Лили Кинг

Писатели & любовники

Моей сестре Лиґсе с любовью и признательностью

Writers & Lovers by Lily King

Copyright © 2020 by Lily King

Это издание осуществлено при содействии Grove/Atlantic, Inc. и литературного агентства “Синопсис”

Перевод с английского Шаши Мартыновой

Редактор Максим Немцов

Оформление обложки и макет Андрея Бондаренко

© Шаши Мартынова, перевод, 2020

© Андрей Бондаренко, оформление, 2020

© “Фантом Пресс”, оформление, издание, 2021

У меня с самой собой уговор: по утрам о деньгах не думать. Так подросток старается не думать о сексе. О сексе тоже стараюсь не думать. И о Люке. И о смерти. Что означает – не думать о матери, она умерла в отпуске прошлой зимой. Много всякого, о чем нельзя думать, чтобы по утрам удавалось писать.

Адам, хозяин моего жилья, наблюдает, как я выгуливаю его пса. Возвращаюсь, а он в костюме и сверкающих ботинках, опирается на свой “бенц” на подъездной дорожке. По утрам ему нужна поддержка. Как и всем нам, видимо. Упивается контрастом между собой и мной, всклокоченной и в трениках.

Когда мы с собакой подходим, Адам говорит:

– Рано встала.

Я всегда рано встаю.

– Да и ты.

– Встреча с судьей в суде в семь ровно.

Обожай меня. Обожай меня. Обожай судью, в суде и семь ровно.

– Кто-то же должен это делать.

Не нравлюсь я себе рядом с Адамом. Он, по-моему, не хочет, чтоб я себе нравилась. Даю собаке протащить меня на несколько шагов мимо него – к белке, что протискивается сквозь рейки сбоку от здоровенного Адамова дома.

– Ну что, – говорит он, не желая отпускать меня слишком далеко, – как там роман?

Это слово он произносит так, будто его придумала лично я. Все еще опирается об автомобиль и поворачивает ко мне только голову, словно его поза слишком дорога ему и он не желает ее менять.

– С ним все хорошо. – У меня в груди начинается пчелиная возня. Несколько пчел ползет по руке с внутренней стороны. Один разговор способен испортить мне все утро. – Пора к нему возвращаться. Короткий день. Работаю двойную.

Втаскиваю пса на заднее крыльцо, отстегиваю поводок, пропихиваю животное в дверь и быстро ссыпаюсь по лестнице.

– Сколько страниц набежало?

– Пара сотен, наверное.

Не останавливаюсь. Уже на полпути к своей комнате сбоку от его гаража.

– Знаешь, – говорит он, отталкиваясь от своей машины, ожидая моего к себе полного внимания. – На мой взгляд, это невероятно: тебе, по-твоему, есть что сказать.

Сижу у себя за столом и глазею на фразы, которые написала перед прогулкой с собакой. Не помню их. Не помню, что писала их. Как же я устала. Смотрю на зеленые цифры на радиочасах. К обеденной смене мне одеваться меньше чем через три часа.

Адам учился в колледже с моим старшим братом Калебом – вообще-то, кажется, Калеб был тогда немножко влюблен в Адама, – и поэтому Адам не садится мне на голову с арендной платой. И еще немного сбрасывает за то, что я выгуливаю его собаку по утрам. Эта комната в прошлом была садовым сараем, и в ней до сих пор пахнет суглинком и прелой листвой. Места здесь впритык на односпальный матрас, стол и стул, а плитка с одной конфоркой и тостер – в уборной. Ставлю чайник на горелку – выпью еще черного чаю.

Пишу не потому, что, по моему мнению, мне есть что сказать. Пишу, потому что, если не писать, все кажется еще хуже.

В девять тридцать встаю со стула, отстирываю свою белую плиссированную блузку от пятен говяжьей вырезки и черники, утюжу насухо на столе, вешаю на плечики, цепляю крюк плечиков за петлю у себя на рюкзаке. Влезаю в черные рабочие брюки и футболку, собираю волосы в хвост, закидываю рюкзак за спину.

Выкатываю велосипед задом из гаража. Он там едва помещается – из-за всякого барахла, которое Адам держит: старых колясок, детских стульчиков, прыгунков, матрасов, конторок, коньков, скейтов, пляжных кресел, факелов тики, настольного футбола. Остальное место занимает красный микроавтобус его бывшей жены. Машину эту она бросила вместе со всем прочим – кроме детей, – когда в прошлом году переехала на Гавайи.

“Хорошая машина пропадать вот так”, – сказала как-то раз горничная, разыскивая шланг. Ее зовут Оли, она из Тринидада, не выбрасывает даже совочки, приложенные к коробкам со стиральным порошком, – шлет их домой. Этот гараж сводит Оли с ума.

Я еду по Карлтон-стрит, проскакиваю под красный на Бикон и устремляюсь к Карлтон-стрит.1 Мимо грохочет транспорт. Соскальзываю с седла вперед и жду вместе с растущей толпой студентов, когда переключится светофор. Некоторые восхищаются моим конем. Это старый велочоппер, я нашла его в мае на свалке в Род-Айленде. Мы с Люком привели его в порядок, надели новую промасленную цепь, подтянули тормозные тросики и раскачивали ржавый подседельный штырь, пока он не вылез до нужной мне высоты. Переключатель скоростей вделан в руль, отчего кажется мощнее, чем на самом деле, – будто где-то запрятан двигатель. Мне нравится все это ощущение как от мотоцикла – рукоятки руля вздернуты, седло простегано, и есть спинка, на которую я опираюсь, когда качусь по инерции. В детстве у меня такого велика не было, а вот у лучшей подружки был, и мы менялись велосипедами на несколько дней за раз. Эти студенты-бэушники^2 слишком молоды, на велочопперах не катались. А мне уже тридцать один, у меня мама умерла.

Светофор переключается, и я возвращаюсь в седло, пересекаю шесть полос Бикон-стрит и жму на педали через мост БУ на кембриджскую сторону реки Чарлз. Иногда не успеваю добраться до моста и надламываюсь. Иногда начинается на мосту. Но сегодня все в порядке. Сегодня держусь. Выкатываюсь на боковую дорожку с приречной стороны Мемориал-драйв. Разгар лета, река словно бы утомлена. Вдоль берегов толкается в тростники пенная белая дрянь. Похоже на белый налет, что копится в уголках рта у матери Пако под конец долгого дня беспрестанных кухонных жалоб. По крайней мере, я там больше не живу. Даже садовый сарай у Адама лучше, чем квартира под Барселоной. Переезжаю через улицу у Ривер-стрит и Уэстерн-авеню, где сворачиваю с бетона на грунтовую тропу, что ведет ближе к урезу воды. Со мной все в порядке. Со мной по-прежнему все в порядке – пока не замечаю гусей.

Они на пятачке у опоры пешеходного моста, то ли двадцать их, то ли тридцать, суетятся, тянут шеи, втыкают клювы себе же в перья или в перья соседям – или в немногие уцелевшие травяные кочки. Приближаюсь – все громче их гомон, кряки, бормотанье и возмущенный клекот. К помехам на своем пути они привычны и, чтобы убраться у меня с дороги, двигаются совсем чуть-чуть, а некоторые, когда проезжаю мимо, делают вид, будто щипнут меня за лодыжку; есть и такие, что предоставляют спицам у меня на колесах прошелестеть по перьям на гузках. И только истеричные кидаются в воду, вопя так, будто на них нападают.

Люблю я этих гусей. От них у меня делается туго и полно в груди, они помогают верить, что все опять наладится, что переживу и теперь, как не раз переживала раньше, что бескрайняя угрожающая пустота впереди – всего лишь призрак, жизнь светлее и игривее, чем я привыкла ее видеть. Но по пятам у этого чувства – у подозрения, что еще не все потеряно, – приходит порыв рассказать маме, сообщить ей, что сегодня со мной все в порядке, я ощутила нечто близкое к счастью и, возможно, все еще способна чувствовать себя счастливой. Ей такое было б интересно. Однако рассказать не получится. В любое такое вот хорошее утро в эту стену я всегда и влетаю. Мама будет волноваться за меня, а я не могу сообщить ей, что у меня все в порядке.

Гусям нет дела до того, что я опять плачу. Они привыкли. Фыркают, верещат и заглушают меня. Приближается бегунья, сходит с тропы, чуя, что я ее не вижу. Ближе к здоровенной лодочной станции гуси редеют. У моста Ларца Андерсона поворачиваю направо, вверх по Джей-Эф-Кей к Гарвард-сквер.

Такое вот, что ли, очищение – эта поездка, на несколько часов обычно хватает.

“Ирис” размещается на третьем этаже здания, которым владеет некий Гарвардский клуб, начавший сдавать это место лет десять назад, чтобы погасить чуть ли не сто тысяч долларов налоговых долгов. Летом студентов тут немного, и для них есть отдельный вход на другой стороне громадного кирпичного особняка, но я слышу, как они иногда репетируют. У них свой театр, где они ставят пьесы, в которых мужчины рядятся в женщин, и своя певческая капелла, что носится туда-сюда, круглосуточно облаченная в смокинги.

Я пристегиваю велосипед к металлическому шесту парковочного знака, взбираюсь по гранитным ступеням и открываю здоровенную дверь. Тони, из старших официантов, уже на середине первого пролета, вещи, полученные из химчистки, несет на согнутой руке. Он забирает себе все хорошие смены, а потому форменную одежду ему по карману чистить профессионально. Лестница парадная, укрыта грязным ковром, заляпанным пивом, а когда-то он, похоже, был роскошно-алым. Даю Тони добраться до вершины пролета и повернуть на следующий, после чего начинаю подниматься сама. Миную портреты президентов, состоявших в этом клубе: Адамс, Адамс, Рузвельт, Рузвельт и Кеннеди. Второй пролет поуже. Тони поднимается медленно – все еще на полдороге. Замедляюсь еще сильнее. Свет на вершине лестницы исчезает. Спускается Гори.

– Тони, старина, – кричит он. – Как твое ничего?

– Стоит, блестит и радует.

Гори радостно хмыкает. Лестница содрогается – он движется на меня.

– Поздненько, девонька.

Не опаздываю. Это он говорит женщинам вместо “здрасьте”. Вряд ли ему известно мое имя.

Ступенька, на которой я стою, проседает, когда он проходит мимо.

– Впереди людный вечер. Сто восемьдесят восемь броней, – говорит через плечо. Уж не кажется ли ему, что сейчас время после обеда? – А парень по вызову не вызывается – сказал, что заболел.

По вызову у нас работает Гарри, мой единственный друг в “Ирисе”. Он не заболел. Он на пути в Провинстаун с новым младшим официантом.

– Доставай свою большую клюшку, – говорит Гори.

– Из дома без нее не выхожу, – говорю я.

Как-то так вышло, что на собеседовании он вытащил из меня эту тему с гольфом. Сам он, как выяснилось, играет в крокет. Не на садовых вечеринках, а профессионально – участвует в соревнованиях. Вроде как один из лучших игроков в стране. “Ирис” он открыл после какого-то крупного выигрыша.

Где-то ниже меня он трижды громко шмыгает носом, отхаркивает, глотает, охает и выходит на улицу; при нем вся наличка, вырученная прошлым вечером, лежит в сумке с надписью “КЕМБРИДЖСКИЙ СБЕРЕГАТЕЛЬНЫЙ БАНК” крупными буквами. Кто-то привесил Гори на спину бумажку-липучку, на ней выведено: “Ограбь меня”.

– Кейси блядь Кейсем^3, – говорит Дана, когда я добираюсь до вершины лестницы. – Тебя еще не уволили? – Склоняется над Фабианиной стойкой администратора, составляет план рассадки. Его едва можно разобрать, и он получится гарантированно несправедливым.

Прохожу через зал к уборным, переодеваюсь в белую блузку, стягиваю волосы в положенный тугой пучок. Голову от него жжет. Возвращаюсь, Дана с Тони двигают столики, чтобы забрать в свои сектора многолюдные компании, устраивают всё в свою пользу: большие столы, постоянных клиентов, инвесторов ресторана, кому все бесплатно, зато чаевые оставляют астрономические. Не знаю, дружат ли Дана с Тони за пределами здания, но каждую смену работают вместе, как парочка злых фигуристов, что замышляют очередную подлянку, а затем рисуются, если проделка удалась. Они точно не любовники. Дана не любит, когда к ней прикасаются, – новому младшему официанту она чуть руку не сломала, когда он полез размять ей шею пальцами после ее слов, что у нее мышцу свело, – а Тони безостановочно болтает о своей подруге, но при этом лапает всех официантов мужского пола в любой смене. И Гори, и управляющего Маркуса они улестили напрочь – или, по крайней мере, избаловали. Мы с Гарри подозреваем, что все дело в наркотиках, какие поступают через брата Тони – барыги, который то и дело оказывается за решеткой, и о нем Тони распространяется, только если упьется в хлам, и тогда требует от всех клятву молчания, будто раньше об этом не заикался. Мы зовем Дану и Тони Сестрёнкой-Извращёнкой^4 и стараемся держаться от них подальше.

– Вы только что забрали два стола из моего сектора, – говорит Ясмин.

– У нас два на восьмерых, – говорит Тони.

– Так и используйте свои, блин, столы. Эти – мои, мудачье. – Ясмин родилась в Эритрее, выросла в Делавэре, но читает много Мартина Эмиса и Родди Дойла^5. К сожалению, против Сестренки-Извращенки ей не выстоять.

Не успеваю я объединить с Ясмин силы, Дана показывает на меня пальцем:

– Иди за цветами, Кейси Кейсем.

Они с Тони старшие официанты. Полагается делать, что они велят.

Обед – время дилетантов. Обед – он для новичков и старых рабочих лошадок на двойных сменах, эти трудятся столько, сколько управляющие им дадут. Я обслуживаю столики с восемнадцати лет, а потому из новенькой в рабочие лошади превратилась за полтора месяца. Деньги в обед – фуфло по сравнению с ужином, если только не обвалится компания юристов или хмырей с биотеха, празднующих что-нибудь многочисленными мартини, от чего бумажники их расслабляются на купюры. Обеденный зал залит солнцем, оно кажется здесь противоестественным и искажает все цвета. Мне больше нравится закат, когда окна постепенно чернеют, мягкий оранжевый свет из позолоченных бра скрывает жирные пятна на скатертях и солевые потеки на винных бокалах, за которыми мы недоглядели. В обед мы щуримся на голубой дневной свет. Клиенты просят кофе, едва успевают сесть. Прямо-таки слышно, что там за музыка у Мии, обеденной барменши. Обычно Дейв Мэттьюз^6. Миа одержима Дейвом Мэттьюзом. Гори нередко трезв, а Маркус добродушен, занят какими-то своими делами у себя в кабинете и нас не трогает. В обед все задом наперед.

Но все быстро. При трех двойках и пятиместном у меня язык на плече еще до того, как часы на Гарвард-ярде бьют час. Нет времени подумать. Ты как теннисный мячик, который гоняют из зала на кухню вновь и вновь, покуда не разойдутся твои столики, все закончится, и вот уже сидишь с калькулятором, складываешь вознаграждения с кредиток и раздаешь чаевые барменше и помощникам. Дверь вновь на замке, Миа врубает на полную громкость “Рухни в меня”7, и после того, как все столики расставлены по местам, бокалы начищены, а приборы завернуты в салфетки к завтрашнему обеду, у тебя есть час на Площади^8, после чего вкатываешься обратно – к ужину.

Иду к себе в банк рядом с “Коопом”9. Очередь. Кассир всего один. “ЛИНКОЛЬН СЛЕГГ”, – гласит латунная табличка. Мои сводные братья называли какашки “слегами Линкольна”10. Младший таскал меня в туалет – показать, какие у него получаются длинные. Иногда мы ходили посмотреть все вместе. Если мне когда-нибудь доведется посещать психотерапевта и рассказывать о своем детстве и терапевт попросит меня вспомнить какой-нибудь счастливый эпизод с участием моего отца и Энн, я поведаю о том, как мы все собирались поглазеть на несусветно длинную слегу Линкольна, произведенную Чарли.

Когда подходит моя очередь у стойки, Линкольну Слеггу веселье у меня на лице не нравится. Некоторые люди, они такие. Они считают, что чье угодно веселье – всегда за их счет.

Кладу перед ним пачку наличных. Она ему тоже не нравится. Казалось бы, кассир должен быть рад за тебя, особенно после того, как ты дорос до вечерних и двойных смен и готов положить себе на счет $661.

– Пополнить счет можно и в банкомате, между прочим, – говорит он, беря деньги кончиками пальцев. Ему не нравится трогать деньги? Кому же может не нравиться трогать деньги?

– Это понятно, но у меня наличка, и я просто…

– Когда наличные окажутся в машине, их уже никто не сворует.

– Просто хотела убедиться, что они попадут на мой счет, а не на чей-нибудь еще.

– У нас строго регулируемый системный протокол. И все записывается на видео. То, что вы делаете сейчас, гораздо менее надежно.

– Я просто рада, что кладу эти деньги на счет. Прошу вас, не портите мне праздник. Эти деньги даже вздремнуть не успеют, как их всосут акулы федерального кредитования, поэтому дайте мне порадоваться, ладно?

Линкольн Слегг пересчитывает мои деньги, шевеля губами, и не отвечает.

Я в долгах. В таких долгах, что даже если Маркус отдаст мне все обеденные и все вечерние смены, какие у него только есть, мне все равно из долгов не выбраться. Мои займы на колледж и магистратуру подпали под дефолт, пока я была в Испании, а когда вернулась – узнала, что штрафные, сборы и налоговые расходы чуть ли не удвоили исходную сумму долга. Сейчас мне остается только управлять этим долгом, платить минималки, пока – и в этом все дело – пока… что? До каких пор? Ответа нет. Призрак пустоты – отчасти в этом.

После общения с Линкольном Слеггом плаґчу на скамейке рядом с унитарианской церковью. Занимаюсь я этим скрытно, без шума, но не давать слезам моросить по лицу, когда находит настроение, не могу.

Иду к “Иностранным книгам Сальваторе” на Маунт-Обёрн-стрит. Работала здесь шесть лет назад, в 1991-м. После Парижа, до Пенсильвании, Альбукерке и Орегона, до Испании и Род-Айленда. До Люка. До того, как моя мать отправилась в Чили с четырьмя подругами и оказалась единственной, кто не вернулся.

Магазин кажется другим. Чище. Стеллажи устроили иначе, а там, где раньше были “Древние языки”, поставили кассу, зато все по-старому в недрах – там, где болтались мы с Марией. Меня наняли на французскую литературу, в помощь Марии. Той осенью я только-только вернулась из Франции и решила, что, хоть Мария и американка, мы будем все время говорить по-французски – о Прусте, Селине и Дюрас^11, которые были в ту пору очень популярны, но в итоге мы разговаривали по-английски, в основном про секс, а это, наверное, в своем роде по-французски. Из тех восьми месяцев общения с ней мне теперь вспомнился только ее сон о Китти, ее кошке, – о том, как Китти ей вылизала. Шершавый кошачий язык – это очень приятно, сказала Мария, но кошка все время отвлекалась. Полижет у Марии – и переключается на свою лапу, и Мария проснулась от собственного окрика: “Соберись, Китти, соберись!”

Но Марии в глубине магазина нет. Никого нет, даже Манфреда, циничного восточногерманского немца, впадавшего в ярость, когда люди спрашивали Гюнтера Грасса, потому что Гюнтер Грасс категорически возражал против воссоединения страны. Всех нас заменили детьми – мальчиком в бейсболке и девочкой с волосами до бедер. Поскольку пятница, три часа дня, они пьют пиво – “Хайнекен”, в точности так же, как когда-то мы.

Гэбриел появляется со склада с добавкой пива. Выглядит по-прежнему: серебристые кудри, торс при таких ногах длинноват. Я в него влюбилась по уши в свое время. Такой умница, так любил свои книги, со всеми зарубежными издателями общался по телефону на их языке. Юмор у него сумрачный, едкий. Гэбриел раздает бутылки. Говорит что-то вполголоса, все смеются. Девочка с волосами смотрит на него так же, как смотрела когда-то я.

Работая у Сальваторе, банкротом я еще не была. Ну или, во всяком случае, банкротом себя не считала. Долги мои были куда меньше, а “Сэлли Мей”, “Эд-Фанд”, “Коллекшн Текнолоджи”, “Ситибанк” и “Чейз”12 ко мне еще не приставали. В доме на Чонси-стрит я снимала комнату у друзей за восемьдесят долларов в месяц. Мы все пытались стать писателями при работах ради прокорма. Ниа и Эбби трудились над романами, я писала рассказы, а Расселл был поэт. Поспорила бы, что Расселл продержится дольше нас всех. Несгибаемый и дисциплинированный, он вставал в четыре тридцать, писал до семи и пробегал пять миль, после чего отправлялся на работу в библиотеку Уайденера^13. Но он сдался первым и пошел в юридическую школу. Теперь он налоговый адвокат в Тампе. Дальше – Эбби. Тетя уговорила ее сдать экзамены на агента по недвижимости, просто ради смеха. Потом она пыталась рассказывать мне, что все-таки использует воображение, когда ведет очередных клиентов по дому и изобретает для них новую жизнь. Я видела ее в Бруклайне в прошлом месяце у громадного дома с белыми колоннами. Она склонялась к водительскому окну черного “паркетника” на подъездной дорожке и ожесточенно кивала. Ниа нашла себе специалиста по Милтону – с прекрасной осанкой и трастовым фондом, специалист вернул ей ее роман, прочтя пятнадцать страниц, со словами, что женские нарративы от первого лица действуют ему на нервы. Она зашвырнула роман в помойку, вышла замуж за специалиста и переехала в Хьюстон, где специалисту дали работу в Райсе^14.

Я не понимала. Ни одного из них не понимала. Один за другим они сдавались, съезжали, и их заменяли инженеры из МТИ^15. Парень с волосами, собранными в хвост, и с испанским акцентом зашел к Сальваторе в поисках Бартова Sur Racine^16. Мы поговорили на французском. Он сказал, что на дух не выносит английский. Французский у него оказался лучше моего – отец у него был из Алжира. В своей комнате на Сентрал-сквер сварил мне каталанскую рыбную похлебку. Целуя меня, он пах Европой. Его стипендиальная программа закончилась, и он уехал домой в Барселону. Я отправилась по магистерской программе в Пенсильванию, мы писали друг другу любовные письма, пока я не начала встречаться с потешным парнем с моего семинара, писавшим мрачные двухстраничные рассказы, действие которых разворачивалось в промышленных городах Нью-Гемпшира. После того как мы расстались, я ненадолго переехала в Альбукерке, а затем оказалась в Бенде, Орегон, с Калебом и его дружочком Филом. Депеша от Пако отыскала меня там, и мы возобновили переписку. В его пятом письме я обнаружила билет в Барселону в один конец.

Болтаюсь по отделу Древней Греции. Вот какой язык я хочу теперь выучить. За углом, в итальянском отделе, единственная покупательница сидит, скрестив ноги, на полу вместе с маленьким мальчиком, читает ему Cuore^17. Голос у нее низкий и красивый. В Барселоне я начала немножко говорить по-итальянски – с моей подругой Джулией. Подхожу к длинной стене французской литературы, разделенной по издателям: ряды красных-по-слоновой-кости “галлимаров”, синих-по-белому “эдисьонов-де-минюи”, грошовых-на-вид “ливр-де-пошей”, а следом – несусветные “плеяды”18, в своей отдельной стеклянной витрине, в кожаных переплетах с золотыми буквами и тоненькими золотыми полосками: Бальзак, Монтень и Валери, корешки поблескивают, словно самоцветы.

Все эти издания я расставляла по полкам, вскрывала коробки, запихивала их на металлические стеллажи в подсобке и выносила книги в зал понемногу за раз, обычно без умолку споря с Марией об Á la Recherche, который я обожала, а Мария утверждала, что это такая же скукотища, как “Мидлмарч”19. Чтобы продраться сквозь “Мидлмарч” тем летом, когда Марии было семнадцать, по ее словам, ей пришлось сдрочить себе самой восемнадцать раз. Я из-за этой книги себе все “преисподнее” стерла, сказала она.

Вижу экземпляр Sur Racine, которой у нас не было в тот день, когда Пако явился за книгой. Тогда пришлось заказывать специально. Трогаю капельку клея на верху корешка. По Пако я никогда не плачу. Те два года с ним во мне возлегают необременительно. Мы с ним перешли с французского на гибрид каталана и кастильского, которому он меня научил, и мне интересно, из-за этого ли я не скучаю по нему – из-за того, что все нами сказанное друг другу оказалось на языках, которые я начинаю забывать. Может, восторг этой связи и состоял в языках, в том, что все ощущалось острее как раз поэтому, из-за усилия, от моей попытки поддерживать в нем веру в мои языковые дарования, в способность впитывать, подражать, подстраиваться. Эдакий трюк, какого от американки никто не ожидал, – сочетание хорошего слуха, крепкой памяти и понимания правил грамматики, и поэтому я казалась боґльшим вундеркиндом, чем была на деле. Каждый разговор – возможность преуспеть, порезвиться, развлечь себя и удивить его. Но все же теперь я не могу вспомнить, чтоґ мы говорили друг другу. Иноязычные беседы не оседают у меня в голове так, как разговоры на английском. Не задерживаются. Напоминают мне перо с симпатическими чернилами, какое мама прислала мне на Рождество, когда мне было пятнадцать, – и уехала, и этот парадокс ускользнул от нее, но не от меня.

Выскальзываю вон, пока Гэбриел не узнал меня или пока кто-то из сотрудников не вышел из-за справочной стойки и не напал на меня со своей помощью.

В Массачусетс я возвращаться не планировала. У меня просто не нашлось других планов. Мне не нравятся напоминания о тех днях на Чонси, о том, как я сочиняла рассказы у себя в спаленке на третьем этаже, как пила турецкий кофе в “Алжире”, отплясывала в “Плуге и звездах”20. Жизнь была легка и дешева, а если оказывалась недешева, я применяла кредитку. Мои ссуды продавались и перепродавались, я платила минимальные ставки и о своем распухающем балансе не задумывалась. Мама тогда уже переехала обратно в Финикс и платила за мои авиабилеты к ней, повидаться дважды в год. Остальное время мы болтали по телефону – иногда часами напролет. Мы ходили по-маленькому, красили ногти, кухарили и чистили зубы. Я всегда знала, где именно она находится в своем маленьком домике, – по фоновым звукам, по скрежету вешалки или звону бокала, помещаемого в посудомойку. Рассказывала ей о людях у нас в книжном, а она мне – о людях у нее в конторе в парламенте штата в Финиксе, она тогда работала на губернатора. Я вытаскивала из нее повторы ее историй о Сантьяго-де-Куба, где она росла, живя с родителями-экспатами, урожденными американцами. Ее отец был врачом, а мать пела опереточные песенки в ночном клубе. Время от времени она спрашивала, постирала ли я, сменила ли постельное белье, а я говорила ей, чтоб перестала изображать мать, не в ее это природе, и мы смеялись, потому что это правда и я ее за это простила. Оглядываюсь на те дни – они мне представляются обжорными: все время, вся любовь и вся жизнь впереди, никаких пчел у меня под кожей, а мама – на другом конце провода.

Вдоль улицы над капотами припаркованных машин – кляксы жара, кирпичные здания от них смотрятся волнистыми. Тротуары сейчас запружены – забиты публикой-из-пригорода, они бредут со своими блинчиками и холодными латте, дети сосут молочные коктейли и “Горную росу”21. Выхожу на проезжую часть, чтобы не сталкиваться с ними, перебираюсь к Данстеру^22 и возвращаюсь в “Ирис”.

Поднимаюсь по лестнице мимо президентов прямиком в уборную, хотя я уже в форменной одежде. В уборной пусто. Вижу себя в зеркале над раковиной. Зеркало наклонено от стены ради людей в инвалидных креслах, а потому я к себе – под слегка непривычным углом. Вид у меня помятый, как у человека приболевшего и за несколько месяцев постаревшего на десяток лет. Смотрю себе в глаза, но они не совсем мои – не те это глаза, какие были у меня когда-то. Глаза человека очень усталого и очень печального, и когда я вижу их, мне делается еще печальнее, а затем я вижу эту печаль, это сострадание к печали у меня в глазах, и вижу, как в них поднимается влага. Я одновременно и печальный человек, и человек, желающий утешить печального человека. А следом мне становится печально за того человека, в ком живет столько сострадания, потому что и сама она, очевидно, пережила то же самое. И так по кругу, по кругу. Все равно что оказаться в примерочной с трехстворчатым зеркалом и настроить его так, чтобы видеть длинный сужающийся коридор с собой в нем, уменьшающейся в бесконечность. Ощущение такое же – будто печалюсь за бесконечное множество самих себя.

Плещу в лицо водой, промокаю полотенцем из раздатчика на случай, если кто-то войдет, но не успеваю высушить лицо, как оно опять сминается. Стягиваю волосы обратно в тугой пучок и выхожу из уборной.

В зале появляюсь с опозданием. Сестренка-Извращенка уже орудует.

Дана зыркает злобно.

– Терраса. Свечи.

Терраса располагается за баром и за французскими дверями – там влажно, пахнет розами, лилиями и перечными настурциями, которыми шефы украшают тарелки. Со всех цветов капает грязная вода, половицы вокруг мокрые. Пахнет, как у мамы в саду дождливым летним утром. Должно быть, шеф-кондитер Элен только что поливала. Этот оазис на крыше – ее творение.

Мэри Хэнд – в дальнем углу, с подносом греющих свечек, графином воды и мусорным ведром, соскребает ножом старый воск, натекший прошлым вечером.

– Погнали наши городских, – говорит Мэри Хэнд. У нее свой язык. Столики в “Ирисе” она обслуживает дольше всех.

Сажусь к ней. Беру с подноса тряпку и уже вычищенные стеклянные подсвечники протираю изнутри, роняю в них несколько капель воды и свежую свечку.

Возраст Мэри Хэнд разобрать трудно. Она старше меня – но на три года или на двадцать? У нее прямые каштановые волосы без единой седой пряди, она их стягивает назад бежевой резинкой, лицо длинное, шея тощая. Вся вытянутая и сухопарая, скорее жеребенок, нежели рабочая лошадь. Лучшая официантка из всех, с кем мне доводилось трудиться бок о бок, непоколебимо спокойная, но стремительная и сметливая. Знает все твои столики не хуже своих. Выручает тебя, если упускаешь зарядить закуску на столик-шестерку или забываешь свой штопор дома. В разгар вечера, когда все рвут задницу, когда передерживаешь тарелки под тепловой лампой и они перегреваются так, что их не унести даже на полотенце, сушефы срываются на тебе, а клиенты ждут своей закуси, счетов, доливов воды, добавок сока, Мэри Хэнд разговаривает с оттяжечкой. “Проще пареной репы”, – может добавить она, грузя все твои закуски себе на длиннющие руки и не морщась.

– Давай, гомункул, – воркует Мэри Хэнд над выжженным огарком. Никто никогда не зовет ее просто “Мэри”. Она подвертывает нож, и с приятным чпоком нас окатывает ошметками восковой жижи, мы смеемся.

Терраса хороша вот такой, без клиентов, солнце за высокими кленами пятнает столики светом, но без избытка жара – терраса высоко над горячим шумным хаосом Масс. – ав., растения Элен, их сотни, в ящиках вдоль низеньких каменных стенок и в горшках на полу, свисают со шпалер, все цветут, листья темно-зеленые, здоровые. Все растения, кажется, довольны, благоденствуют, и рядом с ними сам ощущаешь себя так же – или, по крайней мере, чувствуешь, что благоденствие возможно.

У мамы был дар к садоводству. Хочу сказать об этом Мэри Хэнд, но здесь, в ресторане, я о матери еще не заикалась. Не хочу быть той девицей, у которой мать только что умерла. Хватает и того, что я девица, которую послали подальше. Моя большая ошибка: на первой же учебной смене рассказала Дане о Люке.

– Тут каждый год так плодородно?

– У-у-у-гу-у-у, – говорит Мэри Хэнд. Видно, ей нравится слово “плодородно”. Я знала, что ей понравится. – У нее дар. – Слово “дар” она произносит как “да-а-ар”, очень медленно. Речь об Элен. – Да-а-ар к флоре.

– Сколько лет ты здесь работаешь?

– Со времен Трумена^23 примерно.

С подробностями своей жизни она жмется. Никому не известно, где и с кем обитает. Вопрос только в том, со сколькими кошками, утверждает Гарри. Но я не уверена. Ходит байка, что она встречалась с Дэвидом Бёрном^24. Болтают, что еще в старших классах в Балтиморе, – болтают, что дело было в РАШД^25. Все говорят, что он разбил ей сердце и она так и не оправилась. Если до или после смены врубают музыку и возникают “Говорящие головы”, кто б ни был рядом с аудиосистемой в баре, станцию тут же переключают.

– Как ты оказалась на этой работе? – спрашивает она. – Ты не из тех, кого Маркус обычно нанимает.

– В каком смысле?

– Ты больше как мы – как старая гвардия. – Она имеет в виду людей, нанятых прежним управляющим. – Из церебральных.

– Не уверена, что я такая.

– Ну, ты знаешь, что такое “церебральный”, так что я права.

На террасу приходит Тони, выдает нам раскладку. Тут всего один большой стол – десятка, празднование чьего-то юбилея. Мы с Мэри Хэнд сдвигаем столики, накрываем их несколькими скатертями, выравниваем уголки верхней скатерти до кромки внизу. То же проделываем и со столиками поменьше, раскладываем приборы и посуду, попутно драим ветошками столовое серебро и бокалы. На каждый столик ставим по свечке и забираем из холодильника цветы, которые я подготовила к ужину. Шеф сзывает нас всех к официантской станции, рассказывает о блюдах дня, объясняет, что, из чего и как готовится. Шефы, с которыми мне раньше доводилось работать, были психованными и взбалмошными, а вот Томас спокойный и добрый. У него в кухне ничто не валится из рук. Нет у Томаса ни норова, ни злого языка. Он не ненавидит женщин, в том числе и официанток. Если допускаю промашку, даже в людный вечер, он просто кивает, забирает тарелку и подталкивает ко мне то, что было нужно. И повар он отличный к тому же. Мы все стараемся дорваться до лишнего карпаччо, или обожженного гребешка, или “болоньезе”. Верхние полки официантской станции забиты выжуленной едой, затолкнутой до упора, чтобы Маркус не заметил, – мы тайком питаемся ею весь вечер. Мне приходится есть в ресторане – в продуктовом магазине я себе могу позволить только злаковые хлопья или лапшу, – но даже если б не сидела на мели, ту еду я бы все равно таскала.

Через полчаса все места в моем секторе заняты. Мы с Мэри Хэнд ловим волну. Французские двери на террасу должны быть всегда закрыты, поскольку в обеденном зале работает кондиционер, и когда наши блюда готовы и подхвачены, мы открываем друг дружке те двери. Мэри Хэнд приносит мои напитки на одну мою четверку, а я подаю лосось на ее двойку, пока она открывает бутылки шампанского для буйной десятки.

Мне нравится выходить из жаркой кухни в прохладный обеденный зал, а оттуда – на влажную террасу. Нравится, что на баре Крейг, потому что сколько б заказов ни возникало, он всегда успевает добраться до твоих столиков и поговорить о винах. И мне нравится витать, словно нет свободного пространства, чтобы помнить что угодно о своей жизни, кроме того, что оссобуко – мужчине при галстуке-бабочке, лавандовый флан – имениннице в розовом, а “сайдкары” – студенческой парочке с липовыми документами. Мне нравится запоминать заказы – а записывать вы не будете? – обычно уточняют пожилые мужчины, – забивать их в компьютер на станции, забирать мое из окошка раздачи, пресекать мухлеж, подавать налево, прибирать справа. Дана с Тони слишком заняты на своих больших столах и не успевают никого оскорбить, а после того, как я выношу Данины салаты, пока та принимает заказ, она украшает перед подачей мои вонголе.

У меня столик из Эквадора, говорю с клиентами по-испански. Они слышат мой акцент и уговаривают сказать пару фраз на каталане. С ощущением этой речи во рту возвращается память о Пако, хорошее о нем, то, как у него сминалось все лицо, когда он смеялся, и как он давал мне заснуть у себя на спине. Рассказываю им, что у нас есть посудомой из Гуаякиля, и они хотят с ним познакомиться. Притаскиваю Алехандро, и он в итоге садится с ними покурить, болтает о политике и щерится как сумасшедший, а я успеваю разглядеть, каков он, когда не окутан брызгами и паром и не возится с пищевыми отходами. Но на кухне копятся дела, Маркус в конце концов вылетает на террасу и высылает Алехандро на его рабочее место.

Единственная стычка случается при второй посадке, когда Фабиана помещает двойку, которая вроде как Данина, в мой сектор.

– Ей только что досталась пятерка, – говорит Дана. – Что за херня?

Фабиана преодолевает весь путь в обход официантской станции – этого места она сторонится, поскольку тут толкотня и есть опасность испачкаться. На ней шелковое платье с запаґхом, она единственная женщина, которой позволены распущенные волосы. Чистенькая, только что из-под душа, и от нее никогда не пахнет салатной заправкой.

– Они ее попросили, Дана. У тебя семерка будет в восемь тридцать.

– Сраные учительницы из Уэллзли?26 Ой спасибо. Возможно, перепадет пятерка с их воды со льдом и одного на троих салатика.

Тянусь заглянуть за высокие полки на террасу. Рослая женщина и лысеющий мужчина.

– Бери себе. Я даже не знаю, кто это.

От бара к нам идет Маркус.

– Ты почему все еще здесь? – Фабиана рявкает на меня, чтобы выслужиться перед ним. – Иди к ним, Кейси.

Кажется, эти двое начали спать.

Выхожу на террасу.

– Кейси! – Оба резко встают и крепко обнимают меня. – Вы нас не узнаете? – спрашивает женщина. Мужчина взирает благодушно, щеки красные, расслабленные, коктейлем-другим уже закинулся. Она – крупная, грудь высокая, как форштевень, короткая золотая цепочка с лазурным камушком на шее. Что-то такое могла б носить моя мать.

– Простите.

Столик позади них ждет счет.

– Мы работали у Дага. С вашей мамой.

То была ее первая работа после того, как она бросила моего отца, – при кабинете некого конгрессмена. Дойлы. Вот это кто. Лиз и Пэт. Тогда они еще не были женаты.

– Это она свела нас, между прочим. Сказала Пэту, что я хочу с ним на свидание. А мне сказала, что он собирается меня позвать, хотя ничего подобного он не говорил. Вот же нахалка! И все же вот, пожалуйста. – Пожимает мне руку. – Какая жалость, Кейси. Нас эта новость сокрушила. Попросту сокрушила. Мы были в Виро, иначе пришли б на службу.

Киваю. Если б меня как-то предупредили, я бы справилась получше, но это – удар внезапный. Киваю еще раз.

– Мы хотели написать вам, но не знали, где вы на белом свете. А затем наткнулись на Эзру, он слыхал, что вы вернулись в “Ирис”! – Кладет теплую ладонь мне на руку. – Я вас расстроила.

Качаю головой, но лицо меня выдает, и брови ведут себя странно.

– Она подарила мне вот эту цепочку.

Разумеется.

– Прошу прощения, – говорит мужчина у них за спиной, помахивая кредиткой.

Киваю ему и всем, кто останавливает меня на пути к станции. Вытаскиваю лист рассадки из обеденной корзины и распечатываю чеки, зарывшись лицом в салфетку.

– Соберись, а, – говорит Дана, однако все же кладет чек на поднос с шоколадками и выносит его к моему столику за меня.

Проталкиваюсь через створки кухонных дверей. Повара заняты, спинами ко мне и к еде, которая ждет меня под тепловой лампой. Захожу в холодильник. Стою в сухой стуже, смотрю на полки с молочными продуктами у задней стенки, на брикеты масла, завернутые в вощеную бумагу, и пакеты с густыми сливками. Упаковки яиц. Дышу. Смотрю на руку. Калеб уступил мне ее кольцо. Она носила его всю мою жизнь – сапфир и два брильянтика. Небо и звезды – так мы его звали, когда были маленькими. Ее подруга Дженет придумала снять кольцо у мамы с пальца – после. Рука моя, когда я его ношу, смотрится в точности как мамина. Справлюсь, говорю я переливчатому сине-черному глазку. Выхожу принять заказ у Лиз и Пэта Дойл.

Когда приношу им их пино гриджо и закусь, они все еще держатся скорбно, однако к стейкам из меч-рыбы и ризотто Пэт уже разговаривает оживленно, употребляя слова, которых я не понимаю, – фондовые акции, коэффициент Шиллера^27, – а к кофе они уже хихикают по поводу кого-то по имени Марвин, устроившего кавардак на свадьбе у их дочери, и едва ли помнят, что знакомы со мной. Впрочем, оставляют мне свои визитные карточки – на подносе с фискальным чеком и чаевыми. Шестнадцать процентов. Оба – частные предприниматели. Ни один из них больше не занимается политикой.

Столик за столиком люди исчезают, оставляя после себя перепачканные салфетки и отпечатки губной помады. Скатерти взъерошены и заляпаны, винные бутылки перевернуты вверх дном в мокрых держателях, море бокалов, кофейных чашек и замурзанных десертных тарелок. Все оставлено, чтобы кто-то убрал. Сейчас работаем медленно, приводим зал и террасу в порядок. Пошевеливаются только Ясмин и Омар, которых у бара ждут спутники.

Напоследок протереть стекло и обернуть еще приборов к завтрашнему обеду. Алехандро выносит клубящиеся паром зеленые стойки с бокалами. Поначалу они слишком горячие, не тронешь без полотенца. Мы с Омаром принимаемся обертывать: сложить салфетку в треугольник, ложку поверх вилки поверх ножа разместить вдоль длинной кромки, боковые уголки завернуть внутрь, закатать все вместе до уголка напротив. Крейг пересмеивается с тощей подругой Омара у барной стойки, и Омар обертывает все быстрее и быстрее. Уйти мы сможем только после того, как в корзине окажется сотня комплектов.

Когда влезаю на свой велосипед, уже почти час ночи. Тело изнурено. Три мили до моего сарая кажутся дальней дорогой.

Темнота, жара, на тротуарах – немногочисленные люди попарно. Река и дрожкое отражение луны. Ты на вкус как луна, сказал Люк в том поле в Беркширах. Поэт сраный. На тропинке несколько человек держатся за руки, пьют из бутылок, валяются в траве, потому что им не видно, сколько там зеленого гусиного дерьма. Он поймал меня врасплох. У меня не осталось времени защититься.

По утрам я страдаю по маме. А вот поздней ночью скорблю по Люку.

Мост БУ пуст, безмолвен. Преодолеваю воду по дуге. Дышится туговато, сипловато, но я не плачу. Пою “Психокиллер”28 – в честь Мэри Хэнд. Добираюсь до подъездной аллеи Адама, так и не заплакав. Уже кое-что. Вкатываю велосипед в гараж. Маленькая победа.

Мне под дверь подсунуты два уведомления о просроченных платежах и приглашение на свадьбу. На автоответчике мигает запись. Кровь у меня ускоряется. Старый рефлекс. Это не он. Это не он, говорю я себе, но сердце колотится все равно. Жму на “воспр.”.

– Эй. – Пауза. Долгий выдох, словно раскат грома в микрофон.

Это он.

Мама умерла за полтора месяца до моей поездки в “Красную ригу”. Я позвонила спросить, можно ли сдвинуть даты, можно ли приехать осенью или зимой. Ответивший на звонок мужчина горячо пособолезновал, однако сказал, что мне досталась самая длинная резидентура, какая у них только бывает. Восемь недель. С 23 апреля по 17 июня. Календарь “Красной риги” никак не поменять, сказал он.

Между нами простерлось долгое молчание.

– Вы отступаетесь от участия? – спросил мужчина.

Последний раз слово, похожее на “отступаться”, я произнесла, кажется, на переменке классе в четвертом. “Покажешь зубы или язык – заплатишь отступного”.

– Нет, отступаться не хочу.

Из Бенда в Бостон я добралась самолетом, а оттуда поехала автобусом в Бёрриллвилл, Род-Айленд. Ранняя весна. Новая Англия. Выходя из автобуса, я вдохнула свое детство, учуяла талую землю у нас во дворе и нарциссы в конце дорожки. Мне дали комнату в общежитии, где спать, и хижину для работы, и, встав на крыльце хижины в первое утро, я вспомнила мамину светло-коричневую куртку с белыми шерстяными манжетами и воротником и запах ее винтергреновых “Спасателей”29 в левом кармашке на молнии. Услышала, как она произносит мое имя – мое прежнее имя, Камила, только она меня так называла. Ощутила скользкое сиденье в ее синем “мустанге”, холодное сквозь мои рейтузы.

В “Красной риге” мама оказалась одновременно и покойной, и воскрешенной.

В обеденной комнате висело в рамке письмо от Сомерсета Моэма, одного из первых здешних резидентов.

“«Красная рига» – место вне времени”, – сказал он в том письме.

Люк был высоким и щуплым, как один несуразный дружок моего брата в средней школе. Прежде чем стать мне кем бы то ни было еще, Люк показался привычным.

Все началось в мой четвертый вечер в “Риге”. Одна резидентка показывала свой фильм в арт-сарае. Пришла я слишком поздно, места не хватило, встала в задних рядах. Люк явился еще через несколько минут. На экране какой-то строительный инструмент ввинчивал шуруп в сырое яйцо. В очень замедленной съемке.

– Что я пропустил? – произнес он фальшивым шепотом. – Что я пропустил?

Скользнул мне за спину. На один ужин меня усадили к нему за стол – каждый вечер рассадку меняли, – и вдобавок несколько раз я проходила мимо него в коридорах основного здания. Не очень-то задумывалась. Я тогда не очень замечала людей. Да и не писала. У меня было восемь недель на роман, но сосредоточиться не получалось. В хижине, которая мне досталась, был странный запах. Сердце у меня билось слишком часто и под кожей ощущалось рыхлым, как старое яблоко. Хотелось спать, но я боялась снов. Во сне мама никогда не была собой. Все время что-то не так. Слишком бледная или слишком опухшая – или в тяжелых бархатных одеждах. Слабая, немощная, неотчетливая в поле моего зрения. Часто пыталась уговорить ее остаться в живых – долгие монологи о том, что ей следовало бы сделать иначе. Просыпалась утомленной. У меня под окнами шуршали зверьки.

Когда Люк встал у меня за спиной, я сама сделалась зверьком – чутким, осторожным, любопытным. Люди все прибывали и прибывали, становилось все теснее, и случалось, что мои лопатки подолгу покоились у него на груди. Я ощущала, как он вдыхает и выдыхает, чувствовала его дыхание у себя в волосах. Что там случилось в фильме после того, как шуруп пронзил яйцо, я и не помню толком.

Все завершилось, я, спотыкаясь, выбралась на крыльцо. Было все еще светло. Небо фиолетовое, деревья темно-синие. Лягушки взялись за свое в пруду через дорогу, и чем пристальнее вслушиваешься, тем они громче и громче. Я оперлась о перила, а люди за мной скрипели креслами-качалками, передавали друг дружке пиво и вскидывали бутылки за режиссершу, та психопатически хихикала, как это бывает, когда обнажаешься через искусство.

Люк встал рядом. Мы смотрели в поля. Костяшками пальцев он чиркнул мне по тыльной стороне ладони и руку не убрал.

– Хочешь, поедем куда-нибудь? – Глаза у него поблекли, бледные, как рассвет.

Мы влезли в его пикап и направились к Потакету, потому что увидели знак и нам понравилось произносить это название, растягивая “По” и обрывая “такет”, повторять снова и снова. По-о-о-о-о-ткт. Это на границе с Массачусетсом, где мы оба росли – в часе езды друг от друга. Теперь он жил в Нью-Йорке. В Гарлеме. Спросил, где живу я.

– А, у меня тут маленькая хижина в Бёррилвилле, Род-Айленд, – ответила я. Он рассмеялся. – Все еще есть семь недель на разработку плана.

– Всегда можешь съехаться с Даффи, – сказал он.

Даффи – взрослый сын директора, шесть футов шесть дюймов, в обед он раскладывал нам на крылечки сэндвичи. Привязывал любовные записочки к камням в форме сердца и оставлял их в обеденных корзинках у женщин.

На городской площади Потакета нашелся бельведер. У меня в рюкзаке оказалась колода карт, и мы уселись на полу, скрестив ноги, и впотьмах стали играть в “скорость”. Страсти разгорелись нешуточные, мы орали друг на друга, и к нам по лестнице поднялся легавый. Его фонарик осветил карты, разбросанные между нами, и он хихикнул.

Про “скорость” он никогда раньше не слышал, мы показали ему, как играть, и он сказал, что научит своего внука. По четвергам вечером сидит с внуком, сообщил он.

У него больной бедренный сустав, и к патрульной машине он шел медленно.

– Мало что происходит в По-о-о-о-о-ткте, – сказала я.

– Всего-то потасовочка в бельведере.

По дороге обратно в “Красную ригу” мы выкликали все подряд смешные названия из Массачусетса, какие могли вспомнить.

– Биллерика.

– Белчертаун.

– Леоминстер.

Мы говорили с акцентом, который давным-давно утратили оба.

Левой рукой он держал руль, а правую подсунул мне под руку, и пальцы его медленно сгибались по контуру моей груди.

Сильно оно было – то, что между нами, – как влажный воздух и запах всего зеленого, готового расцвести. Может, это весна. Может, лишь она одна. Мы взяли свои обеденные корзины и ели сэндвичи с ветчиной у пруда рядом с хижинами. Забрели в заросли рогоза, среди початков – и новые, зеленые, и длинные, бурые, возможно оставшиеся с прошлой осени. Люк назвал их камышами и дернул меня к себе. На вкус мы оба отдавали майонезом. Наши головы бились о бурые початки. Солнце впервые ощущалось теплым.

– Ты целовал меня средь камышей, – проговорила я.

Он показал на пару выпученных глаз над самой поверхностью воды.

– Под взорами у жаб, понявших всё превратно, – сказал он и потянул меня на землю.

Я рассказала ему о том, что вспоминалось мне о маме той поры, когда я была маленькая: ее лимонный запах и ее садовые перчатки с резиновыми пупырышками, ее маленькие квадратные пальцы на ногах, похрустывавшие, когда она ходила босиком. Ее черепаховые гребни, соленые на вкус, если пососать.

– Чувствую ее. Прямо здесь ее чувствую.

Он целовал меня там, где я прикасалась к себе, – сразу под ключицей, там застревали все мои чувства.

Я верила, что это она мне его послала, – подарок, чтоб я продержалась.

Мы бежали на озеро, переплывали его, бегом возвращались в общагу и вместе ложились в ванну – гнутые ножки, два крана и резиновая затычка на цепи. Вода расплескивалась по полу. Мы лежали мокрые у него на постели и смеялись, наши груди толкались друг в дружку, и от этого мы смеялись еще сильнее. Я смотрела на него и ничего не прятала.

Тогда я поняла, до чего настороженно обращалась с мужчинами, до чего мало в себе позволяла видеть.

Он был женат разок, сказал он. Потеряли ребенка, добавил позже. Давно. Больше ничего не говорил.

Не могла спать рядом с ним. Слишком сильно. Хотела его чересчур. Никогда не проходило. А чтобы писать, мне надо было спать. Писать получалось мало. Весь день я таращилась в окно, ждала его шагов у себя на крыльце.

Соберись и работай, почти слышала я материн укор. Но меня унесло слишком далеко, и я не слышала.

Люк писал. Он написал пять стихотворений в первую неделю, одиннадцать в следующую.

– Я написал стихотворение о пчелах.

– Ненавижу пчел.

– Оно сегодня утром просто выпало из меня целиком. – Лицо у него светилось. Лег на тахту у меня в хижине. – Как можно ненавидеть пчел?

– Мне не нравится понятие улья, как трутни ползают друг по другу, запрограммированы служить матке. Не нравятся личинки эти клеклые, не нравится сама мысль о маточном молочке – или как пчелы роятся. Чуть ли не самый большой мой страх – что меня обсядут пчелы.

Мой молниеносный список претензий произвел на него впечатление.

– Но они же и даруют жизнь. Оплодотворяют цветы, обеспечивают нас едой. Работают как коллектив. К тому же благодаря им возникла строчка: “Жить на елани, шумной от пчел”30.

– Кстати, что такое “елань”? Роща с открытым пространством посреди?

– Елань есть елань. – Он раскинул руки, словно елань возникла перед нами.

– Господи, сколько ж херни в вас, в поэтах. Вы понятия не имеете, что значит половина слов, с которыми носитесь.

Он поймал меня за руку.

– Тащи свою шумную от пчел елань сюда, – сказал он, и я оказалась верхом на нем.

Он сочинил еще восемь стихов про пчел, а затем повез меня на своем пикапе в Беркширы, повидать его друга Мэтта, который держал ульи. Стоял первый жаркий майский день, мы заехали выпить мокко со льдом и поймали радиостанцию из семидесятых, игравшую “Беги, Джои, беги”, “Лесной пожар” и “Я не люблю”31. Мы знали все слова и орали их в открытые окна машины. Когда началась “Я не люблю” и прозвучала строчка о том, что он держит ее фотокарточку “поверх” стены из-за пятна, что там притаилось, мы ржали так, что уже не могли петь. Я немножко обмочилась, и на придорожной площадке для отдыха пришлось сменить трусы, и Люк звал меня Бетси Уэтси^32 до самого конца той поездки.

Добрались мы ближе к вечеру. Из того, что Люк рассказал мне про Мэтта, я представляла себе парня в сарае с кучей хлама по углам, но Мэтт, оказывается, жил в ярком красном доме, в оконных ящиках тесно от цветов. Его жена Джен вышла первой, и они с Люком по-медвежьи обнялись, раскачиваясь в преувеличенной взаимной нежности.

– Калиопа так рассердилась, когда я ей объявила, что ты приедешь, – сказала она. – Она в походном лагере на три дня.

– Во взрослом трехдневном походе? – переспросил Люк.

– Это эксперимент. Сказала, что ты можешь спать в ее домике на дереве, а подобными приглашениями она не разбрасывается.

Люк кивнул, повисло внезапное молчание, и прервалось оно, лишь когда Мэтт вышел к нам с маленьким мальчиком на руках – тот сидел выпрямившись, бдел на руках у отца. Немного я знавала пар. Мои друзья женились и исчезали. А может, исчезала я сама. Ниа и Эбби держали связь, пока не обзавелись детьми. Я пыталась повидаться с Эбби в Бостоне, прежде чем отправиться на автобусе в Род-Айленд, но она мне не перезвонила. У меня был подарок для ребенка, купленный в “Красной риге”. Когда у людей заводятся дети, они больше не перезванивают.

Мы зашли в дом, нам налили попить – клюквенный сок с минералкой, – а мальчик, который несколько недель назад выучился ходить, побрел, спотыкаясь, по черно-белому плиточному полу. Добравшись до меня, выставил вверх вязаного бурого козлика с крошечными белыми рожками. Я присела на корточки, чтобы разглядеть, и ребенок пискнул от неожиданности. Не отпрянул, а приблизил лицо невозможно впритык к моему.

– Ну привет, малыш, – сказала я.

Еще один писк.

Я потрогала козлика за мягкие рога: один, два. Он зеркально повторил. От него смутно пахло какашками и миконазолом. Удивилась, до чего быстро мне вспомнилось слово “миконазол”. Откуда я вообще его знаю?

Раз, два – рожки. Три – нос малыша.

Он открыл рот – темная беззубая ямка, – и через несколько секунд послышался громкий кряк.

Я повторила за ним – открытый рот, краткая отсрочка, смех, – и он принял это как приглашение сесть ко мне на колени, и эти колени, поскольку я сидела на корточках, пришлось для него быстро организовать. Мы плюхнулись на пол одновременно.

Джен оделила меня благодарной улыбкой. Она разговаривала с Мэттом и Люком об их планах на создание соседской организации ОСХ^33 и о протестах против сети “Старбакс”, выкупившей местную пончиковую.

Мэтт повел нас посмотреть на пчел. Двора у них не было. Были луга, а за лугами лес. Мы двинулись по тропе, что вела сквозь высокую траву и полевые цветы к белым ящикам с пчелами. Мэтт взял жестянку, сунул в нее кусок мешковины, поджег, закачал в банку воздух приделанными сбоку мехами, и из носика в верху банки повалил дым. Мэтт снял крышку с белого ящика, поставил банку рядом, а затем вытащил рамку сот. Ее покрывали слои и слои пчел, они цеплялись друг за дружку, Мэтт поднял рамку повыше, и вся их масса начала менять очертания и стекать под действием силы тяжести, капая понемногу, словно жидкость, обратно в ящик. Отвратительно. Я очень старалась не воображать нападение роя.

Люка все это заворожило. Я не понимала, чтоґ пчелы значат для него. Трава, в которой мы стояли, кусалась, и мне хотелось одного: чтобы Мэтт опустил крышку и я смогла бы вернуться в кухню, сесть на пол с их писклявым мальчонкой, но мы проторчали там долго, переходя от ящика к ящику, хотя все они были одинаковые, и везде этот здоровенный шевелящийся капающий сгусток пчел.

На ужин была паста с травами и салат. Джен принесла базилик, розмарин, шалфей, красный латук и плошку кривеньких помидоров из их теплицы. Нас с Мэттом и Люком отрядили все это резать, в кухне запахло так, будто мы на улице. Эти люди сидели дома только по необходимости. Поели на задней веранде за столом, который Мэтт сделал из старой двери. Люк сидел на длинной скамье близко от меня, но не рядом.

Они втроем разговаривали о людях, которых знали, когда все вместе жили в доме на Мысу^34 в свои двадцать лет. Мэтт и Джен успешно скрыли это, когда мы приехали, но тут я поняла, что хоть за последний месяц Люк с ними созванивался несколько раз, он не говорил обо мне – и о том, что в гостях я появлюсь вместе с ним. Они задавали мало вопросов, и я отвечала кратко. Заметно было, что запомнить сказанное они не стараются. Я понимала, что и их, и ребенка, и ярко-красный дом, и ящики с пчелами я запомню, а они обо мне – ничего. Добрые люди, изо всех сил выказывающие радушие, но меня они здесь не желали – и я не знала почему.

Ребенок пошел по рукам. Он покормился и отдохнул у матери. Посидел, выпрямившись, на коленях у отца, и каждый раз, когда Мэтт смеялся, ребенок смотрел вверх на отцов подбородок и тоже смеялся. Мэтт передал его Люку, и все притихли. Они не знали, знаю ли я, что у Люка был свой ребенок. Люк поднес его к лицу, и мальчик принялся колупать ему очки, но тут заметил рядом с Люком меня и рванулся ко мне обеими руками. Я поймала его, мы все рассмеялись, и Люку вроде полегчало.

Тут он сделался до странного оживленным и рассказал байку про то, как в четыре годика прошел целую милю до магазина грошовых сладостей – нагишом. Домой его вернула полиция. Я видела, что Мэтт с Джен уже слышали эту историю, но смеялись так, будто нет.

После еще одного долгого часа у костра мы с Люком побрели в темноте к домику на дереве. Хотелось поговорить о странности этого ужина, однако вот оказались мы на лугу – и слова мне стали не нужны. Нужно было прикоснуться к нему, прижаться, облегчить это бремя, эту набрякшую во мне тяжесть. Повсюду сверкали светляки – на сотни футов во все стороны. Мы жадно целовались, стаскивали с себя одежду и притискивались друг к дружке в густой весенней траве. В моем желании его растворилось все остальное.

Потом мы долго лежали, и светлячки летали и сияли все ближе, можно было дотронуться до них.

– Кажется, я теперь до конца дней своих буду заводиться на светляков, – сказала я.

Он выдавил полусмешок, но сам уже был где-то не здесь.

В домике на дереве нашелся только один тонкий матрас и одна подушка. Люк поводил фонариком, и фонарик озарил коробку с “лего”, пару настольных игр и двух занятых чаепитием кукол на стульчиках. Люк залез под одеяло, я свернулась рядом, но даже кожа у него ощущалась пластиковой и закрытой от меня.

Он потянулся и потрогал уголок рисунка, приделанного к стене кнопкой. Не разобрать, что там было, – то ли домик, то ли пес.

