем, стоял на коленях последний из Змеев, облаченный в черненый доспех. Доспех оказался крепок, однако несколько стрел из целого пучка, что в него попали, нашли дорогу между пластинами брони. Змей стоял на коленях и издавал жуткий рык гнева и отчаяния. Стоял с раскинутыми в стороны руками, а потом уперся одной ногой в землю и попытался встать. Три арбалетных стрелы ударили в него одна за другой, с грохотом пробитого доспеха сотрясая его тело, но Змей все пытался подняться. Наконец он встал и перестал рычать, зато в ладонях его вдруг затанцевали огоньки пламени. Он открыл рот, но вместо заклинания только выкашлял сгусток крови и с железным грохотом упал навзничь. Огоньки на его ладонях погасли.

Установилась тишина.

А потом раздалось хоровое, оглушительное карканье, словно бойня притянула сюда всех воронов окрест. Недобитые выкрикивали горам о своей мести и своей победе.

Я опустил арбалет и встал, чтобы оглядеться с горы. Дорога на перевал была открыта. Мне не хотелось кричать. Хотелось выпить воды.

Звук рога отразился от мрачных скал, завязнув между испарениями вонючего тумана и шепотов, а потом вернулся, усиленный эхом.

Мы стояли и ждали в тишине с колотящимися сердцами. Я сыграл еще раз и не имел другого выхода, как только зашагать в туман и к духам, в край торчащих скал и озерец, в которых побулькивает вонючая вода.

Я шел и шел, и каждое мгновение струящиеся вокруг облака могли дотянуться до меня тысячью кошмаров, от которых я бы ошалел и бросился в пасть горы. Я шел и молил Создателя, Идущего Вверх, а также Ульфа и его надаку. Но ничего не случилось, и наконец я добрался до круглой площадки, укрытой скальными выступами. А потом встал посредине и ждал, пока ко мне повернутся похожие на личинок существа, глядящие в меня темнотой своих туннелеобразных капюшонов.

— Кто ты, что беспокоишь Шепчущих-к-Тени? — спросил кто-то из них.

— Я тот, кого прислало Крылатое Око, — ответил я, как приказал Ульф, и стал ждать.

— Тот, кто хочет начать войну Песенников. Тот, кто ведет погибель. Тот, кто бродит во снах в виде головы с крыльями. Ты получишь Червя, но условия те же: ты должен накормить гору.

— Накормлю. Сейчас я вернусь с моими людьми. Отодвиньте кошмары и откройте проход сквозь Каменные Клыки.

Один из них без слова приподнял руку и указал длинным кривым пальцем. Туманы тотчас расступились и сбежали к скалам, окружавшим плоскогорье, словно корона.

Фургоны, которые мы с рассвета вталкивали наверх, упорно, шаг за шагом, сражаясь за каждый поворот колеса, уже ждали. Я кивнул.

Тут мы разделились — Странствующие Ночью и Недобитые.

Сноп пожал каждому руку и загривок, а потом произнес несколько слов. Наконец встал перед Хьорвардином.

— Друг, теперь я уйду, но скоро мы вернемся, приведя многих. Но если этого не случится, ты будешь знать, что делать. Назначаю тебя стирсманом после меня. Прячься в горах, бей и отскакивай. Будь невидим и убийственен, словно скорпендра. Ничему большему я тебя не сумею научить, а у тебя хватит рассудка. А если нам повезет, все изменится, а Змеи будут разбиты.

Мы попрощались, а потом они отправились вниз, а мы — через проклятую долину, наполненную туманом и испарениями, прямо к странной скале в форме срезанного конуса, со ступенями, слишком большими для людей, туда, где была пещера Червя.

Когда мы добрались до вонючей ямы, скрывающей пасть Горы, нам сперва пришлось убить онагров, которые тащили повозки, и всем нам этот поступок показался обидным и позорным, хотя в это утро каждый из нас убил несколько человек. Но ведь несчастные животные никому не сделали плохого, если не считать того, что мы должны были накормить Прожорливую гору.

Потом мы вбросили в яму трупы всех убитых Змеев, а потом начали скатывать с фургона бочки и выбивать днища, выливая в яму потоки гниющей рыбы, посеченной в вонючую массу, чтобы поместилось ее побольше. Воздух даже загустел от вони, нам пришлось обвязать лица платками, и все равно нас тошнило.

— Должны быть люди, — отозвался Шепчущий-к-Тени, который появился не пойми откуда и смотрел на меня отверстием капюшона. — Человек за человека. Ты хочешь накормить Гору этим? Онаграми и гнилой рыбой? И несколькими трупами?

— Гора будет накормлена, — сказал я, откатывая пустую бочку, в то время как ругающиеся под нос Ньорвин и Бенкей скатывали с повозки следующую. — А Крылатое Око, которое летает всюду и все знает, утверждает, что ты врешь. Гора ест все, что когда-либо было живым, потому что для нее это магический корм, что зовется «беомасса». Предвечные не кормили Червя собой, но только тем, что было им ненужно, даже навозом или деревом. И не «человек за человека», потому что Червю все равно, везет он одного или тысячу. Око говорит, что для одного человека хватит столько «беомассы», сколько весит горшочек песка.

— Посмотрим, появится ли свет, — ответил он на это. — Если появится, то Червь прибудет для вас. Если нет — вы накормите Гору собой.

Он ушел, а мы кормили Прожорливую гору, после чего вбросили туда и бочки, и выглядело так, что зубастым пастям это без разницы.

А потом мы встали спиной к спине, ослабив мечи, подняли арбалеты и ждали.

Долго.

Глава 11

НЕВИДИМЫЙ ТИГР

Невидимый тигр идет —

земля шепчет.

Невидимый тигр мяучет —

траву топчет.

Его глаза — два месяца —

блестят во тьме.

Сердце его — ясный пламень —

горит во мне.

Бойся, враг, бойся, шпион,

тумана над тропой.

Невидимый тигр шагает

вослед за тобой!

«Тигр идет», Киренен

Мы сидели у входа в пещеру, рядом, молча. Вокруг нас вставали странные дома, присыпанные песком: некоторые — похожие на белые шары на столбах, другие — на грибы или плоские миски. Некоторые были погружены в ржавый и золотой песок, другие стояли, накренясь.

Небо там, куда мы смотрели, горело золотом, раскаленной в очаге сталью и полированной медью. А потом земля выплюнула большой красный диск.

Мы молчали.

— Солнце Амитрая, — сказал Сноп сдавленно. — Нигде в мире оно так не выглядит.

— Этого солнца мне будет не хватать больше всего, — вторил ему Бенкей.

У каждой страны есть ее собственный запах. Совершенно особенный. Он почти неуловим, и люди, что сидят на одном месте, совершенно его не ощущают. Но достаточно перебраться на новое место, и каждый вдох говорит человеку, что он не дома. Более того, даже если ты провел долгую ночь в брюхе подземного дракона, воняющего рыбьим жиром и уксусом, а потом выходишь на рассвете в полуразрушенной пещере прямо в тянущуюся в бесконечность пустошь, где не видно ничего, кроме растрескавшейся земли, скал, кустиков травы… Хватит вдохнуть побольше воздуха — и ты уже знаешь, где ты.

Я помнил горьковатый, суровый запах Нахель Зим. Он был словно ветер, пространство и тайна. Как песок и соль. В свою очередь Побережье Парусов пахло смолой, дымом, кислым молоком и мускусом. Тяжелый острый запах дикого зверя.

Я не думал об этом, пока не почувствовал в носу летучей смеси благовоний, цветущего сада, свежего теста и легкого запаха дерьма на самом краю обоняния. Этот запах я узнал сразу.

Амитрай.

Я был дома. Червь выплюнул нас там, где и было сказано. Путешествие под землей казалось бесконечным, и не было в нем ничего, кроме рваного ритма движения, тошноты, кругов света, двигающихся вдоль брюха твари, и медленно утекающего времени. Но мы наконец-то добрались.

Мы смотрели на встающее над Амитраем солнце и молчали. Небо начинало голубеть, изгоняя синеватую черноту пустынной ночи.

Едва лишь мы прибыли, как отыскали засыпанные песком отверстия, где прятались уста здешней горы, которую нам придется накормить перед возвращением. А потом мы присели у входа, чтобы взглянуть в лицо Амитрая.

Мы посидели так вот еще немного, пыхая трубочками, передавая друг другу баклагу с разведенным морским медом, жуя сушеное мясо и сыр. Скоро мы должны стать охотящимися скальными волками. Вечно на бегу, вечно чуткие и хищные. Прячась в тени и скаля стальные клыки. Но пока что у нас осталась эта вот последняя минута передышки.

Багрянец тоже сидел, чуть выше, при входе в пещеру. Он тоже достал еду и жевал мясо без слова сопротивления. Напиток мы подали ему в кубке. Хотя он и был самым покорным пленником, какого только можно себе вообразить, никто не рисковал делить с ним одну баклагу.

Сноп развернул карту, нарисованную на шелковом платке, и прижал ее уголки камнями, а потом положил рядом «глаз севера», следя за вращающимся зрачком.

— Если мы там, где должны были оказаться, — сказал он, — то мы должны направляться на запад, чтобы попасть на тот конец Стервятниковых гор.

— Не прямо на запад, — вдруг отозвался Багрянец. — Чуть к северу. Прямо на запад — кишлак Баракардим. Он небольшой, и на этой карте его нет, но, если в окрестностях стоит армия, они будут там, потому что в селе есть колодец. Есть там и какая-то дорога, а если дорога, то на ней колесницы и всадники. Нужно обойти кишлак, причем лучше всего — ночью.

— С тобой есть проблема, — ответил Сноп, — что неизвестно наверняка, не врешь ли ты и говоришь ли правду, а потому правильным было бы считать, что ты врешь всегда. Я не знаком с тем Странствующим Ночью и не знаю, чего он напился, что решил доверять жрецу Подземной.

— Он имеет надо мной власть, какой никогда не имел над другим человек, — ответил спокойно амитрай. — Ни отец над сыном, ни любовница над любовником. Не понимаешь этого, но сама мысль, что я мог бы сделать что-то не так, как он пожелал, для меня непереносима. Я страдаю хотя бы потому, что нахожусь вдалеке от него. Его желание таково, чтобы я вам помогал, прежде чем я уйду, чтобы сделать то, что он мне приказал. Потому если бы я должен был умереть здесь лишь для того, чтобы вы сумели сделать очередной шаг, то я умру с радостью. Моя жизнь, которую дал мне Ульф, является раскаянием. Я никогда не откажусь от него, пока не выполню его задание.

— Ты меня пугаешь, — сказал Сноп. — Ты или лжешь, или в голове твоей бардак побольше, чем у него.

— И все же это, пожалуй, правда, — говорит Н’Деле. — Я чувствую, что его душа связана и изменена. Более того, он, пожалуй, сам хочет, чтобы так оставалось.

Солнце уже полностью встало и залило равнину ярким светом, сделалось по-настоящему жарко, и мы начали потеть под одеждами, пошитыми из толстого мягкого полотна. Потому мы оставили их в пещере и вынули из седельных сумок пустынные плащи: легкие, как раз для жары, оливково-бурого цвета здешнего песка. Мы проверили оружие, оседлали лошадей, а потом сели в кругу, и я выставил перед собой кулак, а мои люди накрыли его ладонями, один за другим. Я говорил к Идущему Вверх, чтобы тот взглянул на наши намерения и осветил нам путь. Я вспомнил наше прощание в вырезанной каменной ограде для рабов, там, в стране Медведей, и почувствовал, как сводит мне челюсти. Я сглотнул слюну и наконец сказал:

— Мосу кандо. Нарахо. Икоду, аскари! Сказано. Пусть случится. Вперед, солдаты!

Пока мы сидели, Багрянец пребывал коленопреклоненно, уперевшись кулаками в скалу, и закончил, когда мы поднялись на ноги.

Мы ехали быстро, но не гоня. Чтобы не измучить вьючных животных и наших коней, непривычных к жаре. И чтобы не поднимать пыль. Один разведчик всегда ехал впереди, на добрых сто шагов перед нами, сходя с коня за каждым холмом, барханом или кучкой скал, чтобы взглянуть из укрытия на пустыню впереди.

Мы должны были остерегаться каждого, даже пастухов, которые могли выгнать овец на эти каменистые пастбища.

Когда солнце зашло в зенит, жара сделалась невыносимой. Земля и скалы дышали жаром, словно их вынули из печи, а небо превратилось в море огня. Мы нашли достаточно глубокий разлом, где поместились наши животные и мы сами, а потом накрылись сетями и выбеленными солнцем колючими ветками. Внизу была тень, и хотя все еще стояла адская жара, сияние солнца уже не прошивало нас навылет. Горы на горизонте казались сине-розовыми мазками кисти, а воздух подрагивал, словно вода в горном потоке.

Кони зевали, как псы, и не хотели специального корма из сушеных фруктов и мяса, зато то и дело тянулись к баклагам. Мы наполнили кожаное ведро и дали им пить, отерли с них пену, а потом и сами свалились на дно расщелины, дыша, словно рыбы на пляже. Ньорвин выглядел хуже остальных, был красным и весь потел; пот капал у него даже с носа и ручейками стекал к глазам.

— Смочите тюрбаны водой, — посоветовал Багрянец.

— Жаль воды, — сказал Сноп.

— Смочи тюрбан только Ньорвину, — сказал я. — Мореход слабо-больно. Мало-мало. Не уметь жар Амитрай.

Тот хотел что-то ответить, но казалось, что сил у него не осталось. Вытер лицо мокрой материей, а потом обернул ею голову.

Какое-то время мы сидели молча, тяжело дыша и пытаясь переждать самую жуткую жару. Сноп выполз на край расщелины и наблюдал, но, кроме стервятников в небе, ничего не было видно.

— Если увидишь темные тучи, пусть бы и далеко, дай знать: значит, нам пора убегать, — сказал Бенкей. — Теперь весна, и дождь может пойти, а здесь, где мы сидим, — дно сухого русла. Оно в один миг может наполниться ревущей водой.

— Хотел бы я, чтобы так случилось, — простонал Ньорвин.

— Сперва, — ответил Сноп. — А потом бы ты пожалел, что вообще родился.

Мы подождали, пока солнце не уйдет с небосклона, а потом отправились дальше.

Вошли в земли, где почва прежде была болотом, теперь высохла и растрескалась.

Едущий впереди Бенкей вдруг остановился, спугнув тучу отчаянно кричащих стервятников. Стоял там, остолбенев, пока мы не приблизились. Оказались мы в небольшой долине среди скал, и вся она усеяна костями. На солнце белели ряды ребер, щерились черепа и торчали рога.

— Красные волы, — пояснил Багрянец. — Некогда, до прихода Пророчицы, их разводили на мясо. Теперь в этом нет нужды, потому что Подземная не позволяет потреблять тела детей земли. Можно только то, что растет, а женщинам и девочкам еще молоко и сыр. Оставили только коров, да и то немного. А волов отпустили, а потому они подохли от голода и жажды. Везде есть такие вот кладбища.

— Странно, — отозвался в задумчивости Бенкей. — Я проверил каждый куст калечника. Ни одного плода. Даже зеленого.

— Дети ходят в пустыню и собирают все, что можно съесть, потом относят это в храм, туда, где весь провиант, который разделяют жрицы. В этих местах мало что растет. Калечник, лишайники, песочные корнеплоды. А сейчас голод. Если кто-то во время собирательства съест хоть ягодку, отправят на жертвенный стол.

— Для нас это означает одно, — сказал Сноп. — Тут везде могут скрываться люди.

Багрянец покачал головой.

— Не здесь. Тут все собрано до последнего стебелька. Но чем ближе к горам и дорогам, тем внимательнее стоит быть.

Потом солнце опустилось, а мы ехали дальше, наслаждаясь вечерней прохладой. Делали лишь короткие постои, чтобы напоить лошадей.

А потом небо вдруг покраснело, а солнце стало проваливаться под землю, чтобы взойти над подземным миром Праматери. И тогда я почувствовал, как по спине моей бегут мурашки, потому что услышал мрачный рев умирающего чудовища. Рога Красной Башни. Далеко, но отчетливо. Я не сумел бы забыть этот звук.

— Кишлак Баракардим, — сказал Багрянец. — Как я и говорил. В двух стайе отсюда, прямо на запад, перед нами.

— Хорошо, — сказал Сноп. — Я не глухой.

Вынул «глаз севера», а потом указал рукой параллельно своему плечу.

— Туда. Ровным темпом, строй не растягивать. Н’Деле в авангард.

Так мы и ехали в ночь.

Кишлак мы не видели, разве что на горизонте помаргивал огонек, крохотная искорка среди ночи, которая быстро угасла.

— Масла мало, — пояснил Багрянец. — Потому лампы они зажигают только там, где это необходимо. К тому же в темноте они обязаны спать. Нужно иметь силу для работы на поле. Только работа, молитва и сон. Говорят, что нельзя позволять бездельничать, потому что тогда человеческие овцы начинают злоумышлять.

Рассвет застал нас в следующем ущелье, прикрытыми сетью, а вдали видели мы светлую полосу тракта. В воздух подымалась туча пыли — это по дороге двигались три колесницы. Ехали неторопливо, я видел блеск на доспехах возниц и косах, воткнутых в гнезда на бортах, — походило на стальные крылья. Стрелки сидели сзади, свесив ноги над дорогой и подскакивая на выбоинах.

— Дорога еще на стайе идет на север, а потом сворачивает в сторону гор, — заявил Багрянец. — Нам нужно отступить в пустыню и обойти ее с севера.

— Потеряем день, — рявкнул Сноп. — Лучше подождем, пока она не опустеет, и пересечем ее, а потом прямо в горы. Там будет проще спрятаться, да и чуть срежем дорогу к долине.

— Если так, то прошу у тохимона позволения надеть одежды жреческого существа, которые есть у меня в седельных сумах. Тогда даже если мы наткнемся на войско, возможно, они на какое-то время поверят, что вы — мой эскорт. А даже если не поверят, будут настолько пойманы врасплох, что не потянутся за оружием. Войско сейчас не боится ничего, кроме храмов и жрецов.

— Он прав, — признал я неохотно. — Более того, я не вижу, каким образом эта хитрость может принести нам вред. Сделаем, как он говорит, поскольку если бы он хотел нас предать, то не будет иметь значения, как мы тогда будем одеты.

Бенкей полез во вьюки на одном из онагров и достал сверток с красным одеянием и маской. Багрянец слез с коня и оделся, а мы смотрели на это в мрачном молчании.

Потом мы еще немного подождали, чтобы удостовериться, что на тракте не осталось никого, отбросили ветки и осторожно свернули сеть. А потом Бенкей пополз, держа перед собой взведенный арбалет, укрывшись сетью. Остановился наверху каменистого холма, среди сухих кустов калечника, и принялся осматривать теперь путь в обе стороны. Потом присел, поднял руку, и мы вышли из ущелья, погоняя едущих в середине группы онагров. Я держал коня Бенкея за мундштук, а когда мы приблизились, разведчик свистнул коню и вскочил на ходу в седло, легко и уверенно.

Мы как могли быстро пересекли тракт, а после направились в сторону гор, которые начинали уже подниматься на горизонте, и казалось, будто они на расстоянии вытянутой руки. Местность сделалась холмистой, покрытой возвышенностями и скалами, с сухими, изогнутыми стволами деревьев.

Нам пришлось замедлиться и чаще проверять путь. Мы были прикрыты лучше, чем в плоской степи, но и сами видели меньше.

А потом мы вышли на еще одну дорогу и на абы как очищенную от камней дамбу, окружающую прямоугольную площадку высохшей грязи. Видимо, тут должна была собираться вода во время зимних и весенних дождей, но я и понятия не имел, что такое могло дать, если уж потом вода впитывалась в мертвую, яловую пыль пустыни.

Дальше мы нашли еще такую же емкость, и, когда ветер дул в нашу сторону, чувствовали отвратительную вонь, а кони наши впадали в панику. Когда мы подъехали еще ближе, от грязи взлетела туча мух и стая отвратительно кричащих стервятников.

А потом оказалось, что в грязи между дамбами полно тел. Мы смотрели на клубок вывернутых конечностей, на вздутые животы, погрузившиеся в сухую грязь туловища, ладони с кривыми пальцами, грозящими небу, и головы, похожие на серые камни.

На дамбах трепыхались красные флажки Праматери с надписями:

«Все — одно, один — со всеми».

«Мать рождает для всех поровну».

И всякое такое.

Я вернулся домой.

— Темножители, — сказал Багрянец. — Это Новые Поля. В каждом кишлаке должно быть такое. Пустыня превратится в цветущий сад, нужно только ее удобрить. Подземная в своей башне пожирает сердца врагов, а остальными телами унавоживается ее лоно. Баракардим — малое поселение, но делают что могут.

Бенкей сплюнул с седла.

Мы проехали это место в мрачном молчании, но, даже оставив Новые Поля позади, не могли избавиться от ощущения, что жирная вонь падали липнет к нашим телам и остается на одежде.

Чуть дальше мы наткнулись на другие поля, но на этих работали люди. Мы видели, как они бродят в грязи со склоненными спинами, обтянутыми бурыми куртками карахимов, встав рядами, и как одновременно поднимают мотыги, чтобы сокрушать иссушенную землю.

Там, где она была уже всполота, тянулась длинная цепочка мужчин с коромыслами, которые выливали воду из деревянных ведер. Единственная дорога вела по дамбе, а по ту сторону ее крутилось несколько всадников с длинными пиками и луками в сагайдаках у седла.

— Храмовая стража, судя по знакам, — сказал Бенкей, сползши спиной вперед с холма.

— Мы можем попытаться обойти их, но не понятно, сумеем ли, — сказал я.

— Едем по дамбе, — заявил Сноп. — Горы уже близко.

И мы поехали, сомкнув строй, чтобы поместиться на узкой насыпи. Багрянец же надел сверкающую маску жреца. Мы заблаговременно взвели арбалеты и повесили их у седла на специальный крюк, прикрыв полами пустынных плащей.

Когда мы ехали по пространству между полями, работавшие там откладывали в сторону мотыги и носилки, а потом становились на колени и склоняли голову к самой земле, сплетя руки на затылке. На другом конце поля, где были всадники, на дамбе стоял на коленях еще один человек: руки его были привязаны к положенному на шею коромыслу, во рту его — серый гладкий булыжник; человек этот трясся, словно у него был приступ болотной горячки.

Два всадника остались на лошадях, но еще двое шагом выехали на дамбу и встали, преграждая нам дорогу.

Когда мы подъехали ближе, они увидели маску и плащ Багрянца и отступили на пару шагов, но все еще заграждали нам проезд.

— Дорога должна быть открыта, — властно произнес Багрянец: звук из-за маски казался жестяным.

— Пусть жреческое существо извинит, но дорога в горы закрыта. Там могут скрываться опасные темножители.

— Не свойственно, чтобы оценка принадлежала тем, кому не дано знать. Дорога обязанности была поставлена и ведет туда, куда должна.

— У эскорта нет флажков, — упирался стражник. — И на них нет предписанных одежд. Я должен увидеть подорожные бумаги или глейт.

— Дела храма имеют собственное течение. Затруднения вызывают гнев и наказания.

— Прости, жреческое существо, — сказал всадник и опустил копье. — Глейт.

— Что ж, — вздохнул Сноп. — Если нельзя по уму…

Одной рукой он перехватил копье всадника и дернул его вперед, после чего рубанул горизонтально, через горло. Еще до того, как всадник свалился с коня, мы отбросили плащи и подняли арбалеты. Звон тетив прозвучал почти одновременно, как быстрый ритм барабанчика. Второго, кто блокировал нам проезд, две стрелы буквально смели с седла, я выстрелил в стоящего с моей стороны дамбы, и тяжелая стрела расколола ему череп, что разлетелся, как перезрелый плод, но Ньорвин промазал по стражнику, в которого целился. Солдат сорвался в галоп, а Сноп поднял свой арбалет и попал ему в затылок. Всадник упал на конскую шею, а потом свалился, будто мешок, на землю.

Адептка в желтых одеждах и с бритым черепом убегала через поле, отчаянно крича и шлепая сандалиями по мелкой воде. Сноп оглушительно свистнул сквозь зубы, а Бенкей рванул галопом, догнал и, склонившись в седле, рубанул девушку по голове. Она пробежала еще несколько шагов, а потом упала лицом вниз, подергивая ногами, и в мутной воде вокруг ее тела расползлось красно-коричневое пятно.

Я соскочил с седла, подошел к стоящему на коленях человеку и рассек ремни, которыми его запястья были привязаны к коромыслу. Попытался вынуть у него камень изо рта, но не сумел. Он продолжал трястись и даже не пытался подняться.

— Убегай, — сказал я ему. — Убегай в горы.

Он развернулся ко мне, а после вдруг схватил меня одной рукой за запястье, а второй за пояс и наделся на мой меч. Камень приглушил его крик, а вытаращенные глаза помутнели. Я отскочил, вырывая клинок, а несчастный скатился по дамбе.

Все остальные продолжали стоять на коленях с обращенными к земле лицами, с ладонями, сомкнутыми на затылке, и ни один не сдвинулся с места. Только вокруг бились на ветру храмовые флажки. В остальном стояла тишина.

Мы уехали, и до той поры, пока ни поглотили нас горы, не встретили больше никого.

Единственным следом присутствия человека был воткнутый в середину тракта флажок с надписью

«ЗАПРЕЩЕНО».

Мы ехали долиной между горными вершинами, среди карликовых хвойных деревьев. Со всех сторон стояли скалы и осыпи, а над головой было небо. Несколько раз мы смотрели на карту, на которой Ульф обозначил нам, где находится долина кирененцев, но он-то смотрел сверху, а мы снизу и не могли ничего распознать.

Мы кружили между вершинами и скалами уже второй день — и без всякого успеха.

Мы не встретили ни человека, ни зверя, лишь порой над нами кружили орлы. Но вот как-то мы услышали сигналы барабана. Далеко, искаженные эхом, но отчетливые.

— Все патрули вызваны в Баракардим, — перевел Багрянец. — Это может означать, что они нашли убитых стражников. Есть надежда, что вы никого не встретите в горах из ваших врагов.

— «Не встретите»? — спросил я.

— Тохимон…

— Говори, что должен сказать, — ответил я.

— Пришло время мне отправиться своей дорогой. Мне Ульф предназначил кое-что другое. Но я вам кое-что посоветую, потому что меня учили иначе читать образы мира, чем делаете это вы.

— Слушаю, — кивнул я.

Багрянец посмотрел на разложенный шелк.

— Вы должны объехать вот эту гору с плоской вершиной и дальше идти на запад, вдоль потока, который должен там быть, а потом на север. Наверняка ваши люди охраняют свою долину и присматривают за ней. Они узнают о вас раньше, чем вы о них. Достаточно будет просто оказаться поблизости. А это, если тут все правильно обозначено, находится в стайе к северу.

— Мы можем поехать как туда, так и в любое другое место, — гневно бросил Сноп.

— Не знаю, увидимся ли мы когда-либо, — сказал я спокойно. — Но я хочу, чтобы ты знал: несколько раз ты нам помог. Не знаю, начал ли я тебе верить, но я доверяю Ульфу. Поэтому иди своим путем и сделай то, что он тебе приказал. Получишь еду и баклагу.

— Я справлюсь, — заявил он. — Мне бы только добраться до любого из селений. У меня есть слово, которое будет послано языком барабанов в столицу, а потом придет подтверждение. Тогда я со всеми удобствами и с эскортом буду отослан самой быстрой повозкой, потому что пророчица ждет вестей от меня. Прощайте, друзья Ночного Странника. Знайте, что единственное, о чем я жалею, это то, что не сумею еще раз увидеть его перед смертью. Но я радуюсь, что вообще его встретил.

Он уехал, а я смотрел вслед Багрянцу со странным чувством. Когда фигура его исчезла среди скал, мне показалось, что шансы наши уменьшились. Не то чтобы я его полюбил, но он разбирался в мире Праматери, и его советы нам очень пригодились бы.

Мы поехали туда, куда он сказал, а потом переночевали на уступе скалы недалеко от водопада: стало уже настолько темно, что мы быстро закончили бы на дне пропасти.

Но утром мы все еще не понимали, куда нам ехать дальше.

— Может быть, и так, как он сказал, — отозвался Сноп. — Наши люди уже могут за нами следить. Смотрят на нас, только не знают, кто мы такие.

— Бенкей? — появилась у меня идея. — У тебя же есть флейта.

Тот взглянул на меня так, словно я был не в себе.

— Есть, — ответил. — А тебя приперло на песенки?

Я кивнул и глотнул воды с морским медом.

— Сыграем. Сыграем какую-то песню, которая будет настолько кирененской, что узнает ее всякий.

Сноп сморщил лоб, а потом медленно кивнул.

— «Цветущие сливы»? «Воздушные змеи-любовники»? Это знает любой кирененец.

— Но не я, — сказал Бенкей.

— Потому что ты не кирененец, — я протянул руку, а он вынул из сумки флейту и подал мне.

— Звучать будет так себе, — сказал он. — Для вашей музыки нужен другой звук. Более стонущий и печальный.

— Сам ты стонущий и печальный, — ответил я. — Это настоящая музыка, не эти твои пустынные вопли, словно кто тянет шакала за хвост.

Я сел и несколько раз подул, для пробы, во флейту, а потом принялся играть скальным валунам, осыпям и плещущему водопаду. Сперва это и правда звучало странно, но после нескольких попыток я играл попеременно «Цветущую сливу» и «Любовников» так, что всякий, кому были известны эти песенки, должен был бы их узнать.

Продолжалось такое довольно долго, но ведь что нам было делать еще? Я играл, а Н’Деле заваривал отвар, кривясь и ругаясь, поскольку привезенные из Ледяного Сада орехи были старыми и плохого качества.

Наконец у меня разболелись губы, и я отложил флейту. Мелодия, рассказывающая о цветущей сливе, все еще звучала в воздухе, повторяло ее эхо, отразившееся от скал и склонов гор.

— Ну, попытаться стоило, — заявил Сноп.

— Мне кажется, что ты так хорошо играл, что они просто сбежали, — сказал Бенкей.

Песенка продолжала звенеть в воздухе — как-то слишком долго, если для эха.

Мужчина. Он стоял по ту сторону потока, весь в кольчуге, скрывавшей и его лицо тоже, опершись о протазан с чуть искривленным лезвием и с крюками для схватки со всадниками. Он стоял там и свистел — видимо, свистел, поскольку никакого инструмента в его руках не было. Свистел в ответ на мою флейту, а «Цветущие сливы» звучали куда лучше, чем когда их играл я.

— Мрак?! — крикнул я, вскакивая на ноги.

— Мое имя Тень, — крикнул тот в ответ. — Съезжайте оттуда. Я вас ждал. Уже много дней вижу о вас сны.

Он привел нас в долину одной из троп — по «запасной» как он называл ее. С трудом удалось пройти по ней на лошадях, а путь был едва виден, вытоптанный горными козами. Монах шел быстро и уверенно, опираясь на протазан, и нам пришлось изрядно напрячь ноги, чтобы успевать за ним. Дорога вела довольно отвесно вверх, между каменными осыпями: она протискивалась между скалами, потом через едва видный перевал, потом по другую сторону, по уступу в скале, что висела над глубокой, шагов в сто, пропастью, под навесом, с которого падали потоки воды, заслоняя нас легкой водяной тканью, наконец, сквозь пещеру на другую сторону гор.

Когда мы перешли и нашим глазам открылась длинная долина на дне ущелья, сделалось ясно, что сами бы мы сюда ни за что не попали, пусть бы и годы напролет бродили по этим горам.

Монах, назвавшийся Тенью, стал спускаться по вьющейся тропе, а мы за ним.

Бенкей хлопнул меня по плечу, указывая на скалы над нами, что выглядели точно как любые другие.

— Там, там и там, — сказал Бенкей. — И по той стороне тоже. Замаскированные лучники. Когда бы мы пришли не с ним, уже лежали бы со стрелами во все стороны.

— Значит, не тычь в них пальцами, если уж они так хорошо спрятались, — ответил я. — А то еще обидятся.

Когда мы сошли вниз, к ручью, и пошли за Тенью боковой тропинкой, что бежала вдоль берега, отовсюду к нам начали сходиться люди. На них были куртки с клановой оторочкой, ножи и отчего-то знакомые лица, хотя никого из них я не знал. Узнавал я только знаки на рукавах: клан Горы, Волны, Волка, Вола, Скалы, Дерева, Камня.

В руках их не было оружия, они ничего не кричали, просто шли вместе с нами, окружая нашу группку все более многочисленной толпой.

— В чем дело? — спросил я Снопа.

Тот покачал головой.

— Не знаю, но, кажется, нас ждали. Словно полагают, что случится нечто важное.

Я всматривался в окружавшие нас лица, искал Воду, но ее нигде не было. Только сосредоточенные вытянутые кирененские лица, чужие и знакомые одновременно.

Мы дошли до места, где долина несколько расширялась, а замыкающие ее скалы отдалялись одна от другой, и теперь непросто было высмотреть, что там находится. Однако я увидел, что в долине есть луга и небольшие поля, что там растут цветущие деревья и на ветру раскачиваются верхушки пальм — в сравнении с мрачными пустошами за горами, долина напоминала сад.

Мы свернули, оставив за спиной поток, и пошли к скальному клифу слева — и был это длинный и изматывающий путь, что длился добрых три больших водяных меры.

Шатер командира находился в центре лагеря, окруженного валами, насыпанными из камней. Он больше напоминал шалаш, а не шатер, крыт был пальмовыми листьями, а вокруг стояли шалаши поменьше и повозки с расстегнутыми сбоку завесами. Через лагерь вели две пересекающиеся дороги, которые насыпали галькой из ручья; на ветру бились клановые флажки, и все выглядело как пейзаж на кирененской вазе.

Фитиль, сын Кузнеца, сидел на своем седле среди разложенных на земле попон, подле того самого высокого кувшина пальмового вина, а за спиной его была стойка с доспехом тяжелого всадника и с глубоким кирененским шлемом. Перед ним в железной миске пылал небольшой огонь, а все было устроено точно так же, как под куполом в урочище, и я почувствовал себя так, словно никуда и не уезжал.

— Прошло немало времени после того, как я отослал Носителя Судьбы, — сказал он. — Ярого, слишком рано повзрослевшего подростка, которому я дал четырех своих бесценных разведчиков — и все они пропали в пустошах Нахель Зим. Я уж и позабыл о тебе, парень, но мои монахи в последнее время начали мне об этом напоминать. Теперь я смотрю на тебя, вижу мужа со шрамами, вижу своих людей. За исключением одного: Крюка, сына Бондаря. До сих пор Тень рассказывал мне свои пророческие сны: словно бы он накурился хархаша, а я кричал на него и высмеивал. Кричал, что мир — не сказка и что единственная тропа судьбы, что нам осталась, это странствие из одной пустоши к другой. Голод, беда и проклятый тимен-басаардей Ашигдей Хуртайган, командир Огненного тимена пехоты, идущего по нашему следу. И что тропа эта кончается в этой долине, поскольку вокруг лишь пустоши. Хуртайган загнал нас сюда, теперь обнюхивает горы, бегает вокруг, словно пес вокруг дерева, рыщет на горных трактах, но пока что нас не нашел. Нам же некуда идти. До этого я дал ему несколько сражений и разбил — то есть отогнал, купив нам время на бегство. Даже не знаю, сколько раз я обманывал его, внушая, что мы идем не туда, куда шли мы на самом деле, но даже этому приходит конец. И самый хитрый лис в конце концов может быть загнан в угол, откуда не сбежать. Осталось ждать последней битвы. Это единственная возможность, чтобы все мы не попали в одно из тех Сел Заботы-и-Воспитания, чтобы унавозить собой храмовые поля. Это будет бой, когда я раздам мечи всем, даже малым детям. Последний. Как в долине Черных Слез. Так я думал до сегодняшнего дня. А теперь смотрю на тебя, и все так, как говорили мои монахи, читающие правду по текущей воде и в дыму. Что можешь мне сказать, Филар, сын Копейщика, тохимон выбитого клана Журавля? Нашел ты тропу судьбы кирененцев?

Я уселся, налил себе его пальмового вина и отпил несколько глотков. Тень зазвенел своей кольчугой, и мне показалось, что легонько кивнул.

— То, что люди моего клана пали в схватке с врагом, не порочит нас, сын Кузнеца. Я — кай-тохимон точно так же, как и ты, и никто из нас двоих не знает, выжил ли кто из них. Клан был велик, и не все жили в столице. Возможно, некоторые из них есть и в твоем лагере. И — да, твои монахи были правы. Есть другой путь, чем смерть в последней битве. В мире есть множество вещей, которые влияют на нашу судьбу, и к ним принадлежат и те, которые ты не желаешь видеть и которые зовешь сказками. За морем есть город, который выстроил сильный Деющий и в котором живут люди. Дома этого города ждут нас, как и земли острова, и ее достаточно, чтобы место это сделалось Новым Кирененом. Есть и способ путешествия, который оставили предвечные и который позволит нам добраться за одну ночь до побережья, где уже будут ждать сотни кораблей. Все, что нужно сделать, это прибыть в урочище на краю Нахель Зим в трех днях дороги отсюда.

— Тень? — неуверенно спросил Фитиль.

— Все время говорит правду, — ответил монах, крутя молитвенный цилиндр и двигая по нему плашки. — Не соврал ни словом, и он не безумен, что бы ты себе ни думал.

— Сноп, сын Корабела?

— Город я не видел, тохимон, потому что нас разделили. Но я долго странствовал рядом с Филаром и видел достаточно, чтобы ему верить. А вот огромного подземного змея, который вечером проглатывает человека без урона его здоровью, и выплевывает утром в тысячах стайе дальше, я видел собственными глазами, путешествовал в его пасти и именно таким-то образом прибыл четыре дня назад в Амитрай.

— Н’Деле Алигенде?

— Есть город за морем, и находится он под властью двух Деющих, которые нам дружественны. Сильная крепость из базальта, за стенами ее — сады, торжища, дома и улицы. Там есть тепло, идущее от пола, и источник воды в каждом доме.

— Бенкей Хебзагал?

— Все, что сказал окунин Филар, истинная правда. Нас ждет остров и город. Я жил в нем, ходил его улицами, пил в его тавернах и спал с его шлюхами, прекрасными, как ярмакандские принцессы. Некоторые, впрочем, и были из Ярмаканда.

Фитиль вздохнул и некоторое время молчал, глядя на огонь.

— Тень?

— Да, тохимон?

— Прикажи принести нам несколько кувшинов пальмового вина и амбрии, хлеба и бакхуна. Пусть зажгут свет на треногах. А потом вызови кай-тохимонов. И пусть на этот раз каждый принесет с собой что-то, чтобы усесться. Время совещаться.

— Тохимон? — отозвался и я.

Фитиль глянул на меня и вскинул брови.

— Да, Филар?

— Прежде чем мы начнем повторять здесь все по пять раз, ссориться и делить каждое слово на четыре, я хочу спросить тебя о судьбе Воды, дочери Ткачихи.

