Алан Кранк

Кормилец

© Кранк А., 2020

© ООО «Издательство "Эксмо"», 2020

Пролог

– Давай еще! – оценив расстояние от заднего борта до входа в тоннель, крикнул сержант.

«Урал» проехал еще пару метров.

– Хорош! – Пархомов отошел от машины и присел на приступок в тени забора.

Водительская дверь открылась. Из кабины вылез тощий пацан в застегнутой наглухо гимнастерке. Скрипнули засовы. Задний борт с громким лязгом распахнулся.

– А ты че застыл, Ивахненко?! – гаркнул сержант, повернувшись к безучастно наблюдавшему за происходящим Виктору. – Давай шевелись! Не на панели!

Виктор натянул грубые, протертые до дыр строительные рукавицы и посмотрел в раскаленное желтое небо. Разгружать сегодня придется одному. Митяй остался в казарме ждать врача. Вчера порвался мешок с какой-то серой дрянью. Митяй надышался, и теперь его рвет черными сгустками. «Служить правительству, не щадя своей крови». Все как в присяге. Плакат висит в коридоре, если кто вдруг забыл, зачем они здесь, можно перечитать.

– Рохли нужны, товарищ сержант?

– Ты в кузов глянь, придурок, – ответил Пархомов. – А потом спрашивай.

Виктор подошел к открытому борту. Водила показал пальцем в дальний угол пустого кузова, где стояла одна-единственная желтая бочка на двести литров.

– По доскам скатывай. В сектор «А». И давай побыстрее. Мы что, до вечера здесь загорать будем? – прикрикнул сержант.

Сектор «А» находился в дальнем конце тоннеля. Триста метров в глубь скалы. Место хранения самых опасных грузов.

– Поможешь? – спросил на всякий случай Виктор у водителя. Тот с виноватым видом мотнул головой и отошел к кабине. – Понял. Без обид.

«От этих бандеролек яйца чернеют и отваливаются», – предупреждал Саня, когда они с Митяем только прибыли на объект. Саню комиссовали. Что там у него случилось с яйцами, Витя не знал, но на лице у старослужащего не было ни бровей, ни ресниц, а из кровоточащих десен зубы торчали в разные стороны, как штакетник в бабушкином заборе.

Витя подставил к борту доски, чтобы скатить бочку вниз, и залез в кузов.

Обычно на бандерольках был нарисован желтый кружок с тремя закрашенными черным секторами и надписью «Осторожно, радиация!». Реже – череп с костями и двумя молниями, напоминавшими кокарды и шевроны офицеров СС из фильма про Штирлица. Иногда указывали место отправки груза. Чаще всего это были Арзамас или Москва, Институт имени Курчатова. На этой бочке не было ничего.

Виктор отвязал груз от переднего борта. Бочка оказалась примечательна не только отсутствием маркировки. Широкие стальные обручи усиливали стенки в трех местах, а сверху не было заливного отверстия. Раскаленный от жары металл жег руки сквозь строительные рукавицы. Пришлось поднапрячься, чтобы завалить бочку набок. Верхняя ее половина была заметно легче нижней, как будто на дно опустился тяжелый осадок.

Когда Виктор подкатил бочку к краю кузова, внутри что-то зашевелилось и с силой ударило по стенке. Парень отдернул руки и отступил на шаг.

– Че, услышал? Да? – окликнул сержант. – Очко сыграло? – Его обычно уверенный и самодовольный голос прозвучал испуганно и визгливо. – Не бзди, боец. Я знаю, что тебе показалось. Но это все херня. В накладной отметка Новороссийского порта, сделанная две недели назад. Сам подумай, продержится хоть что-то живое две недели без еды, воды и воздуха на сорокаградусной жаре в железной бочке? Это от жары металл вспучился. Видишь, контейнер по-хитрому запаян. А ты думал, мы князя Гвидона привезли? Давай тащи. Быстро, но аккуратно.

Сержант его не убедил, но самообладание вернулось. Что бы там ни стучало внутри, оно было запаяно в металлический саркофаг. Виктор спрыгнул из кузова и аккуратно скатил бочку вниз по доскам.

– По инструкции я должен топать туда вместе с тобой, Ивахненко. Но я думаю, ты и сам справишься. Только не вздумай чудить.

– Это как, товарищ сержант?

– А так. Поставишь бочку и бегом обратно. Давай шевелись. Пять минут в твоем распоряжении.

Витя кивнул и покатил бочку в глубь тоннеля. Сначала подземная прохлада приободряла его. Он шагал уверенно, быстро, выбивая кирзачами гулкие жизнеутверждающие звуки и толкая бочку вперед. Но потом коридор немного свернул вправо, и легкая тень, в которой он пребывал все это время, превратилась в густой сумрак. Звуки стихли.

Продержится хоть что-то живое две недели без еды, воды и воздуха на сорокаградусной жаре в железной бочке?

Виктор вспомнил пойманного три года назад сома, который жил еще с полчаса после того, как он выпотрошил его. Может, трепыхался бы и дольше, если бы сестра не порезала и не побросала вздрагивающие кусочки мяса на раскаленную сковороду.

Редкие, закованные в стальную сетку светильники не освещали, а скорее указывали путь. Решетчатая дверь в сектор «А» была приоткрыта. Виктор закатил бочку за ограждение и остановился около красного ящика с песком, над которым висели багор и лопата. Проходы и пожарные щиты не загораживать – главное правило работы на объекте. Вдоль всех трех стен стояли поддоны с мешками из Арзамаса и фанерные коробки. Грузоотправителя коробок Витя не помнил, но помнил, как они с Митяем тащили их сюда. Каждая весила больше центнера.

Поставишь бочку и бегом обратно.

«Куда поставишь, мудак ты хренов?» – мысленно огрызнулся Витя и еще раз оглядел забитый бандерольками тупик. Вернуться и спросить Пархомова – нарваться на обидную ругань, бросить тут – то же самое, но позже.

Рука, лежавшая на бочке, вдруг почувствовала, как что-то скребется изнутри. Виктор снял рукавицу и приложил ладонь к теплому железу. Вспучивание металла? Черта с два. Там точно было что-то живое. И довольно крупное. Намного крупнее того сомика, который продолжал жить после смерти.

Только не вздумай чудить.

– Да пошел ты, – вслух ответил Витя, присел на корточки рядом с бочкой и прильнул к ней ухом.

– Выпусти меня, – сказало ему то, что было внутри.

Часть первая

Что самое плохое ты сделал в жизни? Я не хочу говорить об этом, но я расскажу тебе о самом плохом, что со мной случилось… о самом ужасном.

Питер Страуб, «История с привидениями»

1

Хотя жена и дети спали, Игорь, закрыв дверь кабинета, провернул барашек защелки и подергал за ручку. В крохотной каморке, бывшей когда-то кладовой, едва умещались письменный стол, шкаф и легкое офисное кресло. За шесть лет владения домом Игорь запирался в кабинете дважды. Первый – когда перечитывал скопленные на покупку «Тойоты» деньги. Второй – когда плакал, узнав о смерти отца.