– Нашей дочери было почти столько же, – сказал он. – Калиопа на семь недель старше Шарлотт.

Шарлотт.

– Сколько ей было, когда она… – Я не знала, к какой категории людей Люк относится: которые говорят “умер”, “ушел” или “не стало”. – Когда вы ее потеряли?

– Четыре месяца и двенадцать дней.

Он дал себя обнять, но был в моих объятиях всю ночь окоченевшим.

Когда я проснулась, его рядом не было. Джен в доме сказала мне, что он помог Мэтту перенести несколько ульев, а затем они уехали в хозяйственный магазин. Джен оставила мальчика на меня, а сама отправилась в душ. Люк с Мэттом вернулись и поели на улице сэндвичей с яйцом. Когда пришло время садиться в машину, от голода и растерянности меня потряхивало.

Попросила его остановиться у “Данкин Донатс”, пока мы не выкатились на трассу. После этого мы ехали целый час почти молча. А затем он произнес:

– А что, если. – И умолк.

– Что, если – что? – выдавила я. Понимала: это “а что, если” не к добру.

– Это все ненадежно.

– Что?

– Все это. – Он помахал рукой туда-сюда над ручкой переключения скоростей. – Между нами.

– Все – что?

– Это притяжение.

– Ненадежно?

– Не содержательно. Не хорошо.

– По-моему, очень даже хорошо, – сказала я, изображая балбеса.

– А что, если это дьявол?

– Дьявол?

– Плохое. Вредное.

Тут будто что-то очень громкое заорало у меня в ушах.

К тому времени, как мы добрались до “Риги”, он решил, что нам лучше не прикасаться друг к другу. Все чересчур запуталось, сказал он. Все чересчур. Слишком неуравновешенное. Между телом и душой у нас разрыв связи, сказал он.

Я пропустила ужин и осталась у себя в хижине. Развела огонь и уставилась на него. Люк отыскал меня. Оказался внутри меня еще прежде, чем сетчатая входная дверь перестала трястись.

Мы лежали на старом коврике, потные, смыто все напряжение и тоска прошедшего дня. Я ощущала себя расслабленной и невесомой. Мы смотрели на развешанные по стенам автографы писателей, живших в моей хижине.

– Все они написали тут больше, чем я, это уж точно, – сказала я. – Но, думаю, я могу побороться за первенство по оргазмам.

Калеб позвонил мне в телефонную будку рядом со столовой. Сказал, что у его друга Адама есть место в Бруклайне, которое он готов сдать задешево. Я ответила, что, возможно, перееду в Нью-Йорк, и выложила ему все, даже про дьявола, хотя планировала оставить это за скобками.

– Держись ты от него подальше, Кейси. Пиши книгу. – Говорил совсем как мама. Раньше – ни разу.

Задумалась, а не произвожу ли я такого же впечатления.

– Я не произвожу на тебя впечатления, что говорю, как мама?

– Нет, не производишь. Ты производишь впечатление дуры, упускающей изумительную возможность. Возьми себя в руки.

Я работала над одной и той же главой все свое время в “Риге”. Два месяца. Двенадцать страниц. А из Люка поэзия так и перла. Стихотворения о светлячках, жабах и, наконец, о мертвом ребенке. То, которое о жабах, он приклеил мне на седло чоппера. То, которое о мертвом ребенке, он прочел мне рано поутру, а затем дрожал в моих объятиях целый час. Я ему из своего романа не показала ничего.

В свою последнюю неделю Люк устроил читки в библиотеке. Выходить к публике ему было нервно. Вцеплялся в страницы и говорил мне, что это все для меня, обо мне, благодаря мне. Но когда вылез на подиум, а я села в первый ряд, он на меня ни разу не взглянул. Читая стихотворение о том, как он ел персик на перевернутой гребной лодке, – тот самый персик, который принесла я, на той лодке, где мы сидели вместе, – он сказал, что это о его матери, она любила персики. Прочел стихотворение о мертвом ребенке, и все заплакали.

Аплодировали ему стоя – такое я здесь видела впервые. Люди вскочили со своих мест не задумываясь. Женщины потом обступили его – женщины, приехавшие в тот же месяц, что и я, и женщины, возникшие только что, открывавшие его впервые.

В его последнюю ночь мы пошли прогуляться по дороге, луна залила ее синевой. Корова в поле брела рядом с нами, сетчатый забор – незрим. Мы сошли с грунтовки к озеру, скинули одежду в траву и молча поплыли к середине. Лягушки, бросившие было петь, взялись по новой, во всю глотку. Мы приблизились друг к дружке, прохладные, резиновые, и притонули, целуясь. Легли на спину, вокруг луны – толстый млечный пузырь. Он затмил собой все ближайшие звезды. С воздетых рук вода капала обратно в озеро. Он сказал, что нам надо как-то найти дорожку в жизни друг друга. Он не сказал как.

Назавтра он сел в свой пикап и опустил стекло. Прижал плашмя ладонь к груди.

– Ты глубоко вот здесь, – вымолвил он и уехал.

Номер, который он мне оставил, давал на том конце провода одни гудки. Но не человека. И не автоответчик. Мне в “Красной риге” осталась неделя, и из деревянной телефонной будки я перед каждой трапезой пыталась звонить по тому номеру. В мой последний вечер села рядом с одной художницей. Она приехала за несколько дней до отъезда Люка, и он нас познакомил. Знал ее по Нью-Йорку. У нее были добрые глаза. Она передала мне картофельное пюре. И сказала:

– Ты же в курсе, что он все еще женат, да?

Он еще раз глубоко выдыхает в мой автоответчик.

– Мне надо с тобой повидаться, – говорит.

Жду на заправке “Саноко”. Опаздывает, я сижу на цементном бортике клумбы с аляповатыми бархатцами. Ноги у меня начинают дрожать.

Его пикап подкатывает ко мне, Люк выбирается наружу – худосочнее прежнего. Волосы отросли. На вид грязные. Мы обнимаемся. Я его не чувствую. У меня под кожей все бурлит, сердце бьется до того торопливо, что я, может, и не смогу остаться в сознании. Он закидывает мой чоппер к себе в кузов – без комментариев, не узнавая его.

Залезаем в кабину – на свои давнишние места.

– Трудно, да?

Киваю.

– Я просто очень медленно, – говорит он, выкатываясь на Мемориал-драйв.

Мы направляемся к трассе 2. Он хочет искупаться в Уолденском пруду.

– Лорейн сказала мне, что она тебе сказала. – Лорейн – та художница. – Только по документам, Кейси. Это не… У меня были другие девушки, а у нее… другие мужчины. В сущности…

– У тебя сейчас есть девушка?

– Нет. – Он слишком рано переключается на четвертую передачу, пикап содрогается, Люк понижает передачу. – Ну почти.

Всю дорогу до Конкорда я желаю выйти из машины, однако стоит нам припарковаться и вылезти на горячий асфальт, как мне хочется влезть обратно в машину. На парковке тарахтит фургон с мороженым, ватага детишек задирает головы к сдвижному окну. Детские тельца подпрыгивают, попы у плавок обвисли от воды и песка. Мы входим в тенистый сосновый бор, и я чуть не налетаю на Генри Торо^35. Бронзовый мужчина-малютка, размером с двенадцатилетнего мальчика. У него за спиной копия хижины Торо. Дверь открыта. Захожу внутрь.

Всего одна комнатка с армейской койкой справа, накрытой серым шерстяным одеялом, и конторкой слева, покрашенной в зеленый. У дальней стены кирпичный очаг и пузатая печка перед ним. Ощущаю я здесь только старание воспроизвести обстановку. От самого Торо – ничего.

Люк берет меня за руку и тянет сесть на койку рядом с собой. На одеяле мертвый паук, ножки словно вплелись в шерсть. Люку бы понравилось. Возможно, паук оказался бы в стихотворении рано или поздно. С удовольствием не показываю паука Люку.

– Мы, похоже, всякий раз оказываемся на койке в хижине в лесу. – Улыбается и смотрит на меня по-старому, и я понимаю, что если сейчас подамся к нему хоть самую малость, он меня поцелует и все дальнейшее будет уже не в моей власти.

Встаю и выхожу на желтые сосновые иглы.

Перебираемся через дорогу, вливаемся в поток людей, идущих по тропе. Под нами на маленьком пляже кишат тела. Вопят дети.

– Тут так людно, – говорю.

– Лучше, чем обычно. В прошлом месяце нужно было час ждать, чтобы въехать на парковку.

В прошлом месяце. Он был здесь в прошлом месяце. В том месяце, когда не звонил мне. Я такая тяжелая, что едва двигаюсь. Столько усилий нужно на то, чтобы просто следовать за ним в обход купального пляжа на тропу через лес вокруг пруда. Проволочная загородка вдоль той стороны дорожки, что ближе к пруду, стоят знаки, запрещающие публике сходить с тропы и разрушать хрупкую экосистему. Но публика все равно нарушает, все клочки песка, что виднеются за деревьями, заняты, и мы шагаем дальше. Находим незанятый пляжик, пробираемся между проволокой и вниз по крутому спуску. Расстилаем полотенца в нескольких футах друг от друга. Через пару минут он встает и пересаживается ко мне. Стряхивает песок с моей коленки, склоняет голову, прикусывает зубами мою коленную чашечку, будто это яблоко.

Не прикасаюсь ни к бледному тылу его шеи, ни к мальчишеским болтикам его загривка.

Мне ломит все тело от горла до промежности. Хочу, чтобы он скользнул пальцами ко мне в купальник и прогнал всю эту тяжесть и несчастье. Чувствую себя ведьмой из сказки, ждущей, когда ее вновь сделают юной и гибкой.

Встаю и захожу в воду. Она теплая и чистая. Я никогда не бывала на Уолденском пруду. Книгу читала в старших классах, когда жила менее чем в часе езды отсюда, но никогда не думала, что это место существует до сих пор. Падаю в воду, отплываю от берега на спине. Люк остается на моем полотенце, делается все меньше и меньше в этой своей белой футболке. От футболки пахнет. Я помню, что знала, как он пах, когда мы только познакомились. А затем перестала замечать.

– От тебя пахнет, – кричу я на берег.

– Что? – переспрашивает он, но я гребу дальше. Деревья под этим углом такие высокие, темные, с матерыми летними листьями. Небо безоблачно, а прямо надо мной его глубокая синяя эмаль истончается, и за нею мне видна чернота космоса.

Вылезаю, он смотрит на мое тело – как с него сбегает вода. Он по-прежнему на моем полотенце, и потому я сажусь на его.

– Ты купаться не собираешься?

– Иди сюда.

Знаю, какого развития событий ему хочется. Сижу где сижу. Пловчиха, женщина с сильными рябыми руками и в ярко-голубой купальной шапочке, прорезывает диагональ через пруд.

– Между мною и миром словно бы хрящ, – говорит он. – Пытаюсь продраться через него. Просто двигаюсь очень медленно. Это трудно. Крепкий хрящ.

Когда кожа у меня высыхает и натягивается, я говорю ему, что мне пора назад. Сегодня вечером я на подхвате.

Сидя у него в пикапе, разглаживаю юбку. Красивая, полынно-зеленая с мелкими кремовыми цветочками. Понимаю, что больше никогда ее не надену.

– Не смотри на меня так, – говорит.

– Я на тебя не смотрю.

– Я знаю.

Предлагает отвезти меня домой в Бруклайн, но я говорю, что заправка “Саноко” сгодится.

– Не закрывайся, – просит.

Пикап катится по Мемориал-драйв. Вижу мою тропинку вдоль реки, гусей у опоры моста Вестерн-ав.

Всю твою жизнь будут вот такие мужчины, думаю я. Очень похоже на мамин голос.

Подъезжает к бархатцам. Говорю ему, что выходить не надо, и он не выходит. Вижу, пока вытаскиваю велосипед из кузова, как Люк упирается лбом в руки на руле.

Подвожу велосипед к его окну и по привычке звоню в звонок. Это звук моего прихода к его хижине в конце дня. Хочется засунуть этот звук в мешок с камнями да утопить в реке. Люк улыбается и укладывает оба локтя на борт пикапа. Мое тело борется со мной. Если приближусь, он запустит пальцы мне в волосы. Стискиваю руль велосипеда и не двигаюсь с места.

– Езжай, – говорю.

Сижу на велосипеде, он сдает назад, переключает передачу и укатывается. Остаюсь при бархатцах рядом с заправкой “Саноко”, пока пикап не исчезает за поворотом, где река подается на запад.

У меня осталась всего одна подруга-писатель, которая все еще пишет. Все время нашего знакомства Мюриэл работает над романом в декорациях Второй мировой войны. Мы познакомились здесь, в Кембридже, шесть лет назад, стоя в туалетной очереди в “Плуге и звездах”, и тусовались вместе, пока обе не разъехались по магистратурам. Пути наши пересеклись разок в “Буханке”, но я бы не узнала, что она вернулась, если б не подслушала, как одна моя клиентка в “Ирисе” рассказывает о своей племяннице Мюриэл, которая пишет книгу про еврейский лагерь для интернированных в Осуиго, штат Нью-Йорк^36. Я доливала им воды и переспросила: Мюриэл Бекер? Так я добыла номер ее телефона у ее тети.

На следующий день после Уолдена Мюриэл ведет меня на книжный обед к какому-то своему знакомому писателю. Я приезжаю на велике к ее жилью на Портер-сквер, мы поднимаемся пешком на Эйвон-хилл. Дома делаются тем изысканней, чем выше мы взбираемся, – величественные викторианские особняки с парадными крыльцами и башенками.

– Я из своего романа цыпленка табака делаю, – говорит она.

Понятия не имею, что она имеет в виду. Со мной это часто.

– Моя бабушка так с курицей поступала, когда хотела побыстрее зажарить. По сути, вырезаешь хребет и придавливаешь все это на сковородке.

Ей выпал хороший писательский день. Сразу видно – по тому, как она размахивает руками. Мне не выпал. На неделю завязла в одной и той же сцене. У меня персонажи никак не спустятся по лестнице.

Уже рассказала ей по телефону о визите Люка, но приходится излагать по новой. Изображать на тротуаре, как он кусает меня за коленку. Произносить сумрачным голосом: “Просто двигаюсь очень медленно”. Орать на всю улицу слово “хрящ”. Но в груди у меня печет до сих пор.

– Обычно у меня лучше получается защититься от такого вот.

– От разбитого сердца?

– Ага. – В горле смыкается. – Обычно я убираюсь с дороги до того, как оно меня сносит.

– Тогда это не совсем разбитое сердце, а?

Дорога и особняки с обширными дворами делаются размытыми.

– Он меня разнес в клочки. Ума не приложу, где теперь болты и шурупы. Мне всегда казалось, что если вообще наступит время, когда мне не придется ничего скрывать и я просто смогу выложить сердце на стол… – Оставшееся я вынуждена пропищать: – Я так и сделала. В этот раз так и сделала. Но все равно оказалось недостаточно.

Она обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе.

– Я знаю, каково тебе. И ты знаешь, что это правда. Но все же надо, чтоб хоть разок раздолбали вдребезги, – говорит она. – Из-под толстенной скорлупы как следует любить не получится.

Сворачивает в переулочек, заставленный машинами. Книжный обед – по левой стороне в глубине, в громадном доме: эркерные окна, три этажа, мансардная крыша. На подъездной аллее битком. Мы стоим на пороге, войти не можем. Остальные гости в основном старше лет на двадцать-тридцать, женщины в чулках и на каблуках, мужчины – в блейзерах. Пахнет, как на коктейльной вечеринке семидесятых – лосьоном после бритья и лучком для мартини.

Вечеринка – в честь писателя, ведущего семинар по художественной прозе у себя дома рядом с Площадью по средам вечером. Мюриэл уговаривает меня посещать, но мысль о том, чтобы показывать кому бы то ни было хоть что-то из моего романа, кажется мне сейчас слишком мучительной. Не могу оглядываться. Нужно двигаться дальше. Мюриэл упирает на то, что показывать свою работу не надо, что можно просто разведать, как там на семинаре, познакомиться с другими людьми, рядом с которыми твои жизненные решения не покажутся безумными. Писатель служил профессором в БУ, пока три года назад у него не умерла жена, и он оставил учительство, чтобы все время писать и быть дома с детьми. Но заскучал по преподаванию и завел этот семинар. Он не то чтобы учит, говорит Мюриэл. Люди у него читают свои работы вслух, но говорит он, когда они дочитают, редко. Все усвоили: когда ему нравится то, что слышит, руки он опускает к себе на колени. А если нет – скрещивает руки на груди. Если же ему ну очень нравится, он под конец чтения опускает руки и переплетает пальцы.

Этим летом Мюриэл сводила меня на два других литературных действа: на читки в чьей-то подвальной квартире, едва ли не такой же маленькой, как мой садовый сарай, – впотьмах люди читали из своих блокнотов дрожащими голосами, – а еще на презентацию поэтической брошюры под названием “Срать и трахать” в мини-маркете на Сентрал-сквер. Это мероприятие – другого уровня, определенно. Мы протискиваемся через вестибюль в гостиную, где затор пожиже. Это просторная комната с диванами в цветочек и приставными столиками, комоды с латунными ручками, здоровенные картины маслом, современные, абстрактные, краска скаталась в комочки, словно на старом свитере.

Мюриэл хватает меня за руку и тащит через арку в комнату поменьше, уставленную книгами. Тут какой-то мужик, один, озирает полки.

– Привет, – говорит Мюриэл, и я вижу, что она этого человека едва знает – из-за паузы, возникающей перед тем, как они обнимаются. Обычно Мюриэл своими объятиями увечит. – Свежайшая жертва нашего семинара.

– Сайлэс, – говорит он мне. Высокий, пригибается, будто бежит вприпрыжку, хотя стоит неподвижно.

– Кейси. – Протягиваю руку.

Перекладывает книгу в другую руку, пожимает мою. Глаза у него темно-карие, веки нависшие.

Мюриэл показывает на книгу:

– Ты себе заимел уже?

– Вроде как пришлось. Я одним из первых явился, он сидел в гостиной за столиком с громадной стопкой книг. – Показывает нам. – Он не понял, кто я. С прошлой недели. Я назвался, но он не разобрал. – Открывает на титульном листе.

“Жми, Элис”, – говорится над автографом.

Смеемся.

Какие-то две женщины машут нам из дальнего угла другой комнаты, пытаются протолкаться к нам. Мюриэл замечает их и врезается в толпу, чтобы добраться до них на полпути.

Беру книгу из рук Сайлэса. В икрах у меня щекотно, как это бывает, если я в книжном или канцелярском магазине. Красивая обложка, абстрактная, темно-синяя с просверками света оттенка слоновой кости. Бумага грубая, старомодная – как тяжелая бумага для пишмашинки. “Гром-шоссе” называется. Автор – Оскар Колтон. Я ничего его не читала. У Пако была какая-то его книга, по-моему, а писатели, которые нравились Пако, не очень-то нравились мне, – мужчины, писавшие нежными поэтичными фразами в попытке скрыть самолюбование и женоненавистничество своих сюжетов.

Держу книгу и воображаю, что это я ее написала, воображаю, что держу в руках свою книгу.

– Думаете, он знает, что это название уже использовали? – спрашиваю я, надеясь, что Сайлэс не заметил моего голода.

– Может, стоит ему сказать.

– Положи это на музыку, дядя. – Изображаю, будто кричу это в гостиную. – Получится хит^37.

Читаем цитату на передней сторонке обложки: “Колтон всегда выдавал нам правду и красоту целыми лопатами, а тут предлагает проблески возвышенного”.

– Мне б немножко проблесков возвышенного не помешали, – говорит Сайлэс.

Перевертываю книгу, чтобы поглядеть, каков он с виду, этот Оскар Колтон. Сайлэс разглядывает фотографию вместе со мной. Снято сбоку, на переднем плане – плечо, локоть на колене, бицепс напряжен. Смотрит в объектив угрожающе. Контраст белого и черного такой чрезмерный, что лицо словно бы вырезано подобно каменному лицу у Энсела Адамса^38, а лобовое освещение превратило зрачки в булавочные точки.

– Зачем мужчины рвутся выглядеть вот так на своих авторских фотографиях?

– Глубина моих мыслей ранит меня, – отвечает Сайлэс скрипучим голосом.

– Именно. Или… – подражаю я ему, – мне придется убить вас, если вы это не прочтете.

Смеется.

– Тогда как женщинам… – снимаю с полки книгу авторши, которую обожаю, – приходится угождать. – Снимок вторит моему утверждению безупречно. Широкая виноватая улыбка на лице у авторши. Машу книгой перед носом у Сайлэса. – Прошу вас, любите меня. Пусть и романистка-лауреатка, на самом деле я милая безобидная личность.

Вытаскиваем еще сколько-то книг из шкафа, и все они подтверждают мою гендерную теорию.

– А вы б как позировали? – спрашивает Сайлэс.

Скалюсь и показываю ему два средних пальца.

Смеется опять. У него сколотый передний зуб – гладко срезано по диагонали с уголка.

Мюриэл ведет к нам своих подруг.

– Вы в прошлую среду читали в группе? – спрашиваю я.

– Читал.

– И что у него было с руками?

– Наверное, все плохо. Сложил их за спиной.

– А что это значит?

– Никто не смог мне объяснить. Раньше такого не видели. – Он вновь засвечивает свой зуб. Кажется, вердикт Оскара его не очень заботит. – А вы над чем работаете?

– Я официантка.

Щурится.

– Что пишете?

– Роман.

– Внушительно.

– Вожусь с ним шесть лет, и все еще ни полного черновика, ни названия. Так что, наверное, не слишком-то внушительно. Вы на следующей неделе придете?

– Не знаю. Возможно, это для меня слишком религиозно все. Слишком много вербального коленопреклонения.

– Правда? – Мюриэл все это представила мне по-другому.

Сайлэс медлит.

– Это на самом деле не свободный и открытый обмен соображениями. Люди просто конспектируют все, что бы он ни сказал. – Склоняется и изображает, как пишет в крошечном блокноте. – Да еще вот эта мелочь: он однажды сказал, что за каждой строкой диалога должно стоять хотя бы два тайных мотива, и я спросил, а что, если персонаж просто хочет узнать, который час. Все ахнули. И тишина. Хотелось бы побольше обсуждения. Или, может, мне не нравится избыток правил.

Мюриэл с подругами нависают над ним сзади. Сайлэс слегка смещается, поворачивается к ним спиной. По-моему, не сознательно.

– Вы сами не ходили туда?

– Нет, я работаю по вечерам.

Он смотрит на меня так, будто это не вся правда, и начинает было говорить что-то, но тут влезает Мюриэл.

– Глядите, вот всамделишные люди из всамделишного мира, – говорит она.

Представляет нас друг другу. Одна дама – инфекционистка, специализируется на исследованиях СПИДа, вторая возглавляет некоммерческую структуру в Джамейка-Плейн^39. Обе накрашены, при браслетах и в платьях не из “Ти-Джей Макс” во “Фреш Понде”40. Сюда к нам они перебрались ради Сайлэса и осыпают его вопросами. Выплываю из разговора – и прочь из комнаты.

Денег на экземпляр “Гром-шоссе” у меня нет, но иду вдоль очереди из коридора в гостиную, а оттуда в обеденный зал. Сворачиваю в кухню и гляжу на автора через окошко в створках дверей. Автор – спиной ко мне, через столик, прижимает к груди книгу, которую он только что подписал, над ним нависает миниатюрная сутулая женщина. Она все еще говорит что-то, а он уже тянется к экземпляру следующей читательницы. Мне видна только его спина, из-под воротника выглядывает кромка синего галстука, под белой сорочкой выпирает лопатка, он выводит автограф. Точеное ли и раздраженное ли у него лицо, как на той фотографии, я сказать не могу.

Все поверхности в кухне уставлены противнями и подносами с закусками. Каждые несколько минут появляется официантка – за добавкой. Странно не быть среди тех, кто в фартуке и с пучком на голове.

– Инжир в прошутто? – спрашивает она, все лицо в перекрывающихся веснушках.

– Ой, спасибо вам большое, – говорю я, пытаясь выразить нашу с ней связь. Беру с подноса инжир, а из другой ее руки салфетку. Меня тоже раздражает, когда люди в таких случаях не берут салфетку. – Спасибо, на вид – объеденье. – Но она уже подалась к группе в кухонном уголке.

Когда я возвращаюсь в библиотеку, Сайлэса там уже нет, женщин из всамделишного мира – тоже, а Мюриэл спорит о Кормаке Маккарти^41 с тремя усатыми дядьками.

Асфальт на закате багров. Бредем посреди проезжей части с холма вниз. Солнце село, но его жар все еще висит в воздухе. От голосов на тусовке у меня до сих пор звенит в ушах. Обсуждаем книгу под названием “Смута”, которую я прочла и передала ей. И уж так она ей понравилась, что мы перебираем сцены, которые особенно запали нам в душу. Это особое удовольствие, особая близость – любить книгу вместе с кем-то еще. Краткая биография на задней сторонке обложки гласит, что автор книги, Дж. Г. Фаррелл^42, погиб на рыбалке – его смыло в море шальной волной.

– Как думаешь, это не ирландский ли эвфемизм для самоубийства? – говорю я.

– Может быть. Выходишь такой за хлебушком. И если его там не оказывается, тебя смывает шальной волной.

Обожаем ирландскую литературу, обе. У нас уговор: поедем вместе в Дублин, когда будут деньги.

Рассказываю ей, что, по словам Сайлэса, вечера по средам отдают культом.

Она осмысляет.

– Ну, многие там хотят быть Оскаром, а кое-кто хочет с ним переспать. Может, вот что смахивает на культ.

– А ты где в этом спектре?

– Быть Оскаром. Однозначно.

– Люди спят с ним?

– Нет. Он написал этот очерк для “Гранты”43 прошлой зимой – о своей покойной жене и о том, как он и думать не может о других женщинах, и некоторым от этого стало жарко и неугомонно.

Обнимаемся на прощанье рядом с ее многоквартирником, болтаем еще полчаса и обнимаемся еще раз.

Улицы по дороге домой тихи, река лежит плоская и глянцевитая. Небо темнейшего синего цвета – становится таким прямо перед тем, как сделаться черным. На полпути через мост БУ осознаю, что дописываю ту сцену в голове. Они разговаривают, я их слышу, и они в конце концов спускаются по лестнице.

Прошлой осенью парень Мюриэл сказал ей, что ему необходимо одиночество в комнате с книгами. Они прожили вместе почти три года. Он сказал, что если останутся вместе, они просто поженятся и начнут размножаться, а ему нужно писать. Так и мне нужно, сказала ему Мюриэл. Ей нахер не сдался ни брак, ни дети. Но он ничего не знает, сказал он, пусть у него и две магистерские степени. Ему необходимо одиночество в комнате с книгами. Уехал жить на третий этаж в доме своего брата в Мэне. Десять месяцев назад. С тех пор они с Мюриэл не общаются.

Через неделю после книжной тусовки Мюриэл отправляется на бат-мицву к своей племяннице и там знакомится с парнем.

– Он мне понравился, – говорит она. – Христиан.

– Христиан?

– Мой отец сказал: “Будьте уверены, уж Мюриэл-то найдет мужчину по имени Христиан на бат-мицве”.

Голова у нее немножко вскружена.

Назавтра ей звонит Дэвид, ее старый дружочек. Говорят, у женщин интуиция, но мужчины чуют соперника через границу между штатами.

– Хочет со мной увидеться, – говорит она. – Прогуляться.

– Он все еще один в комнате с книгами?

– Не знаю. – Наполовину смеется, наполовину плачет. – Христиан такой славный парень. Мы в четверг вечером собирались куда-нибудь пойти вместе. Ох, черт бы драл, чуть не забыла. Тот парень Сайлэс попросил у меня твой номер.

Звонит мне на следующее утро. Не помню, как он выглядит. Ну или не могу увязать то, что помню, с его голосом. Голос низкий и хриплый, словно неисправный двигатель. Стариковский голос. Не уверена, что это он.

Спрашивает, не хочу ли я в пятницу вечером сходить в Музей изящных искусств.

– Они открыты допоздна. А потом можем пожевать где-нибудь.

Пожевать. Так выразилась бы моя мама.

– Конечно. – Мне хочется смеяться. Не вполне понимаю почему, но не хочу, чтобы он это услышал.

– Вы смеетесь.

– Нет, не смеюсь. – Смеюсь. – Простите. Это мой пес. Он так вот ушами делает.

– Как его зовут?

Не знаю, как зовут пса Адама, и его у меня в сарае сейчас нету. Я правда не знаю кличку этой собаки?

– Адамова псина.

– Вашу собаку зовут Адамова Псина?

– Это не совсем моя собака. Она Адама. Адам – хозяин моего жилья. Присматриваю за его собакой. Не знаю, как на самом деле ее зовут.

Тишина.

Не надо мне снимать трубку по утрам.

– В смысле, наверняка я знала. Наверняка он мне говорил. Но забыла. Приходится выгуливать каждое утро аккурат когда у меня писательское время, и мне так из-за этого обидно, что я не хочу знать его кличку и выгуливаю только потому, что это дает мне пятьдесят долларов скидки по аренде.

– И смеетесь вы тоже не из-за него.

– Нет, я не знаю, чего смеюсь, на самом-то деле.

Тишина.

– У меня сейчас просто не получается соединить ваш голос с вашим телом. – Морщусь при слове “тело”. Зачем я заговорила про его тело? – И слово “пожевать” напоминает мне о маме. – Не говори ему, что у тебя мать умерла. Он позвонил, чтобы пригласить тебя на свидание. Не упоминай покойную мать.

– Хм. – Судя по звуку, он вроде бы сменил позу – прилег, может, сплющил головой подушку. – Вы с ней ладите?

– Да. Целиком и полностью. Очень душевная. – Но прикидываться, что она где-то тут, где ее нет, как вышло с собакой, я не хочу. – Но она умерла, к вашему сведению. – К вашему сведению?

– Ох, блин. Мне очень жаль. Когда?

– Недавно.

Вытягивает из меня всю историю, все подробности, известные мне о ее поездке в Чили. Признаваться вот так все еще жжет. Он слушает. Сопит в трубку. Похоже, он сам только потерял кого-то близкого. Это чувствуется в людях – отверстость, а может, это отверстие, в которое сам говоришь. С другими людьми, с теми, кто ничего подобного не пережил, ощущаешь глухую стену. Слова от нее рикошетят.

Спрашиваю, и он отвечает, что у него сестра погибла восемь лет назад.

– Обычно говорю, что это несчастный случай в походе, – объясняет. – Что она упала. Но ее убило молнией. Люди иногда очень залипают на такое. На символизм. Или на физические подробности. Либо так, либо так. А меня это достает.

– Где вы были, когда все выяснилось? – Не знаю почему, но мне нужно вообразить его в тот миг. В тот чудовищный миг. Я узнала по телефону в пять утра на крошечной кухне в Испании.

– Дома у родителей. Собирался в ту же поездку, но подцепил мононуклеоз. В тот день впервые за всю болезнь почувствовал себя нормально. Отправился в универмаг купить кроссовки, а когда вернулся, отец предложил мне сесть. Я сказал, что садиться не хочу. Услышал это у него в голосе. Уже понял. Долго злился на него за то, что сесть предложил. Такое выдирает из жизни, и после этого еще долго ощущаешь, что висишь над всем, смотришь, как люди носятся туда-сюда, и все это бессмысленно, а ты такой держишь эту коробку с кроссовками… – Доносится голос – женщина. – Ох, блин, Кейси, мне пора. У меня урок начался двенадцать минут назад.

– Ты учишься?

– Я учитель. Летняя школа. Боже, прости, пожалуйста, что приходится сейчас класть трубку, но это деканша моего факультета. Можно я тебе сегодня позвоню?

– Я работаю. Увидимся в музее в пятницу. – Не хочу слишком долго висеть на телефоне, а потом чтобы очно вышло неловко – как в том рассказе “Сочинители писем” о мужчине и женщине, влюбляющихся друг в друга за десять лет переписки, а затем они встречаются и телесно не могут угнаться за своими же словами^44.

Вешаем трубки. Моя комната опять обретает резкость – стол, блокнот. Все еще утро. Пока мы висели на телефоне, я ни на миг не обеспокоилась, что это испортит мне писательское время.

Мюриэл приходит ко мне в садовый сарай после прогулки с Дэвидом. Завариваю чай, садимся на мой матрас.

– Я думала, он переменился, что у него безуминка в глазу появится, как у Джека Николсона. Все это время боялась, что он окажется другим. Но он точно такой же. – Голос у нее надламывается. – Он точно такой же. И я не смогла к нему прикоснуться. Он стал для меня непритягательным. Мы пошли, и он обнял меня, и я подумала, что сейчас оно пройдет, это чувство, потому что все было в точности так, как я надеялась. Он хочет все как раньше. Он совершил чудовищную ошибку, говорит. А я все думала и думала, когда ж я вернусь к себе в машину. Попыталась скрыть от него, но он увидел и сказал, что я холодная, сказал, что у меня глаза, как у змеи. А следом вроде как сломался и сказал, что у нас с ним было что-то такое безупречное и он знал это с самого начала и ушел только потому, что понимал: это никогда не закончится. И запаниковал. Страшно ему стало за всю свою оставшуюся жизнь. Но потерять меня, сказал он, оказалось еще страшнее.

– Где вы были?

– У Фреш-Понда^45. Ходили и ходили вокруг. Час, другой, третий. Он такую драму развел, скакал вокруг меня, руками размахивал. Даже какого-то бегуна задел. Я все спрашивала, почему он не говорил мне этого раньше, а он отвечал, что не знает. Плакал. Никогда не видела, чтоб он плакал, – настоящими слезами. Ужасно. Но я такое изобразить не смогла. Даже не смогла сказать, чтоґ думаю обо всем этом. Все кончено. Совершенно ясно. И когда он попытался меня поцеловать, я его оттолкнула. У меня руки просто взяли и отпихнули его, я даже не успела понять, чтоґ делаю. Такое оно было физическое – отвращение это. Ощущалось биологически. Будто я знала, что никогда бы не стала детей заводить с этим мужчиной. Так ужасно и странно. Мне ясно было, чтоґ я в нем любила, я это видела, – но больше его не люблю.

Срывается. Складывается пополам у меня на футоне, обнимаю ее, глажу по спине и говорю, что все наладится, – как она говорила мне все лето. Завариваю еще чаю, жарю тост с корицей, мы опять устраиваемся на матрасе, опершись спинами о стену, едим, прихлебываем чай и смотрим в окно на подъездную аллею, где Адам, кажется, ссорится с горничной Оли.

– Написал Дэвид свою книгу? – спрашиваю я.

– Даже не начал. – Дует на свой чай. – А я с тех пор, как он ушел, написала двести шестьдесят страниц.

В обед Фабиана сажает мне в уголок двух врачей. Оба оставили у себя на карманах рубашек крупные ламинированные бейджи. Оба – терапевты в Масс. – Бол.46. Пока я наливаю им воду, они беседуют о лапароскопической биопсии печени, а когда приношу сэндвичи, они уже перешли к кишечным лямблиям.

Если б они всю трапезу не болтали о медицине, я б ничего не сказала. Собраться с духом мне удается, лишь когда подаю им их эспрессо.

– Можно задать вам короткий вопрос?

Тот, что слева, принимается возиться с пакетиком сахара. Он меня раскусил. А старший кивает.

– Конечно, пожалуйста.

– Прошлой зимой моя мама отправилась в Чили. Прилетела из Финикса в Л.-А., а оттуда в Сантьяго. У нее от простуды еще оставался кашель, но без жара. Если не считать этого, она была полностью здорова. Пятьдесят восемь лет. Никакой медицинской предыстории. – Из меня это все вылетает безупречно, как выученное наизусть. – Они проводят пять дней в столице, а затем летят на архипелаг Чилоэ, где посещают несколько островов, и на острове Каукахуэ она просыпается простуженная и с одышкой. Друзья привозят ее в местную клинику, там маме дают кислород и вызывают по рации санитарный самолет, но не успевает тот прилететь, как мама умирает.

Оба врача словно бы застывают. Тот, что помоложе, все еще держит в руках пакетик с сахаром.

– Что, по вашему мнению, произошло? В свидетельстве о смерти сказано, что остановка сердца, но не инфаркт. Почему у нее сердце встало? Это легочная эмболия? От долгого перелета? Так считает парень моего брата Фил. Но он офтальмолог.

Врачи переглядываются – не чтоб посоветоваться, а встревоженно. Как нам из этого выпутаться?

– Вскрытия не было? – спрашивает тот, что помоложе, наконец высыпая сахар в чашечку.

– Нет.

– Мне очень жаль, – говорит тот, что постарше. – Ужасное, должно быть, потрясение.

– Без ее анамнеза и полного отчета… – говорит второй и поворачивает руки ладонями вверх.

– Скорее всего, эмболия.

– Можно нам счет, будьте любезны?

Заглатывают свои эспрессо, пока я печатаю чек, оставляют две двадцатки и улепетывают из зала.

Мамина подруга Дженет была с ней в клинике на острове. Мама не сопротивлялась, рассказала мне Дженет. Ей не было больно. Она дремала. Вроде как просыпалась и засыпала. А затем села, сказала, что ей надо позвонить, после чего опять легла и умерла. Очень мирно, сказала Дженет. Стоял такой погожий денек.

Разговаривая по телефону с Дженет, я пыталась вытащить что-нибудь подробнее “погожего денька” и “мирно”. Мне нужно было все: точные слова моей матери, запах в клинике и цвет стен. Пинали ли под окнами дети мяч? Кому она собиралась звонить, проснувшись? Был ли хоть какой-то звук, когда ее сердце остановилось? Почему оно остановилось? Я хотела, чтобы мне это объяснила мама. Она обожала истории. Обожала загадки. Любое мелкое происшествие ей удавалось сделать интригующим. По ее версии, у врача был бы блудливый глаз и три курицы на заднем дворе, названные в честь толстовских персонажей. У Дженет была бы крапивница во всю шею. Я хотела, чтобы мама – и никто другой – изложила мне историю своей смерти.

Ее чемодан прибыл в дом к Калебу и Филу через три дня после похорон. Мы с Калебом открыли его вместе. Вынули оттуда ее желтый дождевик, две ночные сорочки, совместный купальник в розовую и белую клетку. Мы утыкались носами в каждую вещь, и каждая вещь пахла ею. Нашли в бумажном пакете подарки – сережки с бусинами и мужскую футболку. Мы знали – это нам. Когда чемодан опустел, я сунула руку во внутренние эластичные карманы, найти там что-то письменное, обязательно, – замечание, прощальную фразу, предчувствие, в случае если. Ничего не нашлось – кроме двух булавок и плоской заколки для волос.

Остаток недели складывается плохо. Писать дается с трудом. Любая фраза кажется сплющенной, любая деталь – липовой. Подолгу бегаю вдоль реки – в Уотертаун, в Ньютон^47, десять миль, двенадцать, это помогает, но через несколько часов во мне опять возятся пчелы. Прокручиваю 206 страниц, какие есть у меня в компьютере, и листаю в блокноте новые страницы, появившиеся после “Красной риги”. Не нахожу ни одного хоть сколько-нибудь приличного эпизода, ни одной стоящей фразы. Меркнут даже сцены, за которые я цепляюсь, когда все кажется пропащим, – те первые страницы, что написала в Пенсильвании, и глава, сочиненная в Альбукерке и излившаяся из меня словно бы медиумически. Все выглядит как долгий поток слов, будто написал это некто в болезненном бреду. Я трачу жизнь впустую. Я трачу жизнь впустую. Стучит, как пульс. Три дня подряд льет дождь, в сарае начинает смердеть, как на компостной куче. В “Ирис” приезжаю мокрая до нитки и едва успеваю обсохнуть, как уже надо катиться обратно домой. Пытаюсь бережно сложить белую блузку в рюкзак, но она мнется, и Маркус меня за это отчитывает. Каждый день я проезжаю мимо заправки “Саноко” по Мемориал-драйв, мимо уродливых бархатцев в бетонной клумбе, и жаркие слезы смешиваются с дождем. Свидание с Сайлэсом в конце недели, ради которого я уступила тучный пятничный вечер в обмен на обед в понедельник, наполняет меня ужасом. Но, отвлекшись, вспоминаю его голос в трубке и сколотый зуб, и во мне пробегает волна чего-то такого, что тянет на предвкушение.

У нас с Гарри две двойных смены – во вторник и в четверг. Когда работает Гарри, официантка из меня не очень дельная: мы погружаемся в разговоры и вымогаем у наших сушефов БЛТ^48 или крабовые котлетки, курим с Алехандро на пожарной лестнице, и всякий раз, когда нас ищет Маркус, мы не оказываемся у него под рукой, – но зато я официантка более жизнерадостная. Обаяние Гарри впитывается и в меня. Обслуживаю я хуже, но чаевые всегда выше.

– Не панна-котта он, да? – спрашивает Гарри в четверг, пока мы обедаем вишисуазом и кофе со льдом на официантской станции, а Маркус собеседует кого-то у себя в кабинете.

Гарри пригласил меня поужинать в первую же смену, которую мы отработали вместе. Он был пригож и потешен, с сексуальным британским выговором и безупречным гетеросексуальным прикрытием. Сказал мне, что родился в Лахоре, но в три годика переехал в Лондон.

– Северо-восточный Лондон? – спросила я, поскольку разговаривал он, как один мой друг оттуда, с которым я познакомилась в Париже.

– Ага, Редбридж. Ты кто – Хенри Хиггинз?49

Рассказал, что стал англичанином в девять лет, когда сменил школу и имя – с Харуна на Гарри.

– Кожа у меня посветлела как по волшебству. Ого-го фокус-покус. Но после этого я стал своим в доску.

За десертом собиралась рассказать ему о Люке, объяснить, что пока не готова заводить роман. Но когда подали панна-котту, Гарри заикнулся о своем бывшем по имени Альберт. Меня уложили на лопатки. Позже мы назвали это панна-коттским прозрением.

– Кто? – переспрашиваю я сейчас.

– Этот парень Сайлэс.

– Черт, надеюсь, что нет. Если окажется, что да, можешь забирать его себе.

– Писатель? Вот спасибо-то.

– В каком смысле?

– Не нужен мне тот, кто постоянно вот здесь. – Он помавает пальцами вокруг своих блестящих черных волос. – Мне нравятся толкачи. Писатели – не толкачи. Те, которые хорошие. А с плохим писателем я б не сошелся. Господи, ужас какой. – “Ужыс” – так он это произносит. Уходит отдать чек на свой столик. – Плюс к тому, – говорит он, возвращаясь, – я сам хочу быть краснобаем. Мне нравится доминировать – словесно. Твоя тройка хочет горячего чаю. Скажи, что на улице девяносто^50 и у них губы расплавятся, как воск.

Маркус выходит из кабинета, когда я приношу чай, а Гарри принимает заказ, – и обнаруживает наши тарелки с вишисуазом.

– Я вас больше никогда вместе на смену не поставлю.

Он всегда это говорит. И мы чувствуем себя так, будто нам по шесть лет. Корчим друг другу рожи у Маркуса за спиной.

В тот вечер домой попадаю поздно – в нижнем обеденном зале праздновал чей-то юбилей шестьдесят один человек, на автоответчике – Сайлэс.

– Кейси, извини. Мне нужно уехать из города. Ненадолго. Не знаю точно на сколько. – Рот он прижимает к трубке очень плотно, мимо него пролетают машины. – Мне жалко упускать наше завтрашнее свидание. Честно. Это единственное что. Не знаю. Я тебя едва знаю. Но. Мне надо. Надо уехать. Короче, я тебе позвоню, когда вернусь. Нет. Ну, я правда не могу. Всего тебе хорошего. – Возникает пауза, а затем: – Блин, – и трубка падает на рычаг.

– Еще один динамщик, – говорю я Мюриэл.

– Может, по семейным обстоятельствам или как-то.

– Не может. Он такой, ым, надо уехать из города, ым, ненадолго. Не знаю на сколько. – Она смотрит на меня с сомнением. – Хотелось бы познакомиться с парнем, который хочет того, чего, с его слов, хочет. Никаких больше “я просто медленно” или “мне просто надо уехать на совсем непонятное время”. Господи.

– Не вычеркивай Сайлэса.

– Вычеркиваю железно.

– Я тебе собираюсь показать рассказ, который он написал.

– Не надо. Не желаю видеть.

Мюриэл не желает, чтобы пятничный вечер у меня пропадал впустую, и приглашает к себе гостей на ужин.

Гарри меняется сменами с Ясмин и приходит со мной. Напропалую заигрывает со всеми ребятами-гетеро. Надоели ему геи, говорит он. В Провинстауне с новым помощником официанта все сложилось паршиво. Мюриэл подает цыпленка по-мароккански, кускус и сангрию. На диван постелила клок батика.

– Очень мультикультурно и богемно, – отмечает Гарри.

Почти все друзья Мюриэл – писатели, настоящие, не то что мои старые друзья, переболевшие этим, как гриппом. Она расставляет еду, как на фуршете, у себя на столе, накрытом сари и отодвинутом от стены. Накладываю себе в тарелку, стоя рядом с мужиком, который представляется Джимбо, у него в прошлом году вышел роман. “Мотоциклетная мама”. Отклики смешанные, говорит Мюриэл, но на следующую книгу у него все равно договор на шестизначную сумму.

– Лучше держаться подальше от мутной плошки с невнятным фаршем, – говорит Джимбо, толкаясь своим плечом в мое. Сразу видно: он не понимает, знакомы ли мы уже – и спали ли мы с ним. Ни то ни другое, не обращаю на него внимания. – Руди, – говорит он на избыточной громкости у меня над ухом какому-то парню по другую сторону от меня. – Вот это похоже на то, что нам давали в “А. Д.”51, когда Пепе брал отгул. – На всякий случай, для тех, кто не в курсе, что он оканчивал Гарвард. Продолжая верещать, уходит в другой угол комнаты.

Среди гостей еще один человек, у кого вышла книга, – это Ева Парк. Ее сборник рассказов получился роскошным, удостоился моря внимания в прошлом году и завоевал премию ПЕН/Хемингуэя. Она осторожно устраивается на низенькой табуретке, слушает объяснения двух коллег Мюриэл, почему Евина книга – шедевр современной беллетристики. Мы познакомились шесть лет назад, когда Ева работала над этим сборником. “Это не рассказы, – говорила она мне тогда, – это жесткие полипчики, которые я пытаюсь выковырять у себя из мозга”. Тогда она была словно объята пламенем нервной энергии. С тех пор, кажется, растеряла всю начинку. Сидя на этой табуретке, она вроде бы смущается быть тем, кто она теперь. Комплименты, которыми сыплют коллеги Мюриэл, ее мучают. На мужчинах успех оседает легче. На другой стороне комнаты Джимбо вскидывает бутылку и вопит, что Серый Гусь^52 полетел.

Мюриэл подзывает меня и втискивает на диван между собой и своим университетским другом Джорджем, который возник тут неожиданно – что, судя по всему, время от времени себе позволяет. Мюриэл мне о нем рассказывала. Несчастен, живет в Северной Каролине. На диване нам тесно, и приходится отклоняться друг от друга, чтобы сфокусировать на собеседнике зрение. У него гладкое пухлое лицо и очки в золотой оправе. За линзами – большие круглые глаза.

Гарри сидит по другую сторону от Мюриэл, и они наращивают пыл беседы, чтобы мы с Джорджем оказались вынуждены разговаривать друг с дружкой. Часть его жизни мне уже известна. Они с женой приехали в Анн-Арбор вместе учиться в магистратуре. На втором году учебы у нее начались мигрени и ее отправили к специалисту. На третьем визите врач запер дверь и у них случился секс. На кушетке, застеленной шершавой бумагой. Врач все это время оставался стоять. Мне эти подробности не полагаются, но я ими владею. В этой цепочке все они писатели – жена Джорджа, Джордж, Мюриэл, – а потому подробности не теряются. Теперь мигреней у жены нет, она живет с врачом, а у Джорджа разбито сердце, и он учит первокурсников композиции в УСК-Гринзборо^53.

– Мюриэл сказала, что ваш роман – о Кубе, – говорит Джордж.

Мне приходит в голову, что цепочка продолжается и в другую сторону: он знает о Люке, а те сочные мелочи из “Красной риги” тоже не потерялись.

– Он не совсем о Кубе. Там просто действие разворачивается.

– Почему?

– Моя мама жила там в детстве. Родители у нее американцы, но после войны ее отец открыл медицинскую практику в Сантьяго-де-Куба. Когда ей было семнадцать, пришлось решать – бежать со своим парнем к повстанцам в горы или покинуть Кубу с родителями. В книге я сделала так, что она выбрала любовь.

– И революцию.

– Ага. – Любовь и революцию. Гоняю кусок курицы по своей картонной тарелке. Надо бы сменить тему. В разговорах о моей книге я себя чувствую освежеванной. – Джон Апдайк заходил в ресторан, где я сейчас работаю, несколько недель назад, и когда я подавала ему салат, женщина рядом с ним сказала, до чего ей нравится “Кентавр”54, а он покачал головой и сказал, что написал его только потому, что в то время никаких других мыслей не нашлось. Вот примерно так же и я себя чувствую. – Любовь и революция. Не отвратительно.

– Вы сказали Апдайку, что вы писательница?

– Нет. – Смеюсь. – Ой нет. – Но когда та женщина, которой полюбился “Кентавр”, уронила вилку, я наклонилась ее поднять и дотронулась до кожаной кисточки у него на мокасинах – на удачу. – А вы над чем сейчас работаете?

– О. – Он смотрит себе на пальцы, пальцы тискают кромку салфетки. – Я немножко застрял.

– На чем?

– На рассказе.

– О чем он?

Вопрос явно мучителен и для него.

– Своего рода кража произведения искусства в Золотой орде в 1389 году.

Мне хочется, чтобы это было шуткой. Но нет.

– Ух ты. И сколько вы с этим работаете?

– Три года.

– Три года? – У меня нет намерения, чтобы оно звучало вот так. – Сейчас это уже, наверное, новелла.

– Одиннадцать с половиной страниц.

Такой подробностью Мюриэл не делилась, а подробность эта куда примечательнее, сокровеннее и – для меня, во всяком случае, – чудовищнее, чем неверность его жены. Не знаю, что тут сказать.

– Вы завтра на смене? – спрашивает он.

– Ага.

– А послезавтра?

– Угу. Почти все вечера. А что?

– Я пытаюсь позвать вас на свидание.

Но я не могу пойти на свидание с человеком, написавшим одиннадцать с половиной страниц за три года. Такие штуки заразны.

Наступает август, и “Ирис” превращается в фабрику свадеб: репетиции свадебных ужинов, банкеты и временами даже небольшие церемонии прямо на террасе. Ради таких событий ресторан закрывается на спецобслуживание, и мы разносим устриц, крабовые тосты, фаршированный инжир и шарики ризотто, а также шампанское по бокалам на особых серебряных подносах. Когда все гости рассажены, подаем салаты, затем закуски, затем десерты. Воды им, вина им. Подолгу стоим в ряд вдоль стены и наблюдаем за свадьбой, каждый со своим особым личным цинизмом.

Персонал у нас не юн. Всем к тридцати или за тридцать – ну и сколько там Мэри Хэнд. Женат только Виктор Сильва. Дана считает всех подружек невесты хамками и задирает их. Гарри убежден, что все женихи – чуланные персонажи, и приударяет за каждым. Мэри Хэнд отирается при музыкантах в углу, следит, чтобы они поучаствовали во всей трапезе по порядку и получили все напитки, какие пожелают. Я всякий раз говорю, что пара слишком молода. Все время кажется, будто они толком не знают друг друга. Смотрят друг на дружку опасливо.

Ни одно августовское мероприятие не наводит меня на мысли, что жениться – это хорошо. В любом случае сама я к этому никогда не стремилась. Мои родители были женаты двадцать три года и привлекательным это не смогли сделать нисколько.

“Мне понравилась ее прическа”, – ответил мне отец, когда я однажды попыталась выяснить, с чего он пролез без очереди в каком-то гольф-клубе на Кейп-Коде, чтобы познакомиться с моей матерью. Та гостила у подруги из колледжа, а он участвовал в турнире. В разъездных играх младшей лиги он уже чуть ли не десять лет, сказал, и если в этом году не пробьется в АПГ^55 – бросит все это. Мама спросила, чем он тогда будет заниматься. “Женюсь на вас”, – ответил он.

Мама рассказывала, что он завлек ее жаждой приключений. Гольфу можно обучать где угодно. Учит он лучше, чем играет, признался ей он. Год-два можно было б провести на юге Франции, в Греции, или в Марокко. Рвануть в Азию. К гольфу большой интерес в Японии, сказал. А дальше, кто знает, и Куба опять откроется. Говорил, может, ему удастся возвратиться с ней туда пожить. Она бросила колледж, чтобы выйти за него замуж, но после медового месяца он удивил ее покупкой дома к северу от Бостона. Нашел работу в старших классах школы, и никто никуда не уехал. Ни любви, ни революции, ни путешествий по миру – мама стала радикалом в нашем консервативном городке, раздавала листовки и арендовала фургоны для поездок на протесты против неравенства, Вьетнама и ядерной энергии. Случалось, в тех фургонах никого, кроме них с Калебом, и не было.

Она принялась ходить в Святую Марию, чтобы помочь себе остаться в браке, вспомнить верность, постичь волю Божью. Но через полгода, проведенных при церкви, она обрела Хавьера Паниагуа. Он был новым регентом, двадцати шести лет против маминых тридцати семи. Исполнял народные песни под гитару и приглядывал за игровой площадкой после мессы. Помню его первый день, когда мне было одиннадцать, потому что играть после воскресной школы мне разрешили подольше. Обычно мама звала меня с края парковки, и я немедленно шла на зов. Мама тогда была напряженная и нетерпеливая, стискивала зубы и дергала меня за руку, если я вынуждала ее ждать. Но в тот день она прошлась по газону мертвой травы и впилась каблуками в деревянную стружку, чтобы расспросить регента о песне, которую он играл. Сказала, что слышала эту песню еще в детстве на Кубе, и это его заинтересовало.

Поначалу мамины походы в церковь развлекали отца. Ему они нравились больше, чем протесты. Он даже ходил с нами на мессу в Рождество и на Пасху. Впрочем, через несколько лет его все это начало раздражать. Стал называть церковь Святой Эйфорией и потешался над отцом Тедом, краснощеким мужчиной за пятьдесят, похожим на капитана Стабинга из “Лодки любви”56. Отец Теддик мочит пледик, приговаривал отец, пытаясь меня рассмешить. Он не понимал, что настоящая угроза исходит от кучерявого парнишки с гитарой.

Хавьер прослужил в Св. Марии почти пять лет – не знаю, чем он занимался в те дни, которые не воскресенья, не знаю и когда начался их роман, пока ему не диагностировали рак, ту же лейкемию, какая забрала двух летчиков, с которыми он сбрасывал химикаты на Южный Вьетнам. Когда лечение в Бостоне ему не помогло, мама отвезла его в Финикс, к семье, и оставалась рядом, пока через полтора года его не похоронили.

Мама вернулась поздней весной моего десятого класса. Сняла домик на окраине города. Мы с отцом к тому времени съехались с женщиной по имени Энн, и когда я перебралась жить к матери, они не возражали. Поначалу мама привычной не была. Одевалась в джинсы и бисерные пояса и подолгу плакала.

Но ради меня она старалась. Я повесила себе на стенку фото Леди Ди, и когда принц Чарлз женился на ней тем июнем, она разбудила меня в шесть утра с малиновыми кексами и чайником чая “Английский завтрак”. Мы смотрели, как карета продвигается по Лондону, и мама вроде бы вдохновилась, но когда они приехали к церкви и камеры взяли их лица крупным планом, настроение у мамы поменялось. Ужас какой, сказала она. Ты посмотри на него – такой холодный. Бедная девочка. Бедная девочка, все повторяла и повторяла она. Когда выходила замуж за моего отца, она была того же возраста, что и Диана. Девятнадцать. Никогда не ввязывайся в такое, сказала она мне. Ни за что, сказала она, пока Диана медленно поднималась по лестнице, длинный шлейф стелился за нею следом. Брак – полная противоположность сказке, сказала мама.

Я ушла досыпать еще до того, как они произнесли свои клятвы.

В “Ирисе”, склоняясь к столам, чтобы долить в бокал или зажечь заново свечу, я прислушиваюсь к разговорам свадебных гостей.

– Она всегда была влюблена в соседку по комнате.

– Он уломал ее добавить два нуля к брачному договору.

– Что, так трудно найти чертова католика в этом городе?

– Она сказала, что он в постели был как казак.

– Как кто?

– Ну, это, супертвердый. Как кукла негнущаяся.

И тосты все разоблачают: тайную обиду между семьями, беспутство, безответные любови, скверное поведение, признания в последнюю минуту – все это вываливается в пьяных недомолвках и завершается слащавыми банальностями. Брачные обряды – дело дорогостоящее и муторное. Мой скептицизм способно проломить лишь одно: речь матери невесты. Что бы ни сказала она, как бы коряво ни выразилась, сколь угодно холодно, скучно или выспренно – я всегда плачу. Гарри держит меня за руку.

Август нескончаем.

Женятся и мои старые друзья. Приглашения, пересланные из Орегона, Испании или Альбукерке, в конце концов добираются до меня.

К несчастью, эти приглашения иногда находят меня до того, как свадьба состоялась.

Ставлю галочку в строке “сожалею” в ответной карточке и извиняюсь без всяких отговорок. Не упоминаю ни своего долга, ни рабочих обязанностей на свадьбах чужих людей, ни своего непонимания, зачем приглашающие участвуют в бессодержательном мизогинистском обряде, чей горестный исход неизбежен.

Просто поставить галочку – это легко. Труднее, когда тебя вылавливают по телефону. Тэра из моей школы звонит и застает врасплох. Хочет, чтобы я стала ее свидетельницей. В ноябре. В Италии. Она в курсе моей ситуации. Не совсем понятно, зачем она утруждается меня приглашать.

– Я знаю, что ты скажешь, – говорит она. – Но для тебя все обойдется. У меня громадная скидка на платья, а потому они всего по три сотни. И классические – нежно-лиловые, сможешь подрезать и носить повседневно. И договоренность у нас с виллой под Римом просто суперская. Там великолепно. Еда включена. Всего четыреста за ночь, а обычно-то типа восемьсот. И авиабилеты мы взяли блоком – бизнес-класс. Если до конца недели выкупишь, выйдет по семьсот пятьдесят.

Она рассуждает так, будто речь не о долларах, а о чем-то, что гораздо легче раздобыть, – о волосах у меня на голове, например, и я б могла просто нащипать сколько надо и сдать ей.

– Ты понятия не имеешь, насколько для меня все это за пределами возможного.

– Мне ты там нужна. Ты должна быть. Выбора нет, Кейси. – Писк у нее в голосе напоминает мне, как она выклянчивала что угодно у своей матери, пока та не уступала. – Ты едешь на свадьбу к лучшей подруге.

К лучшей подруге? Она хорошая подруга. Старая подруга. Одного запаха в гостиной ее родителей достаточно, чтобы вернуть мне три года моей жизни, но то было много жизней назад.

– Я бы что угодно отдала за то, чтобы оказаться в том прекрасном месте и посмотреть, как ты выходишь замуж за мужчину твоей мечты. – Брайен – увалень с энергией медведя в спячке. – Но у меня нету тысячи восьмисот пятидесяти долларов. У меня и ста пятидесяти долларов нет.

– Ну, я не могу тебе все оплатить. Мы уже оплачиваем все моим сестрам.

– Я не к тому. Я бы ни за что не приняла такое.

– У тебя есть работа. Тебя по телефону не поймать из-за всех этих смен, которые ты работаешь. На что еще тебе тратить деньги? Это одно из тех эгоистичных решений, о котором ты будешь жалеть потом всю жизнь. Нам надо быть там вместе – ради друг дружки. Ты повесишь это на свою кредитку – и приедешь на мою свадьбу.

– Я уже вылезла за все лимиты. Не могу больше копить долг. Едва тяну минимальные платежи.