— Ее нет в лагере, — ответил он, и мое сердце замерло. — И не знаю, жива ли она, хотя и надеюсь, что это так. Мы были в северной провинции, в болотистых низинах вблизи Ченджобада. Захватили мы тогда три корабля. Маловато, но мы посадили на них, сколько сумели, главным образом женщин и детей. Они отплыли в море, чтобы поискать удачи на востоке. Потом нам снова пришлось убегать на юг, и я не знаю, что с ними случилось. С ними отправился и мой друг Мрак, которого ты знаешь. Тень утверждает, что если бы они погибли, то Мрак погиб бы тоже, а он сразу бы о таком узнал, а потому я полагаю, что они все еще живут на диких островах, что отделяют нашу страну от Страны Медведей, и что живет там и Вода, дочь Ткачихи.

х х х

На следующий день меня разбудило солнце. Я спал на мате, брошенном у скального навеса, где сидел еще долго после совета, который прошел чуть лучше, чем я мог предполагать, но не намного.

Я сидел, смотрел в ночь и думал о Воде. Знал ее лишь немного, хотя и было правдой, что мы провели друг с другом ночь. Но я мало что о ней знал. Однако на короткий миг в ту ночь на плоскогорье наши сердца соприкоснулись, и мы сделались единой душой. Это было воспоминание, которое я нес по всему миру, и я к нему привязался. Мне легче было верить, что я делаю это для нее, чем для тысяч неизвестных мне кирененцев. Затем, чтобы она однажды перешла через тот свой мостик.

Бенкей принес мне тыкву свежего молока, кусок сыра и хлеб.

— У них есть скот, — пояснил. — А еще плоды и красные волы. Захватили их, когда жрецы принялись освобождать подневольных животных. У них есть и хлопотуны, а значит, есть и яйца. Нашли они множество бакхуна, пальмового вина и пряного пива. Все, что выбрасывали купцы, чтобы не попасть на жертвенный стол. Хуже всего с дуррой. Они несколько раз захватывали храмовые амбары, засеяли здесь поля и раз уже собрали урожай, но надолго этого не хватит.

Он сел рядом, пока я ел в молчании, глядя на поток внизу.

— Так лучше, — сказал он.

Я взглянул на него.

— Она жива. А могла бы погибнуть, и тогда бы уже ничего не было бы возможным. А так, пока жив ты, жива и она. Более того, поплыла в нужную сторону, ты можешь ее найти. Ну и она не встанет на стене Ледяного Сада, когда придут Деющие.

— Я хотел лишь увидеть ее, — пояснил я.

Он похлопал меня по плечу.

— Возможно, что и увидишь.

Я поел и почувствовал, что Бенкей прав. Ведь надежда была. Ведь она уплыла на корабле под опекой Мрака, подальше от Красных Башен и жрецов с каменными ножами. Она не станет на стене под дождем стрел, не будет пробиваться пустыней под косами колесниц Огненного тимена. А потом я ее найду.

Всюду, куда только ни брось взгляд, кто-то что-то носил или складывал. Сворачивали полотнища шатров, складывали их на повозки, коневоды вели табун лошадей. Везде чувствовалась спешка и беспорядок. Рычали волы. А среди всего этого я услышал знакомый звук.

— Орнипанты?!

— Да, — кивнул Бенкей. — Шестнадцать. Разбитые остатки какого-то кебирийского каравана. Должны пойти на мясо. Или ты снова хочешь ими заняться?

х х х

— Мы будем готовы к утру, — сказал Фитиль. — Слишком мало времени.

— Мы вышли в пустыню после того, как нас учили две длинных водяных меры. Нас четверо, нужно еще двенадцать погонщиков. Дай мне кебирийцев, каких только найдешь, а еще хороших всадников и тех, кому приходилось сражаться на колесницах. Двенадцать для управления и по двое стрелков на птицу. Это не настолько уж и трудно, упряжь и паланкины у тебя есть.

— Лежат, — махнул он рукой. — Целая кипа. Мы собирались переделать их на что-то другое, но не успели. Когда мы на них наткнулись, птицы бродили оседланными и в полной амуниции. Только без всадников.

— Нам будут нужны шестнадцать копий, тридцать два лука и немного мяса. Птицы голодны. Понадобится еще и шорник, наверняка придется чинить упряжь.

х х х

В Амитрае каждая часть дня зависит от храмового ритуала. Там нет жизни, которую человек разделяет между работой, семьей и отдыхом согласно своим возможностям и предрасположенностям. Существуют храмовые водяные часомеры, мерные свечи, которые горят в святилищах, и каждому часу предписаны соответствующие обязанности, молитвы и деяния.

Потому легко предвидеть, что можно встретить в определенную пору, поскольку все делают тогда одно и то же. Известно, когда они спят, когда едят, когда работают и когда приносят жертвы Подземной, и когда-то они точно не делают ничего иного.

Поэтому когда мы услышали звуки рога, возвещающие схождение солнца под землю, что гремели эхом над Баракардином, и вторящие им, едва слышные голоса башен из других поселений, мы уже знали, что после этого не встретим никого.

Марш нескольких тысяч человек с повозками, стадами животных, вьючных онагров, а еще тяжелой кавалерии, конных лучников, пехоты и лагерей — такое непросто объять разумом. Если бы кто-то сел при дороге и смотрел, как они идут, то вереница людей и животных шла мимо него две полные водяные меры. Шаг за шагом, бесконечно. После их прохода оставалась вытоптанная полоса земли, на которой не было даже травинки. Что бы ни упало на пути марша, оно окажется втоптанным тысячу раз, раздавленным ногами и копытами, вбито в землю.

Ночью впечатление от такого еще жутче. Слышен только шорох тысяч ног — словно шум наводнения. Во мраке маячит бесформенная масса, человеческая река, ощетинившаяся головами людей и животных, лесом копий, флажков; над всем этим поднимаются клубы пара от дыхания, слышно фырканье лошадей, рев волов, скрип колес повозок и шаги. Единый шум, состоящий из шума тысяч подошв и топота копыт.

Я ехал впереди, а человеческий потоп выплескивался на пустоши за моей спиной. Если бы кто-то встал на пути нашего марша, первыми увидел бы выступающую из тьмы стену встающих под небо орнипантов. Большие черные силуэты, шагающие на толстенных, будто деревья, ногах, раскачивая вперед-назад огромными, словно валуны, головами, со вспарывающими воздух клювами размером с половину рыбачьей лодки. Орнипанты в Амитрае были редкостью. Встречались они в кебирийских караванах, но те обычно ходили по окраинам пустынь во Внешнем Кругу. Кебирийцы содержали их в пустынных лагерях и, решив свои дела, снова исчезали в пустыне. Я сам, при власти моего отца, видел их всего несколько раз, причем издали.

Шестнадцать — кажется, что это немного, но не когда стоишь ночью на дорожном посту за баррикадой из связанных пучков одеревеневшего, заостренного тростника, при свете нескольких бьющихся на ветру факелов и одного несчастного очага на треноге.

Тогда шестнадцать шагающих башен из мышц и перьев, что идут широким строем на смешную баррикаду из жердей, — это горная лавина. Непонятно, как следует поступать. Хватать лук и стрелять в широкие нагрудники из шкур каменных волов, которые не пробить железом; заслоняться копьем, что превратилось в идиотский прутик, прятаться за баррикадой из связанных палочек? Лучше всего бросить копье и бежать в темноту, надеясь, что жуткие существа пойдут своей дорогой, ведь каждый их шаг — как десять человеческих.

Заставу поставили на пути к подножью гор. Словно речь шла о бродящей здесь банде из нескольких разбойников. Баррикада из заостренных кольев, восемь солдат пехоты, один лагерный фургон, преграждающий дорогу, а подле него — шестеро лучников. Конных, но сейчас их кони стояли рядом, только обнюхивая камни и гравий в поисках пары травинок или ящерицы.

Когда мы приблизились, двое солдат вышли к баррикаде, глядя на огромных птиц, что одна за другой выныривали из темноты, с головами, возвышающимися над землей на три человеческих роста, на огромные когтистые лапы, ударяющие в землю. Оба солдата выглядели так, словно не знали, сумеют ли проснуться.

Один, в нагруднике хон-пахана, поднял факел и крикнул: «Стой, кто идет!» — полагаю, что ничего другого просто не пришло ему в голову.

Мы даже не сбавили хода, а птицы были у баррикады в несколько ударов сердца.

Я свистнул сквозь зубы, и с обеих сторон услышал скрип натягиваемых арбалетов. В свете огня были видны стрелки, поспешно хватающиеся за стрелы в колчанах, и отвратительный звук, когда хон-пахан опорожнился, сам того не заметив, — а потом все потонуло в стальном посвисте тридцати двух наконечников и в отчаянных криках.

И сразу после моя передняя птица пинком проломила баррикаду, что разлетелась со звучным грохотом расщепляющихся жердей; светильник упал на дорогу, рассыпая жар и снопы искр, мощный клюв рванулся вперед, переворачивая лагерный фургон на бок. Следующая птица пнула его, отрывая ось вместе с ярмом дышла, третья — раздавила сундук, следующая превратила его в кучу щепок. Спалле высунулся из паланкина, вырвал из земли флажок с символом двух лун, сломал и отбросил куда-то в сторону.

х х х

Очень скоро разбитая застава осталась позади. Пройдет немного времени, и след от нее исчезнет под вытоптанной полосой земли, где пройдут тысячи ног, копыт и окованных колес.

Люди Фитиля уже привыкли к маршам через пустоши, к тому, что тянется их племя в неизвестность, как огромная человеческая змея, и что в каждый миг путешествие может превратиться в битву. Мы ехали впереди, готовые смести любого, кто встал бы на нашем пути, а позади тянулись женщины, дети и старики, окруженные двумя рядами всадников и пеших воинов, едущих в едином ритме. Сзади шли стада волов и овец, сбоку маршировала пехота, арьергард состоял из еще одной сотни кавалерии. Мы двигались пустошью, оставляя полосу голой земли, не останавливаясь на отдых. Самые слабые ехали на повозках, остальные отдыхали на повозках посменно. Воду и еду раздавали тоже на ходу, всадники подремывали в седлах. Таким-то образом кирененцы шли быстрее, чем обычный марш пары тысяч человек, но все равно казалось, что идем мы бесконечно.

Когда встал серый, мрачный день, мы все еще не добрались до дороги, которую должны были пересечь, чтобы войти в пустошь и направиться в урочище, пещеру Червя.

Но в этих землях все еще никто не знал, что огромная вереница людей вьется степью по стране Праматери.

В синий рассветный час мы услышали рога Красной Башни, а потом в утреннем тумане вышли к храмовым полям, растаптывая дамбу, делящую поля, и неглубокую грязь между ними.

А на полях работали люди.

По обе стороны от дороги, по которой ступали орнипанты, стояли, по щиколотку в болотистой грязи, остолбенев, селяне, занятые посадкой, разевали рты от удивления несколько храмовых стражников и таращились с задранными головами на проходящих мимо гигантских птиц и на людей, устало покачивающихся в паланкинах.

А сзади накатывали шеренги людей. С шорохом подошв, стуком копыт и скрипом фургонов. Из тумана появлялись крупные скакуны тяжелой кавалерии, сверкали доспехи, хлопали наплечные флажки.

Длилось это несколько ударов сердца.

Работавшие на пашне упали на колени и склонили к земле головы, сплетя ладони на затылке, стражники бросили копья и помчались в степь. Не успели они сделать и десяток шагов, как их догнали стрелы. Один пал в прыжке, с прошитым затылком, другой свалился лицом на дамбу и съехал по ней с двумя древками, торчащими из спины, еще один вдруг остановился, выгнувшись назад, обернулся на месте и пал между рядами, засаженными зелеными ростками.

Единственный стражник, который не убегал, а лишь остолбенело таращился на нас, худой, сморщенный и старый, вдруг завопил и бросился вперед с выставленным копьем. Проезжающие мимо всадники равнодушно смотрели, как он прыгает на расставленных ногах, бессмысленно пытаясь дотянуться до бока птицы, и наконец кто-то из погонщиков стеганул его копьем, словно палкой, повалив на землю.

Я видел, как он тяжело поднимается с ошалевшими глазами и как снова бросается — один на всю колонну, копье его бессильно звенит о щиты пехоты; кто-то из солдат равнодушно отталкивает его, а еще один пинком выбивает и ломает копье. Когда я оглянулся через плечо, то все еще видел его, как он встает все более неуверенно и как раз за разом бросается на войско, сперва с мечом, потом с голыми руками, раненый, порезанный, поскольку кто-то нет-нет да и терял терпение, но остальные проходили мимо него равнодушно, как мимо брешущего пса.

Тракт мы миновали в тот же день, никем не побеспокоенные; никого не встретив, мы продвигались во все более дикую пустошь и удалялись от поселений.

Когда колонна наша вторглась довольно далеко в пустыню и начали опускаться сумерки, Фитиль приказал встать лагерем.

Я проследил, чтобы мои ездоки сперва обиходили птиц, как меня учили в караване соляных контрабандистов. Среди наездников было целых пятеро кебирийцев, которые неплохо управлялись с орнипантами, а у остальных за плечами была служба в отрядах загонщиков или среди разведчиков, и никто не жаловался — пусть потом все и свалились на землю, словно побитые палками.

Ночь была черна, словно густая тушь, где-то на горизонте видны были вспышки весенней грозы над горами, но здесь не упала и капля дождя, и несмотря на ночь чувствовалось горячее дыхание пустыни.

Люди спали подле своих фургонов и на них; не ставили те в кольцо, но сохранили походный строй, чтобы утром как можно быстрее двинуться в дорогу.

Всю ночь издали доносился глухой грохот.

— Сигнальные барабаны, — сказал Фитиль. — Проклятый Хуртайган. Знает о нас. Уже встал на след.

— След доведет его только до урочища, — ответил я. — И он уже потерял пару дней.

— Он умеет маршировать быстро, — мрачно сказал Фитиль. — А барабаны отвечают ему уже из пустыни. Надеюсь, Носитель Судьбы, что ты знаешь, что делать. Я всю жизнь избегал костей, игр и споров. Всегда просчитывал шансы. А теперь — бегу вслепую.

— Лучше играть с судьбой, чем покориться тому, что должно случиться, — ответил я. — А ты уже не лис, загнанный в нору.

х х х

Это случилось, когда от урочища нас отделял, самое большее, день дороги. Я узнавал местность (по крайней мере, так мне казалось, поскольку кусты калечника и скалы выглядят везде одинаково), и мне приходилось сдерживаться, чтобы не начать высматривать странные дома, поставленные предвечными: для этого было еще рановато.

Я и правда думал, что нам удастся.

Я верил, что мы вырвемся из Амитрая и что о нас останется лишь легенда — о веренице призраков вымершего племени, которая прошла по стране и бесследно впиталась в прах Нахель Зим.

Потому, когда я увидел вдалеке на горизонте размытую бурую полосу пустынной пыли, сперва почувствовал лишь бессильную ярость.

Развернул птицу и подъехал к едущему в авангарде Фитилю: тот сидел на коне пригнувшись, тяжело опираясь о луку седла.

— Впереди пыль в небе. В миле, может, в двух отсюда.

Он выпрямился, вздохнул, а потом отстегнул от седла свой старый шлем.

— Хуртайган. Его авангард, — сказал. — Чем позднее мы его встретим, тем сильнее он окажется, потому что все время вбирает подкрепления. Единственная наша надежда, что войско его все еще в горах и только идет маршем сюда.

Сын Кузнеца отдал приказы, и вскоре вдоль всей колонны разнеслись приглушенные сигналы свистулек, строй начал меняться, трое разведчиков понеслись вдруг в пустыню.

Я вернулся к своему отряду и приказал съехаться всем орнипантам, а потом объяснил, что мы должны сделать. Некоторые побледнели, но в конце я услышал лишь: «Агиру кано, окунин!»

Я и сам чувствовал, как завязывается узлом мой желудок. Напился воды, чувствуя, как стучит в висках кровь. А потом начал глубоко дышать, чтобы задавить страх.

Мы уходили отсюда. Уходили в наш новый дом. Мы оставляли страну пророчице, чтобы та подавилась этой землей, — мы ничем уже ей не угрожали. Но она полагала, что место всех нас — на жертвенном столе, а потому не хотела нас отпускать. Потому послала этого Хуртайгана, чтобы он нас остановил. И теперь он стоит у нас на пути. Так близко.

Это был мой гнев: словно угли в костре, и я принялся раздувать его в душе, чтобы он вырос, сделался белым, ревущим огнем, способным плавить железо.

Когда мы взошли на холмы, они уже стояли. Отряды еще перемещались, видны были бегущие на свои места группы солдат, собирающиеся в квадраты. Все двигались заученной боевой трусцой под грохот барабанов, с поднятыми пиками; щитоносцы вбегали перед квадратами отрядов, ставя заграждения; по обе стороны холмов въезжали колесницы. По двадцать с каждой стороны. Стояли широко, чтобы не зацепить друг друга косами, в рядах по четыре.

— Он знает, что блокирует нам путь, — сказал я.

— Полагаешь, от Багрянца? — спросил Бенкей.

— Тогда бы они добрались до нас раньше, — ответил я. — Да и какая разница? Ставят «бычьи рога». Должно быть, полагают, что мы развернемся в три ряда, чтобы защитить безоружных и спрятать их за баррикадой из фургонов — и тогда Хуртайган зайдет с флангов колесницами и устроит резню среди гражданских.

Я снова подъехал к Фитилю, и мы пожали друг другу запястья.

— Я верю тебе, — сказал он. — Не потому, что твой план мудр, но потому, что мы с Хуртайганом уже знаем друг друга. Возможно, он сумел бы догадаться, что я сделаю, а вот ты для него — неизвестная величина. Кроме того, ты — Носитель Судьбы, так, может, тебе помогает судьба. Даже в таком безумии.

— Что говорят разведчики? — спросил я, застегивая шлем.

— Почти три бинлика. Успели передохнуть и напиться. Еще два бинлика в дороге, но далеко. Самое важное, что он не успел подтянуть машины.

— Высматривай сигнальную свистящую стрелу с красным дымом, — сказал я, слыша собственный голос, будто из железного колодца.

Ударил ладонью в наплечник и поехал.

Мы разделили орнипантов на две группы, стоящие по обе стороны от главных сил, но чуть отступили, чтобы птиц не было видно из-за хребта холма.

— Симанга… та кхаа… рахии… — зашипел я своей птице, та остановилась и послушно села.

Мрачные стрелки рядом со мной заколыхались и ухватились за веревки.

— Помните, что нужно делать? — спросил я.

— Да, тохимон, хотя это безумие, — сказал тот, что сидел справа.

— Ни за что не удастся, — добавил второй, слева.

Между нами и вторым отрядом птиц в авангард строя выехала тяжелая кавалерия. На вьючных лошадях, неподходящих для пустыни, в броне, сплетенной из рядов пластин — тех доспехов, что в кирененских домах переходили от отца к сыну; некоторые были откованы и отремонтированы оружейниками Фитиля. Это была кириненская кавалерия, воскрешенная Фитилем после падения Тигриного Трона. Амитрайская армия не верила в тяжеловооруженных рыцарей, искусных в сложной профессии боя. Амитрайская армия верила в число. В армию муравьев, которая заливает все на своем пути. Слабые доспехи, дешевое оружие — зато во множестве.

Сейчас пехота с обеих сторон была схожей, поскольку наши были дезертирами из амитрайских тименов. Точно так же обстояло дело с лучниками. Единственное, что нас отличало, это тяжелая кавалерия. И неожиданно полученные орнипанты. У тех было лишь ненамного больше людей, способных к сражению, чем у нас.

Вот только наше войско было измождено необходимостью скрываться, на многих были незажившие раны из предыдущих сражений, и все мы утомились нашим походом.

Те же были отдохнувшими и приготовленными. И у них были колесницы. Много.

Кавалерия величественно выехала на вершину холма; хлопали прицепленные к плечам флажки с гербами кланов. Воины подняли копья и встали тройным наконечником.

Те пока что стояли достаточно далеко, щиты их напоминали забор из желто-красных штакетин; вдоль шеренги скакал галопом человек в сверкающем шлеме тимен-басаардея, ведя клинком по выставленным щитам и отчаянно вереща.

Бенкей с хрустом сплел пальцы.

Ньорвин двинул в губах травинку, которую жевал. В одну и в другую сторону.

Мой левый стрелок вытер пот с лица тыльной стороной перчатки и сплюнул в песок.

Желто-красная стена поднялась, и шеренги пехоты двинулись на нас, опустив копья.

Послышались свистки, и клинья нашей кавалерии двинулись вперед с опущенными древками. Кони вязли в песке и спотыкались, но строй держали. Всадники разгонялись по склону, клин за клином, но было понятно, что скоро им придется идти вверх по склону. Не слишком крутому, но достаточно разогнаться навряд ли удастся.

Квадраты амитраев маршировали; я слышал, как они ритмично скандируют: голоса их складывались в единый звук, словно громы или работающая водяная мельница. Словно громыхание каменных жерновов, которые вот-вот смелют все на своем пути.

И вдруг они замолчали, резко остановившись и воткнув щиты в песок, закрывшись лесом копий.

Пот стекал по переносице, дразня и щекоча. Я тряхнул головой, смахнув каплю. Мой правый стрелок свесился со спины птицы и, держась за веревку, помочился.

Всадники, словно таран, приближались к забору копий — но слишком медленно.

А потом над стоящими перед нами шеренгами, с визгом, напоминавшим птичий грай, взлетела туча стрел, маленьких и несерьезных с такого расстояния.

— Щиты! — крикнул я, вцепляясь в металлический круглый заслон, прицепленный сбоку седла.

Стрелы на один удар сердца повисли тучей, а потом ринулись вниз.

На нашу кавалерию и на нас.

Главным образом на всадников.

Послышался крик и жутковатый визг коней; я сумел увидеть, как несколько всадников валится вместе со скакунами, поднимая тучи пыли, а потом я и сам сжался за щитом, в который пару раз ударили с лязгом стрелы, вминая металл: еще одна отскочила от накрытого толстой кожей бока моей птицы, две глухо ударили в шкуру каменного вола, наброшенную на паланкин, туда, где прятались мои стрелки.

Я снова взглянул вперед, туда, где ряды амитраев отступали вверх по склону перед несущейся кавалерией, втягивая ее глубже в свой строй и вдруг подхватывая лежащие на земле пики в двенадцать локтей.

В небо из-за их спин взлетела еще одна туча стрел, с осиным жужжанием; на этот раз их послали полого, прямо в наш караван, и одновременно раздался мрачный рев рогов загонщиков, и с обеих сторон строя на нас двинулись колесницы.

Сперва галопом, с визгом разгоняющихся кос, увлекая за собой полосы пыли. Каждая четверка растягивалась длинной вереницей, желая распороть бок нашей пустынной змее, чтобы добраться до ее сердца. К сбитым у фургонов детям, женщинам и старикам. Выезжали четверка за четверкой, и казалось, что им не будет конца.

Теперь наша кавалерия небыстрым галопом ударит в пятящиеся по центру ряды амитрайских копейщиков, но у нее не будет достаточного разгона, а потому она увязнет на копьях: те торчали, словно легший под ветром тростник. Потом ее замкнут в кольцо железа, пик, глевий и мечей. Тем временем колесницы, а за ними и легкая кавалерия полетят вдоль строя наших войск, распарывая тонкий панцирь из отчаянно прячущейся за повозками и щитами пехоты, пока человеческая змея не превратится в группки бегущих, напуганных людей, спасающихся в пустыне. И тогда колесницы покажут, что они умеют. Будут делать то, что выходит у них лучше всего: догонять, резать косами и стрелять прямо в затылки. Быстрые, танцующие среди перепуганных, орущих беглецов, будут крутить пируэты на кровавом песке, обрызганные свежей, дымящейся кровью.

Так должно было быть.

Но мы решили иначе.

Мы двинулись по моему знаку, едва только первые две четверки колесниц понеслись по склону холма. Птицы вставали одна за другой, сразу переходя на бег. Орнипант, пока не разгонится, переваливается, а потому я заранее приказал всем привязаться — и стрелкам, и неумелым еще погонщикам, хотя через пару дней пути они уже неплохо справлялись. Если бы битва случилась, когда мы только сошли с гор, наездники мои поубивали бы друг друга в малую водную меру.

Я знал, что на левом крыле птицы под предводительством Снопа делают то же самое. Восемь чудовищ, неожиданно выскакивающих из-за хребта холма, оказались полной неожиданностью и для возниц, и для стрелков: мы наискось пересекали их путь, несясь прямо на колесницы. Бактрианы, никогда не видевшие орнипантов, не слышавшие их вони, с ревом начали сворачивать во все стороны, возницы дергали вожжами, отчаянно крича, две колесницы оказались слишком близко, раздался жуткий звон сталкивающихся кос. Повозки сцепились колесами, одна ударилась бортом о камень, ломая ось. Остальные сумели заставить животных вернуться к атаке и понеслись на нас. Теперь они начали стрелять — но и мои люди тоже.

Мы загородили им дорогу, перестреливаясь, но в первые мгновения потерь не было. Потом мы развернулись и ударили по ним сбоку, чтобы загнать колесницы внутрь. В этот момент наша кавалерия вдруг разделилась надвое и направилась назад, к главным силам, прервав свою безумную атаку вверх по склону и не думая надеваться на пики.

Времени смотреть не было. Остался жуткий полет, галоп, клубы песка и заглаженный короб колесницы, за которым я гнался. Крутящиеся колеса, превратившиеся в серебристую дымку косы.

Лучник с колесницы пустил стрелу прямо мне в лицо, но промазал. Железо только задело мой шлем, второй выстрелил в голову моему орнипанту, попав рядом с глазом, около букрании из шкуры каменного вола. Птица издала писк, дернула головой и схватила возницу, перерезая его клювом напополам, а потом ударила сбоку, переворачивая колесницу с жутковатым треском ломающегося дерева. Удар был настолько силен, что я увидел, как из тучи пыли, поднявшейся в том месте, вылетает один из стрелков, катясь и кувыркаясь по земле. Оторвавшийся от колеса клинок с визгом пролетел рядом с моим виском, исчезнув в пыли.

Сзади раздался рев огня и крик, потом еще один. Я повернул, гонясь за следующей колесницей: мой правый стрелок раскрутил цепь, глиняный сосуд на ее конце размазался в круг, а потом полетел в сторону повозки, пролетел мимо и разбился о скалу впереди. Капли пламени и черного дыма на миг закрыли бегущих бактрианов, а потом упряжка вырвалась на другую сторону, послышался отчаянный визг и треск языков пламени, расцветших на их ногах, ползущих к попонам и танцующих на борту колесницы. Возница, завывая, отрезал удерживающие его ремни и выпрыгнул на ходу, ударившись лицом о скалу. Повозка резко повернула в сторону амитраев и понеслась, увлекаемая паникующими животными, свистя крутящимися и пылающими косами.

Сбоку я видел еще одну повозку, что тянула за собой полосы огня и дыма, смотрел, как она несется прямо на амитрайскую пехоту. Другие возвращались, несясь прямо на очередные колесницы. Две из них столкнулись с жутким грохотом и треском, сцепившись клинками и колесами, и покатились, поднимая тучи песка и теряя орущих людей. В воздухе закрутился еще один брошенный стрелком с орнипанта снаряд и взорвался высоким столпом пламени прямо перед приближающейся повозкой.

В собственную армию, прямо в линию отчаянно закрывающихся щитами пехотинцев и сбитой в табун легкой кавалерии, одна за другой врывались горящие колесницы; волокли их паникующие животные, на колесах их вращалась свистящая смерть, рубя и режа все, во что они попадали — и так на обоих флангах. Одна из таких колесниц ударила прямо в стену щитов, и прежде, чем она завязла в строю, я видел, как выбрасываются в воздух фонтаны крови и куски плоти.

— Стрела, — прохрипел я пересохшим горлом.

Ничего не случилось.

Я оглянулся через плечо и увидел, что левый мой стрелок сидит неподвижно и остолбенело смотрит вдаль. Я дернул его за плечо, и тогда он тяжело повалился на меня, я же понял, что он не сидит, а висит на веревках, а из груди его торчит длинный стальной обломок сломавшейся косы колесницы.

Я приостановил птицу, прополз назад, вынул из колчана стрелу с красным оперением, потом раздавил глиняный цилиндр на толстом наконечнике, раздул жар, а когда изнутри пополз густой красный дым, послал стрелу прямо в небо, слыша, как прикрепленная к ней свистулька издает жуткий посвист.

Тут же с другой стороны взлетела такая же стрела с хвостом рыжего дыма.

Наш до крайности вытянутый строй распался на две части, а далеко сзади раздался хоровой рев сотен красных волов и жуткий шум. Люди орали, били в щиты, а потом принялись пускать горящие стрелы в задницы собственных животных. Стреляли, едва натягивая луки, чтобы наконечник причинил боль, ударив в тело, но не свалил вола. Не миновало и десяти ударов сердца, а стадо впало в панику.

И понеслось вперед, как оно и бывает с красными волами, большими горбатыми великанами с обвисшими горлами и большими рогами. Обычно они ласковые и покорные, но только покуда не ошалеют от страха, а тогда сметают все на своем пути. Тогда могут стоптать и лес, разнеся его в щепки своими копытами. Перед этими же впереди было пустое пространство, а опасность шла сзади, там были боль, огонь и жуткие звуки.

А впереди стояли вспоротые собственными колесницами, сбитые и прореженные бинлики Огненного тимена пехоты из Кебзегара.

Наша тяжелая кавалерия, занявшая уже свое место в строю, снова разъехалась в стороны, пропуская ошалевшее стадо, понесшееся вперед с жутким ревом — оно врывалось в разомкнутые уже четырехугольники амитраев с треском разбиваемых щитов, воем стоптанных людей и визгом паникующих лошадей. Четырехугольники эти и раньше уже не напоминали военный строй — скорее случайные толпы, отчаянно пытающиеся перестроиться, бегающие по устланному телами склону, по которому все еще мечутся горящие бактрианы, волоча следом разбитые, но все еще крутящие колесами колесницы. Когда стадо волов ударило в копошащийся тимен, холмы перед нами превратились в ад.

Наша кавалерия — едва сто пятьдесят тяжелых всадников — снова понеслась в сторону амитраев, но теперь это уже выглядело иначе.

Мы же вернулись на свое место в строю.

Бенкей получил стрелу в руку, но наконечник увяз в наплечнике и совсем неглубоко воткнулся в плечо; я потерял стрелка, Н’Деле тоже; Снопу пришлось соскакивать с орнипанта, которому коса отрубила обе ноги, и при падении он выбил плечо из сустава. Погибли еще два стрелка и один из свежеобученных погонщиков.

Я чувствовал острую боль под мышкой, не в силах понять, в чем дело и откуда она, пока Н’Деле не вытянул мне из-под руки длинный, в полпальца, осколок от косы, который нашел дорогу между панцирем и наплечником.

То, что происходило на холме, трудно было бы назвать битвой: там, в лучшем случае, произошло несколько стычек и схваток — «Огненный», похоже, потерял желание преследовать «темножителей».

Скоро с обеих флангов тронулась наша легкая кавалерия, развертывая строй и направляясь в погоню за разбежавшимися «огненными», что неслись во все стороны в пустыню. У нас не было колесниц, но легкая кавалерия тоже прекрасно справляется с погоней за паникующими пехотинцами.

Я сидел на земле, с плечом, перевязанным бинтами, попивая пальмовое вино из баклаги, дышал и наконец стал понимать, насколько теперь мы близко к дому.

Фитиль подошел ко мне с собственной баклагой и трубкой в зубах, после чего тяжело уселся и подал мне напиток.

— Ты и правда ведешь за собой странную судьбу, сын Копейщика. Это не могло удаться. Хотя я и начинаю верить, что у нас получится. Мне принесли тело Хуртайгана. Жаль, я мечтал, что убью его собственными руками, но нельзя получить все.

— Какие у нас потери?

— Семеро. Погибло семеро. И много — и немного, если сравнивать с тем, что могло бы случиться, и тем, что случилось бы, настигни они нас там, в долине. За нас сражались волы и птицы, а еще собственные бактрианы врагов. Странные времена. Мои волы растоптали тимен-басаардея Хуртайгана. Но надо бы их поймать.

— Фитиль, — сказал я. — Захватите как можно больше тел «огненных». Сколько сумеете.

— И зачем бы?

— Потому что я не хочу терять слишком много волов. Нам придется накормить Гору, чтобы дракон нас забрал.

— Ну да, — сказал он. — Накормить Гору. Вот ведь…

х х х

Мы шагали по склону через земли, что некогда принадлежали Людям Воронам. Длилось это долго, и марш был сложным: некоторые были измождены путешествием в животе Червя, некоторые страдали от чего-то схожего с морской болезнью, а загрузка и само путешествие продолжались бесконечно. Более того, нам потребовалось целых пять Червей, один за другим; к счастью, Ульф предвидел это, а тела убитых солдат Огненного тимена накормили Гору досыта, хотя везти их пришлось целый день. На поле битвы остались только кровь, разбитые колесницы, щиты и мечи. И голова тимен-басаардея Ашигдея Хуртайгана, надетая на копье.

Тут уже не было амитраев, и осознание это ввело некоторых в радостное безумие, так что мне пришлось напомнить им, что тут есть и другие враги, и что жизнь на Побережье Парусов — это не бесконечный праздник Воздушных Змеев.

Другие не могли до конца понять смысл того, что случилось, и казались слегка отупевшими. Только постоянно жаловались, что мерзнут.

Недобитые ждали подле Прожорливой Горы, а потом отправились вместе с нами, нахваливая пальмовое вино и печеное мясо красных волов.

И все шло неплохо, пока мы не добрались до места, откуда могли видеть Снагорину.

Прямо перед нами вставали горы, скрывающие долину Скорбной Госпожи; наша колонна сходила на большой луг на другом берегу реки, которая несла зеленоватую воду по равнине, обсаженной лесом, направляясь к морю.

Не было только кораблей.

Не было вообще никого, местность выглядела совершенно обезлюдевшей, и даже Недобитым это казалось странным.

Сноп объявил постой, на этот раз приказал поставить на лугу круг из повозок, которые соединили, создав что-то вроде передвижного форта. Принесли дрова, зажгли костры, и новые пары волов пошли под нож. Везде были толпы людей, шум и гам, совершенно как если бы странствовал целый город. Я отвык от подобного. Был Ночным Странником. Мы растворялись в темноте, а говорили жестами рук.

Я сидел над рекой, но, хотя всматривался в ее течение до боли в глазах, не видел даже корабля, на котором приплыл. Весь флот мог еще и не доплыть, но Осот сказал, что будет ждать, а это означало, что он — будет ждать.

Вот только это было Побережье Парусов. Тут шла война, и все было возможно. Быть может, король Змеев отрезал нас от моря. Быть может, поставил ловушку. А это значит, что нам лучше приготовиться.

Змеи пришли под утро.

Мы видели, как они мчатся на увешанных броней лошадях, с наголовниками в виде драконьих морд. Гнали так, что топот копыт доносился до того самого места, где стояли мы с луками на повозках.

И чем ближе они становились, тем более странным все казалось.

Я видел, как один из Змеев сбросил драконий шлем с головы, другой — плащ, а я вдруг понял. На самом деле, только когда из-за поворота реки показался драконий штевень и засверкали обитые медью борта.

Змеи убегали.

Паникуя, верхом на покрытых пеной лошадях, начинавших выбиваться из сил.

Они проехали еще немного, после чего увидели стену фургонов, стоящих кругом, словно городские укрепления, тянущиеся во все стороны, и услышали хор рогов.

Было их не больше тридцати, и им нечего было искать в нашем лагере, но все выглядело, словно дела шли не так, как они надеялись.

Они развернулись в панике и погнали назад — скорее, в отчаянии, поскольку оттуда плыл наш корабль и, заметив их, принялся разворачивать сверкающий медью сифон, выплюнувший гудящий поток огня. Жуткие крики и визг донеслись до нас, а потом с бортов корабля посыпался поток стрел.

Корабль плыл дальше, пока не прибыл прямо к лугу, где мы стояли лагерем. А из-за поворота уже выплывали следующие. Один за другим, щетинясь в небо десятками мачт, — казалось, по Драгорине плыл лес.

— Сворачиваем лагерь, — сказал я Фитилю. — Время плыть домой. За море.

Глава 12

ОГОНЬ И ТУМАН

Непрочному луку,

жаркому пламени,

голодному волку,

горластой вороне,

визжащей свинье,

стволу без корней,

встающему валу,

котлу, что кипит,

летящей стреле,

отходящему валу,

тонкому льду,

змее, что свилась,

жены объясненьям,

с изъяном мечу,

медведя проделкам,

и конунга сыну,

скотине больной,

рабу своевольному,

лести колдуньи,

врагу, что сражен

(…)

доверять не дерзай.

Hávamál — Речи высокого

Накануне отправки я покидаю пир. Никакой демонстративности. Я не имею ничего против мини-гиппопотамов на вертеле, что выступают тут в качестве свиней, маленьких зубастых страусовелоцирапторов, замещающих куриц, или карликовых додо в качестве уток. Традиционная застольная беседа Людей Огня перед опасной экспедицией в версии Фьольсфинна и Ледяного Сада — это просто утонченная вариация на тему средневекового пира. Большой сводчатый зал залит светом, группа менестрелей пиликает на странных инструментах, напитки льются из изукрашенных серебром кувшинов, звенят кубки, вокруг — крики, смех, пение и рассказы.

Я выбираюсь наружу, а потом с кувшином в руке иду почти пустыми улицами Ледяного Сада за вторым кольцом стен. Уличные фонари горят газовым светом, из то и дело отворяемых дверей таверн льются свет и крики, а потом снова слышны только мои шаги. Завтра мы плывем. Это последний вечер, чтобы посидеть в одиночестве и собраться с мыслями. Последние часы, чтобы спокойно выкурить трубку со смесью «Принца Альберта» и бакхуна. Для нескольких глотков из кувшина и взгляда на ночное море.

Порой мне нужно перестать выполнять свою роль, перестать быть разведчиком, межпланетным бойцом, командиром Ночных Странников, стратегом, шпионом и генералом, магом-любителем и бог его знает кем еще. Порой я должен присесть на бастион, свесить со стены ноги и поставить рядом кувшин, посмотреть на море и вспомнить, кто я таков на самом деле.

Просто сесть и снять с себя тяжесть всего этого мира, как надоевшую броню. Задуматься над тем, на каком языке я думаю. Вспомнить свое собственное имя.

— Вуко Драккайнен, — говорю я звездам. — Поляко-финн. Гражданин Республики Хорватия.

Это ничего не значит. Просто звуки.

Вся проблема в том, что впереди еще одно невероятное усилие, а потом я вернусь в мир Тельнета, ванн, лампочек, рекламы и политики. Хот-догов и Рождества. Споров о том, безопасны ли термоядерные электростанции и можно ли давать гражданство лабораторным шимпанзе. Исусе Христе…

Уже этим летом.

Не увижу следующей зимы в Ледяном Саду.

И непросто мне в такое поверить. Все это — абстракции. Точно такие же, как сказки об островах за морем Звезд.