Он собирался начать еще вчера, после традиционного ночного блуждания по закоулкам интернета. Даже набил слово «Воспоминания» в окне текстового редактора. И вдруг понял, что так не годится. Нужна бумага. Выплеснуть на нее скопившуюся внутри скверну, а потом сжечь.

Из верхнего ящика он достал ручку, старый потрепанный журнал «Умники и умницы» и общую тетрадь на девяносто шесть листов. Днем он полчаса простоял у прилавка, выбирая цвет. Сразу исключил черный, красный и бирюзовый. Остановился на белом. Подумал, что пусть хотя бы обложка у этой мерзкой истории будет светлой. Но теперь увидел, что ошибся. Белая выглядела как кожа мертвеца.

«Запись 1 от 21.09.2017 г.». Игорь поставил точку и отодвинул тетрадь в сторону. Неплохо бы собраться с мыслями и еще раз подумать, как это должно выглядеть.

Сначала он все вспомнит, а потом разложит по полочкам. Методики Адамс и Прогоффа здесь не совсем подходят. Он будет писать по-своему, где-то на стыке, углубляя первую и упрощая вторую.

Не дневник, а скорее книгу воспоминаний: с диалогами, описаниями чувств и мыслей, чтобы заново пережить все то, что тогда с ним случилось. Несколько сеансов психоанализа, конечно, были бы намного эффективней. Особенно если обратиться к Перову. Но с его вдумчивым отношением к делу такая помощь будет дорого стоить. От семи до двенадцати лет тюрьмы.

Пару недель назад появились первые тонкие аллюзии, как легкий ночной туман над кладбищем. Новый зоомагазин на Ленина с плетеными птичьими клетками в витринах. Мужик с лопатой наперевес на рекламном щите рядом с парковкой. Потом намеки стали грубее. В среду в «Магните» рыжая девчонка с кем-то громко объяснялась по телефону: «Нет. Теперь никто. Просто знакомая». А вчера в гараже на полке он обнаружил этот самый журнал, который сейчас лежал у него на столе. Сборник кроссвордов «Умники и умницы», шестой номер за две тысячи третий год.

– Это ведь не просто совпадения. Верно? – вслух спросил он себя.

Игорь повернулся к книжной полке, на которой стоял портрет-шарж Фрейда. Нос основателя психоанализа на картине одновременно являлся согнутой ногой обнаженной женщины, а густые брови – лобком. Подарок Северина на сорокалетие. Фрейд, слава богу, ничего не ответил. На этот раз. Но если все пустить на самотек, рано или поздно Фрейд заговорит, и тогда место работы превратится для Игоря в место заключения.

– Стоп. Давай без истерии, – вслух оборвал себя Игорь. – Да. Проблемы есть. Но я еще не разговариваю по телефону с инопланетянами и не копаю убежище в преддверии ядерного апокалипсиса.

Игорь взял со стола журнал и поднес к глазам.

На обложке была нарисована блондинка в очках и с карандашом в руке, выглядывающая из-за высокой стопки книг. Ее широкая улыбка по замыслу художника должна была выражать счастье от интеллектуального развлечения, но на Игоря сейчас она производила совершенно иное впечатление. Девица злорадствовала. Ты думал, что все позади, но все только начинается.

Когда-то на журнал поставили то ли стакан, то ли бутылку с маслом – и на обложке осталось подковообразное пятно. Масло прошло сквозь тридцать шесть страниц и проявилось на тыльной стороне. Что бы могло значить это тридцать шесть раз повторенное С – «СНОВА» или «СМЕРТЬ»? В любом случае, точно не «СЧАСТЬЕ».

Игорь отложил журнал, взял со стола ручку и склонился над тетрадью.

Итак, отправные пункты повествования: мои мысли, мои желания, мои страхи. И все в прошедшем времени. Разделы заведомо неравносильные, и надо будет очень постараться, чтобы последний не вытеснил остальные.

2

«Запись 1 от 21.09.2017 г.

Допустим, я болен. Тогда возникает вопрос: «Как все началось?» Не в смысле сроков и обстоятельств появления первых проблем с психикой, а в смысле причин появления этих проблем.

Прекрасно помню тот день, когда я познакомился с Шматченко в шестом кабинете. Это случилось через месяц после того, как я ушел из поликлиники и устроился в диспансер. Выходит, мне тогда было двадцать восемь.

Когда я вошел в кабинет, Шматченко уже был там. Он сидел на привинченном к полу стуле в дальнем конце комнаты, туго спеленатый в смирительную рубашку. Кстати, одна из последних смирительных рубашек в диспансере. Крепкая мешковина родом из СССР продержалась до две тысячи пятого. Ему было под семьдесят. Несмотря на худобу, это был вполне крепкий дед. Шматченко спал. Лысая голова склонилась, подбородок касался груди. Приоткрытые губы чуть изогнулись в снисходительной улыбке, обнажив крупные желтые зубы. Я не мог работать со спящим и хлопнул дверью чуть сильнее, чем требовалось. Шматченко открыл глаза и посмотрел на меня. Глаза белые и пустые, как матовое стекло, зрачки светлые, едва различимые.

– А где Боря? – спросил он, и под тонкой пергаментной кожей старика проступили желваки. – Боря обещал принести мне соль. Они ее боятся.

Я ответил, что Савенко ушел в отпуск. Про фирменный трюк Бориса Алексеевича – перед отпуском раздавать коллегам самых безнадежных больных и не забирать их обратно по возвращении – в ординаторской слагали анекдоты. Но на тот момент я ничего об этом не знал и воспринял подлянку как проявление особого доверия.

– Мне нужен Боря, – запротестовал Шматченко, когда я сказал, что Савенко в данный момент принимает солнечные ванны где-то под Геленджиком. – Он обещал принести мне йодированную соль. В нашей воде не хватает йода. Вам это известно? Отсюда проблемы с щитовидкой. А если в воду для полива добавлять несколько капель йода, то огурцы вообще не будут болеть.

И его понесло. Помню, что в те годы я особенно был внимателен к резонерству. Пытался уловить логику мышления больного, которая впоследствии должна была помочь в терапии. Шматченко раскачивался на стуле, вновь прикрыв глаза и погружаясь в собственную болтовню все глубже и глубже. Я было попытался его перенаправить, но безуспешно. Он меня не услышал. Случись это сейчас, я бы не стал его прерывать. Подождал бы и дал ему выговориться. Даже если бы на его разглагольствования ушел час. Хотя нет. Вру. Случись это сейчас, я бы вышел из кабинета. Выбежал из больницы. И больше никогда туда бы не возвращался.

Шматченко продолжал говорить. Я открыл папку, которую перед отъездом передал мне Борис Алексеевич, и отыскал вопросник. Бумаги выглядели странно: никаких скоб и скрепок – только клей. Привет от Ганнибала Лектора и Сары Коннор. Пройденные пункты были обведены кружком, а на противоположной стороне разворота были записаны ответы. Выглядели они даже для традиционно гнетущего бреда больных довольно зловеще.