– Осспидя, Кейси. Тебе не кажется, что рано или поздно все же надо вырасти? Нельзя ожидать, что поблажки будут вечны. Пора взрослеть. Всю жизнь в этих твоих выдуманных мирах не проживешь. Люди находят себе реальные работы и зарабатывают реальные деньги, чтобы у лучших друзей на свадьбах быть реальными друзьями. На похороны к твоей матери я прилетела из своего отпуска на Бермудах в Аризону. И дешево не было – за три-то дня билеты купить.

Мне жжет предплечья снизу.

– Твоя мать догадывалась, какие у тебя неприятности?

Если б она не сказала этого, все могло бы обойтись.

– Ты платила за тот билет, Тэра?

– В смысле?

– Ты сама, лично, платила за билет с Бермудов в Финикс?

Молчание.

– Если не считать зарплату Брайена в “Швабе”57 и карманные денежки, что тебе отец дает, сколько бы ты получала на своей работе на полставки в этой твоей некоммерческой структурке? Потянула б ты Бермуды и трешку в Сохо? Ты, что ли, более взрослая, потому что двое мужчин создают у тебя иллюзию самодостаточности?

Она вешает трубку.

Я истекаю друзьями из-за этих свадеб. Мюриэл и Гарри – чуть ли не всё, что у меня осталось.

В последний день августа прихожу утром на работу, а все официанты собрались у бара. Задумываюсь, не пропустила ли я совещание, но Миа просто зачитывает что-то вслух:

– “Лимузин «мерседес» врезался в стену в тоннеле Альма, как сообщила полиция. – Протискиваюсь между Мэри Хэнд и Виктором Сильвой – глянуть, что она читает. – Потрясенные свидетели сообщили, что машина была залита кровью”.

На барной стойке разложена первая страница “Бостон Глоуба”, на ней – громадное фото разбитого черного автомобиля. Заголовок над фотографией: ДИАНА ПОГИБЛА.

Труднее всего в писательстве – влезать во все это ежедневно, прорываться сквозь мембрану. Второе самое трудное – выбираться из всего этого. Иногда проваливаюсь слишком глубоко и всплываю слишком быстро. И тогда чувствую себя нараспашку, без кожи. Весь мир кажется влажным и податливым. Вылезаю из-за стола, и мне надо выровнять все вокруг. Коврик должен быть строго параллелен половицам. Зубная щетка – перпендикулярна краю полки. Одежде нельзя лежать вывернутой наизнанку. Материн сапфир обязан быть по центру пальца.

Когда мне было пятнадцать, подруга моего отца Энн сдавала мои свитеры в химчистку. Мама стирала их в “Вулайте” и раскладывала на полотенце сушить, но теперь она была в Финиксе с Хави, а мы с отцом жили у Энн, и она собирала мои свитеры, пока я была в школе. Те возвращались через несколько дней на вешалках, обмотанных бумагой, укрытые длинными пластиковыми пакетами, и Энн вешала их на дверцу моего шкафа. Эти мешки не нравились мне по форме – пухлые сверху из-за свитеров, а ниже длинные хвосты пустого пластика, болтаются, как испод у медузы. Боялась я этих пакетов. Вытаскивала из них свитеры, вязала каждый мешок в узлы по всей длине и кидала на самое дно мусорной корзины. Боялась, что попытаюсь удавиться во сне.

Умирать не хотелось. Живя в большом доме у Энн без Калеба, который учился в колледже и никогда не звонил, счастлива я не была, но и не грустила. У меня вообще почти никаких эмоций не осталось. Но по ночам я сходила с ума от ужаса, что где-то внутри меня кто-то желает умереть.

Мама, вернувшись из Аризоны, спросила, не хочу ли я поговорить с кем-нибудь – с профессионалом, сказала она. Не знаю, почему она это спросила, с чего вдруг, но я испугалась самой мысли, что этот профессионал может забраться внутрь и обнаружить этого кого-то – человека, который чувствовал все то, что я себе чувствовать не позволяла. Мама вернулась с разбитым сердцем и в разгар тяжбы по разводу с моим отцом. Из-за двери в ванную я слышала ужасные звуки и не могла увязать их с матерью. Она горевала, но я тогда не понимала, почему ощущается оно вот так. Сказала ей, что с мозгоправом нужно повидаться ей, а не мне.

В колледже одной из лучших подруг у меня была студентка с психфака, она откатывала на мне миннесотский личностный опросник^58. Показала диаграмму моих результатов. Все столбцы в ней были среднего размера, в пределах нормы, – за вычетом двух, которые оказались гораздо выше. Один в категории под названием “Сопротивление опроснику”. Второй показывал, как там у меня с шизофренией. Я задумалась, не связан ли тот высокий столбец, который шизофрения, с тем, что я перед сном вязала узлы на пакетах из химчистки в тот год, когда рядом не было матери, и с моим подозрением, что внутри меня есть кто-то еще. Тот страх ко мне больше не возвращался, и вряд ли я выказывала хоть какие-то признаки той болезни, но именно пока мамы не было, я начала писать прозу – может, туда-то свой шизофренический потенциал и направила.

Пока моя мама была на западе, я так же наводила порядок в предметах, как делаю сейчас после своих сеансов письма. Всегда сначала надеваю правую туфлю, а затем левую. Бросить футболку вывернутой наизнанку – ни за что и никогда. Если буду следовать правилам, мама обязательно вернется из Финикса. И вот пожалуйста – я вновь создаю правила, хотя ничегошеньки не смогу поделать теперь, чтобы ее вернуть.

Когда я навещала ее несколько лет назад, она обняла меня и сказала:

– Завтра, после того как ты уедешь, я встану вот здесь у окна и вспомню, что вчера ты была здесь, со мной.

И теперь она умерла, а у меня это чувство все время, где б я ни встала.

Адам заглядывает ко мне, заносит мою почту. Видит меня за столом у окна, поэтому впустить его придется. Вручает открытку и четыре конверта от коллекторов, проштампованных ярко-красными угрозами.

– У меня такое впечатление, что я тут скрываю беженца, – говорит он. – Как ты спишь по ночам?

– Неважно.

Сразу видно, он мне не верит. Считает меня юной и вроде как защищенной этой самой юностью.

Адам показывает на конверт от “Эд-Фанда”.

– Кошмарные ребята. Их засуживают налево и направо за незаконную деловую практику.

Мне нужно вернуться к столу.

– У тебя в Дьюке^59 разве не на халяву все получилось? Ты ж вроде в первых рядах была на всю страну?

– В четырнадцать лет, – говорю я.

– Но разве гольф – не тот спорт, где ты, если хорош, делаешься все лучше?

– Если только не продал свои клюшки.

Ему кажется, если он помолчит, я добавлю что-нибудь.

– Что ж, – говорит он наконец. – Многое можно сказать в пользу отсутствия долгов. – Он жадно оглядывает пустоту моей жизни. – В нем есть запах свободы, Кейси. Такое не унюхать, пока его не потеряешь.

Вообще-то унюхать его я в силах. Это запах черной плесени и бензина, проникающий ко мне из гаража.

Выкидываю конверты и возвращаюсь с открыткой. На одной стороне фотография заснеженных горных пиков, под ними – горы бурые, пониже, покруглее и ярко-зеленое пастбище в диких цветах и с пасущейся коровой. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КРЕСТЕД-БЬЮТТ, написано по низу. Крестед-Бьютт?

На обороте мелким почерком шариковой ручкой:

Уже сколько-то времени мне нужно сидеть за рулем и ехать на запад. Мне нужно было увидеть горы и небо. Надеюсь, смогу объясниться получше, когда вернусь. У человека, продавшего мне эту открытку, есть собака, и я подумал об Адамовой Псине и о моем единственном сожалении при отъезде – что я не пошел на то свидание с тобой.

Бросаю открытку в мусор поверх просроченных уведомлений.

В ту неделю я несколько раз навещаю публичную библиотеку ради своих изысканий по Кубе. Всякий раз застреваю среди стопок биографий, читаю о писателях и их покойных матерях.

Мать Джордж Элиот умерла от рака груди, когда Элиот было всего шестнадцать. “Мать умерла”, – ее единственные сохранившиеся слова по этому случаю. Вызвали домой из интерната, когда мать заболела, а после ее смерти Элиот утратила всякую надежду на дальнейшее образование. Стала напарницей отца по работе и по дому, ездила с ним в Ковентри, чинила отцову одежду и читала ему по вечерам Вальтера Скотта.

Д. Х. Лоренс сказал влюбленной в него девушке, что никогда не ответит ей взаимностью, потому что любит свою мать “как любовник”. Когда ему было двадцать пять, у матери в животе обнаружили опухоль. Ее последние три недели Лоренс провел при ней, читал, рисовал – и работал над тем, что впоследствии стало романом “Сыновья и любовники”. В то самое время к ним домой прибыли гранки его первого романа – “Белый павлин”. Мать взглянула на обложку, на титульный лист, а затем на сына. Он ощутил ее сомнения в его даре. Боли у нее усиливались, и он наблюдал ее нарастающие муки. Умолял врача дать ей повышенную дозу морфия, чтобы освободить ее, но врач отказался. Лоренс сделал это сам. Позднее писал: “После смерти матери мир начал растворяться вокруг меня, прекрасный, многоцветный, но невещественно уходящий. Пока я чуть было не растворился сам и очень болел в свои двадцать шесть. А затем мир постепенно вернулся, или сам я вернулся – но в другой мир”.

В детстве мать ругала Эдит Уортон^60 за то, что ребенок хочет быть один и выдумывать всякое, и запрещала ей читать романы вплоть до замужества. Когда мать умерла, Уортон отправила на похороны мужа. Сама осталась дома писать. Ей было тридцать девять, и через год увидел свет ее первый роман.

Марселю Прусту, когда умерла его мать, было тридцать четыре. Если не считать года военной службы, он провел с ней всю жизнь. После ее ухода сдался в клинику нервных расстройств, расположенную в парижском предместье, там ему запретили писать. Подумывал о самоубийстве, но счел, что если он уничтожит свою же память о матери, это вторично убьет ее. Покинув клинику, принялся сочинять критический очерк о писателе Сент-Бёве, порожденный воображаемой беседой с матерью. В этой работе он обращается к воспоминаниям своего детства, к тому, как они с матерью прощались на ночь, – и это стало началом “По направлению к Свану”61.

“Держи спину прямо, Козочка моя” – таковы были последние слова Джулии Стивенз, адресованные ее дочери, тринадцатилетней Вирджинии. Мать Вулф пробыла в постели мертвой несколько дней, а когда Вирджинию подвели поцеловать ее напоследок, мать лежала уже не на боку, а на спине, среди подушек. Щека у нее показалась холодной, как железо, и зернистой, как позднее писала Вирджиния. Через несколько дней она посетила Паддингтонский вокзал – встречала поезд брата. Закат, стеклянный купол вокзала залило пылающим красным. После смерти матери восприятие обострилось, как писала Вирджиния позднее, “словно пылающее стекло легло поверх того, что было притенено и сонно”. Той весной у нее случился первый срыв. Он продлился два года.

Несу двух черненых луфарей и турецкого жареного голубя на 13-й столик. Там спорят о наследии Роналда Рейгана, женщина говорит, что он был несостоявшимся Хауди-Дуди^62, и это замечание видится мне метким, но двое мужчин его не слышат. Подталкиваю голубя туда, где ему полагается оказаться, и тут повсюду в зале возникает жутковатый звук, похожий на инопланетное вторжение.

О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о.

Тощий парнишка в смокинге и с вислыми рыжими волосами выбегает на середину обеденного зала, люди морщатся и охают, рыжий раскидывает руки.

– Вот моя повесть, не весела, – тянет он томно. – О девушке, что мне знакома была^63.

По всему периметру зала другие ребята в смокингах продолжают о-о-о-окать. Затем песня меняет темп, все переключаются на “хей-хеи”, “боп-бопы” и “уа-о-о-о”, окружают солиста на середине, и зал взрывается аплодисментами, набирающими крещендо, когда все собираются вместе в идеальный кружок и изображают липовые улыбки а-ля пятидесятые.

Снова на арене “Кроки”64.

Пробиваю свою шестерку в компьютере на официантской станции. Дана проскакивает мимо меня со стопкой опустошенных тарелок, пинает кухонную дверь.

– Пушки на двенадцать патронов ни у кого не найдется? – говорит она линейным поварам, прежде чем дверь за ней закрывается.

“Кроки” поют “Мэка-Ножа”, и “В настроении”, и “Лев нынче ночью спит”. Для “Земного ангела”65 они хватают пожилую женщину и сажают ее на коленку к юноше с вислой шевелюрой, а остальные окружают эту парочку, обожающе взирая на нее. Затем пуляют старушку туда же, откуда взяли, – в одно движение, на последней ноте песни. Склоняют головы, словно в молитве, и медленно отступают от самого маленького из них – кучерявого херувима, тот делает шаг вперед, открывает рот, замирает, после чего запевает:

– На дивных брегах и на дивном юру… там солнце горит над Лох-Ломонд^66, – медленно и гладко, высоким, трепетным голосом. Несу на свою двойку крем-брюле – но вот уж никуда не двигаюсь. Кажется, весь обеденный зал бросает дышать. Даже Дана за барной стойкой перестает размешивать виски, который льет себе в кофе.

Остальные “кроки” присоединяются хором:

– Ты пойдешь по прямой, ну а я по кривой… – но тихо, всего лишь рокот позади высокой и сильной свирели солиста. Юноша в одиночку поет еще три куплета и последний припев.

Не видать нам друг друга с зазнобой моей

На дивных брегах у Лох-Ломонд.

Когда он умолкает, безмолвие долго и полно. А затем лавина аплодисментов. “Кроки” понимают, что на этом придется свернуть спектакль. Машут всем на прощанье и трусят за дверь.

В зале по-прежнему тихо. Доношу десерт до цели, мои две дамы за девятым промокают глаза. Поставив тарелку и разложив ложки, промокаю глаза и я. Через пять минут все едоки с удвоенной силой возобновляют разговоры и заказы.

Словно бы не могу вернуть себе равновесие. Песня назойливо продолжает звучать у меня в голове. Пробую спрятаться в холодильнике, но линейные повара уже начинают выкладывать продукты и всё заходят и заходят. Остаток смены – когда не бегаю к столикам – просиживаю на корточках возле шкафа со столовым бельем у официантской станции, делая вид, что привожу в порядок стопки скатертей и салфеток.

Когда наконец завершается смена, выбираюсь из здания и отстегиваю велосипед, но не сажусь на него. Не хочу оказаться дома слишком быстро. Не хочу лежать в постели вот такой взбаламученной. Веду велосипед за рога вдоль реки.

Начинают возвращаться студенты. Последние два дня улицы закупорило от запаркованных вторым рядом “универсалов”, набитых пластиковыми молочными ящиками и одеялами. Нынче студенты разгуливают стайками прямо по проезжей части, орут что-то другим стайкам в дверях баров. Из общежитских окон плещет музыка. Тропинка вдоль реки тоже многолюдна, тут полно первокурсников, которым пока некуда деваться. Иду неспешно, тикают колеса моего велосипеда.

Миную бегунов, гуляющих и велосипедистов. Низко над самым газоном двое пижонов в головных повязках перекидываются тарелкой фрисби. Компания девушек валяется на земле и смотрит на луну, почти полную. В такое время вечера эта тропинка была когда-то целиком моей. Уже скучаю по лету.

В Шотландии до тебя буду.

Мимо меня пробегает женщина, капюшон толстовки поднят, кулаки сжаты. Успеваем встретиться взглядами. “На помощь” – вот что, кажется, говорим мы друг дружке.

За пешеходным мостом толпа редеет. Ищу стадо гусей, но их нет. Неужели на юг уже подались?

Обнаруживаются перед следующим мостом – размашистая сердитая гуща, хрюкают и фыркают, как свиньи. Они на набережной в траве у самой реки. Некоторые наполовину в воде, крылья хлопают по поверхности. Другие клюют что-то на земле. Приближаюсь, несколько голов поднимается в надежде на еду. У меня для них ничего нет, но тут идеальное место, чтобы громко спеть о дивных брегах и дивном юру, что б этот юр ни значил, вот я и запеваю. Поднимаются еще головы. Мама сказала как-то раз, что у меня чудесный голос. Я пела вместе с Оливией Ньютон-Джон^67 в машине и пыталась вытянуть из мамы эти слова. Не просто рассеянно пела. Я нарывалась на комплимент. Голос у меня – ничего особенного, но когда мать говорит тебе что-то о тебе же, даже если ты это вымогаешь, всякий раз трудно в это не верить.

Пою гусям. И чувствую ее. Не то же самое, что вспоминать ее или тосковать по ней. Я чувствую ее рядом. Не знаю, гуси ли она, или река, или небо, или луна. Не знаю, снаружи она или внутри меня, но она здесь. Чувствую ее любовь ко мне. Чувствую, как моя любовь достигает ее. Краткое, простое соприкосновение.

Допеваю песню и толкаю велосипед вверх по речному склону. Некоторые гуси наблюдают, головы торчат над остальными. Их шеи в свете луны кажутся темно-синими, полосы под подбородком – голубыми.

Через несколько утр меня сбивает машина. Я подбадривала саму себя, выгуливая собаку. Выпали неудачные писательские дни, и меня подмывало откатиться на главу назад и исправить ее, но я не могла. Надо было двигаться дальше, добраться до конца. Художники, говорила я себе, пусть даже ничего не знаю о живописи, не начинают на одном краю полотна и не двигаются потом скрупулезно до другого края. Они создают подмалевок, основу формы, света и тени. Композицию нащупывают медленно, слой за слоем. Сейчас у меня первый слой, говорила я себе, когда мы заворачивали за угол, собака тащила меня к чему-то впереди, когти цокали по тротуару. Не полагается, чтоб сразу получилось хорошо или исчерпывающе. Нормально, что ощущается скорее как жидкое, а не как твердое, громадное, растекающееся неподатливое месиво, говорила я себе. Нормально, что я не уверена, как там дальше, – там может быть что-то неожиданное. Нужно доверять… Тут поводок вырывается у меня из руки, пес бросается через дорогу за белкой, я кидаюсь за ним и врезаюсь в чей-то серебристый седан.

Оказываюсь на земле в паре футов от того места, где была. Все смотрится, наверное, гораздо хуже, чем на самом деле. Автомобиль тут же останавливается, из него вылетает женщина, приговаривает “простите, простите, простите” с карибским акцентом, поднимает меня, обнимает. Кто-то приводит собаку. Всхлипываю, но, конечно, не потому, что мне больно. Бедро и запястье слегка саднят, но и только.

– Я вас сию же минуту везу в больницу, – говорит она.

Но мне в больницу нельзя, и я с облегчением понимаю, что и не надо. Женщина настаивает – просто на всякий случай, говорит. Иногда бывают внутренние повреждения. Приходится объяснять, что мне это не по карману.

– Я заплачу! Ну разумеется, я заплачу!

Говорю ей, что без страховки рентген обойдется в сотни долларов, она пугается и возвращается в машину.

На работе запястье болит все сильнее, а к концу вечера почти все мои заказы носит наш младший официант. Впрочем, сломанной рука не ощущается. Повезло. Если бы этот несчастный случай вышел хоть чуточку тяжелее, от медицинских расходов я бы пошла ко дну.

Когда через несколько вечеров вновь появляются Лиз и Пэт Дойл и рассказывают мне о некоей работе – настоящей, с медицинскими льготами, – я оказываюсь восприимчивее, чем была до этой аварии.

– Я подумала о вас, потому что ваша мама помогла этой организации встать на ноги, – говорит Лиз. – И это писательская работа. Им нужен писатель. – Она вручает мне визитную карточку: “ЛИНН ФЛОРЕНС МЭЗЕРЗ. СЕМЬИ В НУЖДЕ”. – Линн – тот еще персонаж. Она вам понравится.

В поход на собеседование Мюриэл заставляет меня нацепить пояс с чулками и ее бежевые туфли на каблуках. Я не отличаюсь от женщин, каких миную на Бойлстон-стрит, но ощущаю себя ряженым уродцем.

Линн не была знакома с моей матерью, но она из таких, кого мама обожала, – быстрая, говорливая, с хрупким, но обаятельным налетом женственности, прикрывающим мужскую уверенность и напор.

– Садитесь, садитесь, – говорит она, указывая мне на зеленый обитый стул. Сама плюхается в кресло за своим столом. Пододвигаю ей свое резюме. Пробегает по нему взглядом, возвращает. – У вас несусветный перебор компетенций. Аблас эспаньоль?

– Си. Виви дос анос а Барселона кон ми новио Пако ке эра ун професор де каталан перо ме хизо лока и туве…[1]

– Ой-ей. Я уже на Барселоне потерялась. – Утрирует межзубный “с” в “Барселоне”.

Выдает бланк “W-9”68 и начинает рассказывать об их страховке – золотой страховке, с ее слов, – и прочих льготах.

Мюриэл наказала мне спросить о миссии организации – так и делаю.

– Ненужную богатеям херню передаем бедным семьям, которым она необходима. – Извлекает три чистых листка бумаги из тумбочки. – Это все для проформы. Не знаю, что именно означает магистерская степень по художественному письму, но уверена, вы нас всех тут за пояс заткнете. – Она прикрепляет к бумажкам каталожную карточку и встает. – Мистер и миссис Ричард Тотмен из Уэстона отдали старый холодильник, который отправился в некую семью в Роксбери^69. Будьте любезны, напишите краткое благодарственное письмо.

Иду за ней по коридору в комнату без окон, со стулом, столом и пишущей машинкой.

– Принесите, когда сделаете. – И закрывает за собой дверь.

Смотрю на карточку. На ней и адрес организации, и адрес Тотменов. Силюсь вспомнить деловые письма, какие получала сама, – те, что подобрее, еще до того, как мои долги передали коллекторским агентствам. Выбираю самый подходящий вариант и берусь за дело. Машинка электрическая, и я некоторое время разбираюсь с тем, как она включается. У нее посередине шар, на котором все буквы. Клавиши чувствительные. Первые две страницы порчу быстро, потому что машинка всё печатает и печатает буквы, которые я не собиралась трогать. С последним листком обращаюсь бережно и оба адреса ухитряюсь настучать без ошибок, один над другим слева на странице. Понятия не имею, правильно ли делаю.

Начинаю:

Уважаемые мистер и миссис Тотмен.

Или надо писать “мистер и миссис Ричард Тотмен”? Мачеха всегда злилась на меня, когда я обращалась к ней в письме как к “миссис Энн Пибоди” вместо “миссис Роберт Пибоди”. Но поздно.

Чрезвычайно благодарим вас за то, что пожертвовали холодильник.

Что сказать дальше, не знаю. Что-нибудь о семье из Роксбери. “Вы чрезвычайно порадовали одну милую семью из Роксбери”? А правда ли это? “Чрезвычайно” уже употребила выше. “Он попал в дом к семье в нужде в Роксбери”. Три “в” на одну фразу. “Это чрезвычайно щедрый подарок”. Опять “чрезвычайно”. Мой мизинец касается клавиши, и в страницу выстреливает шесть точек с запятой. Бля. Ищу в комнате замазку. Нету. В столе всего один плоский выдвижной ящик. Никаких замазок, но есть небольшая стопка чистой бумаги. Выдергиваю лист из машинки и берусь заново.

Восемь черновиков, сорок пять минут. Когда выхожу из комнаты, Линн говорит по телефону. Взглядом спрашивает меня, что случилось, я не знаю, как изобразить мимикой ответ, она не подает мне сигналов, чтобы я подождала. Кладу письмо ей на стол и ухожу.

Восходя вечером по ресторанной лестнице в своих уютных черных кроссовках, желаю поцеловать каждую ступеньку. Мне больше не надо в ту контору на Бойлстон-стрит, не придется сидеть в неудобной одежде и печатать в комнате без окон. Буду двигаться, болтать и смеяться – и питаться хорошей едой за так. И утра, мои драгоценные утра, – они спасены.

Виктор Сильва, недавно сообщивший мне, что пишет стихи и очерки, заявляется с опозданием, облаченный в свой просторный черный плащ, и слышит, как я рассказываю Гарри о собеседовании.

– С чего, прости милый боженька, тебе вообще пришла в голову мысль о конторской работе?

– Финансовая уверенность. Медицинская страховка. Пальцы, от которых не пахнет айоли.

Сгребает мои пальцы в ладони, словно букет.

– Но я люблю запах твоих айолийных перстов, – говорит он с бразильским акцентом своей жены, а следом – на отборнейшем бардовском: – “Увы, корпенье вечное над книгой скует наш дух и кровь оледенит”70. – А затем опять своим голосом: – Ты же в курсе, что у них тут есть страховка по здоровью?

– Что?

– Неплохая. Мы пользуемся. Страховка Бии в “Полароиде” – дрянь.

– Ты серьезно?

– Стал бы я врать в это твое лицо раненого олененка? – С этими словами он, широко шагая, уходит со своими двумя чайниками.

– Он к тебе что-то такое питает асексуально писательское, а?

– Вот как это называется, значит?

Отправляюсь потолковать с Маркусом насчет страховки. Это “Кембриджский пилигрим”71, вычеты посильные.

– Почему ты не сказал мне, когда нанимал?

– Не знаю. Может, потому, что ты смотрелась так, будто мамочка с папочкой все эти презренные мелочи уже уладили.

– Да пошел ты. Мама у меня умерла, отец извращенец. Оформляй давай мне эту блядскую страховку.

“Ирис” – место хамское, однако лучше, чем писать благодарственные письма богатеям из Уэстона.

Три месяца спустя, после прогулки с псом, но до злаковых хлопьев и чая, посреди моего писательского утра где-то на середине абзаца, как мне кажется, я завершаю фразу. Поднимаю ручку на несколько дюймов над страницей и читаю ее. Это последняя фраза в книге. Ничего дальше измыслить не могу. Всё. Вот мой подмалевок.

Бранч в то воскресенье – чисто зверинец. Льет дождь, терраса закрыта, столы приходится стаскивать вниз и ставить почти вплотную друг к дружке в клубном баре. Уматываемся еще до начала смены. Гарри познакомился с каким-то студентом с гарвардского факультета дизайна, и они отправились в музей Де Кордова^72 на целый день. Сестренки-Извращенки – с похмелья, носятся вверх-вниз по лестнице, рявкают приказы, будто никто, кроме них, и палец о палец не ударяет, а мы с Мэри Хэнд тем временем молча раскладываем скатерти и приборы и расставляем цветы на все столики. Ясмин болеет, а Стефано, сменщик на подхвате, не снимает трубку. Мы всё посматриваем и посматриваем в журнал бронирований – вдруг там цифры уменьшились с тех пор, как мы последний раз туда глядели.

Публика налетает вся и разом, голодная и ворчливая. Клиентура у нас – люди, не отказывающие себе почти ни в чем, но воскресными утрами они зачастую воздерживаются от любых удовольствий – и не одни лишь католики, которым нельзя ничего есть до облатки. Иногда им приходится ждать даже первой чашки кофе. В “Ирис” они заявляются голодными как волки и в кофеиновых ломках.

Бранч – это еще и работа с Кларком, бранч-шефом. В первые мои смены с ним я думала, что он добрый, как Томас. Дал мне романеско дополнительно, как пожелала моя клиентка к своим крабовым котлетам, и без всяких жалоб заменил пережаренную вырезку. Сказал, что моя длинная шея напоминает ему Бегуна, и выкрикивал “бип-бип”73, когда я заходила за своими заказами. В конце одного плохого бранча в прошлом месяце, когда я уронила бенедикт и забыла нисуаз, а тело у меня гудело, словно улей, он нашел меня в холодильнике на ящике из-под молока, а когда я встала и собралась выйти, преградил мне дорогу. Погладил по волосам и всю меня обдышал. От него несло текилой, которой он заправлял себе кофе.

– Хер ты сосешь, наверное, лучше, чем столы обслуживаешь. – Он ухмыльнулся, и я поняла, что в прошлом этот подкат у него срабатывал.

– Не-а, – сказала я. – Не лучше. – После чего поднырнула ему под руку и налегла на здоровенный рычаг – дверную ручку.

Назавтра пришла пораньше – рассказать Маркусу о случившемся.

Он рассмеялся.

– Господи, Кейси. Ты заявилась вся такая, бля, серьезная, что я решил, ты мне сейчас расскажешь, что кого-то убила. Он с тобой заигрывал. У Кларка всегда есть кому хер соснуть, уж поверь мне.

После я услышала, как они с Кларком хохочут в кухне.

С тех самых пор Кларк меня и наказывает.

Двери впихивают меня в зал. Внизу три семьи по пять человек за пятнадцать минут и две двойки наверху, Дана и Тони при этом вдвоем обслуживают одну компанию из двенадцати человек.

Фабиана подкидывает мне еще и тройку.

– Ты садистка, – шепчу я ей, проскальзывая мимо с подносом самос и “кровавых мэри”.

– Остальные всё еще в хлам после вчерашнего. Отдуваешься за команду.

Два маленьких мальчика за новой тройкой смотрят прямо на меня. Дети на бранчах страдают больше всех. Их лица можно использовать для плакатов ЮНИСЕФ. Но добраться до них я не могу. Надо отнести основные блюда на одну из моих пятерок наверху. Нам не позволено носить еду на подносах, можно только напитки – на маленьких красных лакированных. Тарелки простояли в окне под тепловой лампой достаточно долго и нагрелись, но у меня нет времени найти полотенце. Гружу четыре на одну руку и подхватываю последнюю левой, пинком открываю кухонную дверь и прямиком налетаю на одного мальчишку. Два омлета скользят по тарелкам, но замирают аккурат на краю.

– Извините, мисс, – говорит он. На нем красный галстук-бабочка и рубашка в бело-оранжевую клетку. Густые волосы зачесаны и все еще влажны. Ему шесть или, может, семь. – У моего папы день рождения. – Протягивает мне пачку наличных: – Можно я заплачу за нашу еду?

– Можно. Но после того, как я принесу ваш заказ. После того, как мы узнаем, сколько он будет стоить. – Тарелки жгут мне правую руку.

Рот у него кривится. Он выучил только эти слова. Других у него нет.

– Так. – Ставлю тарелку в левой руке на стойку официантской станции. – Приму сейчас. Если будет сдача, я тебе принесу. Но чек не дам. Годится?

Он кивает, вручает мне деньги и быстро, но зигзагами возвращается к себе за стол.

Внизу в клубном баре семья просит кетчуп, дополнительный соус “цезарь”, одного “арнолда палмера” и бокал гриджо, но, вернувшись наверх, я не в силах проскочить мимо мальчиков в галстуках-бабочках. Обхожу Мэри Хэнд – та мечет салаты на свою восьмерку – и замираю возле столика мальчишек.

Они отрываются от своих меню одновременно. Отец взгляда не вскидывает. Но знаком мне. Отец – Оскар Колтон.

– Как у вас дела? – спрашиваю я, склоняя голову к мальчишкам справа от меня и надеясь, что смогу принять у них заказ на напитки, пока мой румянец не набрал полную силу.

Обслуживать писателей – погибель моя. Несколько недель назад приходила Джейн Энн Филлипс, и лицо у меня вспыхивало всякий раз, когда я шла к ее столику. Для меня ее сборник “Черные билеты”74 – настоящий молитвенник. Когда она и две ее подруги заказали чай, чашки дребезжали на блюдцах, пока я их расставляла. Придется попросить Мэри Хэнд, чтоб столик Оскара Колтона забрала себе.

– Хорошо, – отвечает мальчик постарше, тот, что принес мне деньги.

– Горячий шоколад, горячий кофе, горячий чай?

– Горячий шоколад? Летом? – переспрашивает мальчик помладше.

– Сейчас не лето. Сейчас осень, – говорит его брат, с нажимом выговаривая “нь”.

– Прошу прощения, – говорю я. – Я когда-то работала на лыжном курорте в Нью-Мексико, и иногда выскакивает вот это: горячий шоколад, горячий кофе, горячий чай. – Сперва румянюсь, а следом лепечу: – Могу принести холодным, если хотите.

– Никакого шоколада, – говорит Оскар, все еще не глядя, слава богу. – Мне кофе. Черный.

– А вам двоим?

Молчание. Конечно же, они хотят шоколада.

– Обоим апельсиновый сок, – бормочет Оскар, переворачивая меню, обнаруживает, что там пусто, вновь смотрит на лицевую часть, хмурится.

Мэри Хэнд достается шестерка, и отдать ей этот столик я не могу. Приношу своему внизу напитки и соусы, затем возвращаюсь за соком и кофе. Меню они сложили опрятной стопкой на край стола. Без меню смотреть им некуда. Ставлю стаканы с соком возле ножей напротив мальчиков и наливаю кофе из наших посеребренных кофейников в чашку Оскара. Все трое молча наблюдают за моими руками. Даже в суматохе и грохоте бранча осознаю пустой стул – брешь, где полагается быть матери.

Оскар тянется к чашке еще до того, как заканчиваю наливать. Делает долгий глоток, держит чашку обеими руками перед собой. Вспоминаю, как Сайлэс говорил, что Оскар убрал руки за спину, когда слушал его рассказ, и никто не понял, что это значит.

– Ребята, – говорит он.

– Мне, пожалуйста, хотелось бы яйца с сосиской и галету и к этому фрукты, – говорит старший.

– Яичницу-болтунью или глазунью? Или в мешочек?

Мальчик смотрит на отца.

– В мешочек – это как бы вареное, но не в скорлупе. Тебе не понравится. Оно жидкое.

– Болтунью, пожалуйста.

– А тебе?

Мальчик помладше глазеет на меня, забыв положенные слова. Глаза у него наливаются слезами, он утыкается головой себе в сгиб локтя.

Я пытаюсь угадать.

– Блинчики с черникой и к этому бекон?

Он яростно кивает.

– Читаете мысли, – говорит Оскар без особого впечатления. – Мне яйца всмятку. – Вручает мне меню. – Только потому, что мне хотелось произнести слово “всмятку”. – Глаза у него кратко вспыхивают – ярчайшим зеленым.

Прошу сделать этот заказ вне очереди. Мэри Хэнд говорит, что Оскар с семьей приходил сюда каждый год на День матери.

– Я уж думала, больше его не увижу.

– У него день рождения. Дети угощают. – Показываю пачку наличных.

– Какая прелесть, умереть не встать, – произносит она со своей оттяжечкой, набивая в компьютер здоровенный заказ.

Из-за угла выворачивает Маркус.

– Ты в курсе, что это Оскар Колтон, да?

– Да, я в курсе.

Когда приношу еще кофе, обе руки у Оскара заняты – рестлинг большими пальцами. Он и дети расцепляют руки, дают мне налить.

– Скажи “спасибо”, пап, – говорит младший.

– Спасибо.

Возобновляют рестлинг.

Гружу следующий заказ с пятерки, несу его вниз, забираю тарелки, доливаю кофе, раздаю десертные меню, сажаю новую двойку, которую приткнули возле уборных. Гори, облаченный в белое по случаю крокетного турнира в Ленноксе этим вечером, подходит к столику Оскара. Кое-кто из сидящих рядом наблюдает.

– Бенедишки твои готовы, – говорит мне Тони, проскакивая мимо с пятью шоколадными бомбами на руке.

– Ты не официантка, если за едой не приходишь, – говорит Кларк, когда я оказываюсь в кухне. Стегает меня тряпкой через окно, тряпка чиркает по олландезу, олландез брызгает мне на щеку и на воротник. Жжет. Вытираюсь, глаза наливаются слезами, но успеваю развернуться со своими двумя бенедиктами до того, как он это замечает.

– Сучка кривожопая, – говорит мне вслед, я пинаю дверь.

Задача – не угодить всем понемножку, распределить неудовлетворенность равномерно. Когда спускаюсь и доставляю блюда к столику № 4, столик № 6 готов заказать десерт. Заказ Оскара и мальчиков уже наверняка готов, но человек за шестым не в силах решить, пирог с бурбоном и пеканом он хочет или компот.

Кларк ждет меня в дверях. Лицо у него лоснится от жира и всё в поту.

– Я тут жопу рву ради твоего заказа вне очереди, а ты не паришься за ним явиться.

– Добро пожаловать на бранч. Мне в восьми местах надо быть одновременно, вверху и внизу, и меня дрючат, если не успеваю. Иногда надо оставлять тарелку с блинчиками под лампой на три минуты. Поглядела б я на тебя в таких раскладах. Тебе-то что – стоишь, яйца колотишь да срешь людям на головы.

Энгус, мой единственный союзник, когда за плитой не Томас, издает долгий свист.

Кларк разворачивается на месте и велит ему нахер заткнуться.

– Я прослежу, пизденка, чтоб тебя уволили.

– Напугал, бля, ежа бранч-шефом, – говорю я и проталкиваюсь мимо него за своим заказом.

В зале предупреждаю мальчиков, что тарелки очень горячие и их не надо трогать. Яичницу Оскара ставлю последней. На вид она пережарена.

– Скорее в убитку, чем всмятку, боюсь. Шеф сегодня бездарный говнюк.

Мальчики вытаращивают глаза.

Оскар дергает уголком рта.

– В смысле, гад. Гад. Простите меня, пожалуйста. – Смотрю на мальчиков. – Это ужасное слово, и мне нельзя было его употреблять. Это человек, у которого много гнева, и он срывает его на мне.

– Он в вас, возможно, влюблен, – говорит Оскар.

Это настолько беспомощно и по-дедовски, что я задумываюсь, не старше ли он тех лет, на какие выглядит.

– Совершенно точно нет, – говорю. – Он на дух не выносит меня – ну или что уж я там для него олицетворяю. На самом деле, кажется, ему нравится она. – Показываю на Дану. – Но ей нравится он. – Показываю на Крейга за баром. – Хотя, на мой вкус, он довольно-таки асексуален.

Мальчишки вновь вперяются в меня. Не привыкла я к детям.

– Кетчуп?

– На яичницу? – переспрашивает мальчик постарше.

– Куча народу любит поливать яичницу кетчупом.

– Правда? – Переводит взгляд на отца за подтверждением.

– Проверенный факт, – говорю я.

– Мы не из той кучи, – говорит Оскар.

– И я тоже. Бон профиґт[2]. – Допускаю, что Оскар в силах справиться с чуточкой каталана. Мне неймется улизнуть. Там, где соус олландез попал мне на щеку, печет. А от их доброжелательности после Кларковой пошлятины у меня саднит в горле.

С остальными своими столами заканчиваю, пока Колтоны едят.

– Это улыбочка, что ли? – спрашивает Тони, пока мы ждем у бара напитки, а я гоняю кубик льда по ожогам на внутренней стороне правой руки.

– Бля, нет. Нацепи свои липовые очки, четырехглазый.

– Ты улыбаешься, а я никогда тебя с улыбкой не видел.

– Чушь.

– Ладно, когда Гарри нет рядом. Гарри помогает тебе улыбаться.

– Гарри очень смешной.

– Да? По-моему, он высокомерный козел.

Тони много раз пытался подкатывать к Гарри – безуспешно.

– Это все из-за акцента.

– Те дети на тебя глазеют.

Оборачиваюсь, и они отводят взгляд.

Крейг вручает мне “отвертки”.

– Хочешь чуть погодя шарлотку пополам? – спрашиваю.

– Конечно, – отвечает Тони.

Я его удивила. Внезапно кажется, что осчастливливать людей легко.

Съев блинчики с беконом, младший сын Оскара оживляется.

– Вам млекопитающие или амфибии больше нравятся? – спрашивает он меня.

– Млекопитающие.

– Карты или настольные игры?

– И то и другое.

– Надо выбрать.

– Карты.

Отдаю себе отчет, что в кухне – десерты, а два столика внизу желают расплатиться.

– Отпусти ее работать, Джеспер.

Джеспер. Вид у него аккурат такой, какой полагается Джесперу. Маленькое мягонькое лицо с пухлыми губами, длинными ресницами и отцовскими зелеными глазами.

– Синий или красный?

– Синий.

– Мисс Мёрфи или мистер Перес?

– Мисс Мёрфи.

Все смеются, громче всех – Джеспер.

– Теннис или гольф?

– Теннис. Но ни в то, ни в другое я не играю.

– Как же вы тогда выбираете?

– Гольф терпеть не могу.

Его это, кажется, расстраивает.

– Даже мини-гольф?

– Мини-гольф годится.

– Папа у нас играет очень-очень хорошо. Никто его не победит.

– Я б могла. – Не знаю, зачем это говорю. Помимо того, что это правда.

Мальчики протестуют. Поднимают такой шум, что публика за окрестными столиками начинает поглядывать.

– Не могли б!

Смотрят на отца – пусть вступится за себя. Он пожимает плечами. Не то чтобы широко улыбается, но тарелку отодвинул и пальцы сплел перед собой. Улыбаюсь и думаю, как расскажу об этом Мюриэл. Собираю все с их стола и ухожу.

Возвращаюсь с десертным меню.

– Я помню, что уже обозначили правило “без шоколада”, а потому десерт, надо полагать, не прокатит.

Мальчики смотрят на отца.

– Прокатит.

Ликуют. Раздаю меню. Стоя за стулом у Оскара, изображаю жестами, будто втыкаю во что-то свечку и задуваю ее. Брат Джеспера кивает украдкой, а вот Джеспер взвизгивает. Оскар оглядывается, я отворачиваюсь. Когда он вновь ко мне спиной, подмигиваю мальчишкам.

Джеспер заказывает крем-брюле с базиликом и лавандой, его брат выбирает таитянскую коппу, Оскар же предпочитает печенья-медальоны. Под свечи печенье не годится, и я отправляюсь к нашему кондитеру Элен в ее дальний альков на кухне. Тут совсем другая земля. Элен слушает классическую музыку. Ее команда в белых шапочках, а не в банданах, белые фартуки чисты, если не считать мелких художественных мазков шоколада и малины.

Мэри Хэнд здесь, нагружается десертами.

– Джон-пострел везде поспел, – говорит она и исчезает.

Элен склоняется над рядом грушевых компотов и кладет на серединку каждого по черничине.

Показываю на машинку, печатающую мой заказ.

– Можно мне как-нибудь приткнуть свечку-другую в ту тарелку с печеньем?

Кивает. Жду.

Игор медленно отрывает ленту с заказом и кладет ее рядом с остальными. Всегда кажется мне нарисованным – с этим его вздернутым носом и длинными пальцами. Двигается как танцор. Лет на двадцать моложе Элен, но они неразлучны с тех самых пор, как ресторан открылся в начале восьмидесятых.

В их маленькой холодильной камере стеклянная дверь, а внутри все выглядит как в ювелирной лавке – безе и пекарская крошка, карамельные птифуры и белые шоколадные бабочки. Игор вытаскивает крем-брюле, кладет его на кружевную тарелку и обжигает поверхность голубым пламенем, пока сахар не раскаляется и не плавится. Следом снимает с полки тарелку и из здоровенного кондитерского мешка выдавливает на середину толстый спиральный конус крема мокко. Толкает эту тарелку к Элен как раз в тот миг, когда она толкает к нему коппу Джона. Выкладывает три печенья вокруг крема мокко и втыкает в крем длинную бенгальскую свечу, а Игор тем временем высыпает глазированную малину и в мороженое, и на крем-брюле. Элен отклоняется вправо, чтобы Игор поджег кончик свечи горелкой, оба вытирают стальной стол, стоит мне только забрать тарелки. Покидаю их ноктюрны Шопена, миную “Зеппелин” – “Тебе мою дам любовь”75, Кларк орет стейкам на гриле – и вплываю в Крейгову подборку Синатры в зале.

Приближаюсь к Оскару сзади, чтобы мальчишки видели. Джон-то улыбку сдерживает, а вот когда летящие во все стороны искры замечает Джеспер, он принимается хихикать и топать ногами.

– Ой нет, – говорит Оскар, оборачиваясь. – Никакого пения. Умоляю, никакого пения, – просит он, но мы с его сыновьями запеваем, затем и те, кто рядом, а следом и два “крока” за четвертым столиком, зашедшие поесть с родителями, а за ними Тони, Крейг, Гори – да практически все. Оскар делает мне злые глаза, и я не разберу, поют его дети или хохочут до упаду. Затем все аплодируют, Оскар пытается задуть бенгальский огонь, но приходится ждать, пока не выгорит до конца.

– Гнусная шуточка, – говорит он.

– Ты сердишься, пап?

– На вас двоих я не сержусь.

– Не сердись, пап, – ни на кого.

Оскар протягивает руку, дотрагивается до рукава Джона.

– Ох, мой хороший, я не сержусь. Я пошутил. Замечательный день рождения.

Джеспер лупит ложкой по корочке жженого сахара.

– Обожаю вот это, – говорю я ему. – Как лед, хотя на самом деле наоборот. Делается из жара, а не из холода.

Осознаю, что застряла у их столика.

– Что-нибудь еще желаете? – спрашиваю я, включая обратно свой официантский голос. Кажется, все трое от этого торопеют. Качают головами.

Встаю возле официантской станции, протираю чистые бокалы на подставке, которые вынес Алехандро, устыженная, что застряла у столика. У меня с этим трудность – я привязываюсь. Чужие семьи – моя слабость.

Когда уходит большой стол Мэри Хэнд, я помогаю ей привести его в порядок. Оскар подает знак, чтоб я несла счет. Распечатываю его, но кладу в карман. Вышло $87,50. Достаю пачку наличных, которую дал мне Джон. В основном однодолларовые купюры – $24. Два столика в клубном баре дали мне чаевые наличными, разницу покрою запросто.

Приношу подносик – из наших специальных маленьких, для чеков – с тремя мятными шоколадками.

– Ваши сыновья заплатили вперед. С днем рождения.

– Что? – переспрашивает он, но я уже ухожу.

Наблюдаю, как он с ними препирается. Мальчишки лыбятся. Джеспер болтает ногами под столом. Оскар встает, встает и Джон, а Джеспер остается на своем стуле. Брат тыкает в него, Джеспер пытается тыкнуть в ответ, но промахивается. Оскар жестом велит Джону отойти, склоняется, сгребает Джеспера и закидывает к себе на плечи легко, будто шаль. Оборачивается, смотрит на официантскую станцию. Я у дальних окон, вожусь со свертками приборов, но Оскар не поворачивается так, чтобы увидеть меня. Затем уходят.

Убираю со стола: бокал с мартини осушен, сгоревшая палочка от бенгальской свечи брошена среди крошек от печенья, крем-брюле с базиликом и лавандой почти не тронуто – за вычетом слоя сахарного льда. Иван, помощник на бранчах, приходит помочь мне унести все остальное – соль, перец, порционный сахар и вазу с цветами. Снимаем розовую скатерть, остается только белая. Приношу посуду Алехандро, а когда возвращаюсь, Мэри Хэнд говорит:

– Сдается мне, у Маркуса с твоим дядькой потасовочка. – Потасовочка в бельведере. Чувствую, как воспоминание камнем падает сквозь мое тело.

Оскар – в дверях, показывает на меня. Маркус явно пытается вмешаться, но Оскар похлопывает его по руке и идет дальше. Перехватываю его на полпути. Все столики уже убраны, зал пуст, Крейг ушел, не играет никакая музыка. Слышу, как топают по лестнице внизу его мальчишки. Он тяжко дышит через нос. Я бы решила, что случилось что-то ужасное, да только знаю, что речь всего лишь о деньгах.

– Эй, – говорит он, запыхавшись. Кажется, будто мы одни в узком вестибюле, а не в громадном обеденном зале. Стоит близко, руки глубоко в карманах, плечи вздернуты. Без детей выглядит юнее, чуть ли не мальчишкой. – Обвели они вас вокруг пальца, да?

– Нечаянно.

– Не очень-то я уверен. У Джона все неплохо с математикой.

– Цены – мелким шрифтом, сильно в стороне. Никаких знаков доллара. Может, не заметил или не понял.

Он неохотно кивает.

– И вы ему это спустили.

– На нем был галстук-бабочка.

Он смотрит себе на ноги, борется с улыбкой. На нем ношеные походные ботинки с красными шнурками. Вскидывает взгляд, но не поднимает голову, и от этого глаза у него еще зеленее – в свете с террасы, что падает из-за моего плеча.

– Наверное, я бы предпочел считать его невнимательным, нежели безнравственным. Так или иначе, я вам должен шестьдесят три пятьдесят плюс чаевые.

– Я уже сдала наличку.

Он протягивает мне стопку двадцаток, только что из банкомата.

– Вам придется это принять.

Качаю головой.

– С днем рождения.

– Я не уйду, пока вы не возьмете.

Отступаю на шаг.

– Ваши мальчики хотели вас угостить. Я просто им немножко помогла. Мне пора возвращаться к уборке.

– Тогда я просто оставлю их прямо здесь. – Роняет купюры на пол. Они разлетаются. Четыре двадцатки.

– Я не буду их подбирать. – Разворачиваюсь и ухожу за официантскую станцию в кухню.

Чуть погодя меня отыскивает Маркус. В руках у него розовый конверт с белым ирисом в уголке.

– Пусть клиенты сами платят за свою еду, ага? Даже если они выглядят как Кевин Костнер.

Кевин Костнер? Оскар Колтон гораздо краше Кевина Костнера.

Маркус протягивает мне конверт.

Надписано мелким почерком без наклона:

Кейси

(интересное имя)

Не вскрываю. Кладу в карман фартука и завершаю уборку.

Когда оказываюсь на улице, свет дня застает меня врасплох. Между верхним и нижним этажами я и забыла, что работаю бранч, а не ужин. Площадь тиха. Направляюсь к реке пешком. Моя вечерняя смена начнется меньше чем через час. Я по-прежнему в форменной одежде. Солнце вышло и выжгло почти весь дождь. Ощущаю солнце спиной, теплый воздух на руках. Иду к мосту Ларца Андерсона, размышляю о Фолкнере и Квентине Компсоне^76, о Квентине думаю, как о давнем возлюбленном, – с набрякшим сердцем, о Квентине, рухнувшем под гнетом южных грехов, об угол столика он разбил стекло и вырвал стрелки у дедовских часов в свое последнее утро перед тем, как выйти из своей гарвардской общежитской комнаты и покончить с собой.

Преодолев полпути через реку, подтягиваюсь и сажусь на парапет, свешиваю ноги и высматриваю в воде тело Квентина. Как человек в Миссисипи в 1920-е умудрился создать персонажа, который кажется официантке в 1997-м живее, вспоминается с большей нежностью, чем едва ли не все знакомые ей мальчишки? Как можно создать такого персонажа? Цемент теплый. Несколько человек проходят по тротуару у меня за спиной. Легкий толчок – и я полечу вниз, как Квентин. Но не погибну. Тут не больше двадцати футов высоты, до обоих берегов плыть близко. Квентин, чтобы утонуть, привязал чугунные блины к щиколоткам.

Вскрываю конверт. Четыре двадцатки и записка. Я надеялась на записку.

Кейси,

наверняка множество липких типов приглашали вас сыграть с ними в мини-гольф. Джон и Джеспер – не липкие типы, стало быть, 2 из 3. Всю дорогу вниз по лестнице они умоляли меня пригласить вас. Вот я и приглашаю. 538-9771. Позвоню вам в “Ирис” через пару дней. Нам нравится в “Царь Тутт” на трассе-12. Сплошные мумии и аспиды.

Оскар К.

Весь остаток времени просиживаю на мосту. Перечитываю записку Оскара еще раз. У меня под ногами появляется нос гребной лодки, она выскальзывает из-под моста в два сильных синхронных движения. Гребут женщины, их восемь, сидят спиной по ходу, лица свело в гримасы, стонут в такт всякий раз, когда всем телом проталкивают весло сквозь воду, – та под таким углом кажется тугой, как цемент. В краткой паузе между стонами, когда они съезжают обратно, рулевая – малютка-орешек в бейсболке, приткнувшаяся на корме, – говорит в гарнитуру на голове: “На воду раз… два… три!” – и лодку дергает вперед, гребки делаются яростнее, звук гаснет, лодка делается все меньше и меньше, пока не проскальзывает под мост Уикс и не исчезает.

Снова достаю письмо Оскара. Мне нравится эта фраза – “Вот я и приглашаю”. Мне нравится представлять себе его у Маркуса в кабинете, как он зачеркивает слова, чтобы не просить еще один розовый бланк “Ириса”, – я вот так же писала мистеру и миссис Ричард Тотмен из Уэстона. Мне приятно, что автор трех книг, пусть и немного, но все же потрудился над запиской, адресованной официантке на бранче. Номер своего телефона он вычеркнул не так жирно, как остальные места. Я поклялась никогда в жизни больше не ударить по мячику для гольфа, но ради него и этих мальчишек могла бы сделать исключение.

На мой третий день рождения отец подарил мне набор пластиковых клюшек в клетчатой сумке для гольфа. Там имелся и стакан, куда надо было загонять мяч, – отец положил его на ковер в нескольких футах от меня и показал, как замахиваться, я замахнулась, и мячик попал в стакан. Отец утверждает, что никакие другие подарки я не распечатала и играла с тем набором до самого отхода ко сну. Мама утверждает, что отец заставил меня играть с тем набором до самого отхода ко сну. К тому времени, когда я доросла до сознательного возраста, моей жизнью вне школы стал гольф – в четыре я играла в местном клубе для восьмилеток и младше, а к шести стала ездить по общенациональным соревнованиям. Как и многие родители, мой отец желал дать мне то, чего не получил сам, – а затем пожелал, чтобы я достигла того, чего он не достиг.

Калеб говорит, что никогда не обижался на то, что отец проводит столько времени со мной. Говорит, что до того, как появилась я, отец вечно таскал его на тренировочную площадку. У него хорошо получается изображать лицо отца, когда Калеб однажды промахнулся семнадцать раз подряд. Когда я заняла его место и у меня все получилось, жить Калебу стало намного легче. Хорошие годы были, говорит. Пока друг моего отца Стю не порекомендовал Калебу интернат для мальчиков в Вирджинии – чтобы развить в нем мужчину. Мама с этой затеей боролась, но Калеб уехал, когда мне было восемь.

Когда-то я думала, что родителей сделали несчастными мои занятия гольфом, что гольф – источник их раздоров. Мама говорила, что отец портит мне детство своей одержимостью, отец говорил, что мать боится моего успеха, потому что он не вписывается в ее пролетарские фантазии о воспитании революционеров.

Мы были во Флориде – участвовали в юношеском турнире для приглашенных в Палм-Бич, – когда мама собрала вещи и уехала с Хавьером. Я играла не блестяще, но одна из моих главнейших конкуренток подцепила кишечный грипп, а другая испугалась крокодила в воде у седьмой лунки, и я победила. В самолете домой папа рассмешил меня до ужаса, спрятав лицо за инструкцией по технике безопасности и изображая, как аллигатор показывает глаза из-под воды. Мама оставила в доме несколько непогашенных ламп, поэтому мы не сразу поняли. Пока не услышали сообщение на автоответчике – старого типа, с миниатюрной кассетой внутри. Отец жахнул кулаком по ее голосу, и автоответчик полетел в стену, не успела мама договорить. Назавтра я попробовала дослушать, но кнопка “воспр.” уже не нажималась.

Потом мама сказала, что развела их с отцом не ее влюбленность в Хавьера. Сказала, что последние несколько лет с отцом были вообще-то самыми простыми. С Хави она была счастлива, и это пронизало всю ее жизнь, включая брак. А вот когда Хави начал умирать, стало невозможно. Своим отчаянием – как до этого счастьем – она с моим отцом поделиться уже не могла.

Последовало несколько недель, когда в холодильнике у нас стояла приносная еда в кастрюльках и лазаньи, мужчины у нас в гостиной наливали отцу выпить. Когда это закончилось, он слегка расклеился, рыдая над полуфабрикатными ужинами, которые я ему разогревала. Я тогда училась в девятом классе – первый год в старшей школе, где он преподавал. Два класса учил математике и тренировал в зависимости от сезона футбольную, баскетбольную и бейсбольную команды у мальчишек. Гольф со мной был спортом после школы и по выходным. Теперь, когда матери рядом не стало, он добавил в мое расписание еще больше тренировок и соревнований, в тот год мы начали ездить и по колледжам, чтобы я знакомилась с тренерами и играла раунд-другой с местной командой. Иногда слышала, как он разговаривает с тренером, вываливает ему всю историю, как его жена сбежала с умирающим священником, хотя Хави был просто фолк-певцом и агностиком. Но из-за священника байка у отца смотрелась лучше. Я боялась, что он этим своим слезливым сюжетом портит мне шансы, но к осени десятого класса мне уже пообещали полную халяву в Дьюке.

В тот год к нам домой по вечерам стали захаживать игроки из его команд, старшеклассники, я их стеснялась. Отец раздавал им пиво, и они вместе смотрели спорт по телику, из своей комнаты я слышала, как нарастают и затихают их крики ликования и стоны. В школе я время от времени спускалась в кабинет к отцу, в подвал, и в перерывах делала там домашку у него на диване, но теперь там болтались они, целой ватагой, басили и отпускали сардонические шуточки. А бывало, когда, я точно знала, он не преподает и не тренирует, дверь к нему в кабинет оказывалась заперта, чего раньше никогда не случалось, а изнутри – ни звука. Иногда на тренировке по гольфу после школы он бывал рассеян и вял, терял счет моим ударам или тащился где-то сзади, хотя раньше несся вперед, и я гадала, уж не накуривается ли он в школе с теми мальчишками.

За несколько недель до того, как мама вернулась на восток, я спустилась как-то раз к отцу в кабинет, мне в тот день нездоровилось. Ушла с баскетбольной тренировки, надо было прилечь где-нибудь. Дверь в кабинет была закрыта, но не заперта. Внутри полумрак, свет я не включала. Улеглась на диван, провалилась в щель под спинкой. Спать не получалось – слишком шумно. По соседству располагалась девчачья раздевалка – основной состав выходил, а запасной и третий возвращались, все вопили, плескались и хлопали железными дверцами. Я решила, что отец уже в зале с командой. Поблизости слышались какие-то голоса, приглушенный смех. Через несколько минут я уловила, как дверь в подсобку за диваном открылась. Трое мальчишек, уже облаченные для тренировки, прямиком направились к выходу. Отец появился последним. Прокашлялся, застегнул ремень и вышел из комнаты. Все двигались быстро. Меня не заметили. Я слушала, как они удаляются по коридору и толкают тяжелую дверь в спортзал. Встала и зашла в подсобку. Дальняя стена испускала тоненькие лучики света. В ней было просверлено несколько дырок, маленьких отверстий, – с прекрасным видом на девочек.

Когда мама вернулась, я ни единой ночи больше не провела в доме у отца. Показала заведующему спортподготовкой те дырочки в стене раздевалки, и весной отец объявил о своем раннем выходе на пенсию. Я перестала участвовать в соревнованиях, но Дьюк свое слово сдержал и меня взяли, хотя после того, как в первую же неделю ушла из команды, я осталась без стипендии. Понимала, что помогать с оплатой учебы отец не будет, раз я не играю в гольф, а потому нашла себе работу в барбекю-ресторане и взяла свой первый кредит, на нем нарос сложный процент, который я и тащу за собой до сих пор. Но в гольф вернуться не могла. Достаточно было взяться за клюшку – и становилось худо.

Среди полученной почты вижу страховую карточку “Кембриджского пилигрима”. На логотипе у них здоровенная черная паломническая шляпа с белой пряжкой. Срисовываю и отправляю Калебу. После колледжа он несколько лет прожил в Бостоне и считал забавным, до чего же затаскали местные предприниматели этих Пилигримов – скопидомов и зануд. Под рисунком пишу: “Совсем скоро я буду здорова, как пилигрим! Средняя продолжительность жизни – тридцать четыре года”.

Но полученной карточкой горжусь и с облегчением понимаю, что мне теперь удастся уладить хоть что-то. У меня есть родинка, поменявшая оттенок, и месячные стали гораздо обильнее и болезненнее, чем раньше. Врача я навещала последний раз пять лет назад, в магистратуре, когда у меня еще была страховка.

Сперва меня отсылают к терапевту за направлениями.

Все заостренное. Заглядывает мне в глаза и говорит, что глазные яблоки у меня заостренные. Заглядывает в уши и говорит, что и изгиб слухового канала у меня заостренный.

– Чувствую себя плохо нарисованной карикатурой, – говорю я потом Гарри.