Дейрдре Маллиган… Дейрдре Маллиган из Дерри.

Сильфана Говорящая-с-Пламенем.

Просто звуки.

Порой мне нужно найти местечко на стене и посмотреть на ночной порт там, далеко внизу. Показать свой медальон стражнику и спокойно пройти. Не думать о сотнях кораблей, что колышутся на якоре, куда только ни посмотри. Не думать.

Только напиться из кувшина. Плыть по воспоминаниям вместе с потрескивающим жаром в чашечке трубки и кольцами пахучего дыма. Посидеть в одиночестве.

В тишине.

Да где там.

Вижу его издалека. Он приволакивает ногу, он прячется под широким, обвислым краем шляпы путника, напоминающей скособоченный вулкан.

— Даже не спрашиваю, откуда ты здесь взялся, — говорю ему.

Он садится рядом со мной на стене и протягивает руку за кувшином. Пусть ему.

— Ты пришел что-то сказать мне?

Он пожимает плечами.

— Тогда бы я наверняка это сказал. Я поставил на тебя, а потому мне интересно, знаешь ли ты, что делаешь.

— Надеюсь. Действую на ощупь. Интуитивно.

— Что оно: «интуфсинно»?

— Предчувствиями. Убежденностью, что нечто, чего ты не знаешь, выглядит так, как ты допускаешь. Как во время поисков чего-то в темноте. Отдавай кувшин.

Он кивает.

— Так и нужно. Интуфсинно. То, что ты делаешь, будет весьма важным, и много глаз будет наблюдать за тобой, чтобы после решить. Потому ты не можешь знать всего. Интуфсинно. Мы говорим: «вера».

— Обычно, Воронова Тень, у тебя бывает для меня какой-нибудь мудрый совет.

Он снова кивает в полутьме.

— Все, что ты делаешь, — оно словно погрузка багажа на сани. Сани стоят на льду, а ты приносишь новые тюки. Сейчас лед трещит, но держится. Но может все пойти так, что ты бросишь в кучу на марку серебра больше, чем нужно, — и лед треснет.

— Порой нужно лезть по рвущейся веревке или ехать санями по тонкому льду. Делаю, что могу. Не выбираю условий. Работаю с данной мне ситуацией.

Мы молчим некоторое время. Смотрим на освещенный порт и огромную, сверкающую пасть мрака позади него.

— Значит, это случится здесь, — говорит он. — Место столь же хорошее, как и любое другое. Ты хочешь собрать их здесь. Всех. Амитраев, Змеев, Людей Огня, кирененцев, прочих с Побережья, жителей Сада. И Песенников. И множество песен богов, собранных почти со всего побережья. Они не знают, что ты хочешь сделать, Спящий-на-Дереве.

— Знают, — отвечаю я. Разговор с этим типом — словно череда ребусов.

— Ох, они знают, что ты хочешь поубивать Песенников. Вот только как? Всякий из них сильнее тебя. Но они не знают, что ты хочешь тут устроить, чтобы этого добиться. Чего ты хочешь на самом деле?

— Хочу прибраться. Хочу, чтобы мир сделался таким, каким был до нас.

— Осмотрись. Как он сможет стать таким, каким был? Ты хочешь, чтобы Ледяной Сад снова превратился в лаву? Может, хочешь воскресить убитых? Твои враги превратили Змеев в чудовищ и хотят, чтобы все сделались единой мыслью и могли действовать сообща. Однако это приводит к крови и крикам. Зато твой друг дал людям сухие дома, воду, знахарей. Научил их сидеть на месте и позволил работать водяным колесам. Это тоже должно исчезнуть? Как и то, чего твои Люди Огня научились от тебя? Они должны об этом забыть? Ты этого хочешь?

— Нет. Я не хочу мертвого снега, не хочу, чтобы мои люди потеряли память, и не хочу нового мира. Но я хочу забрать отсюда тех, кто его уничтожает, хочет изменить.

— Забрать?

— Одних забрать, других убить. Что же до прочего — пусть люди живут нормально. Пусть отстраивают то, что уничтожено, и пользуются тем, что построено. Без песен богов, непредсказуемых магов и всего этого дерьма. Разве что где-нибудь пусть останется немного этого — для тайны и мечтаний. Неопасная искорка, чтобы этот мир оставался исключительным. Я должен был убрать все следы, но среди них есть приязнь, доверие, братство по оружию и любовь. Потому я не хочу убрать все. Многие обращались ко мне за помощью, потому я хочу им помочь. Хочу, чтобы они выжили и были счастливы. Это то, чего я хочу и за что стану сражаться. А ты?

— Я? Я всего лишь странствую по миру и продаю деющие предметы. Наблюдаю. Слежу. И я поставил на тебя. Помнишь?

— Где моя птица, Воронова Тень?

— Ты почти не выезжал из дому — так зачем она тебе нужна?

— Как это? Два раза я был в земле Воронов. Он бы тогда пригодился.

— Птица — это птица. Наверняка у нее есть какие-то свои дела. А если что-то зовется Землей Воронов, то это еще не значит, что это земли, для воронов приязненные. Кое-что скажу тебе, Сидящий-в-Дереве. То, что случится, немного напоминает партию в короля. Когда она закончится, то — если все еще будешь жив — отвечу тебе на несколько вопросов. Тогда это уже не будет иметь значения, потому что игра закончится.

х х х

Никто никогда еще не видел здесь столько кораблей сразу. Пир, на который пришли только стирсманы и который я устроил на пляже, напоминал скорее вече. Толпа, к которой я кричал, стоя на бочке, каждый раз пережидая, пока они передадут друг другу всю важную информацию, пока она обойдет все море голов, передаваемая из уст в уста.

Весть о том, что Ледяной Сад нанимает корабли, обошла все Остроговые острова. И корабли прибывают. Торговые борта, «волчьи корабли», суда, что охотятся на морских тварей. Каждый хочет заработать побольше серебра за поездку к Побережью Парусов и назад в Сад. Знают, что город платит и что стоит с ним вести дела.

Если мы выживем, когда все закончится, город останется стоять и дальше, а Фьольсфинн останется, и ему придется найти другое основание для экономики, чем эксплуатация серебряных месторождений и разбойничьи рейды. Город перестанет быть мрачной легендой, все будут знать к нему дорогу. Может, он начнет продавать изделия своих мануфактур? Зальет Побережье Парусов дешевой массовой продукцией made in Ледяной Сад? А может, хватит и просто запасов холодного тумана? Самого Ледяного Сада? Ведь тот, у кого есть это дерьмо, получит и деньги, и сбалансированный бюджет, сколько бы он ни сыпал серебром во все стороны.

Пока же это не имеет значения. Пока нужно просто выжить.

Я делю армаду на эскадры, обозначаю курсы. Они умеют плавать по несколько кораблей в группе; у них даже есть простейшая сигнальная система — знаки, подаваемые флажками, или коды, передаваемые с помощью щитов, вывешиваемых на бортах днем, и проблесков света — ночью. У них есть и своя внутренняя навигация, ориентация по звездам, по нюху и прочими таинственными чувствами, благодаря которым они знают, где что находится.

В море армада не производит такого ошеломительного эффекта. Одновременно видно всего несколько кораблей сбоку и за кормой, а потом паруса и паруса, все меньше и меньше, пока они не становятся маленькими пятнышками на горизонте. Немного напоминает регату.

Несколько раз в теснинах и вокруг островов делается тесновато. Тогда море наполняется маневрирующими кораблями, встает крик и топот на палубе, хоть корабли эти и просты в обслуживании, будто джонки, паруса регулируются с палубы, и не нужны для этого кабестаны, которые накручивает половина экипажа. Достаточно блока и нескольких человек. Но те, кому приходится ждать, ходят по кругу. Куда ни посмотри, видишь нос, режущий воду, словно лемех плуга, хлопают паруса, перекрикиваются рулевые, корпуса порой расходятся в нескольких метрах, случается и несколько неопасных столкновений.

А потом мой корабль отрывается от конвоя вместе с двумя бортами эскорта, означенными медной обивкой борта. Все три — под темными парусами без знаков.

Мы оставляем армаду за кормой и рвемся вперед через пустое море. Ни одного паруса на горизонте. Никто в этот год не поплывет на юг, не удастся организовать ни единого похода в поисках удачи.

И я уже знаю, отчего так.

Змеи захватывают корабли. В портах, на воде, вдоль берегов рек. Они не сжигают, не подчиняют поселения, не интересует их охота на детей, чтобы превращать тех в панцирных крабов. Теперь они хотят захватить все, что плавает. Нашли даже порт, над которым теперь развевается флажок с Танцующими Змеями. К счастью, это не Змеиная Глотка. Мое зимнее выступление в роли пророчествующего ледяного великана пригодилось, и они вовремя приготовились к обороне. Настолько хорошо, что ван Дикену жаль времени на осаду. Он спешит к морю, непокорными займется позже. Его хаотическая наступательная стратегия принесла плоды: теперь он лазит по Побережью Парусов, где пожелает, более того — владеет двумя рабочими станциями Червя в этих землях. Потому ему неважно, где именно он выйдет к морю. Загнал всех за валы и частоколы, загнал в леса и горы — или хотя бы разогнал. Объединившиеся кланы Побережья быстро заставили бы его сойтись в битве, которую он наверняка бы проиграл. А так он занимается каждым поселением отдельно, его отряды исчезают и появляются в разных местах, там, где их не ждут. Именно так все и выглядит благодаря наблюдению с воздуха. Хаос. Кажется, доктор ван Дикен обладает неупорядоченным и несистематическим мышлением, и в этом он хорош. Похоже, питает отвращение к «одномерной логике», как ему подобные называют прагматику связанных действий. В нормальных условиях он сразу же запутался бы и в собственных шнурках, но в этом мире у него под рукой всегда найдется магия, которая может помочь любой глупости.

Мы плывем быстро, что здесь означает в лучшем случае где-то десять узлов. Рейс продолжается, а я не могу успокоиться. Хожу по палубе, высматриваю берега, хотя до них еще дня четыре. Вглядываюсь в горизонт. Проверяю положение эскорта, что спокойно идет по обе стороны моего кильватера.

Ночами я спускаюсь под палубу, где в особом помещении стоит прикрепленная к полу крылатая маска. Вкладываю в нее лицо и превращаюсь в летающий призрак, шмыгающий над лесами и горами Побережья Парусов, среди туч дыма, поднимающегося в ночное небо, и ярящихся тут и там углей пожаров. Проверяю.

Проверяю бесконечно.

Пока что я провел три операции, и только одна закончилась хоть каким-то успехом. Потому на этот раз я не хочу ничего оставить неучтенным.

На следующий день я начинаю понимать, что просто мечусь, потому сажусь на палубу и пытаюсь думать спокойно. Дышу и пытаюсь успокоить разум, наконец активизирую Цифраль — и это помогает лучше всего.

х х х

В Змеиную Глотку они вошли днем. Специально, чтобы корабли заметили издалека, с накрытой белым полотном волчьей головой на носовом штевне — знак мирных намерений, и с белыми парусами со знаком древа. Корабли стали на якорь в устье реки, а потом с первого спустили лодку, что поплыла в сторону пристани. На помостах и двух частоколах по обе стороны реки собралась толпа. Несколько человек готовили большую баллисту, тянули ее за рычаги, вложенные в гнезда на натяжном колесе; стучали храповики, скрипели канаты, а плечи машины отгибались назад, копя энергию для выстрела.

Драккайнен сидел на носу лодки, укрытый плащом, в надраенном панцире и наиболее сложной версии своего шлема на голове. Спалле и Грюнальди гребли, каждым рывком приближая лодку к побережью.

— И кто вы такие? — крикнул кто-то из собравшихся на моле.

— Враги Змеев! — крикнул в ответ Драккайнен. — Позвольте нам причалить, мы должны поговорить с уважаемым Крональфом Каменным Парусом.

— Причаливайте!

Они подплыли к пристани и свернули в сторону ближайшего помоста. Когда лодка приблизилась к молу, отовсюду протянулись десятки рук, чтобы придержать борт, кто-то принял швартовы.

Разведчик встал с достоинством, помня о высокомерном выражении лица, и сделал шаг на помост, пытаясь не запутаться в плаще и не упасть на подпрыгивающей на волне лодке. Понимал, что выглядит как паяц, но так и должно быть. Он шел делать политику.

— Ведите.

Крональф Каменный Парус оказался длинноволосым мужчиной среднего возраста, атлетического телосложения и производил впечатление человека — что бы оно ни значило.

Он принял Драккайнена в одном из трактиров на набережной, в пустом зале, за столом, за которым сидело несколько его присных. В очаге едва проскакивало символичное пламя, а сам трактир казался неработающим.

Неестественное впечатление увеличивала еще и толпа, стоящая перед дверями и заглядывающая в окна.

Драккайнен уселся на другом конце стола, напротив Крональфа, а Грюнальди и Спалле сели по сторонам от него.

— Я зовусь Ульф Ночной Странник, — начал Драккайнен, сплетая пальцы и упираясь запястьями в стол. — Пришел я от того, кто прислал вам зимой ледяного великана, чтобы предупредить о безумном короле Змеев. От того, кто выслал к тебе, Крональф, крылатого демона, чтобы тот проведал тебя во сне. А также от того, кто обещал вывести все это проклятое племя и его войну за море. А теперь — взгляни!

Он аккуратно натянул добытую из-за пояса рукавицу — под скептическим взглядом людей, сидящих на противоположной стороне стола, — потом протянул руку к камину и прошептал что-то на странном языке. Фыркнуло, из очага взлетел огонек, трепеща, словно пылающая бабочка, а потом перелетел через комнату и уселся на перчатку. Люди Глотки вскочили с лавки, хватаясь за рукояти мечей, но Крональф продолжал сидеть спокойно, а потом поднял руку. Вооруженные успокоились, а Грюнальди и Спалле с лязгом спрятали вынутые до половины клинки. Вуко неподвижно, с пылающей выставленной ладонью продолжал со спокойной улыбкой дрессировщика смотреть на воеводу стражи закона. Решил, что овладел ситуацией, а потому дохнул на пламя, а то взлетело в воздух и развернулось в миниатюрную маску с распростертыми крыльями.

— Узнаешь ли ты знак, Крональф? — спросил спокойно, хотя и настойчиво.

Тот сидел, закусив губу, а потом ткнул пальцем в знак в воздухе.

— Теперь-то мне верите?! — крикнул он. — С головой у меня непорядок, Грундир? Не умею уже пить, Свидальф? Хочу услышать, видите ли вы, что делает этот Песенник! Видите крылатую морду, о которой я вам толкую уже неделю?!

Один из сидящих рядом с воеводой отклонился от стола, беспомощно разведя руками, а другой кивнул.

— Видим.

— Когда я говорил, что мы должны укрепить город, поскольку пришли странные знаки, вы смеялись, но оказалось, что это правда, поскольку пришли Змеи. Теперь мы, возможно, единственный свободный город на Побережье Парусов, но вы все равно были недовольны. Когда я говорил, что приплывет Песенник, который выманит Змеев, вы снова смеялись. И что?

— Прости, Крональф, ты был прав. Как видно, это и вправду война богов. Никто, кто привык пользоваться разумом, понять такого не сумеет.

— Я прибыл просить вас лишь об одном, — напомнил о себе Драккайнен. — Откройте реку на несколько дней. Снимите блокаду. Проплывет много кораблей в одну и другую сторону, но они не станут вам угрожать.

— Открыть реку? Это безумие! Змеи тогда вплывут к частоколу! В самый центр города. Как мы остановим их без валов?

— Я поплыву вверх по реке, — прервал Драккайнен. — С двумя кораблями с медными бортами. Вы знаете, что это значит. Если увижу какой-то корабль Змеев — сожгу его. А потом прибудут мои корабли в таком числе, какого вы раньше никогда и не видели, и между ними будет достаточно медных бортов. К вашему порту не приблизится ни один Змей. На это время опустится туман. Вы будете видеть вещи, которых нет, будете слышать странные звуки. Не смотрите в ту сторону. Лучше всего — глядите на реку.

Он махнул рукой. Висящая в воздухе сотканная из пламени маска медленно превратилась в небольшой, огненный корабль, который расплылся пламенным пятном и исчез с пофыркиванием.

— Не становитесь у меня на пути, друзья. Не делайте этого. Змеи не захватили ваших стен, поскольку заняты кое-чем другим. Если я не сделаю того, что должен, они придут сюда и вырежут вас. А я, если не буду иметь другого выхода, прожгу себе путь. Вот только это глупость, если друг друга станут убивать те, у кого есть общий враг и кто должен друг другу помогать. Король Змеев желает пожрать Побережье Парусов. Единственное, что может его от этого отвлечь, это большая битва Песенников за силу песен богов, и я дам ему эту битву.

Он снял перчатку и положил на столе.

— Я услышу ваш ответ?

— Снимите запоры, — сказал Крональф Каменный Парус. — И дайте нам какого-нибудь пива.

х х х

Противу всех хороших советов, когда три корабля проплывали Змеиное Горло, стар и млад стояли на набережной и таращились, обмениваясь комментариями. Обычно окружаемые страхом и презрением огненные корабли, предназначенные для трусов и людей без чести, теперь оказались кое-чем другим, поскольку шли вверх по реке, навстречу трусливым и лишенным чести Змеям, которые так охотно развлекались, поджигая других. Теперь корабли эти были орудием мести.

Вуко подождал, пока последние строения и выдвинутые к югу укрепления не исчезнут за поворотом, после чего отдал приказы через моряка, размахивающего флажками на корме. Эскортные корабли разошлись к берегам, укрытые асбестовыми одеждами наффатуни Фьольсфинна сбросили плетеные покровы с мониторов, а из-под палубы донесся мерный звук помп. Драконье масло текло в резервуары, цилиндр наполнялся сжатым воздухом. Мониторы развернулись и стволы зашарили по берегам, только и ожидая цели. На каждом корабле стрелки с арбалетами заняли свои позиции за обитыми медью бортами.

— Время, — сказал Драккайнен.

Первый массивный глиняный пифос емкостью литров в тридцать проехал вдоль борта на деревянной тележке, потом по путанице веревок ушел в воду, словно глубинная бомба. Через миг вынырнул — и в него ударила стрела из арбалета.

В месте, где затонул сосуд, вода забулькала и закипела, там встали густые клубы тумана. Прежде чем остаться позади, туман успел встать на всю ширину течения и на расстояние в сотню метров.

— Следующий через час, — заявил Драккайнен, наливая себе пиво из бочки на распорках и ставя на доски форкастеля водяные часы. — Теперь покажем ему, что такое война богов.

К вечеру мир погрузился в туман. Река парила, туман проглотил оба берега, впитался в лес и пожрал все вокруг. Новые емкости падали за борт, превращая воду в клокочущую жидкость, исходящую густым, тяжелым дымом, напоминающим испарения сухого льда. За ключом движущихся по Драгорине кораблей тянулась густая туча, укрывающая окрестности. Птицы в кронах деревьев отчаянно орали, все затоплял белый полумрак.

Дозорные корабли шли под берегами и водили стволами мониторов, а стоящие за ними мужчины в белых одеждах и горшкообразных шлемах высматривали цели сквозь застекленные щели.

В тумане, в который погрузились берега и лес за ними, не было видно ничего. Ничего, кроме Змеев и крабов. Встретили они их лишь однажды — небольшой патруль, который услышал плеск воды о борт, скрип досок и канатов. Они тотчас же укрыли лошадей и спрятались в густом кустарнике, потянувшись за луками, — листва и клубы испарений прятали их на редкость удачно.

Вот только для экипажа все они светились бледным, но прекрасно видным сиянием, будто намазанные фосфором. Они же видели лишь темные абрисы таинственного корабля, идущего без весел вдоль берега, за кормой которого поднималась стена тумана.

Палуба казалась совершенно пустой, и, только когда два сифона повернулись в их сторону, они увидели, что за квадратным щитом прячется нечто, что напоминает человека с телом, словно древесный ствол, вместо головы же у него цилиндр с тупым концом, и всматривается он в них двумя круглыми, сверкающими оками, словно видит сквозь тьму и туман.

Это было последнее, что они узрели, прежде чем в их лицо ударила струя жидкого огня.

Сифон эскортного судна плюнул коротким, секундным выстрелом, под палубой зачавкали насосы, выравнивая давление.

Хватило. Заросли на берегу моментально встали в стене пламени, из которой принялись выскакивать размахивающие руками фигуры, обросшие огненными перьями; они бросались в воду, но это ничего не меняло, поскольку то было настоящее драконье масло, горящее под водой и превращающее ее в кипящий суп.

Из-за борта поднялся ряд стрелков с поднятыми арбалетами. Раздался стук освобождающихся тетив, а потом — тарахтение механизмов натяжения, но крики уже стихли. Был слышен только гул пламени, пожирающего кусты и деревья на берегу. Оно окрашивало туман в багрянец и рисовало на воде яркие пятна.

Корабли исчезли вверху реки так же тихо и таинственно, как появились.

х х х

— Еще раз, — терпеливо сказал Драккайнен. — Все знают, что делать?

Они сидели под палубой за длинным столом в свете флуоресцентной лампы. Грюнальди, Спалле, Варфнир, Хвощ и Ясень были облачены в полную форму Ночных Странников вместе с красными полупанцирями из твердой кожи и стальных пластин, однако на лице Драккайнена было такое выражение, словно он посылал дошколят на минное поле.

— Клянусь богами! — разозлился Грюнальди. — Откуда у тебя эта уверенность, что мы все чуток чокнутые? Мы должны сойти, проехать через лес и Сгоревшие взгорья до места, где Тракерина ближе всего подходит к Драгорине, там утопить один большой кувшин и вернуться напрямую через наши земли, чтобы прийти к Дому Огня. Прятаться от Змеев, не бросаться впятером на целую армию, воя и размахивая топорами, не дать себя убить, не разбить кувшин слишком рано. Ты что, когда-либо видел, чтобы кто-то из нас в одиночку прыгал на сотню воинов с куриной ножкой в руках? Мы живем в этих лесах с рождения, хотя и не пойму, как это нам удалось выжить, ведь тебя не было тогда рядом с тряпкой в руках, готового подтирать нам задницы!

— Я бы предпочел пойти с вами, — сказал Драккайнен.

— А я бы предпочел сидеть в бочке с тремя девицами и кувшином, — хмыкнул Спалле.

— Верно, — поддакнул Грюнальди. — И с уткой.

— А зачем мне утка?

— А зачем тебе девки?

— Ладно. Я хочу быть уверенным, что вы найдете Тракерину, — прервал их Вуко.

— А как можно не найти реку? Я там однажды был, потому попаду снова. Ты что, должен искать дорогу каждый раз, когда куда-то идешь? Страшно подумать, как ты ищешь выгребную яму.

— Теперь вот, — разведчик положил перед ними пять металлических флаконов. — На каждом привале выливайте немного в реку, натрите одежду и конские попоны. Благодаря этому вас тяжелей будет увидеть в тумане. Хватит вам просто замереть — и станете, как клубы тумана. Я буду время от времени проверять, как у вас дела, но я сумею только смотреть. Не смогу вам помочь. Может также случиться, что вы услышите меня во сне. Если вам приснится…

— … крылатая голова, то это будешь ты. Не следует орать и бросаться камнями.

— Входим в заводь! — рулевой чуть приподнял люк и сразу же закрыл его снова.

Драккайнен надвинул на лампу заслонку, и в кабине установилась полная тьма.

Ночные Странники надели шлемы и пристегнули маски, был слышен только короткий лязг застежек.

На палубе было чуть светлее, но ненамного. Корабль шел к левому берегу, один из сопровождающих прошелся вдоль каменистого пляжа, поворачивая мониторы в темноту леса, а потом по широкой дуге отошел на середину реки. Второй огненный корабль двигался позади.

— Держитесь! — сдавленным шепотом произнес рулевой.

Корабль приблизился на десять метров к берегу, хрустя обитым медью килем о каменистое дно, а потом накренился и встал. Было слышно, как под палубой перекатываются тяжелые свертки, заржал конь, кто-то тихо выругался.

С борта опустили широкий трап, застучали копыта, одинокий всадник поскакал вниз, разбрызгивая мелкую воду, за ним двое несли между лошадьми большой закупоренный кувшин в деревянной колыбели, потом спустились еще двое. На пляже последний из них отвернулся и поднял в прощальном жесте арбалет, потом весь отряд скрылся между деревьями.

А потом пришел туман, словно валя из леса полосами и клубами, затапливающими окрестности. Когда он охватил всадников, те превратились в неясные формы едва ли гуще самих испарений. Остался топот, едва различимый над песком, мхом и мокрой землей.

С правого борта с хлюпаньем выбросили якорь, потом канат натянулся, заскрипел кабестан, вытягивая нос корабля на глубокую воду. Выпуклый борт заскрипел по гравию, река булькнула, врываясь между килем и дном, корабль тяжело развернулся, потом пошел быстрее и вышел на глубину, продолжив свой ночной путь. Остались только туман и река.

х х х

На большое озеро у руин Дома Огня корабли вплыли на следующий день пополудни. Обошли заводь вдоль берегов, вспугнув стаи птиц, кружащих в поднимающемся над пепелищем дыме, в смраде от гари и падали.

А потом пришел туман, затопив все окрест: озеро, берега и лес.

Началось пустое ожидание.

Стрелки заняли позиции вдоль бортов, наффатуни не уходили от своих сифонов и все сидели, высматривая глаза в белых испарениях, закрывших мир.

Даже птицы перестали каркать, установилась тишина. Только порой легкий ветерок свистел в вантах, да капала с оснастки вода. Время от времени кто-то кашлял или с топотом прохаживался по палубе.

Ничего.

Туман, ожидание и три корабля, спокойно маячащие в воде.

Драккайнен спустил ноги за борт и попыхивал трубочкой. Сильфана сидела рядом, упираясь в него плечом, и смотрела на почерневшие бревна своего дома.

— Когда я была маленькой, то играла на той башне и в галереях. Или на пляже перед воротами, — шептала. — Всю жизнь… А теперь без Дома Огня не могу узнать этот берег.

Вокруг озера было совсем пусто. Ничего не происходило. Не появлялись даже звери, потому что все, что жило окрест, давно закончило свою жизнь в коптильне, на рожне или в котелках, залитое собственным жиром.

Они почти не говорили, а если и начинали, то тихими голосами, погруженные в ожидание. Добрались до места, а события должны были случиться вдалеке от них, чтобы можно было двинуться дальше и перейти к следующему этапу. Война. Марши, маневры отрядов, контрмарши, движения войск и ожидание между этапами.

Значит, надо ждать.

Большой черный ворон вдруг уселся на деревянном релинге и закаркал, уставив на Драккайнена бусинку глаза.

— Невермор, это ты? — обрадовался разведчик.

— Б-р-р-рат! — сказала птица.

— Не исчезай, — попросил Драккайнен. — Завтра будет для тебя небольшое задание.

Птица умостилась на поручнях и нахохлилась, намереваясь, похоже, ждать с ними.

Звук они услышали в сумерках. Мрачный, протяжный рев, доносящийся откуда-то издали, он катился по небу, как жалоба покаянной души, едва слышный, однако явственный. Потом ему ответили такие же звуки, отовсюду, ближе и дальше.

— Рога Змеев, — сказала Сильфана.

На всех трех палубах раздался топот стрелков, занимающих места, оба огненных корабля подняли якоря и принялись оплывать берега, поводя стволами мониторов.

— Они собираются, — сказал Вуко. — Теперь все зависит от того, где именно. Если увидим их здесь, это значит, что они не дали себя обмануть и у нас проблемы. Если нет — то, может, они идут туда, куда нам и нужно.

Не было другого выхода — только ждать.

Когда опустилась темнота, Змеи так и не показались в окрестностях, но их рога все еще были слышны.

Вуко спустился под палубу и открыл двери помещения, где ждала маска. Допил, отставил кубок, мерзко выругался, а потом вздохнул и сунул лицо в серебристый высверк.

Впечатление было такое, словно он стартовал вертикально с палубы и понесся вверх. В странном магическом поле зрения туман был почти не виден — лишь отдельные клубы, а не густое молоко, затопившее окрестности. Сперва он заложил узкую петлю вокруг озера, а потом понесся на северо-восток, поскольку это было сейчас важнее всего.

Летел довольно высоко, надеясь, что Песенники, которые могут встретиться в рядах Змеев, не ощутят его в ночном небе. Потому что он видел их. Мелкие, ярящиеся оранжевым точки, спускающиеся с гор, сбегающиеся по трактам, где они собирались в горящие ручейки, словно каждый нес факел.

Некоторое время он наматывал над ними круги, словно охотящийся ястреб, — должен был оставаться уверен.

Шли они на восток.

Поспешно и довольно хаотично, теряя и снова находя в тумане тропинки, но явно направлялись к третьей по величине реке Побережья Парусов, стекающей с главного горного массива.

Шли к Тракерине.

Он полетел в том же направлении, несясь над ковром леса. Перед ним встали взгорья, скалистая равнина, снова леса и наконец полоса реки, сверкающей во тьме, словно полированная сталь.

Он сделал быстрый разворот через крыло и полетел вверх по Тракерине, вьющейся между лесами и равнинами. Через несколько минут безумного полета над рекой он увидел туман — тот окружал поток и оба берега, полз вглубь суши. Для него тот оставался едва заметным, но каждому, кто приближался к Тракерине, было непросто увидеть что-либо хотя бы и за десять метров.

А на реке, среди тумана, маячили корабли. Десятки и сотни кораблей, продирающихся сквозь густые, будто молоко, испарения, настоящий лес мачт, плывущих вверх по течению. Появлялись и исчезали торчащие вверх волчьи штевни, задранные кормы, слышен был плеск весел, крики экипажей, топот. Гигантский призрачный флот, идущий вверх по третьей реке Побережья, на несколько километров расходящейся с горным поясом, из которого гордо торчал в небо пик, скрывающий Сожженную Берлогу. Река эта представляла собой совершенно нормальный путь эвакуации — возможно, даже более удобный, чем Драгорина. Корабли появлялись и исчезали, смешивались с туманом, порой размывались или обретали странные формы, но никто из следивших за ними с берега, не сомневался в том, на что именно он смотрит.

Все еще оставалась неясной судьба диверсионной группы, но в одном можно было оставаться уверенным: содержимое пифоса, увезенного меж лошадьми, оказалось в воде.

Драккайнен с торжеством сделал две бочки, потом петлю, рванул вверх и сделал еще что-то вроде «кобры Пугачева». А потом полетел дальше.

Настоящие корабли, идущие по другой реке Побережья, полностью тонули в тумане, превращаясь в более густые клубы испарений, едва просвечиваясь сквозь заслон мглы, и нужно было знать наверняка, что вверх по реке идет флот, чтобы вообще суметь его заметить. Последние корабли как раз входили на рейд затянутой белой завесой Змеиной Глотки, а первые уже тянулись в десятке километров вверх по Драгорине.

Он пролетел вдоль конвоя, а потом понесся прямо на северо-восток, к горам, на этот раз совершенно игнорируя реку, туман и отряды Змеев, тянущиеся к Тракерине, которые то и дело перекликались мрачными сигналами, словно воющая волчья стая.

Хотя он искал проклятущую гору в третий раз, снова заплутал среди вершин. Подозревал, что так действует магический камуфляж, которым гора эманировала. Не знал, что там некогда находилось — место культа или что другое, но достаточно было сменить угол зрения, прикрыть глаз, видящий сверхъестественную сторону мира, чтобы массив выполз из-за туч и сделался знакомым.

Когда он пролетал над лагерем, то снова не увидел ничего, но через пару секунд сконцентрировался — и вдруг глазам его открылось плоскогорье, а на нем ряды повозок и множество крохотных человеческих фигур. Грузили мешки, катили бочки, оружие переносили охапками, мало кто шел спокойно — по крайней мере, передвигался трусцой. На всем подворье горели лампы и кипела, несмотря на глубокую ночь, работа.

Вуко посчитал такое добрым знаком, а потом нырнул в путаные коридоры, ища дорогу к спальне Атлейфа.

К счастью, молодой стирсман послушно спал, надеясь, что во сне придут вести.

— Атлейф, сын Атли, Кремневый Конь! Стирсман Людей Огня!

Атлейф проворчал что-то в подушку из свернутого покрывала. После второго зова перевернулся на бок и заворчал еще менее явственно, но на этот раз Вуко услышал уже странно сдавленный голос и слова:

— Ульф?.. Нитй’сефни?..

— Время, Атлейф. Страну охватил туман, в котором слышны рога Змеев. Слышно, как они сзывают всех на берег Тракерины, потому что там видны корабли. Они станут ловить туман, стреляя в призраки и гоняясь за миражами. Завтра ворон сядет на твоем плече, чтобы закрыть уста неверующим. Отправляйтесь на рассвете. Прямо через Чертову Штольню в Дом Огня, Атлейф. Запомни, что я сказал. Ты понял?

— Да, Ульф… А Сильфана?..

— Ждет вместе со мной на озере. Завтра увидитесь. Бывай!

— Найди дорогу, Ульф, — пробормотал Атлейф и перевернулся на бок, а потом захрапел, словно впервые за последний месяц мог спать глубоко и спокойно.

Крылатый призрак снова вознесся над вершиной Сожженной Берлоги и полетел вверх. Вуко оглядел реки, что мерцали по обе стороны горизонта, и прикинул обратный путь, который могли бы выбрать Ночные Странники. А потом упал вниз, проходя над той дорогой зигзагом, — но так никого и не встретил.

Следующий день был наполнен изматывающим, непродуктивным и сжигающим нервы ожиданием. Пребывать в темноте, прислушиваться, высматривать, не появятся ли в ней фосфоресцирующие фигуры. Плутать по палубе, махать ногами за бортом и смотреть в клубы белого ничто над свинцовой водой. И все это с арбалетом под рукой и полной сумкой стрел у пояса. Время от времени то на одном, то на другом огненном корабле раздавался звук помп, качающих воздух в емкость метателя. Стрелки играли в «плашки», сидя вдоль борта с арбалетами на коленях.

Первое, что он сделал еще на рассвете, едва лишь отклеив лицо от маски — нашел ворона, дремлющего на релинге, и осторожно почесал ему перышки на спине.

— Лети к Сожженной Берлоге, Невермор. К востоку отсюда, на вершину горы, закрытой от магического глаза, найди Атлейфа и сядь ему на плечо. А потом лети на север и найди мне их. Найди моих людей.

А потом пошел досыпать ночные полеты, но все равно то и дело просыпался и выходил на палубу.

Или смотрел с кормы в туман на ту сторону озера, где в него впадала Драгорина, высматривая ряды штевней, парусов и корпусов своего флота, или спускался на пляж и вышагивал вдоль частоколов и валов Дома Огня, чтобы бессмысленно всматриваться в неподвижный, заваленный обугленными досками и засыпанный пеплом двор. Или снова присаживался на борт, таращась в сторону леса, в надежде, что завеса тумана и веток выплюнет пятерых всадников в одеждах Ночных Всадников.

А потом снова заставлял себя спуститься под палубу и поспать.

В какой-то из тех разов Сильфана, сидящая на форкастеле и занятая обгрызанием кожи у ногтей, спустилась вместе с Драккайненом и тщательно затворила за собой двери.

Остаток дня он провел, попеременно во сне и за едой, поскольку продолжающееся целую ночь состояние магической концентрации истощило его организм настолько, что инстинкт загнал Вуко в камбуз, приказав пожирать колбасы, рвать лепешки, попеременно грызть вяленый сыр и хрупать маринованные овощи прямо из горшков.

А время тянулось монотонно. Час за часом.

А потом все вдруг понеслось сломя голову. Ни с того ни с сего, будто кто-то внезапно его откупорил.

Сперва появились корабли.

Они услышали одинокий сигнал рога, звучащий дико и мрачно, но совершенно по-другому, чем рога Змеев, а через минуту туман выплюнул корабли, один за другим, целую вереницу. Озеро мгновенно заполонили борта, паруса, топот и крики экипажей. Туманная, давящая тишина исчезла, превратившись в скрип досок, шум воды, рассекаемой носами, стуком весел.

Корабли выплывали шеренгами и двигались вдоль левого берега, оплывая озеро, чтобы расставить длинные корпуса под разрушенным причалом Дома Огня.

Драккайнен выкрикивал команды, а мореход, стоящий высоко на кормовом форкастеле, передавал их остальным кораблям, размахивая, словно обезумев, флажками. Озеро было большим, в хорошую погоду противоположный берег казался только тонкой линией, но когда первые корабли поравнялись с Домом Огня, следующие только выплывали из Драгорины; они сбивались в тумане в нервно маневрирующие группы, и казалось, что царит ужасный беспорядок. Туман, скрывавший флот от глаз врага, теперь оказался проклятьим, вызывая хаос и нечто, что ужасно напоминало час пик в городе. Не хватало лишь клаксонов.

Чтобы навести порядок во флоте и сформировать какой-никакой строй при помощи флажков и криков от экипажа к экипажу, что видели друг друга, заняло три часа. Хуже всего, что они не могли использовать рога: этот звук разносился на километры. Драккайнен охрип и уверился, что ему удалось соорудить сущий плавающий гордиев узел, разрубить который сумеют лишь пришедшие Змеи.

Когда в воротах города вдруг появились люди, с усилием оттаскивающие в стороны остатки разбитых построек, он даже не заметил этого, присматривая за причаливанием, маневрами и очередностью. На этом этапе конвой уже сбился в широкую реку кораблей, настоящий плот из сотен корпусов, и можно было ограничиться перекрикиванием. Ответы на вопросы, направленные к арьергарду, приходили назад не раньше чем через пять минут.

Когда он наконец взглянул в сторону города, разбитые створки уже отодвинули, и перед засыпанным рвом вышагивал Атлейф в окружении ближней стражи, с мечом в руках и щитом на плече, а за ним шли двенадцать жрецов Бога-Кузнеца в своих вышитых блузах и идиотских кожаных колпаках.

А сзади подпирала настоящая река людей, повозок и животных.

Сильфана соскочила с борта прямо в мелкую воду и помчалась к брату. Они обнялись, но времени на долгие приветствия не было. За их спиной шли люди — широкой волной метров в десять, и первые корабли уже с грохотом опускали трапы. Все должно было происходить на бегу.

— Рулевые, отсчитывать по пятьдесят на корабль! Пятьдесят людей или десять животных! Быстрее, люди! Убираемся отсюда! — орал Драккайнен.

Атлейф вместе с приближенными пошел к нему, они коротко обнялись, сжимая друг другу бицепсы и загривки, а выливающаяся из города река людей шла прямо к трапам.

— Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…

— Вперед, вперед, не останавливаться!

— Заходить на корму! В самый зад! Там еще полно места!

— Люди на передний трап! Груз — на задний! Быстрее!

— Отдать носовой! Трап вверх! На воду! Следующий! Трап на сходни! Следующий!

— Быстрее, люди!

— По правому берегу, плыть по правому! Не выходить на середину! На весла!

— К авангарду: вперед! Три стайе вперед! Передать дальше!

Погрузка шла девять часов.

Было это время, что тянулось бесконечно, но наконец все корабли были заполнены людьми и животными. Подняли последние трапы, вкатили последние бочки. От начала до арьергарда побежали последние приказы.