«После смерти Вера оказалась слишком болтлива, я и пожалел, что не зашил ей рот».

«Умерла от стыда, и я похоронил ее в песочнице».

«Кажется, что на ветках висят тряпки, но на самом деле это кишки».

Еще я обратил внимание на род деятельности больного. В строке «Место работы, должность» было записано: «Народный целитель».

– Так, Олег Альбертович. Ладно. На чем вы тут остановились? – Я старался придать своему голосу невозмутимость и по-деловому обвел вопрос кружком. – Когда вы поступили в диспансер, в ваших карманах санитары нашли два собачьих глаза. Как они туда попали?

Пациент дернулся, как будто получил пулю в лоб, и замолчал. Потом зажмурился и стиснул зубы. При этом он продолжал улыбаться. Вены на шее вздулись в толщину пальца и зашевелились под кожей, как черви. Лицо побагровело. У меня мелькнула мысль, что сам Борис Алексеевич, возможно, не собирался читать все вопросы по порядку. Но дело было сделано.

– Я умею готовить отличный суп из собачьих глаз! – вдруг во всю глотку заорал пациент. – Но для этого мне нужна соль! СОЛЬ!!! Принеси мне соли или выпусти меня отсюда. Верни вещи и телефон!

Мумия – а именно на внезапно ожившую мумию Шматченко тогда стал похож – потянулась ко мне и оскалилась. Из раскрытого рта полетела слюна. Тело затряслось, словно к стулу подключили ток.

– Выпусти меня отсюда! Или я выйду сам! Прошагаю по трупам в белых халатах, вперед к светлому будущему! – Он рвался так сильно, что закрепленные к полу ножки стула больше не казались гарантией безопасности. Я встал из-за стола и попятился к двери. Находиться там было все равно что стоять перед разъяренной собакой и ждать, когда штырь, к которому привязана цепь, выскочит из земли.

– Я порежу вас всех чайной ложкой, которую мне дают за завтраком! – продолжал орать Шматченко. – Набью карманы вырванными языками! Гагарин не летал в космос, а его друг Микки-Маус работает на израильскую разведку. Слышишь ты, вонючий молокосос? Если ты сейчас же не принесешь мне соли, я вырву твои глаза и затолкаю тебе в рот!

Утром следующего дня я вручил санитару Мишке бутылку «Арарата» за то, что тот без спроса заглянул в кабинет и оборвал этот монолог тычком в нос».

3

Игорь проснулся усталым и разбитым. Ночью ему снова снилось проклятое дерево. Он сел на край кровати и подпер голову ладонями. В последнее время после пробуждения Игорь патологически медленно приходил в себя. Для себя он называл это «просыпаться», хотя понимал, что данная формулировка весьма условна.

В свете утреннего солнца ночные страхи расплывались и бледнели. Но не исчезали. Взгляд скользнул по кровати и замер. Смятая простыня на том месте, где спала жена, выглядела до дрожи знакомо. Но тогда была ночь и спальня была меньше. А снизу не доносились звон посуды и журчание воды из крана.

– Лиза, быстрей! Завтрак остывает! – крикнула из кухни Марина.

Игорь вздрогнул и посмотрел на часы. Десять минут восьмого. Опять проспал. На завтрак времени нет. Он наскоро почистил зубы и умылся. Бриться было некогда. Ладно. Щетина вполне может выглядеть как дань моде. Этакий доктор Хаус из русской глубинки.

На кухне пахло рисовой запеканкой. Марина вставала в половину шестого, чтобы успеть приготовить завтрак. Она стояла у раковины и мыла сковороду. Игорь обнял ее сзади и прижался щекой к щеке.

– Выспался? – спросила жена.

– Так себе, – ответил он, не вдаваясь в подробности, и помахал дочке рукой. – Лизуня, привет.

Лиза не ответила и отвернулась.

– Что случилось?

– Кое-кто порисовал в ее альбоме, – ответила за нее Марина.

– Да елки-палки! Когда он успел? В восемь от тещи приехали.

– Видимо, нашел время. А я ей сто раз говорила: не бросай свой альбом где попало.

– Он лежал у меня на столе! – обиженно выкрикнула Лиза.

Игорь подошел к дочери, обнял ее за плечи и прижал к себе. Лиза подняла голову и посмотрела на отца. Крупные верхние резцы и жалобный взгляд исподлобья делали ее похожей на несчастного кролика, ищущего защиты.

– Я куплю тебе новый, – пообещал Игорь.

– Не надо. Там еще остались чистые листы. – Лицо Лизы сжалось, голос задрожал. Несколько секунд она балансировала на грани плача, но сдержалась.

– Давай поторапливаться. Я подвезу.

Лиза кивнула и сделала два больших глотка чая. С ней Игорь всегда умел найти общий язык.

Дверь в мансардную комнату запиралась снаружи. Игорь отодвинул толстый шпингалет и вошел в мир патологического порядка, где существенное значение имела не только последовательность расставленных на тумбочке фигурок животных, но и угол их поворота к окну. В этой комнате время текло по своим законам – медленно, тягуче. Независимо от смены времен суток и года за окном.

Сын склонился за столом над раскрытой тетрадью, похожей на начатый вчера дневник. Только обложка была не белой, а синей и листы были не склеены, а переплетены пружинкой. Со стены за ним наблюдали Винни-Пух и Ослик Иа из диснеевского мультфильма. Комната пережила два ремонта, и оба раза Сережа настаивал на прежних обоях. Последний раз этот раритет пришлось заказывать в интернет-магазине. На полке над столом стояли два десятка исписанных тетрадей. Сережа не разрешал их выбрасывать.

Игорь сделал два шага и сел на угол расправленной кровати. Так он делал каждое утро.

– Доброе утро, сынок.

Сережа не ответил. Зажатый в кулаке карандаш медленно двигался по разлинованному листу. На уроках он держал ручку как положено, зажав тремя пальцами, но «кладбища надежд», как называл эти художества Игорь, Сережа всегда рисовал только таким образом. В каждой клеточке маленький крест. Изначально знаков было намного больше: палочки, кружки, галочки. Но со временем кресты вытеснили все остальное.

Это было любимое занятие сына: каждый день Сережа заполнял не меньше четырех тетрадных листов и очень расстраивался, когда получалось меньше. Пару раз Игорь заставал его за столом среди ночи: Сережа не включал электричество и рисовал кресты в свете луны.

Заполненные тетради отправлялись на полку в строгом хронологическом порядке. Как он отличал эти тетради друг от друга – непонятно.

– Сережа, – позвал Игорь сына, – пора собираться. Скоро придет Екатерина Олеговна.

Сережа не повернулся. Карандаш продолжал движение. Если выбросить из кадра кресты в тетради и бессмысленное выражение лица, могло показаться, что парень работает над какой-то сложной интеллектуальной задачей. Увлеченно и с упоением, боясь отвлечься и потерять мысль. Возможно, для Сережи именно так оно и было.