Далее – дерматолог, у которого кожа цвета кварца, ни единой веснушки, ни родинки. Не понимаю, как ему удается вести настолько бессолнечную жизнь. За свою кожу мне делается стыдно, я ее жарила и жгла с религиозным пылом каждое лето в старших классах, убежденная, что загар принесет мне по осени парня, но тот ни разу не приносил. Гольф тоже без толку – столько времени под мощным солнцем Джорджии или Калифорнии, в безрукавках и без козырька. Терпеть не могла козырьки.

Думала, просто покажу ему родинку на руке, но он укладывает меня на живот под несколько жарких ярких ламп. Задирает на мне голубую больничную сорочку до самой шеи. Осуждения своего не скрывает. Пыхтит, цокает и щелкает языком. Ковыряет что-то у меня на лопатке, подносит свой увеличительный цилиндр прямо к тому месту. Еще немножко поковыряв, двигается дальше, по спине и ногам, попутно ковыряет и скребет без устали. Велит перевернуться. Вновь заголяет меня. Длится это довольно долго – его осмотр моего переда. Прикладывает прибор мне ко лбу, к виску, к груди, к рукам. Приглядывается в упор к той странной родинке и сколько-то времени проводит с ней, затем перебирается к животу и ногам, с громадным интересом относится к моим икрам и даже к большому пальцу.

Читает мне лекцию о СЗФ^77 и о том, что мне никогда в жизни больше нельзя выходить на солнце незащищенной. Рассказывает, что надо было слушаться маму, когда была помладше. Все, что знаю о том, как жарить себе кожу при помощи детского масла и света, отраженного от фольги, знаю я от мамы, но ему об этом не сообщаю.

Он говорит, что ему нужно сделать биопсию трех родинок, и выходит в коридор позвать ассистента.

– Сегодня? – спрашиваю я, когда он возвращается.

Но он уже выкладывает в лоток скальпели.

Его кабинет я покидаю с тремя ямками на теле, зашитыми жесткой черной проволокой. К пятнице у него будут результаты, он мне сообщит.

Из-за двух выемок у меня на лопатках лежать перед гинекологом на спине больно. Врач в распечатке значился как Фрэн Хьюберт, и я решила, что это женщина, однако в имя вкралась опечатка. На самом деле врача зовут Фрэнк. Неудивительно, что у “Пилигримов” не очень-то богатый выбор врачей-женщин.

Врач вставляет зеркало, сплошь обмазанное холодным гелем. У врача блестящая лысина с громадными родинками смутного оттенка, от которых д-р Дерматолог бы опешил.

– Так вы, значит, писатель. – Он раздвигает зеркало, покрутив какой-то там винт, и ощущается это как внезапная резь от месячных. Заглядывает внутрь. Чувствую себя автомобилем, который поддомкратили для смены колеса. – Что уже издали?

– В общем, ничего. Рассказик в небольшом журнале пару лет назад.

Он на самом деле не слушает. Достает из упаковки длинную ватную палочку, вводит и ее.

– У вас заостренная шейка матки.

Блядские пилигримы.

Вытаскивает палочку, сует ее в пластиковую пробирку.

– Значит, Великий Американский Роман собираетесь написать?

Я устала от этого вопроса.

– Вы, значит, рак яичников намерены вылечить?

Вытаскивает зеркало, нутро у меня сдувается.

Усаживается обратно на свой вертящийся стул и впервые смотрит мне прямо в глаза.

– Ваша взяла.

Говорит, результаты мазка будут готовы через несколько дней. Об обильных менструальных кровотечениях и болях упомянуть забываю.

Накрыв к ужину в “Ирисе”, Тони заказывает еду в “Китайском драконе”, и мы с Гарри отправляемся ее забрать. В “Драконе”, пока ждем у кассы, играет “Дюран Дюран”, и мы немножко танцуем, Гарри крутит меня, я морщусь и рассказываю о ранах у себя на плече, спине и ноге.

– Бедная ты лапушка, – говорит он и бережно обнимает меня.

На обратном пути орем “Меня зовут Рио”78, а на верхушке лестницы Маркус вручает мне бумажку, на которой написано: “Звонил Оскар”. Без номера. Его записку я оставила дома.

– Он не сказал, перезвонит ли?

– Нет.

Направляюсь в зал, и тут Маркус зовет меня вернуться. Почему-то думаю, что он скажет мне что-нибудь насчет Оскара – что Оскар сказал или, может, какой он, Оскар, предупредит, чтоб держалась подальше или, наоборот, чтоб брала быка за рога. Вместо этого он произносит:

– Что б у тебя там ни происходило, это нужно скрыть. Это отвратительно. Объявляю тебе официальный выговор за неопрятность.

У официантской станции Гарри делает лицо и объясняет, что от вазелина, которым мне нужно мазать ямки, у меня на блузке жирные пятна и через них видно две кровавые раны и черные швы. Дерматолог сказал мне, что заклеивать их пластырем нельзя, и мы подкладываем мне под блузку салфетку, присобачиваем ее скрепками и уходим есть свою китайщину на террасу. Время полпятого, солнце высокое, теплое, но уже чувствуется, как оно слабнет, отступает от нас. В это время дня мы здесь, помнится, обычно искали тень.

Томас распахивает французские двери.

– Кейси, вторая линия.

Гарри разражается трелью, Тони:

– Что?

Гарри:

– Она вынудила одного мужчину за собой бегать.

Я:

– Нет, не вынудила, – и пытаюсь замедлить свой бег к двери.

Тони:

– Да она сто мужчин уже успела вынудить за собой бегать.

Когда рядом нет Даны, он вообще другой пацан.

Подхожу к телефону у барной стойки.

Это д-р Дерматолог. Две из трех родинок – предраковые. Третья – плоскоклеточная карцинома, и хоть он все вырезал, лучше бы мне прийти и вырезать еще немного, чтобы уж наверняка. Это такой тип рака кожи, говорит он, какой обычно обнаруживается у гораздо более пожилых людей. Повторяет, что мне больше нельзя подставлять кожу солнцу без защиты. Говорит:

– Я понимаю, что вы опьянены молодостью и бессмертием, но умрете вы вот так.

Пересказываю Гарри, и он бережно обнимает меня еще раз. Позднее какой-то старик за угловой двойкой у Гарри жалуется на его легкомысленные замашки, Гарри отвечает, что он просто опьянен молодостью и бессмертием. Старик, уходя, доносит на Гарри Маркусу, и у Гарри теперь тоже официальный выговор.

На следующий день решаю позвонить Оскару. Работаю двойную смену и таскаю его письмо с номером телефона у себя в кармане фартука, но в обед так и не собираюсь с духом. В перерыв иду в “Боб Слейт”79 за пачкой печатной бумаги – последнюю главу я сегодня утром набила в компьютер и изготовилась распечатать все целиком, – а когда возвращаюсь, Маркус уведомляет меня, что звонил Оскар.

Гарри приходит на вечернюю смену, выплескивает мой кофе и наказывает Крейгу налить мне бокал красного вина.

– Пьешь вот это – и звонишь.

Но алкоголь такого воздействия на меня не оказывает. Я от него сначала уставшая, потом грустная, а следом блюю.

Пока пью, звонит телефон. Если прислушаться, телефон в “Ирисе” звонит безостановочно. День и ночь люди звонят и заказывают столики. Иногда на год вперед. Люди со своим планированием с ума посходили. Откуда им известно, где они будут жить на будущий год – и будут ли вообще живы? Я слишком суеверна, чтобы вот так планировать. Сроду не водилось у меня ни органайзера, ни еженедельника. Все держу в голове.

– Маркий Маркус на одиннадцать, – говорит Гарри.

Задвигаю бокал за компьютер.

– Кейси. Телефон. Опять.

Принимаю звонок на аппарат в кондитерском цехе. Здесь только Элен, раскладывает ложкой мусс в очаровательные горшочки.

Сердце у меня несется вскачь. Вино не помогло.

Это д-р Гинеколог – объясняет, что у меня тяжелая дисплазия шейки матки и я должна явиться, чтобы мне там поскребли. Говорит, его медсестра позвонит мне утром и назначит время приема.

Возвращаюсь на официантскую станцию.

– Все бы им скрести, а?

– Не была б ты такой заостренной, – говорит Гарри.

– Чувствую себя куском сыра. – Забираю графин с водой, чтобы нести его столику, который Фабиана для меня усаживает. – Страховка – херня.

Далее у меня ни минуты на звонок Оскару, пока не делается слишком поздно звонить мужчине с двумя маленькими детьми.

Дома оказываюсь ближе к полуночи, вымотанная, кожа зудит. Снимаю рабочую одежду, принимаю душ, намазываю вазелин на лунки от родинок. От черной проволоки они похожи на пауков. Звонит телефон. Врачи у меня кончились.

– Некто по имени Гарри со вкрадчивым и игривым акцентом выдал мне ваш домашний номер, – говорит он. – И заверил меня, что звонить все еще не поздно. И… – говорит он, раз я молчу, потому что горло у меня жжет от того, до чего хороший у меня друг – Гарри, – он, кажется, что-то знает обо мне, и я принял это за добрый знак. Вы здесь?

– Здесь, – отзываюсь я, собираясь с мыслями.

– Хорошо. Мама сказала мне, что клеить женщин при детях не годится, а мини-гольф нам рановат. Не сомневаюсь, это ужасное разочарование. – Удивляюсь его уверенности. – А потому я подумал, что, может, прогуляемся по-взрослому в дендрарии в субботу. Вы же взрослая, верно? В смысле, выглядите несколько юно. Не студентка то есть или как-то.

– Если колледж, то пиши пропало?

Молчание.

– Да. Да, пиши.

– Мне тридцать один.

– Слава богу. – По голосу – настоящее облегчение.

– Сколько вам?

Еще пауза.

– Сорок пять.

Старше, чем я думала.

– Пиши пропало? – спрашивает он.

– Смотря что пишем.

Оскар ожидает у ворот дендрария, при нем – несчастный бассет-хаунд. Собака напоминает мне игрушку, какая была у меня в детстве, – пластиковую собачку со шнурком, и если тащить ее за собой, у нее опускались и поднимались уши.

Проезжаю мимо него до дорожного знака, чтобы пристегнуть велосипед.

– Это вы? – спрашивает Оскар. Судя по виду, он не очень этому рад.

– Это я. – Медленно разматываю провод замка. Не уверена, что хочу здесь быть.

Чувствую его у себя за спиной.

– У вас волосы, – говорит он. – Раньше были вроде как вверх.

– Ресторанные правила. – Смыкаю концы замка, кручу циферки. – У вас собака.

– Это Боб. Пес Боб.

Что делать после того, как велосипед оказывается пристегнут, я не знаю, а потому сажусь на корточки, глажу собаку по макушке. Она немножко сальная. Пес, как кошка, жмется головой к моей ладони.

– Мы не в лучших отношениях. Буду в этом откровенен, – говорит он.

– Хочешь порезвиться, пес Боб?

– Боб не резвится.

– А что Боб делает?

– Он симулирует.

Я выпрямляюсь, бегу к входным колоннам и разворачиваюсь.

– Ко мне, Боб! – Боб повертывает голову, но телом незыблемо обращен к улице. Вновь сажусь на корточки и хлопаю ладонью по мощеной дорожке. – Давай, мальчик! – Собака еще крепче вцепляется когтями в тротуар.

Оскар изучает меня. Уже принимает решения. Я это чувствую. Между нашим вчерашним разговором по телефону и нынешним днем он уже отговорил себя от меня и теперь возвращается. Сижу на корточках и думаю о том, что женщину с ранних лет натаскивают улавливать, как ее воспринимает окружение, в ущерб тому, как женщина воспринимает людей сама. Иногда первое и второе ужасно перепутываются, и расплести очень трудно.

Боб бросается ко мне. Оскар держится за поводок, и его дергает следом. Позволяю Бобу обнюхать мне ухо. Встаю, и мы начинаем гулять.

– Так, – говорит Оскар.

– Так. – Смотрю на него. Не очень высокий мужчина, глаза у нас почти на одном уровне. К этому я не привыкла.

– Вот, пожалуйста. – Глаза у него сегодня еще светлее, с темной каймой. – Выгуливаем Боба.

Пес что-то унюхивает, голова просела между лопаток, нос исследует квадратный дюйм асфальта. Мы идем, и Оскар наблюдает за мной. Он куда свободней, чем при детях или за столиком для автографов. Смотрит весело, будто я говорю что-то смешное, будто у нас с ним есть общее прошлое всяких шуточек.

– На всякий случай предупрежу: я немного боюсь деревьев, – говорит он.

Тут деревья повсюду. Это дендрарий. На каждый ствол прибита маленькая латунная табличка с названием. Мы в кленовой роще: корейский клен, японский клен, клен мелколистный.

– Это у вас экспозиционная терапия такая, что ли?

– В основном из-за дупел. Однажды в детстве я сидел на ветке дуба и заметил дупло, сунулся посмотреть в него – и вот уже лежу на земле. Бум. Заглядываю… – делает лицо, как у Джеспера, – и дальше уже гляжу прямо в небо, а из дома вопит мама. Не бежит ко мне, ничего такого. Просто вопит.

– Что случилось?

– Сова мне всадила клюв в лоб. – Останавливается показать. Чуть ниже линии волос глубокая впадина.

– Господи.

Притрагиваюсь к впадине, он улыбается.

Идем дальше.

– Кейси… кто? – спрашивает.

– Пибоди.

– Ах. Как изысканно, – говорит. – Очень майски-цветочно. Пибоди. Из таких фамилий, которые рождаются на губах. Пибоди. – Произносит быстро, подчеркивает взрывные звуки. – В отличие от Колтона – эта фамилия зарождается целиком в горле.

Произношу обе фамилии и смеюсь. Он прав.

Рассказывает, что у них с сыновьями есть пополняющийся список таких вот названий мест, которые взрываются на губах. Перечисляет несколько: Пепперелл, Биддефорд, Маттапойсетт, Синнабон^80.

– Уж синнабоны вы им есть не позволяете.

– В смысле?

Подражаю его бурчанию:

– “Никакого шоколада!” А сами три порции сахара в кофе кладете.

Смеется.

– Кто вы? Откуда взялись?

– Вы меня уже видели. Ну или я вас видела.

– Где?

– У вас на книжной тусовке. На Эйвон-Хилл.

– Этим летом?

Киваю.

– Вас там не было.

– Была.

– Я бы заметил, уж поверьте мне.

– Я там была. Шикарный дом. Мансардная крыша. Вы сидели в гостиной, подписывали книги.

– “Ирис” обслуживал?

– Я не работала. Пришла со своей подругой Мюриэл.

– Мюриэл. Мюриэл Бекер?

Киваю.

– Дружите?

– По сути, только с ней и дружу тут. Ну и с Гарри.

– Гарри из телефона?

– Угу.

Прищуривается.

– Вы с Мюриэл подруги. Ага, окей, понятно. Она хорошая писательница.

– А то.

Он останавливается.

– Вы тоже писательница?

Подозреваю, что это может его оттолкнуть.

– Я официантка.

– Вы писательница. – Ему это совсем не нравится. Откидывает голову. – Первая женщина, от которой у меня не встают дыбом волосы, – и писательница.

– Кажется, вам с этим нелегко.

– Я не хожу на свидания с писательницами.

– Кто сказал, что это свидание?

– Это свидание. Мое первое свидание за долгое время. Прошу вас, не говорите, что это не свидание.

Боб выбирает этот миг, чтобы поставить задние ноги между передними и выложить мягкую бурую петлю какашки под японскую сирень. Оскар достает из кармана пластиковый пакет. Сует в него руку, сгребает собачью кучку, выворачивает пакет наизнанку, вяжет двойной узел. Пересекает дорожку, закидывает пакет в мусорный бак, возвращается.

– Вы поэтому здесь? Поэтому были со мной вся такая кокетливая в ресторане?

– Кокетливая? С вами? С ворчливым папашей, который не в силах смотреть в глаза?

Он очень тихонько хмыкает.

– Мне понравились ваши мальчишки, а не вы. Не сказала бы, что заигрывала с ними, но их забота о вас меня тронула. Джон так старался, чтобы получился особенный день.

Кивает. К попе Боба подбегает далматин без поводка, обнюхивает, отскакивает. Оскар вытирает нос тылом ладони.

– Вам, стало быть, известно – об их матери.

– Я старалась облегчить непростой день.

– И поэтому согласились на мини-гольф – из-за них?

– Из-за них – и из-за вашей записки. Со всеми этими зачеркиваниями.

– Тот парень стоял у меня за плечом, читал каждое слово. Подумать не давал. – Вновь трет нос.

– Слегка утратили форму.

– Конечно. – Тянется ко мне обеими руками, но собака сопротивляется. Он отпускает поводок, пес замирает, садится, смотрит на нас. Оскар опускает предплечья мне на плечи – так, будто много раз проделывал это раньше.

– Вы услышали про то, что волосы дыбом не встают, да?

– Я ходила на свидания только с писателями. – Цепляюсь пальцами за его плечи. Сильный, тугой. Мы развернуты бедрами друг к другу. – Ни разу не складывалось потом.

– Значит, я всего лишь следующий в череде.

– В длинной череде.

Что-то вроде ястреба пикирует с вершины дерева к нам, Оскар вздрагивает. Ястреб скользит вверх, на другую высокую ветку.

– Вы и впрямь дерганый среди деревьев.

– Можно я тебя поцелую до того, как они напрыгнут?

Киваю.

Целует меня, отпрядывает, целует вновь. Без языка.

– Ни разу еще не приглашал официанток на свидание. – Еще один целомудренный поцелуй. – Я так не функционирую. – Губы у него мягче, чем кажутся.

– И как же ты функционируешь?

– Я был женат одиннадцать лет. Все мои навыки устарели.

Подбирает поводок Боба, идем дальше. Сворачиваем на Хвойную тропу – узкую безлюдную аллею. Спрашиваю, как жена умерла. Говорит, рак, и рассказывает, что потом еще три года гневался. Ничего другого не было, говорит. Ни любви, ни печали. Лишь гнев, как громадная красная мигалка, весь день, три года напролет. Рассказываю, что у меня в феврале умерла мама. Пытаюсь придумать, как описать ему это, но ничего не идет на ум. Он извиняется за то, что не знает, каково это – потерять мать. Говорит, едва ли не труднее всего оказалось то, что его сыновьям в два и пять лет пришлось пережить то, что сам он еще не пережил.

– Когда умрет моя мама, они будут меня утешать, – говорит он.

Поднимаемся на холм и спускаемся другой тропой, окольно возвращаемся к сирени.

Оскар останавливается.

– Здесь мы впервые поссорились. – Отмечает место, выводя крест ботинком. Отступает на несколько ярдов. – А вот тут… – еще один “Х”, —…помирились. – Возвращается ко мне и берет за руку. – Весной, когда цветет вся сирень, здесь великолепно. Тогда и вернемся.

На моем автоответчике:

– Привет, Кейси. Как ты? Я только что вернулся в город. Несколько минут назад. М-м. Я это сообщение не продумывал, если честно. Просто надеялся поговорить с тобой. И увидеться. Сходить на свидание. Я там же, 867-8021. Надеюсь, у тебя все хорошо. Я – путем. До скорого.

Прослушиваю еще раз. Шорох и смешок, вроде икоты, на середине фразы про то, что он это сообщение не продумывал. Проигрываю запись в третий раз и жму на “стереть”.

На следующей неделе отправляюсь на прижигание. Врач и медсестра показывают мне схему шейки матки – плакат на стене. Похоже на розовую сигарету. Нижний конец – отверстие, откуда вылезает ребенок. Они собираются прикурить тот конец.

В шейке матки нервных окончаний нет, объясняют они, поэтому местное обезболивание не понадобится. Но слышен этот жуткий щелчок, и вскоре кабинет наполняется запахом, который хочется немедленно отнюхать обратно – и не получается. У них работа такая, думаю я, – нюхать паленую шейку матки.

После встречаюсь с Мюриэл в “Бартли”81.

– Звук был, как от электрической мухобойки. И воняло. Будто одновременно жгут волосы, кожаную обувь и лососевую икру.

Мюриэл смотрит на свой бургер.

– Замолчи, пожалуйста.

– И я все же вспомнила и рассказала ему о своих циклах и о том, что больно, и он сказал, что я, возможно, “кандидат” на эндометриоз. Это влияет на фертильность, говорит. Не лечится и не вылечивается. То есть я должна одинаково бояться и залететь, и не залететь никогда в жизни. – Съедаю одну картофельную палочку. Бургер – не могу. – Как тебе пишется?

Она качает головой.

– Никак не могу закончить чертову войну. Каждый день сажусь и пытаюсь ее закончить – и никак.

– Большая война. Два фронта. Нешуточное дело.

– Кажется, я нервничаю из-за той сцены.

– На озере?

– Ага. – Замысел сцены на озере возник у Мюриэл прежде всего остального. Все прочие замыслы выросли вокруг той сцены. – Как-то мне колченого.

– Да просто вычеркни – и дело с концом.

– Не понимаю, почему мне так кажется. Все равно что страх половой неудачи. А ну как я не смогу от нее стояка добиться?

– Твои читатели лягут с тобой ложечкой и скажут, что это нисколечко не важно и случается с кем угодно.

– У меня вся книга – из-за этой сцены.

– Нет. Может, когда-то была, но теперь уже нет. Отпускай. Это не рассказ с идеальной кульминацией. Это кавардак.

– Ага, это понятно. Роман – долгая история, в которой что-то не так, – цитирует она. Эта строчка ходит по рукам, и ее приписывают самым разным писателям.

– Просто отведи их к озеру, и пусть сделают все, что нужно.

Мы всегда рассуждаем уверенно, когда речь о чужой книге.

Маленькое издательство, где она работает, отправляет ее в Рим на какую-то конференцию. Некоторое время она колеблется, не позвать ли ей с собой Христиана. Говорит, в конце концов позвала.

– Отказался. Говорил на первом же нашем свидании, что всю жизнь хотел в Италию, а теперь отказывается не задумываясь.

– Почему? – Мысль об отъезде Мюриэл из страны мне не нравится. В животе делается холодно и пусто. Люди в поездках умирают.

– Сказал, Италия – она для романтики, для удовольствия, а не для корпоративных вылазок. Я ему говорю, что ничего корпоративного в этом нет. Это несколько литературных круглых столов. Говорит, не хочет быть прицепом в моей деловой поездке. Сказала ему, что он сексист и упертый.

– Он хочет быть особенным. И сам все время ездит по работе.

Христиан – инженер по встроенным микропрограммам. Не знаю, что это означает, но он часто бывает в отъезде на несколько дней, чуть ли не каждую неделю.

– В Детройт и Даллас/Форт-Уэрт. – Машет рукой. – Да ладно. Проясняет всё. Мне нужен человек, который поддержит, спонтанный кто-то, чтоб хватался за такие возможности. А это не Христиан, теперь понятно. Как у тебя с правками?

Я распечатала свой роман и вычитывала его, стараясь представить, будто я – кто-то другой, кто наткнулся на эту книгу в магазине. Делаю пометки по всей рукописи, забиваю правки в компьютер и распечатываю заново.

– Я не уверена, что по-прежнему вижу этот текст.

– Дай мне.

– Пока нет.

– Кейси, дай мне почитать, и все.

Хочу. Хочу, чтобы она это прочла. Но у нее в квартире горы рукописей – не только по работе, но и от каждого ее знакомого писателя, желающего знать ее мнение, а она слишком учтива и никому не отказывает.

– Тебе нужна еще одна пара глаз, Кейси. Я намерена оскорбиться, если ты мне его в ближайшем будущем не дашь.

– Ладно.

– Когда?

– Через неделю-две.

– Дата?

– Двадцать пятое сентября. – До него вроде еще долго.

– Следующая суббота. Ладно.

Двадцать пятое – это следующая суббота?

Мы возвращаемся к ней домой. Выкладываю еще немного подробностей свидания с Оскаром, забытые в обед. Впадина у него на лбу и пометка мест крестиком.

– Жуть берет, – говорит она. – Ты будто рассказываешь о совершенно другом человеке по сравнению с тем, который по средам вечером.

Заходим в ее любимый магазинчик. Хозяйка высокая, как и Мюриэл, и вся одежда здесь смотрится хорошо на высоких женщинах. Платья за сто с лишним долларов, рубашки и даже мягкие футболки – за пятьдесят с лишним. Мне в таких местах и пара носков не по карману. Все приличные шмотки у меня от мамы. Мюриэл, перебирая вешалки на стойке, напоминает мне маму. Я этого сходства раньше не замечала. Не знаю, как Мюриэл хватает денег на такую одежду – или на ее миленькую двухкомнатную квартиру на Портер-сквер. Не знаю, как вообще все справляются, платят по счетам и спят ночами.

Она ничего не примеряет, а когда выходим на улицу, говорит:

– Ты прочла его книги?

– Пока нет.

– Как тебе удалось их не читать?

– Это меня взбаламутит. Сдвинет в ту или другую сторону. Всегда так.

– Но это важные данные.

– Да? Это ж так легко – спутать человека с тем, что он пишет. – Если б Оскар лепил горшки из глины, мне было бы все равно. Смотрела б на горшки, они бы мне нравились или отвращали меня, но это никак не влияло б на то, как я отношусь к Оскару. Хорошо б так же безразлично относиться к написанному, как я отношусь к глиняным горшкам.

– Разве тебе не хочется по крайней мере сцены секса прочитать?

– Нет!

– Ему нравится писать о сексе.

– Хватит.

– Можно я тебе скажу кое-что одно про его сцены секса?

Мне видно, что она приберегает это уже некоторое время.

– Нет. Ладно. Одно.

– Он всегда употребляет слово “кислый”.

– Кислый?

– Я заметила. Обычно касается женщины: кислое дыхание, кислая кожа. Что-то вечно кислое. Такой вот у него тик.

От выражения у меня на лице она громко хохочет.

Оскар встречает меня после вечерней смены в пятницу. У них ночует его мама, и поэтому он может улизнуть из дома, когда я освобожусь. Мама испекла морковный пирог, и он приносит с собой здоровенный кусок. Едим его пополам, шагая по Масс. – ав. Вкуснотища. После этого он скатывает пакет в комок, сует в карман, берет меня за руку. Рука у него пухлая и теплая.

– Мама очень нервничает из-за всего этого. Считает, что ты разобьешь мне сердце. – Смеется, будто мысль эта нелепа, и целует меня. Пока мы целуемся, я улыбаюсь, думаю, как расскажу Мюриэл, что мы оба оказались кислые на вкус – из-за лимонной глазури, и он ощущает мою улыбку и улыбается еще шире.

Целовать Оскара мне нравится. Он прерывает поцелуй всяким, что приходит ему в голову, – у него была студентка с двенадцатью пальцами на руках, Джеспер сильно укусил его за ляжку, пока Джон играл в детский бейсбол. С ним нет этого ощущения, какое возникает с некоторыми мужиками, – что они рвутся вперед к одному-единственному месту и им интересно, насколько быстро смогут там оказаться без хлопот и долгих разговоров.

Пьем пиво в “Погребе”, он провожает меня к моему велосипеду у “Ириса”, где сам оставил машину. Прижимает меня к пассажирской двери, держит руками за бедра.

– Во какие, – говорит. – Самые что ни есть детородные бедра.

Смеюсь. Вообще-то я довольно узкобедрая. Часто задумывалась, как там можно пропихнуть целого ребенка.

Долго целуемся, и я чувствую, как он устраивается вдоль углубления между моим детородным бедром и тазовой костью. Очень ладно.

– М-м-м, – произносит он. – Уютно.

Назавтра за обедом рассказываю Гарри об этом свидании.

– Небеси, – говорит он. – Вот так оно, значит, у писателей? Слово “уютно” – и ты уже без ума от любви?

– Я не без ума от любви.

– Мужчине за сорок, у него двое чертовых детей.

Позднее, когда начинается запарка и я лихорадочно пополняю коробку с чаем для шестерки библиотекарей, он говорит:

– Двинь детородными, душенька, мне нож для стейка нужен.

А когда все заканчивается, он говорит мне, что в вестибюле меня ждет красавчик.

– Видишь? Прелестный, правда же?

– Наверное, это у тебя комплекс папочки.

– Он выглядит гораздо моложе сорока пяти. И пошел нахер. Никакой это не комплекс папочки.

Прошу его проверить, не застряли ли у меня между зубов маковые зернышки, и отправляюсь к двери.

Это не Оскар. Это Сайлэс. От его вида меня встряхивает. Выглядит моложе, стройнее. На нем черная кожаная куртка, старая, с глубокими складками и облезлыми молниями на карманах.

– Прости, что вытаскиваю тебя с работы. Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Все хорошо. – Машу на свои столики за дверью: – Почти все счета выданы. Сам как? Как твоя поездка? – Пытаюсь вычислить, сколько прошло времени с тех пор, как он вернулся. Где-то недели две. Оставил мне пару сообщений, а затем сдался. Хватит с меня таких вот парней, вкл-выкл, то он есть, то нет его. Я свой урок усвоила.

– Хорошо. Хорошо. – На стойке дежурного администратора стопка визитных карточек, и он теребит их пальцем. Ффхт. Ффхт. Вскидывает взгляд. – Прости, что я сорвал нам свидание. Просто хотел сказать тебе это лично. Понимаю, почему ты сердишься или… – Фхт.

Дверь у Маркуса открыта, и я знаю – тот прислушивается к каждому слову.

– Ты не обязан объясняться.

– Я хочу, – говорит он громче, чем собирался. – Извини. Просто. В прошлом году на меня то и дело находило это ощущение, такая горячка, что ли, понимаешь? Мне нужно было двигаться. И на этот раз у меня возникла возможность по правде уехать, и я чувствовал, что надо хвататься за нее, хотя я вправду хотел с тобой на свидание. По правде. Очень. Просто хотел вот это объяснить. Думал, свидание с тобой выйдет лучше, если я выгоню из себя это ощущение.

– Понятно. Мне правда понятно. Спасибо, что сказал. – Пытаюсь сказать так, чтоб получилось как отрезать, что это конец и возможность того свидания упущена. Пытаюсь уйти в обеденный зал, но тело не слушается. – Нашлись там какие-нибудь проблески возвышенного? – слышу я свой голос.

– Один-другой. – Улыбается.

Я и забыла, что у него зуб сколот.

Черт.

– Возвышенное тебя рано или поздно настигает.

Кивает. Мои столики уже, наверное, все положили кредитки. Он вскоре спустится по лестнице на улицу, и от этого в животе у меня делается пусто, хотя живот у меня набит маковым пирогом Элен.

– Так что скажешь? – спрашивает он.

– Может, нам стоит сходить в музей.

– Суббота?

Фабиана выходит и заявляет права на свою стойку. Сайлэс выпускает из рук стопку карточек.

– Суббота годится. Но я в три работаю.

– Заберу тебя в десять тридцать.

По лестнице спускается, как мальчишка – быстро, в одно движение, единым шумным грохотом. Дверь внизу захлопывается.

Возвращаюсь в зал, и мои столики на меня злобно пялятся. В глаза не смотрю, устремляюсь к официантской станции.

– Умоляю, скажи мне, что ты этого не упустила, – говорит Гарри.

– Не упустила.

– Ах ты вертихвостка в замаранном фартуке, – говорит он и вручает мне два чека по кредиткам, которые пробил за меня.

Ранним субботним утром распечатываю черновик своей книги для Мюриэл. Слова лезут из машины, смотреть на них невыносимо. Не знаю, что они говорят. Не знаю, о чем эта книга. Вижу имя Клара, и внутри у меня ёкает. Я правда назвала героиню Кларой? Через пятьдесят страниц в комнате у меня делается влажно и пахнет, как в копировальной лавке, где я работала, пока училась в колледже, – пахнет сырой бумагой, тонером и электричеством. Стопка в лотке принтера делается слишком высокой, страницы начинают соскальзывать, и я забираю первую часть книги, выравниваю край и кладу листы лицом вниз на стол. Это повторяется пять раз, и вот принтер сплевывает последнюю страницу и резко отключается. Кажется, будто он сейчас должен запеть. Переворачиваю стопку – и вот все готово. Укладываю рукопись в старую коробку “Кинко”82, пишу на крышке имя Мюриэл и сую к себе в рюкзак, чтобы не начать опять править на страницах.

Приезжаю к ее дому, оставляю коробку на почтовом столике в вестибюле здания. По пути домой представляю себе, как она рассказывает, что рукопись не получила, а через год я вижу, что эту книгу опубликовал кто-то из жильцов ее дома – возможно, парень, работающий в магазине тропических рыбок, который отпирался, что ворует у Мюриэл смягчитель для одежды, – и мне предстоит судиться с ним, подтверждая свои права бесчисленными записями у меня в блокнотах и на компьютере. Дело на открыть и закрыть, как сказал бы в таких случаях мой адвокат. Но заплатить адвокату у меня будет нечем, и придется отстаивать свои интересы самой. Или позвоню своей подруге Сильви в Вирджинию, она юрист по интеллектуальной собственности. Изучала историю искусства и драматургию, я видела ее в “Трех сестрах” и “Аркадии”83, и оба раза она совершенно преображалась. Когда выходила на сцену, я не узнавала свою подругу. Воображаю ее в конторе в Александрии, как она там по многу часов в день играет роль юриста. Думаю о людях, играющих роли, все больше удаляющихся от себя самих, от того, что ими движет, что будоражит их изнутри. И думаю о моем романе на почтовом столике у Мюриэл – и надеюсь, что парень с тропическими рыбками мой роман не тронет.

Возвращаюсь домой, комната все еще пахнет печатью, и тут меня настигает первая волна страха, что роман прочтут. Сайлэс приедет через двадцать минут, времени барахтаться в этом у меня нет. Прыгаю под душ, а когда вылезаю оттуда, нос у меня по-прежнему красный от студеной поездки в Кембридж. Чтобы уравновесить эту красноту, наношу слишком много румян, отыскиваю чистую рубашку – не ту, я почти уверена, в которой была на тусовке, где познакомилась с Сайлэсом. На тусовке у Оскара. Но тогда он не был Оскаром. Он был автором, подписывающим в соседней комнате книги, которые мне не по карману.

У Сайлэса лаймово-зеленый “ле кар”84 со ржавой сквозной дырой в пассажирской дверце. Изнутри она заклеена изолентой.

– Это автомобиль моей сестры. Ее давний парень его изуродовал.

– Чем?

Он обходит машину, направляясь к водительской дверце, садится внутрь.

– Гарпуном. Он коллекционировал морское оружие. Гляди, пробило аж вот досюда. – Показывает край моего сиденья, я отодвигаю ногу и вижу дыру в обивке.

На мне юбка, ноги поэтому голые, а от его пальцев в такой близости возникает некоторое бурление моего преисподнего.

Он переключает скорости, по полу катаются пустые бутылки и мусор. Машина воняет грязными носками и напоминает мне комнату Калеба, когда он взрослел. На Сайлэсе та же кожаная куртка, поскрипывает, когда он перекладывает руку с рычага коробки передач на руль. Не знаю, что мы будем говорить друг другу. Запах носков меня смущает, хочется, чтобы пальцы Сайлэса опять оказались рядом с моей ногой.

Набираем скорость, изолента трепещет.

– Будто на викинга смотрел, – говорит Сайлэс. Через секунду я соображаю, что он продолжает рассказывать о дыре. – У него были пламенные волосы и здоровенные ручищи. С пары попыток удалось.

– Твоя сестра была в машине?

– Нет, нет. Она в тот вечер была где-то с кем-то. В том-то и состояла загвоздка.

Едем вдоль болот Фенуэя^85, густых, зеленых, по низкому каменному мосту через речку Мадди, ивы стекают в воду. Бостон в это утро ярок и самоцветен, моему тело бодро – я отдала Мюриэл мою книгу. Хочется снять туфли и высунуть ноги в окно. Даже если Мюриэл книгу выпотрошит, все равно это движение. Движение вперед. Решаю не говорить Сайлэсу, что дописала. Не хочу хвастаться.

– Чем занималась?

Просматриваю свою жизнь с тех пор, как он уехал. Плохие родинки. Паленая шейка матки. Оскар.

– Дописала роман. – Больше у меня ничего нет.

– Дописала? – Он резко поворачивается ко мне и пялится, пока я не показываю на дорогу.

– Там все еще бардак.

– Ты дописала первый роман. Сочинила целый, блин, роман. – Он лупит руками по рулю и таращится на меня.

Опять показываю на дорогу.

– Отдала Мюриэл почитать.

– Она хороший читатель.

– Ага. Этого я и боюсь.

– Класс, Кейси. Это достижение. – Он, кажется, по-настоящему рад за меня. На такое в мужиках рассчитывать приходится не всегда.

В музее он покупает нам билеты, цепляем себе на воротники рубашек музейные значки. В МИИ^86 я, вернувшись на восток, пока ни разу не побывала.

Восходим по широкой мраморной лестнице.

– Мама водила меня сюда, когда я была маленькой. Я одалживала жесткую кожаную сумочку из ее гардероба и носила ее так же, как она – свою. – Кладу воображаемую сумочку под мышку.

– Как ты выглядела?

– Лохматые хвостики. Крупные передние зубы, – говорю. – А еще она разрешала мне купить три открытки в сувенирной лавке, и на пути к машине они болтались по пустой сумочке. – Добираемся до верха лестницы. – Жалко, не помню, о чем мы разговаривали.

– Странно, да? Мы с сестрой однажды проехали через всю страну. У сестры была куча книг на кассетах, здоровенных, типа “Войны и мира” и всяких таких. Но мы начинали разговаривать и вообще ничего не слушали. У нас была такая шутка: когда больше не о чем будет поговорить – послушаем. Но мы всё разговаривали и разговаривали. А теперь не помню о чем.

Воздух между нами потрескивает, как это бывает, если заговариваешь о возлюбленных покойниках. Но трудно понять, что говорить дальше.

Бредем через “Искусство Древнего мира”, мимо вавилонского льва, этрусских урн, нубийского эмалевого браслета, частей тел греческих статуй: ступня в сандалии, мускулистая мужская попа с одним бедром. Хорошо это – смотреть искусство, помнить, до чего естествен этот человеческий порыв, во все времена. Переходим к “Искусству Европы” – к нимбам и ангелам, к священному рождению и кровавому убийству одного человека, еще и еще, целый континент одержим одной-единственной историей, века напролет.

– В сюжете полно дыр, – говорю, когда мы оказываемся перед Фра Анжелико. – Если Иисус был так прославлен при рождении, почему остались только истории о нем во младенчестве и перед самой гибелью? Почему ничего нет о нем восьмилетнем?

– Или о подростке. Прыщавом, который закатывает глаза от всего, что Мария с Иосифом ему говорят.

Иногда хожу по залу против течения, чтобы мы могли посмотреть на то-сё порознь. Время от времени теряем друг дружку и воссоединяемся через зал-другой.

Скользим через “Искусство Америк” и останавливаемся у “Дочерей Эдварда Дарли Бойта” Сарджента. Три девочки смотрят прямо на нас. Старшей до лампочки. Кажется, она едва ли не дремлет, опершись спиной о шестифутовую вазу. Следующая по возрасту стоит прямо и неловко рядом, третья – слева, рядом с незримым окном, а младшая на полу, с фарфоровой куклой, взгляд скептический.

– Как думаешь, детям пришлось позировать в этих положениях много-много дней?

– Вид у них несчастный.

– Ага – и не только от странных поз. Они словно пытаются держать лицо, но понятно, что настоящей веселой игры после этого не будет.

– Ты с какой-нибудь из них себя отождествляешь?

Всматриваюсь в девочек.

– Думаю, вот с этой. – Показываю на вторую дочку, напряженную, бледную. – Но быть хочу вот этой, которая стоит, залитая светом.

– Она – фокус картины, да? Хотя совсем сбоку.

Мы разом склоняемся разглядеть ее. Восхитительно прорисована, белый фартук ловит весь свет, до последней частички.

– Она знает, что все это посвящено ей, но не уверена, хочет ли этого, – говорю. Мы не касаемся плечами, но хруст его куртки – у меня под самым ухом. Слышу запах его кожи. – Но что-то в ней назревает.

– Посмотри на ее левую ступню. Она вот-вот шагнет.

– Мне бы писать так же здорово, как сделано вон там, прямо где поясок морщит ей фартук. – Трудно отвести взгляд. Не знаю, почему она меня так трогает, и объяснить не смогла бы ни за что. Есть безумие в красоте, когда вот так на нее натыкаешься.

После “Дочерей Эдварда Дарли Бойта” иду по залам вместе с Сайлэсом. Долго стоим у “Домов в Овере” Ван Гога, затем – у “Вазы с цветами” Матисса, не произнося ни слова. После живого хаоса Ван Гога, где ничто не пригашено, ничто не смешано, а мир, кажется, расслаивается у тебя перед глазами, ваза Матисса с белыми цветами у окна возле моря безмятежна и плавуча, словно все способно держаться на воде, если выпустить.

На лестнице по пути к кафе Сайлэс говорит:

– Мне нравится сюда ходить. Меня это будоражит и успокаивает очень по-правильному.

Заказывает кофе, я себе – чай, и мы садимся в открытом атриуме на современные пластиковые стулья. Мне легко и ликующе от искусства, а беспокойства о том, что Мюриэл прочтет мой роман, как не бывало.

На обратном пути мы притихшие. Ему с молчанием спокойнее, чем многим другим людям. В паузах думаю о том, не признаться ли, что я, так получилось, сходила на два свидания с Оскаром Колтоном. Но это значит брать на себя слишком много и слишком рано – можно подумать, Сайлэса это касается. Этот парень погнал за тысячи миль отсюда утром нашего первого свидания.

Когда вкатываемся на подъездную дорожку, я слышу, как на машину лает собака. Адам уехал на выходные, и за пса отвечаю я.

– Желаешь познакомиться с Адамовой Псиной? Можем погулять с ним.

– Адамова Псина. – Сайлэс смеется. – Я пообещал своему соседу по комнате, что можно взять эту машину – час назад. Но я бы погулял, конечно. В другой раз.

– Ладно. Спасибо. – Я быстро выбираюсь наружу, пока он не успел подумать, будто я чего-то жду. Однако после того, как он уезжает, жалею – могла бы и помедленнее.

Вставляю ключ в замок. Я в подходящем настроении, чтобы позвонить маме, – в настроении счастливом, как перемена ветра. Прикидываю время в Финиксе. Почти полдень. Идеально. Язычок отщелкивает, и я вспоминаю, что она умерла.

Оскар звонит мне в тот день после обеда, когда мы в “Ирисе” готовим зал.

– У меня тут мама в резерве, – говорит он. – Полна решимости отказаться от своей встречи в группе поддержки, чтобы помочь своему обвороженному сыну. – Пауза с прикрытой трубкой. – Велит сказать тебе, что это не встреча в группе поддержки. Это киноклуб. Участвуют очень умные женщины – доктора наук, как она сама, чтоб ты знала. Завтра вечером. Сможешь освободить? – Понижает голос до преувеличенного шепота. – Она считает, что ты для меня слишком молода. – Вой на заднем плане. – Говорит, что она такого не говорила.

У него есть мать, а у меня нет.

Календарь на стене прямо передо мной. Маркус только что составил новое расписание. Завтра у меня нет смен.

– Погоди, я гляну.

Прикрываю трубку рукой. В кабинете я одна, меня никто не видит. Стою долго. Думать не получается. До новой встречи с Оскаром хочу еще разок сходить с Сайлэсом. Такое ощущение, будто в легких у меня бесформенный шар, из-за которого не очень много места для воздуха.

Влетает Маркус.

– Слазь с моего телефона.

Убираю руку с трубки.

– Ага. Я свободна.

По дороге обратно в кухню обдумываю одну сцену из моей книги. Дана велит мне помочь ей подготовить стол на двенадцать человек, но вместо этого я отправляюсь в бар и записываю новую мысль на коктейльной салфетке, сую ее к себе в карман фартука. У меня в ящике стола набирается для следующего черновика целая стопка записок на салфетках и копиях чеков.

Весь вечер не удается стряхнуть беспокойство. Обычно его снимает беготня на смене. В оживленный вечер нет времени осознавать ни ум, ни тело. Существует лишь добавка прованской заправки на 21-й, напитки на двойку и два столика закусок одновременно. Короткие шуточки с Гарри, Виктором и Мэри Хэнд, когда сталкиваемся у компьютера или окна выдачи. Всегда получается раствориться в суете. Но в этот вечер не могу. Остаюсь отдельной. Впервые напряжение от работы не мешает мне осознавать напряжение в теле. Усиливает осознание.

Когда все завершается и мы подбиваемся, Гарри похлопывает меня по голове.

– Что тут происходит?

Объяснить я не в силах, а потому отвечаю:

– Мне кажется, надо сказать Оскару о Сайлэсе. В смысле, у Оскара дети.

– У тебя с ним состоялась прогулка и пиво. Я бы поостерегся мужика, который тащит к себе слишком быстро. Несколько преждевременное обязупление. – Смеется собственной шутке, а затем идет поделиться чаевыми с кухней. У него новая влюбленность – в сумрачного линейного повара. Наблюдаю, как он с надеждой протискивается за кухонную дверь. Мудрость о любви разводить он умеет, но разбирается в ней не лучше моего.

Встречаюсь с Оскаром в маленьком ресторане под названием “Аранча” где-то возле Брэттл-стрит. Не хотелось, чтобы он забирал меня и видел, где я живу. Пожелал бы зайти и оглядеться.

Разговаривает с какой-то парой снаружи на тротуаре. Увидев меня, отходит от них.

Целует в щеку.

– Третье свидание. – Целует в губы. – У меня для тебя есть кое-что. Закрой глаза.

Чувствую, как мою голову покрывает что-то жесткое.

– Идеально сел.

Тяну руки к предмету. Велосипедный шлем. Снимаю. Он серебристый, обтекаемый и, очевидно, обошелся дорого.

– Спасибо. Он чудный.

Смеется.

– Обещаю купить тебе что-нибудь почуднее. Но я теперь по крайней мере не беспокоюсь, что ты размозжишь себе череп.

Берет меня под руку, и мы спускаемся по кирпичным ступенькам в подвальный ресторан. Он крошечный. Восемь столиков. У дальней стены бархатный занавес отделяет зал от кухни. Запахи исключительно средиземноморские: нагретый “бальзамик”, моллюски, инжир. Я проголодалась. Надеюсь, он закажет два блюда. Ждем в дверях, чтобы нас кто-нибудь встретил.

– Что это за люди, с которыми ты разговаривал?

– Том и Филлис Макграт. Вышли прогуляться. – Мнется. – Она читала мою книгу. Опознала преступника.

– Тот снимок вообще на тебя не похож. – Строю суровое лицо и прищуриваюсь, как ковбой-курильщик.

– Я так выгляжу. – Пытается принять соответствующую позу.

– Ты вообще на себя не похож. – За тройкой женщина, разглядывает его. Он пригож – эти его глаза, густая медная буря волос. Понижаю голос. – А часто бывает, что тебя люди узнают?

– Недостаточно. – Смеется. – В этих краях – время от времени. Я имею в виду этот квартал. Ну, еще рядом, может. А вот на Сентрал-сквер – и думать нечего.

Администраторша появляется из-за бархатного занавеса, проводит нас к столику. Круглый, деревянный, без скатерти, без цветов. Вместо свечки здесь маленькая лампа со старомодной цепочкой. Накрывать и раскладывать здесь можно молниеносно.

– Ты, значит, видела фотографию, но книгу не читала? – говорит Оскар.

Ловит меня врасплох.

– Я собиралась сходить в библиотеку.

– О, в библиотеку. Это поддержит мои продажи.

Появляется официант, поднимает наши бокалы над столом, наливает в них воду, перечисляет фирменные блюда. Он старше Оскара. Этой работой занят не один десяток лет, сразу видно. Говорит, что каре ягненка подается со спаржевой фасолью и “усладой джентльмена”87.

Оскар поднимает голову.

– Кто сочиняет это меню? Хью Хефнер?88

Морщусь. С такими вот маститыми официантами дурака валять не стоит. Но дядька веселится. Смех у него громкий, наполняет весь зал. Не сразу удается ему взять себя в руки.

– За весь вечер никто ни слова не проронил. Убиться можно.

Оставляет нас созерцать меню. Вижу, как он уходит в недра заведения и передает другому официанту, что сказал Оскар. За соседним столиком свитер пожилого клиента соскальзывает со стула на пол, и Оскар подбирает его, они коротко обмениваются репликами насчет бутылки вина у старика на столе, вино из Австралии, где, как выясняется, Оскар прожил год.

Официант возвращается, Оскар заказывает нам на двоих мидии и морского окуня. Заказываю креветки на гриле и тальятелле. Прошу гнать закусь вместе с основным. Он кивает и уходит, Оскар замечает:

– А ты на одном с ним языке разговариваешь.

Спрашиваю его о мальчишках.

Тянется к моей руке, проводит пальцем внутри моего запястья.

– У тебя мягчайшая, совершенно бархатная кожа. – Помолчав, говорит: – Мальчишки мои нормально. Знают, что мы с тобой сегодня встречаемся. Джон все еще на пену исходит насчет твоей похвальбы о мини-гольфе.

Пьет он так себе, и мне это нравится. Берем по пиву, затем переключаемся на воду. Приносят мидии, от них пахнет вермутом и луком-шалотом.

– Видел в среду твою подругу Мюриэл.

Темы его занятий по средам я избегала. Там мог присутствовать Сайлэс, и вышло бы странно. И от одного лишь слова “Мюриэл” у меня внутри все перевернулось.

– Что? Вы поссорились с ней?

– Я дала ей свой роман четыре дня назад.

– Мне не дала.

– После того, как тебя передернуло в дендрарии? Нет, не дала.

Он смеется, будто полностью про это забыл.

– Я был какой-то дерганый. Прости. Есть ли вести от Мюриэл?

– Никаких. – Налетает очередной приступ тревоги, добавляет вольтажа.

Он кивает, вскрывает мидию.

– А те писатели, с которыми ты на свидания ходила, – произносит он, – там известные есть?

Качаю головой.

– Только ты. До масштаба двух кварталов по крайней мере.

Приносят первую перемену. Старик и его собеседники с соседнего столика собираются уходить, оглядывают Оскарова окуня, голова у рыбы свисает с тарелки.

Оскар поворачивает глаз рыбы на старика:

– “Ободки у зрачков, как фольга, на которую смотришь сквозь линзу из тусклой слюды”89.

– Бишоп, – говорит старик. – Тридцать три несчастья. – Он до того стар, что годится ей в современники.

– И впрямь, – говорит Оскар.

– Надеюсь, вы со своей девчушкой проведете прекрасный вечер, – говорит старик и удаляется, шаркая, к своим друзьям, женщины узловатыми пальцами поправляют на себе шелковые шарфы.

Оскар склоняется ко мне.

– Он правда сказал “с девчушкой”?

– По-моему, да.

– “Со своей девчушкой”?

Подходит официант, спрашивает, как у нас всё.

– Ну, моя рыба умерла, – отвечает Оскар. – А вот она – не моя девчушка.

Официант смеется. Похоже, ему хочется задержаться при нас – как мне в тот день в обед. Чтобы сбагрить его, прошу добавки пармезана.

Когда мы завершаем трапезу, он забирает тарелки и приносит нам шоколадный торт и манговый шербет.

– Комплименты от шефа. Он поклонник вашей работы, – говорит официант Оскару.

Оскару приятно, но он, вопреки моим ожиданиям, ни удивлен, ни польщен.

– Большое спасибо, – говорит он.

Десерты хороши. Все было хорошо, но и близко не гребешки Томаса и не пудинг из бананового хлеба Элен.

Приносят чек, я даже не делаю вид, что лезу в сумочку. У меня и сумочки-то нет. С собой только шлем, под стулом.

– Я не готов к тому, чтобы ты от меня укатила. Прогуляемся немножко?

Идем к Коммон. Студенты курят на скамейках, коленки торчат, ноги босы. Сколько-то их пинает в темноте футбольный мяч. Все еще странно не быть среди них, не быть студенткой этим сентябрьским вечером.

У ворот игровой площадки Оскар показывает мне место на турнике, где Джон с чьим-то еще ребенком стукнулись головами, и качели, где Джеспер застрял в прошлом году и никак не мог выбраться.

– Я б еще три книги мог написать за то время, что здесь проторчал, – говорит он.

Проходим под кленом, что уже начал сыпать листьями. Они похрустывают у нас под ногами и испускают дух осени. У меня когда-то были мозоли от лазилки и финтов, которые я выделывала часы напролет, чтобы выпендриться перед мамой. Они с Хави умели прекрасно делать вид, будто моя ловкость на турнике интересует их больше всего.

На Чонси-стрит показываю ему место, где мы жили с Нией, Эбби и Расселлом, а через две двери он показывает дом, в котором, по его словам, они с женой снимали целый год, когда только-только поженились. Не спрашиваю, когда это было, не хочу знать, не одновременно ли мы жили здесь. Проходим мимо семейного общежития, и он говорит, что здесь обитали его родители, когда отец учился на последнем курсе, и рассказывает историю, как его мать чуть не спалила весь дом – у нее загорелась тряпка, и то же самое чуть не случилось дома у него.

Останавливается напротив здания в конце квартала. Внизу горит свет, синие проблески телевизора в углу.

– Вот и пришли.

Это квадратный, безупречно симметричный особняк в колониальном стиле, четыре окна в первом этаже смотрят на улицу, четыре во втором, пара спальных на третьем. Серый с белой отделкой и черными ставнями. В конце короткой подъездной дорожки стоит баскетбольная петля и щит на столбе, у черного основания навалены мешки с песком. Жизнь Оскара.

Смотрю, как он сам на все это смотрит. Понять, чтоґ он чувствует, не получается. Поворачивается ко мне.

– Мама смотрит новости. У нее любовь к Теду Коппелу^90.

Наверху три окна темны, в одном тусклый зеленый свет. Ночник, наверное.

– Мальчики спят в одной комнате?

– Когда меня нет дома. Джеспер забирается к Джону в постель. К рассвету оба оказываются у меня.

Ему важно предъявить это мне. Я беру его за руку, он тянет меня к себе, целует в висок, мы вновь смотрим в окна, словно дом и все, что внутри него, принадлежит нам обоим.

Встречаюсь с Сайлэсом в кинотеатре на Чёрч-стрит. Выбираем места поближе к экрану. На Сайлэсе полосатая шерстяная шапка, он не снимает ее весь фильм, мы не соприкасаемся. Ни разу в жизни я не сознавала несоприкосновение с другим человеком так ярко. Два с половиной неприкосновенных часа “Мёрчанта-Айвори”91. После возвращаемся в его квартиру в Северном Кембридже. Три лестничных пролета, застеленных линолеумом. Сайлэс теребит замок, в квартире пахнет так же, как у него в машине, плюс табак и бекон. Иду за ним по коридору мимо двух закрытых дверей. За второй дверью какой-то мужик фальцетом симулирует оргазмы, протяжно и громко.

Сайлэс стучит в стену.

– Мечтать не вредно, Даг. – Ждет меня в конце. – Извини.

Заходим в кухню. Достает две бутылки пива из холодильника, открывает их, зацепившись крышечкой за ручку выдвижного ящика. Крышки падают ему в раскрытую ладонь, он бросает их в мусорку. Садимся за липкий столик в углу. Стулья близко друг к другу, и Сайлэс не раздвигает их подальше. На столе ручка и газета. Кто-то разгадывал кроссворд. Сайлэс берет ручку и пододвигает газету к себе, и я надеюсь, что нам не придется доразгадывать. Не люблю кроссворды. Не люблю никакие шарады, “Скрэббл” и прочие игры в слова, какие полагается любить писателям. Но Сайлэс переворачивает газету, и там оказывается фотография Кена Старра^92, которому Сайлэс подрисовывает длинные волосы, похожие на угрей, затем резко откладывает ручку.

Треплемся, отдираем этикетки от своих бутылок. Он спрашивает, что Мюриэл сказала о моем романе, и я вынуждена ответить, что ничего от нее не слышно. Думаю, ему видно, что я от этого страдаю, а потому рассказывает, что его сосед Даг влюблен в какую-то лесбиянку, та иногда ночует, но ничего не происходит, и что Джим и Джоан, другие его соседи, населяют большую спальню, но когда отец Джима, баптистский священник, приезжает в гости из Саванны, все барахло Джоан им приходится прятать в подвал.

– А у тебя родители какие? – спрашиваю я.

Он снова берется за авторучку.

– Несчастные. – Смеется. – Я пытался сказать что-то другое, но другого слова нету. Лучше б давным-давно развелись. Думаю, собирались.

– До того, как не стало твоей сестры?

– Ага. А теперь они – колченогое не пойми что. – Рисует что-то вроде присевшего на корточки Квазимодо с двумя головами, горбом и пучком косолапых ног. Передает авторучку мне. – А у тебя как с отцом? Вы общаетесь?

Мой отец как тема для разговора на втором свидании не годится.

– Когда-то да. Но человек он не из приятных.

Рисую отца в профиль, густой броссе[3] седых волос, длинный прямой нос, тонкая губа, широко раззявленный рот, орет на меня за то, что я слабачка. Сайлэс берет ручку, подрисовывает моему отцу пузырь у рта, в пузыре пишет: “Не хочу быть мудаком!” Забираю ручку, подрисовываю пузырь обеим головам Квазимодо, пишу: “Мы вообще не знаем, кто мы теперь”.

Смеется в нос, говорит:

– В общем-то, да, так.

Сидим так близко, что руки у нас в конце концов соприкасаются, и я думаю, что он, может, подастся вперед и поцелует меня, но нет.

По дороге на выход хочет что-то прихватить, открывает дверь к себе в спальню. Кровать не застелена – флисовый плед в катышках, бледно-голубая простыня. Хлипкий письменный стол, заваленный бумагами, крутящийся конторский стул. Повсюду стопки книг, механическая пишмашинка в углу. Стою в коридоре. Пахнет Сайлэсом. Хороший запах. Могла бы простоять долго, но он хватает какую-то книгу из стопки и закрывает дверь.

На лестнице вручает книгу мне.

– Увидел в “Вордсворте”93.

Это крупноформатная книга в мягкой обложке – об искусстве кубинского плаката. Листаю. Снимки плакатов, от поздних 50-х и вплоть до 80-х, расклеенных по всей Гаване. Политические лозунги в ярких оранжевых завитках, сады поп-арт-цветов, шутка по мотивам Уорхолова супа в банках – реклама кинофестиваля.

– Спасибо тебе большое. – Поднимаю взгляд. Сайлэс уже на полдороге вниз по лестнице.

Перевозит меня через реку. По радио Лу Рид. Помалкиваем. Всякий раз, когда Сайлэс кладет руку на рычаг переключения скоростей рядом с моей ногой, у меня дергается внутри.

Подпевает Лу насчет пожать, что посеешь^94.

На подъездной аллее переводит “ле кар” на нейтралку.

– Хорошо было, – говорит он.

– Да. Спасибо. – На этот раз даю ему несколько секунд и как раз когда поворачиваюсь открыть дверь, слышу, что он подается ко мне, но поздно.

– Я тебе позвоню, – говорит. Дверца захлопывается.

Машу ему.

Сдает задом, гравий щелкает и разлетается у него из-под колес.

У меня на автоответчике вопли Мюриэл:

– Я ТАЩУСЬ. Я СОВЕРШЕННО ТАЩУСЬ.

Сижу с Мюриэл за ее столом у окна. Она заварила нам чай в кобальтово-синих кружках. Утро студеное, чугунная батарея у меня за спиной шипит. Мюриэл в рейтузах и с хвостиком, в очках, а не в линзах. Такой я ее вижу нечасто. За этим длинным столом она пишет. Невозможно не почувствовать, что писать я могла бы лучше, дай мне чуть больше простора и света. Жалко, что комната у меня такая клаустрофобная.

Моя рукопись лежит грудой между нами. На первой странице две отметки-галочки. Рядом со стопкой четыре-пять листков ее записей.

– Не знаю, говорила ли я тебе когда-нибудь, – начинает Мюриэл, – но когда читаю что-то дельное, у меня начинает покалывать щиколотки. Это происходит с моих девяти лет, я по ошибке прочла Элизабет Боуэн, когда “Последний сентябрь”95 поставили в детский отдел нашей библиотеки.

Нервничаю. Знаю, она сказала, что ей понравилось, но понимаю и то, что все эти записи – не хвалы.