— Мы не можем дольше их ждать, — сказал Атлейф.

— Садись, — ответил Драккайнен.

— Ульф… Там целый клан Людей Огня. Их нужно отсюда забрать. Они наши, и они сделали все, чтобы спасти клан. Они не хотели бы, чтобы все пропало, потому что ты их ждал.

— Садитесь, — повторил Драккайнен. — На предпоследний корабль. Я вас догоню.

Атлейф положил ему ладонь на плечо.

— Ульф… Ты знаешь, что ты нам понадобишься. Там, на стенах Ледяного Сада, а не в горах Земли Огня, пока ты будешь разыскивать пятерых. Ты нам нужен. Ты нас ведешь. Всех, и в этом проблема. Ты должен думать о тысячах, а не о пяти, даже если они — твои братья.

— Ты не понимаешь, — произнес сдавленно Вуко. — Это Ночные Странники. Мы никого не оставляем. Вместе выходим и вместе отступаем, даже мертвые.

Кашлянул.

— Только до утра. Потом я поплыву за вами. У меня самый быстрый корабль, его гонят песни богов. Догоню вас раньше, чем вы выйдете в море. Атлейф, это же Грюнальди… Спалле… Варфнир…

— Я знал их с детства, — сказал Атлейф. — Точно так же, как я знал многих из тех, что погибли в осаде. Точно так же, как я знал своего рулевого, Грюнфа Колючее Сердце. Я плакал над каждым. Над каждым отдельно, у меня и слезы закончились. Но я должен думать как стирсман, Ульф: о тех, кто живет. О клане. Ты тоже стирсман, Ульф. Знаешь, что не можешь отплыть позже, чем на рассвете, иначе ты подведешь всех.

— Я остаюсь с Ульфом, — заявила Сильфана. — Я — Ночной Странник, как и они.

Едва конвой погрузился в туман и темноту, Драккайнен сошел под палубу, и хотя голова его кружилось от усталости, сразу же воткнул лицо в маску и полетел в ночь крылатым призраком.

Люди, живущие в мире за Морем Звезд, видят все в масштабе. В общих чертах. Им кажется, что океан мал, потому что они пролетают над ним за несколько часов. Всегда могут подключиться к программе Глобнета и увидеть любой фрагмент Земли с орбиты. У них есть компьютеры, способные сегрегировать терабайты данных за мгновение.

А на самом деле несколько квадратных километров леса, зарослей, скал, гор и ущелий — это огромное пространство. Обыскивать его даже с воздуха, чтобы найти следы пятерых людей, — это игра с судьбой. Не меньше. Несколько десятков квадратных километров — даже не игра с судьбой. Это просто космическая лотерея, исчезающие шансы сразу в сотне мест.

И все же он искал.

Летал вдоль пути, который они могли выбрать, возвращаясь от берегов Тракерины.

Кружил на большой высоте, высматривая искорки человеческого присутствия.

Наткнулся на две неидентифицированные группы, что не были его людьми.

Летал, систематически прочесывая территорию, раз за разом.

Метался над вершинами деревьев или смотрел с высоты. Ни Странников, ни ворона.

Потом наступил рассвет.

Драккайнен отклеил лицо от маски, долго пил воду с медом и тяжело дышал. Когда вышел на палубу, бросил в озеро кожаное ведро на веревке, вытащил полное, поставил на ступенях форкастеля, погрузил голову в холодную воду и стоял так с полминуты.

Потом отряхнулся, словно пес, и с мертвым, каменным лицом, охрипшим после вчерашних воплей голосом приказал сниматься с якоря.

Палуба в один миг наполнилась судорожной активностью: заскрипел кабестан, якорь, отекая водой, стукнул о борт, рулевой — мрачный детина по имени Пятерня с лицом, перечеркнутым шрамом, — навалился на румпель, и они поплыли прямо в туман, исчезнув с пляжа, словно бы никогда их там и не было.

Берега озера и руины, полные каркающих воронов, утонули в тумане. И ни один из воронов не назывался Невермор, а на противоположном берегу не появились всадники.

Корабль одиноко плыл по Драгорине, разгоняя клубы тумана, экипаж — кроме рулевого — сидел у бортов с арбалетами на изготовку, а сама ладья шла без весел, разрезая воду носом, в кильватере кипела вода. Шли они по меньшей мере втрое быстрее, чем режущий гладь реки конвой впереди них, но были на целую ночь позади, и нечего было выискивать перед носом, кроме очередных поворотов реки.

Драккайнен стоял в закрытой каюте с лицом, воткнутым в маску, и неустанно осматривал окрестности. Делал это уже несколько часов подряд и заметил, что то и дело утрачивает внимание. Картинки проносящейся земли то и дело начинают размываться, распадаться в клубы черного дыма, и он снова оказывался на досках палубы, держась за кованые крылья, на подгибающихся, трясущихся ногах. Вуко поспешно справлялся с жаждой, после чего снова втискивал лицо в воняющую потом мокрую кожу и расправлял призрачные крылья.

Она просто оторвала его лицо от маски. Дернула Драккайнена за плечи, а призрак его в одно мгновение распался в полете над лесом. Он качнулся и ухватился за крыло, чтобы не упасть.

— Что ты делаешь?.. — пробормотал Вуко.

И тогда увидел лицо Сильфаны: бледное как полотно, со стеклянными от слез глазами.

— На палубу… Смотри… — начала она.

Он прыгнул наверх, перескакивая через несколько ступеней, с сердцем, ставшим льдом. Видел все глазами души. Так отчетливо, словно лицезрел это уже сотни раз. Отрубленные головы на копьях. Пять — рядком, на самом берегу реки. Грюнальди, Спалле, Варфнир, Хвощ, Ясень. Прикрытые веки, помутневшие глаза, раскрытые рты, кровавые обрубки шеи, надетые на наконечники.

Он выскочил на палубу и бросился к релингу.

Увидел темную свинцовую воду, клубы тумана, едва видимые абрисы берега и одинокую скалу, торчащую над рекой из тумана.

А на вершине ее — фигуру сидящего человека.

Человека с удочкой.

Они подплыли ближе, проступили абрисы хвойных деревьев, растущих на берегу, скала уплотнилась и оказалась наклонной плоскостью, встающей метра на три над водой, а мужчина свернул леску, выругался, увидев пустой крючок, а потом встал, поправляя свою кожаную шапочку с коваными полями, а когда волчий штевень проплыл мимо — ухватился за ванты и ловко соскочил на палубу.

— Я охотно поплыву за море, в город, где и отхожее место из камня, — заявил Грюнальди. — Можете причалить дальше, около поваленного ствола, и выбросить трап?

Драккайнен молчал, остолбенев. На голову волка на носу уселся ворон и издал торжествующий звук: казалось, сухая ветка скрипнула под переброшенной веревкой.

— Отрезали нам дорогу, — пояснил Последнее Слово. — Вылезли отовсюду и бежали к Тракерине, словно там встал дармовой бардак. Нам пришлось переждать, а когда они прошли, мы потерялись в этом вшивом тумане, только птица нас и вывела. Мы знали, что не успеем к Земле Огня, и пошли напрямик. Переждали конвой, потому что опасались тех, в белых кафтанах и с ведрами на головах: они ж жгут все, что только ни увидят.

— А откуда уверенность, что последним пойдет не огненный корабль?

— Я знал, что последним будешь ты.

Кормовой якорь упал в воду, веревка натянулась со скрипом, тормозя корабль, упал трап.

Четверо Ночных Всадников выехали между деревьями прямо на палубу, стуча копытами, последний вел пустого коня.

Трап втянули.

— Когда отосплюсь — устрою тебе, — процедил Драккайнен. — Думаю, уже в Саду.

На самом деле он проспал только двадцать один час.

Когда вышел на палубу, они как раз миновали Змеиную Глотку, потом устье реки и залив, где они вдруг выплыли из тумана прямо в ослепительное солнце, синее небо Мидгарда и в море, полное рядов надутых парусов с символом дерева в круге. Еще один груз людей и товаров плыл на север. Прямо к стенам Ледяного Сада.

Глава 13

СТЕНЫ

Пьем же, хоть враг под вратами,

пьем же, хоть тишь кровава,

пьем же, ведь то, что пред нами

суть не радость и слава.

Пьем же, в сей миг багряный —

как вино, как рассвет встающий.

Пока тень не пала на город

войны, с рассветом идущей.

Корчемная песня, Ледяной Сад

Когда человек прибывает в новое место, он сперва должен его изучить. Узнать. Не только где находится кабак, где стоят караваны или дом, в котором он живет, или то, как попасть на рынок или туда, где можно купить еду. Он должен научиться и тому, как выглядят местные обычаи, узнать пару слов на языке, на котором говорят обитатели, узнать запахи, вкусы, звуки и цвета места, куда он попал. Он должен позволить, чтобы место это немного изменило и его самого.

Когда же путников несколько тысяч — все иначе. Кроме того, что они должны выучить новое место, — место должно обучиться им. Когда странствует целый народ, он изменяет место, куда прибывает. Даже когда прибывает мирно туда, где его ждут и где предлагают гостеприимство. Приносят собственные обычаи, звуки своего языка, своей музыки, свои приправы и даже свои проклятия. А еще — обычные и ежедневные вещи, такие, как пиво и хлеб или печеное мясо, обладают собственным вкусом в любой стране.

Я стоял на борту рядом с Фитилем, когда он впервые увидел Ледяной Сад. День был прекрасный, а потому крыши и башни сверкали, будто шлифованный хрусталь, стреляя в небо, а ряды стен и укрепления портов были словно гордо сложенные на груди руки.

В первый миг он даже отступил, открывая в остолбенении рот. Потом он покачал головой и произнес:

— Ну и высота…

Издали он видел только главные башни, вырастающие со склона горы, а за ними — еще одно кольцо и светлый клиф внизу. По мере того как они подплывали ближе, ему приходилось все сильнее запрокидывать голову, все еще не закрывая рот. Все, кто плыл на нашем корабле и теперь толпился на борту, стояли с таким же выражением лица. Я же чувствовал себя так, словно возвращаюсь домой. Впервые за несколько лет. И одновременно меня распирала гордость, словно Сад был моей собственностью или же я выстроил его своими руками.

— Для чего эти башни? Там живут?

— Ниже есть дома. Другие, чем у нас, они соприкасаются стенами, они поуже и повыше, но вполне удобны. Башни, они… Ну, для наблюдения, — честно говоря, я и понятия не имел, зачем все эти башни. — Там есть еще деревья, гостиницы, сады и базары. Как в настоящем городе.

— И урочище, — сказал Тень из-под своей кольчуги. — Этого ты нам не сказал. Чувствуется аж сюда.

— Этот город породил вулкан, которым владел Деющий. И я вам об этом сказал. И на что вы надеялись? Это не Амитрай, но и не Киренен, и тут другие законы. Я был Носителем Судьбы, а не ее творцом. И то, чтобы привести вас сюда, придумал не я, поскольку я и не думал, что нечто подобное возможно. Это придумал еще один Деющий.

— Тот, который желает убить Нагель Ифрию?

— И ее, и короля Змеев. Он прибыл в этот мир, чтобы подправить то, что испорчено, и для того, чтобы убрать Деющих. Я не понимаю до конца, что он намерен делать, и не знаю, что случится. Я сделал то, что приказал император, чтобы спасти кирененцев. То, что проявило себя в обряде Вопроса. Но я не знаю, что это был за вопрос, и тем более не знаю ответа. Я не знаю будущего.

— Будет война, — заявил Тень. — Ты ведешь нас на войну.

— Судьба ведет нас на войну, не я. Я был посланником.

— Я знаю только, что война наступит — больше ничего. То, что случится позже, еще не решено и похоже на туман. Потому не понятно, принесет ли эта война нам что-то хорошее или что-то злое.

— А что хорошего может принести война? — спросил я. — Это только необходимость одолеть врагов. Порой это просто нужно.

— Хотя бы то, что, если мы защитим город, он и правда станет нашим домом.

— Взгляните на эти стены, — сказал Фитиль. — На все эти машины. Этот город может быть неприступным, если здешним обитателям хватит духу. Если нет — не поможет ни высочайшая стена, ни мощнейший требушет. Нас ждет битва. На этих стенах мы будем в лучшей ситуации, чем загнанные в долину, когда за стеной только скалы и пустыни.

Район наш назывался просто Киренохара — Новый Киренен. Находился он за вторым кольцом стен, над Кавернами. Хотя дома, улицы и переулки были здесь такими же, как и в остальном Ледяном Саду, уже через пару дней появились едва заметные знаки, что тут все по-другому. Встали лавки и уличные очаги-решетки, а рядом с ними — мужчины, жонглирующие ножами, что секли на кусочки рыбу и мясо, которые они запекали на раскаленной плите; между стенами домов развесили веревки, на которых колыхались бумажные лампионы, приносящие удачу, а по улицам вышагивали прохожие, гордо выставляя куртки с нашитыми клановыми знаками. Точно такие же знаки забились на флагах перед домами. В тавернах и на улицах слышалась кирененская речь и песни.

Мои земляки кружили по базарам, безрезультатно ища хотя бы что-то знакомое, из чего удалось бы приготовить свои блюда, — и в течение одного дня скупили редкие здесь орехи для отвара, а еще нигде за границей своего района они не могли найти пальмового вина и дурры.

Были и те, кто выбирался из города и странствовал по острову, ища подходящие места для полей, пастбищ и клановых домов.

Считали, что город странный и слишком современный, а климат холодноват.

Были и такие, кто полагал себя оскорбленным из-за того, что никто не понимает и слова по-кирененски и очень мало по-амитрайски.

Случались и те, кто требовал, чтобы все надписи в городе делали еще и кораганой.

И все приходили с этим ко мне.

По совету Фьольсфинна я написал кораганой простые фразы на языке Побережья — приветствия, названия блюд и всяких ежедневных вещей: то, что необходимо бывает всякий день; рядом написал то же самое по-кирененски. Он же приказал вырезать большую печать, на которой располагались все те знаки, которые я записал, и оттиснул их на многих листах бумаги, которые потом раздали кирененцам.

Но мне не слишком хотелось заниматься таким. Моя миссия казалась выполненной. Закончилось время бездомности и поисков линии судьбы. Осталось мне то же задание, что было у всех обитателей Ледяного Сада. Когда необходимо, встать на стенах города.

Нужно было к этому привыкать. Казалось, сколько я себя помню, не делаю ничего другого, как только странствую, убегаю и запутываю следы, идя тропами, которые должны привести меня к цели. Знал, зачем каждое утро открываю глаза. Теперь цель была достигнута — звалась она Новый Киренен, и я мог в любой момент туда пойти и увидеть все собственными глазами. Но я не мог этим утешиться. Может, потому, что я не мог увидеть Воду, дочку Ткачихи. А может, потому, что я не знал, что делать дальше.

Многие годы я менял имена, раз за разом, словно маски. Теперь же я мог все их отбросить. Тахальдин Тенджарук, владыка Тигриного Трона, Господин Мира и Первый Всадник, Носитель Судьбы, Агирен Кысальдым, Арджук Хатармаль. Все мои маски.

Как Филар, сын Копейщика из клана Журавля, я чувствовал себя голым. Был я лишь одним из немногих кирененцев в городе и мог уже не думать, как именно я теперь зовусь.

К счастью, я был еще и Ночным Странником. Мог доверять Ульфу и верить, что он знает, что делать, хотя порой казалось, что он и сам в этом не уверен. Более всего я хотел убить проклятую Нагель Ифрию, но сам бы я не сумел этого сделать, а потому единственное, что я мог, — положиться на него.

А вот Тигриный Трон я не хотел бы занять, даже если бы дали мне его даром.

Филар, сын Копейщика, тохимон клана Журавля — этого совершенно хватало.

Когда наш флот добрался до города, Ульфа еще не было. Его корабли собрались примерно через неделю после нашего ухода, и с той поры никто о нем ничего не знал, как и об остальных Ночных Странниках, более чем трех сотнях кораблей и всем клане Мореходов, который должен был на них прибыть.

Ежедневно на закате я выходил на городские стены, чтобы взглянуть на юг, на пустое море.

Потом мы четверо садились в таверне около стен Нового Киренена, попивая пальмовое вино, зная, что запасов его не хватит надолго.

Все мы чувствовали опустошение и усталость. Разговаривали о несущественных делах, старались не смотреть на аркбаллисты и требушеты на стенах. Несколько дней у нас не было особой работы, потому мы и проводили так много времени, делая вид, что мы можем жить в спокойствии, — но знали, что худшие времена только приближаются.

Однажды в полдень, когда мы сидели в таверне, поглощая каких-то моллюсков, которых хозяин отчаянно пытался приправить на кирененский лад, мы услышали резкий перезвон колоколов на всех башнях. Звук эхом разносился по всему городу, заглушая вездесущий плеск воды в каналах, а потом раздался глухой призыв раковины Сада.

Мы лишь переглянулись, а затем встали и вышли наружу; Н’Деле кинул на стол серебряную монету, а мы уже шагали по улице. Когда добрались до стены, на парапетах толпились сотни людей.

Сперва появились пятнышки на горизонте, через несколько минут они начали расти, а позади них появлялись все новые, начиная с верхушек мачт — словно море было горой. Мы стояли в тишине, высматривая знаки на парусах, но какое-то время те были только белыми мазками на заднике неба. Прошло немного времени, пока сотни людей на стенах стояли в полном молчании, и вот кто-то с острым зрением сказал: «Древо».

Потом повторил это следующий и следующий, а потом уже вся толпа на стенах принялась скандировать это слово, пока оно не утонуло в сотнях голосов, и теперь его нельзя было различить — звучало как лай.

Тем временем корабли тянулись четырьмя длинными рейдами, на мачтах и правда виднелся символ Древа, и, похоже, это была не хитрость Змеев: линию вокруг символа мы добавили в самый последний момент, перед отправлением, а до этого времени корабли Сада вообще не носили собственных знаков — лишь одинаковый узор ствола с ветками.

Мы сошли со стены и отправились к главному военному порту, проталкиваясь в толпе и держа в руках наши серебряные медальоны со знаком древа, потому что то и дело мы натыкались на шеренги городских стражников.

В порт не впускали никого без такого знака или если человек не принадлежал к экипажу корабля, а потому на пирсах было уже поспокойней.

Мы ждали два часа, пока первый «волчий» корабль в сопровождении двух огненных, с обитыми медью бортами, не миновал башню при входе в канал и не подплыл к каменному берегу, чтобы отдать швартовы. Канат мне подал Ночной Странник, а я привязал его к каменному кнехту.

Потом мы, естественно, сжимали друг другу запястья и плечи, кричали и переговаривались. Потом мы шли в Верхний Замок, чтобы сесть там в большом зале на пир, рассказать о том, что мы пережили, то и дело пересчитывать друг друга, поскольку не могли поверить, что ни один из нас не погиб. Это были события очевидные, которые не было и смысла пересказывать — но стоило стократно пережить. Так уж оно бывает, что хорошие мгновения — как и хорошие вещи, такие, как вкус мяса, вино в кубке, братья по оружию рядом с тобой, свет, играющий в хрустале, музыка и песни, — редко попадают в легенды. Но я запомнил это время, потому что это был наш триумф. И мы знали: что бы ни случилось дальше, то, что мы уже сделали, — мы сделали, хотя и казалось оно невозможным. Я все еще вижу их перед глазами. Здоровых, смеющихся и живых.

Люди Огня прибыли со своими женщинами, дети Грюнальди бегали по комнате, пытаясь скользить по гладким каменным плитам, с нами сидел брат Сильфаны, который был у них кем-то вроде тохимона. Муж ненамного старше меня, с длинными волосами, взятыми под серебряную повязку, со свежим шрамом на лице.

Все здоровые и вне досягаемости красно-черных орд короля Змеев. Всадников в драконьих шлемах и встающих из грязи чудовищ, умеющих сокрушать ворота.

Пока что.

Тем временем открыли новые кварталы, где люди теперь занимают дома, складывают свое добро и заполняют улицы. Наверняка, большинство из них не останется в Саду. Если мы победим в войне, они вернутся в свои земли, чтобы рубить там дерево и восстанавливать свои поселения, засеивать поля и возрождать стада. Но пока что они в безопасности.

До времени.

Рядом была и Киренохара, район моих людей. Они заняли дома, а на первых этажах уже начали открывать мастерские, чтобы всякий мог отдаваться своему святому ремеслу. Уже развесили там лампионы и расставили первые прилавки.

Далеко от амитрайского войска, Красных Башен, Праматери и ее жрецов. Далеко от каст, полей, унавоживаемых человеческими телами, и от жертвенных столов. Далеко от колесниц и серпов всадников. Скрытые за стенами, отделенные от них морем и пустыней. В безопасности, вне влияния Нагель Ифрии и ее безумия, приказывающего всем становиться единым.

Все еще.

Пока что мы торжествовали.

Потому я наслаждался сладко-терпким вкусом вина и амбрии, радовался хрустящей шкурке печеного поросенка или квашеным овощам, макал вареные плоды репношки в масло, смеялся вместе с другими и свистел. Поглощал вкусы, запахи и звуки музыки.

В следующие дни ничего не происходило, кроме того, что город готовился к обороне. Отовсюду доносился грохот молотов по бревнам — сколачивали новые машины, что встали вдоль горной цепи, отделявшей Ледяной Сад от остального острова и окружающей теплое озеро. Со стороны равнин горы вставали стеной, а на вершине стояла еще одна стена; были там кренелажи и бастионы, но так встроенные в скалу, что их никто не замечал. Единственную дорогу в Сад, которой, как он сам рассказывал, шли некогда люди Грюнальди, ту, что вела через узкое ущелье, засыпали валунами, а вокруг, на бастионах среди скрытых каменных проходов, поставили машины, могущие метать зажигательные снаряды, и те, что умели бросать по три копья одновременно. А сзади, под прикрытием скал и стены, поставили большие, стреляющие вверх баллисты высотой с дом, канаты на них были толщиной с мое запястье, а катили их на колесах выше человеческого роста, в упряжках по двенадцать волов.

Далеко в лесах были слышны удары молотов, ночью по всему острову горели огни.

Змеи пришли неделю спустя.

Бой колоколов и рык раковины раздался, едва на горизонте начала разливаться рассветная серость, до того, как что-то можно было разобрать. Когда небо посветлело, мы увидели, что море полно кораблями. Мачты тянулись до горизонта, и казалось, что на нас идет каждый корабль, который когда-либо плавал по этим водам. Куда ни взгляни, лопотали паруса, словно листва в лесу. Большинство из них были «волчьими», какие я видел чаще всего, но были между ними и другие: большие и плоские, немного похожие на амитрайские боевые галеры, как и они, снабженные тремя рядами весел, но на верхней их палубе стояло по четыре больших баллисты.

Весь этот флот двигался на нас, первые корабли миновали уже порт и плыли дальше. До нас донесся мрачный вой многих рогов, через миг им ответил город — гремящим голосом раковин, который, казалось, доносился из башен и от земли, а то и с неба. Был это звук, от которого живот человека начинал словно трепетать глубоко внутри, словно кожа на барабане. И страх проникал до костей.

Звук несколько мгновений висел в воздухе, а потом наступила тишина.

И тотчас отовсюду раздался звук проворачивающихся осей, вмонтированных в стены и приводимых в движение водяными колесами; поползли большие железные звенья цепей и раздалось тарахтение взводимых машин. Скрипели канаты размером с мою руку, гнулись бревна, которых я не сумел бы обнять руками. Один за другим пригибались высокие, словно мачты, плечи требушетов, поднимались огромные противовесы, колыхающиеся на подвесах, наполненных базальтовыми плитами.

— Ну, покажись-ка, molopää, — сказал рядом Ульф.

Сделал круговое движение левой рукой, а правую свесил вниз, сжимая и разжимая кулак. Я понял, что он готовится деять, и непроизвольно отодвинулся. Заметил также, что он побледнел и что лицо его изменилось, как бывало всегда, когда он готовился к бою. Тогда он часто бормотал самому себе на странном языке и выглядел каким-то рассеянным.

Там, на воде, что-то начало происходить: паруса на многих кораблях развернулись, забились на ветру, и было видно, что корпуса их движутся все медленнее, и что колышутся они на волне все сильнее.

— Ну, иди к папочке, żopczino, pasi kurče… — процедил Нитй’сефни.

Корабли все плыли, а потом паруса их вдруг перестали лопотать на ветру.

— Все идут на нас, — сказал неуверенно Грюнальди. — Я вижу знаки Людей Коней, Грифонов, Медведей, Орлов, Соленой Травы и даже Воронов.

— Нет, — ответил ему Ульф. — Змеи заполучили корабли. Захватили, что удалось, на реках и вдоль побережья. Это не было сложно, каждый торчал в своем поселении, достаточно было вытянуть на берег три корабля — и все. Порешили их по одному. Ты видишь разные знаки, но на палубах только армия Аакена и отуманенные его силой пленники. Я знаю, потому что видел это.

Корабли колыхались на воде огромным полумесяцем и не стояли на месте, но ветер был слаб, а потому я едва замечал какое-то движение между ними.

Через какое-то время между сбившимися на воде кораблями показался один — небольшой, чуть крупнее лодки, подталкиваемой по воде едва ли десятком гребцов с каждой стороны, — и двинулся прямо к порту. Издали было видно, что на корме лениво развевается большой белый флажок без каких-либо знаков.

Весла входили в воду и уходили назад, а лодка плыла прямо на пирсы, совершенно не обращая внимания на растянутую между башнями большую цепь, каждое звено которой было размером с четверть ее длины.

Маленькая, ядовито-желтая птаха села на плечо Ульфа.

— Да, я знаю, посольство. В церемониальный зал.

В большом зале ранее я был едва ли пару раз. Он немного напоминал городской храм — там были такие же стройные колонны и такой же сводчатый потолок, но сюда сквозь высокие окна врывалось довольно света, а в торце его тоже стояло серебряное древо, чуть меньшее, чем в храме, и перед ним — столик и несколько стульев. Когда мы вошли, там уже находилось множество людей, а мастер Фьольсфинн сидел под деревом на центральном кресле.

Ульф уселся рядом с ним, а нам показал на сиденья под стеной, по обе стороны зала, но на том же возвышении.

Мы сидели так некоторое время, а зал заполнялся людьми: я видел, что между ними стоят Сноп и тохимоны наших кланов, важные люди города, стирсманы кораблей и командиры стражи. Они входили и становились группками под стеной, оставив только узкий проход посредине. Потом высокие двери зала отворились на всю их ширину, впуская два ряда гвардейцев в полном доспехе, с копьями в руках: они промаршировали через весь зал, топоча подкованными подошвами, а потом встали лицом к проходу и одновременно ударили древками в пол.

Нитй’сефни наклонился к Фьольсфинну и о чем-то спросил его, а тот покачал головой. Потом Ульф указал пальцем на миску с плодами, стоящую перед ним на низком столике, и кивнул в нашу сторону с немым вопросом. Я не понял, что он имеет в виду, увлеченный тем, что происходит, но Бенкей пожал плечами и кивнул, на что Ульф бросил ему круглый красный плод, а потом еще один Грюнальди, который поднял руку. А потом Ульф положил обе ноги на столик и закурил трубку.

Через центр зала, между шеренгами гвардейцев, вышагивали трое Змеев. Все с татуированными руками, покрытыми черно-красными зигзагами, какие носят на спинах местные змеи, и с волосами, сплетенными в просмоленные тонкие косички, зачесанные назад. Тот, который шел первым, не носил рубаху, а наколотые узоры были у него и на груди, и на лице. В ушах его были костяные украшения, похожие на клыки, по три в каждом. Татуирован был даже его язык, который он несколько раз высунул на всю длину, демонстрируя его стоящим по сторонам и притом тараща глаза и шипя, словно змея.

— Я пришел от великого Аакена, Владыки Змеев, жизни и смерти, создателя нового мира и учителя силы! — крикнул он, становясь перед сидящими под деревом Ульфом и Фьольсфинном. — Мы приплыли сюда за тремя чужаками, которые правят этим городом и ведут его на смерть! Пусть выйдут из врат и ступают следом за мной, и тогда мы уплывем! Если нет — змей пожрет ваш город! Мы сожжем все, даже леса, ибо ничто на земле, что сопротивляется великому Аакену, не имеет право жить! Ты и ты! — он указал на них двух пальцем. — И еще женщина, которую вы прячете. Такова цена жизни этого города! Так будет, потому что такова воля мастера Аакена, всемогущего, ибо воля его возвышается надо всеми!

Ульф на миг отложил трубку, взял серебряный кубок и погрузил в сверкающую миску, полную замороженного на снегу сока медовых слив.

— Шербета? — спросил.

Змей стоял неподвижно, даже глазами не шевелил, как настоящая рептилия.

— Тогда, может, яблочка? Нет? В таком случае — пошел на хрен. Выметайся на пристань, садись в лодочку и греби к своему мастеру. Можешь передать ему, что свое высшее сознание и волю сверхчеловека он может сунуть себе прямо в урочище. Нас трое, а он один, к тому же трехнутый на всю голову. Мы можем купаться в Песнях богов. У него единственный шанс. Если он сдастся добровольно, я эвакуирую его на Землю. Если нет — он будет ликвидирован. Времени ему даю до утра. Предложение одноразовое. Вперед, уродец!

Откинулся поудобнее, попивая сок, а потом поднял руку и сделал жест пальцами, словно сметая что-то со стола.

Змей развернулся и широкими шагами двинулся к выходу.

Едва его лодка дошла на веслах до флота и вошла между колышущимися на воде корпусами, началось движение. Паруса поставили по ветру, корабли переместились и разделились, казалось, что некоторые отплывают, но не туда, откуда они прибыли, но дальше, тем же курсом.

— Это десант, — сказал Ульф. Я не понял, что он имеет в виду. — Знают, что осада с воды — не лучшая мысль, поэтому хотят захватить плацдарм на берегу.

Тогда мы стояли на вершине одной из башен Верхнего Замка. Отсюда открывался прекрасный вид, и я подумал, что башни порой могут и пригодиться. Ульф подошел к парапету, где из стены торчала медная труба с затычкой. Вынул затычку, после чего крикнул туда:

— Семафор, всем береговым фортам. Готовься! Идут Змеи!

Через несколько мгновений я рассмотрел странную конструкцию, состоящую из столба, по бокам которого разместили словно бы большие веера, и она пришла в движение — со скрипом, а другие, на других башнях, повторяют ее движение. Еще я услышал знакомый перестук сигнальных барабанов и понял, что среди кирененцев Снопа наверняка было несколько барабанщиков, которых теперь расставили по всему замку передавать приказы. Я слышал знакомый язык барабанов времен моего отца, тот, что был еще до переворота.

«Все порта, готовиться! По сигналу раковины — метать!» — кричали барабаны.

«Первая стена — натягивай!»

«Каверны, кто не на стене, прячьтесь!»

«Ластовня, готовься! Кто не на стене, прячьтесь!»

Над распростирающимся перед нами флотом вдруг встали тонкие, как тростинки, дымы, перекрещиваясь высоко над нами, а потом рисуя в небе купол из загибающихся к нам серых полос и дождь падающих солнц.

Определенным образом это выглядело даже красивым. Я слышал, как они подлетают, поскольку снаряды издавали жутковатый воющий звук, напоминающий жалобу раненого бактриана.

Загремела раковина, и со всех укреплений, бастионов и донжонов в портах выстрелили полосы дыма, скрестившись со змеиными высоко в воздухе, а потом полетели в сторону флота. На этот раз я видел, как улетают заряды. Копья толщиной с руку казались отсюда крохотными, словно жала, а глиняные шары драконьего масла — словно искорки. Наши тоже выли, но звук их был другим: словно кто-то вел острием стальной сабли по краю щита.

А удар сердца спустя упали снаряды Змеев. Главным образом в море перед портом, но несколько дотянуло до пустой пристани, выбрасывая струи воды и дыма, несколько зажигательных ударило в площадь за стеной, разливаясь пятнами жидкого оранжевого огня. Над городом встали первые столпы жирного дыма. Во всем порту плечи требушетов раскачивались после выстрела, словно презрительно ругались на врага.

— Далеко, — сказал Драккайнен. — Они немного обосрались или, может, пытаются нас нащупать… Им незачем знать, что мы бьем дальше. Ньорвин, давай к барабанщикам: Порты натягивай, остальным батареям ждать. Повторяю, не стрелять.

Ньорвин встал перед второй трубой с лицом, достойным верховного жреца.

— Человек-барабан! Порт натягивать все машина! Потом ни один человек не отпускать. Не тратить копье и огонь в горшок! Еще раз говорить: ни один человек-машина не стрелять!

— Не добавляй комментариев от себя, — пожурил его Вуко. — Даже я слышу, что ты привираешь. Потом чуть перекрутит сигнальщик — и окажемся в заднице.

— Он хорошо перетолмачил, — сказал я, слушая барабан внизу.

Часть флота Змеев тянулась вокруг острова, но тот, что остался здесь, все еще заполнял залив перед нами, словно кто-то сыпанул зерном из мешка. Как муравьи.

Загремели рога, после чего несколько кораблей двинулись прямо ко входу в порт, плывя тремя длинными рядами. Были видны вспарывающие волны носы и надутые паруса. А потом снова струны дыма стали подниматься в небо и чертить новые линии между теми, которые там уже висели, сплетаясь в одну жирную тучу.

«Каверны, прятаться! Идут! Каменное Торжище, прятаться! Ластовня, прятаться!» — перекрикивались барабаны.

Снаряды с шумом попадали между домами, а потом с крыш там, внизу, поднялись подсвеченные огнем полосы черного дыма, ввинчиваясь в небо. От вершины башни до тех мест было далеко, но я все равно слышал хор испуганных криков горящих людей. Другие же снаряды посыпались в воду порта или разбились на пустой базарной площади, где огонь пожирал теперь пустующие прилавки.

— Всем батареям, ждать! — рявкнул Ульф. — Каверны, натягивать до четвертой метки! Первая стена, пятая метка! Ждать!

Корабли плыли вперед, я видел, как экипажи крутятся, дергая за рычаги натяжения, как выгибаются назад плечи луков.

— Ждать!

Я уже отчетливо видел знаки на парусах и людей, тянущих за рычаги. Миг-другой, и новые заряды упадут в чаши.

— Порт, залп! Каверны, залп! Ластовня, залп! Верхние Мельницы, залп! Первая стена, залп!

Снаряды ушли в небо в хоровом посвисте десятков клинков, скользящих по стали.

А потом дождем обрушились между кораблями.

Главным образом в воду. Под кораблями лесом белых столбов выстрелила кипень, но некоторые снаряды попали. Раздался треск и грохот, который мы услышали даже на башнях. Несколько парусов качнулось, мачты повалились в сторону как подрубленные, один из каменных шаров ударил в самый центр палубы, разбрасывая обломки досок во все стороны, а сам корабль переломился напополам и провалился под воду. Еще один стоял в огне, затопившем его нос и молниеносно разлившемся по парусу — корабль рыскнул в сторону и врезался в другой, поджигая борт и тому; строй сломался, я отчетливо услышал крики Змеев, корабли разошлись, колышась на волнах, а всюду плавали обломки досок и множество мелких капель, словно горсти черного песка. Я понял, что это головы тонущих людей, только когда они стали одна за другой исчезать под водой.

«От портов по первую стену, натягивай!»

Над городом вставали столпы черного дыма, до облаков, отовсюду раздавалось гудение десяток укрытых в стенах водяных колес и крики людей, смешивающиеся с грохотом барабанов. Рычаги начали опускаться, принимая очередные снаряды.

Корабли, которые плыли на нас, сломали строй, расходясь в стороны, отчаянно лавируя между горящими останками и разбитыми досками, колышущимися на воде. Но сзади уже шла очередная фаланга поставленных в четыре ряда кораблей. Я видел надутые паруса и широкие борта галер во главе строя — они черпали воду рядами весел, словно огромные стоножки, а баллисты их были готовы к выстрелу.

Раздался адский вой раковин, и ряды снарядов понеслись из города в небо, чтобы свалиться на сбившиеся у порта корабли. Из воды вставали белые колонны пены, словно море поросло шипами. Едва лишь несколько снарядов попали в корабли — раздался треск ломаемого дерева, разбиваемых мачт, и еще один корпус в несколько секунд превратился в гудящий погребальный костер, посылая в небо крутящийся столп пронизанного пламенем дыма.

— Им проще, — сказал спокойно Ульф. — В большой город сумеешь попасть даже с раскачивающейся палубы. А вот достать подвижную цель с баллисты, которая едва-едва может поворачиваться, — граничит с чудом. У нас есть шанс чего-то добиться, лишь когда они в куче.

Корабли разбежались в стороны, поворачивая к своему флоту, но к нам близилась очередная волна галер.

— Всем батареям, натягивать! — орал Нитй’сефни, а в ответ гремели барабаны снизу башни.

Небо снова заполонили снаряды. Казалось, что над городом на секунду встала подвижная крыша горящих копий, каменных шаров и воющих горящих кувшинов, что волокли косицы дыма и искр, прежде чем все это с отвратительным шумом свалилось на крыши, улицы и площади, словно растянутый в бесконечность грохот грома, перекатывающегося еще долгие секунды после того, как все снаряды обрушились на нас.

Несколько летело в нашу башню, — по крайней мере, мне так показалось, прежде чем они обрушились вниз. Машины на галерах били дальше, чем те, с меньших кораблей, но все равно были в силах добить только до второго кольца стен. Но туда-то они попали.

Каменные шары, что со свистом залетали на крыши, выбивали неровные дыры и падали внутрь, поднимая тучи пыли. Крыши домов в Ледяном Саду не были нормальными крышами. Не из бревен и балясин, не было на них ни черепицы, ни слюдяных плиток. Были они созданы из текучего камня, который застыл в форме крыши. Булыжники производили меньше урона, чем случилось бы в нормальном городе, но все равно время от времени разбивали камень, вбивая внутрь осколки плит. Порой же рикошетили, оставляя за собой выемки, а потом летели зигзагом между стенами, прыгая по улицам и сметая все на своем пути.

Зажигательные снаряды разбивались на стенах домов, покрывая их гудящим огнем. Жидкий огонь проливался и на улицы, превращая их в реки огня, поджигая все, с чем сталкивался. Струи текучего пламени текли канавами, а все площади и порты пылали.

Перед нами стояла стена черного дыма, заслонявшего небо и море. Наши машины метали в нее очередные снаряды вслепую, один за другим, настолько быстро, насколько им позволяли водяные колеса, взводящие машины и выкатывающие каменные шары в чаши метателей.

Я видел, как снаряд Змеев ударил прямо в требушет на бастионе второй стены, над Кавернами, разбившись о зубцы и парапет. На том месте вырос столп гудящего огня, взобрался по раскачивающемуся после выстрела плечу, а потом оно с жутким скрипом завалилось в сторону и упало на улицу. Слышал страшный крик людей, обслуживавших машину, когда они бросились к стенам, пылая, словно капли смолы, чтобы разбиться о мостовую. Потом они уже лежали без движения, а тела их продолжали пылать.