– Сережа, – повторил Игорь спустя минуту, – заканчивай. Я опаздываю.

Сережа положил карандаш, закрыл тетрадь и отложил ее в сторону. Потом повернулся и посмотрел на отца. Вернее, на Игоря смотрел только его правый глаз, левый косил вниз. Если бы не кожная складка, скрывающая внутренний край глаза, дефект был бы не так сильно заметен. Глаза сына были того же бледно-серого оттенка, что и глаза Шматченко. В последнее время Игорь часто думал об этом.

– Те Иса? – спросил Сережа.

– Лизе сегодня в школу. Она поиграет с тобой, когда вернется. И пожалуйста, больше не трогай ее вещи без разрешения.

Сережа кивнул. Не потому, что вспомнил об альбоме, а потому, что он всегда соглашался с тем, чего не понимал.

– Пойдем.

Игорь легко потянул сына за руку. Сережа встал, из-под майки вывалился большой белый живот. Когда-то они вместе по утрам делали зарядку, но суета быстро уничтожила здоровую инициативу. «Надо попробовать достать из кладовки велотренажер», – подумал Игорь. Два года назад Марина сбросила лишние килограммы, вращая педали, и Сережа вполне мог бы сделать то же самое.

Они спустились в ванную, и Игорь помог сыну снять штаны. До четырнадцати лет утренним туалетом Сережи занималась Марина. А потом сказала, что ей неловко смотреть на хозяйство взрослого парня, даже если он ее сын.

– Давай писай, – скомандовал Игорь, и в унитаз потекла струйка мочи.

Сережа мог бы помочиться и сам, но на это ушло бы минут пять – для сегодняшнего утра непозволительная роскошь. Игорь вытер туалетной бумагой капли мочи с ободка унитаза и обшарил взглядом полку.

– Черт ногу сломит, – выругался про себя он.

Зубная щетка сына затерялась где-то среди бесчисленных пенок для душа, скрабов, эфирных масел, банок с морской солью и кусков пемзы. Этим добром была завалена вся ванная комната. Каждый вечер Марина намыливалась по сорок раз и терла себя мочалкой так, словно только что пересекла вброд болото. Эта патологическая чистоплотность тоже произрастала из июня две тысячи третьего года. Хотя Марина об этом не знала.

4

Анна Николаевна ушла в учительскую за журналом, и в классе было шумно. На последней парте Светка Фадеева показывала сбившимся в кучу одноклассникам фотографии из Инстаграма. Виталик и Слава боролись у доски и мешали пройти к своей парте новенькой, Оле Рябовой. Оставалось пять минут перемены. Идти в буфет уже было поздно. Было бы неплохо повторить правило про деепричастный оборот, но разве кто-то еще читает учебник? Для того, кто с трудом вливается в коллектив, любое выпячивание в тысячу раз хуже двойки по русскому языку. Лиза вынула из портфеля альбом для рисования и придвинула его поближе к соседке.

– Катюша, смотри, что Сережка сделал.

Катя повернулась вполоборота и косо взглянула на исчерканного пастой рыжего кота.

– Видишь, крестов понаставил. Как в своих тетрадях.

Катя пожала плечами. Пять минут назад она получила сообщение от Казанцева Андрея. Сейчас он в конце класса разглядывал вместе со всеми фотки Фадеевой. Андрей предлагал дружить. Взгляд Кати рассеянно блуждал по испорченному рисунку, а уши ловили смех и обрывки фраз, летящие с последней парты. Лиза видела это, но продолжала говорить. К невниманию она привыкла. Роль младшей подруги лучше одиночества.

– Каждый день он могилы рисует. В каждой клеточке по кресту. Представь, что за таракашики у него в голове. В мансарде две полки с такими тетрадями. А пятна на лапе видишь? Там, где фломастер расплылся. Это от его слюней. Всегда капают, когда он пишет. Мама не знает, что он и ночами кресты ставит, а мне из кровати очень хорошо слышно, как он наверху страницы перелистывает.

– Похоже на демотиватор, – перебила ее подруга, тщательно проговаривая каждую букву в сложном слове. – Как будто у кота вместо хвоста антенна выросла из-за того, что он долго телевизор смотрел.

Катя усмехнулась собственной шутке и достала телефон. Она уже решила, что согласится встретиться с Казанцевым, но скажет, что у нее уже есть парень. Сашка из соседнего двора. Пусть Казанцев немного попереживает. Иногда – не сегодня, но время от времени такое случалось – Катя делилась событиями из личной жизни с соседкой по парте, и та слушала ее открыв рот.

О том, чтобы встречаться с мальчишками, Лиза и не мечтала. Дома и в школе, по настоянию мамы, Лиза носила тусклые цвета и длинные юбки. В «Одноклассниках» у нее были четыре друга: мама, папа и еще две случайные девочки с разных концов страны, которых она никогда не видела и никогда не увидит. Такие же серые мышки, как она сама.

Лиза собралась перевернуть страницу, чтобы показать кролика из «Тайной жизни домашних животных» (тоже с крестом на лбу), когда Виталик вдруг вырвался из захвата Славы и бросился бежать вглубь класса. Случайный взмах руки – тетрадь и розовый пенал с Принцессой Пони на крышке полетели вниз. Пенал раскрылся: карандаши и ручки покатились по полу. Коричневая от половой краски подошва отпечаталась прямо в центре раскрывшейся тетради по русскому – на домашней работе от двенадцатого сентября.

– Аккуратней можно?

Вопрос Лизы прозвучал скорее как просьба, чем как упрек. И тут же, к ее облегчению, утонул в общем гаме. Виталику не обязательно было это слышать. Лиза сказала только для того, чтобы не выглядеть лохушкой в глазах Кати. Но Виталик услышал.

– Иди в жопу, Бобер, – тут же отозвался он.

Кровь прилила к лицу. Лиза присела на корточки и молча стала собирать вещи. Она даже не подумала ответить на оскорбление грубостью. Виталик мог и ударить.

Это все из-за зубов! Огромных уродливых резцов! Из-за них она выглядит то ли кроликом, то ли бобром. Из-за них ее дразнят с первого класса. Папа обещал, что, когда голова подрастет, зубы не будут казаться такими крупными. Голова подросла, но подросли и зубы. Сотни раз по пути из школы домой ей хотелось повыбивать проклятые резцы подобранным с дороги камнем.

– Катюш, ты не видела, куда стерка закатилась? – спросила Лиза подругу, не отрывая взгляд от пола.

В ответ донесся приглушенный смех. Лиза подняла глаза. Катя зажала рот ладонью и отвернулась.