– Прости, что на это ушло две недели. Я начала думать, а вдруг оно меня бесить будет? Стала бояться, что окажется, как с Джеком. – Джек – коллега, прекративший с ней разговаривать после того, как она сообщила ему свое мнение о его мемуарах. – Две ночи назад я вкопалась, и это было невероятное облегчение. Щиколотки у меня совершенно с катушек слетели. – Подтягивает стопку поближе, двигает очки повыше на переносице. – Кей Бойл^96 говорила, что хорошая история – одновременно и аллегория, и часть жизни. Большинство писателей хороши в одном, но не в другом. А у тебя и то и другое прекрасно. – Поглаживает первую страницу. Начинает листать рукопись, чтобы показать, чтоґ ей понравилось больше всего. Повсюду ее пометки. Меня затопляет сладостным облегчением. Сердце замедляется, чтобы этим упиться. Мюриэл пометила все мои любимые фрагменты – и те, что дались так легко, и те, что я так тяжко выстрадала. Говорит, что Клара – очень особенная, а вместе с тем – и воплощение женщин, раздавленных мужской мировой историей. Пускается в рассуждения о мужском главенстве в семье Клары. Отдает мне должное за всевозможные тонкости, о которых я и не думала ни в каком идеологическом ключе.

Она берется показывать мне места, которые необходимо сократить или расширить, персонажей, нуждающихся в большем внимании, и я принимаюсь записывать. Показывает места, где я обрисовываю переживание героя, а не отклик на это переживание.

– Не говори нам, что девушка грустит. Скажи нам, что она не чувствует своих пальцев. Эмоции – они физичны.

Она перечеркнула крест-накрест несколько страниц о бое при Ла-Плате^97 – материал для них я собирала не одну неделю.

– И, – говорит она, – тебе придется написать ту сцену изнасилования.

– Нет.

– Надо.

– Не могу. Не хочу.

– Нельзя, чтобы она вот так происходила за сценой.

Качаю головой.

– Я пыталась. Не получается.

– Попробуй еще. Нельзя так пристально вести героиню почти всю книгу, а потом взять и отвернуться. Это из-за твоего отца?

– Это не то же самое. Он никого не насиловал.

– Он дрочил, подглядывая.

Киваю. Лицо у меня постепенно краснеет.

– Употреби те чувства, – говорит она. – Вложи их все.

Вернувшись в садовый сарай, сажусь со стопкой бумаг, выданных мне Мюриэл. Записываю кое-какие соображения в блокнот, затем берусь за свежую страницу и долго на нее глазею.

Не отдаешь себе отчета, сколько усилий вложил в то, чтобы что-то скрыть, пока не попытаешься выкопать скрытое.

Кожаный диван приникал к щеке прохладой. Ты как топка – помню, так мама сказала, когда я пришла к ней посреди ночи, и она намочила холодной водой тряпицу, уложила мне на лоб. Тогда я скучала по ней – так, как потом уже не позволяла себе скучать. Думаю, даже поплакала немножко. Спать было слишком шумно, люди ходили туда-сюда в раздевалку и из нее, с силой толкали металлическую дверь в спортзал. И вот эти шумы – шепотки, возня – из подсобки рядом. Я думала, они у меня в голове.

Все это записываю в блокнот: лихорадку, диван, мальчишек в баскетбольных трусах. Тошнотворный звук, с которым отец застегивает пряжку ремня, выходя последним из подсобки.

Наутро читаю ее замечания, перелистываю заново всю рукопись – комментарии и галочки Мюриэл, иногда по четыре штуки на страницу. Она поняла. Она врубилась. Даже если больше никто, Мюриэл – да.

Пеку в мини-духовке маленький банановый пирог, перед работой завожу его Мюриэл.

Каждое утро в ту неделю вывожу Адамову Псину в парк, едва успев проснуться. Адам наконец сообщил мне, как зовут пса, – Филя. От прохладного воздуха ум делается острым и целеустремленным. В парке Филя грузно возится с жилистой Фифи и крохотным Хьюго, а я беседую с хозяевами, и ничто из этого не сбивает меня с пути. К шести тридцати я уже за столом и знаю, чтоґ должна делать. Ничего общего с созерцанием чистой страницы. У меня теперь есть нечто целое, работать предстоит с ним.

Оскар уезжает давать чтения куда-то на Средний Запад, Сайлэс заглядывает в конце вечерней смены – с пахлавой и бутылкой вина. Идем к реке.

Третье свидание, хочется мне сказать, но с Сайлэсом не могу. Наши свидания в этом смысле не сознательные. Мы не признаем, что свидания происходят, и не говорим, чтоґ они означают. Все это ощущается немного сумбурным и невесомым, а если привлечь к этому внимание, можно выпустить слишком много воздуха.

На нем толстый свитер ирландской вязки с дырами в рукавах. Расстилает на траве плед – тот самый, флисовый, с его кровати. Сажусь, скрестив ноги, он укладывается, опершись на локти, улыбается, пока я рассказываю о критическом отклике Мюриэл и моих последних утрах сосредоточенности и ясности.

– Мюриэл беспощадна, – говорит он. – Роман совершенно точно очень хорош.

– Там все еще кавардак. Возможно, более управляемый – благодаря ее пометкам на полях, они помогают. Все думаю о том стихотворении Элиота – о замысле и воплощении.

– “Между замыслом и воплощением / Между порывом и поступком / Опускается Тень”98, – говорит он.

– Вот же у тебя иерихонский учительский голос-то. Прямо-таки чувствую, как у меня Тень скукоживается.

– Элиот сказал бы, что это невозможно. – Доедает свою пахлаву и вытирает руки о джинсы.

– Да и хер бы с ним. Скукоживается.

Смеется. Поворачивается на бок лицом ко мне.

– Как тебе удается преподавать школьникам? Кажется, я никогда б не смогла туда вернуться. – Желание прижаться к нему мотается у меня в голове по малому кругу. Кудри у него в сухом осеннем воздухе посвободнее. Одна свисает на бровь.

Начинает было отвечать, но тут внезапный шум от реки. Гуси.

Слушаем, как они тявкают и верещат.

– Обожаю этих гусей.

– Пойдем глянем?

– Конечно, – говорю, но на самом деле хочу лечь рядом с ним. У меня просто кишка тонка.

Идем в темноте на звук. Рассказываю о своих поездках домой по этой тропе и о той ночи, когда пела гусям “Лох-Ломонд”. Рассказываю, как ощутила маму рядом с собой – или внутри себя, а он говорит, что ему это знакомо. Говорит, что с ним такое случалось несколько раз, когда он катался на запад.

– Она там погибла – в Крестед-Бьютте?

У него изумленный вид.

– Ты мне открытку оттуда прислал.

Кивает.

– Ага. Там ее не почувствовал. Она давно ушла.

– А что ты делал?

– Пописал плохих стихов, сидя в палатке, навестил друга в Болдере и тетю в Дулуте и вернулся.

Идем близко и стукаемся друг о друга. Какая-нибудь еще девушка, может, взяла бы его за руку и сказала: ты меня вообще когда-нибудь поцелуешь? Но я не та. Меня вечно застает врасплох чужое желание целоваться, даже если встретиться в полночь, с вином и одеялом. Люди передумывают. Между замыслом и воплощением опускается Тень.

Мы заходим на пешеходный мост, прислоняемся к стенке, наблюдаем суматоху. Гусей немного, семь-восемь, но они взвинчены, дерутся крыльями, тянутся к глоткам друг друга.

– За что они бьются?

– Может, спорят, кому улетать на зиму, – говорит.

– Не хочу, чтобы они улетали. – Мне это кажется ужасно печальным.

– Они вернутся. – Подталкивает меня рукой и не убирает ее.

Некоторое время наблюдаем за ними. Уголком глаза слежу и за Сайлэсом – длинное тело изгибается вдоль каменной стенки. Чувствую его жар сквозь свитер, его запах из-под горловины.

Выпрямляется, отталкивается от стенки, а затем наклоняется и целует меня, словно на спор. Ни он, ни я не отстраняемся. Прижимаюсь к нему, он скользит руками к моей спине, пальцы перебирают мне позвонки снизу вверх. Чувствую его, всего целиком, этого совсем недостаточно. Мы делаем несколько шагов и целуемся вновь, сильнее, дольше, прижимаемся к парапету.

– Боже, я так долго ждал этого, – говорит он мне на ухо. Наши тела двигаются навстречу друг другу под всеми правильными углами, и я не в силах ответить словесно.

На обратном пути держимся за руки, но ощущается это так, будто по-прежнему целуемся. Все мое тело откликается на его ладонь в моей.

Он сует мой велосипед к себе в машину и везет меня через реку. Говорит, на следующей неделе ему предстоит сопровождать девятиклассников на экскурсии в Геттисберг и он мне позвонит, когда вернется.

Паркуется на моей улице, и мы еще немного тискаемся. Никаких разговоров. Никаких чмоков. Поцелуи долгие и сокровенные, словно говорим друг другу все, что нужно сказать, вот таким способом.

Выхожу из машины и чувствую столько возбуждения, что едва преодолеваю путь до двери в свой сарай.

Обычно мужчина в моей жизни замедляет мне работу, но оказывается, что двое мужчин придают мне свежей энергии для правок. Эмоции обостряются. Я дарю читателю больше удовольствия. На полях Мюриэл пишет мне: “Задержись здесь” или “Дай нам это почувствовать”, и я стараюсь задержаться и почувствовать миг, и понимание мое расширяется. По всей книге начинают тренькать неожиданные мелочи. Ощущаю себя дирижером, наконец-то способным слышать все инструменты разом. Вспоминаю все комнаты во всех мегаполисах и городах, где я писала эту книгу, все сомнения и дни промахов, но и узел упорства, какой есть во мне до сих пор.

Сцену изнасилования оставляю на самый конец. Она должна была произойти на пляже, но я меняю место действия на подсобку в банке, где героиня работает, и тут сцена складывается у меня в один присест. Я вижу ее, слышу ее, ощущаю на вкус. Она выходит из меня толчками, как песня, застрявшая на задворках сознания. Когда все готово, написанное преследует меня еще несколько дней, пока я трясусь на велосипеде по дороге домой.

Стою в очереди на почте, у моих ног две стопки небольших коробок по шесть штук. В каждой коробке – копия книги и сопроводительное письмо литагенту. Мюриэл назвала мне нескольких, а остальных я отыскала в библиотечном справочнике для современных авторов. Тайком целую пальцы и прикасаюсь к каждой коробке. Когда очередь двигается, ногой толкаю коробки вперед. Вдыхаю, и вдох получается такой глубокий, что я осознаю, как давно уже не дышу.

Парень за моей спиной читает адреса на верхних коробках. На нем пальто из верблюжьей шерсти, а сам он похож на персонажа Сэлинджера – мальчика, встречающего Фрэнни на железнодорожной станции в Нью-Хейвене^99. Видит слова “литературное агентство” и “Нью-Йорк, НЙ”.

– Это Великий Амер…

– Ага. Именно он и есть, – говорю.

За стойкой дородная женщина трудится вокруг своих грудей, те покоятся на стойке и мешают любым ее действиям. Ставит мои коробки на весы, одну за другой. Она прикоснется к ним последней перед тем, как они уедут, и мне необходимо, чтобы она отправила их в добрый путь.

– Я работала над этой книгой шесть лет, – тихонько говорю я.

– Хм, – говорит она, набивая циферки.

Ее безразличие ощущается ужасным предзнаменованием. Не понимаю, как привлечь ее на свою сторону.

– Дело происходит на Кубе.

– Хм.

Она сваливает их в три бесцеремонных захода себе за спину во что-то похожее на здоровенные бельевые корзины.

Плачу наличными, преимущественно однодолларовыми: $96,44.

– Спасибо вам большое.

Вручает мне длинный чек, выплюнутый ее машиной.

– Будем надеяться, что следующие шесть лет будут у вас немножко повеселее, милочка.

Прохожу через весь зал, несу воду паре за столиком № 6. Как во сне, они преображаются из нахохленных посторонних – мужчины с потрескавшейся лысиной и женщины в золотистом пиджаке – в моих отца и мачеху.

– Ну ты даешь, – говорит отец. Кладет салфетку на стол и встает. Старый тренер, теперь уже хрупкий, та же гримаса, будто я промахнулась мимо лунки. Мы вяло обнимаемся.

– Не облей его, – произносит Энн, поскольку в руке у меня кувшин с водой.

– Не оболью.

Он кажется мельче, его объятие – без ощутимой мышцы.

Склоняюсь поцеловать Энн. Она всегда пахнет одинаково – металлически.

– Что вы тут делаете?

Летом они с Кейпа не уезжают никогда.

– Поговорили вчера с Калебом, он обрисовал нам твою ситуацию, и мы подумали заехать поздороваться, – говорит Энн.

– Я до трех работаю, но, может, смогу уйти пораньше.

Они переглядываются.

– Нам необходимо опередить пробки, – говорит отец. – Мы только на обед.

– Хотели повидать тебя. Сто лет, сто зим. – Энн умолкает. – И много всего произошло. – Намеки на маму в присутствии отца – рискованное дело.

Энн отправила нам с Калебом одно письмо соболезнования и подписалась от них обоих. Отец, возможно, об этом не знает.

Давно я их не видела. Года три, наверное. Выглядят старше, будто кто-то тихонечко тянет их к полу. Интересно, знает ли отец, сколько волос недостает у него на затылке.

Позади них Фабиана сажает мне четверку, я принимаю у отца и Энн заказ на напитки и ретируюсь.

– Очень это все подозрительно, – говорю я Гарри у официантской станции.

Он поглядывает на них.

– Она штучка блестящая, да?

– Зачем они тут? – Хочется позвонить Калебу, но звонок выйдет междугородний, а у меня слишком много столиков. – Что Калеб им рассказал?

– Может, правду. Что ты скучаешь по маме. Что тебе нужны деньги.

Смеюсь.

– Они б ни за что тут не оказались, скажи он им хоть то, хоть другое.

Наливаю отцову чашку кофе, несу ему. Энн не употребляет напитки. Воду свою даже не пригубит. Закажет домашний салат и потаскает из него морковную стружку. Отец закажет двойной чизбургер с вырезкой, вынет мясо из булочки, вываляет в кетчупе каждую котлетку и вручную нарезанную картошку фри. Я знаю их заказ, но предоставляю им произнести его.

– Ты не собираешься записывать? – спрашивает он.

– Я запомнила.

Улавливаю, как они наблюдают за мной у других столиков. За одним некий гарвардский профессор, которого я уже обслуживала. Привел жену и двух внучек, и когда приношу ему громадный сандэ, он сползает в кресле вниз и делает вид, будто не достает ложкой до вершины десерта, и мы с девчонками смеемся. Ощущаю, как отец буравит меня взглядом. Он когда-то ревновал к некоторым мужчинам: к кое-каким профессиональным гольфистам, к отцу Тэры, к моему любимому преподавателю английского в старших классах.

Я наткнулась на него в аэропорту Мадрида несколько лет назад – на того учителя, мистера Така. Он познакомил меня с Фолкнером, с Кэдди, Бенджи и Квентином – в девятом классе. В десятом классе я написала для него свой первый рассказ. В баре аэропорта мы провели полтора часа. Он ждал своего рейса в Португалию, навестить учившегося там сына. Я переезжала в Барселону. Рассказала ему, что пошла в магистратуру по специальности “художественное письмо” из-за него, что пишу роман. Он сказал, что бросил читать прозу. Испортилась она, сказал. Спросил об отце. Я не знала, что ему известно. Сказала, что с отцом все хорошо, вышел на пенсию, живет во Флориде, лето проводит на Кейпе. После третьего пива он пожелал сообщить мне, что это не он сдал моего отца. Слыхал о подглядываниях, как он их назвал, но настучал не он.

– Можешь поговорить с нами немножко? – спрашивает Энн, когда я приношу их еду.

– Немножко. – Поглядываю на Маркуса. Сообщать им, что мне сделали выговор, не хочу. – У меня еще четыре столика. Но пока там, кажется, все нормально.

Жду, чтоб заговорили, раз уж им этого захотелось. Но молчат, и я спрашиваю, как у них лето.

– Хорошо, – отвечает отец середке своего бургера слабой прожарки. – Очень хорошо.

– Казалось бы, униформу они вам могли б и поярче дать, – говорит Энн.

– Тебе нравится быть официанткой? – спрашивает отец. – Все твои степени – они ради этого?

– Мне нравится розовый, – отвечает Энн, разглаживая верхнюю скатерть. – Красивый оттенок.

– Думаешь, ты зарабатываешь больше, чем Пэтти Шиэн или Анника Сёренстам?100 Ты знаешь, что средний доход у профессиональной гольфистки – свыше ста тысяч долларов?

– Робби.

– Пятикратная чемпионка всеамериканского юниорского “Ролекс”, Игрок АЮАГ^101 Года, победительница одиннадцати национальных…

– Я никогда не собиралась…

– Нет, собиралась, – говорит он, начинает вставать и только тогда осознает, где находится. – Ты ничего не знаешь, потому что сдалась. – Это узкое лицо, эти желто-зеленые глаза. Он сейчас выглядит в точности как прежде, осыпались все эти прожитые годы.

– Робби, – произносит Энн резче.

– Ты сейчас небось ни в одну лунку не попадешь.

– Небось.

– Считаешь, это весело? Весело вот так профукивать то, что у тебя было? Оказаться в итоге в таком вот месте?

“Ирис” явно не на его стороне – со всеми этими позолоченными бра, французскими дверями и отделкой красного дерева.

– Роб, – вновь говорит Энн, более открыто сигнализируя о чем-то. Но мой отец тяжко сопит и кидает куски бургера в рот.

Она вздыхает и берет меня за руку.

– Красивенькое кольцо.

Опускаю взгляд. Рука моей матери. Кольцо моей матери. Энн поглаживает сапфир у меня на пальце. Так вот зачем они приехали.

Профессор жестом просит счет. Отнимаю у Энн руку.

– Они хотят кольцо, – говорю я Гарри, проводя карточку профессора.

– Кольцо твоей матери? Вот это наглость. – Он урвал себе утку конфи, я добываю вилку и цепляю кусочек-другой себе. Нежное мясо растворяется во рту.

Рассказываю Гарри об отце, и о подсобке, и о том, как заведующий спортподготовкой не желал мне верить, когда я доложила ему о дырочках.

– Ох, Кейси. – Выглядывает из-за угла. – Вон тот сутулый дядька?

– Энн ни сном ни духом. Всё замели под ковер. Даже устроили ему небольшую отходную вечеринку с тортиком.

Приношу отцу счет. Никаких добавок кофе, никакого десертного меню или шоколадок.

– Дай Энн померить, – говорит он.

Качаю головой.

– Пусть твоя мачеха примерит кольцо моей матери.

– Я его не снимала с тех пор, как она умерла. – Я не знала, что так оно и есть, пока не произнесла. Стою достаточно далеко, чтобы ни один из них не достал меня без нехилого рывка.

– Как оно у тебя оказалось?

– Она мне его оставила.

– Наверное, это вообще единственное на всем белом свете, что она могла тебе дать, – если учесть, как она жила, Кейси, – говорит он, пытаясь придать голосу нежность. – Она же нас бросила.

– Я знаю, папа.

– Энн пришла нас спасти. Приняла нас к себе. А когда я потерял работу… – Голос у него проседает. – Мне так и не удалось ничего особенного ей предложить.

Энн берет с коленей сумочку. Я смотрю на ее пальцы, почти на каждом – по крупному камню от ее бывшего мужа. Извлекает чековую книжку.

– Сколько?

Первый ее муж был из “Дюпона”.

– Нет.

– Да ладно, – говорит отец. – Назови цену.

Постукиваю счетом о поднос.

– Двадцать девять семьдесят пять. Приятной поездки домой.

Вместо того чтобы просто оставить наличку на столе, они вручают ее Фабиане на выходе. Происходит краткий обмен репликами, мне не слышно о чем, – и вот уж их нет.

Фабиана приносит мне чаевые на подносе. Меньше десяти процентов.

Цепляет кусок утки моей вилкой.

– Откуда ты вообще знаешь этих людей?

Думала, как только сбуду книгу с рук, пчелы улетят и я смогу расслабиться. Но пчелы хуже. Всю ночь я лежу впотьмах на своем матрасе, а пчелы возятся у меня под кожей. Пытаюсь утешиться мыслями о литагентах, читающих мою рукопись, но отношение к роману у меня начинает меняться. Вскоре любая мысль о нем окатывает меня стыдом. Шесть лет – и это все, что я могу показать? Пытаюсь удержать в голове всю эту вещь целиком – и не могу. Думаю о первых нескольких страницах, а паника расцветает у меня в груди, прет, как пожар, к конечностям. Смотрю, как стрелки часов перебирают цифру за цифрой, пока не светает.

Днем тоскую по работе над ней. Я утратила доступ к миру, где моя мама – еще девочка, читает у окна или быстро-быстро кружится на улице, косички взлетают над спиной высоко. Вне тех страниц она мертва. Кажется, не кончается и не кончается череда всего, что делает мою маму все мертвее.

Гинеколог отправил меня на маммограмму. Сказал, что вручную мои груди проверять трудно, поскольку они волокнистые. Чувствую себя от этого зерновыми хлопьями.

Лаборантка груба. Она пихает и дергает мою правую грудь в нужное место на стеклянной пластине, опускает другую пластину нажатием кнопки, и когда она прижимает так, как я едва могу терпеть, лаборантка опускает пластину еще ниже. Чуть погодя ей предстоит приподнять пластину и запихнуть мою плоть еще глубже. Работать бы ей гончаром или шеф-поваром. Руки сильные, непоколебимые. Напоминает мне линейных поваров, фарширующих картошку.

Отрабатывая последнее положение, она просит меня отвести плечи назад, и когда у меня вроде не получается сделать так, как ей надо, она отводит их сама.

– Хорошо, – говорит, но пальцы у меня из подмышки не убирает. Перебирает ими. – Хах, – говорит.

– Что?

Еще перебирает.

– Вы с этим проверялись?

– С чем?

Она убирает руку, я сую туда пальцы.

– Ничего не чувствую.

Интересно, она, что ли, из таких, кто убеждает других людей, что они больны, – опосредованный Мюнхгаузен? Тогда карьера в медицине для нее вполне уместна.

– Вот. – Она помещает мои пальцы прямо в сустав и двигает ими поверх твердой – другое слово и не подберешь – шишки. Пальцы у меня отдергиваются – отрицание на мышечном уровне. Ощупываю другую подмышку. Ощупываю и ощупываю. Просто хочется быть симметричной. Пара шишек кажется гораздо желаннее. Ничего. Она там тоже прощупывает.

– Скажите об этом своему врачу.

– А можно сделать несколько снимков прямо сейчас, чтобы время сэкономить?

Она смеется над этой несуразной мыслью.

– Нет.

Звоню в кабинет терапевта насчет шишки, там спрашивают, во сколько сегодня после обеда я готова подойти.

Мне достается другой врач. Женщина. На ней серые войлочные тапки и заколки-пряжки по обе стороны головы. От нее у меня такое чувство, будто мы в шестом классе и играем, словно она врач, а я пациентка с шишкой под мышкой. Объяснить эту шишку она с ходу не может. Спрашивает, не меняла ли я последнее время дезодорант, мыло или духи. Не меняла. Она предлагает прекратить пользоваться любыми подобными средствами – на всякий случай. И прийти через неделю.

– Я к тому времени буду очень пахучая, – говорю.

Она отвечает, что волосы можно мыть, но только тем шампунем, которым я пользовалась раньше, и наклоняться в душе подальше, чтобы пена не попала мне под мышку. И никаких кондиционеров.

– Пахучая и лохматая, – говорю.

Неделю спустя шишка того же размера и болит от того, что я столько ее тискаю. Врач говорит – необходимо продолжать программу антигигиены. И, добавляет она словно бы вдогонку, сходили б вы к онкологу. Вписывает мне это в карту, и на выходе мне сообщают, что Донна позвонит мне в течение двух суток и выдаст дату и время приема у онколога. Так и происходит. Моя встреча с д-ром Онкологом через семь недель. Звоню ему в кабинет и умоляю принять меня пораньше, но секретарша рявкает и уведомляет меня, что я – удачливая юная особа, раз мне досталась такая дата. Кто-то отказался от приема. Они сейчас на позднюю весну людей записывают.

– Потому что рак подождет, – говорю я. – Рак не растет, не развивается и не убивает людей.

Секретарша вешает трубку. Надеюсь, не стирает мое имя из своего расписания.

Пытаюсь писать что-то новое. Выходит плохо, бросаю через пару фраз. Пусть этого и не осознавала в свое время, но со старым романом я вошла в ритм. Понимала этих персонажей и как их писать. Слышала их голоса, знала их жесты, и что угодно другое ощущается фальшивым и деревянными. Маюсь без них – без людей, которые тоже ощущались когда-то фальшивыми и деревянными, но теперь кажутся единственными, о ком я вообще смогу писать.

– Так, – говорит Оскар. – Думаю, тебе стоит явиться в дом на ужин в воскресенье.

– Ого.

– Ну.

Я на кухонном телефоне. Томас лудит “Нирвану”, приходится затыкать ухо.

– Ты тут?

– В шоке.

– Это вечер перед школой, едим строго в шесть. Как тебе куриные палочки с огурцом?

– Обожаю.

Сердце у меня ухает. Куриные палочки с огурцом. Не отдавала себе отчета, что с самого начала жду этого приглашения.

Возвращаюсь в зал завертывать столовое серебро, к Тони, Дане и Гарри. Мы все за одним круглым столом, Крейг намешал нам графин сангрии. К нам присоединяется Энгус из кухни, уже в уличной одежде. Фабиана и новый официант Джеймс тоже здесь. Он шотландец, сумрачный, молчаливый как могила. Гарри без ума.

– Кто-то из твоих любовничков? – говорит Тони. Я совершила ошибку, разболтав ему о своей дилемме в один тихий вечер на прошлой неделе.

– Который? – переспрашивает Гарри.

– Оскар. Хочет, чтоб я поужинала с его детьми.

– С детьми? Да ну, – говорит Крейг. – Гони его нафиг.

– Рвусь меж двух любовей^102, – напевает Дана.

– Какие они? – спрашивает Энгус. – Мы тебе поможем выбрать не сходя с места.

– Кто сказал, что я выбираю? – Вообще-то выбрать надо. Я достигла раунда игры на выбывание. – Один – моего возраста, чудной, и мы с ним много рассуждаем о смерти. Утром нашего первого свидания он уехал из города на три недели, но вернулся, и я физически теряюсь в пространстве после того, как целуюсь с ним. Всегда удивляюсь, когда он звонит, потому что заведомо уверена, что он соскочит. – Никто ничего не говорит, и я продолжаю: – Второй – как пастуший пес. Звонит между свиданиями и оставляет мне забавные сообщения, когда я работаю, не прячет своих чувств ко мне. Он старше меня, у него двое детей, и он бывает довольно очаровательным.

Вид у всех такой же растерянный, как и у меня.

– Второй – это Оскар Колтон, писатель, да? – уточняет Крейг. – Я видел, как он на тебя пялился в тот день.

– Выбирай того, с кем нравится трахаться, – говорит Джеймс, и это первые слова, которые он мне адресует.

– Она ни с тем, ни с другим еще не трахалась, – говорит Гарри, и не ему об этом рассуждать, но я понимаю, что он не в силах удержаться и не сказать Джеймсу про трах.

– Тогда весь затык у тебя в этом, – говорит Джеймс.

– Между любовью и сексом большая разница, – говорит Крейг.

– Обращай внимание на то, что они говорят, а не делают, – говорит Ясмин.

Энгус смеется.

– Не обращай вообще никакого внимания на то, что мы говорим!

– Ты не всегда хочешь того, что тебе нужно, – говорит Дана.

– Это всегда выбор между фейерверком и кофе в постель, – говорит Фабиана. – Всегда.

– Толку от вас никакого, чуваки, – говорит Гарри. – Присоединяюсь к Джеймсу. – Поднимает взгляд от салфетки, но Джеймс наблюдает, как Энгус заглатывает свою сангрию.

Крейг смешивает еще один графин.

– Вообрази, что у тебя соседка по квартире – горячая и классная, – говорит он мне. – Кто из твоих ребят не стал бы с ней спать?

– Вообрази, что у тебя ребенок, а у ребенка температура сто пять, – говорит Фабиана. – Кто из них не сядет на измену?

– Или представь, что ты восходишь на Эверест, а твоего ребенка погребает под лавиной на стене Кангшунг, – говорит Джеймс. – Кто из них сорвет с себя одежду, чтобы заделать тебе нового ребенка?

– Слушай, Кейси Кейсем, – говорит Дана, бросая свою последнюю скатку в общую кучу. – Ты проводишь немало времени на скачках и свою лошадь знаешь, ну? Свою лошадь всегда знаешь.

Воскресным вечером дороги тихи. Переезжаю Коммонуэлс-авеню легко, без привычного ожидания, весь мост БУ – мой. Закат, река розовая, ни одна лодка не нарушает покоя. Еду мимо автозаправки “Саноко”, где мы прощались с Люком. Бархатцев больше нет. Не помню, когда перестала их замечать. Вдруг, не переставая жать на педали, ощущаю удовлетворение от достигнутого. Проезжаю мимо гусей, их всего ничего, топчутся у кромки воды, словно пловцы, собирающиеся с духом перед холодом. Далее – пешеходный мост, где Сайлэс меня поцеловал. Внутри накатывает и перевертывается, но он уже, наверное, возвратился из Геттисберга и не звонил, а я собираюсь есть куриные палочки и огурцы с Оскаром и его сыновьями.

У них в доме горят все огни. Налегаю на велосипед, пропихиваю его сквозь жесткие кусты у крыльца, а пока ищу кнопку звонка или дверной молоток, дверь приоткрывается на щелочку. Появляется нос.

– Привет, Боб.

Боб тявкает раз. Звук пугает его, и он, взвизгнув, исчезает в доме.

Дверь открывается чуть шире, над дверной ручкой возникает лицо Джеспера.

– Впусти ее. – Джон дергает Джеспера прочь с дороги.

Вхожу. Тут не так, как я ожидала. Не знала, что ожидаю чего-то, пока ожидаемого не оказалось. Ни прихожей, ни коридора, ни дверей или дверных проемов. Снаружи это обычный дом, обшитый доской внахлест, а внутри все перегородки убраны. Первый этаж – единое обширное пространство, стены покрашены в яркий белый, лестница, словно бы подвешенная на тросах, диагональю слева показывает открытую секцию второго этажа. Оскар спиной ко мне, склоняется над противнем с едой у духовки.

– Кейси в доме? – спрашивает он.

– Кейси в доме, – откликается Джон.

– Она приехала на велосипеде, – говорит Джеспер.

– На ней был шлем?

Поднимаю, чтобы мальчики увидели.

– Да!

– Давайте я уберу, – говорит Джон.

Оба одеты в рубашки, застегнутые на все пуговицы, и штаны-хаки. На узеньких талиях ремешки. У Джеспера на белом рукаве уже несколько пятен. У всех троих влажные волосы, опрятные проборы.

Оскар выпрямляется.

– Жарить по двенадцать минут на каждой стороне. – Лицо в пятнах, глаза безумны.

– Привет. – Целую его в щеку. Ощущается он неподатливым и далеким. Но хорош собой – в темно-синей льняной рубашке и джинсах.

Ставлю рюкзак на красный табурет и достаю пакет печенья с шоколадной крошкой – напекла в своей мини-духовке, по три штуки за раз. Открываю пакет. Джеспер подается вперед на запах. Джон говорит ему, что пока не поужинаем, нельзя, а затем и сам склоняется к пакету.

Оскар возится в холодильнике.

К дверце прилеплены скотчем картинки – рисунки восковыми и обычными карандашами, в основном вариации на тему извилистой зеленой линии с желтеньким на одном конце.

– Это змея?

– Нет! – говорит Джеспер и лупит себя по голове. – Это дракон!

– Огнедышащий?

– Да! Свирепый дракон, который выдыхает тонны огня!

– Ты кричишь, – говорит Джон.

Джеспер скачет и шепчет:

– Много-много огня.

Рисунки подписаны “ЗАЗ”.

– ЗАЗ?

– Это его ном-де-крайон, – говорит Оскар у мойки, с довольно приемлемым акцентом.

– Это что? – спрашивает Джон.

Оскар поворачивает кран, чтобы помыть огурцы, и не отвечает.

– “Ном-де-плюм” – так по-французски “имя”, “ном”, а дальше “пераґ” – “де плюм”, – говорю. – Некоторые писатели не хотят издавать свои работы под настоящим именем и потому используют фальшивое, псевдоним. Твой папа сказал “ном-де-крайон”, потому что Джеспер рисует “крайоном”, а не пером. Тут еще и каламбур – это еще одно французское слово, оно означает использование двух смыслов одного слова, потому что “крайон” по-французски означает “карандаш”, а тут есть и несколько карандашных рисунков. – От этого объяснения голова у меня самой идет кругом.

– Она отдает мне куда больше должного, чем я заслуживаю, ребята. Восхитительная черта, уж точно. – Коротко взглядывает на меня, а затем возвращается к чистке огурцов. Шкурка валится длинными широкими полосами.

– Чем помочь?

– Продолжай просвещать язычников.

– У нас новые сочные коробочки, – говорит Джеспер.

– Что такое сочная коробочка?

Мой вопрос их смешит. Считают, что я пошутила.

– Есть киви-клубника, персик-манго и виноград-что-то, – говорит Джон.

Выбираю виноград-что-то, мальчишки бегут к кладовке и спорят, кто понесет сок мне. Решено, что Джон добудет соломинку и протолкнет ее в дырочку сверху, а Джеспер вручит мне.

– Такое впечатление, что на огонек зашла Мадонна, – говорит Оскар.

– Не плачь по мне, Аргентина!103 – поет-орет Джеспер, пока Джон готовит мою сочную коробку.

– От тебя барабанные перепонки лопаются. На.

Джеспер берет упаковку у Джона и вручает мне.

– Спасибо вам большущее.

– Пожалуйста вам большущее. – Джеспер все еще скачет.

– Тебе пописать не надо? – спрашивает Джон.

– Нет!

Смотрят, как я пью через крошечную соломинку. Сок сладкий и отдает химией. Оскар громко режет огурцы на разделочной доске. Опорожняем наши сочные коробочки и шумно высасываем последние капли. Вдруг вспоминаю, что у меня в рюкзаке есть колода карт.

Вытаскиваю ее. Карты меня ошарашивают. Не прикасалась к ним со времен бельведера в Потакете.

– Карты вам нравятся больше настольных игр, – шепчет Джон.

– “Фараон”! – говорит Джеспер. – Вы умеете в “фараона”?

– Конечно. – Мама научила меня, когда я болела ветрянкой, еще в садике. Заставляла ее играть со мной дни напролет.

Переходим в гостиную часть этажа. Мальчики вроде собираются сесть на диван, но когда я плюхаюсь на ковер, они присоединяются, и мы все сидим, скрестив ноги, выставив коленки.

– У нас вообще-то стулья есть, – говорит Оскар.

– В карты надо играть на полу.

Хорошая колода. Старая, гибкая. Эти карты принадлежали бабушке Пако. Они оказались у нас после того, как мы навестили ее в Сарагосе, где играли в “кинчон”. Мы с Пако дулись в “джин-рамми” в постели. Про это я забыла. Иногда карты обнаруживались среди простыней поутру. На них был орнамент из плетеного тростника. Когда я вытащила их из рюкзака в Потакете, Люк подержал их в руке и сказал: “А, лоза”, и я расхохоталась. Не могу объяснить почему.

Делю колоду пополам и легко выгибаю половинки. Отпускаю большие пальцы, половины колоды входят друг в дружку безупречно, быстро, гладко. Просовываю палец под перекрывающуюся стопку, выгибаю в другую сторону, крутым мостиком, и они красиво шелестят обратно в единое целое. Ничто не сравнится с хорошей колодой карт.

Мальчики глазеют.

– Что?

– Как вы это сделали?

– Это? – Делю колоду заново, повторяю.

– Ага.

– Ты не научил детей тасовать? – обращаюсь к Оскару.

– Мы тасуем.

– Мы вот так. – Джон делит колоду пополам и пытается воткнуть одну половинку в другую боками.

– Стоп. – Вежливо забираю у него колоду. – Никогда так больше не делай. Это стариковская тасовка, и ее нельзя делать, пока не стукнет девяносто три.

– Эйджистка, – говорит Оскар, переворачивая куриные палочки. – Двенадцать минут.

– Ладно, – говорю я им. – У каждого из вас по шесть минут на обучение.

Первым вручаю колоду Джесперу, Джону от этого неймется, а Джесперу неловко. Он привык, что тропу прокладывает Джон, идет в неведомое там, впереди. Первые несколько раз я беру его руки в свои и мы проделываем это вместе, а затем устраняюсь. Пальцев у него едва хватает на длину колоды, карты разъезжаются ножницами, мостик ломается.

– Не могу.

– Попробуй еще раз.

Пробует.

– Не могу.

– Можешь. Еще раз.

С пятой попытки получается. Щелк, вжик.

– Папа, смотри. Смотри!

Подходит Оскар, встает у края ковра.

Через несколько попыток у Джеспера опять получается. И еще раз.

– Ух ты, Джес. Ну ты даешь, – говорит Оскар. – Вот бы меня кто научил в пять лет такому. Мне бы сейчас не было девяносто три.

Улыбаюсь, но взгляд не поднимаю. У меня всего несколько минут, чтобы обучить Джона.

Он не дает мне делать это вместе с ним, но через несколько попыток схватывает сам. Они передают друг другу колоду, упражняются, усваивают, ручонки с каждым разом все увереннее. Джону удается особенно крутой мост, тарахтит вниз с прекрасным “шаш-ш-ш-ш-ш-ш-ш”.

Смотрят друг на друга.

– Как круто, – говорит Джеспер.

– Это очень, очень круто, – говорит Джон.

– Ладно. А тавола[4], – говорит Оскар.

– В “фараона” после ужина? – говорю я.

– После ужина читать и спать, – говорит Оскар. Показывает на стул, где мне полагается сидеть, напротив него и рядом с Джеспером. – Пять кусков огурца на каждую куриную палочку, – говорит он сыновьям.

Мы передаем друг другу тарелки с едой. Куриные палочки золотисты и жирны. Макать огурцы можно в два соуса на выбор – в фермерский и итальянский. Все очень вкусно. Вытягиваю из мальчишек истории: про тот день, когда Джон сел не в свой школьный автобус, про то, как Джеспер однажды прилег поспать и проспал до завтра, про вечер, когда они захлопнули дверь за нянечкой и оставили ее на улице.

– Расскажи историю про медсестру Эллен, пап, – говорит Джеспер.

– Это история на ночь, а не за ужином.

– Расскажи! – говорит Джон.

– Расскажи! – говорит Джеспер. – Кладет руку мне на запястье. – Это очень смешно.

Оскар не хочет рассказывать эту историю. Глядит в тарелку и качает головой, но мальчишки настаивают, он смотрит на Джона и спрашивает:

– Ты правда хочешь?

Джон кивает.

– Когда их мама, моя жена Соня, лежала в больнице, там были хорошие медсестры и плохие медсестры.

– Там были счастливые медсестры и грустные медсестры, – говорит Джон.

– Там были толстые медсестры и худые медсестры, – говорит Джеспер.

– И была медсестра Эллен.

– Медсестра Эллен была злая.

– Она была жестокая.

– Она была сердитая.

– Она всех ненавидела.

– Но больше всех она ненавидела детей, – говорит Оскар.

– Детям нельзя по утрам!

– Детям нельзя после обеда!

– Их приходилось протаскивать тайком. На каталках, в корзинах с бельем, в мешках от пылесоса и под колпаками на подносах с едой.

– Папа приходил один, и мама кричала: “Ты не привел ребят!”

– И тут мы выскакиваем!

– Когда слышали, что идет медсестра Эллен, мы прятались у мамы под одеялом.

– Надо было тихо-тихо.

– “Я чую детей!” – гремела она.

– И папа говорил: “Нет никаких детей сегодня”.

– Мы пытались завоевать ее сердце, – говорит Оскар.

– Мама говорила: “Она любит машины”.

– И папа купил ей книгу про автомобильные гонки.

– Мама говорила: “Она любит космос”.

– И Джон подарил ей свою космонавтку из “лего”.

– Мама говорила: “Она любит зверей”.

– И Джеспер отдал ей свою собачку с выдвижными ушами.

– Но ее ничего не удволетворяло.

– Удовлетворяло.

– Удовлетворяло.

– Ни цветы.

– Ни шоколадки.

– Ни “слинки”, ни “бинки”, ни “твинки”.

– Но тут…

– Но тут в один прекрасный день папа принес маме мороженое.

– Мятное мороженое.

– Но в тот день мама очень разболелась.

– Слишком разболелась, есть не могла.

– Показала на медсестру Эллен.

– И папа отдал мороженое ей.

– И медсестра Эллен разулыбалась от уха до уха.

– Как никогда ни до, ни после.

Тут они умолкают хором, и возникает ужасная тишь, которую я не желаю нарушить, но знаю, что придется, – дают язычнику слово после своей литургии.

– Это прекрасная история.

– Она честная. Так все и было, – говорит Джон.

Рука Джеспера все еще у меня на запястье, держит крепко.

– Тарелки в мойку, – говорит Оскар.

Джон встает, забирает две тарелки. Джеспер отпускает меня и берет две другие. Между нами остаются стаканы с водой. Оскар кладет подбородок на ладонь. Вскидывает на меня брови.

– И это сокращенная версия.

– Как же мне жаль.

Кивает. Взгляд рассеян.

Джон и Джеспер воюют за пульверизатор у мойки. Оскар замечает это и говорит:

– Наверх. Оба наверх.

Мальчики оставляют пульверизатор и направляются к лестнице.

– Скажите “спокойной ночи” Кейси.

Говорят мне “спокойной ночи”, и их хочется обнять, но остаюсь на своем месте.

– Крепких снов.

На полдороге наверх Джон говорит:

– Спасибо, что научили нас тасовать.

– Топайте дальше, – говорит Оскар, и они преодолевают остаток лестницы. Смотрят с балкончика, и я машу им, они машут в ответ, Оскар произносит: – Лицо и зубы, – и мальчишек уж нет.

Уношу стаканы в мойку.

– Ну ты даешь, – говорит он.

Несу четыре стакана в одной руке, а плошку из-под огурцов, блюдо от куриных ножек и соусницу – в другой.

– Профессионалка.

Открывает посудомойку. Из нее пахнет. Последний раз я жила с посудомойкой в старших классах. Гружу тарелки, вдыхаю аромат американского дома.

– Они так ведут себя с женщинами. С учительницами, с матерями друзей. Ну, ты видела их в ресторане. Вроде как виснут на них. Это разбивает мне сердце, потому что как это будет смотреться через десять лет с их ровесницами? Вот эта их привязчивость.

– Да у них от девочек отбою не будет.

Качает головой. Споласкивает тарелки, сует их в решетку в посудомойке. Хочется, чтобы он забыл о посуде и потянул меня к дивану.

Ополаскивает и собирает мешалку для салата, вручает ее мне. Это солидный и дорогой прибор. Жму на красную кнопку, пластиковая корзина внутри разгоняется и вертится, как крепко собранный двигатель.

– Прости, – говорит он, забирая ее у меня. – Я забыл, ты не знаешь, куда это ставить.

Сверху из ванной доносится спор.

– Ребята!

– Готовы, – выкликает Джон с балкончика. Голова Джеспера едва видна над перилами.

Хочу спросить, можно ли мне почитать им перед сном. Интересно, какие у них любимые книги.

– Что ж, ладно, – говорит Оскар. Вытирает руки о тряпку. – Спасибо, что пришла, Кейси.

– Могу подождать – или, может, почитать…

Качает головой.

– Отход ко сну по-прежнему довольно ухабист.

– Папа, – ноет Джеспер.

– Иду.

Начинает подниматься по лестнице, оборачивается. И вот он, Оскар, вновь – Оскар из дендрария, улыбочка, словно у нас есть общее прошлое, сотни шуточек, словно я в его пижонской кухне – это все, что ему нужно от мира.

– Я тебе завтра позвоню. – Вскидывает руки в беспомощном извинении.

Поднимается до самого верха, кладет ладони на спины сыновьям и направляет их по коридору, прочь с глаз. Посудомойка принимается урчать.

Собираю карты с ковра, где мы сидели с мальчиками. Слышу над собой обрывки их слов. Тасую колоду еще раз напоследок, медленно, и убираю в рюкзак. Надеваю пальто и шлем, выхожу за дверь. Боб выбрался из своего укромного места и наблюдает за мной со стула у окна. Выкатываю велосипед в конец аллеи. Не вижу их, но знаю, в какой они комнате, по тому, как смещается свет от окна к окну. Едва ли не слышу дыхание, пропитанное зубной пастой, тяжесть уставшего мальчика у себя на плече.

Сайлэс звонит, и мы встречаемся в корейском заведении рядом с МТИ. Извиняется, что не вышел на связь пораньше. Вернулся с какой-то кишечной заразой – школьники передавали ее друг другу в поездке, говорит, – и он проблевал три дня подряд. Вид у него и впрямь слегка изможденный. Только что побрился, и я вижу глубокую синюю щетину. Обычно кожа у него румяная от тренировок после уроков. Заказывает простой рис и тушеные овощи.

Пока он живописует восемнадцать часов в один конец в автобусе и шесть ночей в “Ред Руф Инне”104 и как выпасал тридцать семь подростков на пару с семидесятивосьмилетним библиотекарем, раздумываю, как рассказать ему об Оскаре. Хочу знать, имеет ли это значение для Сайлэса. Кажется, только так и можно узнать, что он ко мне чувствует. Легче было представить, как я говорю об Оскаре, когда Сайлэса рядом нет, когда не склоняется ко мне через стол, опираясь на локти, крутя бумажку от палочек в пальцах, что кажутся неожиданно знакомыми.

Начинает рассказывать о семинаре в прошлую среду, на который сходил.

– Мюриэл прочитала фрагмент из ее романа, и, клянусь, под конец все перестали дышать. Даже Оскар. – Каждый раз, когда он произносит это имя, меня неприятно дергает. – Ты нормально? – говорит.

– Ага. Просто немного устала. Как твои овощи? – спрашиваю.

– Хорошо, – отвечает он, но сам тоже почти не ест.

После ужина идем к остановке “Т”105. Ни он, ни я не предлагаем ничего такого, что продлило бы свидание. Спускаюсь за ним по лестнице, прохожу через турникет. Мне в центр, ему – наоборот. Стоим там, где наши лестницы расходятся к разным путям. Здесь? Здесь я скажу ему? Здесь мы поговорим? Мимо нас несется стайка подростков, орут друг на друга. По тоннелю громыхает поезд. Хочу, чтобы Сайлэс поцеловал меня. Если заговорю об Оскаре – не поцелует.

– Успею-ка я на этот. – Легонько похлопывает меня по руке. – До скорого. – Бросается вниз по лестнице через две ступеньки и едва успевает проскочить в двери, до того как они закроются.

Наверное, и говорить-то ничего не надо было вообще.

Прибывает первый отказ.

“Нам не кажется, что оно нам подходит”, – говорится в письме.

– Этот агент не читал его, – говорит Мюриэл. – Читал помощник или стажер. Поэтому пишет “мы”, а не “я”. – Сидим у Мюриэл дома. Она сделала мне прекрасный сэндвич, но мне не естся. Аппетит усыхает, а заодно – и сон. – Когда кто-то на самом деле прочтет, будет совсем другой разговор. – Слова у меня не идут, она встает, обнимает меня. – Ты продашь эту херотень. Даю слово.

Мне нужно ее продать. Мне нужны деньги. Парень по имени Дерек Спайк из “Эд-Фанда” добыл мой рабочий номер и полез обсуждать с Маркусом удержание части моего заработка. Маркус бросил трубку.

– Мудаки. Сестре моей ад устроили. Мне хватило ума не подаваться в колледж.

Начинаю подумывать, что это он правильно.

Адам хочет повысить мне ставку аренды. Стоим во дворе под большим кленом, с него дождем осыпаются последние листья. Прошу, нельзя ли оставить прежнюю ставку до нового года.

– С чего ты взяла, что дальше потянешь?

– Я дописала роман.

– И?

– Отправила его агентам, и если…

Он запрокидывает голову и громко хохочет.

Звоню Калебу пожаловаться.

– Твой дружок живет, бля, в особняке и водит, бля, “мерседес-бенц”, но ему внезапно нужно задрать мне аренду?

– У него свои напряги, Кейс. – Он, Фил и Адам существовали на разных орбитах – и в смысле домов, и в смысле зарплат. – Развод – это финансовый конец света. Фил говорит, ему повезло, что для нас брак не узаконен, потому что я б его сейчас обобрал до нитки. Возможно, так и есть. Адам говорит, он мог бы за эту квартиру получать гораздо больше.

– Это комната, а не квартира. Заплесневелая комната. – Трогаю бугор у себя под мышкой. Непонятно, делается ли он крупнее. Может быть. Если это рак, мне не придется платить никому и ничего. Перееду обратно к Калебу и Филу, разрушу им жизнь на год-другой да и помру.

– И все равно. В Бостоне предложений совсем немного. – Молчу, он окликает меня: – Ты здесь?

– Поглаживаю свою шишку.

– Кейси. Фил говорит, что скорее всего это фигня.

Калеб, судя по всему, позвонил Адаму, потому что когда я захожу наутро за собакой, Адам встречает меня у порога.

– Можем поговорить? – спрашивает он и показывает на кухонный стол. Садимся. Филя топчется вокруг нас, ждет, когда я освобожусь. Предполагаю, что Адам передумал насчет повышения аренды. Вместо этого он сообщает, что решил разделить свои владения и продать гараж и дальний кусок двора. Он меня выгоняет.

– Когда?

– Через три недели даем объявление. Тебе ни прибираться там не надо, ничего. Кто б ни купил, они снесут все равно. Им будет нужна земля.

Сайлэс оставляет мне сообщение, следом еще одно – не перезваниваю. Выбор я сделала. Хватит с меня зигзагов, горячего и холодного, парней, которые не знают или не могут сказать, чего им надо. Хватит с меня поцелуев, от которых плавятся кости, а затем десять дней тишины, после чего тебя похлопывают, бля, по руке в метро.

У мальчишек Оскара выходной от школы, и он приглашает меня на обед. Пахнет великолепно. Оскар делает сырные сэндвичи на гриле. Мальчики рисуют за столом.

Последние несколько дней я провела за чтением книг Оскара: его первого романа, сборника рассказов и “Гром-шоссе” – это история мальчика в конце пятидесятых, у которого от рака за пять дней умирает мать. Рассказ ведется из удаленного будущего, много лет спустя, когда мальчик уже вырос и у него свои сыновья. Фразы чисты и тщательны. Сюжет ясен и выверен, до самого конца отложен нахлыв эмоций, которые он сдерживал и которого мы ждем. Во всем этом неожиданная печаль – не в самом сюжете, целиком посвященном, естественно, утрате, а в самой прозе, отдельно от содержания, печаль зримая во всех его работах – в его первом романе, который нарекли комическим, и во всех рассказах. Это отчаянное разочарование в письме как таковом, своего рода всплеск руками, будто автор хочет сказать – мол, я выложу все это на страницу, но это не то, что я на самом деле имею в виду, поскольку то, что я на самом деле имею в виду, уместить в словах нельзя. От этого на повествование будто опускается бремя. Я заглянула в кое-какие рецензии на микрофишах – проверить, прокомментировал ли это кто-нибудь. Нет. Все ранние отзывы, которые я читала, положительные, молодой писатель, подающий большие надежды, впереди яркое будущее – в таком вот роде. А на “Гром-шоссе” рецензии восторженные и благодарные. Наконец-то. Молчал девять лет. Роман, которого мы ждали.

– Я прочла “Гром-шоссе”.

– Правда? – Перевертывает сэндвичи и откладывает лопатку. – Небеси. – Берется за свое запястье. – У меня пульс учащается.

Не уверена, серьезен ли он. Ему есть дело до того, что я думаю, или он прикидывается?

– Я в восторге.

– Честно? – Похоже, он всерьез.

– Да-да.

Перечисляю ему все сцены, которые мне полюбились и почему, всякие мелочи и жесты. Он вроде жаждет этого одобрения, и я раздуваю свой первоначальный отклик. Не заикаюсь, что прочла и ранние его работы, поскольку не уверена, что смогу долго поддерживать такой же уровень воодушевления.

Подзывает мальчиков, они приходят к печке с тарелками, и, кладя сэндвич на тарелку Джону, говорит:

– Ей понравилась моя книга.

Затем кладет на тарелку Джесперу и говорит:

– Ей понравилась моя книга.

А когда Джон спрашивает, можно ли нам всем поиграть за столом в карты, говорит:

– Почему бы и нет, – и мы едим и играем, а затем у мойки, пока мальчишки жужжат со своими пластиковыми самолетиками над печкой, он привлекает меня к себе и говорит, что любит меня. Я целую его, и губы у нас скользкие от жареного сыра, а самолеты мальчишек прекращают летать.

Рассказываю Оскару, что Адам продает гараж. Мы на уроке плавания с мальчиками в Восточном Кембридже, наблюдаем за ними из пляжных кресел у крытого бассейна. Воздух влажен, смердит хлоркой и мокрыми людьми. Джинсы у меня противно липнут к ногам.

– Приезжай жить к нам, – говорит он.

Тощие руки мальчишек плещут к глубокому концу бассейна. Учатся плавать саженками. В сыром воздухе трудно дышать.

– Я не…

– Да понятно, что ты не. Но почему б нет?

Он не знает, как я живу, как далеко мне надо бегать, сколько должна, как мало сплю и что получила уже три отказа от агентов. Не рассказывала ему про бугор у меня под мышкой. Он зовет меня своей “беспризорницей”, своей бессчастной официанткой, но относится ко всему этому легко. Более того, Холли Голайтли^106 – одно из его прозвищ для меня. Начни мы жить вместе, я явлю себя погубленной героиней Джин Рис^107, какова я и есть.

В ближайшую субботу он с мальчиками везет меня собирать яблоки. Они знают один сад в Шерборне, где потом дают сидровые пончики. Всю неделю я взбудоражена предстоящим. У нас в семье ничего такого никогда не случалось. Никаких загородных прогулок. Оскар и его сыновья обожают загородные прогулки.

Я подготовила их к тому, какого размера у меня жилище, но они все равно изумляются, зайдя.

– Тут как в домике у Дюймовочки, – говорит Джеспер.

– У Дюймовочки меньше, а Кейси – девушка обычного размера, – говорит Джон.

Прыгают на матрасе, но он разочаровывающе не прыгуч, изучают мои перья и склянки с чернилами на подоконнике, высовывают головы из ванной.

Похоже, что у Оскара в кои-то веки совсем нет слов.

– Яблоки ждут, – произносит он наконец.

Направляемся к машине.

– Марш на свои троны, – говорит Оскар, и мальчишки пристегиваются в своих здоровенных креслах на заднем сиденье.

– Мы считаем, что тебе надо переезжать к нам, – говорит Джон.

– У нас кровати лучше, – говорит Джеспер, пиная спинку моего кресла.

– Ух ты, – говорю. Оскар улыбается, но смотрит на дорогу. – Ух ты. – Поворачиваюсь к мальчикам у себя за спиной. Они ждут моего ответа. – Это очень щедрое предложение.

– Это бесплатно. Мы с тебя ни гроша не возьмем, – говорит Джон.

– Я тщательно это обдумаю. Спасибо вам.

В саду берем зеленую тачку и мешки для яблок. Мальчишки забираются в тачку, и Оскар везет их зигзагами по тропинкам между рядами яблонь, а когда тележка задирает нос и катится на двух колесах, мальчишки визжат. Идем по указателям за яблоками с самыми странными названиями – “воронье яйцо” и “зимний банан” – и поднимаем мальчишек, чтоб дотянулись до веток повыше. Тележка заполняется мешками с яблоками. Поем “Этот старик” и “Из-за гор она придет к нам”108, для которых они насочиняли кучу новомодных куплетов. Раз в пятнадцать минут то Джон, то Джеспер спрашивает, тщательно ли я все обдумала.

Мальчишки играют на качелях, пока мы стоим в очереди за пончиками.

– Извини, пожалуйста, – говорит он. – Мне надо было свериться с ними.

– Это так поспешно.

– С Пако ты переехала в Испанию.

– С Пако я познакомилась за два с половиной года до того, как с ним съехалась. А тут всего несколько недель.

– Несколько недель? Мы познакомились в июле, Кейси.

– Поначалу все было несерьезно. – Похоже, я отсчитываю от своего последнего свидания с Сайлэсом.

– Для меня оно было серьезно сразу.

– С Пако все сводилось к одному Пако. Там не было двух уязвимых малышей. А если не получится? Я не хочу, чтобы их еще раз ранил кто бы то ни было.

– Ну, это немножко нереалистично. – Он обустраивает подбородок в ямке между моей шеей и плечом. – Кроме того, у нас получится.

Высаживают меня у “Ириса” перед моей вечерней сменой.

– Подумай. – Джеспер постукивает себя по голове, когда они отъезжают. – Подумай!

Жду, что эта затея меня успокоит, но она не успокаивает. Предложение Оскара съехаться с ним ответом на решение Адама продать гараж не кажется. Оно кажется дополнительной трудностью. И те громоздятся одна на другую. Томас объявляет, что открывает собственный ресторан в Беркширах. Кларк, повар на бранчах, заменит его как главного шефа.

– Но он же уж-жасный, – говорит Гарри Томасу. – Он непревзойденно бездарен. Мелочный, гнусный троглодит.

– Это решение Гори, – говорит Томас. – Я предлагал других.

В его последний вечер нам удается попрощаться лично – в холодильнике. Забираю рамекин с розочками из сливочного масла, Томас сидит на ящике, на котором обычно сижу я.

– Кейси Кейсем, – говорит он, но по-доброму. Между нами всегда было понимание. Не уверена, что именно мы понимаем. Мы никогда ни о чем не разговаривали, кроме закуси и первых блюд. Но понимание было. Во всяком случае, так мне кажется.

– Жалко, что ты уходишь.

Кивает.

– Спасибо. Тут хороший был заход.

– Удачи тебе с рестораном.

– Удачи тебе с книгой. – В ответ на мое выражение лица он улыбается. – Гарри заикнулся.

– Спасибо.

В конце смены приходит его жена и помогает ему забрать остатки вещей. Она беременна, и ребенок у нее выпирает сильно. Кладет толстую поваренную книгу сверху на пузо.

– Глянь, ма! Без рук! – говорит она, Томас кидается к ней и хватает книгу.

– Ты ее раздавишь.

– Попробуй, – говорит она, барабаня по животу. – Да она в стальном коробе.

Я и не знала, что у них девочка.

Назавтра вечером заступает Кларк. Приводит с собой нескольких своих ребят с обедов и говорит Энгусу, чтоб двое других линейных поваров приходили в обед. Забирает у Элен один из кондитерских столов под салаты. Велит Дане прекратить супиться, Тони – чтоб смотрел в глаза, когда разговаривает, а мне наказывает краситься посильнее или как-то.

– У тебя вид вампирский. И не в смысле сексапильный, – говорит.

Когда начинается обслуживание, он бьет меня по руке, когда я тянусь в окно за первыми заказами.

– Салфетку бери.

– Оно не горячее.

– Бери салфетку. Всегда. Клиентам незачем видеть твои грязные пальцы на своих тарелках.