— Фьольсфинн, ты видишь что-нибудь?! — кричал Ульф в медную трубу. — Спрашиваю, видишь ли флот этих гадов?! Что?! Понял! Выставляй шлюзы! Дам тебе сигнал барабанами, когда будут готовы батареи! Что?! Да! Я понял! Без подтверждения!

А потом Ньорвину:

— Всем батареям, не натягивать! Прекратить обстрел! Отстегнуть колеса и ждать сигнала. Когда заиграют раковины, натягивать!

Стоя рядом с ним, я чувствовал себя ужасно. Внутри я разрывался, хотел куда-то бежать, хотел сражаться или сделать хотя бы что-то. Тем временем пока что сражались лишь те, кого в Ледяном Саду называли «баллистниками». Те, кто обслуживал большие машины. Набрасывали шлеи на зубцы шестерен и пускали воду на колеса, чтобы натянуть плечи баллист и поднять противовесы требушетов, толкали повозки со снарядами, скатывали их на сети, которые поднимали наверх «журавлями» и загружали на метатели машин. Работали согласно наставлениям, вырезанным на медных таблицах, и слушали крики тех, кто понимал язык барабанов. Была это непростая упорная работа, более похожая на работу на мельнице, чем на битву. Они видели, как уходит в небо снаряд, но не имели времени смотреть, куда он бьет.

Но мне было нечего делать, как только стоять рядом с Ночным Странником и ждать приказов. Враг был слишком далеко, чтобы достать их стрелой из лука или выстрелом из арбалета. Пока сражались только машины. Я чувствовал, как внутри меня разгорается огонь. Я хотел быть хотя бы выпущенным из катапульты снарядом.

Потому, когда Ульф отдал мне приказ, я почувствовал облегчение и помчался к подвижной клетке на веревках, которая должна была привезти меня вниз башни.

На площадке устроили место для тех, кто передавал сигналы. Из стены торчали такие же медные раструбы, как те, в которые Ульф выкрикивал приказания, а перед ними стояли люди, выслушивающие и повторяющие их трем сигнальщикам, которые стояли около огромных, словно бочки, сигнальных барабанов. На лбах их были повязки со знаками кланов, торсы были обнажены и потны, а в руках — палки. Из дверей то и дело выбегали гонцы, которым подавали готовых для скачки лошадей, стоящих в безопасности под галереями. Другие же гонцы галопом врывались в ворота, соскакивали на бегу, чтобы добраться до предназначенных для гонцов труб в стене, куда они выкрикивали рапорты. Снаряды пока что не падали на Верхний Замок, но на подворье все равно стояли большие бочки с водой и короба, наполненные песком для гашения.

— Коня! — заорал я, перекрикивая грохот барабанов и вопли гонцов.

Сразу же мне подвели нервничающего скакуна, и я погнал пустыми улицами в нижние кварталы.

Город пребывал в полутьме, окутанный вонючим дымом, освещенный, главным образом, красными проблесками пожаров. Я слышал над головой вой пролетающих снарядов, то ближе, то дальше, и жутковатые удары, с каким они лупили в крыши и улицы, а потом рев вздымающегося пламени.

Время от времени я слышал визг падающего снаряда над головой и тогда пытался прижаться вместе с конем к стене, укрыться в притворе, эркере или под колоннадой. Несколько раз ударяло так близко, что под моими ногами вздрагивала скала. Раз-другой дорогу перегородила стена огня, потому пришлось поворачивать в какие-то переулки, почти не раздумывая. Конь мой визжал от ужаса и танцевал подо мной, окружали нас клубы дыма, но я все же знал, как найти дорогу. Тогда промелькнула у меня мысль, что ни одно место в мире я не знаю так хорошо, как Ледяной Сад. Даже в моем родном Маранахаре, если не считать дворца, я сумел бы не заблудиться только в паре районов.

Когда-то.

А теперь город мой пылал, а я гнал в нижние кварталы по пустым улицам, время от времени проносясь мимо горящих, скорченных тел, домов, которые пылали изнутри, выстреливая через окна языками пламени, раскаленных, будто каменные печи.

Я видел разбитые, проваленные крыши, везде валялись тлеющие тряпки, стекло из разбитых окон скрипело и трещало под копытами. Время от времени я натыкался на жутко изуродованные трупы, разорванные, раздавленные, в странно изогнутых позах, то и дело раздавался визг нового подлетающего снаряда, а наши машины молчали.

В Каверны я влетел сквозь ворота и сразу понесся под стену, к стражницкой.

В квартале было немало людей, но все они были гвардейцами и стражниками. Сменялись расчеты при машинах, одни бежали по ступеням на стену, другие сбегали на улицу, ведя раненых; я проходил мимо стражников: посыпающих огонь песком, что гудел между домами и на крышах, несущих на плащах кричащих окровавленных людей — или тех, кто скулил, свернувшись, от боли, с кожей, покрытой черными, красными и белыми пятнами ожогов. Везде царило движение, куда-то бежали люди с ведрами, какой-то командир поставил в два ряда хон пехоты в глубоких шлемах. Жители в тревоге выглядывали из дверей и подвалов.

— Командир! Провести к командиру! Приказ из башни! — крикнул я, несясь между ними и пытаясь никого не растоптать конем. — Ракитник! Где центурион Ракитник! Бегом!

Кто-то помчался прямо в донжон стражи, я увидел только черное дерево на прокопченной тунике и блеск шлема.

У командира была испятнанная кровью повязка на голове, под мышкой — шлем странной формы, а сам он выглядел как бык. Почти.

Был у него массивный лоб, широкий бычий нос и морда, а еще подрезанные до половины рога, которые входили в отверстия шлема. Это меня застало врасплох, но одновременно тот факт, что обороной Каверн руководил измененный и Брат Древа, показалось мне вдохновляющим. Это был наш город.

— Какие приказы?! Почему нет воды в движителях?! Колеса не действуют!

— Башня говорит: промываем улицу! Вода идет к пожарным шлюзам! Через малую водную меру ты должен забрать всех с улиц и подвалов! Закрыть все двери! Людей на верхние этажи! Прикажи бить в барабаны, когда будешь готов!

— Мой кирененец ранен! Я едва его понимаю, а одной рукой он барабанить не сможет.

— Собирай людей! Я встану у барабана.

Он отдал приказания, которые сразу же начали повторять, выкрикивая их дальше по улицам. Пехота бежала трусцой, порыкивая на гражданских, затворяя ворота, другие переносили раненых в дома.

То и дело раздавался свист, и на город падал град снарядов. Дым из горящих рынков поднимался черной подвижной стеной, заслоняя наполненное вражескими кораблями море, и закрывал небо, вбирался в легкие, щипля глаза. А из этой черной завесы раз за разом вылетали новые снаряды.

— Мы их не видим и не стреляем, — сказал Ракитник. — А они идут вперед. Вот-вот ворвутся в порт, и мы получим их на стенах. Потому я ставлю пехоту на стену.

— По дороге к нам есть еще опорная стена и форты портов. Они не пройдут так легко, — ответил я, чувствуя, однако, надвигающуюся волну страха.

— Передай башне, что мне нужны медики и вода онемения. Тут люди с ожогами.

— Сделаю, но сперва исполни приказ.

Люди Ракитника успели примерно в указанные сроки — за малую водяную меру, а когда улицы стали совершенно пустыми, я встал на донжон подле барабана с намалеванным на коже знаком клана Волка и взял палки в руки.

Первый сигнал, который я отослал, звучал: «Каверны готовы!» — и почувствовал себя странно. Своим домом мне должно бы считать Киренохару, а тем временем мне казалось, что место мое — на стенах Каверн.

И тогда я услышал растущий шум.

Сила, благодаря которой определенные вещи в Ледяном Саду могли происходить без вмешательства человека или животных, укрыта в плененном водопаде, что начинался на вершине горы, породившей город. Часть его лилась каскадом по северной стене города, а потом наполняла потоком вспененной воды ущелье, что отделяло стены от урочища и настоящего ледяного сада, а часть — падала в море, странствуя собственными руслами в стенах города под улицами и через каналы.

Теперь нижние кварталы пылали, а потому мастер Фьольсфинн приказал закрыть одни шлюзы и открыть другие. Падающая с самой вершины вода перестала приводить в движение машины и поплыла по сужающимся каналам, которые начинались как широкие русла, могущие поместить в себе рыбацкую лодку, а в конце были не шире плода сливы и открывались во многих местах в стенах домов.

Зато когда вода потекла сюда — она била потоком, который смел бы и каменного вола. Весь этот потоп ударил теперь из стен — домов и крепостных, — превращая все улицы ниже второго кольца в речные русла и обрушиваясь каскадами в Каверны, а потом в Ластовню, на Каменное Торжище и остальные портовые кварталы, где площади превратились в пламя. Вода из отверстий второй стены потоками пролилась на крыши каверн.

Настоящее драконье масло и правда невозможно погасить водой. Есть в нем нечто такое, что заставляет его разгораться еще сильнее, когда вокруг оказывается вода. Настоящее драконье масло невозможно даже смыть. В нем есть имя богов, приводящее к тому, что если пламя разгорается, то оно сжигает все, даже камень и железо. Этот огонь может набрасываться на человека, а масло пристает ко всему, к чему прикоснется.

Но то, что наполняло снаряды короля Змеев, было мешаниной нескольких веществ, точно так же, как и горючее, используемое амитрайской армией. И эту жидкость можно было смыть, а если поток воды силен, то оно даже перестает липнуть, как однажды испытал это и я — тут, недалеко, во время того дождя.

Вода пришла с шумом и гулом, как разогнавшаяся тяжелая кавалерия. Вода сразу выстрелила из боковых улиц и ворот в Каверны, затопляя все на высоту окон; лилась она с той же силой, что и сам водопад рядом с замком, волоча за собой остатки, сломанные бревна, трупы, бочки, даже нескольких скулящих коней, и все это пролетало мимо нас среди вспененной, клокочущей воды, клубов пара и пламени.

Река горела.

То, что горело в смеси, которая падала на нас в снарядах, было разными маслами, и они плавали сверху воды, как обычное масло. Спущенные потоки воды не только смыли пламень с улиц, но и понесли его дальше, сперва через подземные каналы в первой стене, а потом вся вода ринулась волной на пылающие портовые базары, прямо в стену дыма и пламени. Все это время река неслась подземными каналами и улицами, с оглушительным ревом, но теперь звук был таким ужасным, какого я раньше и не слышал. Был это грохот воды, рев пламени и ужасный вой, напоминавший жалобу какого-то монстра. Стена черного дыма, выросшая над портом, смешалась с густыми клубами пара, а потом развалилась, когда вся волна горящей воды ринулась в порт, вдоль пирсов и дальше, в море, на встречу плывущему к нам флоту.

Жуткий шум стих, журчали еще только ручьи, что текли вниз по каналам, по камню, по улицам и под камнями. Все еще текли, хотя уровень воды падал с каждым мгновением.

«Вода на колесах! — услышал я сигнальные барабаны. — Все порты, натягивай! Каверны, натягивай! Ластовня, натягивай! Каменный Рынок, натягивай!»

— Колеса готовы! — крикнул я. — Натягивай!

Раздался топот, и солдаты, до этого глядящие со стен на текущий по морю огонь, что как раз выплеснулся оранжевым пятном за пристани порта и двигался теперь волной к вражескому флоту, побежали к своим требушетам.

Я смотрел, как они поспешно работают, как один тянет за рычаг, выдвигая из стены ось, что заканчивается зубчатым колесом, и надвигает его на похожее, торчащее из бока машины, а потом следующий перебрасывает еще один рычаг, слушая плеск воды, и колеса начинают вращаться, укладывая плечо, торчащее высоко вверх, противовесы на другом его конце идут вверх, и солдаты подвозят на сколоченной из бревен повозке круглый жбан, наполненный «драконьим маслом», а плечо уже лежит между захватами, и конец его, похожий на огромную пастушью пращу, ждет на камнях. Жбан переносят на упряжь из широких ремней, а свободный их конец пристегивают на венчающий конец плеча крюк. То и дело раздаются крики: «Натягивай!», «Четвертая черта!», «Стой!», «Колесо стоп!», «Отодвигай!», «Снаряд пристегнут!», «Готов!».

— Что теперь? — спросил меня Ракитник.

— Я у барабана, — пояснил я. — Не вернусь в башню, но нужно им об этом сказать.

Я поднял обшитые кожей палки и принялся барабанить.

«Филар башне. Должен остаться у барабана, сигнальщик ранен».

Услышал, как мое известие повторяют другие барабаны, а потом раздалось:

«Башня Филару. Удачи. Оставайся, пока не найдем кого-то на замену».

По мере того как большое пятно горящей воды растекалось по порту, дым немного рассеивался, а потому мы наконец увидели корабли вражеского флота. Они направлялись к нашим портам, ведомые несколькими рядами галер, с поднятыми осадными помостами и заряженными катапультами на полных войска палубах. Но теперь стена дыма исчезла, а они увидели текущий к ним огонь, переливающийся на невысоких волнах. Потому что там, где горела вода, волны становились плоскими, хотя море вокруг волновалось.

Флот перестал напирать на порт и стрелять, зато строй их смешался, расходясь в разные стороны.

Я стоял при барабане.

С бастиона открывался вид на порт и вражеские корабли, отчаянно маневрирующие в тесноте и под боковым ветром, пытаясь избегнуть катящегося к ним огня.

Я услышал барабаны, а потому поднял палки и подхватил ритм вместе с остальными, одновременно крича Ракитнику:

— Каверна, бросай!

— Бросай! — заорал Ракитник, и другие тотчас подхватили крик, побежавший вдоль стены.

Один из баллистеров дернул веревку, вырывая из балки стальной шкворень, конец плеча выстрелил вверх и, дернув сетью со снарядом, метнул его высоко в воздух. Снаряд потянул за собой хвост дыма, а потом и огня, и присоединился к другим, полетевшим по небу.

Вдруг откуда-то со стороны выплыли наши корабли, наверняка из какого-то канала, тянущегося внутри горы. Пять огненных кораблей, сверкающих по бортам медью и раздувающих паруса со знаком древа. Плыли шеренгой, а потом начали разворачиваться наискось к смешавшемуся флоту врага, словно атакующие колесницы. Носы резали волны и шли по ветру прямо на маневрирующих Змеев, которые принялись разбегаться во все стороны в еще большей панике.

Я орал вместе с другими, кто их увидел, и дико танцевал на бастионе, охваченный странным безумием, словно все мы, что встали на стены Ледяного Сада, на миг получили единую душу и одинаковые чувства.

Огненные корабли догнали флот Змеев, и из сифонов их выстрелили струи огня, огладив первый борт, а потом и следующие. Вражеские судна запылали, словно стога сена, словно были скручены из камыша и соломы. Корабль с медными бортами пыхал пламенем на один-два удара сердца, а потом плыл дальше, в сторону очередной убегающей галеры, страшный, окутанный дымом, с крохотным пламенем, танцующим на срезе сифона. Я видел, как с некоторых кораблей прыгают — прямо в панцирях и шлемах — за борт Змеи, хотя сам корабль еще не горел.

Продолжалось все очень недолго, но вот уже с десяток вражеских галер стояли в огне, погружаясь в воду. Я подумал, что так и сгорит весь их великий флот, когда вдруг раздался жуткий треск — будто гром, и первый из наших огненных кораблей вдруг исчез, а в том месте, где миг назад он был, вставал к небу столп пламени, словно огненное древо со стволом, скрученным из дыма.

Я смотрел, онемев, как сверху падают в воду какие-то обгоревшие остатки, а вместо корабля остается лишь пятно пламени.

Не успел я прийти в себя, как схожая судьба встретила следующий огненный корабль, который просто исчез в грохоте и огне.

А потом забили барабаны, потому и я подхватил ритм, мокрый от пота и слез, размахивая палками и молотя в кожу так, словно барабан был в чем-то виноват.

«Корабли, поворачивать, повторяю: корабли, поворачивать, прервать атаку! Возвращаться в порт!» — гремели барабаны в городе, и то же самое я отбивал на своем.

Город кричал к своим кораблям языком амитрайских сигнальных барабанов, что означало: что на каждом корабле есть кирененский офицер. И двое как раз погибли.

Наши машины распрямляли рычаги и принялись метать снаряды. С моря прилетали залпы, били в стену или валились на улицы и рушили камень либо рикошетили от стен. Среди грома ударов, от которых сотрясалась крепость, среди воя подлетающих и улетающих огненных шаров, крика и шума нужно было услышать ритм барабанов, понять коды и повторить их как можно громче.

Порой сигнал звучал: «Каверны, укрываться, идет!» — и тогда едва я успевал его повторить, крича во всю глотку, как приходилось втискиваться в стену, где были углубления, где можно было спрятаться, пряча голову под нависающим парапетом и пережидая, пока с отвратительным звуком не ударит снаряд. Потом раздавался жуткий крик раненых, смешанный порой с ревом пламени.

Пополудни нам принесли бочку с водой. Питье подносили большой деревянной плошкой, а пили мы из шлемов, вынув из них мокрые от пота подшлемники.

И тогда корабли стали стрелять словно бы реже, а часть флота отошла. Корабли, что остались, выбрасывали снаряды лишь время от времени, раз или два за длинную водяную меру, а порой несколько раз, один за другим. Но это не была атака, просто беспокоящий огонь. Столько, чтобы мы не чувствовали себя в безопасности. Корабли Змеев, однако, стояли настолько редко, что попасть в них у нас не получалось.

Под вечер нам принесли в горшках какую-то кашу с мясом, пиво и немного хлеба.

Когда настала ночь, полная темнота не пришла, везде горел огонь. Или от снарядов, или от ламп, тлеющих на стенах, к тому же над северной частью острова вставало зарево. Порой прилетал снаряд, таща за собой гудящую полосу огня, словно комета.

Я заснул у барабана, втиснувшись в нишу под зубцами, сунув под голову кулак, сняв только шлем. Где-то под утро пришел новый сигнальщик для Ракитника, а мне приказали возвращаться в Верхний Замок, на башню.

Хорошо — так, чтобы суметь рассказать, что и когда происходило, — я запомнил только тот первый день. Все следующие были похожими друг на друга и друг с другом смешивались. Я не сумел бы сказать, что было раньше, а что позже.

Снаряды падали на город, разбрызгивая огонь или с визгом рикошетя между стенами и летая по улицам.

Вспыхивали пожары, а мы споласкивали улицы и вымывали огонь в море.

Сильная атака приготовленных к штурму и наполненных воинами галер при поддержке других кораблей случалась раз в несколько дней и продолжалась, пока было светло, а потом большая часть флота отплывала, и оставалось лишь несколько кораблей, круживших по заливу и обстреливающих город.

Время от времени один из кораблей удавалось потопить.

Они же попадали в город всегда.

Однажды выплыли наши огненные корабли и подожгли большинство из оказавшихся поблизости врагов, при этом ни один из них не взорвался, но, когда Змеи через несколько дней снова подплыли поближе, на бортах их уже были Деющие, делавшие так, что драконье масло в машинах моментально загорелось. Тогда мы потеряли еще несколько огненных кораблей.

Но чаще всего схватки шли не на стенах города, а вокруг трех меньших фортов и укреплений, которые защищали пляжи на восточном берегу острова.

Пока что все форты держались, и каждый раз, когда Змеи пытались подплыть к пляжу, обороняющиеся засыпали их копьями и стрелами, песок горел от драконьего масла, а на с трудом бегущих по неглубокой воде воинов падал град камней размером с крупные плоды, метаемых с катапульт сетями, что раскрывались, будто цветы, в воздухе, освобождая свой смертоносный груз.

Город постоянно был затянут жирным дымом, и все мы кашляли, а кто-то болел, их тошнило водою, а порой они умирали. Ульф говорил, что дым вошел им в кровь и отобрал дыхание.

Однажды, после длинной и тяжелой атаки галер, до порта доплыли несколько солдат с разбитых кораблей флота Аакена. Стражники поймали их и доставили в Верхний Замок, но жители выбежали из подвалов, вырвали Змеев из рук стражников, а потом, привязав веревки к рукам-ногам, разорвали их в клочья.

Я знаю это, поскольку был тогда с приказами на Каменном Торжище и все видел собственными глазами.

Порой я становился к барабану, весь день вслушивался в приказы и превращал их в язык из трех базовых звуков и ритма. Когда потом сходил с поста, до утра гудело у меня в голове и звенело в ушах, и казалось, что и слышу я хуже.

Но город хорошо приготовился, и нам всегда хватало воды, на стены регулярно доставляли мясо и похлебку, каждый вечер мы получали по кувшину пива. По улицам ездили фургоны и раздавали еду горожанам, которым приходилось сидеть в подвалах и ожидать свою судьбу. Другие повозки забирали раненых в Верхний Замок, где их осматривали, перевязывали и лечили в специальных домах, где не было ничего, кроме постелей и собранных по всей крепости медиков, знахарей и лекарей.

Змеи подплывали и уплывали прочь, а Ульф утверждал, что их флот отдыхает на острове, который находится примерно в двух десятках стайе от нас; что Змеи напали там на охотников на морского зверя, убили их и заняли их дома. Часть Змеев атакует город и форты восточного побережья, в то время как другие собираются с силами на острове, ремонтируют корабли, ловят рыбу и копят запасы воды. Он видел это в одном из своих пророческих снов, когда превращался в крылатый призрак, но смотреть мог только издали, чтобы его не почувствовал король Змеев.

— Они начинают впадать в нетерпение, — сказал он однажды. — Знают, что мы можем защищаться годами. А первыми с нехваткой пищи столкнутся именно они. Пока что экономят снаряды и драконье масло, а потому мне кажется, что скоро попытаются устроить что-то крупное. Мы должны быть готовы.

Но и следующие дни проходили под посвист снарядов, грохот машин, в огне и дыму. Монотонно, один за другим. Корабли охватывало пламя, и они тонули, пожары гудели в каменных домах и разливались по крышам, кричали и стонали раненые. Мы кашляли на стенах, ели юшку из горшков, водяные колеса с громыханием проворачивались, снаряды скатывались по желобам прямо к машинам, дым заслонял небо. Я носился верхом по пустым улицам, среди тлеющего мусора и встающего над домами пепла.

Было это время, что тянулось бесконечно, но была это и величайшая из осад. Несколько раз я видел, как огненные корабли разлетались с грохотом — Ульф утверждал, что или король Змеев, или кто-то из его Деющих сумел заклясть их именем богов, что зажигало все драконье масло зараз.

Кроме того, когда я стоял рядом с ним на башне около барабана, видел, как он протягивает руки, словно указывая направление атаки с обеих флангов, и одновременно что-то упрямо бормочет на своем гудящем и потрескивающем языке. Казалось, ему нужно для этого немало сил, он прикрывал, бормоча заклинания, глаза, на висках проступали вены, а по лицу тек пот. Позже он начинал выкрикивать слова, повторяя их раз за разом со все большим нажимом. Я не знал, что оно должно вызвать, но однажды увидел, как все наши снаряды, что как раз ушли в воздух, начинают сворачивать, собираться, словно птичья стая, создавая один ком огня, камней и железа, а потом все вместе падают на одну галеру, разнося ее на куски.

В другой раз он кричал на идущий в сторону порта корабль, повторяя: «Temmata perkele naula!», — пока я не заметил, как большой «скорпион» на его носу подскакивает при каждом выстреле и вдруг, выбросив очередной снаряд, вырывается задней частью с палубы, ломая доски и разбивая нос корабля. Галера начала набирать воду и повернула в открытое море, а за ней и остальные, оставляя на произвол судьбы тонущих моряков, кричащих в воде среди разбитых досок.

В другой же раз наш большой требушет на опорной стене без видимых на то причин разлетелся при выстреле, давя несколько человек и разбрызгивая зажигательный снаряд на стену под собой.

Это были немногочисленные случаи, когда я видел нечто странное, связанное с силой имен богов, но в остальном продолжалась обычная, кровавая, но совершенно естественная осада. Война, в которой убивали метаемые машинами снаряды и огонь.

Однажды среди обычных снарядов, метаемых в нас флотом Змеев, оказались большие сосуды, что разбивались о стены и улицы на мелкие кусочки, разбрасывая во все стороны отвратительно воняющие останки людей и животных. Я полагал, что это, скорее, неприятно, чем опасно, однако Ульф и Фьольсфинн оказались этим потрясены сильнее, чем зажигательными снарядами, и сразу же послали наффатунов, чтобы те облили все те места драконьим маслом, а через какое-то время приказали открыть шлюзы и смыли горящие останки в море. Наши Песенники даже поссорились из-за этого, выкрикивая слова, которые звучали, как «инвайранмен», «айкологхи» и «фокен лор».

Только какое-то время спустя Ульф пояснил, что в таких гниющих останках могут жить невидимые глазу червячки, которые — суть духи болезней, а зараза в осажденном городе — это «факен конец».

В остальном же мы выходили на службу, возвращались в Верхний Замок, где ели, мылись и пытались спать. Мы редко делали что-то вместе — я имею в виду Ночных Странников. Когда осада начиналась, мы надеялись, что станем выходить за стену, чтобы убивать предводителей Змеев или уничтожать их машины. Но они находились на море, и несмотря на частые атаки, так и не сумели высадиться на пляжах восточного побережья. Мы же сидели за стенами. Потому у каждого была служба на одном из участков, и мы редко виделись. Однажды Грюнальди даже сказал, что хотел бы, чтобы Змеи высадились на острове, потому что тогда, по крайней мере, до них можно было бы добраться.

А потом все изменилось.

Пришло странное время, которое я помню, как помнится бред после тяжелого жара. Время ужаса и темноты. Расскажу об этом так, как сумею, хотя предпочел бы позабыть. Но то, что случилось в Ледяном Саду, должно быть рассказано.

Однажды, во время не слишком ярого штурма, обычного, когда флот плевал в нас снарядами, а мы стреляли по ним, мы увидели паруса на юге. Я тогда стоял у барабанов и совершенно бездумно вместе с другими начал отбивать сигнал: «Паруса с юга, паруса с юга!» А потом до меня дошло то, что это значит. Масса крохотных пятнышек обсела горизонт, появлялись там все новые, но прошла по меньшей мере большая водная мера, прежде чем мы увидели флот во всей красе. Были это большие корабли, шли они в несколько шеренг, под парусами и на веслах. Я знал их. Знал звук рогов, которыми они переговаривались, знал знаки на красным флажках, что бились на вершинах мачт. Подземное Лоно.

Пришел Амитрай.

С ровным движением рядов весел, с глухим стуком барабанов, задающих ритм гребцам, прикованным к веслам, прибыл флот Праматери. Шли корабли с широкими бортами, режущие воду окованными таранами, торчащими перед носом, с раздутыми квадратными парусами, с палубами, полными воинов. Один за другим.

Я смотрел с остальными с опорной стены — в молчании и ошеломлении, а корабли близились, становясь в длинные ряды и спуская паруса. Флот Змеев ответил хором своих мрачных рогов, «волчьи» корабли стали поворачивать в сторону строя амитрайских галер, тоже становясь в несколько шеренг. Пару ударов сердца я тупо смотрел на корабли, крохотные отсюда, словно зернышки, пока до меня не дошло, что я — один из немногих, который знает, на что именно я смотрю.

Я подошел к барабану и взял палки.

«Это Амитрай! Это Амитрай! Две флотилии Северного флота! Тимены из Нагдилии и из Уйгарабада!» — выстучал я, а через миг барабаны по всей крепости ответили:

«Филар, на башню!»

Я несся по улицам еще более пустынным, чем прежде: весь Сад погружен был в ужасную тишину, с которой я не сталкивался вот уже многие недели. Я слышал только стук копыт моего коня по каменным улицам и даже крики морских птиц и плеск воды в каналах. Словно я оказался один во всем Ледяном Саду — и так-то я себя тогда чувствовал: будто все, кроме меня, уже умерли. Вид кораблей Праматери объял меня страхом. Естественно, страх за эти недели осады стал чем-то привычным, я с ним пробуждался и засыпал, ел его и пил. Страх перед каменным шаром, летящим с такой силой, что может разбить стены или разорвать человека в клочья, страх перед вьющимся оранжевым огнем драконьего масла, прожигающим навылет все, чего только он коснется. Но это был страх, ставший привычкой. А то, что я почувствовал, увидев паруса Северного флота, было другим. Словно страх перед проклятием или демоном. Я чувствовал, что на каком-то из тех кораблей стоит Нагель Ифрия, спрятавшись под свой красный пустынный плащ, со странным белым лицом, укрытым капюшоном, и казалось мне, что она прибыла именно за мной. Я одновременно чувствовал гнев и желал ее убить, но не знал, как я мог бы это сделать.

Когда я добрался до башни, то застал там обоих, Ульфа и Фьольсфинна: они стояли, опершись о зубцы, глядя на флот, разворачивающий ряды.

— …Было бы чудно, но я бы на это не рассчитывал, — говорил Ульф. — Твои коллеги не столь глупы. По крайней мере, сложению они обучены. Какие у них были отношения?

— Наилучшие на станции. Эти двое и Калло держались вместе. Может, и не так, чтобы совсем дружно, но если возникали споры, они всегда были по одну сторону. Естественно, теперь игра идет по-крупному, и они вцепятся друг другу в глотки, но случится это не раньше, чем мы погибнем.

— Королевство за подзорную трубу, — сказал Нитй’сефни.

— На этом расстоянии я вижу, — сказал мастер Фьольсфинн. — Могу тебе рассказать. Пока не происходит ничего. Развернули строй и смотрят один на другого. Приготовили катапульты, но без суеты. Ждут. В готовности. На тех больших триерах полно лучников, теснятся с обеих бортов.

— Так, для порядка: мы не достанем их с такого расстояния?

— Нет. Они на две дистанции выстрела наших самых больших требушетов. О, Змеи спускают лодку.

Мы стояли подле зубцов, а в заливе маячили ряды кораблей, колышущихся на волне. Где-то между ними плыло крохотное пятнышко лодки. Дул ветер, шумя в сигнальном семафоре и трепеща флажком со знаком древа на шпиле башни. Крепость пребывала в натянутой тишине.

Через какое-то время лодка Змеев снова показалась между амитрайскими кораблями и пошла на веслах к своему флоту. На кораблях запели рога и барабаны, развернулись паруса, а потом и те, и другие взяли курс на запад, на остров, который Змеи сделали своей базой. Мы стояли, пока все они не развернулись в сторону порта кормой и не начали исчезать за горизонтом.

— Филар, передавай: «До третьей стены, натягивать и ждать. Порты, людей на все стены. Следить и ждать», — сказал Ночной Странник.

— Они не атакуют?

— Пока что должны посовещаться. Но скоро начнется. Причем с таким притопом, какого мы еще не слыхали.

Глава 14

БАШНИ ДЕЮЩИХ

Стены стонут кровью,

Кровь на вратах стынет.

Крепче в руки копья,

Меч из ножен вынут!

Натянуть тетивы!

Машины — готовь!

Мертвые, живые —

Мы на стенах вновь!

Приступом пехоте

Вновь в крови идти!

Не сдадим ворота

Не дадим пройти!

Враг придет к порогу

И поднимет меч!

Смерть к нему стремится

Жизни не сберечь!

Ледяной Сад, песня Братьев Древа

Это был последний раз, когда мы так сидели. Последний ужин Ночных Странников, Фьольсфинна и Ульфа. Последний раз, когда мы смотрели в спокойный огонь в очаге, мясо лежало на серебряных тарелках, пахло жаром и травами, мы ломали куски свежего хлеба, а вино пили из хрустальных бокалов.

Оба — и Ульф, и мастер Фьольсфинн — были серьезны и сосредоточены. Разговаривали тихими голосами. Говорили на языке Побережья, но мы все равно мало что могли понять. Фьольсфинн отщипывал мясо и отрывал небольшие кусочки хлеба, зато Нитй’сефни поспешно отрезал куски жаркого, делал жадные глотки и разговаривал с набитым ртом, жестикулируя при этом ножом.

— Все просто: ты сумеешь это сделать? При условии, что не будет другого выхода и что в воздухе окажется столько фактора, что чайники примутся цитировать Шекспира и всякое такое. Сумеешь, в случае чего, разрядить Ледяной Сад?

— По очевидным причинам я никогда ничего такого не пытался делать, — отозвался Фьольсфинн. — Если я хорошо понимаю, ты хочешь вызвать нечто вроде цепной реакции. Теоретически это возможно. Теоретически. Только никто не знает, что тогда случится. По логике это будет эффектное самоубийство с одной лишь пользой: мы не оставим им после себя ничего.

Я умею запоминать такие вещи, смысла которых не понимаю. Научили меня, поэтому я могу повторить то, что они говорили, хотя не понимал их слов. Всегда так бывало, когда речь шла о делах, связанных с именами богов и Деющими. Только вот тогда от того, что они говорили, меня охватывал ужас, хотя я и не понимал, почему так.

— А форты? — спросил Фьольсфинн.

— Наверняка — не до конца и не до последнего человека. Зависит от того, что будет. Пока станут использовать конвенциональные средства, мы удержим укрепления. Сумеем.

— Нужно приготовить пути эвакуации для гарнизонов. На всякий случай.

— Это уже готовится, — Ульф постучал пальцем по запястью, а Фьольсфинн покивал, прекрасно, похоже, понимая, что тот имеет в виду.

— А что потом? Если начнем терять укрепления?

— Прославленный номер «два мага на башнях», классика жанра. Слушай, давай сделаем себе такие остроконечные шляпы…

Фьольсфинн фыркнул. Они говорили, словно безумцы. Ни одно слово, которым они обменивались, не имело смысла.

Минутку они молчали.

— Если что… — начал Фьольсфинн.

— Знаю. Но до этого не дойдет, — ответил Ульф.

— Хотел бы я верить.

— Должен. Ты в этом лучше меня. Кроме того, подумай о них. О них всех.

Я понятия не имел, о чем они говорят. А говорили они долго.

х х х

Они пришли на третий день после прибытия флота Амитрая, в полдень.

Небо на горизонте потемнело, пришли тучи, черные, словно дым пылающего драконьего масла, хотя над нами все еще плыли обычные облака — просто в воздухе повисла некая странность, он отяжелел и засвистел в ушах.

— Будет гроза? — спросил я Ульфа, всматривавшегося в горизонт.

— Будет кое-что похуже, — ответил он. — То есть наверняка и гроза тоже, это достаточно театрально. Но этот раз все не закончится копьями и снарядами. Нужно быть готовыми, perkele, к песням богов, или как там эту гадость зовут.

Повеял ветер, но не принес облегчения. Схожим образом я чувствовал себя некогда в пустыне, когда приближалась песчаная буря. Тревога, усталость и такое чувство, что ты вот-вот потеряешь сознание. Ульф пофыркивал своей трубочкой, а запах бакхуна казался мне тошнотворно сладким.

— Фьольсфинн, начинается! — крикнул Ульф в медную трубу.

Вдали, с запада, что-то близилось. Словно бы большая темная туча, но была она какой-то странной и плыла против ветра. Потом стало казаться, что она состоит из крохотных разрозненных точечек.

— Это птицы, — сказал Ульф. — Тысячи птиц.

Было лето, и никто не мог ожидать на небе туч птиц, тянущихся к югу. Они никогда не делали такого в эту пору — и никогда в такой поспешности. Летели, сбившись в огромную стаю, заслонившую полнеба, смешавшись друг с другом, большие и малые, самые разные. Когда добрались до нас, буквально обсели город, облепляя крыши, шлемы башен и парапеты стен. Я взглянул на Ульфа, но он лишь пожал плечами.

Потом снова начало что-то происходить, вот только теперь в воде. Куда ни взгляни, под водой серебристо взблескивало, будто кто-то кинул туда горсть новых шелягов. На поверхности вдруг появились узкие полоски пены, а потом острые плавники, словно клинки сабель, идущие клином. Время от времени из воды выныривали длинные шеи морских созданий, а порой плоские, побольше ладьи, тела. Все они плыли в нашу сторону с большой скоростью, а потом начали сворачивать, оплывая остров и город. Было их множество. И были рыбы. Большие, огромные и маленькие, все смешавшись друг с другом. Блестели и рвались вперед.

— Рыбы?! — спросил я, не уверенный, что же именно я вижу.

— Рыбы, птицы и пласкуды, — ответил Нитй’сефни. — Бежит перед ними все живое. Я бы и сам сбежал, будь я рыбой.

Туча приближалась из-за горизонта, пронизанная вспышками молний, а под ней растягивалось на половину горизонта пятно тьмы.

Полное парусов.

— Семафор, ко всем фортам побережья: «Готовиться, идут!» — крикнул Ульф. — Барабан, ко всем стенам: «Готовиться, идут! Дома закрыть, всех с улиц!» Всем кварталам: «Кто не на стенах — прячьтесь! Весь гарнизон на стены! Идут!»

Я бил в барабан, повторяя сигналы:

«Идут!»

«Идут!»

«Идут!»

«Идут!»

Укутанный во тьму, с наполненными ветром парусами, разрезая темное, словно свинец, море. Во всем городе сгибались рычаги требушетов, оттягивались плечи баллист, скрипели торсионные механизмы, скрученные из жил каменных волов и морских тварей, пощелкивали шестерни и гремели колеса. Баллистники крутились около машин, загружая снаряды, блокируя спуски и пристегивая ухваты.

Ульф натянул свои перчатки без пальцев с бронированными плашками, ударил кулаком в ладонь, а потом сделал круговое движение головой и шевельнул плечами так, что хрустнуло у него в костях.

— Ну, давайте, vittumainenen! Закончим это сегодня!

Отзвук грома прокатился по горизонту. Жестяные флажки на вершинах городских башен начали со странным звуком крутиться. Не поворачивались по ветру, а вращались. Воздух сделался резким, я чувствовал, как встают дыбом волосы по всему моему телу.

Флот приближался. Как обычно, он разделился, и часть его поплыла вокруг северного берега, чтобы атаковать форты на другой стороне, там, где не было скал и высоких клифов, и где можно было бы высадиться. Вот только теперь это были и корабли Змеев, собранные по всему Побережью Парусов, и галеры Северного флота.

Странник откупорил большой кувшин, стоявший рядом, и сунул внутрь руку, а когда вынул ее, та вся была покрыта мерцающей пылью, словно от размолотого хрусталя, и пыль эта очень скоро исчезла.

По темному небу, приближаясь вместе с вражеским флотом, двигались два огромных тела с треугольными крыльями и длинными хвостами. Я понятия не имел, что оно такое, но были они гигантскими.

Все птицы взлетели с оглушающим шумом и трепетом крыльев.

На вершинах башен заплясали голубые искорки, все, что было железным, принялось тихонько бренчать.

Ульф сплюнул.

— Виверны, — сказал таким тоном, словно произнося проклятие, а я понял, что так он называет то, что мы видели в небе.

— Фьольсфинну: приготовить гидронетки от портов по четвертую стену, воду на спуски, ждать.

Я барабанил.

Корабли и галеры принялись стрелять — от последних рядов до тех, что находились ближе прочих. Капли огня с ревом шли в небо и скрещивались с потоком наших снарядов.

Ульф раскинул кулаки в сторону и выгнулся назад.

— Perkele osua! — завыл он жутко.