Сначала Лизе показалось, что Катя смеется над чем-то другим. Наверное, что-то еще случилось после того, как ее вещи оказались на полу. Она обвела взглядом класс, но не заметила никаких перемен. Виталик забыл о ней и снова сцепился со Славой. Учительницы по-прежнему не было. Фадеева продолжала комментировать фотографии. Или, может быть, Катя вдруг вспомнила какой-то забавный случай? Или ей просто смешинка попала в рот. Как Сереже. Он ведь тоже иногда ни с того ни с сего смеется. Было бы здорово найти еще какое-то объяснение Катиному смеху. Но Лиза не смогла. Она собрала свои вещи, пересела на свободную предпоследнюю парту и там разрыдалась. Никто из одноклассников этого не заметил.

5

Высадив у школы дочь, Игорь сменил радиостанцию и выкрутил громкость приемника на три четверти. Приглушенная болтовня ведущего сменилась на гитарные рифы и надрывный голос Арбениной.

С тобой проводит ночи тридцать первая весна

И без сомнения ревнует ко всему,

Бьет стекла…

Нога утопила педаль акселератора в пол. Из приоткрытого окна в салон ворвался бодрящий холодный ветер. И хотя на улице была не весна, а осень, и давно уже не тридцать первая, Игорь подпевал с большим воодушевлением.

Эмоциональный подъем после выезда из дома он заметил давно. Сначала казалось, что это из-за квартиры. Что неприятные воспоминания, связанные со съемной однушкой, впечатались в подсознание. Но перепады настроения сохранились и после переезда в дом.

На работе все шло ровно. У шестерых из семи его пациентов наблюдалась выраженная положительная динамика. Особенно Игорь был рад за Дубцову – двадцатилетнюю наркоманку. Из-за разрушенной амфетамином печени возможности медикаментозного воздействия были ограничены. Без преувеличения можно было сказать, что Игорь лечил ее словом.

Леша Шпак, усталый и счастливый, как лишившийся девственности подросток, пришел на работу на час позже положенного.

– Господа, ночью у меня родился сын, – сообщил он с порога ординаторской. – В шесть вечера жду вас всех в «Пингвине». Во избежание новогодних недоразумений белые халаты и рабочие проблемы прошу оставлять перед дверью.

– Про недоразумения мог бы и промолчать, – отреагировал Ситников.

На Новый год пьяный Ситников чуть не подрался с Перовым из-за отсутствия нужных нейролептиков на складе. Игорь успел пообещать Шпаку, что придет, прежде чем позвонила Марина и напомнила, что собирается вечером постричься. Лиза пойдет с ней, и кто-то должен побыть с Сережей. Предложение перенести визит в парикмахерскую на другое время было встречено многочисленными упреками и стенаниями.

– Ладно. К четырем я буду, – уступил Игорь, глядя на скривившего физиономию Шпака.

«Она просит до тех пор, пока не добивается своего, и уверенно превращает меня в тряпку, – подумал Игорь. – И утренний подъем настроения, после выхода из дома, корнями уходит в эти бесконечные бытовые одолжения».

Это был правдоподобный, но ложный вывод.

6

И все равно перед уходом в парикмахерскую жена наградила Игоря укоризненным взглядом. Он отказался вести Сережу на прогулку.

– Если хочет, пусть погуляет во дворе, – сказал он.

– Ты ни разу не гулял с ним с мая месяца, – упрекнула его Марина.

На этот раз она предусмотрительно воздержалась от дальнейшей интерпретации желаний Игоря и его поступков. Пустые нападки. Он не стеснялся сына. Просто любопытствующие и сочувствующие взгляды прохожих действовали на нервы. Особенно сейчас.

В зарешеченном окне мансарды догорало солнце. Через полчаса будет темно. Игорь положил на стол перед сыном карандаш с тетрадью и включил свет. Можно было спускаться. В отличие от сестры Сережа никогда не ходил по комнатам, не шумел и не задавал вопросов. Очень удобный ребенок для няньки, которая собралась заняться своими делами.

На кухне Игорь поставил чайник и раскрыл планшет.

– Вы готовы, агент Малдер? – спросил он себя вслух.

Что-то подобное он всегда произносил, чтобы подчеркнуть ироничное отношение к тому, что будет происходить дальше. Наигранно ироничное, если быть откровенным до конца.

На планшете оставалось меньше половины заряда. На час хватит. Игорь вбил в поисковую строку: «Краснодарский край, Ольгово, Стеблицкий, Красин» – и нажал ввод. Первые годы из-за неверных ключевых слов он потратил сотни часов на чтение небылиц про НЛО, Снежного человека и межгалактические порталы. Все эти сайты объединяло отсутствие точных географических координат.

Игорь пробежал глазами по результатам поиска. Среди бледно-синих строчек не было ни одной новой. Все те же две статьи, которые, как ему казалось, описывали события, связанные с Местом. Остальное представляло собой горы примелькавшегося информационного мусора.

Первая статья из электронной версии краевой газеты «Кубанские новости» об инциденте в поселке Стеблицком. Зимой две тысячи девятого из поселка вдруг разом пропали пять старух и два деда. Родственники обратились в милицию. Не похоже было, чтобы люди куда-то уехали. В опустевших домах остались их вещи и деньги, в грязных кружках недопитый чай. Статья называлась «Кавказская «Мария Целеста». Исчезнувшие были последними жителями поселка. На этом обстоятельстве автор статьи делал особое ударение.

Вторая публикация – даже не статья, а короткая заметка в шесть абзацев – была посвящена массовой гибели рыбы в озере Вшивом. В происшествии винили фермера, чьи поля прилегали к водоему. Но тот категорически отрицал сброс пестицидов, мотивируя здравым смыслом и заоблачными ценами на химические препараты.

Оглядев результаты поиска и не обнаружив ничего нового, Игорь перешел к картам. На поиски нужного квадрата уходило минут десять. Закладок он не оставлял. Фотографии со спутника загружались медленно и нехотя, будто повинуясь желанию Места спрятаться.

Обновлений не было. Снимок, сделанный прошлой зимой, он видел уже раз сто. И все равно, как и сто раз прежде, Игорь почувствовал легкий холодок в районе затылка. Редкий заснеженный лес напоминал грязную плитку на дорожках в парке: белый фон с многочисленными темными зернами. На фоне леса проступало бледно-коричневое глиняное пятно. Почти правильный круг с крупной черной точкой в центре. Тепло, исходящее из-под земли, растопило снег. Пятно было похоже на глаз. Нечеловеческий. Круглый. С коричнево-желтым цветом глазного яблока. Как будто из-под земли выглядывала огромная рыба или лягушка.

И все же сейчас Место выглядело не так броско, как раньше. Теперь, когда тысячи специалистов, энтузиастов и просто бездельников ежедневно обследуют поверхность Земли, первоначальный вид был бы слишком опасным. Люди были нужны Месту, но для того, чтобы сохранять контроль, этих людей не должно было быть слишком много. На первом снимке, тогда еще черно-белом, с убого низким разрешением, Место выглядело как нейрон – ядро с отходящим от него тесным переплетением отростков. Фантастическое зрелище. Сейчас сеть из корней практически исчезла. Скорее всего, корни замело пылью. В ветреную сухую погоду там должно быть много пыли из-за перекопанной земли. Проплешина выросла и потемнела. Пожалуй, глазом оно могло показаться только человеку с разыгравшимся воображением.