Как только Кларк начинает работать вечерами, в моей рабочей жизни роится больше пчел. Теперь я путаю клиентов, путаю заказы. Вынуждена уходить на долгие перерывы к пожарной лестнице. Все мое тело ощущается как громадный чугунный колокол, в который ударили, а он все звонит и звонит. Словно не могу перевести дух – ничего я в себе перевести не могу. Мюриэл советует дышать медленно и проходить вниманием по всему телу, когда такое случается, но я в итоге хватаю ртом воздух. На пожарной лестнице вся стискиваюсь. Только это и помогает. Стискиваю кулаки, сжимаю колени вместе или мышцы живота – все разом. Иногда начинаю с лица и двигаюсь вниз по телу, сжимая поочередно все мышцы, как можно дольше, пока терпится, а затем отпускаю и перемещаюсь дальше. Этого хватает, чтобы вернуться в зал. Через несколько вечеров Маркус вычисляет, куда я ухожу, отыскивает меня там посреди сжатий и тащит обратно. Иногда, стоя у шестерки и перечисляя фирменные блюда, я чувствую, будто крошусь на малюсенькие осколки, и не понимаю, как словосочетания “в клюквенно-коньячной глазури” все еще вываливаются у меня изо рта или почему мои клиенты смотрят на меня и при этом не подают никому никаких знаков, что мне нужна помощь. Как будто некая тонкая пленка покрывает меня и прячет все. Если бы кто-то увидел это изнутри и вызвал “скорую”, я бы охотно поехала. Это моя самая большая греза в такие вот жуткие мгновения – двое фельдшеров “скорой” в вестибюле с носилками, где мне можно лечь.

Вечер ближайшей субботы особенно плох. Когда все заканчивается, раздаю чаевые и собираюсь уехать поскорее. Даже с Гарри не прощаюсь. Тело звенит. Не чувствую пальцев. Единственный признак того, что все еще дышу, – все еще двигаюсь. Наружный холод ощущается приятно. Хочу холоднее. Хочу лед и снег, такое, что заглушит панику. Два гарвардских паренька в смокингах выходят из одного здания через дорогу и заходят в другое. Компания стариков, помятых и медленных, забирается в “вольво” рядом с моим велосипедом. Ненавижу стариков. Ненавижу всех, кто старше моей матери, которой не доведется постареть. В конце улицы какой-то мужик идет по Масс. – ав. к Сентрал-сквер, размашистым шагом, руки в карманах. Это не он. Не Сайлэс, но уклон от загривка к пояснице похож. Что-то жуткое поднимается во мне, и мне надо убраться. Надо убраться отсюда. Надо убраться из этого тела, сейчас же.

Сажусь на корточки на мостовой, и меня охватывает первозданный ужас. Не знаю, подаю ли звуки. Я как тот мальчик во втором классе, у которого случился эпилептический припадок на полу в школьном кабинете, он содрогался, как заводной, – но это все у меня в голове, все у меня в уме сотрясается, как гидравлический отбойный молоток, и мне его не остановить. Кажется, это никак не пережить, никак не прекратить.

Сколько это длится, не знаю. Время истлевает. Когда худшее минует, я все еще сижу на корточках, лоб вжат в колени. Поднимаю голову и вижу, что мой рюкзак, ключи от дома и пачка чаевых разбросаны вокруг на мостовой. Встаю, обеспокоенная, что кто-нибудь из “Ириса” выйдет и застанет меня тут скукоженной. Велосипед удается отстегнуть не сразу. Тело все еще дрожит, в точности как у Тоби Кадамонте после его припадка.

Педали на пути домой кручу медленно, устало, но когда ложусь на матрас после теплого душа и мышечных сжатий, чувствую себя так, будто тело мое воткнули в розетку. Еще немного подышать. Еще посжимать.

Пытаюсь молиться. Целую мамино кольцо и молюсь за нее, за ее душу и за покой ее душе. Молюсь за отца, за Энн, за Калеба, за Фила, за Мюриэл и Гарри. Молюсь за эту Землю и всех, кто на ней. Молюсь, чтобы все мы смогли жить вместе без страха. И наконец молюсь о сне. Умоляю вернуть мне возможность засыпать. Когда-то хорошо удавалось. Молюсь пылко, но все равно отдаю себе отчет, что не ощущаю, молюсь чему или кому именно. В церковь я ходила, пока мама не уехала в Финикс, но верила в церковные истории не больше и не меньше, чем в Пиноккио или Трех Поросят.

Паника ощущается у меня в голове адово громко, словно я под колонкой на концерте. Включаю свет, пытаюсь читать. Слова остаются словами. Я их не слышу. Не могу потеряться в них. Подруга по колледжу как-то раз сказала, что не понимает, как люди читают для удовольствия. Она за словами ничего не видела и не чувствовала. Слова ничего не преображали ни во что другое, это лишь звук ее внутреннего голоса, зачитывавшего фразы. Она заключила, что у нее нет вообще никакого воображения. Вдруг я тоже теряю воображение? Такой свежий страх холоден как лед. Никогда не смочь больше ни читать, ни писать. Но важно ли это действительно? На этой неделе пришло еще два отказа.

Так провожу ночь, продвигаясь сквозь слои тревоги, унижения и отчаяния. Ближе к рассвету немного теряю сознание. Это не совсем сон, но надо считать это сном, потому что ничего другого не достается.

Когда встает солнце, сдаюсь и выхожу на пробежку. Она должна быть долгой, потому что Оскар и мальчики забирают меня играть в мини-гольф. Джон не забыл мою похвальбу, что я смогу обыграть его отца, и сегодня мне предстоит это доказать.

Холодно – самое холодное утро пока что. На Бикон уже движение, и нужно ждать светофора. Река – плоская сталь, солнце еще недостаточно высоко, на воду не падает. Все еще бегаю в шортах, поскольку я без рейтуз, но через несколько миль ноги немеют. Бегу к мосту Уотертаун и возвращаюсь по кембриджской стороне. Миную высокое серое здание больницы с рядами окон. В нижних этажах кое-где на подоконниках виднеются цветы. Благословенны пусть будут, словно бы говорит мое сердце. Благословенны все. Горло смыкается от мысли о людях, умирающих в тех палатах, об их возлюбленных, что теряют их, и приходится остановиться и втянуть побольше воздуха.

Когда возвращаюсь, в мои окна смотрят незнакомые мужчина и женщина.

– Чем могу помочь?

Разворачиваются. Мужчина подает руку.

– Чэд Белами. Агентство недвижимости “Белами”. Вы, должно быть, писательница.

Писательница. Адам использует меня, чтобы придать своему гаражу лоска.

– Джин Хант. – Она моего возраста, но волосы у нее залиты лаком, на ней серый костюм, чулки и каблуки – и все это воскресным утром.

Расспрашивает о районе. По ее тону и по тому, как она строит вопросы, понимаю, что она считает меня моложе себя. Говорю, что тут более-менее смесь полных семей и семей с опустевшими гнездами.

– И вы платите, чтобы жить здесь? – спрашивает она.

– Это очень завидное место в городе, – говорит Чэд Белами, взглядом призывая меня согласиться с ним.

– Тут не так плохо, как кажется снаружи. Зайдите, если хотите.

Они с Чэдом переглядываются.

– Нет необходимости, – говорит она. – Начну с чистого листа. – Оглядывает двор с другой стороны. – Тут участок меньше, чем я ожидала. Но, вероятно, это все, что я могу себе позволить.

Адам выставил эту собственность за $375 000. А следом ей предстоит построить тут дом. Все, что она может себе позволить.

Она спрашивает, какого рода произведения я пишу, но я отвечаю, что мне надо в душ, пока не явилась моя подруга, и прошу меня извинить.

Этот разговор разъедает защитную оболочку, наращенную пробежкой, и я, садясь к Оскару в машину, чувствую себя занозисто.

Джеспер плачет. Спрашиваю, что случилось, показывает мне руку – крошечную гладкую ручку со свежей кровавой ссадиной.

– О господи. Что стряслось?

Оскар, не прячась, качает ладонью возле руля, пытаясь показать мне, что говорить надо потише.

– Оскар, у него же рана во всю руку.

Ладонь прыгает еще выразительнее.

Джон заходится плачем.

– Что происходит?

– Он меня первый ударил. Он меня ударил в глаз! – вопит Джон.

Лицо у него такое красное, что трудно разобрать, но, кажется, я вижу багровый ушиб сбоку от его левого глаза.

Обращаюсь к Джесперу:

– Ты это сделал?

Сквозь рыдания тот выдает длинную невнятную фразу.

– Кейси, пожалуйста, отвернись, – говорит Оскар. – Ты их подзуживаешь.

– Подзуживаю? Они лупят друг друга там сзади. Прижмись к обочине.

Смеется.

– Если б я прижимался к обочине всякий раз, когда они друг друга бьют, мы бы никогда никуда не доехали.

– Оскар, у него кровь.

– Серьезно, – говорит он резко. – Все будет нормально.

Мне не нравится его тон, но через несколько миль оба перестают плакать. Смеются над собакой в розовом пальто и ботиночках, на которую им указывает Оскар.

Затем до меня доносится отвратительный запах.

– Боже, что это? – Пытаюсь опустить стекло, но включен детский замок.

С заднего сиденья доносится смех. Оскар улыбается в зеркало заднего вида. Разворачиваюсь.

– Это он, – говорит Джон, показывая на брата. – Это он.

Джеспер широко улыбается мне. Затем запах усиливается.

– Какая гадость. Какашки, смешанные с тухлой чайкой.

Все смеются. Я не пытаюсь их веселить.

– Прошу тебя, дай открыть окно. – Очень стараюсь не употреблять при них бранных слов.

– Одна девушка смешливую косточку дома забыла, – говорит Оскар.

– Одна девушка забыла хихи-микстуру принять, – говорит Джон.

Оскар разблокирует мне окно. Опускаю стекло и высовываю голову как можно дальше.

Здание клуба “Царь Тутт” в Согасе – пирамида, а бар с закусками – саркофаг. Я давно решила, что если мы когда-нибудь все же сыграем в мини-гольф, дам Оскару выиграть. Думала, еще чуть-чуть оберегу Джону веру в непобедимость отца. Но, получив в руки клюшку, знаю, что благородным путем не пойду. Я в настроении добыть себе немного славы.

Изображаю легкость. Первые две лунки прикидываюсь, что мне все внове. И это не целиком неправда. В мини-гольф я играла три раза в жизни. Но Оскара я раскусываю. Знаю, он владеет движениями. Видела, как он пинает мяч, играя в футбол, как отправляет мой тренировочный мячик по крученой траектории в соседские деревья. И я его обманула. Не рассказала ему о своих годах в гольфе, потому что знала: это раззадорит его любопытство. Спортсменов такое всегда раззадоривает. Они считают, что могут одолеть меня, и всякий раз это заканчивается скверно. Потом либо дуются, либо пытаются убедить меня вернуться в спорт.

Первыми бьют мальчишки, Джон целую минуту пристраивается к своему удару, а Джеспер лупит по мячику бездумно и удивляется, когда мячик улетает на парковку.

На старте играю так себе. Тревога зудит во мне стойко, головка клюшки сделана из красного пластика, а ковровое покрытие все дыбом. Но мне удается приспособиться. На третьей лунке получается пробить мячик через Пещеру Клеопатры.

Все трое орут мое имя – ликуют. Удар молнии. Получается вновь и вновь. Ничего не могу поделать. Что-то берет надо мной верх. Отыгрываю брейк скарабея у четвертой лунки и кладу прямиком в пасть аспиду у пятой. Столько лет с тех пор, как я последний раз держала в руках какую бы то ни было клюшку. Столько лет с тех пор, как ощущала, что прирожденно хороша в чем бы то ни было, хороша практически, неопровержимо, независимо ни от чьего мнения.

Джон ведет карточку учета.

– Папа, она тебя обыгрывает.

– Я знаю. – Оскар хмыкает.

У седьмой лунки, когда оба сына загоняют свои мячики в Нил и убегают вперед к берегу, где его и подберут, спрашивает:

– Что происходит?

Пожимаю плечами и делаю следующий удар.

Качает головой.

– Ну ты даешь. Как ты двигаешься. Как ты наклоняешься над мячом.

Нет больше никаких пчел. За дело взялась мышечная память, вернула тело в то время, когда оно не ведало паники – даже при большом напряжении. Я подержалась за эту дешевую клюшку и успокоилась. Впервые за весь день улыбаюсь по-настоящему.

– Я играла в детстве, и хорошо играла. Отец начал звать меня Кейси, как в том старом стишке – “Кейси у биты”. Знаешь такой?

Качает головой.

– Да просто слащавый стишок, отцу он нравился в его детстве, про бейсболиста. Кейси – лучший хиттер в команде Хлябьгорода. Они отстают со счетом четыре – два, последний иннинг, два аута, но два плохоньких игрока все же добираются до базы, и тут Кейси встает к бите, и толпа беснуется. Первый страйк. Второй страйк. И еще один замах. “И где-то мужчины хохочут, и детишки стенают, – произношу я отцовским баритоном. – Но Хлябьгороду никакой радости: мощный Кейси устроил страйк-аут”109.

Оскар в восторге.

– Мощная Кейси.

– Да-да. Названа в честь парня, который в самый важный момент выбил три страйка подряд.

– Ах ты скрытный маленький талантище. – Жмет мне плечо. – У меня есть друг в Вермонте, из клуба “Вудсток”.

– Спасибо, нет.

– Это лучшее поле для гольфа на всю Новую Англию.

– Я хорошо его знаю. Спасибо, нет.

– Почему нет? Ну ты даешь. – Он все повторяет и повторяет это. Ну ты даешь. – Тебе понравится.

Иду вперед, догоняю мальчишек.

– Я просто говорю, что при таком таланте надо его время от времени использовать.

Убыстряю шаг.

Когда игра закончена, Джон подбивает очки. Я обставила Оскара на девять ударов. Сдаем карточку, управляющий записывает меня на меловую доску. Первое место месяца.

– Вряд ли кто-то сыграет лучше в обозримом будущем. – Вижу, он сам в это не верит.

На пути домой мальчишки расстроены, что я победила их отца. Принимают это тяжко. Оскар пытается взбодрить всех нас троих, но не получается. Прошу высадить меня на Площади. Машина уезжает, остаюсь на скамейке перед “Гренделем”110. Голова опять звенит. Ни одной мысли додумать не могу. Хочется плакать, но ничего не выходит. Сижу, сжимаю все мышцы, какие могу, опять и опять.

До работы час, и я брожу по “Вордсворту”. “Зримая тьма” на столе остатков, беру ее в руки. Не читала. “Мемуар безумия”, как назвал ее Стайрон^111. Калеб вечно раздает ее своим друзьям в депрессии. Начинаю читать первую главу. Стайрон прилетает в Париж за премией. Он уверен, что не преодолеет недуг своего ума. Утратил способность спать, его мучает страх и ощущение бесприютности. У написанного есть эта оголенная внятность, какая присуща человеку, когда он пытается сказать самое правдивое из того, что ему известно. Страницы маленькие, перелистываю их одну за другой, и внутри у меня жжет от устрашающего узнавания. Париж – лишь первая глава, лишь начало нисхождения. Захлопываю книгу, вытираю лицо, выхожу из магазина.

Да, мы восхищаемся диапазоном, но

Мы признательны вам за возможность взглянуть

Ваш проект не задел струн

Это не вполне то, что

К сожалению, мы сейчас не

Благодарим вас за обращение, но

Мы благодарны вам за то, что вы подумали о нас

Нас недостаточно увлекло

После одиннадцати писем с отказами у меня на автоответчике возникает сообщение от персоны по имени Дженнифер Лин. Она представляется помощницей Эллен Нелсон и сообщает номер. Эллен Нелсон – агент двух моих любимых писателей.

Звоню наутро перед работой.

– Я прочла “Любовь и революцию” за выходные. Я в восторге.

– Спасибо.

– Нет, я правда в восторге. Считаю, что это нечто необычайное, Камила.

Камила. Вылетело из головы, что я поставила на рукописи свое настоящее имя.

– Спасибо вам громадное. – Но что же думает Эллен Нелсон? Не терпится узнать, к чему мы клоним. И на работу опаздывать нельзя.

– Ну, Элли сама новых авторов сейчас не берет. Я бы хотела заняться этим романом сама. Хотела бы представлять вас. Уверена, что к этой работе и так много интереса, и я вам сразу скажу: у меня это первая книга. Я проработала в агентстве “Нелсон” три года и ждала романа, который поднимет меня на милю вверх, – и это ваш роман.

Понятия не имею, что спросить, что сказать. Почему я не подготовилась к такому?

– Вы уже приняли решение? Я опоздала?

– Нет, не приняла. Пока нет.

– Фуф. – Смеется. – У меня ладони сейчас вспотели. Интересно, как люди вообще предлагают руку и сердце. У меня нет опыта, – продолжает Дженнифер. – И я совершенно пойму, если вы заинтересованы в более проторенном пути. Но вы будете у меня единственным клиентом. – Вновь смеется. – Я посвящу вам все свое внимание, сосредоточусь на вас, а это, если поговорить с моими родственниками, может быть очень пылко. Я умею много работать. Элли сказала, что будет счастлива дать мне полную и развернутую рекомендацию. Хотите, соединю вас с ней?

Щелк – и вот уж говорит другой голос, словно я опоздала включиться в разговор.

– У вас, может, есть кто-то на выбор с авторами при громких именах и с модным адресом, но говорю вам: чтобы рулить кораблем, вам нужна Дженнифер. Никто другой. – Кажется, делает быстрые три затяжки и выдувает весь этот дым в трубку. – Перво-наперво, ее все бесит. Все. У меня было три дебютных бестселлера в прошлом году. Ее выбесили все три. Сказала мне, что к ним не притронется. Ваша книга… я ее пока не читала… но ваша книга точно что-то из ряда вон выходящее, поскольку эта девица отвергает все подряд. Во-вторых, она с амбициями. Она себе гузку ради вас порвет. Она вам выложит подробно, что делает и почему. У вас, вероятно, есть другие варианты. – Ждет, чтобы я подтвердила это, я молчу, и она говорит: – Вы жеманитесь. Ладно. Понятно. Тем не менее я знаю этот бизнес и даю вам первоклассный совет.

Благодарю ее, и мне делается легче, когда она возвращает меня Дженнифер. Дженнифер принимается рассуждать о рукописи. Я едва все это впитываю – ее воодушевление, ее пристальное чтение, ее доброту. Она перебирает сцены, а я вспоминаю, где писала их – в желтой кухне в Альбукерке, в баре под квартирой матери Пако. Дженнифер говорит о ловком разрыве в повествовании, о резком конце Клариного детства, и, когда повествование возобновляется, интонация тонко, но отчетливо смещается. Это произошло в гостевой комнате у Калеба с Филом в Бенде, в те недели после маминой смерти, и я совсем не могла писать, а вернулась к книге из другого состояния вынужденно. Юный голос Клары исчез. Дженнифер не останавливается, а я вижу лишь то, что ей не увидеть, – годы моей жизни, вплетенные в страницы.

– Но кое-что я бы уточнила, – говорит она и перечисляет несколько элементов в книге, которые, с ее точки зрения, нуждаются в большем внимании. Это резонно. Она выявила то, о существовании чего в тексте я не догадывалась, а также то, мимо чего проскочила. Она говорит долго, я смотрю на часы и думаю, не условиться ли с ней, что я перезвоню после работы, но перебивать не хочу. Мне надо знать, куда она со всем этим дальше двинется. Как будет представлять меня и как именно это устроено?

Спрашивает, готова ли я доработать и прислать ей новый вариант. Спрашивает, управлюсь ли я за месяц.

– Нам бы хотелось выдать рукопись редакторам до праздников. На праздниках ничего не продашь.

Соглашаюсь доработать, мы прощаемся. На часах 11:34. Ресторан только что открылся на обед. Выметаюсь за дверь.

Маркус в таком бешенстве, что чуть не отправляет меня домой, но без всякой брони заявляется компания из восьми репортеров “Глоуб”, и взять их некому. Говорит, что вкатывает мне второй выговор. Говорит, вишу на одном волоске. Мне плевать. У меня, бля, агент есть.

Отыскиваю Гарри в кухне, он забирает клаб-сэндвичи с индейкой. Рассказываю о Дженнифер, он ставит сэндвичи обратно и крепко обнимает меня. Громко улюлюкает, Тони велит ему заткнуться. Гарри не затыкается. Продолжает улюлюкать. Выкладываю, чтоґ она сказала и что мне предстоит доработка, у Дженнифер куча всяких идей.

– Например?

Взираю на Гарри. Не помню ничего из того, что Дженнифер говорила, за исключением чего-то там про переход в пятой главе.

– Что-то про пятую главу, – говорю.

– Ты же конспектировала, да?

– У меня сердце колотилось, я опаздывала на работу и не знала, к чему это все идет.

Он треплет меня по спине.

– Позже сможешь перезвонить ей.

– Ага, – говорю, но знаю, что не буду.

Кажется, стоит оказаться дома, сесть за стол и прижать телефонную трубку к уху – и я сразу вспомню, что говорила Дженнифер, но нет. В то утро во всем сказанном было столько смысла. Помню это чувство, этот восторг, но слова вспоминаю немногие. Кажется, обсуждали тему обладания, сквозной нитью проходящую сквозь роман, но я не знаю, что именно Дженнифер сказала. Не помню ничего из того, над чем она просила поработать, не считая сцены вечеринки в пятой главе. Ей показалось, что к этой сцене нужно несколько строк подводки. Вроде бы Дженнифер сказала, что эта глава может быть и подлиннее на несколько страниц.

Звоню Мюриэл. Она собирается на свою конференцию в Рим. Едва управляюсь выложить ей все это. Она советует мне записать каждое слово из того разговора, все, что смогу вспомнить, сколь угодно бессвязно. Следую ее совету, перезваниваю. Выслушивает, затем долго рассуждает об идее обладания в романе и о том, как вся история Кубы воплощена в теле Клары. Мюриэл подбрасывает еще несколько соображений, возникших у нее, пока читала рукопись. Не помню, говорила ли Дженнифер что-то подобное, но мысли толковые, и я их записываю все подряд.

Желаю безопасной поездки. До того, как вешаем трубки, повторяю это раза три или четыре.

Оскар говорит, агенты начинены этим делом, и пусть я забыла, что там Дженнифер сказала, это не имеет значения.

– Явно что-то не памятное.

Едем в Уэллзли на Оскаровы чтения. На мне юбка и длинная нитка маминых бус.

– Нет, памятное. Она умная и внятная, и мне очень понравились ее соображения.

– Но не настолько, чтобы их запомнить.

– Я опаздывала на работу и плохо спала, да и мозги у меня в тумане последнее время.

– Тебя послушать, так ты прямо как пожилая дама в климаксе.

Мы приезжаем в книжный магазин за полчаса до чтений. Оскар называет свое имя девушке на кассе, девушка его не узнаёт, и о чтениях ей ничего не известно. Показывает нам на женщину в глубине, та, завидев Оскара, вспыхивает. Говорит, это честь для нее – принимать Оскара здесь, проводит нас в нишу, где для чтений выставили рядами стулья и стол со стопками трех его книг. На заднем ряду уже сидят двое, вяжут. Хозяйка магазина сообщает, что на чтения и последующий ужин приедет Вера Уайлд.

– Надеюсь, вы не возражаете, – говорит она.

– Буду рад повидаться.

– Уф-ф. Она сказала, вы старые друзья. Мы принимали ее в церкви на прошлой неделе. – Проводит нас в комнату на задах, в ней полно коробок с книгами и стоит стол, заваленный бумагами. Посередине два складных стула. – Можете оставить тут свои вещи и просто отдохнуть до семи. Принести вам воды?

– Нет. Думаю, прогуляемся, – говорит Оскар и устремляется к двери.

Благодарю хозяйку и догоняю Оскара на улице.

Он показывает на магазин.

– Ты видела это жалкое отксеренное объявление на двери? У Веры Уайлд полна церковь. А у меня шесть стульев и пюпитр, который они умыкнули с репетиции школьного оркестра. Бля.

– Там стульев двадцать, не меньше. Может, тридцать.

– Мне сорок семь лет. К этому времени я уже должен был читать в залах. Ты видела обложку “Книжного обозрения” на прошлой неделе? Там моя ученица. Мои ученики меня уделывают. А я недотягиваю. Всегда полагаюсь на то, что все будет путем, а оно не путем.

– Я думала, тебе сорок пять.

– Я знаю, что во мне есть книга получше. Во мне есть нечто мощное. Просто. С тех пор. Бля. – Кажется, он того и гляди вмажет кулаком в стену сувенирной лавки рядом. Вместо этого кладет ладони на кирпичи и несколько раз хрипло выдыхает.

Едва ли не все мужчины, с которыми я встречалась, считали, что им уже пора быть знаменитыми, считали, что величие – их судьба и они уже отстают от расписания. На первых порах миг близости часто предполагал какое-нибудь вот такое признание: детская греза, предречение учителя, коэффициент интеллекта, как у гения. Поначалу с моим парнем в колледже я тоже в это поверила. Позднее мне казалось, что я просто выбираю мужчин, оторванных от действительности. Теперь же понимаю, что мальчиков так воспитывают мыслить, так их заманивают во взрослость. Попадались мне целеустремленные женщины, женщины одержимые, но ни одна ни разу не сказала мне, что величие – ее судьба.

В отце подобная драма имелась – внезапные всплески отчаяния насчет собственной жизни, упущенных возможностей и прорывов, которых он так и не достиг. Не сразу я поняла, что от моих побед в гольфе, как бы настойчиво отец к ним ни стремился, ему только хуже. Сочла, что действительно состоявшийся мужчина, вроде Оскара, такую херню перерос.

Выпрямляется, оборачивается ко мне. Я прошла на несколько ярдов вперед по улице.

– Время от времени со мной случается плач в жилетку. – Растирает лицо руками. – Все, я закончил. – Приобнимает меня, и мы возвращаемся к магазину.

Стульев им в итоге не хватает. Сын хозяйки отправлен в подвал за дополнительными, но все равно остаются те, кому приходится подпирать стеллажи. Сижу посередине четвертого ряда, возле конспектирующего студента. Хозяйка подготовила долгую и прочувствованную вступительную речь – о том, где застала ее первая книга Оскара и до чего захватывающей оказалась. Цитирует выдержки из рецензий, перечисляет его награды и почетные звания. По “Гром-шоссе”, говорит она, уже снимается серьезная кинокартина, – об этом я не знала.

Оскар встает, благодарит хозяйку – теперь называет ее Энни – и хвалит ее “прославленную коллекцию”, благодарит и за гиперболу. Благодарит всех за то, что в этот чудный вечер выбрались. Между фразами берет продолжительные паузы, создавая у слушателей ощущение, что ему неловко, на публике ему трудно, он никак не ожидал всего этого. Читая, кладет книгу на металлическую подставку, руки сует глубоко в карманы. Вздергивает плечи и наклоняет голову так, что глаза его смотрят на нас робко, будто ему кажется, что слова эти недостаточно хороши для чтения вслух. Довольно милый спектакль – если не слушать до этого его стоны о том, что его не позвали читать в церкви.

Посреди чтений сердце у меня начинает колотиться слишком сильно. Руки и ступни словно распухают, набрякают от моего пульса. Слева у меня трое, а справа четверо, и мы сидим так плотно, что я упираюсь коленями в спинку впереди стоящего стула. Если встану – возникнет буря негодования. Но думать сейчас могу только о том, как бы мне выбраться отсюда. Я словно мешок с паникой, удерживаемый внутри тонкого кожаного чехла. Тайком сжимаю и разжимаю мышцы, сидя на своем стуле, добытом из подвала.

Оскар дочитывает, люди лупят ладонью о ладонь, и звук получается такой, будто слушателей сотни. Он отходит от пюпитра, усаживается за столик для автографов. Быстро выстраивается очередь, люди один за другим захлебываются в избытке чувств. Оскар быстро их раскидывает, как и тогда, на Эйвон-Хилл, когда был мне чужим.

Перебираюсь в зал художественной прозы. У Энни действительно хорошая подборка. Тут много моих любимых: “Вечер праздника”, “Возлюбленная”, “Самостоятельные люди”, “Смута”, “Домашнее хозяйство”, “Лесоповал”112. В колледже лакмусовой бумажкой в книжных магазинах мне служил “Голод” Гамсуна. Здесь он тоже есть. Они меня успокаивают – все эти имена на корешках. У меня к ним столько нежности. Веду пальцем по выстроенным в ряд романам Вулф. У меня самой книг в хозяйстве теперь не много. Отправила все свои книги в Испанию, но вернуть их мне оказалось не по карману. Они по-прежнему у Пако. Сомневаюсь, что увижу их.

В сторонке от стола стоит какая-то женщина, смотрит на Оскара с улыбочкой. Когда последний человек в очереди отходит, улыбка у незнакомки ширится и меняет все ее лицо.

– Вера! – Оскар встает, обходит стол, крепко обнимает ее, они смеются. Женщина показывает на что-то на обложке его книги, хохочут еще пуще. Она примерно его лет, в черных джинсах и светлых кожаных сапогах, осанка учительницы танцев.

Мы отправляемся в бистро ниже по улице. Оскар берет меня под руку и тормозит нас обоих так, чтобы мы шли позади Энни и Веры.

– Ну, – произносит он.

– Ты был великолепен. Профи. Они у тебя с рук ели.

– Я бы хотел, чтобы с рук у меня ела ты.

– Так я и ела.

– Что такое? Ты нервничаешь?

Мальчики сегодня ночуют у родителей Оскара. Есть план: я остаюсь у него на ночь.

– Я почти не сплю.

– Хорошо. Я тоже спать не собираюсь.

– Нет, – говорю, но Вера держит для нас дверь в бистро, да и объяснить я не могу.

Нас усаживают за маленький круглый столик, Оскар слева от меня, Вера справа. Энни – напротив, но я для нее не существую. Она поворачивается то к Оскару, то к Вере, осыпая их вопросами.

После нескольких раундов Вера обращается ко мне:

– А вам что интересно?

Смотрю на нее непонимающе, она смеется.

– Просто пытаюсь обойти вариант допроса “где-вы-живете-чем-занимаетесь”.

– Что ж, это освежает. Мне интересно… – Чувствовать себя нормально. Жить без рака. Освободиться от долга. – Читать книги, наверное.

– Что читаете?

– Обожаю Шёрли Хаззард и…

– Обожаю ее. – Пылко вперяется в меня.

– Она моя личная богиня.

– Ни разу не встречала никого, кто ее читал.

– У них там в магазине я увидела “Вечер праздника”.

– Мой любимый.

– И мой. Перчатка.

– Перчатка! – Она кладет ладонь мне на руку.

Мы сверяем наши другие влюбленности в писателей, обмениваемся именами, подпрыгиваем от единодушия и записываем те немногие, что у нас не совпадают.

Спрашивает, пишу ли я, – виновато киваю. Еще одна претендентка. У нее наверняка таких навалом вокруг. Но она вроде радуется. Спрашивает, над чем работаю, и я рассказываю, она подробно расспрашивает, и я в итоге выкладываю ей о маме, о Кубе и о длинном списке вопросов у меня в конце блокнота, которые собиралась маме задать, когда она вернется из Чили, а она взяла и умерла. Вера возвращает ладонь мне на руку, сочувствует – и сочувствует по-настоящему. Она из тех, кто знает. Говорит, ее мать умерла шесть лет назад, тоже внезапно, тоже не прощаясь.

– Не один год подряд единственная фраза, не лишенная смысла, какую я в силах была написать: “Она поскользнулась на льду и умерла”. Не знаю, как вам удалось завершить тот роман. Ты читал его, Оскар?

– Читал что?

– Книгу Кейси.

– Она меня к ней и близко не подпускает.

Возможно, так и есть. Хотя он ни разу не просил.

Приносят нашу еду, Оскар расспрашивает Веру о Нью-Йорке и об общих друзьях, о редакторе, который у них был в свое время один на двоих, пока не попытался написать книгу сам и не огреб полноценный психический срыв.

Вера уходит до десерта. На чтения к Оскару она ехала больше часа, завтра ей лететь в Лондон, это очередная остановка в ее турне.

– Какая она классная, – говорю я Оскару на пути домой.

– Вы и впрямь хорошо поладили.

– Ты ей нравишься.

– Мы давно знакомы.

– Ты ей нравишься-нравишься.

Он хихикает и не отрицает.

– А вы с ней…

– Нет. – Улыбается. – Не совсем. – Ощущает мой взгляд на себе. – Целовались чуть-чуть. Много лет назад. В наши двадцать с чем-то. – Представляю себе их в семидесятые, как он поклевывает ее, сидя на диване. – Она для меня была слишком серьезная.

– Серьезная? Ты о чем вообще? Вы оба ржали пять минут без пауз, едва увидев друг дружку.

– Нет, она смешливая, с ней весело, но ты же слышала ее. Вот когда она заикнулась о той статье об Эдмунде Уилсоне^113. С претензиями.

– Ей было интересно, что ты об этой статье думаешь.

– Но слова, которые она употребляет.

– Ты считаешь, она пыль в глаза пускает?

– Нет, я считаю, она, вероятно, прямо так и думает.

– Так, значит, она такая на самом деле. Тебе трудно с ее всамделишностью?

– Слушай, она хорошая женщина.

– Хорошая женщина?

– Косная. Зацикленная на своем. Словно закоренелый старый холостяк.

– Мне она показалась свободной, жизнерадостной и счастливой. С чего б тебе это все отпихивать?

– Мы всерьез ссоримся из-за того, что я не хочу быть с кем-то другим?

– Она твоего возраста, красивая, и ты ей нравишься.

– Тут просто вот это же-не-се-куа[5].

Но я-то знаю куа. Она читает в церквях и залах. Она завтра летит в Лондон в европейскую часть своего турне.

В доме темно. Я впервые здесь, когда никого нет. Оскар щелкает выключателями, и все кажется другим, словно стены выкрасили на тон холоднее. Даже Боба забрали.

Оскар берет с полки стакан, наливает воды.

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Гляди, – говорит он. – Тебя удостоили холодильника.

Подхожу к нему. Новый рисунок ЗАЗ. Несколько черных линий, зеленая каляка и бурый смерчик. Оскар показывает на смерч.

– Это твои волосы. А вот это – туловище. А вот это либо клюшка для гольфа, либо аспид. Не уверен.

– Ух ты. Большая честь.

Ставит стакан и целует меня.

– Спасибо, что ты сегодня со мной. – Целует опять. – Благодаря тебе все получилось гораздо приятнее. – Поцелуй. – Меня это дело вырубает. – Тяжко опускает голову мне на плечо. – Я уморился. Пойдем наверх. – Забирает стакан и направляется к лестнице.

Медлю, делаю вид, что разглядываю рисунок.

– Выключи свет, ладно? – говорит он на полпути наверх.

Спальня у него просторна, в ней большая двуспальная кровать. Видно, что изначально эту комнату продумывала жена, здесь красивое крашеное зеркало и белые комоды, но видно и то, что время взяло свое. Вот дешевый письменный стол из ДСП в углу, на нем горы бумаг и картонная коробка для грязного белья.

Он появляется из ванной в футболке и трусах.

– Иди сюда. – Рот у него мятный.

Я привыкла к мальчишкам. Привыкла к их жеребячьей энергии. Привыкла обжиматься на тахтах, стаскивать с себя одежду потихоньку. Не привыкла к тому, чтобы, прежде чем шалить, мужик чистил зубы. Я у себя в голове, и в голове моей все мечется. Снимаю юбку и свитер, забираюсь в постель. Он подсовывает под меня руку, прижимает к себе. Я думала, что, может, спать в чьей-то постели лучше, но оно хуже. Чувствую, как копится паника.

Его рука скользит мне вниз по спине, на попу и обратно.

– М-м-м, – говорит.

Наши тела впервые лежат рядом, но ощущается это не так же приятно, как стоя и при полном облачении.

Не знаю, чего я хочу. Это и близко не похоже на то, как лежать с Люком или целоваться с Сайлэсом в его машине. Фейерверки или кофе в постель, слышу я голос Фабианы.

– Ты нервничаешь? – спрашивает, улыбаясь и целуя меня. – Можем не спешить. Так тоже хорошо. Я такого и хочу. Давно ничего не хочу вообще.

Язык у него холодный. Он подбирается к моей груди. В голове у меня битком людей на стульях в книжном магазине и Вера Уайлд, облокотившаяся на ресторанный столик. Он запускает пальцы мне в трусы, но они не попадают куда надо, а еще у него пара острых ногтей. Представляю себе, как он приводит домой Веру Уайлд и берется вылизывать ее на ковре в гостиной. Это помогает. Отвожу внимание от его пальцев и прижимаюсь к нему задом, нащупываем ритм, он тяжко дышит мне в загривок, движемся быстрее, он напрягается, перестает дышать, и сквозь наше исподнее я ощущаю толчки, и когда все завершается, он говорит, что чувствует себя подростком, и громко хохочет мне в ухо.

Надевает свежие трусы, прижимает меня к себе.

– “А мне бы юность мою / И девушку эту вблизи”114, – говорит он мне на ухо. Через три минуты уже спит. Пытаюсь последовать за ним, пытаюсь подражать его долгим сонным вдохам и обмануть тело, но бодрствую. Лежу долго. Через час или больше встаю, спускаюсь.

У журнального столика все еще несколько дополнительных стульев с семинара накануне. Очевидно, где сидит Оскар, – на ореховом стуле с кожаным сиденьем, он отодвинут от других, чуть крупнее. Сажусь туда, где сидела бы на семинаре, – на середину дивана, защищенная людьми с обеих сторон.

Надо хотеть быть им, а не спать с ним. Но и того не хочется, похоже.

Тело не желает сидеть, и я брожу – мимо входной двери, мимо чулана, ванной, уголка с телевизором, холодильника, обеденного островка и обратно в гостиную часть. Барахла почти никакого. Никаких фотографий. Книжный шкаф опрятно упорядочен по авторам. По одному экземпляру его собственных книг. Открываю чулан: зимние куртки, сапоги, теннисные ракетки, бейсбольная бита. В кухне еще один чулан: метла, швабра, ведро, компактный пылесос, корзина для перерабатываемых отходов. Там, поверх стопки бумаг, рассказ под названием “Звезда Аштабулы”. Отпечатан на ручной пишущей машинке, и потому вид у него поблекший, неровный. В верхнем левом углу имя и адрес Сайлэса. Захлопываю дверцу. Сажусь на стул у окна. Тасую колоду карт рядом с телевизором. Возвращаюсь к чулану и к корзине для отходов.

Это чистовой экземпляр. Оскар не оставил на нем ни единой пометки. Забираю его с собой на диван. Звезда – имя женщины, пытающейся спасти старое дерево в центре города от порубки. Она обивает пороги своих чудаковатых соседей, и когда объявляются люди с экскаватором, все, кого она собрала, выходят протестовать, неловко взявшись за руки вокруг дерева. Выясняется, что бывший муж Звезды сделал ей предложение под этим деревом, экспромтом, в несколько слов и без кольца. Предложение ей в свое время не понравилось, и она заставила его предложить заново, через неделю, у озера, с брильянтом и дюжиной роз, но первое предложение под крепкими ветвями того дерева она помнит, и это в разные неожиданные минуты трогает ее – много лет после того, как они с мужем развелись.

Интересно, как проходило обсуждение этого рассказа. Мюриэл в Италии, поэтому лазутчика у меня нет. Интересно, где Сайлэс сидел. Могу вообразить, как люди все это обсуждали, что здесь нет повествовательного напряжения, что в ремарках ненужные наречия – вроде “она сказала умоляюще”, – что мы так и не узнаём, спасла она дерево или нет. Кажется, что написано это было в порыве чувства, словно автор стремился следовать эмоции, какой бы неотесанной проза ни казалась. Есть что-то сырое и неровное в этом, что другие попытались бы исправить.

Встаю, кладу листки обратно в стопку. Смотрю на фотографии в журналах на диване. Через час возвращаюсь к корзине с отходами и кидаю рассказ к себе в сумку, поглубже, на самое дно. Он – единственное, что я смогла прочитать за многие недели. Нужно сохранить это хотя бы по такой причине.

Еще через несколько часов иду наверх, забираюсь в постель и жду утра.

Выгуливая собаку, я теперь обращаю внимание на размеры трех дубов в дальнем конце парка. Конечности их громадны, изборождены мышцами и венами, живые, как мы.

В “Ирисе” клиентка откусывает от своего БЛТ и шлет его обратно в кухню. Говорит, что острый майонез ей не нравится. Кухня делает другой, с айоли помягче. Приношу ей, через несколько минут она просит вернуть ей тот, что с острым майонезом.

– Я думала, мне не нравится, но он мне понравился, – говорит.

Мюриэл возвращается из Рима и встречается со мной за кофе перед работой. Смеется над тем, как крепко я ее обнимаю. Рассказывает, что на второй день конференции вышла из гостиницы и увидела под джакарандой через дорогу Христиана. Говорил я тебе, что в Италию поеду только ради романтики, сказал он и позвал ее замуж.

Звезде такое предложение понравилось бы.

Пристально изучаю в “Глоубе” раздел объявлений о сдаче квартир. Обзваниваю насчет самых маленьких, дешевейших – и все они уже сняты. В конце концов нахожу ту, которую можно глянуть. В Кембридже. Инмен-сквер. Студия в подвале желтого викторианского особняка. Хозяина удивляет моя очарованность. Долго стою возле плиты. Настоящей газовой плиты. По очереди включаю и выключаю конфорки. Холодильник огромен. Хозяина веселит мое благоговение, он говорит, что холодильник стандартных размеров. Ковер от стены до стены попахивает, но это ничто по сравнению с моим сараем. На задах, за сдвижной стеклянной дверью, – укромная веранда среди цветочных клумб, под дикой яблоней. Невыносимо.

Возможно, из-за того, что меня так захватило даже худшее его жилье, он спрашивает, не желаю ли я взглянуть на трехкомнатный вариант, который он ремонтирует в верхних этажах. Иду за ним по трем лестничным пролетам. Отпирая дверь, он говорит, что планирует отремонтировать все четыре блока. За подвал возьмется в последнюю очередь, говорит, но руки дойдут. Распахивает дверь. Сплошь свет и блестящие деревянные полы. Кухня сверкает новой утварью. Арочное окно с широким заглубленным подоконником смотрит на прилегающий квартал. Крупные руки клена тянутся на уровне глаз, словно защищая дом. За кленом видны вершины остальных деревьев и серые крыши. У меня в груди одновременно и делается легче, и щемит.

– Они там все еще возятся с ванной. – Смотрит на часы. – Конечно же, еще не заявились.

Показывает мне просторную спальню с такими же полированными полами и прилегающей ванной, где полы пока еще фанерные, а туалетный столик – в коробке. В углу современная ванна под световым люком. Переходим во вторую спальню. Там целая стена книжных полок, а простенок между двумя высокими окнами – как раз для письменного стола.

Возвращаюсь к подоконнику в гостиной. Знаю, хозяин скоро меня выпроводит.

– Чем занимаетесь? – спрашивает.

Качаю головой.

– Мне даже на подвал не хватит.

– Я не к тому. Мне просто интересно.

Пусть знает, до чего я жалкая.

– Я писатель.

– Писатель. Круто. Сурово это – зарабатывать на жизнь искусством. – Поворачивается к двери, позвякивая ключами. – Но оно того стоит, верно?

Меня в конце концов увольняют из “Ириса”. Происходит это вечером накануне игры Гарварда с Йелем. У нас сто девяносто два человека на брони и очередь случайных клиентов по всей лестнице. Открываемся на полчаса раньше. Гарри, Дана, Джеймс и я – наверху. Тони и Виктор – внизу. Через час после открытия Фабиана говорит мне, что Тони в запарке и я должна взять четверку в клубном баре. Она уже пробила заказ напитков моим номером, и когда он готов, я несу напитки и принимаю заказ. По пути к компьютеру наверху вижу, что мои две шестерки усажены.

Подхожу к ближайшей, мужчина во главе стола хватает меня за запястье.

– Слушай, сладость. – Стискивает пальцы. – Мужчинам определенного возраста нужны коктейли определенной крепости за определенное время.

Трое мужчин заказывают очень конкретные напитки – с важным видом врачей, выдающих предоперационные распоряжения. Женщины просят по бокалу домашнего белого. Мужчина выпускает мое запястье.

Шестеро рядом – семья, готовая заказать все и разом, потому что им надо успеть на концерт к дочери. Она флейтистка. В Гарварде. Две дочери помладше, еще даже не в колледже, закатывают глаза. Мать замечает это.

– Здесь много учебных заведений в округе, – говорит. – Просто хотела уточнить.

Меня перехватывают еще трижды, прежде чем добираюсь до компьютера: еще колу, вилку почище, вустерский соус. Пробиваю напитки и спешный заказ, слышу с кухни свое имя – закуски для моей двойки: две рэдклиффские дамы, сообщающие, что празднуют пятидесятилетие своей бостонской свадьбы^115.

В кухне Кларк сосет пиво за пивом, и стейки из меч-рыбы выходят пережаренные, а курица – с кровью, и он срывается на каждом, кто проталкивается в двери. К восьми полощет управляющих, называя Маркуса пиздюком, а Гори – недотраханной коровой, обжигает себе правую руку держателем от сковородки, оказавшимся под духовкой. Он теперь как бык в конце боя. Все мерцает красным. Держусь как можно дальше.

И что-то не так с “Кроками”. Они заявляются раньше – и не в своих обычных смокингах, все делают наоборот, начинают посреди зала и рассыпаются по нему, поют несколько песен, которых я раньше не слышала, голоса громкие и небрежные. Однако едоки не замечают разницы. Съедают все это. В конце последней песни певцы достают из карманов синие йельские кепки и цепляют их на головы.

– Спасибо! – орут они. – Мы – “Виффенпуфы”!116

Публика в восторге от такого финала. Аплодирует и улюлюкает одновременно. “Виффенпуфы” расточают воздушные поцелуи. В дверях – оторопевшие “Кроки” в смокингах, никакого ветра в их гадких парусах.

Отношу десерты на первую шестерку – вторая уже ушла на концерт, – и тут Кларк врывается в гостиную, рука обложена льдом, обмотана тряпками и изолентой. Хватает меня за руку, и цилиндрик с ореховым муссом летит на ковер.

– Маркус говорит, что в клубном баре пятерка, которая сидит уже два часа. Я не могу раздвоиться.

Поначалу мой столик думает, что это очередная шутка Йеля, и весело наблюдает. Поняв, что кровь и бешенство Кларка всамделишные, пригибаются к тарелкам. Человек во главе стола вновь тянется к моему бедру.

– Из такого не выкрутишься, милочка сладкая.

Увертываюсь от его хватки и отпихиваю от себя руку Кларка. Она ударяется о другую, забинтованную. Кларк воет.

– Убери от меня свои блядские руки. – Голос мой звучит очень громко, гораздо громче ожидаемого, громче любого “крока” или “виффенпуфа”. Быстро прохожу по умолкшему залу к пожарной лестнице.

Горло мне перемыкает, мелко глотаю воздух. Во мне много плача, но не возникает ни слезинки. Просто пытаюсь дышать. Она появляется опять – эта нужда выбраться из тела. Сердце колотится так часто, что ощущается одним долгим ударом на грани разрыва. Смерть или что-то еще большее и гораздо менее мирное кажется таким близким, за самым моим плечом.

– Кейси.

Это Маркус.

– Я знаю. Я ухожу, – выдавливаю из себя.

– Хорошо, – говорит он и уходит.

Переодеваюсь в туалете, оставляю грязную форменную одежду на полу кабинки. В соседней кабинке две маленькие девочки. Вижу их белые колготки и черные лаковые туфельки. Мою руки, в зеркало не смотрю – не хочу увидеть, кто там. Девочки перешептываются, ждут, когда я уйду, прежде чем выбраться из своей кабинки. Громко хлопаю дверью, чтобы они понимали: горизонт чист.

Спускаюсь по узкой лестнице, а затем по широкой парадной. Президенты провожают меня взглядами. Грудь у меня – словно старый раздувшийся плод, того и гляди лопнет от волглой гнили. Слышу тихие голоса девчушек. Хочу девчушек. Повторный визит к д-ру Гинекологу, вопреки его совету, я не нанесла. А теперь у меня и страховки не будет. Не хочу быть бесплодной. И беременной тоже не хочу. Фицджералд говорил, что это признак гения – способность одновременно удерживать в голове две противоречащие друг другу мысли^117. А как быть с двумя противоречащими друг другу страхами? Все равно считаешься каким-нибудь гением?

Оказавшись дома, выдергиваю телефон из розетки, чтобы Оскар не смог мне позвонить, и чтобы Гарри не смог мне позвонить, и чтобы Мюриэл не могла мне позвонить после того, как ей позвонит Гарри. В доме оставаться не могу. Не могу усидеть спокойно. Однако и выйти наружу боюсь. Не хочу идти по аллее на улицу. Боюсь не вернуться. Боюсь взорваться, раствориться – или меня поведет под колеса. Боюсь мужчин в это время ночи, когда я пешком, а не на велосипеде. Боюсь мужчин в автомобилях и мужчин у подъездов, мужчин в группах и поодиночке. Они вселяют ужас. Муж-ас. Муждаки они. Мужозвоны. Я уже во дворе. Кружу под большим деревом. Ты ненавидишь мужчин, сказал как-то раз Пако. Правда? Мне не нравится на них работать. Маркус и Гори. Гэбриел в “Сальваторе” был исключением. Мой учитель французского в восьмом классе на пересдаче контрольной тер мне шею, тяжко наваливаясь на спинку моего пластикового стула. Я даже подумала, что у него зуд. А когда спросила мистера Така в мадридском аэропорту, почему он не рассказал никому о моем отце, мистер Так ответил, что ему мой отец нравился, а что бывает с доносчиком, мы все знаем. Ненавижу мужскую трусость и то, как они вечно прикрывают друг другу спину. Никакой власти не имеют над самими собой. Оправдывают все, что вытворяют ради своих херов. И им это сходит с рук. Едва ли не всякий раз. Мой отец подглядывал в дырочку за девчонками, возможно – и за мной, в нашей раздевалке. А когда его поймали – устроили вечеринку с тортиком.

Кружу по двору. Шумно. Земля усыпана сухой листвой. Дерево почти голое. Адам не прибирает. Не садовничает. Клумбы густо устланы погибающими сорняками. Мама трудилась у себя в саду каждые выходные. Только тогда я ее в джинсах и видела. С высокой талией, подчеркивали ее попу. Попа у нее была славная. Бодрая, упругая, даже в мамины пятьдесят с лишним. Мне такая попа не досталась. Все ее соседи были в нее влюблены, но она с мужчинами завязала. Весной они заходили с черенками и компостом, по осени – с луковицами. Уйти не спешили, расспрашивали о маминых исполинских помидорах или бегониях. “Кажется, мой муж был наполовину в нее влюблен”, – сказали мне на похоронах не одна и не две женщины. Но угрозы они не ощущали. Они ее тоже любили. Поведали мне истории о том, как она заботилась о них, когда кому-то заменяли бедренный сустав, после автомобильной аварии, после самоубийства сына. Как она спала у них на диванах, готовила и бегала по их делам. Как боролась с городскими властями насчет пестицидов на школьной территории и писала редактору газеты письма о правах геев и расовой справедливости. Пинаю листья. Кто-то напомнил мне о ней недавно. Ощущаю это воспоминание, едва досягаемое, сладостное, словно у воспоминаний есть вкус, о женщине примерно ее возраста. Мама была настоящим человеком. А я – ненастоящий человек. У нее были убеждения, она действовала. У нее были цели и вера. Она помогала другим. Я не помогаю никому. Она содействовала в организации той благотворительной конторы. Я не смогла сочинить даже одного благодарственного письма за холодильник. Мне бы только одно – прозу писать. От меня системе лишь убыток, таскаю за собой свои долги и грезы. Больше ничего мне и не нужно. А теперь не могу даже и этого. Не в силах и близко подойти к своей книге с тех пор, как поговорила с Дженнифер Лин.

Хруст листьев будит пса, он лает из окна прихожей. Сажусь на корточки у древесного ствола и замираю, хотя все внутри бурлит. Земля под листьями тепла, но воздух холоден. Что-то мелькает передо мной. Это мое дыхание. Я вижу свое дыхание. Давно не жила я в местах, где видно дыхание. Я – ребенок, застегнутый на все пуговицы шерстяного пальто, в белых варежках, еду с мамой, скольжу на синей коже пассажирского сиденья, пальцы на ногах – ледышки, жду, когда заработает печка на пути в школу, в церковь или в продуктовый магазин. Филя прекращает лаять, слушает тишину. Спрыгивает с подоконника, снова засыпает.

Вернуться внутрь не могу, пока не замедлюсь. Сердце и ум будто рвутся загнаться до смерти. Наблюдаю дыхание. Сжимаю мышцы одну за другой. Звезда из Аштабулы – вот кто напоминает мне маму.

Возвращаюсь, ложусь на матрас, жду взрыва.

– Поздновато изображать труднодоступную, тебе не кажется? – говорит Оскар.

– Меня уволили.

– Сказочно!

– Не для меня.

– Ты годишься на большее, чем та работа.

– Например?

– Да на что угодно. В конторе. С нормальными служебными часами.

– Но я хочу нормальные часы под писательство.

– У меня для тебя есть задачка.

– Что?

– Сама виновата. Уж очень ты им нравишься.

– Ты о чем?

– Мне тут предстоит уехать в Прово на следующие выходные, я думал, у матери это есть в календаре, но нет – она собирается в Леннокс на какой-то девичник выходного дня. И отменять не желает. Я пытался донести до нее, что она уже не девица, даже по самым щедрым понятиям, и большинство ее подруг настолько мужеподобны, что это следовало бы называть мальчишником, она же сочла это несмешным и бросила трубку, а когда я попытался позвонить Бренде, ну, соседке с нашей улицы, мальчишки принялись ныть, что готовить она умеет только пастуший пирог и засовывает в нос туалетную бумагу, а достает ее уже в крови, и затребовали тебя. Попросили позвать тебя к ним на выходные. Я им сказал, что ты работаешь и ничего не получится, но теперь, может, все иначе.

– Сколько ты платишь Бренде?

Он смеется, пока не понимает, что я серьезно.

– Двести в день.

– Ладно. Беру.

Оскар оставляет мне чек и записку на холодильнике.

Сим сообщаю

Можешь съесть все сливы

И весь виноград

И бананы.

Но не ешь все киви

Иначе Джеспер расплачется

И не уезжай в воскресенье

Да и вообще

Подхожу к автобусной остановке. Там все женщины – няни. Джон выскакивает из автобуса быстро, Джеспер не торопится. Девочка за ним того и гляди его пихнет. По дороге домой мальчики робеют. Спрашиваю их о школе, получаю односложные ответы. Джеспер трижды уточняет, когда вернется папа.

– Во сколько в воскресенье в семь? – спрашивает он, тяжко смаргивая.

Джон смеется.

– Вот-вот прорвет водопровод.

Все хотят хорошенько перекусить. Вытаскиваю им все фрукты и кладу два киви, разрезанных пополам, и ложку перед Джеспером. На это время дня Оскар заготовил пластиковые контейнеры сыра, сельдерея и моркови, но я вижу в ящике холодильника бекон и вспоминаю, чтоґ делала себе после школы. Обжариваю бекон, плюхаю майонез на соленые крекеры, насыпаю сверху рубленый лук, бекон и чеддер, сую в духовку. Получается идеально. Сжираем. С этой едой я вновь шестиклассница. Делаю еще. Сжираем и это.

– Папа говорит, майонез забивает артерии, – говорит Джеспер.

– И бекон тоже, – добавляет Джон. – И сыр.

– Мы молодые. Нам не надо об этом беспокоиться пока что. – Родители в наше время действительно предлагают детям тревожиться за свои артерии?

– Папа такой старый! – говорит Джон.

– Ну, не старый он, но уже не идеальная машина, не то что мы с вами. – Закидываю себе в рот еще одну холестериновую бомбу.

– Но он не умрет, – говорит Джеспер. – Он обещал.

– Не может он обещать. Никто не знает, когда умрет, – говорит Джон.

– Он дал слово. А слово есть слово.

– Но…

– А давайте я вас в “скорость” играть научу? – говорю я.

Оскар сказал, что купать их надо каждый вечер. Не уверена, как быть. Не могу я оставлять пятилетку и семилетку в ванной одних, но сомневаюсь, что в моем присутствии они не засмущаются. Со страхом думаю об этом и тяну ужин, карты и игру в “Сорри!” изо всех сил, отсрочиваю отход ко сну. Но Джон говорит, глядя на часы, что пора купаться. И Джеспер отзывается:

– Чур, я на серферской доске! – и бежит к лестнице, Джон догоняет его, а когда я поднимаюсь на этаж, вода уже бежит, мальчишки нагишом у унитаза, фехтуют струйками мочи. Выныриваю вон, но Джон зовет меня обратно, просит достать купальные игрушки – показывает на верхнюю полку свободной рукой.

Сажусь на пол рядом с ванной и управляю подводной лодкой. У Джеспера на серферской доске шпион, а у Джона – парашютист-спецназовец. Играем, пока подушечки у нас на пальцах не синеют и не сморщиваются.

Говорю, что пора вылезать, Джеспер сообщает, что его надо с шампунем.

– Папа вчера мыл.

– Она опять грязная.

Джон качает головой.

– Он всегда хочет с шампунем.

Джеспер вручает мне детский шампунь. Ничего не изменилось. Золотистый. Красная слезка, надпись “не щиплет глазки”. Запах. В отличие от многого прочего, он в точности тот же, каким мыла меня мама. Оба мочат головы, я намыливаю. Леплю из мыльных вихров Джеспера собачьи ушки – плоские и торчком, а Джону из его шевелюры подлиннее – стоячие антенны. Оба хихикают друг над другом, позволяю им осторожно, по очереди, встать и посмотреть на себя в зеркало над раковиной. Держу их за талии, как держала меня мама. Они медленно усаживаются обратно, вылепляю новые фигуры. Вдыхаю запах.

Потом вытаскиваю их из ванны, вытираю, они надевают пижамы. У Джона простая темно-синяя с белыми манжетами, не доходит ему ни до запястий, ни до щиколоток, а у Джеспера – в блеклую красно-зеленую клетку, донашивает за Джоном. Показывают мне свои комнаты.

– У Джона больше, зато моя уютнее, – говорит Джеспер, ведя нас.

– Мы его так утешаем, когда он жалуется.

– Моя большая гдейно.

– Идейно, – поправляет Джон.

– Это целая Вселенная. – Джеспер раскидывает руки. Комната действительно выдержана в едином космическом стиле: планеты Солнечной системы висят в одном углу, а в другом – Солнце, плакат с “Аполлоном-17” и люминесцентное ночное небо на потолке. В углу односпальная кровать, остаток пола занят громадной орбитальной станцией из “лего”.

– Как же ты от двери до кровати идешь?

– На цыпочках, вот так. – Пробирается, чуть ли не на носочках, не задев ни одной детали.

Комната Джона опрятна и свободна.

– Мне не нравится, когда что-то на стене. Загореться может.

Загореться может что угодно. Когда сидишь с детьми, есть куча всего такого, чего нельзя говорить.

Он видит, что взгляд у меня застрял на полке с фотографиями в рамках. Подходим к ним вместе.

Вот она. Соня. Короткая стрижка, округлые карие глаза, хитрая Джесперова улыбка. Осознаю, что представляла ее себе гибкой, богемной и мечтательной, а она тугая и целеустремленная. Без дураков, как сказала бы моя мама. Рядом с ней – на вершине горы, на их кожаном диване, у алтаря – Оскар смотрится высоким. Она кажется деятельной и дерзкой, как это всегда бывает у людей, умирающих молодыми, будто им выдана дополнительная пайка сил и страсти к жизни, словно они знают, что у них на то, чтобы все это израсходовать, времени меньше. А может, все дело в том, что мы смотрим на их фотографии позднее, когда любая жизнь, какую мы в них все еще видим, кажется чрезмерной.

– Это наша мама.

– Она очень добрая на вид.

– Она и была.

Не знаю, как эти маленькие тельца пережили потерю, как они преодолевали дни от начала и до конца.

– Я тоже потеряла маму. Прошлой зимой.

– Она была старая?

– Нет. Ей было пятьдесят восемь. Но не такая молодая, как ваша.

– Ей было тридцать семь.

– Мы ее видели. Когда она была мертвая, – говорит Джеспер. – Она была похожа на кусок плавучего дерева.

– Папа велел перестать так говорить.

– Ну она похожа была, – говорит Джеспер. – У Джона есть дневник! – Бросается через всю комнату, шарит под кроватью и приносит толстый блокнот.

– Нет. – Джон выхватывает его.

– Только смешную страничку. – Джеспер находит страницу ближе к началу, где большими буквами черным маркером написано: “Я НИНАВИЖУ ПАПУ” – много-много раз. А внизу – “ДЖЕСПР КАКА БЯКА”.