Снаряды врага посыпались на порты, на Каверны и прочие приморские районы, втыкаясь между крышами и оставляя в воздухе полосы дыма. Грохот ударов смешивался с ударами грома, прокатившимися по небу.

Наши снаряды вдруг начали отклоняться, но Ульф издал яростный рык и сомкнул ладони, после чего копья и горящие керамические шары снова повернули на цель и обрушились на флот. Среди идущей на нас стены кораблей местами вспыхнули оранжевые огни, встали гудящие столпы выше, чем деревья, несколько парусов сложилось под тяжестью разбитых мачт.

В соседнюю башню с жутким треском ударила молния, и мне показалось, что этот звук я чувствую даже в зубах.

— Мазилы, — заявил Ульф. — Ты лучше спрячься, они начинают за мной охотиться.

Я только покачал головой, продолжая стоять у барабана.

Не мог отвести взгляда от больших черных форм на небе, похожих на сотканных из ночи воздушных змеев. Видел, как вокруг них бьют молнии, а они не делают ничего, только кружат над городом. Чудовища…

Что мы могли сделать?

Все это продолжалось три-четыре дня. Дня, полных хаоса, крови и огня. Ночи стали светлы от пожаров, а утра — темны от дымов и грозовых туч. Не знаю, что происходило ночью, а что днем, потому что постоянно было не темно и не светло. Был словно час сумерек, когда не существовало ни солнца, ни неба.

Я стоял около барабана и лупил в его кожу, принимая и передавая приказы.

Помню тех проклятущих виверн, как они падали на город в жутком вопле, от которого сводило зубы.

Они были больше кораблей и двигались, заслоняя крыльями небо, с пастями, полными трескучих молний. Когда пролетали, казалось, что они гибки, словно муслин. Сперва одна пролетела вдоль стен Каверн, а потом и вторая — над опорной стеной, оплетая их молниями и грохотом, в которых тонул крик гибнущих людей.

Кто-то на опорной стене сумел развернуть на колесах одну из больших, стреляющих копьями баллист и каким-то чудом попал в пролетающую над ними тварь, но это ничего не дало, копье ушло в небо, словно тело твари было лишь клубом дыма. После первой атаки, однако, у них не было уже молний, а потому они взлетели в накрывшую город грозовую тучу за новыми.

Снаряды прилетали и улетали.

Бастионы порта звали барабанами на помощь, но понять их было невозможно.

Обугленные… Демоны… Превращенные в пепел…

Из приморских кварталов доносились испуганные вопли людей и время от времени гремящий, низкий рык, от которого тряслись стены и лопались уши, хотя его почти не было слышно. Я не сумел бы такое по-умному объяснить. Когда он раздавался, между домами метались проблески огня, моментально угасавшие. По улицам носились облака густого, светящегося тумана, что вели себя как живые существа: запускали щупальца в окна и подвалы, откуда потом слышались крики погибающих.

Мы неслись верхом через опустевшую улицу: Ульф, я и остальные Ночные Странники. В противоположную сторону бежали люди, в страхе направляясь вверх по улице, в сторону верхних кварталов.

Я видел, как падает один из снарядов, но не давит то, что попадается ему по дороге и не разливается огнем, но растекается лужей лоснящихся темных форм, не больше кулака, которые с металлическим хрустом и звяканьем расползаются вдруг во все стороны, исчезая между домами. Кажется, это было где-то в Кавернах.

Мы видели людей, стоящих, будто памятники у входа в таверну, с открытыми ртами и с оружием в руках. У них были щиты и мечи, кто-то держал перед собой копье в стойке ветра, двое целились из арбалетов, но все были неподвижными и совершенно серыми. С серыми лицами, оружием и доспехами. Когда мы подошли к ним, они рассыпались от малейшего прикосновения. Именно рассыпались: опрокинулись на брусчатку, превратились в пепел такой мелкий, что он не издал даже шелеста. Все исчезло: и шлемы, и щиты, и оружие, и их тела. Превратилось в курганчики пепла, а налетевший ветер подхватил его и унес, словно облачко дыма.

В другом месте мы нашли кусок стены, покрытый сажей, со светлыми пятнами в форме бегущих людей. От этих не осталось даже пепла — одни следы на обгоревшей стене.

Зато не было видно следов пожаров или драконьего масла.

Кричали виверны, падая на нас с пастями, полными молний, а мы бежали по вершине опорной стены. Ульф выкрикивал приказы, мы раскатывали длинный, сшитый из просмоленной парусины рукав, который следовало надеть на выступающую из стены железную трубу, потом мы что-то делали около поставленной на стене машины, состоящей из сверкающих медью валков, похожей на сифоны на огненном корабле.

Вопли виверны сдирали кожу: мне казалось, что тварь эта падает прямиком мне на голову, что вот-вот ударит молния с треском раскалывающегося стекла, а я должен был что-то крутить и держать, и я крутил и держал, постанывая от ужаса, а потом Ульф приказал нам убегать. Мы скатились со стены, когда виверна с шумом прилетела, а Ульф бежал последним с ремнем в руке. Он дернул его, и мы услышали шум воды и тысячи громов — одновременно, когда тварь пролетела сквозь столп воды, ударивший из сифона вверх. Машина выстрелила во все стороны снопом ослепительных искр.

Клочья чудовища летали в воздухе, словно клочья сгоревшего плаща, рукав из парусины горел на конце и метался по улице, словно безголовая змея, плюясь водою.

Мы бежали по улице вниз, к порту, с мечами в руках и арбалетами за спиной, а в противоположную сторону неслись перепуганные жители, отталкивая нас, крича и падая.

Часть стен была пустой, а на остальных стояли защитники, стреляя в темноту. Снаряды уходили в море, таща за собой полосы огня, а оттуда возвращались другие, ломая каменные стены.

Я бил в барабан на террасе кряжистого портового донжона, призывая помощь для пристани.

Мы видели сверкающие металлические формы, что оказались похожими на крабов созданиями размером с кулак, с крючковатыми челюстями — они катились, словно река, по улице; мы видели, как они захлестывают убегающего, как скрывают его подвижным, кусающим и жалящим панцирем. Мы были слишком далеко, Варфнир выстрелил человеку в голову из арбалета, а потом Н’Деле метнул горшок на веревке, полный драконьего масла, точно такой же, какие мы использовали против колесниц. Огонь встал под небо, крабы превратились в тысячи разбегающихся по стенам костерков.

Раздался отвратительный звук: не то гром, не то вой, прокатившийся по улицам.

На Каменном рынке мы увидели, откуда он идет.

Прилетел округлый черный снаряд, ударил в брусчатку площади, а потом покатился — как-то слишком мягко, словно детский мячик, казалось, что он не сумеет что-либо разрушить. Но когда он так катился, мне привиделось, что он раздувается, что сбоку появляются руки и ноги и что он напоминает теперь фигуру свернувшегося клубком человека с лицом, втиснутым между коленей, которые он обнимает руками. Перекатился так еще несколько раз, а потом остановился и встал. Кожа его была совершенно черной, и казался он обугленным трупом, разве что сожженный человек обычно мал и скорчен, а этот достал бы до поднятой руки самого высокого из кебирийцев, к тому же был очень худ, с длинными руками и ногами. Из-под его сожженной, обуглившейся кожи проступало красное мясо. Мы смотрели на него, укрывшись в закоулке, не зная, что делать.

Когда создание поднялось на ноги, на площадь выбежало несколько человек с оружием в руках, увидев его — замерли, а он вдруг открыл наполненные жаром глаза, распахнул пасть, а потом издал тот жуткий, неслышный рык, открывая для обозрения раскаленную, словно внутренности печи, пасть, разбрызгивая снопы искр. И все те люди в одно мгновение превратились в пепел. Тварь развернулась и пошла вверх по улице, оставляя за собой выжженные в камне следы.

Мы убегали переулками, а потом — вверх по стене, а над нашими головами пролетали новые черные шары, едва заметные на фоне темно-серого неба.

Потом я бил в барабан, кажется, на том же донжоне, что и прошлый раз, а потом мы сидели, скорчившись, на стене, и глядели, как потоки воды омывают улицы, волоча с собой мусор, трупы, ядовитых крабов и бьющихся с визгом в облаках пара огненных тварей.

Первые вражеские корабли ворвались в порт, в упор обстреливая башни, охраняющие цепь. Наши снаряды градом падали на них. Мы стреляли из арбалетов по тонущим, охваченным пламенем галерам, прячась за разбитой опорной стеной, пока не пришли арбалетчики Братьев Древа и не сменили нас, встав квадратом.

Как помню, ту атаку мы отбили.

На какое-то время.

Я где-то спал, прямо на камнях, втиснувшись в угол стены, прижимая арбалет, словно тело любовницы.

Потом, кажется, был еще один день, хотя я и не уверен в этом, потому что все погружено было в полумрак.

Я стоял у барабана на башне, когда из прибрежных фортов стали приходить первые солдаты. В изрубленных доспехах и сбитых шлемах, волоча прихрамывающих раненых, что опирались на мечи и копья, как на костыли, в пропитавшихся кровью бинтах.

Потом, помню, стало чуть светлее, а я стоял на вершине горы, выше Ледяного Сада, на восточной стене, выстроенной на хребте. Мы помогали разбитым гарнизонам фортов проходить узкой, оставленной для них тропой, некоторые падали на ступенях от усталости и ран. Мы переносили их на плащах на повозки, и в синеватом свете было видно, что над восточным побережьем встают в небо столпы тяжелого дыма, наклоняясь под ветром.

Я помогал носить какие-то бочки и укладывать их на большие катапульты. Изнутри доносился странный булькающий звук, но баллистники только смеялись, когда я спрашивал, что в тех бочках.

— Кое-что получше драконьего масла, — сказал один из них. — Но не советую заглядывать.

Потом я снова стоял с Ульфом, на этот раз не на башне, но на донжоне, встроенном в хребет над пропастью. Вокруг стояли гонцы, Нитй’сефни отдавал один приказ за другим.

Далеко на равнине было видно, как идут Змеи. Маршировали широкими колоннами, напоминая муравьев. На таком расстоянии были лишь темными полосами, едва видными на взгорьях, а потом исчезли за лесами, что казались отсюда рваным ковром.

Где-то далеко внизу раздалось завывание снарядов, и с моря пришли очередные ряды кораблей, держа курс прямо на порт. Все машины Ледяного Сада снова начали стрелять, и с такого расстояния полосы дыма за снарядами казались тонкими, словно паутинки.

Я же ждал по другую сторону, на стене за озером, и больше интересовало меня то, что происходит на равнине. Потому что там уже были видны выходящие из леса Змеи: так далеко, что отдельных воинов было еще не различить. Но я заметил, что они умело выстраиваются в четырехугольники и маршируют вперед.

Через две длинные водяные меры они приблизились настолько, что можно было — пусть с трудом — различить отдельных людей и догадаться, где стоят пехотинцы, где кавалерия в своих похожих на драконьи доспехах, а где поставлены длинным строем те окованные панцирем кряжистые создания. Они стояли некоторое время, а потом мы увидели, как в лесу начинают падать деревья. Одно за другим, целыми рядами, словно что-то ползло сквозь пущу, прокладывая себе дорогу. Треск и шум падающих стволов доносился до нас не сразу, но вполне явственно.

Баллистники сидели по другую сторону стены без шлемов, используя минутки передышки. Обмывали лица водой, пили, но никто ничего не ел. Там стояли рядами на треногах плоские металлические миски, под которыми горел огонь, но в мисках был порошок из мешочков.

Дальше, внизу, около портов, продолжался бой и поднимался дым. Еще больше дыма. Мы были слишком далеко, чтобы слышать крики или видеть, что там происходит. Там был только дым, закрывающий приморские кварталы.

Грюнальди высунулся за зубцы и сплюнул вниз. От равнины нас отделяла сперва стена, потом скальный хребет, а потом еще склон. Добрых пятьсот шагов.

— Понятия не имею, как они хотят сюда залезть, — сказал он.

— Не здесь, — покачал головой Ульф. — Тут будет только связывающий бой. Штурм пройдет через осыпь, там, где была твоя тропа.

— Но сейчас там слишком отвесно. Мы свалили на тропу лавину.

Нитй’сефни пожал плечами.

— Но это самое слабое место.

Я уловил язык барабанов и почувствовал, как сердце останавливается у меня в груди.

— Порты пали, — сказал я. — Они отступают на опорную стену и закрывают ворота. Амитраи причаливают.

Установилась тишина, только в лесу с грохотом падали деревья.

— Это только первая стена, — сказал кто-то.

— Всегда сперва бывает первая. Потом опорная, потом Каверны и Каменный Рынок…

— Спокойно! — рявкнул Ульф. — У нас еще есть что сказать.

Где-то высоко над нами раздался протяжный вопль виверны.

Деревья продолжали падать, шелестя кронами, уже была видна приближающаяся к нам полоса голой, заваленной стволами земли, а вверху металась туча листьев и вопящих птиц. Но мы все так же не видели, кто близится.

Мы смотрели на четырехугольники из воинов, что спокойно стояли на равнине. Они чего-то ждали. Вдоль нашей стены вперед-назад пробегали люди со знаком древа на туниках и в глубоких шлемах: тащили арбалеты, осадные луки и разнообразное оружие.

Последний ряд деревьев рухнул с шумом, и мы наконец увидели, что их свалило. Четыре повозки, едущие одна за другой, на монструозных, зубчатых, кажется, колесах и без упряжек. Я полагал, что волы — или что там у них было — могут находиться внутри, как порой делают с упряжками таранов. Однако то, что выехало, было настолько велико, что внутри хватило бы места и для целого стада волов. Повозки были огромны, как дома, причем не абы какие. Казалось, они сложены из железа, хотя и несколько бесформенно. Собственно, они напоминали случайно сваленные кучи металла, словно собрали их вокруг кузницы, вот только были они гигантских размеров.

Повозки встали позади, за четырехугольниками пехоты, в центре строя, и тоже разместились квадратом. А потом все эти высоченные железки принялись самостоятельно двигаться, менять место и стыковаться. Треск, скрежет и стук были слышны и на стене.

— Ого! — сказал Ульф. — Неужели?

Никто не понимал, что он имеет в виду. А куски железа двигались, словно живые, поднимались и соединялись друг с другом между повозками с оглушительным лязгом. Сваленные стволы начали катиться, ломая ветки, и очень скоро вся заваленная деревьями просека казалась рекой, по которой кто-то сплавляет лес.

— В жопу такую войну, — сказал Ульф устало. — Комбинируешь, блин, стараешься — а тут тебе деревья начинают ползать.

Прилетела вторая виверна. Начала кружить над городом, вереща под тучами, окруженная потрескивающими молниями.

— Филар, передавай всем: выпускать воздушных змеев.

Я подумал, что плохо расслышал. Ульф увидел, как я смотрю, и повторил. Теперь я уверился, что он сошел с ума.

Но я был сигнальщиком и должен был передавать приказы, потому я поднял палки и принялся отбивать ритм.

Оказалось, что для остальных все было понятно, потому что над городом воспарили темные черточки. Они взлетали все выше и выше, пока не повисли в воздухе. В разных местах над стенами. Много, но не столько, как при весенних праздниках. Но если не считать этого, в остальном они выглядели похоже: имели форму медовой соты и темный, бурый окрас, так что их почти не было видно на грозовом небе.

На равнине стволы сползались к квадратам пехоты и всунулись между их рядами: было видно, что Змеи кружат вокруг них, словно мураши.

Виверна снова издала жуткий крик и, помаргивая молниями, скачущими в ее пасти, ринулась на город. Я видел, как она пикирует, а потом выравнивает полет, чтобы пройти вдоль опорной стены.

И вдруг увидел, как она превращается в шар потрескивающих молний и исчезает, оставив тучу тяжелого, черного дыма. Ветер принес от города эхо торжествующего рева сотен глоток.

— Воздушных змеев подвесили на медных проводах, привязав к железным кольям, воткнутым в землю, а между ними растянули сетку из тонкой меди, — пояснил Нитй’сефни. — Новейшая мысль Фьольсфинна. Сперва поймать, потом заземлить. Похоже, удалось, потому что она была полуматериальной. Такой… Аспект грозы. И теперь у него уже нет виверн. С одним порешили.

А потом пришли Змеи, и я снова жил как в бреду.

Это не была какая-то неисчислимая армия. Когда они встали развернутым строем, я решил, что смотрю примерно на три бинлика пехоты. Но они несли стволы деревьев с обрубками веток, превращенные в лестницы, а когда бросали их на склон, то я мог поклясться, что те сами взбирались вверх и соединялись друг с другом.

Живые лестницы — что бы мы могли сделать?

Наши машины начали стрелять. Каменные снаряды падали на крышу из щитов, которые Змеи несли над головами, и выбивали там большие дыры, наполненные раздавленными телами и разбитым металлом.

Позади четыре повозки уже соединились кусками железа странных форм, и над ними встал широкий конус, продолжающий расти, превращаясь в донжон, полный граней и шипов. Там все еще что-то двигалось, соединялось и вращалось, поднимаясь все выше. Несколько наших снарядов ударили в это строение, но без видимого успеха. Один бок покрылся гудящим, исходящим черным дымом пламенем, но башня продолжала увеличиваться.

Укрытые за щитами четырехугольники поочередно подходили под склон, сбрасывая стволы, которые взбирались по скалам, сплетаясь ветками, но казалось, что Ульф не думает этому мешать.

Наши машины стреляли откуда-то сзади; снаряды, главным образом сети, наполненные камнями, пролетали над нашими головами и разворачивались, а обломки градом падали на четырехугольники Змеев, гнули и дырявили щиты, разбивали шлемы и кости. Когда Змеи возвращались за очередными стволами, оставляли за собой поляны трупов и стонущих раненых.

Странные лестницы переплетающихся стволов уже подобрались под скальный клиф, и казалось, что скоро дотянутся и до стены, но Ульф все еще оставался спокоен. Отряды Змеев там, внизу, подходили и отступали, а вокруг падали снаряды, превращаясь в столпы огня или пробивая дыры в земле и руша все по дороге. Один из каменных шаров, отскакивая от земли, будто мяч, ударил прямо в идущий четырехугольник и выбил в нем коридор, выбрасывая вверх куски человеческого мяса и тучу распыленной крови.

Когда я смотрел на них сверху, мне казалось, что в Змеях есть нечто странное. Они, конечно, пытались уклоняться от летящих снарядов, но в остальном работали совершенно бессмысленно, словно насекомые, не обращая ни малейшего внимания на гибнущих вокруг товарищей. Подходили, бросали стволы и уходили за следующими.

Через какое-то время их странные лестницы уже вставали под самый клиф и дотягивались до основания стены, а они все бросали у подножья новые и новые стволы.

Железная башня тоже росла, на вершине ее появлялись, вращались и соединялись друг с другом новые элементы. Было в этих движениях что-то от морской твари, перебирающей покрытыми броней щупальцами. Башня становилась все выше, и мне казалось, что за малую водную меру она достигнет вершины стены.

Мы ждали, сидя за стенами, с натянутыми арбалетами в руках, но приказ все не раздавался. Грюнальди двигал, словно конь, челюстями, жевал полоску сушеного мяса. Спалле вел оселком по клинку меча, издавая протяжный скрежет. Варфнир чистил тряпкой сапоги и время от времени причмокивал от неудовольствия. Н’Деле что-то напевал себе под нос. Бенкей сидел, опершись о стену, с арбалетом между коленями и, казалось, дремал. Сильфана стоя опиралась о стену и крутила мечом. Ульф смотрел на равнину, словно чего-то дожидаясь, и попыхивал трубочкой.

Лестницы росли и уже упирались в середину стены, не хватало, быть может, двух высот среднего дерева, чтобы дойти до зубцов.

Змеи двинулись. Часть их бросилась бегом, и армия выстроилась изогнутыми рядами примерно напротив каждой из лестниц — словно морская тварь протянула щупальца.

— Ну ладно, готовимся, — заявил Ульф.

Мы и остальные встали на стене. Главным образом здесь были люди со знаками древа на туниках, но я видел и кирененцев, и обычных мореходов в простых кафтанах и со своими собственными панцирями. У всех были арбалеты и те деревянные гастра-что-то-там, натягиваемые о стену, которые Фьольсфинн выдумал как оружие для горожан.

Змеи двинулись с криками, прикрываясь щитами, и принялись подниматься наверх, вместе со стволами, что двигались рядом с ними.

— Ждем, — сказал Ульф.

— Пока они низко, достаточно плюнуть, чтоб продырявить щит, — сказал Грюнальди.

— Я не затем позволил им построить эти кретинские лестницы, чтобы они ими воспользовались, — ответил загадочно Ульф. — Гонец, ко мне. Готовить жарницы.

Гонец вскочил на лошадку и погнал на другую сторону стены. Ульф смотрел на карабкающихся Змеев и принялся посвистывать.

Сперва это были крохотные фигурки, ползущие в конце дороги из переплетенных стволов. Крохотные, словно муравьи. Но скоро мы уже видели знак Танцующих Змеев на щитах, яростные лица под шлемами, а потом услышали и сопение, когда они судорожно хватались за ветки, слышали скрип ремней и лязг панцирей.

— Ждать, — снова повторил Ульф, потому мы ждали.

На лестнице подо мной один из взбирающихся вдруг потерял равновесие и полетел — в тишине — вниз. Он не кричал, я слышал только шум воздуха, когда он падал, а летел он добрых пять ударов сердца, прежде чем разбил голову о склон и закувыркался, а потом пал на скалы с мокрым ударом, который я услышал и наверху.

Наконец они оказались так близко, что я видел глаза того, что карабкался первым: первым из колонны людей, взбирающихся по сцепленным стволам. Может, ткнуть его копьем я бы и не смог, но уж длинной пехотной пики наверняка было бы достаточно.

— Ну ладно, — решился наконец Ульф. — Труби.

Грюнальди пожал плечами и задудел в рог.

Слева по стене, на бастионе, двое людей перерезали веревку, и большой каменный противовес ушел в штольню внутрь горы, натянув канат, переброшенный через большой блок. Тот дернул за цепь, протянутую вдоль стены, прицепленную к маятнику — большому окованному тарану, вытесанному из толстого бревна с торчащей наискось косой, подвешенному еще на одном канате, который был протянут сквозь заушины на хребте. Маятник полетел вдоль стены с жутким визгом и грохотом, от каната поднимался дым, а таран цеплялся по очереди за все лестницы, опрокидывая их набок, ломая и сбрасывая вниз с треском разлетающегося дерева и грохотом бревен. Вниз по склону посыпался дождь толстых щепок, камней и отскакивающих от стены тел.

А потом наступила тишина, только от подножия поднималась пыль, заслоняя картину окровавленных останков. Перед горой тел стояли новые воины, ждущие доступа к лестницам, и смотрели вверх, задравши головы, а потом Змеи издали рык ярости.

— Стрелять в них, — приказал Ульф. — Из всего.

Мы стреляли в стоящих и орущих, в трупы, скатившиеся к подножью горы, мы стреляли куда попало. Над нашими головами проносились снаряды и распадались тучами камней.

Они падали, расталкивали друг друга и пытались сойти с пути летящих валунов. Это был хаос, а вересковую пустошь у подножия горы устлали тела. Со склона скатывались, как водопады, обломки камней. Вставал грохот и поднимались тучи пыли.

Ульф оглушительно свистнул сквозь зубы и кивнул одному из баллистников. Вдвоем они ввели железный кол сквозь проушину под нашими ногами и отодвинули каменную плиту, открывая дыру, ведущую вниз: казалось, какой-то колодец. Влили туда две бочки драконьего масла, а потом дернули за рычаг. Каменный шар размером с дыню покатился по желобу и упал в колодец, а потом исчез. Я выглянул за парапет стены, поскольку было мне интересно, что все это значит, а у подножия горы раздался грохот, оттуда плоско выстрелила сперва туча пыли, а потом длинная — на выстрел из лука — струя пламени «драконьего масла», ударив прямо в группу Змеев. Те кинулись во все стороны, покрытые пламенем, но я удивился, что они не кричат.

— Еще две, всухую, — сказал Ульф.

Баллистник дважды перебросил рычаг, и еще два шара исчезли в отверстии, один за другим, а через несколько мгновений ударили из нижнего отверстия, полого полетев над пустошами и сметая все на пути.

Когда пыль опала, вересковые пустоши пылали, а повсюду лежали тела.

Башня продолжала расти, позвякивая и скрежеща, теперь на вершине ее куски железа складывались во что-то округлое, выпускавшее из себя новые части, выступающие в нашу сторону. Выглядело, будто это какая-то осадная башня или нечто подобное, но созданная именами богов.

Позади, за пределом действия наших машин, стояли квадраты Змеев, которые до сих пор не принимали участия в атаке. Но теперь они начали перемещаться, а потом вперед двинулась кавалерия, окружившая тех коренастых жестяных тварей, которых Ульф называл «крабами», и погнала их в атаку.

На этот раз не на стену, а на осыпь, где мы заблокировали тропу. Было видно, как они идут, звеня броней, качаясь из стороны в сторону, словно настоящие крабы.

— Батарее: пусть готовят бочки, — приказал Ульф. — Натяжение до первой зарубки.

Я отыграл сигнал, а потом мы снова ждали, а крабы приближались. Всадники гнали их на осыпь, а сами держались позади, на безопасном расстоянии.

— Залп! — скомандовал Нитй’сефни.

Снаряды вылетели над хребтом, пронеслись над нашими головами и разбились один за другим в группе карабкающихся на камни крабов, разбрасывая во все стороны едва видное облачко какой-то пыли. Кроме того, некоторые крабы попадали, и, возможно, что в них попали бочки или осколки и они получили какие-то раны. Потом некоторое время ничего не происходило.

А потом вдруг все они сразу начали метаться, словно ошалевшие, издавая жуткий вой, скатываясь по склонам и рубя вокруг кривыми саблями, что были у них вместо рук.

— Не знаю названия, — сказал Ульф. — Но это насекомые размером с палец, очень жалящие. А теперь они по-настоящему злые.

Внизу воцарился хаос: всадники пустились галопом вдоль фронта, несколько на всем скаку свалились с седел, кони мчались с диким ржанием, а крабы превратились в стадо, мечущееся вслепую. А потом случилось нечто странное. Крабы начали переворачиваться, и казалось, что они умирают. Валились один за другим, звеня латами, подгибали ноги и замирали. А потом принялись открываться, словно брошенные в кипяток раковины, показывая синие внутренности, сверкающие от слизи. И они расступались, освобождая худые и бледные мелкие тела. Которые неловко расползались во все стороны.

Внутри были дети.

Я был сыт этим по горло. Сыт я был Деющими и миром, в котором войны ведутся таким вот образом. Я просто пережил слишком много жестокости и слишком много безумия. Потому-то мой дед и окружил урочища стражей, и потому приказывал убивать за использование имен богов.

Дети, закованные в сталь, и превращенные в чудовищ…

Что мы могли сделать?

Но так или иначе, а мы застлали равнину телами, и Змеев осталось меньше половины. Если они атакуют, мы снова начнем стрелять и поубиваем их всех. Ледовый Сад сумеет выстоять.

Так я думал тогда.

Башня перестала расти и встала на высоту нашей стены, а увенчивала ее железная голова чудовища, точно такая же, какую носили на забралах всадники Змеев. Башка, похожая на череп рептилии, с выдвинутой зубастой челюстью из сверкающей стали.

Голова эта шевельнулась из стороны в сторону, а потом из нее раздался гудящий, гремящий окрик: «Лазарь, восстань!», прокатился над равниной и вернулся, отраженный от леса.

— Смотрите! — крикнул Н’Деле, показывая вниз.

Всюду на равнине тела Змеев принялись шевелиться. Сперва неспешно, а потом все быстрее, отталкиваясь руками и поднимаясь на ноги. Не все. Те, чьи тела были раздроблены, у кого оторвало головы, те, кто был раздавлен или разорван на куски, продолжали лежать неподвижно, но вставали прошитые стрелами, вставали те, чьи тела были пробиты обломками, или у кого были оторваны конечности. Вставали и те, чьи тела продолжали гореть. Многие. Слишком многие.

Мы молчали.

Они вставали и ощупывали землю вокруг в поисках оружия. Было видно, что делают это не вслепую, но пытаются найти нечто, что еще не сломано и не согнуто, что все еще можно использовать.

— Что теперь?! — спросил Ульф с раздражением в голосе.

— Маити суэнда, — ответил Н’Деле. — Ходячие мертвецы.

Ночной Странник в ярости ударил ладонями по бедрам.

— Я так не играю! Да от такого, perkele, удар может случиться. Соорудил себе живые трупы? Ну как так можно! Как их задержать? Только учти: если скажешь, что никак, потому что они мертвы, сброшу тебя вниз.

Н’Деле пожал плечами.

— Отрубить голову или перерубить позвоночник. Через какое-то время они и так умрут, но когда именно, это зависит от того, насколько хорош нхаво, а этот, похоже, неплохо справляется. Кажется мне, что это те, кого мы уже убили сегодня, он пошлет их в первых рядах. Маити суэнда не чувствуют боли и помнят только о приказе, который им отдали. У них нечеловеческая сила, однако, используя ее, они приближают свою вторую смерть. Если будут сражаться и взбираться по склону, проживут только до завтра, но если они под властью по-настоящему сильного чародея, то проживут и три дня.

Мертвые, встающие на бой. Ходячие трупы.

Что мы могли сделать?

— Огонь? — спросил Ульф деловито.

— Только очень сильный. Облившись драконьим маслом, они могут ходить и час.

— Ладно, играй: натягивать машины! А потом — в сторону осыпи. Бить по головам.

Они маршировали неостановимо и карабкались на склон. Людей бы мы остановили с легкостью, этих — нет. Они не шли вслепую или неловко. Я видел такого, который сломал ногу, а потом воткнул кости в тело, чтобы суметь идти дальше. Падали на них камни и стрелы, окатывали мы их струями огня. А они горели и ползли вверх, и откатывали камни, чтобы освободить перевал.

Скалы падали с грохотом, поднимая тучи пыли, а они перли вперед и вверх.

Мы стреляли из арбалетов, а они вырывали стрелы и бросали их в нас. Порой нам удавалось попасть в голову, и тогда труп замертво падал вниз, но попасть нужно было в лоб. Одному моя стрела сорвала все лицо — от носа вниз вместе с челюстью, а он продолжил карабкаться вверх. Я натягивал, взводил и стрелял, но попасть не мог. Прошил трупу три раза грудь, шею и плечо, вырвав железный наплечник, но он продолжал идти. Притом трупы эти были ловки, словно кебирийцы, с легкостью ползли наверх, одним прыжком преодолевали камни размером с человека.

А потом мы сражались, сбившись в кучу, сталкивая живые трупы копьями вниз, рубя в упор и стреляя им в лица.

Я видел, как одного из них проткнули копьем, он же издал змеиное шипение, ухватился за копье одной рукой и дернул, поднимая гвардейца в воздух, и перебросил его над собой в пропасть.

Я сражался мечом, заслоняясь круглым щитом Ночных Странников, и сумел отрубить одному голову, но такой фокус удался мне лишь раз. Ульф двигался, словно торнадо, то и дело вскидывал над головой этот свой странный меч, заслонялся и приседал так быстро, что за ним не поспеть было и взглядом, но противников было много. Н’Деле сражался спиной к Ульфу, вертя двумя саблями, подскакивая и уклоняясь, припадая к земле или рубя с подскока.

Я, Спалле, Бенкей, Сноп, Варфнир и Сильфана встали спиной к спине полукругом, упорно рубя по шеям и по рукам. Мы нашли хорошее место: уперлись о скальную стену, и они не могли сюда втиснуться, когда мы атаковали по трое зараз: сперва двое ударяло по рукам и ногам, а если Змей падал, третий отрубал ему голову. А потом мы сбрасывали тела на ползущих следом.

Вот только они все лезли, а мы выбивались из сил.

Наконец, несколько из них прорвались на другую сторону перевала, к озеру, и бросились на баллистников. Те едва успели выхватить мечи, когда их буквально облепили Змеи; мы бежали на помощь, я видел издалека, как большой живой труп, по всему телу покрытый татуировками, хватает человека, одним движением уклоняясь от удара, поднимает его над головой и кидает на катапульту, а потом пинком освобождает рычаг, посылая несчастного вместе с зарядом на другую сторону горы и стены, прямо в свои собственные ряды.

А потом нас загнали спиной к озеру, мы стояли по колено в воде, защищая Сильфану, а на нас бежало где-то двадцать мертвецов.

Мы ничего не говорили, хотя и знали, что это уже конец: все мы едва могли дышать от усталости. Однако когда мертвецы подбежали к озеру, раздался глухой визг, и те буквально свалились под градом стрел. Стрел было столько, что по крайней мере некоторые разбили черепа или проткнули хребет.

Я увидел на вершине арбалетчиков, которые со стены взобрались на самый хребет, следующие маршировали по парапету стены к перевалу, стреляя с трех рядов и передавая сзади вперед натянутые арбалеты, так что каждые несколько ударов сердца их четырехугольник плевался градом стрел.

Потом снова помню Ульфа и Н’Деле, отступающую стену спин гвардейцев, крик и огонь. Мы собрались вокруг Нитй’сефни, упершись мечами в скалу, загнанно дыша и не в силах говорить, все обрызганные кровью и прокопченные дымом.

— Перевал падет, — прохрипел Ульф. — Гарнизон может отступать вдоль стены, к укреплениям Восточного Дозора, но нам нужно в город. Я должен войти в башню и начать деять. Другого выхода нет. Арбалетчики, может, отбросят их, но не остановят. Я должен это закончить.

Потом мы бежали по улицам, освещенным пожаром. То и дело в небе появлялась сотканная из молний ветка и ударяла куда-то в город. Казалось, что кто-то ими управляет.

Деющие, владеющие молниями…

Что мы могли сделать?

Шум битвы и громыхания грома прокатывались по пустым закоулкам, пока мы не вырывались на какую-то площадь, где стояло много жителей разного возраста, в том числе женщины и дети. На площади стояли еще и фургоны, а городские стражники раздавали жителям мечи и шлемы. Мы встали там, а стражники выдали нам деревянный черпак и бочку воды, чтобы мы могли напиться.

Рядом мальчишка, лет, может, двенадцати, морочился с защелками меча. Я вынул и подал ему клинок.

— Ножны брось, — сказал. — Они тебе не пригодятся, но обязательно возьми шлем.

Мы послали на стены детей.

Что мы могли сделать?

Мы побежали дальше, а Н’Деле раз за разом оглядывался.

— В чем дело? — спросил Ульф.

— Кто-то бежит следом.

И правда, мы слышали топот, а потом в конце улочки появились трое. Высокие, с медной кожей, покрытой татуировками, как у Змеев, и один был без руки, у второго было три следа от ударов копья в грудь, а у третьего стрела торчала в центре тела.

— Вы их не удержите, — сказал Н’Деле. — Не потому, что это кебирийцы, но потому, что они орудие Суджу Кадомле. Не знаю, откуда они взялись у короля Змеев, но у них, похоже, другие приказы, чем у остальных. Идут за нами от перевала и идут следом за мной. Не умрут, пока я жив.

Упыри при виде Алигенде оскалили подпиленные, острые, словно у леопардов, зубы, а над мутными, мертвыми глазами их открылись другие: поменьше, но горящие призрачным светом.

— Что ты хочешь сделать, аскаро?! — спросил я резко и почувствовал, как грудь моя наполняется свинцом.

— Я их остановлю, — ответил он спокойно, вынимая сабли. Провел ладонью по рукоятям, принялся чертить на груди ряды значков. — А потом приду к вам.

— Нет! — крикнул я одновременно со Снопом и Ульфом, но Н’Деле уже бежал.

— Н’дуна, агана, — крикнул он и уклонился от первого удара, прокатился по мостовой и прыгнул на противника.

Мы бросились следом, но тогда один из маити суэнда издал жуткий звук, и между нами выросла стена гудящего пламени.

Меня тянули за петлю на панцире под затылком, а я вырывался и выкрикивал имя Н’Деле. Где-то позади слышал всхлипы Сильфаны.

Н’дуна, агана.

Прощай, друг.

Что я мог сделать?

Не знаю, как мы добрались до Башни Шепотов. Помню только улицы, крики, кто-то бежал, над городом шипели молнии.

— Я бегу наверх, — сказал Ульф. — Со мной пойдет только Филар и лишь на минутку, потому что я стану там деять, а это может оказаться опасным. Не знаю, что случится, но я должен их сдержать. Тогда я не буду знать, что происходит под башней, а вы должны проследить, чтобы сюда никто не вошел. Никто, понимаете? Станьте на площадке и сторожите входы.

Он замолчал и вдохнул поглубже.

— Это… может оказаться последним вашим заданием как Ночных Странников. Но оно самое важное. Потом либо война богов закончится и вы начнете жить нормально, либо то, что вы сегодня видели, — новый облик мира.

Сильфана вытерла кулаком глаза, размазывая сажу по щекам, а потом вынула меч.

Ульф заколебался, стоя в дверях, повернулся к ней и взял ее лицо в ладони.

— Никаких прощаний, — прошептал. — Мы встретимся. Все.

х х х

На вершине Башни Шепотов выл ветер. Мы видели отсюда море и весь город, раскинувшийся под нами муравейником крыш, лесом башен и кольцами стен. Всюду вставали столбы дыма и царил полумрак, подсвеченный огнем пожаров и постоянными вспышками молний.

Когда я был маленьким и приближалась гроза, мой отец рассказывал мне сказки о драконах, живущих в тучах, которые сражаются друг с другом, метая молнии. О драконе, который хотел охранять людей, и о том, кто хотел их уничтожить.

Теперь я был уже взрослым и знал, что драконы, мечущие молнии, существуют. Двоих мы убили.

— Что ты хочешь сделать? — спросил я Ульфа, потому что не хотел, чтобы он умер.

Он махнул руками, словно желал охватить весь город. Стены, порты и пожары.

— Это все моя вина. Я привел сюда твой народ и привел Людей Огня, которым обещал помощь. Я и правда думал, что за стенами Сада они окажутся в безопасности, но правда и такова, что я хотел заманить сюда Деющих, чтобы забрать их из твоего мира. И смотри, что происходит: теперь твои люди гибнут от жара, от ядовитых тварей чужого мира, от живых трупов и живого едкого газа. От вещей, которые не одолеешь мечами. И теперь я должен встать против них. Они наконец показались, потому я должен их достать. Я должен это закончить. Парень, знаешь, если я и Фьольсфинн исчезнем, тебе придется стать Владыкой Ледяного Сада. Ты должен сделать из него то, чем он должен быть. Сад.

Ульф вышел в центр башни, где вокруг нас вставала ее странная «корона», похожая на когти. Он повел головой вправо-влево, а потом пошел к стоящему сбоку столику и взял глиняную бутылку, откупорил ее и долго пил. Потом вылил немного жидкости на руки и растер ее в ладонях. Потом еще расшнуровал кожаный мешочек и вынул оттуда обычную сушеную сливу, бросил ее в рот.

Я тоже потянулся, но он перехватил горловину мешочка и стиснул ее в ладони.