– Человеку вроде меня, – сказал Игорь вслух. – Для всех остальных оно выглядит как курган, карьер или пруд.

Игорь дважды ткнул пальцем в экран. Увеличенное до максимума изображение превратилось в картину кубистов. Где-то Игорь читал, что со спутника можно читать лежащую на земле газету, но снимков такого качества или даже близкого к нему никогда не попадалось. Он приблизил планшет к глазам. В черноте зрачка можно было разглядеть все цвета радуги. В том числе и бирюзовый.

И все же, несмотря на маскировку, время от времени там должны оказываться случайные люди. А как иначе? Иначе и быть не может. Охотник или грибник. (Не приведи господь встретить там зверя или поесть собранных там грибов.) Или еще кто-то, кого не останавливает ни странная патологическая веселость, растущая по мере приближения к полянке, ни знак «Стой! Опасная зона!». И вот еще один человек становится свидетелем чуда. Но – снова никаких проблем. Место сумеет заставить его сохранить секрет.

Игорь прислушался к тому, что делается наверху. Тишина. Ни шороха одежды, ни сопения (Сережа часто сопит, когда на чем-то сосредоточен). «Кладбище надежд» растет неслышно.

– Сережа, с тобой все в порядке? Я сейчас поднимусь.

Прежде чем убрать планшет под телевизор, Игорь удалил историю просмотров. Марина время от времени заглядывала туда. Контролируя интересы дочери, жена могла вдруг обнаружить странные интересы мужа. Ему бы этого очень не хотелось.

7

«Запись 2 от 22.09.2017 г.

Когда-то я читал про советского хирурга, участника полярной экспедиции, который сам себе вырезал аппендицит. Не помню фамилии, но не важно. Хочется думать, что в каком-то смысле я повторяю его поступок. Однако в голову упрямо лезет барон Мюнхаузен, который пытался вытащить себя за волосы из болота. Ладно. Это так, к слову. Вернемся к нашим баранам.

С чего все началось? Вероятно, в поисках ответа можно было бы исписать десяток тетрадей. Я начал историю с Шматченко, но были еще некоторые обстоятельства, о которых стоит упомянуть.

Мы решили стать родителями через три года после свадьбы. Для молодых людей, живущих на съемной квартире от зарплаты до зарплаты, это было довольно смелое решение. Помню тот вечер, когда после ужина Марина сказала: «Давай заведем ребеночка», а я кивнул в ответ. Как Адам с Евой, мы по взаимному согласию стали на дорожку, уводящую из Райского сада. Только в отличие от библейских героев наша тропинка вела не на Землю, а прямиком в ад.

Мы решили завести ребенка. Сейчас это звучит забавно. Но кто мог знать? Помню, как, впервые не надев презерватив, я на полном серьезе прикидывал дату рождения.

– Казино «Удовольствие» приветствует своих гостей. Ваши ставки, господа? – шептал из темноты спальни невидимый крупье.

– Ставлю на двадцать четвертое апреля. На белое, как новая пеленка, – мысленно отвечал я и лез к Марине под одеяло.

– Не угадали. Шестое июля. Красное, – спустя пару недель злорадствовал плод моей фантазии в белых перчатках, клетчатом пиджаке и с бабочкой на шее. – Красное, как использованный тампон.

Спустя несколько месяцев, когда отсутствие беременности больше невозможно было объяснить случайностью, мы вышли на Первый уровень обеспокоенности. Занимались сексом по календарю в рекомендуемых позах, пили витамины и гуляли вечерами в парке. Гуляли преимущественно молча, хотя думали об одном. Тогда я и стал обращать внимание на детали, которых прежде не замечал. Оказалось, что Марина отворачивается от беременных, что я сам перестал ходить по лестнице, чтобы не видеть детскую коляску на лестничной площадке этажом ниже, что по пути на работу каждый день обхожу стороной два детских сада и магазин «Детский мир». Кстати, мертвые зоны в моем маршруте существуют и по сей день – это моя фирменная фишка.

Как-то на шашлыках у Никифоровых, когда я вернулся из туалета к столу, прежде шумно галдящая компания вдруг примолкла. Пауза запомнилась. Через полчаса, когда граница неловкого сдвинулась, а языки развязались, я спросил у Сашки, что именно Никифоров говорил обо мне. Сашка долго вспоминал, а потом сказал: «Ничего. Он рассказывал про свою дочку». Не столько отсутствие ребенка как такового, сколько чувство собственной неполноценности отравляло нам жизнь.

Не все были так деликатны, как Никифоров. Отлично помню, как активно взялась за нас Вера Васильевна. К тому моменту Свидетели Иеговы уже прочно держали тещу под уздцы. Она принесла Библию с дарственной надписью «Сестре Вере от Наставника», несколько икон и два тряпочных мешочка с сушеной травой. Утренний чай приобрел терпкий травянистый привкус, а прикроватная тумбочка в спальне превратилась в иконостас. Пару раз я заставал жену с тещей на кухне читающими вслух Священные Писания при свете тонких церковных свечей. Сказать прямо, что все это чушь, означало обидеть Марину. Я разворачивался и шел смотреть телевизор. В конце зимы Вера Васильевна отправила Марину в Петербург к святым мощам. Не знаю, что ей сказал иеромонах Филарет, к которому она ходила на прием, но из поездки жена вернулась несколько приободренной. Заряда оптимизма хватило на три месяца.

К лету стало ясно, что ни аэробика в кровати, ни Марьин корень, ни кости святой Ксении нам не помогут. Мы перешли на Второй уровень обеспокоенности.

Марина обратилась к врачам. Ее положили на месяц в Центр матери и ребенка. Оттуда она вышла с диагнозом «бесплодие», пачкой рецептов и советом «надеяться на лучшее». В то время уже делали ЭКО, но стоила процедура больше моего годового заработка.

Если не можешь изменить ситуацию, попробуй изменить отношение к ней. Вряд ли Марина осознанно следовала этому тезису, но после двух лет тщетных попыток забеременеть она все чаще стала говорить о приемных детях. «Мир не такое уж замечательное место для того, чтобы радостно открывать в него двери новым людям, – говорила она. – И вместо того, чтобы добавить к шести миллиардам еще одного несчастного, разумнее попытаться сделать счастливым кого-то из уже живущих». Когда аутотренинг не срабатывал, Марина запиралась в ванной, и сквозь тонкую гипсокартонную перегородку я слышал ее плач. Пытаться ее успокоить означало продлить страдания. Я включал телевизор и добавлял звук.

Женившись на бесплодной женщине, я превратился в кастрата. До свадьбы Марина ничего не говорила про непроходимость маточных труб. Могла ли она не знать об этом? Изменило ли бы такое признание мое намерение жениться? Не знаю. Но не произнесенные ею слова порождали в моей голове темные мысли. Я чувствовал себя обманутым.