Мы все смеемся.

– Ты что имел в виду?

– Не знаю. Не помню. – Все еще хохочет. Забирает блокнот у Джеспера, принимается листать.

– Ты давно его ведешь?

– С четырех лет.

Исписал страниц сто. Сначала записи крупные и корявые, в основном толстыми фломастерами, а затем делаются мельче и тоньше. Самые недавние – тщательные, крошечными буковками.

– Ты писатель – как твой папа.

Качает головой.

– Я просто люблю все записывать. Чтоб не забыть.

Чувствую фотографии рядом с нами, семью, застывшую в движении.

Под фотографиями – книги. Перебираем их, Джеспер вытаскивает любимые, и эту выборку мы тоже сужаем до стопки поменьше. Джон хочет только “Робинзона Крузо”, которого они почти наполовину одолели.

– Можно почитать на папиной кровати? Там места больше.

Но когда мы там усаживаемся, они прижимаются ко мне с обеих сторон так тесно, что дополнительное место нам и не нужно. Перелистываю страницы, от моих пальцев и от их волос пахнет детским шампунем.

После чтения они оба устали и отправляются по своим постелям. Спрашиваю, не хочет ли кто, чтобы я спела, они отказываются, но когда я собираюсь уйти, Джеспер говорит, что передумал. Пою “Эдельвейс” и “По ветру летит”118, и тут Джон подает голос из своей комнаты и говорит, что тоже передумал. Рассказываю ему о “Кроках” и пою “Синь-ангела” и “Лох-Ломонд”.

Возвращаюсь в постель Оскара. Белье он не менял, от подушек пахнет им же, его кожей и кремом для бритья. Думаю о его жене и ее ярком лице. Если моя шишка обернется смертоносным раком, вряд ли кто-то станет смотреть потом на мои фотоснимки и думать, что у меня была дополнительная порция чего бы то ни было. Засыпаю ближе к четырем, а к пяти объявляется Джеспер. Толкается о кровать, пока я не просыпаюсь, и стоит рядом, пока я не поднимаю одеяло и не приглашаю его залезать. Сна у него ни в одном глазу. Рассказывает о своем однокласснике по имени Эдвин.

– Он деручий и пихучий, – говорит он.

– А ты что?

– А я ему делаю карате. У себя в выбражении. В жизни я ухожу на другую сторону комнаты.

– По-моему, хорошая стратегия.

Рассуждаем о леденцах и о том, какие нам вкусы больше нравятся, и обо всех местах, где он за свою жизнь успел искупаться, и о скале, с которой Джон прыгал в каком-то месте, которое начинается на “М”, где под крыльцом были котята. Берет меня за руку, держит ее, как карту, двумя руками у себя перед лицом, разводит мне пальцы, а потом стискивает их вместе.

– Маму не помню, – говорит он.

– Тебе всего два годика было, верно? – Нет сил сказать “когда она умерла”.

– Ага. Не знаю, она была как ты или совсем не такая. Как тетя Сью – или совсем не такая. Какая она была?

– Она была, наверное, как ты.

– Как я?

– Наверное, была любопытная, умная и дурашливая – в лучшем смысле.

Подносит мои пальцы ко рту и рассеянно прыгает по ним губами.

– С тех пор как моя мама умерла, я ее вроде как чувствую внутри себя иногда, – говорю. – Будто я ее проглотила.

Смеется.

– Проглотила.

– У меня все еще бывает, что я так чувствую – будто она внутри у меня, и между нами нет различия – или различие неважно.

Слушает, продолжая играть с моими пальцами. Ничего не говорит.

– Мне кажется, все дело в любви. Эта любовь должна куда-то деваться.

Он покусывает меня за мизинец. Медленно кивает.

– Думаю, она меня любила, – шепчет он моим костяшкам.

– Конечно, – говорю. – И до сих пор любит. Очень-преочень. И эта любовь всегда-всегда будет у тебя внутри.

Когда сидишь с детьми, время непредсказуемо. Целое утро, пока печем блины и играем в “колдунчики”, пролетает в одну минуту, а ждать, пока Джеспер завязывает шнурки или догоняет на своем велосипеде, можно целую вечность. Они ведут меня на свои любимые игровые площадки: туда, где есть тоннель, на ту, где высокие качели, ту, где есть стенка-лазалка. Едим кесадильи в такерии на Боу-стрит и банановые кексы в кафе по соседству. По дороге домой берем в “Блокбастере” “Миссис Даутфайр”119, готовлю макароны с сыром без всяких овощей, едим на диване, чего Оскар не разрешает. Джеспер забирается ко мне в постель в три часа ночи и на этот раз засыпает быстро, а мне кажется, что у меня не получится, но его дыхание и маленькие горячие ступни у моих голеней убаюкивают. В воскресенье у нас аквариум, продуктовый магазин, печенье и карточные игры. На ужин к возвращению Оскара они помогают мне приготовить лазанью. Самолет приземляется в 6:14. Вытаскиваем лазанью из духовки в четверть седьмого и глазеем на нее, сыр по краям еще пузырится. Мы проголодались. Чтобы отвлечься, играем в гараже в пинг-понг, но мальчишки спорят, кому играть на моей стороне, и потому я прекращаю игру и предлагаю им прочесть еще главу из “Робинзона Крузо”. Они вновь усаживаются по обе стороны от меня. Может, действительно все это не слишком рано. Может, мне здесь самое место. Думаю, вероятно, как раз здесь мне и место.

Мы там, где Крузо обнаруживает на своем острове человечий след, и тут Оскар открывает дверь. Облегчение. Не хотелось бы самой объяснять мальчишкам людоедов. Вскакивают с дивана и несутся к отцу.

– Вас не было на дорожке! – Он легко поднимает их от пола, по одному на каждое бедро.

– Мы не видели фар, – говорит Джон.

– А я мигал.

Оскар однажды поведал мне, что единственное хорошее в этих поездках – мигать фарами, когда подъезжаешь к дому, и смотреть, как мальчишки проносятся за окнами и выскакивают из дверей на дорожку, их фигурки ярко светятся на фоне асфальта. Но я про это забыла. Он видит “Робинзона Крузо” у меня в руке.

– Вы читали это без меня?

– Можем заново перечитать, – предлагает Джон. – Мы не все поняли. Можем начать там же, где бросили в четверг.

Оскар ставит их на пол, снимает пальто, вешает в чулан. Кладет ладони сыновьям на головы.

– Что еще я пропустил?

Выкрикивают, чем мы занимались, он кивает, склонившись к ним. На меня пока не взглянул.

– Как все прошло? – спрашиваю я, когда больше не могу это терпеть.

Не поднимает взгляд.

– Хорошо.

– Мы сделали лазанью, папа! Настоящую лазанью.

Мальчишки тащат его к кухонной стойке посмотреть.

Ставим на стол тарелки, которые Джон достал с верхней полки. Джеспер украсил бумажные салфетки рисунками. Цветов у нас не было, поэтому в центр стола мы водрузили конструкцию из “лего”.

– Можем поесть? – спрашивает меня Джон.

– Конечно, – говорит Оскар.

Сажусь с ними. В теле у меня кавардак. Сижу на краешке стула. Все репетирую и репетирую слова, объяснение, почему мне нужно уехать, но вслух не произношу.

Может, он познакомился с кем-то в Прово. Может, у него что-то прояснилось. Может, все эти выходные, пока я влюблялась в его детей, влюблялась во всю эту жизнь, он передумывал.

Мальчики перебирают, залпами, эти наши два совместных дня. Он слушает, склонившись над лазаньей, кивает. Ничто его не радует. Очевидно. А они так стараются ему угодить, так стараются быть интересными и смешными, сказать что-то такое, что ему понравится. Мюриэл рассказывала, что иногда она приходит на семинар, а его попросту нет. Но сейчас это больше чем отсутствие. Это подчеркнутая, расчетливая отчужденность. По-моему, жестоко так обращаться с детьми.

Пересиживаю трапезу. Убираю тарелки. Встаю у мойки спиной к столу. Знаю, что надо остаться, помочь с посудой, подождать, пока мальчишки отправятся спать, и поговорить с ним. Но не могу. Надо уехать. Иду наверх, складываю одежду и туалетный набор в сумку, спускаюсь.

– Уезжаешь? – спрашивает Джеспер.

Сажусь на корточки, обнимаю его. Хватаю Джона за руку, притягиваю к себе.

– Мне с вами так весело было в эти выходные.

– Пока-пока, душечка, – говорит Джеспер. Это из “Миссис Даутфайр”.

Коротко машу Оскару и отворачиваюсь.

Велосипед в гараже, я вывожу его, Оскар ждет меня снаружи.

– Куда ты? – Хватает велосипед за руль, зажимает между колен переднее колесо – оказывается лицом ко мне, очень близко. – Пожалуйста, не уезжай сердитая. Извини. Что б я там ни сделал – извини.

– Что б ты там ни сделал?

– Ну, что я был отчужденный, холодный или как-то. – Говорит он так, словно это обвинение старо и затаскано, будто мы это уже много раз проходили – скучное клише размолвки. – Я ревную. Всегда ревновал. Когда Соня умирала, я знал – все бы хотели, чтоб на ее месте был я.

– Да ну нет.

– Да ну да. Она была им матерью. А меня можно заменить, я же мудак, который вечно пытается выкроить себе уединение для работы. Но ближе к концу был этот миг, когда я обнимал их в том чудовищном кресле у нее в палате и чувствовал, как они целиком повертываются ко мне, словно понимают, что все кончено и нас теперь трое. Это было ужасно, устрашающе и разбивало сердце, но вместе с тем и бодрило. Я наконец-то полностью завладел их вниманием. – Тянется к моей руке. Даю взять себя за нее, он привлекает меня к себе. Сует руку мне под рубашку, кладет палец мне в пупок. – Мне нравится полностью завладевать вниманием. – Целует. Обхватывает меня за оголенную талию. – Ну что, у меня было немного свободного времени в Прово, и я подался в библиотеку и случайно прочел замечательный рассказ в “Кеньонском обозрении”120.

– Нет.

– Да.

– Я написала его давным-давно. – Я написала его, когда была жива мама.

– Я и не подозревал, что у тебя так хорошо получается. – Потряхивает меня.

– В восьмидесятые.

В доме дети опять включили кино.

– Мы смотрели “Миссис Даутфайр”.

– Которая “детям до 13” “Миссис Даутфайр”?

– У них могут остаться кое-какие вопросы.

Когда мы прекращаем целоваться, он опускает мне на голову шлем, застегивает под подбородком, просунув пальцы под пластик, чтобы не прищемить мне кожу.

– Обними их за меня.

– Ты уже сама.

– Обними еще раз.

Ждет объяснений, но я не могу. Да и не знаю наверняка, чтоґ имею в виду.

Мюриэл сообщает, что дала мой телефон своей сестре, у той подруга – преподаватель в школе, где только что уволили учителя английского.

– У меня от старших классов волосы дыбом.

– Это клевое место. Процентов восемьдесят учеников получают финансовую помощь. Не типовая частная школа тебе. Целое лето можешь сидеть писать.

Решаю, что не перезвонят они мне никогда, но назавтра раздается звонок от Маноло Паркера, их начальника кафедры английского. Приглашает меня приехать на собеседование через три дня, девятого ноября, за день до моего визита к онкологу.

Мюриэл для собеседования одалживает мне одежду, косметику и свой автомобиль. В то утро лежу в постели и ощупываю шишку. Не понимаю, выросла она или нет. Собеседование устрашает меня чуть ли не так же, как онколог. Провожу полчаса в попытке накраситься, скрыть тональником глубокие серо-синие тени под нижними веками, сделать щеки пухлыми и розовыми посредством румян, а контурным карандашом нарисовать себе глаза пошире и пободрее. Но руки у меня трясутся, все линии выходят кривые, а страх не скрыть никак.

Выезжаю с запасом на пробки – и не зря. Поток машин ползет вон из города, от светофора до светофора. Ехать на автомобиле – роскошь, какую я успела забыть. Начать с того, что тут есть печка – и радио. Какой-то парень поет о том, как везет свою девушку на аборт. Называет ее кирпичом, который медленно топит его. Повторяет и повторяет это. На одном долгом светофоре слегка отключаюсь, а когда встряхиваюсь из сна, секунду-другую кажется, что я беременна, а затем осознаю, что это не я, а девушка из песни, и мне легчает. Непомерно расстраиваюсь за девушку, чей говнюк-парень написал эту песню, в которой называет девушку кирпичом и наживается теперь на этих словах^121. Проезжаю между каменными колоннами и вдоль длинной, обсаженной деревьями аллеи, останавливаюсь на парковке для преподавателей.

От парковки к школе вверх по крутому холму ведет тропа. Внизу поля размечены белыми линиями, по краям напротив друг друга сетки. Это могла быть моя школа. Какой-то дядька на тракторе стрижет траву. Это мог бы быть мой отец. Не могу я здесь работать. Все запахи те же самые.

Вход целиком стеклянный, недавно отремонтированный. Маноло встречает меня в дверях.

Рукопожатие у него сильное, ради женщины не смягчаемое. Ведет меня по сумрачному коридору.

– Подумал, что надо показать вам, как мы начинаем день, – говорит он, открывая дверь в аудиторию стайке школьников с огромными рюкзаками. Всех приветствует по имени. – Чао, Стивен. Ну как, не начала тебе сегодня “Сула”122 нравиться, Марика? Бекка, Джеп, доброго утречка.

Им нравится и он сам, и его знаки внимания. Бекка показывает на меня.

– Вы сегодня собеседуетесь? – Киваю, и она, не останавливаясь, подбадривает двумя большими пальцами. Маноло ведет меня на несколько рядов вниз, где мы устраиваемся на бархатных откидных сиденьях вместе с другими учителями. Представляет меня тем, что сидят рядом, еще несколько оборачиваются и машут мне. Все словно бы знают, зачем я здесь.

Шумно. Тут все – с седьмого по двенадцатый класс, говорит Маноло. Излагает краткую историю школы: основана тремя местными суфражистками, целиком для девочек до 72-го, не работала между 76-м и 78-м, восстала из пепла при помощи некоего анонимного покровителя, чьим единственным условием был прием на учебу невзирая на уровень достатка.

Зал притихает. По ступенькам на сцену поднимается тощая женщина с прямыми седыми волосами до плеч и встает на возвышение перед закрытым занавесом.

– Директриса школы, – шепчет Маноло. – Аиша Джейн.

– “То, что виделось мне любовью в себе, – произносит она, – кажется тысячей случаев страха. – Вскидывает взгляд, озирает аудиторию, опускает взгляд. – Древесной тени, опутавшей кресло, далекой музыки застывших птиц, что тарахтит в…”

В аудитории выстреливает рука, Аиша умолкает, показывает на ученика.

– Дэвид.

– Амири Барака, он же Лерой Джоунз. Названия не помню.

– Кто помнит название?

Еще одна рука впереди. Аиша кивает.

– Клэр.

– “Лжец”123.

– Молодцы, оба. Приятного аппетита.

– За правильный ответ им в кафетерии полагается бесплатное лакомство, – говорит Маноло.

– Приятного вам сегодня образования, – говорит она, спускается со сцены и садится сбоку.

Учащиеся выстраиваются в очередь на лестнице, выходят на сцену один за другим и делают разные объявления: фотоэкскурсия, на крыше найдена зеленая кроссовка (крупный мальчик в черном неуклюже пробирается по проходу к сцене и забирает находку под шумное ликование), встреча оргкомитета после уроков в этой аудитории, Дискуссионный клуб в 202-й, Альянс геев и гетеро – в библиотеке. Когда объявления исчерпаны, свет гаснет и вся школа принимается вопить и топать, словно мы на Фенуэе и “Носки”124 только что пульнули за стенку. Занавес раскрывается, за ним две женщины с гитарами, женщина на барабанной установке и еще одна – с саксофоном у микрофона.

– Мама, – начинает она петь, низко и медленно, поверх шума в зале. Это “Заблудший ангел” “Ковбоев-торчков”125. Мы с Пако под эту песню танцевали у него в кухне на Сентрал-сквер.

Маноло склоняется ко мне.

– Группа кафедры математики.

К барабану спереди на скорую руку прилеплена картонка с надписью “ПЕСЕНУСЫ”.

Следом они играют “Ну разве не диво”, а завершают “Попробуй понежней”126. Хороши. И отрываются по полной. Вся школа устраивает им стоячую овацию, а мы выскальзываем из аудитории.

У Маноло на лице широченная улыбка. Да у всех, включая меня.

– Ух ты, – говорю. – Не смогу придумать я лучшего начала дня^127.

Идем медленнее остальных, все разбегаются по классам.

– Аиша однажды сказала мне, что качество номер один, которого она хочет в претенденте на должность, – счастье. Поначалу мне это показалось слащавым, когда я впервые это услышал, но вы сами видите. Это довольно-таки счастливое место.

Возвращаемся к стеклянному фойе и двигаемся дальше по просторному коридору, залитому солнцем в высокие окна. Если честно, у себя в старшей школе я окон не помню. Все воспоминания озарены смутным светом галогеновых трубок. Был ли там кто-то счастлив?

Маноло показывает на открытую дверь и говорит, что это кабинет Аиши и мы туда чуть погодя пойдем. Следую за ним в его кабинет – он у них на двоих с коллегой, тот сейчас на занятиях. Прежде чем отправиться через коридор на собеседование, болтаем, сидя посреди комнаты на одинаковых крутящихся стульях. Спрашивает, что я читала, когда училась в старших классах, перечисляю предписанных мне обычных “Ловца на хлебном поле” и “Сепаратный мир”, рассказы Апдайка и Чивера, истории о мальчиках, разочарованных в человечестве, зато от мамы поступали Уортон, Дидион^128 и Моррисон. Вижу экземпляр “Макбета” на столе, рассказываю о статье, которую недавно прочла, – о том, что Леди Макбет наделена всеми чертами трагической героини, но так никто не преподает. Он спрашивает, не читала ли я “Кони, кони…” Кормака Маккарти^129, который по программе у его старших учеников, – читала, говорю, он спрашивает, что я об этом думаю, отвечаю, что не смогла продраться сквозь стиль и получить удовольствие от истории, автора словно бы мотает между подражанием Хемингуэю и подражанием Фолкнеру. Маноло вроде бы расстраивается, но тут звенит звонок, и он говорит, что ему пора на урок. Хватает сумку с книгами и говорит, что рад знакомству, еще раз жмет мне руку – так же крепко. Провожает меня в кабинет Аиши, и я понимаю, что наше с ним собеседование только что состоялось. Думала, мы просто болтаем, ждем настоящего собеседования в кабинете у Аиши.

В маленькой приемной сидит секретарша. Встает, проводит меня внутрь. Вблизи Аиша менее сурова. Легко улыбается, а как садится, так сразу сбрасывает туфли. Закидывает ногу на ногу. Мы устраиваемся у окна в зеленых креслах с ушами.

– Что вас веселит?

– Ой. – Ничего не идет в голову, кроме правды. – Только что вспомнила книгу, где есть кресла с ушами. – Трогаю зеленое ухо-подголовник рядом с головой.

– Что за книга?

– “Лесоповал”. Томаса Бернхарда.

– Немец?

– Австриец. Почти все действие происходит в Вене в таком вот кресле с ушами.

– Действие книги происходит в кресле?

– Рассказчик отправляется на так называемый артистический ужин в доме старых друзей, в молодости лишивших его иллюзий. Он с ними не виделся тридцать лет и вот усаживается в это кресло у двери и размышляет о них и их артистических ужинах. Нет ни глав, ни параграфов. Просто его мысли, перемежающиеся фразой “пока сижу я в своем кресле с ушами”. Это рефрен. “Пока сижу я в своем кресле с ушами”. По многу раз на каждой странице. Он здесь потому, что их общая подруга покончила с собой, и они все только что с ее похорон, а книга на самом деле – об искусстве и о том, как стать творцом и как это на самом деле по-всякому губит людей.

– Как же это погубило ее – подругу, которая покончила с собой?

Мне нравится, что ее вроде по-настоящему интересует этот вымышленный мир, словно он имеет значение, будто у нее для такого навалом времени – прежде чем начать вытрясать из меня душу насчет моего преподавательского стажа.

– Если верить рассказчику, она начинала актрисой и танцовщицей, но познакомилась с гобеленщиком, вышла за него замуж и вдохнула все свои мечты о творческом величии и международной славе в него, а он бы не стал утруждаться, если бы она его не подталкивала. И ей все удается. Он становится все знаменитее, а она – все несчастнее, но он и был ее шедевром, а потому она продолжает его создавать и наконец уничтожает себя. По крайней мере, мне кажется, что речь об этом, пока сижу я в своем кресле с ушами.

Все это время она улыбается, и потому замолчать трудно. А разговоры о книжных персонажах и будоражат меня, и умиротворяют одновременно.

– Вы всегда были таким увлеченным читателем?

– Да нет. Мне нравилось читать, но книги я выбирала придирчиво. Думаю, увлечение пришло, когда я начала писать. Тогда я поняла, до чего трудно воссоздавать в словах то, что видишь и чувствуешь головой. Вот что мне нравится в книге у Бернхарда. Ему удается имитировать сознание, и это заразно, потому что, пока читаешь такое, оно в тебя впитывается и ум работает некоторое время вот так. Обожаю. Этот отзвук во мне – самое ценное воздействие литературы. Не темы, не символика и не вся прочая чепуха, которой учат в старших классах.

Она хохочет.

Сказать по правде, я ненадолго забыла цель нашей беседы.

– Как иначе вы бы преподносили это на ваших занятиях?

Задумываюсь.

– Я бы хотела, чтоб ребята рассуждали и писали о том, чтоґ книга подталкивает их чувствовать, о чем напоминает, меняет ли она их мысли о чем бы то ни было. Я бы задала им вести дневник и писать сочинения на свободную тему после каждого прочитанного фрагмента. О чем это заставило тебя задуматься? Вот что мне хочется знать. Думаю, вот так могут возникнуть по-настоящему свежие идеи, а не старая отрыжка вроде противостояния человека природе. Такие вопросы призваны полностью изымать читателя из повествования. А зачем же вынимать оттуда детей? Их надо проталкивать вглубь, чтобы они пережили все, что автор с таким трудом для них создал.

– Но вам не кажется, что все же действительно есть некие масштабные темы, которые автор пытается рассмотреть?

– Да, но их не следует ставить во главу угла – или даже отделять от переживания истории как таковой. Автор пытается предоставить нам приключение с полным погружением. – Всплескиваю руками, и это ее, кажется, ошарашивает.

Отсаживается подальше.

– С вашей педагогикой неувязка состоит в том, что школьникам предстоит сдавать САТ и ПС^130, и им надо будет иметь некоторое представление об этих литературных приемах.

Киваю.

– Конечно.

Всему крышка, думаю я в своем кресле с ушами.

По дороге на улицу унюхиваю обед. Если б сложилось лучше, меня бы пригласили остаться и поесть. Пахнет хорошо. Баклажаны с пармезаном и чизкейк. Так написано на меловой доске у кафетерия, я видела. От бесплатного обеда не отказалась бы.

На улице три девочки в шерстяных свитерах прислоняются к стене, лица обращены к слабому ноябрьскому солнцу. Рядом с одной на каменных плитках – “Прощай, оружие” обложкой кверху. Воображаю, каково это – принуждать девчонок читать о фальшивой, услужливой и сжигающей самое себя Кэтрин Баркли. “Никакой «меня» нет. Я – это ты. Пожалуйста, не выдумывай отдельной «меня»”131. Единственное, что я бы задавала из Хемингуэя, – “И восходит солнце”, и то исключительно из-за того фрагмента, где он отправляется в церковь и молится за всех и за себя дважды, жалеет, что у него нет религиозного чувства, и выходит под жаркое солнце на ступени храма, пальцы у него все еще влажны, и он ощущает, как солнце их сушит. До чего же я люблю этот эпизод.

Спускаюсь по склону к машине Мюриэл. Но в машине больше не хорошо. Скучаю по велосипеду. Не уверена, что смогу вести. Чувствую себя так, будто меня заперли в ящике. Опускаю все оконные стекла. Аллея оказывается короче, чем мне казалось. Выкатываюсь на основную дорогу. Не знала, что можно просрать собеседование из-за чрезмерной раскрепощенности. Не подозревала, что это опасно. Не заикнулась ни о чем, на что меня натаскивала Мюриэл, – ни об учебной программе, которую разработала в Испании, ни о занятиях для студентов, которые вела в магистратуре, а затем в Альбукерке. Вместо этого заливаюсь соловьем о Бернхарде и вспоминаю, выезжая на трассу, что там по тексту не “в моем кресле с ушами”, а просто “в кресле с ушами”. “И вот сижу я в кресле с ушами” – такой рефрен в “Лесоповале”, и меня накрывает стыдом за неправильную цитату. И к тому же Аиша нанимает счастливых людей, так что меня из списка вычеркиваем. Размышляю о нашем с Маноло разговоре о романе “Кони, кони…”, и мне ясно, что он книгу полюбил, а я обругала. Еду по трассе и впитываю одну за другой все причины, почему утро пошло насмарку. Ваша педагогика. Она мне подыгрывала. А затем вспоминаю завтрашний визит к онкологу – возможно, все это не имеет значения, поскольку даже если меня возьмут на работу, я буду учительницей, у которой рак и она умирает.

Оставляю машину у Мюриэл, бросаю ключи ей в почтовую щель. До Площади и дальше, через реку, мне предстоит пройти пешком, и это хорошо. У меня теперь нет ничего, кроме времени. На Площади останавливаюсь у “О Бон Пан”. Проголодалась, а у них сэндвич с курицей песто по $2,95, он мне нравится, и это сытно. В очереди я слегка сама не своя. То помню, то забуду название сэндвича, который собираюсь заказать. Иногда здесь покупают себе поесть Тони с Даной, и мне тревожно, не напорюсь ли я на них, но пока еще слишком рано. Если работают обед, кутерьма там еще в самом разгаре.

– Эй. – Дергают меня за рукав куртки. Знакомый голос. – Кейси.

Это Сайлэс в своей мотоциклетной куртке.

Все во мне мгновенно идет вразнос. Лицо вспыхивает, губы дрожат, и я растягиваю их в широченную улыбку.

– Эй. – Запоздало и дергано обнимаю его. Куртка хрустит, поцелуй на мосту воскресает во мне, и нутро ёкает. Пахнет от Сайлэса, как у него в машине. Держусь за него немножко чересчур долго. – Ты заказываешь? – спрашиваю, хотя вижу, что у него в руке местный кофейный стакан.

– Нет. Ну, может, возьму что-нибудь поесть.

Стоим вместе в очереди, я вспоминаю свой заказ, он добавляет горячий бутерброд с индейкой и сыром, платит за все это быстро, еще до того, как я успеваю достать деньги из сумочки, одолженной у Мюриэл.

Несем еду к столику у окна. Есть я не в силах. Откусываю дважды, но не могу проглотить. Сайлэс выскальзывает за горчицей, я сплевываю откушенное в салфетку.

– Не годится?

Качаю головой.

– Что такое? Вид у тебя, ну… осунувшийся.

Великодушная формулировка.

Говорю, что меня уволили, и он так сопереживает, что я выкладываю ему и про шишку, и про пчел, и про недосып, и про доработку рукописи, за которую не могу взяться. Рассказываю о собеседовании, и о музыкально-математической группе, и о том, как я все просрала, потому что слишком расслабилась, и до чего же странно это – хотеть остаться на обед. Про то, что прочла его рассказ, не говорю – придется тогда выложить, что я была у Оскара, – но хочется. И до чего же внимательно он слушает, кивая и крутя в пальцах крышку от кофейного стакана. К своему бутерброду тоже почти не притрагивается. Собирает наш мусор, выбрасывает его, а когда возвращается, я успеваю подумать, что он сейчас скажет, мол, пора ему, но он усаживается обратно и теперь кладет обе руки на стол, рядом с моими.

– Помнишь, когда я тебя позвал на свидание, а сам потом уехал из города? Так получилось потому, что все будто сделалось рыхлым, и мне пришлось встать и гулять по городу в два часа ночи. Не мог остановиться. Такое чувство, будто если остановлюсь – умру. Все лето паковал сумки и никак не уезжал. И тут встретил тебя и понял, что не могу с тобой, пока не почувствую себя нормальнее. Вот наконец и уехал.

– У меня нет своего Крестед-Бьютта.

– У тебя есть хоть что-то.

– Это скорее бездна.

– Что-то, куда тебе надо добраться.

– Ага. В оставшейся жизни. Но ощущение такое, что путь перекрыт.

Улыбается, вдыхает.

– “Нель меццо дель каммин дин остра вита…” Умолкает, смеется, видя, какое у меня сделалось лицо. – С произношением у меня беда.

– Оно чудовищно. Давай дальше.

– “Ми ритровай пер уна селва оскура ке ла диритта виа эра змаррита”132. Я в колледже прошел курс по Данте, и у нас был выбор: учить наизусть пять страниц на английском или одну страницу на плохом итальянском.

– Это прекрасная первая строка.

– Я обдумываю ее гораздо чаще, чем когда-либо предполагал.

– Я в самом деле с тропины сбилась.

– Мы все сбиваемся с тропины.

– Это очень физически чувствуется. Как будто мой организм выпихивает меня из себя.

Кивает, словно знает, о чем речь.

– А ты пыталась, ну, сосредоточиваться на макушке, затем на лбу, потом…

– От этого только хуже. Помогает одно – стискиваться.

– Стискиваться?

Поднимаю правую руку, сжимаю кулак. Считаю до десяти и раскрываю его. Поднимаю левую руку, сжимаю кулак, Сайлэс повторяет за мной. Раскрываю – и он раскрывает. Перебираем вот так многие мышцы – в руках, в ногах, в ступнях. Напоследок показываю ему это на мышцах лица – сжимаем всё крепко, а затем широко открываем глаза и рты. Мы похожи на чокнутых бесов, охраняющих какой-нибудь храм.

Дальше все идет глаже.

– Приятно, – говорит он. – У меня такое ощущение, будто я парю в невесомости.

Выбираемся на улицу. За шахматными столиками идет несколько партий^133.

– Слушай, – говорит Сайлэс, притрагиваясь к моей куртке, – а давай сыграем.

Дядька за последним столиком один, ждет себе напарника. Сайлэс спрашивает, можно ли нам сыграть вдвоем, вручает ему десять баксов, и дядька отваливает. Сайлэс пускает меня на его место, оно все еще теплое и с видом на дворик и на Масс. – ав. в сторону Сентрал-сквер. Сам садится напротив. Давно я не играла. Отец учил меня на маленькой походной доске с магнитной поверхностью. Мы играли с ним в самолетах. Эта – черно-рыжеватая, с инкрустацией на каменном столике. Фигуры мраморные – черные и слоновой кости.

– Так, ты у нас Адольф Андерсен, а я – Лионель Кизерицкий^134, – говорит он, поправляя своих коней. – Лондон, 1851-й. Гамбит слона. Белые начинают. – Показывает на мою пешку перед королем, я двигаю ее на две клетки, Сайлэс кивает. Двигает свою, строго напротив. – У меня есть эта книга о знаменитых шахматных партиях, и я иногда их разыгрываю. – Поднимает взгляд. – Мой вариант стискивания. Удрать ненадолго в чей-нибудь чужой ум. – Трогает пальцем пешку перед слоном моего короля, двигаю его вперед, Сайлэс качает головой, двигаю еще и ставлю под прямой и необязательный удар единственной сдвинутой им пешки.

– Зачем мне такой ход?

– Это риск. – Забирает мою пешку. – Но, думаю, он дает тебе больше власти над серединой доски.

Не понимаю, с чего это у меня больше власти, если я по доброй воле сдала фигуру. С его подачи хожу слоном, а он затем двигает свою королеву через доску и говорит:

– Шах.

– Черт. – Иду королем вправо, Сайлэс кивает. – Теперь я не могу рокироваться.

– Верно.

Забираю две его пешки, а он – моего слона и еще одну пешку. Мы бесшабашны – Андерсен и я. Загнанные в угол, кидаемся в атаку, без нужды жертвуя тем и сем.

– Вот что в этой партии забавно – она называется Бессмертной: играли ее на диване в перерыве на очень насыщенном семинедельном всемирном турнире^135. Такая вот досуговая партия, чтобы расслабиться между поединками.

– Может, тебя это и расслабляет. А меня расплющивает.

Забирает одну мою ладью, и его королева нацеливается съесть и вторую, а затем и короля. Вместо того чтобы велеть мне защищать их, он командует сделать ход потрепанной пешкой на середину доски, где она ничему не угрожает.

– Блестяще, – говорит Сайлэс. Забирает мою вторую ладью королевой. – Шах.

Сдвигаю короля на клетку. Все кончено. Он запер меня слоном и королевой, у меня же – ничего. Но Сайлэс не нападает на моего короля – он выводит коня из заднего ряда.

Разглядываю доску. Понимаю, почему он чует угрозу. Хожу конем, забираю его пешку.

– Шах.

– Да! Так он и сделал. – Смещает короля на клетку.

И тут-то я все вижу. Вижу совершенно ясно. Хожу королевой вперед на три клетки.

– Шах.

Убирает мою королеву конем. Хожу слоном по диагонали. Королю Сайлэса некуда деваться. Куда б ни подался, либо один мой конь, либо второй съест его.

– Шах и мат! – ору я. – Шах и мат!

Сайлэс гикает и вскидывает руки, чтобы я хлопнула его по ладоням.

– Как так вышло? – Гляжу на свои фигуры, утраченные в этой партии, сбоку от доски: две пешки, две ладьи, слон и королева. – Как ему это удалось?

– Они ему были не нужны. У него просто достало пороха драться дальше.

– Я и впрямь чувствую себя сейчас вроде как бессмертной.

Смеется. С виду счастлив – и не пытается это скрыть.

Иду с ним до его машины на Оксфорд-стрит. У него в школе по средам уроки заканчиваются рано, однако ему подтягивать кого-то из учеников в два часа дня, и он уже опаздывает. Шагаем близко, мое плечо чиркает ему по руке, как в ту ночь у реки.

– Когда я пошла той пешкой и ты сказал “блестяще”, я не поняла. Та пешка закрыла твоей королеве путь к отступлению, чтоб тебя выручить.

– Ага, – говорит он, но думает, кажется, о чем-то другом.

Добираемся до его “ле кара”. Трогаю дырку в пассажирской двери.

– Что тогда случилось – на нашем последнем свидании? Почему ты меня не поцеловал? – Это выходит из меня, будто жидкий азот.

Этот наглый вопрос удивляет его, но Сайлэс от него не прячется. Что-то у него в теле расслабляется. Он откидывается на машину, упирается пятками в бордюр.

– Мне чувствовалось, что в тот вечер было как-то не так. Была между нами легкость – ну или я так думал, по крайней мере, – и ее не стало. Ты вроде как сделалась недосягаемой. Я все еще не выздоровел как следует, а потому решил, что, может, дело во мне. – Смотрит, как его ботинок скребет по гранитной кромке. – Собирался заикнуться об этом, когда увижу тебя опять, но был у Оскара и слышал, как его пацан говорит о рисунках на холодильнике. Сказал, что один там – это Кейси, папина подружка. Я позвонил тебе раз-другой, чтобы выяснить, правда ли это, а когда ты не перезвонила, решил, что вот мне и ответ. – Поднимает взгляд, и кажется, будто мы прикасаемся друг к другу.

“Свою лошадь знаешь”, – слышу я голос Даны.

Тело у меня начинает непроизвольно стискиваться – уповаю на то, что Сайлэс не заметит.

– Я понимаю, – говорит. – Это полный комплект. Три книги, отличный дом, славные детки. – Пинает бордюр. – Но у него больное колено.

– Правда? – переспрашиваю, хотя сказать хочу другое.

– Когда он сидит некоторое время не вставая, ага. – Отталкивается от машины, чуть сгибает ноги, выпрямляется. – У меня колени бесподобные. – Достает из кармана ключи, обходит “ле кар” к водительской дверце, смотрит на меня над крышей машины. – К твоему сведению. – Заводит машину, опускает стекло. – Удачи завтра. – Не понимаю, о чем он. – У врача.

Включает первую передачу. Помню вечер, когда пел Лу Рид и до чего распалила меня тогда эта рука на рычаге переключения скоростей.

– Давай, может, займемся чем-нибудь вместе, как-нибудь? – говорю я в отчаянии от рокота мотора.

– Нет. – Он отжимает ручник. – Не могу я путаться в твоих веревках.

Так могла бы выразиться Звезда из Аштабулы.

Встревает в уличный поток, ныряет под мост, и уйти с того места на Оксфорд-стрит мне удается очень не скоро.

Утром отправляюсь на прием в Лонгвуд. Это недалеко. Иду медленно, меня обгоняют люди со своими кофейными стаканами и медицинскими мыслями. Навстречу люди из больниц – в мятых комбинезонах и с вымотанными лицами.

Размышляю о временах в старших классах, когда боялась покончить с собой во сне, и о том, есть ли во мне какая-то часть, которой хочется умереть, хочется поднять белый флаг и признать поражение. А вдруг мой организм устал справляться? Вдруг он не хочет того, что хочу я? Останавливаюсь и смотрю на полоску травы между тротуаром и улицей, на тощий ствол обнаженного деревца. Вдруг это вся жизнь, какая мне достанется?

Мюриэл с Гарри сидят в приемной. Откуда они узнали, неведомо. Не помню, чтоб кому-то из них говорила. Втискивают меня посередине на дерматиновой козетке. Люди рядом с нами больны. Безволосые головы, кислородные баллоны, запавшие рты. Мюриэл берет журнал “Народ”136. Там статья про Джони Митчелл и ее воссоединение с дочерью, от которой она отказалась в канадском роддоме в 1965 году. Мы с Мюриэл следили за этой историей, а Гарри едва знает, кто это вообще. Песню “Зелень чуть”137 он ни разу не слышал, и нам приходится объяснять ему и что-то петь из нее – ту часть, которая про сосульки и деньрожденный наряд, ту часть, которая про счастливый конец. Мы с Мюриэл доводим себя до некоторых слез, и Гарри над нами смеется.

– Камила, – выкликает медсестра с порога.

Встаю, Гарри с Мюриэл удивляются.

Сажусь на краешек смотрового стола в белой больничной рубашке в синий квадратик, скрестив щиколотки, в носках, сложив руки, молю о жизни. Осознаю, что заявка моя – не самая серьезная. В приемной женщина без бровей держит на коленях детсадовского малыша, а позади него еще и младенец. Мое исчезновение с лица земли особой ряби не нагонит. Но молю все равно.

Два коротких стука в дверь – и появляется врач. Очень высокий, очень худой – ножевое лезвие напряжения. Двигается стремительно, моет руки, вытирает их и разговаривает со мной, косточки на запястьях острые и торчат, как шпоры. Где шишка? Как давно? Болит? Поднимает мне правую руку, ощупывает. Дышит острым носом мне в плечо.

– Где оно? – Торопится. Люди ждут. Люди умирают.

Быстро нахожу пальцами.

– Вот.

Чувствую, как и он находит. Больно – от того, сколько я тискала этот бугор сама. Пальцы выщупывают быстрый круг и отстраняются.

– Это лимфоузел. – Он вновь у раковины, быстро и резко моет руки. – Обычного размера. На вас не очень-то много жира, вот и прощупывается легче.

– Но я на другом боку нащупать не могу.

Пожимает плечами. Достает из раздатчика два бумажных полотенца, катает в ладонях, выбрасывает.

– Выход слева. – Распахивает дверь и выскальзывает.

Мюриэл с Гарри ошарашены тем, как все быстро. Подаю им знак через комнату, проталкиваюсь в дверь. Потом еще в одну. По коридору, еще двери. Жду их снаружи на солнышке. Я и не знала, что сегодня солнечно. Все кажется теперь гораздо яснее, словно я надела очки. Над нами одно толстое квадратное облако, словно высеченное из мрамора. Мимо несется автомобильный поток.

– Ничего нету, – говорю я им. – Там все нормально.

– Что? – Мюриэл хохочет. Я поскуливаю. Гарри обнимает нас обеих, раскачивает из стороны в сторону.

– Ах ты паршивка, – говорит он. – Напугала меня до полусмерти.

Возвращаюсь домой, у меня на автоответчике Оскар и Сайлэс.

“Я теперь должен всякие фигуры из волос им на голове лепить, когда мою с шампунем, – говорит Оскар. – Это дополнительно сорок пять минут к купанию, а оно и без того было несусветно долгим. Когда увидимся?”

“Уверен, что все там нормально, и все же дай знать, ладно?” – говорит Сайлэс.

Перезваниваю Сайлэсу, налетаю на автоответчик.

– Там ничего. – Замолкаю, надеясь, что он снимет трубку, хотя знаю, что он на работе. – Все хорошо. – Вешаю трубку, звоню Калебу.

– О. О. Благодарим Господа. Благодарим Господа. – Изображает телепроповедника. – О чудо Плимутской пуританской пилигримской скалы!138

– Слава! – отзываюсь я, смеясь, но чувствую правду сказанного. Слава.

– Я еду. Решил, что в любом случае нужно перегнать мамину машину к тебе.

– Я думала, она нужна Эшли.

Эшли – дочка Фила.

– Эшли – засранка, пусть ебется как хочет. Это цитата из Фила. Я-то сам с ней лажу.

– Ты собираешься ехать через всю страну один?

– Нужно время на себя хорошего, мозги проветрить.

Непохоже на Калеба.

– Адам сказал, что пустит переночевать к себе в гостиную.

Он это уже провентилировал с Адамом?

– Ты правда едешь?

– Правда.

Через четыре дня он у меня на пороге.

Мы не виделись с похорон. Выглядит иначе, напряженно. Взвинченно, как мама сказала бы. От него несет “Читосами” и, может, “Фаньонсами”139.

Он тоже не считает, что я хорошо выгляжу.

– У тебя вид бешеного мыша.

– Я давным-давно не высыпаюсь.

– Ох милая. – Крепко обнимает меня. – Все хорошо. Все будет хорошо.

Гораздо легче рыдать, когда тебя обнимают.

– Тридцать лет назад сказали, что у тебя нервный срыв, и отправили в Маклин^140. Помнишь миссис Уилок?

Миссис Уилок я не помню. Не хочу, чтобы происходящее со мной называли нервным срывом – клеили этот ярлык из моего детства, пугавший меня еще до того, как я поняла, что это означает.

Спрашивает о моей страховке. Напоминаю, что меня уволили, а он говорит, что у меня, вероятно, “Кобра”. Понятия не имею, о чем он. Говорит, наверное, у меня полное покрытие во всяком случае до конца текущего месяца, а затем я смогу платить, чтобы продлить ее. Говорю, что приемов у врачей с меня хватит на ближайшие лет десять, но он имеет в виду мозгоправа.

– Тебе, наверное, несколько визитов в год положено. Может, найдешь кого-нибудь, кто будет готов провести все эти встречи до конца месяца.

– Славного мозгоправа, желающего нарушить правила.

Приглашаю его принять душ с дороги, он заглядывает ко мне в ванную и говорит, что личной гигиеной займется в большом доме.

– Я привез тебе кое-что, – говорит он.

– Знаю-знаю.

В окно вижу мамину машину. Это не синий “мустанг” моего детства и не белый “кролик” подростковых лет. Это черный “форд”, в котором я сидела всего несколько раз. С облегчением понимаю, как мало у меня воспоминаний, связанных с мамой в этой машине.

Но Калеб лезет в сумку и вручает мне круглую жестянку из-под печенья.

– Ням-ням, пятидневной свежести печенье, – говорю. – Ты меня балуешь.

– Это не печенье.

Не открываю. Просто потряхиваю. Внутри что-то шуршит.

– Мы это уже проделали. С Джилом.

Этот его дружок поехал с нами на гору Кэмлбэк, на то самое место, где шестнадцатью годами раньше мама развеяла прах Хавьера, и мы вытряхнули на ветер серые комья песка – предположительно, тело моей матери. Меня бесило, что Джил с нами. Калеб позволил ему развеять горсть.

– Не Джил. Джайлз. Там была только половина, помнишь? Мы договорились, что остальное развеем над Атлантикой.

Не помню. Вообще помню мало что из тех дней после ее смерти.

– Может, сгоняли бы завтра на Подкову. – Она всегда возила нас на пляж Подкова. – Адам может взять отгул и поехать с нами.

Зыркаю на него.

– Это не то же самое, – говорит он. – Адам был с ней хорошо знаком. Он ей ужасно нравился.

– Мы можем просто вдвоем съездить?

– Кажется, он мне там нужен.

– Будь осторожен, Калеб.

– В этом я силен не всегда.

Рассказываю Калебу о выходных с детьми и о настроении Оскара, когда он вернулся из Прово, но и о том, что после он звонил мне по крайней мере раз в день.

– Пригласи его на ужин, и я его раскушу, – говорит Калеб. – У меня хорошее чутье.

– У тебя чудовищное чутье. А он тебя очарует по самые уши.

– О, я надеюсь!

Шлепаю его и снимаю трубку.

Едим у Адама. Приходим, наливает нам вина, садимся на стулья, Адам помешивает на плите густое ризотто. Быстро соображает, что Оскар – это Оскар Колтон.

Бросает перемешивать.

– Бляха-муха. Я огромный поклонник ваших работ, – говорит он исповедально, словно это весомее, раз это от него, а не от обычного поклонника.

Оскар одаряет его своим благодарно-смиренным кивком.

Калеб поднимает бокал.

– За подмышку Кейси, благодаря которой мы здесь все вместе.

Оскар недоумевает.

– Я думала, что у меня шишка. Но там ничего, – говорю.

Чувствую, что Калеб смотрит на меня.

– Почему ты утаила этот романчик? – спрашивает Адам, рисуя пальцем круги в воздухе между мной и Оскаром.

– Ничего я не таила. Калеб знал.

– Калеб не читает.

– Я читаю твои письма, – говорит Калеб. – Он пишет длинные роскошные письма.

– И никогда не отвечаешь.

– Я звоню. Я виртуозен по телефону. – Чуточку улыбается так, что Адам от этой улыбки отворачивается.

Адам еще несколько раз помешивает в большой кастрюле и раскладывает ризотто по тарелкам. Несем наши порции к столу. Выбираю стул рядом с Оскаром, но он показывает мне на стул напротив, рядом с Адамом.

– Парочки порознь, – говорит Оскар, будто вдовствующая аристократка из другого века.

Калеб садится на мое место, я обхожу стол и сажусь рядом с Адамом. Оскар с Калебом заводят разговор. Адам подается ко мне и рассказывает о кое-каких жульнических предложениях по его недвижимости. Говорит, что мне пока волноваться не о чем.

– Кейс, – Калеб постукивает вилкой по моей тарелке, – ты не рассказывала ему, что наш отец был любопытной барбарой? – Наш отец – тусовочная потешка для Калеба. У него целый спектакль шуток заготовлен.

Закрываю эту тему одним взглядом, и Калеб принимается вытрясать из Оскара душу насчет “Гром-шоссе”. В какое время и где происходит действие, кто главный герой, с чьей точки зрения все излагается? О моем романе он таких вопросов не задавал никогда. Я и не догадывалась, что он разбирается в главных героях и точках зрения. Адам спрашивает Оскара, где он был, когда все это пришло к нему. Можно подумать, целый роман является тебе единым ударом молнии, а не годами постоянной сосредоточенности.

– Я ехал домой от зубного, – отвечает Оскар. – И увидел все разом.

Господи.

– Волшебно, – говорит Адам. – От зубного, подумать только.

Оскар пожимает плачами. Поди знай. Гений отыщет тебя, где бы ты ни был. Рассказывает о новом романе, над которым сейчас работает, и о том, что к сроку по договору точно не успеет, работа займет куда больше времени, чем он предполагал.

– Ну, – говорю я, – на мой взгляд, это невероятно – тебе, по твоему мнению, есть что сказать.

Все смотрят на меня с некоторой тревогой. Я не хотела, чтобы в этом прозвучало столько гнева. Толкаю локтем Адама.

– Помнишь? Ты мне это сказал. На подъездной аллее.

Качает головой.

– С чего бы мне говорить что-то подобное?

За десертом Оскар встает в уборную. Слегка припадает на одну ногу первые несколько шагов по комнате. Больное колено. Никогда не замечала.

– Поедете завтра с нами? – спрашивает его Калеб, когда он возвращается.

– Куда?

– Мы собираемся развеять прах моей матери, – говорю. Выходит медленно, будто мой рот отказывается лепить слова. – На пляже.

Оскар, не глядя на меня, качает головой.

– У Джеспера детский бейсбол, а Джон идет на день рождения, не могу сдвинуть. – Поднимает бокал. – Хорошее “Сансер”, Адам. Где вы его нашли?

На выходе Калеб обнимает Оскара, а Адам подает руку и говорит, что им надо как-нибудь сыграть в сквош. На улице Оскар берет меня за руку и смеется. У него хорошее настроение. Он их покорил. Он всегда покоряет людей. И ему это всегда предстоит.

Целует меня на клочке света под окнами гостиной.

– Я и не сознавал, что ты в твоей семье Джеспер. – Поцелуй. – Обаятельная проказница. – Поцелуй. Поцелуй. – Малютка-заводила. – Меленькие поцелуи, прореженные разговором. От этого пламя не разгорается.

– По-моему, нам не надо больше.

– Больше чего?

– Встречаться.

Смеется, подтягивает меня к себе.

– Ты о чем?

Как правило, мне не приходится ни с кем рвать. Обычно это делают за меня – или я уезжаю из штата или страны. Нечасто приходится проговаривать вслух.

– Слушай, Кейс. – Он никогда меня так не называл, пока не начал сегодня посреди ужина повторять за Калебом. Шагает вместе со мной прочь от света из окна, больше не хочет, чтобы нас видели. – Я понимаю, ты напугана. Это пугает. Но я люблю тебя, и нам вместе хорошо. Мне так хорошо, когда я с тобой. Боже, да я нравлюсь себе, когда я с тобой.

– Не уверена, что ты влюблен в меня, Оскар. Ты влюблен в себя.

– Есть кто-то еще? – спрашивает. Вижу, ему это не кажется возможным.

– Похоже на то.

– Это он? – Показывает на окно.

– Адам? – Тут понимаю, что он шутит.

– Кто он?

– Неважно кто.

– Важно. Я его знаю?

– Нет. – Но врушка из меня ужасная. Выкладываю ему.

– Тот парнишка с моего семинара? Ему сколько? Пятнадцать?

– Он моего возраста.

– Твоего возраста? Может, и твоего, но он не из той же Солнечной системы, Кейси. Этот парень живет на Юпитере.

О том, что Юпитер вообще-то в нашей Солнечной системе, я не заикаюсь.

Говорит еще несколько оскорбительных фраз о Сайлэсе и его письме, затем еще раз пытается внушить мне, почему нам надо быть вместе, но уже не так убежденно. Начинает доходить.

– Что ж, – говорит, вытаскивая из кармана ключи. – Может, все же успею к сроку. – Целует еще разок, на прощанье. – Может, юнее губ я уже никогда не поцелую.

Забываю, чтоґ обнаруживается после того, как расстаешься с кем-нибудь.

– Сомневаюсь, – говорю.

Обнадеженно хихикает и уходит по аллее к своей машине.

Машиной Калеба едем на Подкову. День жуткий – кромсающий ветер, вода орудийно-стального цвета и жесткая, как известка. Где-то есть фотокарточка моей мамы с младенцем Калебом, снятая на этом пляже. Мама в купальнике, трусы обширны, квадратны, выше пупка. Но мама пловчихой не была и в эту холодную воду даже не сунулась бы.

Идем против ветра по твердому песку вдоль линии прибоя. Калеб открывает жестянку из-под печенья и берет оттуда горсть серебристой россыпи. Ветер налетает с воды слишком быстро, не кинешь, и Калеб бросает шершавые кусочки в мелкую волну, что крадется к нашим ботинкам. Не позволяю себе поверить, что это мама. Не позволяю себе поверить, что тело нашей матери – ее волосы, улыбка, две голосовые связки, что создавали звуки ее голоса, ее сердце, ее славная попа, ее увлажненные кремом ноги, ее пальцы на ногах, пощелкивавшие при ходьбе, – все это сгорело до россыпи у меня в руке.

Все равно не могу. Не могу бросить эти серые кусочки в такую холодную воду, таким угрюмым днем.

– Ты разберись с половиной, – говорю Калебу. – А я найду место остальному.

Стою рядом с ним, он бросает. Адам болтается где-то позади нас. Одинокая чайка, единственная на все небо, летит низко вдоль пляжа, близко к нашим головам, а затем вновь в море, круто кренясь влево, одним крылом к морю, как самолет в вираже. Взлетает, выравнивается, а затем падает, чиркает по поверхности, тащит ноги по воде, затем взмывает вновь, поднимается на мощных крылатых рывках, выше, выше, выше, затем долгий скольз и несколько всплесков крыльями, еще одно долгое скольжение – вверх, плеск, скольз, до тех пор, пока вдруг ее там больше и нет.

Оглядываюсь по сторонам. Я пошла за чайкой по пляжу, не сознавая этого. Калеб управился, опирается на Адама на сухом белом песке.

По дороге к морю мы были сумрачны, жестянка – у Калеба на коленях, но, вернувшись в машину, он закидывает оставшийся прах на пустое место на заднем сиденье рядом со мной, включает радио и принимается подтрунивать над Адамом и над его манерой вождения.

Останавливаемся возле ракушечного киоска, едим у окошка рядом со столиками для пикника, с видом на пристань, где мы с мамой сидели в тот день, когда она вернулась из Аризоны и пыталась еще раз объяснить свое полуторагодовое отсутствие. Я кивала, да и только. Жаль, что не повела себя с ней безобразно в тот день. Жаль, не швырялась едой и не орала ей всякое злое. Жаль, она не вытащила из меня все мои чувства. Может, сейчас мне бы лучше удалось их выражать.

Но у Калеба другие воспоминания.

– Помнишь, как мы сюда приехали после свадьбы Гаса?

– Ага, – говорит Адам. – Помню того парня с козлиной бородкой, пытался клеиться к тебе, а я при этом сидел на заднем сиденье.

Калеб смеется.

– Когда ты заснул, он добился гораздо большего.

Нависают над десертным меню, упершись друг в друга.

– Поехали домой, а? – говорю.

Калеб остается на пять дней. Адам не ходит на работу. Предоставляю их друг другу. Катаюсь на своей новой машине. Езжу к Гарри и к Мюриэл. Езжу в продуктовую лавку в трех кварталах от дома. Откликаюсь на объявление в “Глоубе”, зовут на собеседование в некую школу в Нью-Хэмпшире. Приезжаю туда, обнаруживаю мрачное готическое школьное здание, сворачиваю на подъездной аллее в форме полумесяца, огибаю газон и флагшток, проезжаю через парковку и качусь домой, рыдая и сжимая мышцы.

Фил оставляет на моем автоответчике сообщение, Калеб на него не отвечает.

Рейс у него в четверг, но Калеб его пропускает. Говорит, у Адама билеты на какой-то спектакль и Адам предложил ему остаться.

В тот вечер читаю в постели и слышу, как они появляются на подъездной аллее и исчезают в доме. Происходящее мне совсем не нравится. Хочу позвонить маме. Ей бы тоже не понравилось.

Возвращаюсь к книге и пытаюсь не думать о них.

Слышу стук, открываю глаза. Свет у меня все еще горит, большой палец вложен в книгу, но я заснула. Я заснула. Плевать, что меня разбудили, – я заснула, как это многие годы бывало, заложив пальцем книгу.

Отпираю дверь. Калеб все еще в костюме после театра, но смотрится в нем мельче. Никогда прежде не видела я его таким маленьким. С лицом у него тоже не все в порядке.

– Можно я здесь сегодня посплю, Кейс?

Падает на мою постель, сажусь рядом.

– Что стряслось?

Качает головой. Глубоко вдыхает.

– Мы довели до конца наши заигрывания.

Тут он сворачивается в клубок, накрывает лицо, и сквозь ладони просачивается ужасный вой. Я не знала, как Калеб плачет. Раньше ни разу не видела. Судя по звукам, ему физически больно. Растираю Калебу руку. Глажу по волосам. Матрас подо мной сотрясается.

– Все хорошо. Все будет хорошо. Фил поймет. – Поймет ли Фил, не знаю. Но вряд ли удивится сильно, что бы там Калеб ни думал.

– Я люблю его, Кейс. Кажется, всегда, всегда его любил.

– Адама? Гадость какая.

Скулит.

– Он спихнул меня после всего. – Едва ему удается выговорить это, как он разражается зверским стоном. Из прихожей Адама подает голос Филя.

Когда долгая истерика завершается, я отнимаю ладони Калеба от его лица.

– Послушай меня. Он этого хотел. Он хотел тебя. Всю эту неделю он только и болтал о сексе и о людях, с которыми вы оба шалили. Добивался тебя всю неделю. Я сама видела. Он тебя хотел – а следом хотел удовлетворения оттолкнуть тебя.

– Это было так ужасно. Какое лицо у него было.

– Он никогда не позволит себе остаться с тобой или с каким-нибудь еще мужиком. Кишка тонка. И ты, по-моему, в него совсем не влюблен. Просто хотел исчерпать старое влечение. – Лежит с закрытыми глазами, но слушает. – Езжай домой. Расскажи все Филу. А дальше поживешь – увидишь. Может, ты все еще хочешь уйти от него. А может, глянешь на тот роскошный обеденный стол, который он тебе забабахал, и задумаешься: “Может ли вообще быть что-то завлекательнее офтальмолога, способного накрыть мне семифутовый стол?”

Утром я везу его в аэропорт. Опускает козырек, видит красные круги вокруг глаз.

– Господи, вид у меня теперь хуже твоего, – говорит. Смотрит в окно на трясины дорожных работ. – Терпеть не могу Бостон. В Бостоне только боль.

У терминала он стаскивает чемодан с заднего сиденья, стоим на тротуаре совсем близко.

– Разберешься? – спрашивает.

– Ага – и ты. Позвони как приедешь.

Кивает. Обнимаемся крепко.

Чувствую себя как моя мама – и чувствую, будто мама обнимает меня.

Проходит вращающиеся двери. Машет. Двери закручивают его прочь.

Калеб оставил мне имя врача, согласившегося пообщаться со мной трижды, прежде чем в конце месяца истечет моя страховка. Его зовут Малколм Зиц, кабинет у него в Арлингтоне, на третьем этаже кирпичного дуплекса. Встречаться он может только в пять тридцать. Летнее время мы упустили, и когда я добираюсь к нему, уже темно.

Это худощавый мужчина с гладкой кожей и серебристым каре. У него усы, он любит их трогать. С моего места – кресла с облезлой шерстяной обивкой – напротив его эргономичного мягкого трона с откидывающейся спинкой мне открывается вид из окна вниз, на дом через дворик. Это современный дом со стеклянными стенами, за ними видна ярко освещенная кухня. Девочка лет девяти-десяти сидит за столом, делает уроки.

Спрашивает, с какой целью я здесь, я рассказываю ему о жужжании под кожей, о звоне…

– У вас звон в ушах?

– Не всамделишный. Такое ощущение, будто все мое тело как колокол, как громадный колокол на башне, и в него ударяют, и…

Вскидывает ладонь.

– Давайте без цветистых описаний. Вы тревожитесь. Почему? Когда это началось?

Рассказываю ему о “Красной риге”, о Люке, о том вечере, когда я впервые это почувствовала. Рассказываю о смерти матери, об отъезде из Барселоны, о возвращении на восток, об “Ирисе”, о садовом сарае, черновиках и отказах, об “Эд-Фанде” и достающих меня коллекторах. Он слушает, толстая авторучка с каучуковой манжеткой нависает над желтым блокнотом-планшетом, но Малколм ничего не записывает.

– Это всё?

Рассказываю об Оскаре. Рассказываю о Сайлэсе.

– Вам доводилось слышать об осле, который умер от голода между двумя стогами сена? – спрашивает.

Блядские, блядские Пилигримы.

Внизу, в освещенной кухне, мужчина рубит овощи, женщина отмеряет в кастрюлю рис и воду. Девочка по-прежнему занята уроками. Болтает ногами под стулом.

Принимаюсь плакать.