— Оставь! — крикнул Ульф. — Этажом ниже куча еды, можешь взять, что хочешь, если ты голоден, но к этому даже не приближайся. Это все раскалено от песен богов. Один вид их может тебя убить. Лучше всего встань в дверях, там, где барабан. Когда я скажу, дай сигнал Фьольсфинну, а потом убегай из башни. Ты ни в чем мне не поможешь, а вот нашим внизу — еще сможешь.

Потому я встал, где он мне сказал, Ульф же снова вышел в центр башни, между двумя столбами, что там стояли.

Темное, словно бы грязное небо снова порвали молнии.

Теперь множество людей спрашивает, как тогда деяли. Нужно ли было знать соответствующие слова и жесты? Нужно было их произнести или пропеть?

Не знаю.

Это выглядело так…

Всякий, кого я видел, деял по-своему. Мастер Фьольсфинн замирал на некоторое время в неподвижности, глядя перед собой, а потом просто делал короткий жест своим пастырским жезлом, что заканчивался серебряным деревом, а оно на миг начинало светиться, а то, что ему было нужно, возникало. Некогда я видел, как Нагель Ифрия танцевала среди зноя, который она и вызвала, но я не знаю, делала ли она так всегда.

Ульф бормотал себе под нос и делал странные жесты, словно передвигал что-то в воздухе или писал одним пальцем перед собой. А потом, когда принимался за деяние, все выглядело так, словно он хватал невидимые вещи и бросал их или отталкивал. Мял и растягивал воздух, чтобы потом отодвинуть его, будто занавес. И все время при этом говорил на странном своем тарахтящем языке, порой даже кричал.

И всегда это требовало огромного усилия.

Мастер Фьольсфинн почти не двигался, но, закончив, обмякал, горбился, и тогда казалось, что он сделался древним стариком. Приседал, постанывал, запинался и часто должен был после всего прилечь.

Ульф краснел лицом, потел и казалось, что он толкает груженный камнями воз.

Но в чем там, собственно, было дело, я и понятия не имею.

Тогда, на вершине Башни Шепотов, он тоже сперва стоял в странной позе, сдвинув ноги, свесив голову, кулаки на уровне бедер, и дышал глубоко, втягивая воздух носом и выпуская его ртом. Продолжалось это довольно недолго, а потом он принялся делать короткие жесты, словно бил стоящих сбоку противников, потом передвигал вокруг себя невидимые предметы, множество раз тыкал пальцем перед своим лицом, словно дырявил воздух, а потом поднял руку к небу, словно желал дотянуться до пучков молний, что резали воздух над городом.

И вдруг я заметил, как руку его охватывает переливчатое, легкое синее пламя. Свисающая со столпов цепь принялась бряцать и стрелять искрами, похожие огоньки расцвели на торчащих над башней рогах.

Ульф продолжал стоять, все громче повторяя одно и то же, а на его ладонь с неба опускались новые и новые огоньки, словно капельки, пламя на когтях над башней тоже начало расти, пока не соединилось и не разлилось вокруг, и скоро уже вся терраса окружена была куполом потрескивающих синих полос.

— Фьольсфинну: ты готов? — обронил Ульф, стоя с ладонями, скрытыми под синим пламенем, будто спрятанными в рукавицы из огня.

Я поднял палки. Ответ пришел быстро и был короток.

«Готов».

«Ты на Башне Воронов, чтобы я тебя случайно не задел?»

«На Башне Воронов».

«Начинаем?»

«Начинаем».

Ульф вдруг выбросил руку вверх и что-то смахнул с неба, а потом второй указал на перевал и принялся что-то резко выкрикивать.

Ничего не произошло.

Он снова закрутил руками вокруг себя, и вдруг молния ударила с неба прямо в перевал с таким грохотом, что я даже присел. Моргнул синеватый, призрачный проблеск, на миг сделалось светло, словно днем, — а впрочем, возможно, что это и был день, я не сумел бы сказать.

Ульф орал раз за разом, и это выглядело так, словно он метал молнии, которые танцевали между тучами и перевалом, а грохот катился над Ледяным Садом бесконечно. Естественно, молний в руках у него не было. Они били с неба, но он словно бы указывал им путь и кричал на тучи. Потом развернулся тем же самым плавным движением, как тогда, когда сражался, и выбросил руку в сторону портов, словно посылая туда бинхон тяжелой кавалерии. Пучок молний ударил в порт, и я видел, как одна из амитрайских галер, стоящая на рейде, взрывается огнем, а большие волны лупят в стоящие вокруг аванпорта корабли.

В следующий миг я сидел на земле, не понимая, что произошло. Грохот и вспышка, павшие на Башню Шепотов, буквально выжгли из меня кусочек жизни. Только потом я вспомнил, что видел, как молния разливается по синей сетке купола, сотканного из огня над террасой, — а может, я и не видел, а это просто выжгло мне под веками.

— Да! Perkele molopää! Давай сюда, smrdljiva kurvetino!

Он захватил пустоту из воздуха, а потом метнул ее куда-то за перевал и за хребет, где была видна верхняя половина живой железной башни, что таращилась на нас пылающими зенками рептилии. Вьющиеся вокруг светового купола молнии задрожали, и в сторону башни короля Змеев полетел огненный шар, растекшийся в воздухе, сея вокруг искры, но Ульф тут же послал и следующие, которые сгорели точно так же.

Сзади раздался протяжный грохот и шум, а потом над портом встал белый смерч, разбрасывающий пар и пену, и вставал он все выше, а на самой его вершине раскачивался каменный диск. На нем стояла небольшая фигурка, едва видимая с такого расстояния. Все небо покрыли молнии, и я увидел эту фигурку как красную искорку. И знал, кто это.

Нагель Ифрия создала собственную башню. Не могла построить ее, а потому слепила из воды и ветра, а потом вознесла высоко над портом.

А потом послала в Башню Шепотов молнии, а король Змеев сделал то же самое.

Вершину башни окружил трещащий купол огня, я корчился на полу, зажимая уши, но гром все равно чуть не разбил мне череп. Мне показалось, что волосы мои пылают.

Ульф рычал от усилия, и казалось, будто он расталкивает две сдавливающие его стены. С Башни Воронов ниже нас, в северной части города, ударили струи синего пламени прямо в водяную башню в порту, а через миг — и в железного гада, вздымающего голову над восточной гранью.

Ульф заорал на своем языке и оттолкнул от себя обе стены, а потом сделал жест, словно перебрасывал что-то над головой: потоки молний подлетели, будто приподнятые мечом, освобождая нашу башню, и уперлись друг в друга. Теперь все башни соединены были вьющимися потоками синего огня, которые вставали над Ледяным Садом, сплетаясь с ужасающим громыханием в один узел, в трескучий и бьющий молниями шар ослепляющего сияния, словно над городом встало новое солнце из молний, а они, Песенники, толкали его один к другому.

Нитй’сефни и правда выглядел так, словно что-то толкал, с руками, поднятыми в воздух, а вокруг его ладоней сплетались и прыгали огоньки.

Он кричал мне, а потом я понял, что кричит он на языке Побережья Парусов:

— Барабан! Фьольсфинну: запускай, когда будешь готов! Подрывай лед! Я выдержу не больше чем десять минут!

— Десять чего?!

— Половина малой водной меры! Половина пальца свечи, perkele! — орал он.

Я сомневался, что ритм сигнального барабана пробьется сквозь ужасный шум, встававший под небо, на котором пылало маленькое, ядовитое солнце, сплетенное из молний, а потому я молотил в кожу раз за разом, отсылая сообщение языком барабанов.

Все четыре башни переталкивали друг другу водопады огня, город трещал в своей основе, а я молотил в барабан.

Деющие сражались на башнях и метали молнии…

Что мы могли сделать?

Этот грохот был прерывист. Небо рассыпалось на кусочки сериями потрескиваний, а потом по нему прокатывался глухой раскат, и я услышал вдалеке стремительный перебор:

«Понял, понял, понял…» — быстрый и короткий ритм.

— Он понял! — крикнул я во все горло.

— Убегай отсюда! Скажи им, что со всех сторон к башне идут мертвые! Удержите их любой ценой! Хотя бы немного! Сейчас все закончится! Береги Сильфану, закрой ее в башне, если понадобится! Убегай и помни обо мне! Давай! Сваливай! Исполнять!

Он все время толкал небо, скользя по полу террасы, а я почувствовал словно бы сильный порыв ветра, который вдавил меня в башню и захлопнул дверь.

Я ударился всем телом и уперся в пол, но ничего не удалось. Впрочем, там ведь перебрасывались молниями Деющие.

Что я мог сделать?

Я стоял в клетке опускающегося лифта, которого я боялся и не мог вынести, но я не знал, где тут ступени. К тому же по лестнице я спускался бы целый день.

Продолжалось это довольно долго, но я был этому рад, поскольку мог прийти в себя. Прежде чем я спустился вниз, я перестал трястись, хотя и не был уверен, смогу ли говорить.

На первом этаже я сразу же вынул меч и выскочил на подворье. Меня тотчас окружили, дергая за куртку и задавая множество вопросов.

— Он… там… на башне… они сражаются… Деющие… — выталкивал я из себя. — Идут мертвые! Мы должны их задержать! Не пройдут… К оружию!

Это последнее я выкрикнул резким голосом командира. Они сразу же развернулись во все стороны, срывая со спин щиты и выставляя мечи.

Мы были Ночными Странниками. Мы умели делать то, что не умели другие. Исчезать в темноте, в снегу и листве. Взбираться по гладким стенам скал, открывать затворенные двери. Убивать скрытно, бесшумно и быстро, словно змеи. Мы умели внезапно ударять и исчезать.

Но в столкновении с не ведающими боли, нечеловечески сильными воинами, которые должны использовать всю силу жизни до следующего дня, когда единственным способом убить противника было отрубить ему голову — мы были не больше неполного хона пехоты.

Всего лишь. Даже не хон — нас осталось семеро, поскольку Ньорвин был подле Фьольсфинна, чтобы объяснять ему то, что говорит кирененский сигнальщик. Как и Братья Древа, которые были Ночными Странниками. Они сражались под Башней Воронов, охраняя Фьольсфинна.

Над нами гремело и трещало небо, сияло отвратительное солнце Деющих из молний.

А потом затворенные ворота на площадь разлетелись в щепки.

Ворвавшиеся не искали и не спрашивали дороги — они прекрасно знали, где башня.

Только у троих из нас еще были арбалеты и стрелы.

Остальные могли разве что защитить их строем из небольших щитов разведчиков.

Времени хватило на один залп. Точный. Трое мертвых упали на бегу на брусчатку с разбитыми черепами, напоминавшими растоптанные дыни на рынке.

— За Н’Деле! — орали мы, выхватывая мечи. — Огонь и Древо!

Наверху Ульф в одиночестве отталкивал молнии, ему нужно было время.

Мы были лишь горсткой легкой пехоты, защищающей вход в Башню Шепотов.

Что мы могли сделать?

Мы стояли за щитами, а оставшиеся позади сражались как могли — в такой-то тесноте.

Грюнальди перерубил топором голову мертвого Змея вместе со шлемом, но острие застряло где-то между челюстями, и вырвать его не удалось.

Мы столкнули их со ступеней, один свалился, и Спалле ударил его в шею, но перерубить хребет удалось только после второго удара. Их было много, они не чувствовали боли или усталости, им не нужно было пить или дышать.

Мы рубили, резали, пинали и били щитами. Их было десятки, но на каменных, заслоненных балюстрадами ступенях на нас могло нападать лишь несколько, а мы были Ночными Странниками, потому скоро перед воротами лежала кипа обезглавленных тел.

Вверху шла битва Деющих, и пылало небо.

Тут, внизу, живые сражались с умершими.

Ульфу нужно было некоторое время.

Нам нужны были силы.

Первым погиб Варфнир. Умерший прыгнул сбоку на балюстраду, а мой брат Ночной Странник ткнул в него мечом — и это была ошибка, поскольку тот ухватился за меч и за руку Варфнира, а потом стянул его за балюстраду с такой силой, что Варфнир вылетел в воздух. Когда он упал, те принялись его рубить, а я рычал от ярости и боли, кто-то держал меня за панцирь — я хотел бежать ему на помощь, хотя было уже поздно. Поздно для всего.

Перед глазами моими был красный туман, я хотел крови и смерти, и я метнул щит так, что тот воткнулся одному из них в шею, пусть и не отрубив головы, я же рубанул, держа меч двумя руками, и повалил двух, отрубив им сперва руки, а потом и головы, прежде чем остальные Ночные Странники втянули меня в свои ряды и заслонили щитами.

Вдруг умершие что-то услышали, поскольку издали жуткий вопль и наперли на нас с яростью, маша наотмашь мечами, и тогда я увидел, как Грюнальди перелетает через балюстраду после удара в бок, а Сноп — на другую сторону, с лицом, залитым кровью. И на ногах остались только я, Сильфана, которую я толкал спиной ко входу в башню, а по бокам — Бенкей и Спалле.

Неполный хон пехоты, а теперь — даже меньше. Четверо.

И тогда случилось.

К треску и громыханию ярящегося шара на небе мы уже успели привыкнуть, но вдруг раздался ужасный взрыв, от которого, казалось, затрясся весь Ледяной Сад. Буквально дрогнула земля. С северной стороны в небо ударили новые реки огня и сверкания, похожие на северное сияние: переливающиеся разноцветные текучие завесы, соединившиеся с отчаянно трещащими молниями в небесах — а через миг солнце Деющих распалось в страшном громе, а над городом встало гигантское, сотканное из ослепительного сияния древо, сразу же и исчезнувшее.

Пока это происходило, все стояли неподвижно и смотрели на небо. Помню, я подумал о близящемся конце и сунул руку в карман, где в последний раз нащупал шар желания. Подумал, что хотел бы, чтобы все мы еще раз сели за стол, как тогда, когда прибыли Люди Огня, и чтобы все сделалось как раньше. И в том громыхании, сверкании и ударах мне показалось, что мой шар желания делается мягким, словно воск.

Так мне показалось.

Потом установилась оглушительная тишина, в которой было слышно, как из окон осыпается хрусталь, а мертвые стали неподвижны, а потом начали валиться на землю. Падали на улицах, звеня доспехами и шлемами, сыпались со стен.

Мы сидели на ступенях, опираясь друг о друга, с лязгом уронив мечи, выпавшие из бессильных ладоней, — и сидели так довольно долго.

А вокруг была тишина. Сильфана посмотрела на меня и крикнула: «Ульф!», а потом мы кинулись к клетке и пустили воду на колесо.

Вот только я уже знал.

Двери наверху не были закрыты. Достаточно было их толкнуть.

На большой террасе дул ветер, посвистывая в углах башни, и отсюда был виден весь город. И тут не было никого.

Только пятно сажи между столбами. Пятно сажи.

Ничего больше.

Я оставил Сильфану на коленях в пепле и подошел к парапету.

Я смотрел на разбитые крыши и поднимающийся в небо дым.

В порту исчез столп воды и ветра, державший каменный диск, — лишь амитрайские галеры колыхались лениво, однако никто не натягивал на них катапульты. Войско стояло на торговых площадях, некоторые садились на землю, и никто не штурмовал опорную стену. Стояла жуткая тишина, а потом показалось обычное солнце и синее небо.

А они ушли. Не было уже Нагель Ифрии или короля Змеев, не было мастера Фьольсфинна, делающего чудеса изо льда, и не было Ульфа Нитй’сефни, Ночного Странника.

А потом с синего неба начал падать снег. Странный, ненормальный снег в середине лета, который не таял и был голубоватого цвета. Снег мне уже приходилось видеть, но этот был особенным. И понял, что это такой снег, после которого рождается новый мир, а старый оказывается позабыт.

— Когда я уходил, — сказал я Сильфане, что так и стояла на коленях в пепле с опущенной головой, — он сказал: «Помните обо мне».

— Я никогда не позабуду, — ответила она глухо.

— Посмотри, — сказал я мягко. — Это мертвый снег.

Она подняла наполненные слезами глаза.

— Значит, я потеряю даже это? Даже помнить не буду?

— Не знаю, — сказал я тогда. — Так говорят, но откуда нам знать?

— Оставь меня одну, — попросила она.

Внизу я нашел Грюнальди, который лежал рядом с лестницей, и нашел Снопа. Тот был в сознании, хотя под шлемом его была рана с палец длиной, а лицо было опухшим.

Грюнальди я положил рядом с Варфниром и сел рядом. Варфнир был изрублен так, что невозможно было его узнать, а прекрасная одежда, о которой он всегда заботился, вся пропиталась кровью.

Грюнальди застонал.

Я подскочил к нему и принялся расстегивать пробитый панцирь. Под ним у Грюнальди было полно крови, но хотя рана начиналась на боку и выходила из спины, кишки ему не выпустили, и перерубленных ребер я тоже не заметил.

Он перевалился на бок и выплюнул на камни кровь.

— Из легких? — спросил я с испугом.

— Дышу нормально, не из них. Но выбили мне зуб. Рана… зашьется, а зуб не отрастет.

Мертвый снег ложился вокруг нас и прикрывал все, а я терял то, что пережил до этого времени. Он не был холодным, и хотелось от него спать.

Глава 15

ПОЕДИНОК НА ОСТРОВЕ СМЕРТИ

В начале времен,

когда жил Имир,

не было в мире

ни песка, ни моря,

земли еще не было

и небосвода,

бездна зияла,

трава не росла.

Пока сыны Бора,

Мидгард создавшие

великолепный,

земли не подняли,

солнце с юга

на камни светило,

росли на земле

зеленые травы.

Völuspá — Прорицание Вёльвы

Лицо в холодных, мокрых камешках.

Соленых.

Шум моря в ушах, холодные поцелуи пены и воды, которая отступает, грохоча камнями и пытаясь забрать с собой мою правую ногу.

Нормально.

Резюмирую: лежу лицом вниз на галечном пляже в прибое и думаю.

Уже что-то.

Ничего у меня не болит. Все зубы на месте. Я двигаю пальцами, а потом ногами, и знаю, что контролирую тело. На мне еще и одежда — мокрая, но это как раз обратимо.

Что-то во рту. Фрукт. Сушеная слива. Чуть странная на вкус, за щекой. Бархатистая, кисловато-сладкая, с дымным привкусом. По крайней мере, от голода я не умру.

Теперь посмотрим, сумею ли я встать.

Встаю: над головой серое небо, под ногами широкий черный пляж из миллиардов овальных камешков тянется плоским склоном слева, сзади и спереди. Справа море, как и везде, немного мрачное и свинцовое, но ведь даже Ядран не всегда абрикосовый, да и Карибы — тоже нет.

Теперь рабочие гипотезы насчет проблем «где я?» и «что происходит?»

Я умер.

Это — потом, это не верифицируемая теория. Да и что я знаю о смерти.

Меня куда-то телепортировало.

Поскольку непонятно, куда и зачем, этим тоже займемся позже.

Это какой-то островок на Канарском или Карибском архипелаге, а я — безумец, которому все это приснилось.

Впрочем, есть и черный песок… Подумаем-ка.

На Бали?

Это явно не Бали.

У меня амнезия?

Мое имя Вуко Драккайнен. Если помню, как меня зовут…

Мидгард.

Люди Огня.

Ледяной Сад.

Кирененцы. Мои люди. Война. Башня Шепотов, купол молний. Да.

Моя вина.

Значит, я на каком-то острове, где оказался в результате разрядки магического фактора Ледяного Сада и личных запасов пары ученых, что привело неизвестно к чему. А это возвращает нас к начальной точке.

При таком количестве магической энергии с тем же успехом я могу оказаться и на Бали.

Я иду вглубь острова, чтобы прикинуть размеры суши. Учебники выживания советуют взбираться на самые высокие взгорья, но тут нет самого высокого взгорья. Центр острова чуть выступает, но гордого названия взгорьем не заслуживает. Взгорье — кое-что другое. Взгорья размещают на картах, где весь этот остров был бы лишь точечкой.

Это лишь несколько черных окатышей посредине хмурого моря.

Кроме того, тут нет и палки. Никаких пластиковых бутылок на берегу, а значит это точно не Земля.

Я ступаю по камням, в сапогах моих хлюпает, но чем я выше, тем больший кусок суши вижу. Это круглый остров в виде линзы, диаметром километра в полтора, обрамленный белой пеной прибоя.

Никаких чаек, крабов — ничего.

Больше всего это напоминает здешние верования. На Побережье Парусов люди полагают, что после смерти они плывут на своих погребальных лодках через море пламени как раз на такой остров. Высаживаются на берегу, а потом приплывает еще один такой же, поскольку море пламени разделяет человеческую душу на две. Она половина — добрая, благодушная, гордая, честная, мужественная и так далее, — а вторая — совокупность дурных черт: зависти, эгоизма, жадности, жестокости, лживости. Это один и тот же человек в двух ипостасях, которые должны сразиться друг с другом. Проблема в том, что каждая ипостась зависит от того, сколько тех или иных качеств покойник носил в себе. Если при жизни он был патентованным сукиным сыном, то хорошая его сторона выступит тощим гномом без серьезных шансов в схватке. От этого поединка зависит дальнейшая судьба человека. Небесные пастбища или пропасть с демонами.

Вот тот остров и должен выглядеть именно так. Ничто, только море и черный песок.

Я встаю посредине и, возможно, не разгляжу подробно всего берега вокруг острова, но везде видится мне море: по крайней мере, синий ободок над черными пространствами, засыпанными окатышами.

Я долго осматриваюсь, хотя тут, по сути, не на что смотреть. Я в жизни не видел более депрессивного пейзажа. Буквально — ничего вокруг.

Ничего посредине.

Ничего на небе, ничего на море или на острове.

Ничего.

Но через какое-то время я приметил на берегу некую едва заметную точку, не бывшую ни россыпью гальки, ни водой. Такая черточка неизвестного размера, поскольку тут не с чем сравнивать. Может оказаться и пингвином, и полуметровым столбом.

Однако черточка начинает расти, и я прихожу к выводу, что это человеческая фигура. Значит, мое дурное «я», с которым придется вести мистический поединок. Или — я добрый, откуда бы мне знать? Хватит и того, что мы станем сражаться.

Голыми руками, как полагаю, поскольку пистолетов тут не видно. Еще мы можем перебрасываться камешками. Это немного что даст, поскольку те размером с небольшое мыло, а значит, поединок может затянуться.

А не хотелось бы.

В последние недели я ничего другого и не делал. А в конце еще и метал голыми руками молнии и теперь обессилен. И, собственно, не понимаю, отчего бы мне попасть в здешние рай или ад? Я приезжий. Нужно бы потребовать передачу под соответствующую юрисдикцию.

Черточка обретает все более человеческие формы, и я вижу, что человек этот опирается на палицу или палку. Плохо, что за божий суд, когда у одного есть палка? Я тоже хочу палку.

Потом я замечаю еще одну фигуру, что приближается с другой стороны, а потом еще одну — с четвертой стороны света. Никогда бы не подумал, что у меня такая сложная личность. Четыре аспекта? Хороший, плохой… и что? Отвратительный? А еще и средний? Что вообще происходит?

Я даже не знаю, создадим мы отряд или будем все на одного? Или две пары противников?

Потом я вижу еще одну фигуру, совсем недалеко. Женщина стоит на коленях и пересыпает камешки. Точно, а что тут еще делать?

Я иду в ее сторону, оскальзываясь на гальке, поскольку я ближе всего к ней. Те тоже приближаются, но они еще далеко.

Когда она слышит скрип камней под моими ногами, поднимает голову, и все становится ясно.

— Добрый день, — решаюсь я на английский, поскольку по-испански могу выдавить из себя едва лишь несколько фраз.

Она смотрит на меня в ошеломлении.

— Где я?

— Понятия не имею, — развожу руками. — Полагаю, на Мидгарде.

— Кто вы?!

— Я прилетел за вами.

— Не подходите! Это вы меня пленили! Дали мне наркотики! Устроили надо мной эксперименты! Убили моих детей!

— Тише, прошу вас. Это был карантин. Необходимый, поскольку вы совершали неконтролируемые чудеса. Могли причинить вред себе или другим.

Она втыкает в меня взгляд, и вдруг глаза ее становятся стеклянными, замершими, с неподвижными суженными зрачками, и я понимаю, что у нас проблемы.

— Отойди, свинья! Что ты можешь знать о вреде! Вы все такие же!

Остальные все приближаются. Я вижу их фигуры. Две, повыше и пониже, укрытые плащами с капюшонами, и еще один, тот, с палкой, которая расширяется кверху — все указывает на то, что в руках у него копье. Копье Глупцов.

Сделал себе новое.

Вызываю Цифраль.

Ничего. Совершенно ничего. Пытаюсь перейти в боевой режим, как я это делал, когда он у меня был, но тоже ничего.

А они приближаются.

Один с копьем, а значит, у каждого что-то есть. Если ван Дикен несет копье, значит все, включая меня, отнюдь не переполнены фактором «М». Одна из фигур ускоряется и приближается трусцой. Та, что повыше, в капюшоне.

Фьольсфинн.

Добегает, посапывая, вязнет в камешках и встает в нескольких метрах.

— Что… что тут…

— Потом, Олаф. Кажется, продолжение следует. На нейтральной территории. Давай о важном: у тебя есть оружие? Что-то тебе оставили?

Он сует руку под плащ и вынимает что-то блестящее в форме рекордной морковки.

— У меня сосулька.

— Сосулька… Прекрасно. У меня слива.

— Прости?

— Сушеная, — говорю я и перекатываю ее из-за одной щеки за другую. — А у ван Дикена Копье Глупцов. Я тебе рассказывал. Самонаводящееся, выслеживает магов. У Фрайхофф — черт его знает что, наверняка «пэпэша». У Калло тоже наверняка что-то есть. Но с ней не договориться.

— Наверное, это не простая слива, верно?

— Нет, конечно, нет, но сколько фактора может оказаться в сливе? Подумай. Твоя сосулька по крайней мере с полкилограмма.

— Копье Глупцов одноразовое, верно? Убивает одного мага? Полагаю, что тут ключ. Оставили нам нечто, что позволяет одноразовое деяние.

— У меня во рту слива, — цежу я с отчаянием. — Одноразовое деяние? Серьезно?

Готов к бою, вооруженный сливой. Такого еще не было.

Они подходят, и у нас больше нет времени.

Ван Дикен смотрит на меня снисходительно, чуть поводя копьем в мою сторону.

— Драко. Неуничтожимый финн.

— Это он?! — спрашивает Фрайхофф.

Она высокая худощавая блондинка, остриженная почти на лысо, волосы напоминают щетину, лицо искривлено и какое-то неприятное, с коротким носом, задранным так, что сквозь ноздри видно затылок.

— Это же какой-то мужиковатый примитив. Что за проблема? Прислали тупого мясника, никто о нем не заплачет.

— Прошу прощения, но меня прислали вам помочь. Я должен вас эвакуировать.

— Что?! Да как ты смеешь! Какой-то глупый мачо с бритой башкой?! От которого на километр смердит фашистской сволочью?

— Хватит! — Калло начинает трястись и прижимает к вискам кулаки.

— Заткнись, истеричка!

Я все время смотрю им на руки, особенно на ван Дикена. Он не обращает на меня внимания. Должно быть, я веду себя глупо. Бессмысленно. Широко улыбаюсь.

— Прошу не нервничать. Я могу забрать вас домой. Могу вызвать паром. Меня для этого и прислали.

— Так нужно было тебе его дождаться и сесть, вместо того чтобы вмешиваться в то, что делают люди куда умнее тебя. Я могла бы построить здесь общество, основанное на истинном равенстве! Могла я все, ты, глупая свинья! Это единственная планета в космосе, которая позволяет осознающей себя личности формировать реальность! Тут лучший мир под ногами, а ты хочешь меня отсюда забрать?

— Ты все еще хочешь просвещать туземцев? — вмешивается Фьольсфинн. — Тебе все еще мало? Ты что, пьешь эту кровь, или что? Ты знаешь, что у тебя не все дома?

— Заткнись! — орет Фрайхофф. — Заткнись, ты, дешевый моралист, набитый заплесневелыми фразами! Заткнись, не то я тебя убью, и на этот раз по-настоящему.

— Не теряй времени, — цедит ван Дикен, нервно облизывая губы. — Это время для настоящей схватки. Шанс, который нам дают сверхъестественные силы! Это еще не закончилось.

— Только не насилие! — воет Пассионария. — Перестаньте! Перестаньте, наконец, убивать! Там были дети! В том селе!

— Пусть она заткнется, — рычит ван Дикен, поднимая копье. — Заткни ее!

— Это была необходимость, — кричит Фрайхофф. — Ты ведь постоянно грязнишь руки. Мир не изменить, гладя людей по головам. Если хочешь научить их жить правильно, ты должна их заставить, должен найтись кнут! Они глупы! Нужно, чтобы более сознательные держали их крепко. Если бы ты видела столько несправедливости и неравенства, сколько видела я, ты бы поняла. Только это сдержит корысть! Только это сдержит насилие! Только это может заставить их уважать меньших, тех, кто слабее и недоразвитеее! Только кнут! Они злые и глупые, ты, вредная идиотка! Если ты хочешь, чтобы они делились друг с другом — то кнут! Иначе они захватят все! Все пожрут! Они не понимают, и только ты можешь их научить!

Пассионария затыкает уши.

— Перестань! Перестань! Перестань!

— Мне не нужны нотации неизвестно от кого. И мне не нужна сила молний, — ван Дикен поднял древко копья на высоту плеча и чуть отвел руку. — Ты, Драко. Вытягивай все из карманов и клади на землю.

— Что ты делаешь? — Фрайхофф сует руку под свой пустынный плащ.

— Выравниваю шансы, — отвечает ван Дикен и еще сильнее отводит руку, слегка замахиваясь. — У него наверняка тоже что-то есть.

— У меня ничего нет, — объясняю я с искренней улыбкой. — Только слива. Была у меня во рту, когда тут оказался.

— Не подходи к нему, — кричит Фрайхофф. — Это чертов Рэмбо.

— Мне и не нужно подходить. У меня есть копье. Ты ведь видел, как оно действует, а, Рэмбо? Ты даже не пикнешь. Каратэ не пригодится. Держи руки на виду. А что у тебя, Фьольсфинн? Кроме макета на голове?

— У меня сосулька, — норвежец вынул ее из кармана.

— Теперь видишь, на чьей стороне сверхъестественные сущности? — кричит он торжествующе. — Сосулька и слива! Это шутка! Давай заканчивать!

Фрайхофф, известная также как Нагель Ифрия, вынимает нечто, что выглядит как короткая металлическая палка или корабельный нагель. Знакомая форма. Снимает поблескивающие ножны — и щупальце начинает растягиваться к земле, пульсируя ядом и неоновыми цветами.

— Кто-то из них, наверняка этот сраный пастырь, поскольку идиота в таком не могу подозревать, прислал ко мне убийцу, — шипит она. — Тот провел мой флот сквозь эти дешевые островки вонючих дикарей, но потом попытался меня убить. С того времени я с этим не расстаюсь. Эта мужская свинья пыталась ткнуть в меня стеклянным кинжалом.

Пассионария Калло смотрит на нас расширившимися глазами, а потом отползает спиной вперед, глядя то на бич, то на копье. Интересно, понимает ли она, что в случае чего окажется следующей?

— Жаль, что его можно использовать лишь раз, — говорит ван Дикен, словно услышав мои мысли.

Пассионария начинает кричать. Вцепляется пальцами в волосы и орет как одержимая, а вокруг нее начинают двигаться камни: крутятся, вращаются, а потом встают небольшим гремящим торнадо, заслоняющим Калло стеной гальки.

Эффектно, умело, без перспектив.

Бич из щупальца токсичной морской твари и самонаводящееся взрывное копье против сушеной сливы и сосульки. Ставок больше нет!

Нагель Ифрия дергает запястьем, щупальце развертывается на полтора метра и с влажным звуком падает на камни, а потом взлетает в воздух. Пророчица идет танцующим шагом, размахивая бичом над головой. Тот растягивается почти на три метра, крутится с мерным посвистом, но все это ни к чему. Не добавляет силы, заставляет уставать руку. Кроме того, крутит правой рукой и должна поддерживать постоянную скорость, чтобы не подставиться под удар самой, а это значит, что ударит от правого уха до левого бедра или из-за головы вертикально вниз. В любом случае, нужно сделать уклонение влево и под кнут, как можно быстрее сокращая дистанцию. Тут же, справа, стоит ван Дикен с поднятым копьем, идиотски присогнув ноги и напрягая мышцы, Фьольсфинн держится рядом со мной, с сосулькой в руках, вцепился в нее обратным хватом на уровне уха. Намерен колоть сверху вниз, как классический Хичкок? Лед тает и стекает у него по руке. Толку с него не будет.

Фрайхофф не настолько уж и глупа, поскольку заходит ко мне слева, отходя от ван Дикена с его копьем. Вздергивает верхнюю губу и скалит большие зубы.

— Не кидай, — шипит. Похоже, хорошо оценила возможности ван Дикена. Может, хотелось ей понять, как такие вещи делает ее собственная армия. — Я свалю его кнутом, и тогда приколи его к земле. Потом возьмемся за пастора.

Вот он, момент, когда глаза ее сужаются, а потом щупальце стреляет наискось и со свистом. Я делаю полшага, но наталкиваюсь на Фьольсфинна, который прыгает навстречу Фрайхофф, я отпрыгиваю, чтобы не упасть, а щупальце оплетает норвежцу предплечье и вязнет в сжавшемся кулаке. Вся его ладонь и предплечье закованы в членистую ледяную перчатку, что тянется до самого локтя.

— Быстрее, Вуко… — стонет он, а ледяная броня начинает исходить паром.

Фрайхофф каркает от усилия и ярости, безрезультатно дергая бич.

Я разворачиваюсь к ван Дикену, тот резко отводит руку и метает. Копье летит в мою сторону, поблескивая листовидным наконечником.

Это не слишком-то и тяжело. Вопрос техники, тренировок и рефлексов. Сперва нужно научиться обратному хвату. Древко ловим с большим пальцем, устремленным на противника, отшагнув правой ногой — ее нужно развернуть пяткой вперед. Потом движение бедер, оборот и бросок. Достаточно коллеги с палкой, пары свободных дней и немного мотивации. У меня мотивация есть. Некогда один идиот бросил в меня в упор копье и почти меня убил. Потому что я им пренебрег. Потом я тренировался долго и тщательно.

Это длится секунду. Перехватываю копье и мечу его назад, даже не задумавшись. А потом мы стоим, словно живая картина. Остолбеневшая Фрайхофф все отчаянней дергает бич; на руке у Фьольсфинна тает броня, шипя и выбрасывая клубы белого пара; отступивший на несколько шагов ван Дикен, проткнутый навылет, ошеломленно стискивает древко. Бондсвиф Оба Медведя, когда в него попало предыдущее копье, превратился в сварочный агрегат, но тут копье лишь слегка дымится. Он модифицировал его, хотел, чтобы я страдал. Вижу это в его глазах, прежде чем он начинает кричать.

— Вуко… — хрипит Фьольсфинн, а потом кричит, когда слой льда делается слишком тонким и поддается.

Фрайхофф дергает за щупальце, крутит им над головой. Я проверяю все этапы визуализации, которые вертятся в голове, пожевывая свою бесценную, полную фактора «М» сливку, и сплевываю в женщину косточкой.

Слышу громыхание, но вовсе не оглушительное.

Просто косточка от сливы переходит сверхзвуковой барьер. Фрайхофф отступает, все еще размахивая кнутом над головой, ее отбрасывает на несколько шагов, но она удерживается на ногах. Все еще стоит, вытянув руку над головой, бич выпадает на гальку. Она смотрит вниз, неуверенно поводя по своему пустынному плащу, по груди, где разливается темное пятно — но плащ и так красен. Разглаживает его и видит небольшое овальное отверстие. Черную дыру, в которую выплескивается пульсирующий поток крови. Смотрит на меня с недоверием, а потом принимается кашлять, а по подбородку ее течет струйка крови. Поднимает бессознательные глаза, раскачивается, а потом склоняется до своего бича — вернее, пытается, потому что видит, как пальцы ее удлиняются, вьются, как появляются на них листья, а потом она бросается наутек, неловко ставя ноги и покачиваясь, но не может убежать и на десяток метров, врастая в яловую черную гальку, а крепкая крона ее начинает шуметь на ветру.

Крутящийся щит из гальки рассыпается вдруг с грохотом, а Пассионария Калло падает и теряет сознание.

Фьольсфинн стоит на коленях, раскачиваясь вперед-назад, закусив губу, бледный, словно стена, и мне кажется, что сейчас он отправится следом за Калло.

— Прости, дружище, — говорю я, расстегивая штаны. — Но нет другого выхода. Так нужно.

А потом Фьольсфинн засыпает. Вдруг, словно после укола. Я остаюсь в одиночестве с двумя погруженными в летаргию и двумя трупами. Сажусь на берег моря, гляжу в волны и безуспешно ощупываю карманы в поисках трубки, кисета и огнива. Ничего. Значит, даже если бы я не отложил меч в Башне Шепотов, все равно проснулся бы на острове без него, а потому можно и не винить себя.

А потом я слышу скрип повозки, запряженной осликом. Сперва вижу его как огромную, светящуюся фигуру, встающую на фоне неба, но с каждым шагом, когда он ко мне приближается, гигант, шагающий по воздуху, превращается в тень, отбрасываемую в небеса небольшой фигуркой на козлах повозки.

Се близится одноглазый карлик.

— Ты вроде бы поставил на меня, — говорю я.

Он соскакивает на гальку. Таинственный отсвет бесследно исчезает.

— Поставил.

— Тогда дай мне что-нибудь попить. И чего-нибудь перекусить, тоже было бы кстати. Не помню, когда ел в последний раз.

Он разворачивает чистую тряпицу, доставая сухую бесформенную колбаску, похожую на болонскую, вяленый сыр, пару краюх хлеба, посыпанных крупной солью, и какие-то травяные перья, которые я готов считать местным соответствием лука. Рядом ставит пузатый, оплетенный лозняком кувшинчик.

— Жаль, что у тебя нет еще и набитой трубки, — говорю я с полным ртом, пока он стоит в повозке и роется в корзине.

Кидает мне сигару «Кохиба», упакованную в металлический футляр, и коробочку спичек. Я смотрю с недоверием.

— Не делай такого лица, мы вне мира, тут у меня немного ограничений, да никто и не видит. Технически говоря, я ведь типа бог.

Какое-то время я ем и не разговариваю, поскольку мне кажется некультурным говорить с полным ртом. А потом раскуриваю сигару и стараюсь вспомнить, такая ли она на вкус, как должна.

— Ты обещал мне пару объяснений, — напоминаю я.

— Обещал, но сомневаюсь, сделает ли это тебя счастливым.

— То, чего я не знаю, лишает меня покоя.

— А то, что сможешь узнать, лишит тебя сна.

— Ладно, почему мы так похожи? Это же невозможно. Нас разделяет целый космос.

— Это очевидно. Мы похожи, поскольку мы родственники. Происходим из одного рода. Только мы куда старше. Некогда большинство из нас утратили свои тела, и они начали распадаться, стареть, потому нам понадобилось немного свежей крови. Те, внизу, — они омоложены, они скрещены из нас и вас. Получили вашу молодую кровь, получили начала ваших разных культур и мир.