Глядя в экран, я думал о Наташе, которая через день заходила в гости. Крутила задницей и трясла сиськами у меня перед носом. Хочешь – давай. Я с удовольствием. Это был самый простой и самый короткий выход из ситуации. Если Марина не может стать матерью, пусть ею станет кто-то другой. Я был почти уверен, что Наташа согласится. Ребенок на стороне – не такое уж уникальное явление. А Марина? Если она обманула меня, у меня есть моральное право сделать то же самое.

Потом мне становилось противно от собственных мыслей. Я говорил себе, что люблю свою жену. Что рано или поздно у нас все получится. Что будут дети и надо только еще немного подождать. Добавлял громкости на телевизоре. Но заглушавшая плач Марины болтовня ведущих не перебивала моих собственных мыслей.

Да, это был скверный жизненный этап. Но тот, что следовал за ним, был еще хуже».

8

Следующим днем была суббота.

– Держите, Игорь Андреевич, – самый симпатичный регистратор Диагностического центра «Здоровье» Света Теремова протянула ключ с брелоком.

Четыре часа приема в Центре приносили столько же, сколько два дня работы в больнице. Полученная здесь зарплата на два дня задерживалась в среднем ящике стола, чтобы потом навсегда исчезнуть в бездонной яме, имя которой «Ипотечные платежи».

У двери кабинета сидела старуха, старше матери Игоря лет на десять, в тонком поношенном пальто. Шея пациентки была перемотана шелковым платком, который вряд ли мог служить украшением. Данная деталь станет важным пунктом в анамнезе – как солнцезащитные очки в пасмурный день или широкий браслет на запястье (как правило, на левом). Игорь решил, что обязательно спросит про платок, но, скорее всего, не сегодня – вряд ли она сразу будет готова откровенно обсуждать такие вещи. Правая рука пациентки накручивала талон на указательный палец левой. Палец был тонкий, кривой, с коротким обгрызенным ногтем. На кушетке рядом с ней стояла хозяйственная сумка.

– Одну минуту, – кивнул ей Игорь. – Я переоденусь и приглашу.

Семнадцатый кабинет делили между собой трое: кардиолог Ирина Аркадьевна – понедельник, среда, пятница, хирург Борис Львович – вторник, четверг и, собственно, Игорь – суббота, с девяти до двенадцати.

Оказавшись в кабинете, старуха села на диван и поставила сумку у ног. Большинство посетителей кабинета садились на стул. Внешним видом старуха плохо вписывалась в типаж пациента заведения. Ей больше подошла бы поликлиника. Но психи на то и психи, чтобы разрушать стереотипы.

Игорь открыл карточку. Вверху страницы ровным почерком Светы было написано: «Галина Сергеевна Солодовникова. Семьдесят четыре года. Библиотекарь. Пенсионерка. Первичный осмотр».

– На что жалуетесь, Галина Сергеевна?

– На здоровье. Я схожу с ума. Вы ведь знаете, как это бывает?

Вкрадчивая интонация заставила Игоря оторвать взгляд от карточки и заглянуть в глаза пациентке. Взгляд у женщины был твердый, сфокусированный. Вполне адекватный.

– Да. Конечно. И все же хотелось бы подробнее.

– Во мне живет другой человек. Если его можно называть человеком. И во время сна пытается завладеть моим телом.

– Давно это с вами?

– Да. Довольно давно. Вас еще на свете не было, когда это началось.

Игорь посмотрел в окно. За стеклом на ветке болтался полиэтиленовый пакет и шуршал на ветру. Бирюзовый. Намного светлее ленты, привязанной когда-то к Дереву счастья.

Игорь отодвинул карту, раскрыл рабочий блокнот на новой странице и взял авторучку. Статус: «Сознание ясное. Речь связная, правильная. Одежда чистая. Платок на шее. Обгрызенные ногти, коротко острижены волосы. Немного сморщен нос, как реакция на неприятный запах либо незначительную боль. На первый вопрос ответила вопросом».

– Вы представляете себе этого человека? Или это что-то вроде незнакомого голоса и копошения внутри черепа?

Старуха склонила голову и посмотрела под ноги. Тощие пальцы по-птичьи вцепились в сумку. Синюшные губы вытянулись, глаза часто заморгали и заблестели.

– Этот человек – мой брат. У меня был брат. Он погиб пятьдесят пять лет назад, когда служил в армии под Горячим Ключом. Вы когда-нибудь были в Горячем Ключе?

– Нет, не был. – И это была правда, в тот раз они не заезжали в город и проехали мимо.

И потом все летние морские маршруты всегда пролегали через Новороссийск.

– А я была. Когда ездила к брату в часть после его смерти. На обратном пути. Тогда я еще девчонкой была. Девятнадцать лет. Его засыпало в шахте. Тело так и не смогли достать. Дома мы похоронили пустой гроб с фотографией.

– Вы мысленно разговариваете с ним?

– Нет. Теперь уже нет. Только чувствую.

Авторучка коротко пробежала по странице блокнота. «Плюс-симптомы: осязательные галлюцинации, бред. Минус-симптомы отсутствуют».

– Что значит – теперь уже нет? А раньше разговаривали? – спросил Игорь.

Старуха облизнула губы.

– Да. Мы были двойняшками. Понимаете? Это почти как близнецы, но не совсем. Уверена, что мысленно он первый обратился ко мне. Из нас двоих он всегда был первым. Первым сел. Первым пошел. Очень умным был. Первым научился читать. Первым родился и первым умер.

– Так. Секундочку, – перебил ее Игорь. – Мы говорим о телепатии?

– Называйте это как хотите. Сверхчувствительность, обостренная интуиция. Я много читала про этот феномен – профессия располагает к чтению. И знаете что я думаю? Врожденная психологическая связь между близнецами скорее правило, чем исключение. То же самое касается и двойняшек. Другое дело, что не всем удается развить эту природную способность.

Мы никогда не играли с братом в прятки – это было бессмысленно. Математичка Неля Гавриловна с третьего класса не задавала нам одинаковых заданий на контрольных, даже если мы сидели на разных рядах. И я точно знала, что Витя после танцев целовался с Леной Жидковой в десятом классе, хотя в тот момент находилась за сорок километров от сельского клуба. Я не видела этого и ни от кого не слышала. Просто знала, и все.

– То есть сначала эта, так сказать, телепатическая связь с братом не особенно беспокоила вас?

– Беспокоила? Нет. Это было счастье. Но все изменилось после его смерти. Благословение обернулось проклятием.

– Вы обращались за помощью к специалистам?

– Нет. Никогда. Боялась попасть на учет. Зарплата библиотекаря больше, чем пособие по инвалидности. К тому же я хотела иметь полноценную семью. Вам знакомо желание иметь детей, доктор?