Доктор Зиц словно бы знает, чтоґ я вижу, пусть с его места и не видно. Едва ли не постановочно. Намек: устойчивая семья.

В начале второй встречи берусь за родителей, но через несколько минут он от меня отмахивается.

– Не хочу я слушать те старые клеклые истории. Расскажите мне, о чем вы думали по дороге сюда.

Рассказываю, что думала обо всех, кого мне доводилось жалеть и осуждать за то, что они “продались” или “остепенились”, что никто из них не одинок, не на мели и не едет к мозгоправу в Арлингтон.

– Вы игрок. Вы сыграли. Вы поставили ферму на кон.

– На этот роман? Плохая была ставка. Я его даже закончить не могу.

– Не на роман. Ваш успех или поражение не основаны на том, что происходит с той стопкой бумаг. На себя. На свои фантазии. Так чего же вы хотите сейчас, в свои годы – в тридцать один?

– Хочу дописать книгу.

Кивает.

– И начать еще одну.

Смеется.

– Да вы отчаянный игрок.

– И чего же вы боитесь? – спрашивает он на нашей последней встрече. – В смысле, по-настоящему?

Пытаюсь задуматься.

– Боюсь, если сейчас не справлюсь, то как буду справляться с чем-то масштабнее в будущем?

Кивает. Водит большими пальцами себе по усам.

– Что-то масштабнее в будущем. Что может быть масштабнее? Ваша мама вдруг умирает. Это перекликается с тем, что она уже один раз бросила вас когда-то, и ее смерть таким образом – двойной удар. Ваш отец доказал свою неспособность быть вам отцом. Вы должны денег нескольким крупным корпорациям, которые будут отжимать вас неопределенно долго. Вы потратили шесть лет жизни на роман, который, может, опубликуют, а может, и нет. Вас уволили с работы. Вы говорите, что хотите завести свою семью, но у вас в жизни вроде бы нет мужчины и, вероятно, не все хорошо с фертильностью. Не знаю, дружище. Это все не пустяк.

Из всех его странных откликов вот этот оказывается полезнее всего. Это все не пустяк.

Звонит Маноло и предлагает мне работу. Два блока в девятых классах, два – в одиннадцатых и факультатив по творческому письму начиная со следующего семестра. Полная ставка, страховка “Синий Крест Синий Щит”141. Никаких больше Пилигримов.

– Не поняла.

– Чего вы не поняли?

– Собеседование с Аишей прошло не здорово.

Смеется.

– Верьте слову. Оно прошло очень здорово. Аиша слышать не пожелала больше ни о ком с тех пор, как вы объявились.

Просит приехать сегодня же – заполнить кое-какие бумажки и забрать книги, которые мне предстоит преподавать, школьный учебник и программу преподавания, принятую на кафедре английского языка. Спрашивает, могу ли я начать с ближайшего понедельника.

– И вот еще что: не знаю, видели вы плакаты или нет, но у нас через две недели писательский фестиваль. Не желаете ли сказать пару вступительных слов? Вы единственный человек на всем факультете, у кого есть настоящая приверженность писательской жизни. Аише понравилось то, что вы об этом говорили.

Что я об этом говорила?

– Конечно, – отвечаю. – Что-нибудь скажу.

Возникает вот это особое ощущение в организме, когда после того, как все долго не складывалось, вдруг начинает складываться как надо. Становится тепло, сладко и привольно. Все это я ощущаю, пока держу у уха трубку и слушаю, как Маноло говорит о “W-4”142, о расписании самостоятельных занятий, о кодовой комбинации на моем почтовом ящике и о преподавательской парковке. До поры до времени все мои пчелы превратились в мед.

На доработку рукописи для Дженнифер и на подготовку к урокам у меня остается неделя.

Берусь за рукопись, принимаюсь читать. Делаю пометки. Кое-что из сказанного Дженнифер вспоминается, я пытаюсь отжать память еще – и не могу. Но все равно начинаю доработку. Вскидываю голову, а там уже темно. Вскидываю еще раз – время за полночь.

Тружусь вот так пять дней и ночей. Ем спагетти с красным соусом и яблоки с арахисовым маслом. Даже на пробежку не выхожу. Когда за окном ошиваются какие-то люди с агентом по недвижимости, опускаю ставню. Упиваюсь роскошью времени – бескрайнего времени. Никаких подхватов, никаких смен. Запах “Ириса” окончательно выветривается из моих волос. Тело все еще звенит. Но это не плохой звон. Отчасти это хорошая энергия. Отчасти – странное воодушевление.

В пятницу после обеда встаю в очередь на почте.

– Всё упираетесь, – говорит она, вбивая цифры.

– Ага.

– Ну, попытка не пытка.

За выходные перечитываю “Сиддхартху” и “Их глаза смотрели на Бога”143 и составляю планы уроков. Мы с Мюриэл навещаем комиссионку на Дэвис-сквер. Заявись я туда в одиночку, ничего б не нашла, но Мюриэл загоняет меня в примерочную и таскает туда сокровища: серый кашемировый свитер с пуговицами на спине, бархатную юбку до колен, черные сапоги с ярко-красной молнией.

В понедельник утром просыпаюсь в пять. Необходимо завести режим с самого начала: полтора часа на письмо каждый день до работы. Сажусь за стол, сгребаю записи – на копиях чеков из “Ириса”, на оборотах нескольких книг, в маленьком блокноте, который ношу с собой в рюкзаке, – о некотором замысле на кое-что новенькое. На обороте нового блокнота набрасываю вчерне линию времени того, что у меня уже есть. Возвращаюсь к началу блокнота. Мне уже известна первая фраза.

Первое занятие – у одиннадцатого класса. Заходят, с грохотом сбрасывают рюкзаки. Пытаюсь поздороваться с каждым, будто учить старшеклассников – для меня норма. Я с этим возрастом не общалась с тех пор, как сама была в этом возрасте. Одного взгляда на их лица – вот прыщавое, вот лоснящееся, вот тревожное, вот задолбавшееся – хватает, чтобы порадоваться: я уже не там. Пока они не пришли, я нервничала, но теперь, увидев их, желаю только одного – помочь им пережить этот день. Быстро запоминаю по именам – это гораздо проще, чем запоминать закусь и первые блюда для шестерки – и прошу их в двух словах подсказать мне, что у них было в семестре до сих пор, что им понравилось, а что нет. Понимаю, что сижу на левом углу стола, как некогда мистер Так, и хотя все еще на него сержусь, изображаю сейчас именно его.

Они уже на середине романа “Их глаза видели Бога”, но я сдвигаюсь чуть ближе к началу, читаю им несколько страниц вслух и завершаю там, где Бабуля стоит на коленях в сарае, молится за свои ошибки. Затем прошу их написать о похожей поре в своей жизни. Тетрадки они открывают медленно. Настороженны – как белка, которую пытаешься кормить с рук.

В перерыве между уроками звоню Мюриэл из своего кабинета. Кручусь на стуле, рассказываю ей о прекрасном пассаже, написанном одиннадцатиклассницей по имени Эвелин о рождении ее младшей сестры, – и о куче комплиментов моим сапогам. Двое учителей проходят мимо, обсуждают Новый курс^144. На обед дают лазанью, по коридорам гуляет аромат.

Заканчиваем разговор, и хорошего настроения мне бы хватило на звонок Сайлэсу в Тревор-Хиллз, где он работает, – воображаю, что и он на перерыве у себя в кабинете, но сердце разгоняется, а мне для следующего урока нужно быть спокойной.

Занятия со старшеклассниками коротки и пролетают быстро. Я и до середины плана урока не добираюсь. После многих месяцев разговоров о бараньих рульках и обрезке лимонной кожуры говорить о книгах – облегчение.

В конце каждого дня той недели я вспоминаю о своем романе со все большим любопытством и все меньшей паникой. Гадаю, читает ли его Дженнифер. Решаю не тревожиться, если не получу от нее никаких вестей, до конца месяца.

Но она у меня на автоответчике уже в четверг, когда я возвращаюсь домой после уроков. Сообщение короткое, говорит она очень быстро. Прослушать приходится несколько раз. Доработка удалась, говорит. Дженнифер берется за книгу.

Звоню Мюриэл и проигрываю ей сообщение, чтобы проверить, говорит ли Дженнифер то, что мне кажется.

Мюриэл визжит.

В субботу вечером встречаюсь с ней, Христианом, Гарри и Джеймсом в тайской едальне на Площади. Мюриэл рисует мою книгу на салфетке и велит нам всем положить руку поверх.

– На счет “три” все вскидываем руки и издаем варварский клич.

У каждого свое представление о варварском кличе, но наш совместный вопль получается громким, и появляется управляющий. Мюриэл показывает ему рисунок на салфетке, показывает на меня, объясняет, и управляющий возвращается с желтой скатертью.

– Желтый – очень счастливый цвет в Таиланде, – говорит.

Поднимаем тарелки, управляющий стелет скатерть. По-моему, я ни для одного клиента ничего столь же щедрого в “Ирисе” не делала.

Гарри провозглашает тост, мы звякаем бокалами, и на миг она, книга эта, кажется мне отдельной от меня, словно у нее собственный путь.

Следующая неделя в школе короче – всего четыре дня преподавания, а затем в пятницу – писательский фестиваль.

В понедельник мою руки в факультетской уборной и улыбаюсь. Даже не знаю почему. Серые пятна вокруг глаз тают. Лицо округляется. Пища в школе на вкус так же хороша, как и по запаху, и я ем ее много. Девятиклассники мои уже пошучивают насчет того, сколько еды я беру себе на поднос.

В среду ближе к вечеру звонит Дженнифер. Я уже дома после школы, делаю пометки для речи, которую собираюсь произнести на фестивале. Дженнифер сообщает мне названия издательств, куда она отправила мою книгу. Записываю их все, эти названия с корешков книг, которые читаю всю свою жизнь. То, что мой роман в самом деле доставляют (курьером, говорит она) издателям в их редакции, не кажется мне настоящим. Сердце колотится, и я боюсь, что оно не успокоится, но оно успокаивается, как любое нормальное сердце.

– Я вам сообщу, как только будут новости.

Даю ей номер телефона в школе, и мы завершаем разговор. Филя выбрался на улицу и скребется ко мне в дверь. Впускаю.

– Это звонил мой агент, – говорю я ему. Он нюхает у меня под столом, заходит на матрас, делает пару кругов по одеялу и укладывается. Глажу его по голове. У него новый синий ошейник с розовыми буквами. “Офелия”.

– Офелия? – говорю я вслух, и собака поднимает голову. Не пес. Феля, а не Филя. – Все это время ты был девочкой? – Она кладет крупную голову мне на бедро.

Приезжаю в пятницу в школу, Маноло на пороге поджидает троих приглашенных писателей. Жду вместе с ним.

Смотрит на сложенные странички у меня в руках.

– Нервничаете? – спрашивает.

– Кажется, вы наняли меня для того, чтобы самому не произносить эту речь.

Писатели приезжают все вместе на видавшем виды “фольксвагене”. Узнаю просторный черный плащ, что надвигается на меня по аллее.

– Виктор Сильва?

– Кейси Пибоди?

Закутывает меня объятием в свой плащ. Пахнет от него, как в “Ирисе” – чесноком и “перно”. Представляю его Маноло, Виктор представляет нас двум другим авторам – молодому человеку с бритой головой и тугими бицепсами и женщине за пятьдесят с ирландским акцентом. Ведем их к Аише и отправляемся все вместе в библиотеку, там кофе с пирожными и место, где им повесить пальто, хотя мускулистый драматург в одной черной футболке, а Виктор Сильва снимать плащ не планирует.

Начинают собираться ученики – не только наши, но и на автобусах из других школ. Не дошло до меня и вот это: приглашены учащиеся еще из пяти школ. Они набиваются в здание, их отправляют в спортзал. Когда мы с писателями приходим туда, трибуны битком, а не поместившиеся расселись по-турецки на баскетбольной площадке широким кругом у возвышения посередине. Приходится пробираться сквозь. Писатели усаживаются на стулья рядом с возвышением, Маноло встает к микрофону и приветствует собравшихся. Представляет всех писателей, кратко пересказывает их достижения. Виктор Сильва, как выясняется, опубликовал четыре сборника стихов и сборник личных очерков. Как мне удалось этого не знать?

– Сейчас я передам слово самому недавнему приобретению нашего факультета английского языка, – говорит он и представляет меня. Ему как-то удалось извлечь из моего резюме сведения и придать им вес – моей ничтожной публикации и победе в студенческом конкурсе.

Слегка аплодируют, и я выхожу на возвышение. Вижу несколько группок школьников, которых учу, и множество прочих, кого не знаю. Их лица повернуты ко мне. Вспоминаю Холдена Колфилда, как ему хотелось ловить детей, чтобы те не попадали с обрыва, и сейчас до меня доходит. Глубоко вдыхаю. Какой-то одиннадцатиклассник коротко улюлюкает.

– Спасибо, Брэд, – говорю я в микрофон. – Твой балл только что вырос ого-го.

Тут гораздо, гораздо больше народу, чем я представляла себе. Но вряд ли это намного труднее, чем перечислять фирменные блюда нетерпеливой десятке в “Ирисе”. К тому же сказать этим детям то, что записала на бумажке, я хочу. Губы у меня дрожат, голос немножко скачет, но выкладываю всё.

Говорю им правду. Говорю им, что мне тридцать один год и у меня семьдесят три тысячи долларов долга. Говорю им, что после колледжа переезжала одиннадцать раз, у меня было семнадцать мест работы и сколько-то не сложившихся романтических увлечений. С двенадцатого класса я отчуждена от отца, а в начале этого года умерла моя мать. Мой единственный брат живет в трех тысячах миль отсюда. Последние шесть лет есть только одно-единственное постоянное и верное в моей жизни – роман, который я писала. Это был мой дом, место, куда я всегда могла удалиться. Место, где даже чувствовала иногда свою власть, говорю я им. Место, где я более всего равна себе самой. Возможно, кто-то из вас, говорю, уже нашел такое место. Может, кто-то найдет через многие годы. Надеюсь, кто-то из вас найдет его сегодня – в письме.

Сбивает с толку это – возвращаться на свое место. Зал гремит аплодисментами. Люди смотрят на меня. А когда сажусь, девочка рядом со мной говорит, что круто получилось, а Маноло все еще хлопает мне с возвышения. Повторяет темы семинаров и кабинеты, в которых они будут проходить. Показывает на стол, где разложены дополнительные программки, и желает всем вдохновляющего дня.

Иду на семинар к Виктору Сильве. Там битком школьников, которых не отталкивают ни вощеные усы, ни черный плащ. Велит нам нарисовать план нашего первого жилища, какое мы в силах вспомнить.

– Комнаты, чуланы, коридор, – говорит он, рисуя свой план на доске. Поворачивается к нам, говорит: – А теперь добавьте важные детали: диван, бутылку с бурбоном, зазор между стеной и холодильником. – Смеется. – Видите? Я уже изложил вам все свое детство в трех подробностях. – Отбегает влево и пишет печатными буквами:

ИДЕИ ЛИШЬ В ВЕЩАХ^145

– Уильям Карлос Уильямс. Живите по этому правилу, говорю вам.

Собрав детали – наши раскаленные добела точки опыта, как он их именует, – нужно выбрать одну и описать ее.

– Не предложениями, а всплесками чувства – фразами, словами, не беспокойтесь о том, как они связаны друг с другом, просто выпускайте их. Здесь вы блюете.

Обвожу мамину ванную и принимаюсь описывать ее – жирный лосьон для лица, засохшие брызги шампуня, тяжелую бритву, янтарную склянку “Шанель № 5” – и все эти вещи стали моими в тот день, когда она уехала.

– Кейси. – Рядом с моим стулом присаживается на корточки Люсилль, школьная секретарша. – Простите. Она сказала, что это срочно. – Вручает мне голубую бумажку-липучку. – Дженнифер, – говорит. – Вторая линия. – Выбираюсь следом за ней из классной комнаты.

Люсилль провожает меня в методический кабинет, он обнесен стеклом, как у Аиши, но загроможден стопками брошюр. Беру трубку.

– В общем, Эми Драммонд предложила тридцатку североамериканских. – Кто-то еще предложил двадцатку, а кто-то – в промежутке, с двадцатью пятью за мировые. Она перечисляет других издателей и смежные права, но я застряла на первой фразе. И на слове “предложила”. – Я остальным издателям дала понять, что предложения поступают. Кто-то проворонил и теперь читает как бешеный. – Ржет. У нее голова кругом – по-своему. – Вы слушаете? Ваша книга попадет в переплет и продажу, Камила. Мы торгуемся. Начинайте упражнять автограф.

– Все в порядке? – спрашивает Люсилль, когда я выныриваю из кабинета.

– Да. Спасибо вам. Спасибо громадное. – Обожаю ее, обожаю этот кабинет, обожаю этот телефонный аппарат.

Иду в класс, плывя по воздуху, словно надувной шарик. Все пишут. Произношу одними губами свое “извини” Виктору Сильве, он едва заметно приподнимает над столом средний палец. Возвращаюсь в мамину ванную, к шампуню “Пантин”, к зеленому велюровому банному халату, который она оставила дома и который я носила, пока отец не велел мне перестать.

Виктор просит нас отыскать точки жара в написанном, обвести в кружок эти слова, и мы сочиняем из них стихотворения. Зачитываем их вслух. Там есть о пепельнице, о платье в блестках, о мукеґ на кухонном полу. Виктору есть что сказать о каждом. В классе делается прекрасно, открыто нараспашку.

Идем на следующее занятие, в коридоре толпа. На мальчишке передо мной спортивная зелено-белая куртка. На спине написано “ТРЕВОР-ХИЛЛЗ”.

На семинаре с ирландской публицисткой я сижу рядом с нашей библиотекаршей.

– Тревор-Хиллз? Они здесь?

Кивает.

– С учителями?

– Обычно один-два от каждой школы.

Сердце у меня выстукивает: “Сайлэс, Сайлэс, Сайлэс”.

Ирландская публицистка просит нас закрыть глаза и послушать ее слова, не пытаясь управлять своими мыслями.

Оставляю щелочку между веками – поразглядывать битком набитый класс. Сайлэса нет.

– Дождливый день, – говорит публицистка.

Мы с мамой бежим от “мустанга” к дому.

– Звук музыкального инструмента.

Калеб играет на гитаре.

– Деяние любви.

Отец моет мою клюшку для гольфа в кухонной раковине.

Просит нас описать какую-нибудь из этих сцен, что возникли в сознании непрошено, без усилий. Пишу о клюшках для гольфа, и тут Люсилль похлопывает меня по плечу. “Первая линия”, – говорится на синей бумажке-липучке.

По дороге к телефону выясняю, что она проработала тут четырнадцать лет и ее сын – в моем девятом классе.

Дженнифер сообщает о новом рубеже предложений.

– Позвольте спросить вот что, – говорит она. – Есть ли какая-то черта, которую вы желаете перешагнуть? Цена, до которой вам нужно дотянуться? Вы что-то говорили о долгах по студенческому займу. – Правда? – Выдайте мне цифру из ваших самых безудержных фантазий.

На столе калькулятор. Выстукиваю годовую стоимость аренды квартиры с широким подоконником и книжным шкафом, прибавляю долг. Называю сумму. Мы и близко не там.

Возвращаюсь на занятие, но в коридоре толпа, и все завершилось. Семинар, на который я хочу попасть, на втором этаже. Лестница запружена, продвигаюсь медленно.

– Похоже, собеседование ты все-таки не провалила.

Вскидываю взгляд. Сайлэс на лестничной площадке, при галстуке. Люди проталкиваются мимо нас. Поднимаюсь на пару ступенек поближе.

– Скоро опомнятся, – говорю.

– Мне понравилось то, что ты сказала утром, – говорит. – О письме. Им полезно это услышать.

Пальцы у него на перилах над моими. Ноги у меня начинают подкашиваться.

– Хочешь, пообедаем вместе? – спрашиваю.

Вид у него такой, будто сейчас скажет “нет”.

– У меня пока не очень много друзей.

– Я не…

– Прошу?

Кривится.

– Ну ладно.

– Подожду тебя у больших дверей.

Кивает и проскальзывает мимо.

Обед – в спортзале, из пакетов за круглыми столами. Всё гремит от разговоров. Стою в дверях, пропускаю детвору, жду Сайлэса. Но первой появляется Люсилль.

– Сказала ей, что вы, скорее всего, на обеде, но она говорит, это срочно.

Люсилль объяснимо раздражена, и по дороге в кабинет я выкладываю ей про свою книгу и про агента, она обнимает меня и торопит к телефону.

Три издателя все еще торгуются. Дженнифер считает, что мне стоит побеседовать с ними. Пытаюсь втолковать, что освобожусь через час, но она говорит, что они сейчас у себя в кабинетах. Отменили свои обеденные планы ради этой беседы со мной.

Вешаю трубку, Люсилль за стеклом, спрашивает меня жестами, что происходит.

– Надо поговорить с издателями!

Она приплясывает, сидя в кресле, приплясываю в своем кресле и я.

Обзваниваю всех троих по очереди. С последней говорю долго. Она прочитала роман очень внимательно, и у нее хорошая мысль добавить мостик между первой и второй частью. Как “Проходит время” в романе “На маяк”146, говорю, и она подхватывает: именно такое она себе и представляла. Опьяняющий разговор. Но обед я упускаю. И упускаю Сайлэса.

Последнее занятие уже началось. Заглядываю в несколько кабинетов, но найти Сайлэса не удается. На занятии у мускулистого драматурга все уже пишут. Замечает меня, указывает на стул в первом ряду, и я вынуждена занять его.

– Опишите свой величайший страх, – говорит он тихонько и вручает мне листок бумаги. В углу класса какой-то школьник уже начинает собирать сложенные листки бумаги в шерстяную шапку.

Сидим в большом кабинете с высокими окнами. На подоконниках книги: “Сула”, “Джейн Эйр”, “Дом на Манго-стрит”147. Ни разу не позволяла себе воображать, что моя книга будет напечатана. В детстве я ожидала побед на соревнованиях и часто побеждала, но уже давно бросила ожидать от себя каких бы то ни было достижений.

Шерстяная шапка приближается. Держу карандаш над чистым листком. “Сегодня у меня никаких страхов”, – царапаю на бумажке, складываю ее и бросаю в шапку. Меня потрясает правда этих слов.

Ученик вручает шапку драматургу, он зажимает края, трясет. Пытаюсь прикинуть, как выбраться из класса и отыскать Сайлэса. Но сижу впереди, драматург от меня в нескольких футах, преграждает выход.

– Все трудности в письме и сценической игре происходят из страха. Страха быть замеченным, страха слабости, страха бесталанности, страха выглядеть глупо в своих попытках или даже в самой мысли, что вы способны писать. Это все страх. Не будь у нас страха, вообразите, сколько бы творчества было в мире. Страх препятствует нам на каждом шагу. Множество исследований показывает, что вопреки всевозможным нашим страхам в этой стране – смерти, войны, оружия, болезней, – больше всего мы боимся публично высказываться. Чем я прямо сейчас и занят. И когда людей просят определить, какого именно публичного высказывания они боятся сильнее всего, они ставят галочку в строке “импровизация”. То есть импровизация – страх номер один в Америке. Какая там ядерная зима, или землетрясение в восемь и девять десятых балла, или еще один Гитлер. Импровизация. И это потешно, поскольку не импровизацией ли мы занимаемся весь день напролет? Не вся ли наша жизнь – одна сплошная импровизация? Чего же мы так боимся?

Нет. Никакой мне импровизации. Кладу карандаш обратно в сумку и сдвигаюсь к краю своего сиденья. Как только драматург отодвинется, я сбегу.

– Вы, – показывает на девочку в двух рядах позади меня. – Вы, – показывает на мальчика в конце моего ряда. – И вы. – Показывает на меня. – Вставайте.

Встаем.

Вручает шапку мальчику.

– Выбирайте страх, любой.

Мальчик выбирает.

– Покажите остальным участникам, но не произносите вслух.

Поднимает листок, мы читаем: “Боюсь синюю жирафу”.

Господи.

– Хорошо, – говорит он мальчику, – у вас есть этот страх. Он всепобеждающий и неотступный. А вам, – говорит он девочке, – предстоит убедить его, что бояться нечего. Любым способом. – Поворачивается ко мне. – А вы… – у меня нехорошее чувство насчет всего этого, – вы – сам этот страх. Поехали.

Оба смотрят на меня. Синяя жирафа. Выпрямляюсь, опускаю плечи, начинаю лязгать челюстями и обрывать листья с деревьев, дергая головой из стороны в сторону. За этим занятием надвигаюсь на мальчика.

– Говорите с ним, – велит драматург девочке.

– Ты же понимаешь, что она ненастоящая, – говорит девочка мальчику. – Ты просто выдумал ее давным-давно, когда был маленьким, испугался в тот вечер, когда родители ссорились, но ее не существует, и она тебя не обидит. – Молодец. Но чем дольше она говорит ему, что меня нет, тем более настоящей я себя ощущаю. Мальчик отступает от меня, я иду за ним к доске, вокруг стола и обратно к нашим местам. Встаю на свой стул, нависаю над мальчиком и исторгаю громкие жуткие звуки – нечто среднее между храпом моего отца и кошмарным пением Кларка под хеви-метал. Девочка все говорит и говорит, я завываю во всю мочь, чтобы он перестал ее слышать, тяну шею, чтобы звук получался предельно громкий, и трясу головой, публика смеется и при этом немножко боится меня, а я не боюсь ничего.

В коридоре после звонка сразу видно, кто полтора часа провел на импровизации. Мы расслабленнее физически, и нам всё смешно. Движемся в одну сторону – к центральному входу, где на кругу уже урчат вхолостую автобусы. Люсилль возникает рядом, у нее бумажка-липучка.

“Мы перешагнули черту”.

Обнимаю ее изо всех сил, смеясь.

– Спасибо, спасибо, спасибо!

Затем ввинчиваюсь в толпу в поисках Сайлэса.

Снаружи вижу, как три куртки “Тревор-Хиллз” залезают в автобус. За тонированным стеклом вижу человека с планшетом, человек пересчитывает мальчишек. Не Сайлэс.

– Кейси!

Налетает Виктор Сильва.

– У меня для тебя кое-что. – Вручает мне два билета. Дэвид Бёрн в “Стрэнде”148, Провиденс, Род-Айленд. – Мэри Хэнд выдала мне целую пачку.

– Ты сегодня был замечательный, – говорю.

– Мне понравилась та строчка об очертаниях твоей матери в ванне.

– Спасибо.

– Увидимся в Род-Айленде.

Автобусы отъезжают. Круг пустеет. Но внизу, на преподавательской парковке, блестит что-то яркое. Зеленое пятнышко. Маленький зеленый “ле кар”.

Несусь по склону вниз. Сайлэс спиной ко мне. Машу руками. Ору его имя. Я бесстрашная синяя жирафа.

Он поворачивается, и я рядом. Пусть и длинная у меня шея, он все равно выше меня. И милый – в белый рубашке и расслабленном галстуке.

Но сколотый зуб не показывает.

– Мне ужасно жалко, что я пропустила обед, Сайлэс.

Вскидывает ладонь.

– Ничего. Понятно же, как оно с тобой.

– Нет. Нет! – ору. – Оно со мной не так! Я хотела с тобой пообедать. Правда. Очень. Мне нужно было тебе рассказать всякое. – Голос у меня пресекается. Сглатываю. Надо это сказать. – Во-первых, твой рассказ про Звезду и дерево очень прекрасный. Я стащила его у Оскара и читала перед сном почти каждую ночь. Этой весной мне разбили сердце, и я боялась, что это повторится. Ты мне очень нравился, но ты – это рискованно. У Оскара была эта громадная брешь, которую, как мне казалось, я могла бы заполнить, но про себя все думала и думала о том, как бы с тобой поцеловаться. У меня все тело начинало дзынь-дзынь-дзынь, – машу руками, как паралитик, – стоило только об этом подумать. Я рассталась с Оскаром и хотела тебе об этом сказать за обедом, но пришлось разговаривать с издателями, потому что у нас торг и мы только что перешагнули черту. – Показываю ему бумажку-липучку и принимаюсь плакать. Рыдаю, как бесстрашная синяя жирафа.

Берет у меня бумажку.

– Твоя книга?

Киваю.

– Кейси. – Чувствую его ладонь у себя на волосах. Делаю шаг к нему. Его руки медленно притягивают меня. – Как же я за тебя счастлив. – Выжимает из меня еще рыданий. Не отпускает.

– Поедешь со мной на Дэвида Бёрна?

Смеется.

– На Дэвида Бёрна? – Отстраняется взглянуть на меня. Прекрасный сколотый зуб.

Показываю ему билеты, зажатые в кулаке.

– Конечно. – Он так близко и не отодвигается. Отлепляет прядь волос от моей щеки и склоняется прошептать: – Кажется, с холма спускается твой начальник.

– Ну и пусть. – Лицо его все еще рядом. – Буду всего-навсего новой учительницей, которая обжимается на парковке.

Целую его. Долгим непуганым поцелуем, что пронизывает все мое тело, звенит в нем совершенно по-хорошему.

В нашем секторе “Стрэнда” мы оказываемся в гуще сотрудников “Ириса”. Гори и Маркус сидят в начале ряда, между ними Фабиана, затем Дана, Тони и Ясмин. Дана рассуждает о своем первом свидании накануне и о том, что парень сунул ей в рот гвоздичину, прежде чем целоваться.

– Я ему что, свинина? – спрашивает она, пока мы протискиваемся мимо.

Энгус и Ясмин спорят, как правильно ставить ударение в слове “шкодливый”. Наши с Сайлэсом места рядом с Гарри и Джеймсом, вид у них такой, будто они целовались, – губы румяные, щеки натертые. Мэри Хэнд на один ряд впереди – с Крейгом, Элен и Виктором Сильвой, старая гвардия. Томас с женой тоже здесь, при них малютка дочка, крепко спит.

На разогреве сидим, но когда на сцену выходит Дэвид Бёрн в ярко-розовом мохеровом костюме и негромко произносит в микрофон: “Сдается мне, что к правде я не готов”149, Мэри вскакивает, и мы все идем следом к маленькому танцевальному пятачку перед сценой.

Толпа верещит всю песню напролет. Следом он исполняет “Ну-ка шлеп да шлеп” и “Врата рая” из своего свежего альбома, а затем “Веди меня на реку”, от которой публика еще раз сходит с ума. Бёрн стремительно переоблачается, всякий раз возвращается на сцену с освеженной энергией. С публикой не общается, пока не берется за гитару, не накидывает ремень через голову и не подходит к микрофонной стойке посередине сцены. Он только что спел “Мисс Америка”150 и все еще в килте, черных военных сапогах и гольфах. Начинает тренькать медленную мелодию, которую я не узнаю.

– Привет, Про-ви-денс. – На его разговорный голос публика откликается ревом. – Любовными песнями я не знаменит. – Приходится подождать, пока не стихнет ликование. – Но вот эту я написал давным-давно. Песня разбитого сердца. У каждого есть хотя бы одна песня разбитого сердца, верно? Это тебе, Мэри.

Все орут, но мы из “Ириса” орем громче всех. Она передо мной, чуть правее, втиснута между Виктором и Крейгом, оба обнимают ее. Вижу половину ее лица. Ищу в нем сожаление или несбыточное желание, но она ухмыляется Бёрну обычной своей ухмылкой, пурпурные и красные огни сцены вспыхивают у нее на коже.

Раскачиваемся под его гитару. Слова загадочны, лестницы и гамбургеры в бурых коробках. На середине песня разгоняется, и мы отлипаем друг от друга и танцуем перед сценой так, будто он написал это для всех нас, о наших разбитых сердцах и исцелениях – и о дружбах, которые, возможно, не сгинут.

После концерта в машине у Сайлэса в ушах у нас ревет, и когда я на подъездной аллее приглашаю его зайти, он не слышит, и приходится пригласить вторично. Зайдя ко мне, он плюхается на мой матрас так, будто давным-давно местный.

Все гуси спят. Мы приближаемся, и кое-кто высовывает голову из-под крыла. Открываю жестянку из-под печенья, и еще несколько птиц медленно подбираются к нам. Холодно, Сайлэс набросил мне на плечи зеленое одеяло, и кажется, будто крылья есть и у меня. Трясу коробкой и, пятясь, обхожу гусей кругом. Земля теплее воздуха – и еще теплее там, где спали гуси. Прах равномерно высыпается на траву.

Они клюют серебристые хлопья, клювы двигаются как заводные, быстрее, чем видно глазу. Гусей прибывает. Не дерутся. Тут хватит на всех.

Распахиваю одеяло Сайлэсу, он проскальзывает ко мне, запахивается.

– Сюр, да?

– Ага, – говорит он. Прикладывается губами к моим волосам. – Обожаю сюр.

Они клюют и подъедают еще долго. А после почти ничего не остается. Еще некоторое время топчутся вокруг на своих резиновых лапах. Шеи кажутся меховыми, а не в перьях. Некоторые засыпают опять, присев в книксене на землю и сунув голову в сложенные на спине крылья.

Когда они улетят, мне будет их не хватать. Меня не будет рядом. Их торопливая возбужденная болтовня, их наконец расправленные крылья, их лапы, подтянутые к тушке. Шасси убраны. Мне будет этого не хватать. Когда они помчат по небу, я буду в классе, или за своим столом, или в постели.

– Хочу, чтоб улетели сейчас же.

– Понимаю, – говорит Сайлэс. – Полетят, когда будут готовы.

В какой-то библиотечной книге говорилось, что некоторые канадские гуси способны мигрировать аж до мексиканского Халиско. Маме понравится – долгое головокружительное странствие, заморское приземление.

Но остальные, говорилось в книге, останутся зимовать. Эти гуси уже дома.

Комментарии переводчика

1 Карлтон-стрит, Бикон-стрит, Коммонуэлс-авеню – улицы Бостона на правом (южном) берегу реки Чарлз.

2 БУ – Бостонский университет.

3 Кейси Кейсем (Кемал Амин “Кейси” Кейсем, 1932–2014) – американский радиоведущий, актер, с 1970 по 2009 год вел на радио музыкальные хит-парады “Американский топ-40”, “Американский топ-20” и “Американский топ-10”.

4 Отсылка к американской хард-рок-группе Twisted Sister (1972–2016).

5 Мартин Луис Эмис (р. 1949) – британский прозаик, публицист, сценарист и критик. Родди Дойл (р. 1958) – ирландский прозаик, драматург, сценарист.

6 Дэвид Джон Мэттьюз (р. 1967) – южноафриканский и американский певец, композитор, музыкант, лидер и автор песен рок-, джаз-, фанк-, фолк-рок-группы Dave Matthews Band.

7 Crash Into Me (1996) – песня из третьего альбома Dave Matthews Band.

8 Здесь и далее речь о Гарвард-сквер, треугольной площади на пересечении Массачусетс-авеню, Брэттл-стрит и Джон-Кеннеди-стрит, рядом с центром Кембриджа. Это деловой квартал и исторический центр Кембриджа, вплотную прилегает к Гарвард-ярду, сердцу Гарвардского университета; на Гарвард-сквер находится множество магазинов и заведений общепита, популярных у местной академической публики.

9 The Coop (с 1882) – книжный магазин в Гарварде с отделением в Массачусетском технологическом институте, старейший и крупнейший среди книжных в студгородках США.

10 Отсылка к детской игре-конструктору с набором деревянных деталей “Слеги Линкольна” (Lincoln Logs), придуманной американским архитектором и изобретателем Джоном Ллойдом Райтом (1892–1972).

11 Маргерит Дюрас (Донадьё, 1914–1996) – французская писательница, сценаристка, режиссер, актриса.

12 SLM (чаще именуемая Sallie Mae, с 1972) – корпорация, предоставляющая потребительские кредиты и студенческие займы; EdFund (с 1997) – второй крупнейший американский гарант по студенческим займам; Collection Technology (с 1960) – коллекторская компания; JPMorgan Chase Bank (с 1799) – один из четырех крупнейших банков США.

13 Гарри Элкинз Уайденер (1885–1912) – американский предприниматель, библиофил, погиб при крушении “Титаника”; библиотека построена в Гарварде на средства его матери в память о нем.

14 Речь о частном исследовательском Университете Уильяма Марша Райса в Хьюстоне, Техас.

15 Массачусетский технологический институт.

16 “О Расине” (1963) – сборник очерков французского философа, критика, литературоведа Ролана Барта (1915–1980) о французском драматурге Жан-Батисте Расине (1639–1699).

17 “Сердце” (1886) – повесть для детей итальянского писателя, поэта и журналиста Эдмондо де Амичиса (1846–1908).

18 Éditions Gallimard (осн. 1911) – крупнейший издательский дом во Франции и одно из крупнейших издательств художественной литературы в мире. Les Éditions de Minuit (осн. 1941) – парижское издательство, изначально подпольное, основанное с целью противостоять нацистской цензуре и печатать запрещенные книги. Le Livre de Poche (осн. 1953) – обширная серия французского издательства “Ашетт”, классика в мягких переплетах. Bibliothèque de la Pléiade (осн. 1931) – серия французского издательства “Галлимар”, в основном – французская аннотированная классика.

19 À la recherche du temps perdu (“В поисках утраченного времени”, 1913–1927) – основной семитомный труд французского писателя Марселя Пруста (1871–1922). Middlemarch (1871–1872) – роман английской писательницы Джордж Элиот (1819–1880).

20 Algiers Coffee House – старое кафе в Кембридже, закрылось в 2017 г. Plough and Stars (с 1969) – ирландский паб в Кембридже, назван в честь одноименной пьесы (1926) ирландского драматурга Шона О’Кейси (1880–1964).

21 Mountain Dew (с 1940) – американская торговая марка газированного напитка, собственность компании PepsiCo.

22 Речь о Данстер-хаусе, одном из двенадцати зданий студенческих общежитий Гарвардского университета.

23 Гарри С. Трумен (1884–1972) – 33-й президент США (1945–1953).

24 Дэвид Бёрн (р. 1952) – шотландско-американский музыкант, автор песен, продюсер, фотограф, писатель; основатель и автор песен группы “Говорящие головы” (Talking Heads).

25 Род-айлендская школа дизайна (с 1877) – частное высшее учебное заведение в Провиденсе; один из ключевых колледжей изящных искусств в США.

26 Колледж Уэллзли (с 1875) – частный женский колледж свободных искусств, расположен в предместьях Бостона.

27 Коэффициент цена/прибыль (фин.).

28 Psycho Killer (1977, первое исполнение – 1974) – композиция американской рок-группы Talking Heads (1975–2002); Дэвид Бёрн исполнял эту песню и в своей дальнейшей сольной карьере.

29 Life Savers (с 1912) – марка американских леденцов.

3 °Cтрока из стихотворения ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939) “Озерный остров Иннишфри” (Lake Isle of Innisfree, 1888, опубл. 1890).

31 Run Joey Run (1975) – трагическая подростковая песня американского софт-рок-певца Дэвида Геддеса. Wildfire (1975) – песня американского кантри- и софт-рок-певца Майкла Мартина Мёрфи. I’m Not In Love (1975) – песня британской рок-группы 10сс.

32 Betsy Wetsy (с 1934) – торговая марка детской куклы, которую можно поить, и она писается.

33 Общинного сельского хозяйства.

34 Имеется в виду Кейп-Код.

35 Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, поэт и философ. Его основной труд – «Уолден, или Жизнь в лесу», представляет собой размышления о природе, об обществе, о простой жизни вдали от городской суеты, написанные на основе реального опыта двухгодичного уединенного проживания в собственноручно построенной хижине в лесу.

36 Имеется в виду временный приют для беженцев “Форт Онтарио” в Осуиго, первый и единственный центр, где в США во Вторую мировую войну принимали беженцев; в 1944—1945-м здесь побывало почти 1000 беженцев-европейцев, преимущественно еврейского происхождения.

37 Речь о песне Thunder Road из альбома Born To Run (1975) американского певца, автора песен и музыканта Брюса Спрингстина (р. 1949).

38 Энсел Истон Адамс (1902–1984) – американский фотограф-пейзажист, знаменитый своими черно-белыми работами, посвященными американскому Западу.

39 Джамейка-Плейн – район в Бостоне, ныне популярный у артистической богемы, университетских работников и политических активистов.

40 T. J. Maxx (с 1976) – американская сеть розничных универмагов, торгующих по сниженным ценам. Fresh Pond – здесь: торговый центр на Конкорд-авеню в Кембридже.

41 Кормак Маккарти (Чарлз Маккарти, р. 1933) – американский романист, драматург и сценарист, автор десяти романов в жанрах южной готики, вестерна и постапокалиптики.

42 Джеймс Гордон Фаррелл (1935–1979) – британский романист ирландского происхождения, проведший детство в Ирландии. “Смута” (Troubles, 1970) – первый роман его так называемой имперской трилогии.

43 Granta (осн. 1889) – лондонский литературный журнал; с 1989 г. – еще и книжное издательство.

44 The Letter Writers (1951) – рассказ английской писательницы Элизабет Тейлор (1912–1975).

45 Имеется в виду водохранилище и парк в Кембридже.

46 Массачусетская больница общего профиля (с 1811), одна из крупнейших в США, расположена в Бостоне.

47 Ближайшие пригороды Бостона, входят в состав Большого Бостона.

48 Бекон, латук, томат (трехслойный сэндвич).

49 Главный герой пьесы ирландского драматурга Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950) “Пигмалион” (Pygmalion, 1912), профессор фонетики.

50 Около 32 °C.

51 “Клуб А. Д.” (с 1836) – один из мужских студенческих клубов в Гарвардском университете.

52 Grey Goose (с 1997) – марка французской водки.

53 УСК-Гринзборо – Университет Северной Каролины в Гринзборо (осн. 1891).

54 Джон Хойер Апдайк (1932–2009) – американский прозаик, поэт, литературный критик, публицист, автор шестидесяти восьми книг, дважды лауреат Пулитцеровской премии; роман “Кентавр” (The Centaur, 1963) в пер. В. Хинкиса стал культовым у советской интеллигенции.

55 Ассоциация профессионального гольфа.

56 The Love Boat (1977–1986) – американский комедийно-драматический телесериал на канале Эй-би-си.

57 Charles Schwab Corporation (с 1971) – американская банковская и брокерская компания со штаб-квартирой в Сан-Франциско.

58 Миннесотский многоаспектный личностный опросник (MMPI, Minnesota Multiphasic Personality Inventory) – личностный опросник, разработанный в 1930—40-х годах в Университете Миннесоты, одна из самых популярных психодиагностических методик исследования индивидуальных особенностей и психических состояний человека.

59 Университет Дьюка (с 1838) – частный исследовательский университет в Дареме, Северная Каролина.

60 Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии.

61 Пер. Н. Любимова.

62 Howdy Doody (1947–1960) – американская кукольная телепрограмма для детей на канале Эн-би-си; кукла-марионетка Хауди-Дуди – ведущий персонаж программы.

63 Строка из песни американского поп-исполнителя Диона (Диона Фрэнсиса Димуччи, р. 1939) Runaround Sue (1961), которая входит в список 500 величайших песен в истории по версии журнала “Роллинг Стоун”.

64 “Гарвардские крокодилы” (The Harvard Krokodiloes, The Kroks, с 1946) – старейшая певческая группа Гарвардского университета, исполняющая хоровые композиции а капелла, состоит из двенадцати облаченных в смокинги студентов.

65 Mack The Knife (Die Moritat von Mackie Messer, 1928) – песня немецкого композитора Курта Вайля на стихи Бертольда Брехта, сочиненная для “Трехгрошовой оперы” последнего; позднее песня обрела самостоятельную популярность и в 1959 году в исполнении Бобби Дэрина стала хитом № 1 в США и Великобритании. In The Mood (1939) – популярный джазовый стандарт, сочинен американским музыкантом Гленном Миллером и впервые записан в исполнении его оркестра. The Lion Sleeps Tonight (Mbube, 1939) – песня южноафриканского композитора Соломона Линды, исходно на зулусском; в 1961 г. появилась англоязычная версия, а позднее – многочисленные кавер-версии. Earth Angel (1954) – песня американского ду-уоп-коллектива The Penguins.

66 The Bonnie Banks o’ Loch Lomond – старинная шотландская народная песня, впервые опубликована в сборнике Vocal Melodies of Scotland в 1841 г.

67 Дама Оливия Ньютон-Джон (р. 1948) – австралийская актриса и певица, кумир 1970-х.

68 Форма W-9 – бланк Налоговой службы США; нанимаемый, заполняя эту форму, предоставляет нанимателю сведения о себе как о налогоплательщике (фамилию, имя, ИНН, адрес).

69 Уэстон – городок в предместье Бостона, один из самых благополучных и состоятельных в округе. Роксбери – район Бостона, в основном населенный афроамериканцами, “бостонский Бронкс”.

70 Уильям Шекспир, “Бесплодные усилия любви”, акт III, сцена 3, пер. Ю. Корнеева.

71 Отсылка к некоммерческой страховой компании Pilgrim Health Care, ныне Harvard Pilgrim Health Care. В обоих случаях в названии запечатлены Отцы-пилигримы – первые поселенцы, английские пуритане, прибывшие из Европы на судне “Майский цветок” в 1620 г. и основавшие новую колонию на территории нынешнего штата Массачусетс, первое крупное поселение в Новой Англии.

72 Парк скульптур и музей Де Кордова – собрание современного искусства во владениях американского торговца Джулиана де Кордовы (1851–1945), много путешествовавшего и собравшего обширную частную коллекцию; после смерти де Кордовы коллекция была передана в муниципальную собственность г. Линкольна и стала крупнейшим арт-парком в Новой Англии.

73 Имеется в виду персонаж американского мультипликационного сериала “Песенки с приветом” (Looney Tunes) о Хитром Койоте и кукушке Дорожный Бегун; “бип-бип” – позывные Бегуна. Серии с этими персонажами снимались с 1949 по 2014 г.

74 Джейн Энн Филлипс (р. 1952) – американская писательница, автор пяти романов и шести сборников рассказов; сборник “Черные билеты” (Black Tickets) вышел в 1979 г.

75 Строка из песни Whole Lotta Love (1969) британской рок-группы Led Zeppelin.

76 Персонаж двух романов (“Шум и ярость” и “Авессалом! Авессалом!”) и двух рассказов (“Вечернее солнце” и “Правосудие”) американского нобелевского лауреата по литературе Уильяма Фолкнера (1897–1962). Далее речь об эпизоде из романа “Шум и ярость” (пер. Ю. Палиевской).

77 Солнцезащитный фактор.

78 Rio (1982) – седьмой сингл британской синт-поп-группы “Дюран Дюран” (с 1978).

79 Bob Slate Stationary (с 1930) – старейший канцелярский магазин на Гарвард-сквер в Бостоне.

80 Названия городов в штатах Массачусетс и Мэн, кроме последнего – это название исходно американской, а ныне международной сети кондитерских Cinnabon (с 1985), славящихся в первую очередь булочками с корицей (cinnamon roll).

81 Mr. Bartley’s (с 1960) – бургерная на Гарвард-сквер, излюбленное место гарвардцев.

82 Kinko (с 1970) – американская сеть копировальных и переплетных салонов (с 2004 – подразделение службы доставки FedEx).

83 Arcadia (1993) – пьеса британского драматурга, режиссера, киносценариста Тома Стоппарда (р. 1937).

84 Le Car – американское название модели “рено R5”.

85 Бульвар Фенуэй пролегает вдоль заболоченных низин залива Бэй, входит в состав так называемого Изумрудного ожерелья – череды парков и городских заповедников в Бостоне и Бруклайне.

86 Бостонский Музей изящных искусств (с 1870), 17-й крупнейший музей искусств в мире.

87 “Услада джентльмена” (Gentleman’s Relish, с 1828) – приправа в виде пасты из анчоусов, сливочного масла, соли и пряных трав, придумана англичанином Джоном Осборном.

88 Хью Марстон Хефнер (1926–2017) – американский издатель, основатель и шеф-редактор журнала Playboy.

89 Отсылка к стихотворению “Рыба” (The Fish, 1946) американского автора поэзии и малой прозы Элизабет Бишоп (1911–1979), пер. И. Левидовой.

90 Эдвард Джеймс Мартин Коппел (р. 1940) – британско-американский тележурналист, известный ведущий ночной новостной программы Nightline (1980–2005) на канале Эй-би-си.

91 Merchant Ivory Productions (с 1961) – кинокомпания продюсера Исмаила Мёрчанта (1936–2005) и режиссера Джеймса Айвори (р. 1928); Мёрчант и Айвори были деловыми и семейными партнерами 44 года, за это время они вместе сняли более 40 кинокартин – это самое продолжительное сотрудничество в истории мирового кинематографа; как правило, фильмы производства “Мёрчант-Айвори” характерны специфической острой сентиментальностью.

92 Кеннет Уинстон Старр (р. 1946) – американский юрист, служивший Федеральным судьей США, в 1990-е возглавлял расследование деятельности членов клинтоновской администрации (дело “Уайтуотер”).

93 WordsWorth (1975–2004) – книжный магазин на Гарвард-сквер.

94 Отсылка к песне американского музыканта и поэта Лу (Льюиса Аллана) Рида (1942–2013) Perfect Day (1972).

95 The Last September (1929) – роман англо-ирландской писательницы Элизабет Боуэн (1899–1973), единственный в ее наследии целиком посвящен Ирландии и войне за независимость Ирландии (1919–1921).

96 Кей Бойл (1902–1992) – американская писательница, просветительница, политическая активистка.

97 Бой при Ла-Плате (11–21 июля 1958) – операция правительственных войск Кубы в ходе Кубинской революции, нацеленная на взятие базы Фиделя Кастро у деревни Ла-Плата.

98 Строки из поэмы “Полые люди” (The Hollow Men, 1925) английского поэта Томаса Стерна Элиота (1888–1965), пер. В. Топорова.

99 Речь о Лейне из рассказа “Фрэнни” в книге “Фрэнни и Зуи” (Franny and Zooey, 1961) американского писателя Джерома Д. Сэлинджера (1919–2010).

100 Пэтти Шиэн (р. 1956) – американская профессиональная гольфистка, многократная чемпионка Женской лиги гольфа. Анника Сёренстам-Макгиґ (р. 1970) – шведская гольфистка, многократная чемпионка Женской лиги гольфа, одна из лучших гольфисток в истории.

101 Американская юношеская ассоциация гольфа.

102 Отсылка к песне Torn Between Two Lovers (1976) в исполнении американской фолк-певицы Мэри Макгрегор.

103 Речь о композиции из мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса “Эвита” (1978) и дальнейшей экранизации 1996 г. с Мадонной в роли Эвы Перон.

104 Red Roof Inn (с 1973) – американская сеть недорогих гостиниц.

105 Имеется в виду бостонское метро; вообще же “Т” – разговорное собирательное название Транспортного управления залива Массачусетс (Massachusetts Bay Transportation Authority, MBTA), государственного оператора большинства автобусов, метро, пригородных железнодорожных путей и паромных систем в Бостоне и штате Массачусетс.

106 Холли Голайтли – героиня повести американского писателя Трумена Капоте (1924–1984) “Завтрак у Тиффани” (Breakfast at Tiffany’s, 1958), легкомысленная молодая прожигательница жизни, мечтающая, чтобы ее содержал богатый муж.

107 Джин Рис (Элла Гвендолин Рис Уильямс, 1890–1979) – английская писательница, романистка и эссеистка вест-индского происхождения. В годы Первой мировой войны служила добровольцем в солдатской столовой, после войны вышла замуж, много скиталась по Европе, жила в бедности и вела богемную жизнь.

108 This Old Man – старинная английская детская песенка, впервые опубликована в сборниках в 1906 г. She’ll Be Comin’ Round the Mountain – народная американская песня, адаптированный спиричуэл When The Chariot Comes, впервые опубликована в сборниках в 1927 г.

109 Casey at the Bat: A Ballad of the Republic Sung in the Year 1888 – стихотворение Эрнеста Тэйера о вымышленной бейсбольной команде и ее сильном игроке, на которого возлагается много надежд, но он их не оправдывает; поэма впервые увидела свет в газете “Сан-Франциско экзаменер” (тогда “Дейли экзаменер”) 3 июня 1888 года.

110 Grendel’s Den (с 1961) – бар и ресторан на Гарвард-сквер в Бостоне.

111 Уильям Стайрон (1925–2006) – американский романист, лауреат Пулитцеровской премии. “Зримая тьма” (Darkness Visible, 1990), пер. Е. Меникова, Т. Китаиной.

112 The Evening of the Holiday (1966) – роман австралийско-американской писательницы Шёрли Хаззард (1931–2016). Beloved (1987) – роман американской писательницы Тони Моррисон (1931–2019), пер. И. Тогоевой. Sjálfstætt fólk (1935) – роман исландского писателя, поэта и драматурга Хальдоура Кильяна Лакснесса (1902–1998), пер. с исл. А. Эмзиной, Н. Крымовой. Housekeeping (1980) – роман американской писательницы, лауреата Пулитцеровской премии Мерилин Робинсон (р. 1943). Holzfällen: Eine Erregung (1984) – роман австрийского прозаика и драматурга Томаса Бернхарда (1931–1989).

113 Эдмунд Уилсон (1895–1972) – американский литератор и литературовед, журналист, критик.

114 Строки из стихотворения У. Б. Йейтса “Политика” (Politics, 1938), пер. Б. Ривкина.

115 Бостонским браком исторически называлось совместное долгосрочное проживание двух женщин, финансово не зависящих от мужчин; это понятие возникло в конце XIX в., и до 1920-х такие союзы считались совершенно приемлемыми; далее таких женщин стали все больше подозревать в лесбийской связи, и бостонских браков стало меньше.

116 The Yale Whiffenpoofs (с 1909) – университетская группа из 14 участников, исполняющая хоровые композиции а капелла, старейшая в США. Состав полностью обновляется ежегодно.

117 Из сборника очерков “Крушение” (The Crack-Up, опубликован посмертно в 1945 г.) американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджералда (1896–1940), пер. А. Зверева.

118 Edelweiss (1959) – песня из американского мюзикла Ричарда Роджерза и Оскара Хаммерстайна 2-го “Звуки музыки” (The Sound of Music). Blowin’ in the Wind (1962) – песня американского фолк-рок-певца и автора песен Боба Дилана.

119 Blockbuster LLC (1985–2010) – американская сеть проката кино на кассетах и DVD, а также видеоигр. Mrs. Doubtfire (1993) – комедия американского режиссера Криса Коламбуса с Робином Уильямсом в главной роли.

120 The Kenyon Review (осн. 1939) – литературный журнал с редакцией в Гамбиере, Огайо.

121 Речь о песне “Кирпич” (Brick, 1997) американской группы альтернативного рока Ben Folds Five (1993–2013).

122 Sula (1970) – роман американской писательницы Тони Моррисон.

123 Лерой Джоунз (с 1967 г. Амири Барака, 1934–2014) – афроамериканский поэт-битник, писатель, эссеист, критик, преподаватель. Его стихотворение The Liar опубликовано в 1963 г.

124 Фенуэй-парк – бейсбольный стадион возле Кенмор-сквер в Бостоне, место проведения домашних матчей бостонской команды “Красные носки”.

125 The Cowboy Junkies (с 1986) – канадская группа, исполняющая альтернативный фолк и кантри; Misguided Angel (1988) – песня из их второго альбома.

126 Ain’t That Peculiar (1965) – песня Пита Мура, Уильяма Робинсона, Бобби Роджерза и Марва Тарплина из репертуара американского соул-музыканта Марвина Гэя (1939–1984). Try a Little Tenderness (1932) – сентиментальная американская баллада, написанная Джимми Кэмблом, Реджем Коннелли и Гарри М. Вудзом, ее исполняли многие музыканты.

127 Отсылка к песне What A Way To Start The Day англо-австралийского певца Фрэнка Ифилда (р. 1937).

128 Catcher in the Rye (1951) – роман Дж. Д. Сэлинджера, пер. М. Немцова. A Separate Peace (1959) – роман американского романиста Джона Ноулза (1926–2001), пер. И. Дорониной. Джон Уильям Чивер (1912–1982) – американский прозаик, мастер короткого рассказа. Джоан Дидион (р. 1934) – американская романистка и публицистка.

129 Роман All the Pretty Horses вышел в 1992 г., пер. С. Белова.

130 SAT Reasoning Test (Scholastic Aptitude Test, Scholastic Assessment Test) – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения США. Advanced Placement (AP) – тест повышенной сложности в рамках программы в США и Канаде, дающий школьникам возможность дополнительно учиться по программам колледжей.

131 Цит. по пер. С. Таска.

132 “Путь жизненный пройдя до половины, / Опомнился я вдруг в лесу густом, / Уже с прямой в нем сбившися тропины” (искаж. ит.). Первые строки “Божественной комедии” Данте Алигьери, пер. П. Катенина.

133 Au Bon Pain (с 1976, “У хорошего хлеба”) – международная сеть пекарен, кафе и ресторанов быстрого обслуживания со штаб-квартирой в Бостоне. Au Bon Pain на Гарвард-сквер (1986–2019) славилось регулярными уличными партиями в шахматы, доступными всем желающим.

134 Карл Эрнст Адольф Андерсен (1818–1879) – немецкий шахматист, педагог, профессор математики, ученый. Лионель Адальберт Багратион Феликс Кизерицкий (1806–1853) – остзейский шахматист, один из сильнейших в середине XIX в.

135 Речь о Лондонском турнире 1851 г.; партия состоялась 21 июня.

136 People (с 1974) – американский еженедельный журнал о жизни знаменитостей.

137 Little Green (1971) – песня канадской фолк-рок-певицы Джони Митчелл (р. 1943).

138 По преданию, пилигримы с “Майского цветка” высадились в 1620 г. у скалы в Плимутской бухте.

139 Funyuns (с 1969) – американская торговая марка фасованной закуски в виде колец, изготовленных из кукурузной муки, с отдушкой из лука.

140 Больница им. Маклина (с 1811) – психиатрическое лечебное заведение в Бельмонте, Массачусетс.

141 Blue Cross Blue Shield Association (с 1929) – объединение 36 американских страховых компаний, ныне обслуживает более 106 млн человек.

142 Форма W-4 – бланк Налоговой службы США; нанимаемый, заполняя эту форму, предоставляет нанимателю сведения о себе как о налогоплательщике (льготы, статус и тому подобное).

143 “Сиддхартха” (Siddhartha, 1922) – роман немецкого писателя и художника, лауреата Нобелевской премии Германа Гессе (1877–1962). “Их глаза смотрели на Бога” (Their Eyes Were Watching God, 1937) – роман афроамериканской писательницы Зоры Нил Хёрстон (1891–1960).

144 Речь об экономической политике президента Ф. Д. Рузвельта, вводившейся в 1933–1936 гг. для борьбы с экономическим кризисом.

145 Фраза из стихотворения A Sort of a Song американского поэта Уильяма Карлоса Уильямса (1883–1963); сам он считал эту максиму своим творческим кредо.

146 Речь о подзаголовке второй главы романа британской писательницы Вирджинии Вулф (1882–1941) “На маяк” (To the Lighthouse, 1927), пер. Е. Суриц.

147 “Дом на Манго-стрит” (The House on Mango Street, 1983) – роман американской писательницы Сандры Сиснерос (р. 1954), пер. А. Зайнуллиной.

148 The Strand Ballroom & Theatre (с 1915) – концертный зал, изначально – театр варьете в Провиденсе, столице штата Род-Айленд.

149 Первая строка песни “Психокиллер”.

150 Making Flippy Floppy (1983) – песня из альбома Speaking In Tongues. The Gates of Paradise и Miss America (1997) – песни из сольного альбома Дэвида Бёрна Feelings. Take Me To The River (1978) – песня из альбома More Songs About Buildings and Food, кавер-версия песни 1974 г. американского госпел-певца и автора песен Эла Грина.

Примечания

1

Говорите по-испански? – Да. Прожила два года в Барселоне с моим молодым человеком Пако, он был преподавателем каталанского, однако начала сходить с ума и… (исп.)

2

Приятного аппетита (кат.).

3

Ежик (фр.).

4

К столу (ит.).

5

Je ne sais quoi (фр.) – не знаю что, нечто неописуемое.

Content

Лили Кинг
Писатели & любовники

Примечания