— Меня выслали еще и затем, чтобы я узнал, что такое магия.

— И что такое магия? Сумел бы это сказать? Что? Что-то, чего нет? Или только что-то, чего ты не понимаешь? Для твоих приятелей там, внизу, в Ледяном Саду, все, что ты делаешь у себя дома, — чудеса, одно за другим.

— Ладно, это был простой вопрос. И я имел в виду, что оно такое в урочищах.

— Это остатки. Немного одичавшие и немного обезумевшие остатки.

— Какие остатки?

— Остатки старого мира. Тем он жил и из этого состоял. И это его уничтожило. Если можешь сделать что угодно почти из ничего — зачем развиваться? Зачем делать что бы то ни было? Обычные вещи можешь получить без усилия, а необычные можешь делать в таком масштабе — и они могут оказаться настолько безумными, — что становятся опасными.

— Но что оно такое?

— У тебя в голове есть слово-отмычка. Заклинание. У тебя много таких слов, что подобны шкатулкам. Вкладываешь в них разные вещи, закрываешь — и вот тебе решение. Больше об этом не думаешь. Сейчас я скажу, а ты закроешь это внутри себя в шкатулку и успокоишься. То, что мы зовем песнями богов, — это мнемоуправляемые нановекторы. Доволен?

Я молчу. В голове моей есть шкатулка. Закрытая.

— Управление мыслью?.. То есть что бы ни пришло мне в голову…

— Уже нет. Когда-то так и было, и это привело к катастрофе. Потому существует блокада. Мертвый снег. И специальные условия, называемые Песнью Людей. Пока ты можешь в них поместиться, пока ты в силах мыслить так точно, чтобы оставаться понятным — да. Что бы ты ни выдумал в этих границах, оно может появиться. Если у тебя есть эти нановекторы. А именно их ты почти выжег по всему Побережью Парусов. Что это должно было быть?

— Прежде всего — попытка уничтожить Деющих. Высокой ценой.

— Уничтожил ты их только здесь. На Острове Смерти. И если это то, чего ты хотел достичь, — ты этого достиг.

— Нанотехнология, управляемая мыслью. Иисусе… Если это попадет им в руки…

— Логический результат развития технологии. Прогресса. Дай ему немного времени — получишь подобный эффект. Нечто из ничего. Что угодно из чего бы то ни было. Это неминуемо. Магия? Любая технология — это магия. Все зависит от точки зрения.

— Именно об этом я и думаю. О людях, которые никогда не желают останавливаться. О Деющих на Земле. Тут их было лишь четверо. Там их — двенадцать миллиардов.

— Они мыслили таким образом, что никто не сумел им здесь сопротивляться.

— И потому вы держите весь этот мир в Средневековье? Чтобы люди не сумели формулировать приказов?

— Не только. Чтобы со временем не запустить собственный прогресс. Результат может оказаться только один. Один раз это уже случалось — и хватит.

— А кто вы такие? Кто таков ты, Воронова Тень?

— Я? Я дурак. Недоразвитый умственно и эмоционально. Мне скучны обычные дела развитых личностей. Я для этого слишком глуп. Потому я тоскую о материальном мире, в котором есть тело, существуют только два пола, где чтобы жить — нужно есть, а чтобы есть — нужно добывать и готовить. Где у людей есть простые потребности и радости. Физические. Это имбецильные дела, но только такие меня и радуют. Потому я спускаюсь к людям и развлекаюсь. Играю. У вас тоже есть такие, что не дотягивают до остальных интеллектуально. И им тоже поручают простые занятия, которые остальным неинтересны. Тут есть два мира. Один — в котором мы сохраняем памятники своей физической репрезентации. И другой. Истинный, которого ты не увидишь, поскольку он — лишь информация, поднимающаяся в атмосферу и проницающая планету.

— Ты — информация?

— Ты тоже информация. Вопрос в носителе. Это может быть белок, а может и туча атомов, поляризованных соответствующим образом, которая поднимается в атмосфере вместе с нановекторами. Я предпочитаю белок, потому что я дурак. Жизнь, опирающаяся на белок, кажется мне более настоящей, чем та, что опирается на запись информации. Более аутентичной.

— Если твои побратимы не интересуются белком, зачем вся эта культура внизу?

— Как раз она некогда была разработана как базовая на основе ваших культур. Могла бы быть несколько иной, но это нравится таким, как я. Развлекает нас. А существа, носители — их мы придерживаем на всякий случай. Потому что некогда мы подверглись частичному уничтожению и начали деградировать. Или же из сантиментов. Или про запас. Ну и для развлечения таких дураков, как я.

— Люди там страдают, сражаются, умирают, любят…

— Потому-то мне там и нравится. Это аутентично. Жарко. Я тоже так хочу.

— А как я вышел из дерева?

— Этого ты не хочешь знать. Правда. Забудь.

— Я должен.

— Ты не вышел. Ты умер там. Пришлось делать новый носитель.

Я молчу почти пять минут. Хорошо было бы сказать, что я собираюсь с мыслями или что укладываю их в голове, но на самом деле я смотрю на море с пустой головой. Blue screen. Контрольная картинка.

— Я копия?

— Ты тот, кто есть. Сущность бытия — больше, чем просто носитель информации.

— Сколько я еще проживу? — сам не знаю, зачем я это спросил.

Наверное, из-за шока.

— Сколько проживет твой носитель. Белок, нановекторы. Лучше бы тебе отсюда не улетать.

— Почему?

— Обычно нановекторы не могут существовать вне атмосферы Мидгарда. С другой стороны, никогда не было такого, как ты. Ты гибрид, а тут никогда не угадаешь. Но скорее всего наступит распад.

— По крайней мере, я спас их от мертвого снега?

— Нет. Но его воздействие было модифицированно. Определенные постулаты приняты во внимание. Определенные усилия пришлось должным образом оценить. Хватит уже вопросов. Спи.

Я засыпаю сразу, не вставая с места.

Просыпаюсь в Башне Шепотов рядом с лежащими рядом Фьольсфинном и Калло.

Некоторое время мы сидим на башне и смотрим на город. Пассионария раскачивается, обхватив колени, и молчит.

Спускаемся вниз, потом едем на лифте, но я не закрываю Пассионарию в камере. Там уже нет света, системы, которые работали от магии, не действуют. Она апатично трясется и все время повторяет, что ей холодно. Мы отводим ее в обычную комнату в Верхнем Замке и просто закрываем на замок.

Потом я иду в город на поиски моих людей. Все странно. Словно в бредовом сне. Встречаю Змеев и амитрайское войско, они бродят где попало, словно зомби. Кого я цепляю, говорят, что здесь им не место и что они должны возвращаться домой. Что-то цитируют — должно быть, их Песню Людей. Одновременно жители всюду борются с разрушениями. Слышно молоты, куски разрушенных домов грузят на телеги, некоторые трактиры стоят открытыми. Не могу никого найти, толкаюсь в толпе амитраев, Змеев, кирененцев и Людей Огня. Эти тоже бредят насчет возвращения домой и ищут свои корабли. Меня никто не узнает. Чувствую себя проснувшимся среди лунатиков. Люди в трактирах помнят о сражениях, знают, что едва-едва закончилась война, но помнят как-то избирательно. Не в силах вспомнить, с кем и за что воевали. Наконец я добираюсь до порта, где на базарах прибирают разрушенное и мертвых, а жители сооружают новые лавки, используя для них куски осадных лестниц, а между ними бродят нападавшие в поисках своих кораблей. Какой-то дурдом.

Девушка сидит на самом кончике пирса, подле частично разрушенного коренастого донжона, того, что охранял механику цепи, закрывавшей бухту. Сидит и раскачивается, глядя в море, укрытая моей запасной курткой, великоватой для нее. Я вижу склоненную голову и длинные черно-синие волосы, падающие ей на спину. Она молчит и раскачивается, глядя на горизонт.

— Я вернулся, — говорю.

Она вскакивает, а потом сползает под разбитую стену донжона и принимается отчаянно плакать. Ревет так страшно, что разрывается мое сердце. Попеременно то вцепляется в меня, то лупит кулаками, чтобы потом изо всех сил обнять меня. Мы долго сидим так, пока она не успокаивается.

Потом я осторожно веду ее, словно бы она из хрусталя и может в любой миг разбиться. Веду в Верхний Замок, на квартиры Ночных Странников, чтобы там попасть на поминки. Мои. Варфнира и Н’Деле. Некоторые меня помнят.

Порой приятно видеть что-то подобное.

Город поднимается на ноги куда быстрее, чем можно ожидать. Дома, отлитые из базальта чуть ли не полуметровой толщины, — это почти бункеры, а потому разрушения куда меньше, чем казалось сначала. Но там, где здания пострадали более всего, стучат молотки каменщиков, там замешивают растворы в чанах, а плотники ставят стропила. Конец чудесам и всякому такому. Фьольсфинн фыркает, но я радуюсь.

— Так оно куда здоровее, — говорю ему. — Мы люди, и ведем себя как люди. Если всюду сумеешь попасть, срезая углы, то вскоре вообще перестанешь ходить.

Но сильнее всего он страдает из-за окон. В крепости вылетели не все, но хрустальных ему жаль. Вид натянутых на фрамуги рыбьих пузырей в его собственном городе для него до сих пор словно пощечина. Страдает он и из-за разбитых витражей в городских храмах, потому в подземных заводиках скоро появляется стеклодувная мастерская.

Но время, когда наши проблемы настолько просты, как цветное стекло, кажется прекрасным и шелковым, и мы живем, словно в полусне. Ошеломленные и одуревшие.

Мы вроде бы и не использовали магию ежедневно, а вот как-то ее не хватает.

Просто понимания, что она где-то есть.

Ядран не говорит. Узнает меня, дружески пофыркивает, но теперь это обычный конь. Животное. Я езжу на нем, кормлю его, вычесываю, но когда прикладываю лоб к его резонатору, не слышу ни слова.

И близится время, когда придется принимать какое-то решение. Лето заканчивается.

Мы долго душим это в себе, оба. И я, и он выходим на башню, чтобы посмотреть на город. Думаем.

Во время вечерних встреч бывают такие мгновения, когда мы оба молчим, глядя в стекло или в огонь в очаге, или на ряды шахматных фигур, и, собственно, тогда мы об этом не разговариваем. Я не спрашиваю, он не отвечает.

Ему более всего не хватает Ледяного Сада за стенами, экспериментов со стабильным льдом, странных лабораторий, где пользуются нановекторами, пытаясь вывести нечто похожее на земные растения. Не хватает ему дыхания тайны, которая скрывалась в силе урочищ. Чего-то из пограничья с алхимией.

Потом наступает день, когда я проведываю его в застекленной комнатке, куда он вставил новенькие шестиугольные стекла прямо из новой стеклодувной мастерской, пока что не идеально прозрачные, зеленоватые и полные пузырьков, но получше, чем рыбьи пузыри — и застаю там пустой очаг.

Пустое кресло и сложенные в коробку шахматы.

Первое, что я вижу, — это листок тростниковой бумаги на круглом столике под библиотекой, там, где стояло зерно. Переливчатый карбункул, смеющийся над гравитацией, стоящий на узком своем конце.

Теперь кристалла нет, а вместо него есть черная галька, прижимающая листок.

«Я договорился с Одноглазым. Ледяной Сад теперь твой.

Ф.»

Не знаю, зачем он это сделал. Возможно, чтобы не искушать меня? Я ведь ему обещал. А может, он хотел найти место, где магия уцелела? А может, не хотел меня задерживать, если бы я решил вернуться? Не знаю.

Потом мне очень часто его не хватало.

А через некоторое время уже нельзя было оттягивать. Это не напоминает военный поход, хотя мы берем оружие. Тут оружие просто носят. На всякий случай.

Я беру Ночных Странников, но мы идем без маскирующих костюмов и сложных панцирей.

Пассионария Калло, хотя мы уже разрешали ей смотреть на город, чаще всего сидит в своей комнате и апатично смотрит на огонь. Когда она владела магией и была Скорбной Госпожой, то пробуждала страх. Теперь это просто угасшая невротичка в фазе депрессии. Худая и некрасивая испанка с кудрявыми волосами и стиснутыми узкими губами. Мне ее даже жаль. Как-то мы пошли с Сильфаной на Каменное Торжище и накупили для Калло сувениров с Мидгарда. Трудно было найти что-то ее размера, но мы все же нашли вышитую рубаху, юбку, немного украшений и бижутерии, а потом еще и кожаную сумку с выжженными узорами-плетенками. Она принялась над этим плакать.

Только Филар и Бенкей не переносят Калло, и хотя не боятся ее, но держатся подальше, а во время рейса стараются находится на другом конце палубы.

И все же наше путешествие напоминает скорее туристический рейс. Мы идем по морю. Минуем Змеиную Глотку, где уже демонтировали машины, а порт выглядит совершенно обычно, готовится к осенней ярмарке, но куда более скромной, чем обычно. Мы неспешно плывем вверх по реке, печем мясо на палубе, играем в плашки.

Шумит листва, в садах зреют плоды, на берегах реки драккар вспугивает пьющих воду серн и других животных.

Потом мы причаливаем и пересаживаемся на лошадей, потому что остаток дороги мы пройдем именно так. Едем неспешно, по вечерам разводим костры, а я все чаще узнаю дорогу и пытаюсь вспомнить, как шел по ней в обратную сторону, пешком, обвешанный оружием, таща седло на плече, уверенный, что ищу лишь нескольких потерявшихся ученых. Тогда я выслеживал, таился и не замечал, насколько тут красиво.

От Двора Безумного Крика не осталось ничего, кроме ограды, а обитатели его исчезли. Окрестности вообще почти безлюдны, хотя от урочищ не осталось и следа.

Когда мы наконец добираемся до бывшей станции Мидгард-II, видим, что и там мало что осталось. Даже гарь заросла уже молодыми деревьями и кустами. Я не намерен показывать это Пассионарии, а сама она даже не замечает, что это то самое место. На следующий день мы добираемся до вересковых пустошей, где находится точка встречи. Выглядят они точно так же, как в час, когда я на них приземлился, и у меня возникает странное дежавю, будто дела завершаются сами собой. Будто все вокруг завершается.

На следующий день я в одиночестве иду на пустоши, вынимаю сосуд с радиолярией, открываю и кодирую сообщение. А потом ставлю ее на соответствующее место и смотрю, как передатчик пробуждается, как по телу его пробегают световые узоры и разряды, пока, наконец, он не вспыхивает единственным электромагнитным импульсом — достаточно сильным, чтобы его поймали антенны единственного спутника Мидгарда и передали дальше, к кораблю. Но мне кажется, что там никто не ожидает сигнала.

Я ошибаюсь.

Пульсирующий звук работающих гравитационных двигателей я слышу на рассвете, лежа на попоне около костра, с мечом, положенным около головы. Встаю, смотрю ошеломленно на лагерь, на свою одежду, на остатки кролика, свисающего с рожна обгрызенным и обобранным от мяса скелетом. Вокруг валяются рельефные оловянные кружки, наши кони фыркают и ржут, обеспокоенные неизвестным звуком, слишком громко ревущим где-то в небесах. Отзвук двигателей какой-то странный: похоже, корабль, который слишком явно нарушает Песню Людей, успел столкнуться с местными заклинаниями. Странники моментально просыпаются, хватаясь за оружие.

— Останьтесь тут, — говорю я им. — Чем меньше людей, тем меньше риски. Это прибыл корабль из-за Моря Звезд. Я подведу ее настолько близко, чтобы ее заметили, а потом вернусь. Они не должны заметить никого из вас.

Мы идем вдвоем. Пассионария и я. Она тащит сумку, я — только меч. Собственно, по привычке. Без него я чувствую себя полураздетым и не в своей тарелке.

Когда мы добираемся до пустошей, десантный паром как раз садится, разбрасывая траву и ветки. Четыре двигателя обращены вниз и снижают рычание до холостого хода.

— Что ты должна сказать? — спрашиваю у Пассионарии.

— Это все. Только я и уцелела, — отвечает она механически.

— А остальные?

— Все погибли.

— Хорошая девочка.

Паром еще вращается вокруг своей оси, а потом выпускает подпорки и садится, складывая стабилизаторы. На корпусе лениво движутся пиксельные узоры, пытаясь отзеркаливать то, что находится за ним. Боковые двери отворяются вверх и вниз, и я скорее догадываюсь, чем вижу, как невыразительные фигуры в комбинезонах-хамелеонах выскакивают на пустошь, словно существа из стекла или столпы разогретого воздуха.

Пассионария идет через вересковую пустошь, шаг за шагом, с сумкой, полной обретенных противу всяких процедур артефактов на плече.

Я разворачиваюсь и ныряю поглубже в заросли, осторожно крадясь в сторону лагеря. Крадусь среди кустов и огромных перистых папоротников, на всякий случай в обход, то и дело припадая в густых зарослях, чтобы удостовериться, что никто за мной не идет.

Меня ловят, словно слона.

В какой-то момент я слышу треск ветки, а потом шелест, и бросаюсь бегом. Не ухожу и на пятьдесят метров, когда слышу этот звук. Резкий выдох и свист, а потом что-то бьет меня под левую лопатку. Я стону и чувствую, что поражены нервы в ногах, их прошивают болезненные корчи, и я валюсь с хрустом в какие-то кусты. Уже лежа, тянусь вывернутой рукой за спину и пальцами, задеревеневшими, словно на морозе, вырываю проклятую ампулку.

А потом меня несут в нейлоновой сети, пустошь прокатывается у меня перед лицом, потому что лежу я лицом вниз, словно подстреленный олень. Я слышу их шаги, слышу тихий шелест одежды, но ноги вижу неотчетливо, потому что на них переливаются будто бы нерезкие снимки пустоши, да и у меня расплывается в глазах.

Меня бросают с жестяным грохотом на прорезиненный пол в трюме, и потом они вскакивают один за другим, грохоча тяжелыми ботинками, кто-то придавливает меня коленом, везде резкие, синтетические запахи, чужие и знакомые одновременно, и множество бессмысленных звуков. Какое-то пиканье, звон, нарастающая пульсация двигателей, гудение аварийного сигнала — все трясется, а я пытаюсь вернуть власть над телом, потому что еще могу отсюда выскочить. Неважно, что двигать могу только одной рукой. Высокомерный женский голос повторяет с тупым упорством: «Внешний люк открыт. Внешний люк открыт». Потом корабль крутится вокруг своей оси, разводя стабилизаторы, но все еще что-то не так, порыкивает аварийный сигнал, моргают оранжевые огоньки.

Внешний люк все еще открыт, паром идет низко над вересковой пустошью, и я вижу Сильфану, которая летит, оседлав Ядрана. Девушка соскакивает перед клифом и тянет ко мне руки, а я протягиваю руку к ней. И так сильно хочу достать до нее, но между нашими ладонями остается метров сто пустоты, наполненной ураганным ветром.

ЭПИЛОГ 1

Все имеет свой конец,

Ночь приходит в свете утра.

Нет улыбок, нет следов слез,

Состарится прекрасная любовница,

Ржа покроет славный меч,

Захромает конь ретивый.

Друг и враг уходят прочь,

Время выбелит головы сыновьям.

Только песнь будет — как тень

Тех деяний, что давно отзвучали

Великих битв и поражений

Верных сердец, что любили.

Ледяной Сад. «Сага о войне богов», фрагмент

Мертвый снег, что пришел в то лето, был другим, чем сказывали. Обычно говорили, что мир начинается заново, что появляются новые народы, а старые исчезают, люди же помнят только свои языки и то, как надлежит делать разные вещи. Как сеять, как ставить дома и ковать железо. Но на этот раз люди помнили больше, хотя и не все. Знали, что была война богов, но за что и почему, уже не могли сказать. В любом случае, амитраи остались амитраями, Люди Огня — Людьми Огня, а кирененцы действительно начали жизнь сызнова, и только о Змеях ничего не слышно. Они или спрятались в свои горы, или забыли, кто они таковы, и разлетелись по Побережью Парусов.

Но есть еще две вещи, о которых следует рассказать, чтобы история войны Деющих, что зовется и войной богов, едва не уничтожившей мир, была рассказана до самого конца.

Когда ушли и Ульф, и мастер Фьольсфинн, меня выбрали новым владыкой города. С того времени у меня полные руки работы. В лазарете в Верхнем Замке все еще лечат раненых с войны, что-то необходимо делать и с детьми, выплюнутыми «крабами» — наполовину обезумевшими; а еще продолжаются ремонт и строительство разрушенных частей города. Нам осталось немало брошенных амитраями и Змеями кораблей, а потому мы их продали, начали торговать и стеклом, железными инструментами, которые наши мануфактуры производят в немалом количестве. Я также высылал корабли, чтобы те обыскивали Остроговые острова, особенно с восточной стороны.

Ночные Странники разделились. Те, кто был из Братьев Древа, естественно, остались в Саду, как и кирененцы, а Люди Огня вернулись к себе. Но все мы прекрасно помнили, что случилось, и это все еще связывает нас. Мы все еще Нитй’сефнаар. Потому и Грюнальди, и Спалле, и Сильфана каждый год приплывают в Сад. Время идет, но каждый из нас ночью выходит взглянуть на Море Звезд. Мы все верим, что однажды с него снова упадет звезда.

На всем острове, то тут, то там, возникли кирененские поселения и родовые усадьбы для тех, кто не смог вынести жизни в стенах города. Многие из них построены из стволов деревьев, которые некогда ползли на наши стены, создавая живые лестницы. Теперь это уже просто бревна.

Через год после войны Деющих «волчьи» корабли снова поплыли через Остроговые острова, и потому до меня быстро дошли сведения о том, что происходит в Амитрае.

Когда флот вернулся из-под Ледяного Сада, там вспыхнула гражданская война. Был голод и тирания Красных Башен. Пока была жива пророчица, которой служила сила имен богов, правил страх. Но Деющая погибла, а с ней ушли почти все силы урочищ. У некоторых из жрецов были запасы, но им не хватало умений Нагель Ифрии, и сила быстро обращалась против них, как это бывало ранее. Весть о смерти пророчицы обошла всю страну. Сперва взбунтовались тимены северных провинций, а вскоре запылала вся страна. Как доносили мои шпионы, армия через несколько месяцев сражений захватила Маранахар, а потом посадила собственного императора, который завладел Тигриным Троном. Он, говорили, приказал казнить всех жрецов Подземной, а потом начал возвращать те законы, которые устанавливал мой отец. Но я смотрю на это издали, довольствуясь рапортами моих шпионов. Я живу здесь, на своем месте, среди своего народа — и так оно и останется.

Из-за всех этих дел я не замечал, как бежит время. А прошло больше года, и вот Бенкей пришел ко мне и сказал, что во внутренний порт приплыл корабль издалека, со странными знаками на парусе. Я тогда сидел в таверне в Новом Киренене, одетый в обычную куртку, и никто не обращал на меня внимания.

Когда я пришел в порт, тот корабль как раз кидал швартовые, а на палубе стояли странно одетые люди. Я увидел между ними кирененские куртки, и сердце в моей груди остановилось. А потом сбросили трап, и первым на сушу сошел маленький рыжий мальчик в кирененском облачении, с ножом у пояса.

Он сошел на пирс с усилием, но решительно, а потом одарил меня странно серьезным взглядом. Я склонился и спросил, кто он, он же ответил:

— Я Брус, сын Резчика из клана Журавля. А кто ты?

— Я владыка этого города и хочу поприветствовать тебя в Ледяном Саду.

— Без мамы я никуда не пойду, — сказал он решительно.

— И то верно, — ответил я. — Потому что и я никуда не хочу идти без твоей матери.

Потом в жизни моей случилось множество вещей, но никакие из них не принадлежат к этому рассказу, кроме единственной. Пришло время, и я все реже встречал людей, кроме Ночных Странников, которые хотя бы что-то знали об этих делах и о человеке из-за Моря Звезд, который звался Ульф Нитй’сефни. Тогда я вспомнил историю моей жизни, которую начал во время своего одинокого существования в Кавернах. Я взял свитки и тростинки и решил дописать остальное, чтобы рассказ этот сохранился.

Имя Ульфа порой встречается в разных сказочках. Особенно много рассказывают ерунды о том, как он исчез. Говорили, что сгорел он на башне во время войны Деющих. Говорили, что ушел в леса и живет где-то в Земле Огня среди волков. Говорили, что уплыл за моря.

Правда же такова, что пожрали его звезды.

Я знаю, потому что я это видел. Я, Филар, сын Копейщика, последний владыка Тигриного Трона династии Тенджарук, тохимон клана Журавля, Владыка Ледяного Сада.

ЭПИЛОГ 2

4°39’57” с. ш.

8°34’55” в. д.

Где-то в дельте Дуала,

Северный Камерун

Бар был жестяным бараком, некогда разрисованным белой краской. За стойкой сидели на бочках от сжиженного водорода, но рядом, на песке, находился сколоченный из досок стол с двумя лавками, под стойкой, крытой пальмовыми листьями. Всюду крутились африканцы, некоторые в футболках и шортах, другие в белых джелабах и тюрбанах. Все торговали, кричали и слушали музыку среди мангровых зарослей, поднимающихся на спутанных корнях цвета грязи. За бараком текла бурая вода одного из бесчисленных притоков реки, пиво марки «33» было теплым и отдавало ужом, солнце жгло сквозь высокие облака, а бармен в десятый раз спрашивал, геолог ли он. Тот неохотно кивал, потому что такая у него была легенда. В ответ слышал тираду на местном ломаном французском о том, какое проклятие для Африки эта геологическая разведка.

Пиво стоило тысячу франков, и невозможно было заплатить чипом.

В такие минуты он вспоминал, отчего он слишком стар, чтобы работать в поле.

— Вы геолог? Монсеньор? — на этот раз спросил большой негр в белой футболке, с лысой головой и венчиком седых волос вокруг рта. — Потому что километрах в десяти отсюда зарылась в грязи «тойота» ваших коллег.

Мужчина вздохнул и кивнул, а потом отпил теплого «33» из бутылки.

— Да, я геолог.

Негр отошел к бару и купил себе «кастель», а потом вернулся к столу с запотевшей бутылкой, что было особенно раздражающе.

— Простите, я кое-кого жду, — сказал геолог.

Негр словно и не услышал, выпил пива и отставил бутылку на столик, после чего вынул пачку «суданов» и закурил.

— Больше всего мне не хватало нормального пива, — сказал он. — И кофе. Знаете, господин командор, ко всему прочему можно привыкнуть, но такие мелочи, как кофе, чай, табак, шоколад, раздражают до крайности. У них там есть орехи, похожие на мускат. На вкус… Теплое имбирное пиво с колой. Ужас. Ну и я еще возненавидел непастеризованное пиво.

Командор некоторое время смотрел ошалело.

— Невозможно поверить, но это же вы!

— У нас десять минут до прилета «терраватча» и пятнадцать — до NOAA. Это будет короткий разговор, Лодовец. Вы просили о встрече. Я слушаю.

— Как вы это сделали? Это характеризация или…

— В этот момент я внутренним зрением прямо-таки вижу контрольный зал, на экране увеличенное изображение моей черной морды, и бегут сообщения агентам по всему миру, чтобы работали в черных клиниках пластической хирургии и вышибали двери всем характеризаторам подряд. Не теряйте времени зря, командор.

— Как вы сбежали?

— Вы ведь меня обучили. Я должен был позволить, чтобы меня покромсали на кусочки, а остатки бросили студентам? Вы уже на корабле поджарили мне мозг.

— Мы деактивировали цифрал согласно правилам. А вы должны пройти карантин.

— Вы знаете, что я то же самое говорил Калло? А два месяца на корабле — достаточный карантин. Время уходит, командор.

— Ладно. Дело в другой части миссии. Вы не дали рапорт.

— Я дал. А из фиксации…

— Какой фиксации?

— Цифрал — это регистрирующее оборудование. Вы прекрасно об этом знаете, не нужно обманывать. У вас есть запись.

— Да, но порой она совершенно непонятна. Ну и она фиксирует только то время, когда цифрал был активирован. И там есть пропуски. Мы не знаем, что оно такое, Драккайнен. Как оно работает? Вы что, не понимаете, какое оно имеет значение?

— Прошу, давайте без этих вот фраз о всемирном голоде. Я не знаю, что оно такое. Видел те явления, даже пользовался ими, но — совсем как обезьяна. Одно я, впрочем, знаю точно: вне атмосферы Мидгарда оно не живет.

— Как бы я мог склонить вас к содействию?

— Не могу вам помочь. Я написал все, что знал. Больше не скажу ничего.

— Вы писали о каких-то симбиотических бактериях. Возможно, оно у вас в крови.

— Не вне Мидгарда. Я же говорю: я стерилен. Исследуйте меня, у вас есть пробы. Командор, вы же умный человек. Вы и правда хотели бы тут магии? «Эники-бэники, голосуйте за меня»? Заколдованных работников в больших корпорациях?

— Вы прекрасно понимаете, что я работаю не в пустоте. Есть силы. Вы не сможете убегать всю жизнь.

— Могу и делаю. Через минуту вы перевернете вверх ногами весь Камерун, но это ничего не даст. Поймите: вы не выдавите из меня ничего сверхъестественного. Ничего. Я бегу ради собственного комфорта и потому, что не хочу становиться козлом отпущения. Но если кто-то раскроет операцию «Ночной Странник», то и вы тоже полетите, Лодовец, едва только сожрут меня. Я всего лишь уставший ветеран и хочу немного покоя. И все.

— Это ваш последний шанс.

— Шанс на что? Вы ничего не можете мне предложить. Даже если поймаете меня, это вам ничего не даст. Три минуты до «терраватч» и восемь до NOAA. Вы хотите что-то добавить?

— А если я предложу вам вернуться? В обмен на информацию?

— Я вам не поверю. Я не из лесу вышел и знаю о ситуации. Держу руку на пульсе. Знаю даже об авианосце «Дюрандаль», который сегодня утром нарушил территориальные воды Камеруна. Никто не полетит на Мидгард, и вы прекрасно об этом знаете. А ваши работодатели не отступят, пока не пропустят меня через блендер и лично не заглянут в каждую клетку. Я знаю вас не первый день, командор. Вы не пришли бы ко мне с таким идиотским предложением, вы бы постыдились. Вы ведь меня всему научили. Что вы хотели сказать на самом деле?

Лодовиц помолчал.

— Я хотел только извиниться. Лично. Мне пора.

Они пожали друг другу руки.

«Геолог» встал, надел свою белую панаму и ушел, не оглядываясь.

Драккайнен посидел еще несколько минут, раскурил еще один «судан» и прошептал что-то по-фински. Бутылка его наполнилась пивом и покрылась изморозью.

— Нам осталось пара минут спокойствия, pimppi, — пробормотал он. — Потом — исчезаем. На некоторое время придется убраться из Африки. Жаль. Нигде так хорошо не видны звезды.

х х х

— Циклоп один… Есть контакт?

— Циклоп один, отказ, нет контакта.

— Как это, я же сидел рядом с ним за столом.

— Отказ, сэр. Вы сидели один.

— Циклоп один, он был характеризован в африканца в белой футболке.

— Отказ, сэр. Видел, как вы сидели за столом одни.

— Он туда вернется, сукин сын. Не знаю, когда и как, но сделает, что хочет.

— Не понял, сэр?

— Неважно. Я просто посидел немного в одиночестве.

Приложение 1

Слез Черных долина

Камыш клонит стебель,

ветер воет мрачно,

угли в пепелище.

Горят дома наши,

горит наше сердце,

слез и гневом полно.

Тьма лежит в долине,

огонь на побегах,

саван кроет небо.

Журавль вдали стонет

песнь нашу последнюю:

нынче время смерти.

Враг — как стены ночи,

враг — как поле мрака,

страх — не одолеет.

Путь идет на горы,

идет на вершину,

та крута вершина.

Тень охватит мысли,

печаль войдет в душу,

хоть держим шеренги.

Но что может воин

против сотни воинов?

Устаем, идучи.

Кровь из ран чернеет,

черны слезы смерти,

красят тьмою око.

Мир уж тонет в смерти,

время нам вздыматься

с птицами высоко.

Мечи плачут кровью,

плачет клинок клана

в зябнущей ладони.

Хотя враг отброшен,

не защитит мертвый

уж земель спасенных.

Отцов очи смотрят

на иное солнце

в странах за мирами.

Души летят братьев

над горами верхом,

над туманным морем.

Кулаки зажаты,

сердца, словно камни

черного гранита.

Слезы цвета сажи

из-под век сбегают

по железным лицам.

Кто сбережет песни?

Кто утешит вдовых?

Сынов похоронит?

Не имеем крыльев,

чтоб взлететь под небо.

Стоим мы без слова.

Погребальная песнь, Киренен

Приложение 2

Краткий словарик языков Мидгарда

Амитрайские числительные

бина — 0

атал — 1

нат — 2

тэн — 3

тера — 4

хано — 5

раи — 6

рани — 7

ранэ — 8

нан — 9

хон — 10

бинхон — 100

бинлик — 1000

тимен — 10.000 (также: «множество»)

хонатал — 11

хонанат — 12

хонатэн — 13

хонатер — 14

хонахан — 15

хонараи — 16

хонарани — 17

хонаранэ — 18

хонанано — 19

натхон — 20

уркай — рядовой

урк пахан — старший рядовой, капрал

пахан — командир в ранге унтер-офицера

пахандей — младший офицер

басаар — старший офицер

дей — добавление к титулу высшего ранга, поднимающее его на ступеньку.

(Военные ранги представляют собой сложение: напр. хон-пахан, бинхон-пахан-дей, бинлик-басаар, тимен-басаар-дей.)

уркахан — чиновник гражданской администрации, губернатор

фадира — титул женщины, которая стоит высоко в общей иерархии. В войске означает женщину из окружения императора, имеющую право передавать и отдавать приказы, это гражданский титул, но в армии ему соответствует ранг бинлик-басаар-дея. Женщины, служащие в армии, носят обычные звания.

Най — букв. «старшая сестра», вежливый титул, используемый для женщин высокого статуса во дворце.

Амитрайский словарь

бакхун — табак

дурра — главный злак, напоминает кукурузу

дым — дом

зим — конец

ифрин — огонь («ифрия» — «эта огня» — как к женскому существу)

кибриз — мясо

киса — соль

малла — вода

нахель — пустыня

салах акидилла — сказано

хабзагал — хлеб

хара! — молчать!

хафрам акидил — ты сказал правду

хишмиш — разновидность гуляша, часто овощного, в остром соусе. Букв. смесь

ясарган — меч

Некоторые тимены императорской армии

Императорский тимен — отдельное подразделение, обладающее собственной кавалерией, лучниками, лагерями, штабом, боевыми машинами и логистикой. Командует им тимен-басаар-дей. В полном составе тимен должен насчитывать 10 000 человек и состоять из десяти бинликов. По существу — и в мирные времена — в нем редко больше, чем три тысячи человек.

XIII Солнечный — Камирсар

XIV Молниеносный — Маранахар

XVII Каменный — Салгабад

XVIII Морской — Кангабад

XIX Канадирский — Канадир

XX Гневный — Харгадир

XXI Огненный — Кебзегар

XXX Змеиный — Саурагар

Амитрайские касты (от самой низкой)

хируки

карахимы

синдары

афраимы

аразимы

(Названия происходят от легендарных святых сестер, матерей-основательниц отдельных племен: хирукаев, карахаев, синдаранов, афраев, арасинов)

Кирененский словарь

агиру — приказ, почетная обязанность, добровольное обязательство

аскаро — солдат

го ханми — родовое проклятие из-за позорного поступка, «плохая карма»

горай ка ман — тот, кто исповедывается

горо дару — принимающий исповедь, доверенный друг

горо хаку — исповедь, очищающий разговор, букв. «разъятие души»

ино — да

ишида тарай но — с повозки

каи — высочайший

кано — слушаюсь; военное «так точно!»

кодаи масса — прошу прощения

наэ — нет

нохару — новый

окунин — полевой командир

тохимон — «высший среди равных», глава клана

цуган — меч

Кирененские кланы

Ручья, Журавля, Льда, Горы, Волны, Скалы, Дерева, Волка, Камня, Рыбы, Пса, Вола, Гуся (придуманный)

Кебирийский словарь

ахима — быстрее

индо — войти

кана — увидеть

куна — мое

кусита — лево

мата — огонь

матуфу — смерть

мбайо — бежать

мпенези — контрабандист

н’вензи — человек

н’вензу — друг

н’ту — человек

н’хана — господин

нгену — пустынная колесница, букв. «скорпион»

ньюмайя — сзади

ньямбе — дядя

олимвенга усури — букв. «мир плохой» (мне жаль)

олимвенгу — мир

рахии — покой

симанга — стой

смиии — «Тпру»

сури — хороший

та кхаа — садиться

тензанга — отложить (тензангу — отложи)

тепанга — меч

тилаха — оружие

тупана — пустоши

усинга — сон

усури — плохой, дурного качества, невкусный

хазима — быть должным

хайя — вперед

хатара — опасность, внимание!

хуме — закон

эндо — идти

эндунгу — бродяга

Примечания

1

Бей-и-беги (англ.).

2

От стены до стены (англ.).

3

«За наше здоровье» — традиционный скандинавский застольный тост.

4

«Ситуация нормальная — все летит в жопу» (англ.).

5

Перевод А. И. Корсуна.

6

«Стена» — фильм реж. А. Паркера, основанный на одноименном альбоме группы «Пинк Флойд».

7

Только пожелай, и я сделаю (англ.).

8

Музыкальный инструмент австралийских аборигенов, издающий гудящие звуки на одной ноте; обычно довольно длинный — от 1 до 3 метров.

9

Имеется в виду тип военного корабля: броненосная платформа для ведения артиллерийского огня.

10

Маневр пехотинцев, вооруженных низкоскорострельным оружием, при котором стрелки выстраиваются в несколько рядов и, выстрелив, последовательно меняются с теми, кто во втором-третьем ряду в это время заряжал оружие.

11

Элемент крепостной стены на верхней ее части; зубцы по ее верху.

Content

Ярослав Гжендович
.
ВЛАДЫКА ЛЕДЯНОГО САДА:
.
Конец пути

...

Глава 1 ЗМЕИ И ВОРОНЫ

Глава 2 ПРОЖОРЛИВАЯ ГОРА

Глава 3 ГОСТЕПРИИМСТВО ВОРОНОВОГО ДОМА

Глава 4 ШЕПОТЫ И ТЕНИ

Глава 5 КАВЕРНЫ И НОСИТЕЛЬ СУДЬБЫ

Глава 6 КАПЛЯ БАГРЯНЦА

Глава 7 ВРЕМЯ ШПИОНОВ

Глава 8 ПОСЕВЫ

Глава 9 ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Глава 10 ЖУРАВЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Глава 11 НЕВИДИМЫЙ ТИГР

Глава 12 ОГОНЬ И ТУМАН

Глава 13 СТЕНЫ

Глава 14 БАШНИ ДЕЮЩИХ

Глава 15 ПОЕДИНОК НА ОСТРОВЕ СМЕРТИ

ЭПИЛОГ 1

ЭПИЛОГ 2

Приложение 1

Приложение 2 Краткий словарик языков Мидгарда

Примечания