Игорь встал и подошел к окну. Ему не нравились ее вопросы. Взгляд вцепился в пакет. Сквозь стекло он не мог слышать шуршание целлофана. Но это не значит, что звука не было. Он был, и он раздражал. Игорю захотелось выскочить на улицу, забраться на дерево и сорвать чертов пакет с ветки.

– Да. Конечно. Родные знают о ваших проблемах?

– Гена знал. Мой муж. Но его давно нет на свете. А дочка, наверное, догадывается. Я никогда не разговаривала с ней об этом.

– Вы прожили жизнь с, условно говоря, еще одной личностью в голове, а обратились за помощью только сейчас. Почему?

– Он убил маму. Но сейчас я не хочу говорить об этом.

Что-то подобное Игорь ожидал. Это нервозное сжимание кулаков и загнанный, но решительный взгляд. Убить кого-то или убить себя. Скрытая агрессия. По-хорошему после такого признания он должен был отложить блокнот и выписать направление в стационар. Но если старушка полвека собиралась на прием, вряд ли она бегом помчится в больницу.

– Вы когда-нибудь пытались покончить с собой?

– Нет.

– Это хорошо. Ну что ж. На сегодня достаточно. Надеюсь, вы были со мной откровенны.

Игорь достал рецептурные бланки, которые носил с собой в кармашке барсетки отдельно от ключей и документов. В том же отделе лежал пятикубовый шприц и три ампулы «Фентанила». Два года назад в этом кабинете пациент проломил стулом голову своему отцу, который привел его на прием, и разбил окно. Парня нагружало на глазах, а он, Игорь, ничего не мог с этим поделать.

– Давайте поступим следующим образом, – сказал он, вписывая дату. – Я выпишу вам таблетки. Недорогой препарат, но достаточно эффективный. По одной таблетке два раза в день. Принимать начнете прямо сегодня. А через две недели мы с вами снова встретимся. Когда будете записываться в регистратуре, обязательно скажите, что это повторный прием. Денег с вас не возьмут. И вот мой телефон. Если вдруг почувствуете себя хуже, звоните в любое время. На закуску последний вопрос. Почему вы не пошли в поликлинику?

– Вы же не работаете в поликлинике.

– Вам кто-то меня посоветовал?

– Да. В некотором смысле – да.

– И кто же, если не секрет?

– Покойный брат.

9

После завтрака мама просила поиграть с Сережей. Лиза напомнила ей про испорченный альбом, взяла планшет и заперлась у себя в комнате. Вообще-то родители запрещали ей так делать. Боялись, что она будет смотреть картинки для взрослых, где голые мужчины и женщины занимались СЕКСОМ. Но одно дело запретить и совсем другое – проконтролировать. Впрочем, непристойных картинок Лиза не смотрела, намного больше ее интересовала афиша местного кинотеатра. А про секс ей и так все рассказала Катя.

Трейлер к четвертой части «Джуманджи» почти закончился, когда за окном появился Сережа. Он крутился, неуклюже отпрыгивал и дергал плечами, как будто танцевал. Голова была опущена. Правым глазом он смотрел себе под ноги, а левым косил, как будто невзначай старался заглянуть в окно. Жирные прыщавые щеки вздрагивали при каждом движении. Что-то происходило у него под ногами, но из окна Лиза могла видеть только верхнюю половину тела. Потом брат исчез, и Лиза услышала, как он отплясывает по листам шифера, сложенным в углу. В десять Сережу позвала мама. Это означало, что пришла Екатерина Олеговна и у Лизы есть два часа, чтобы свободно побродить по двору, не опасаясь неприятных встреч.

– Лиза, надень шапку! – крикнула мама из кухни, когда она распахнула входную дверь.

– Хорошо, – ответила девочка и набросила на голову капюшон.

Ей некогда было искать шапку – были дела поважнее. От порога ноги понесли Лизу к окну спальни, к тому месту, где танцевал Сережа.

Дальний угол двора был узким и тихим. Чуть больше трех шагов отделяло дом от забора. Взрослые редко появлялись здесь, и дети считали угол своим секретным местом. На шести кирпичах пачкой лежали листы шифера, брошенные здесь прежними хозяевами. Из-под шифера торчала грязная измочаленная бельевая веревка. Лиза наклонилась и подняла ее. Сухая. Значит, она появилась здесь после вчерашнего дождя. В тонких синтетических волокнах запутался мелкий мусор. На прошлой неделе эта веревка лежала в кладовке, аккуратно смотанная и чистая.

Лиза медленно потянула веревку на себя и вдруг резко отдернула руку. Локоть ударился о каменный забор. Боль электрическим разрядом прошла от локтя до кончиков пальцев, но завороженная внезапным открытием девочка не заплакала.

Окоченелый труп кота был похож на мягкую игрушку, брошенную зимой на морозе. Веревка подходила к шее и пряталась в длинной серой шерсти. Пустые глазницы были влажными от крови. Рот приоткрыт. Фиолетово-черные губы вытянулись, обнажив белые иглы зубов. Как будто кот смеялся над собственной смертью. Кота звали Пушок. Лиза слышала, как соседка тетя Надя долго звала его на завтрак сегодня утром. Это было уже после того, как Сережа плясал под окном.

10

Когда в час дня Игорь вернулся домой с работы, на пороге его ждало мусорное ведро. Последние двадцать лет мусор Игорь выносил по вечерам.

– Изменения в расписании? – спросил он Марину.

– Попутный груз, – ответила жена. – Основной – за домом. Не хочу, чтобы это валялось до вечера.

«Это» оказалось задушенным и изуродованным соседским котом.

Прежде чем отправиться к мусорному баку, Игорь поинтересовался у жены, как кот попал во двор. Марина ответила, что он обратился не по адресу. Дети тоже не смогли внести ясность. Рассказ дочери был эмоциональным и бессодержательным. Рассказ сына – просто бессодержательным. В большинстве случаев Игорю удавалось угадывать смысл Сережиных слов, но не сегодня.

Игорь раскрыл пустой пакет с надписью «Спасибо за покупку» и положил его на землю рядом с мертвым котом. Без сомнения, это был кот Калабуховых – крысолов и охотник. Тот, который таскал цыплят из сарая Квасовых и регулярно гадилв цветнике Марины. Тот, которого обещал повесить Федя Квасов за задушенных цыплят.

Игорь вспомнил Лизиного кота Рыжуню, который пропал четыре года назад. Возможно, его тогда при сходных обстоятельствах нашли Калабуховы. Надо позвонить Квасову и предложить бесплатную консультацию. Ладно, отомстил за цыплят – убил кота, но зачем было перебрасывать труп через забор и, главное, зачем выкалывать ему глаза? Это уже стопроцентный диагноз. Хотя, может быть, птицы? В книгах и фильмах вороны частенько начинают пир именно с глаз.

Игорь представил, каким тело будет на ощупь, и его передернуло от отвращения. Веревка на шее животного оказалась весьма кстати. Прежде чем выйти со двора, Игорь остановился у калитки.

Выбросить кота вместе с объедками и клочками использованной туалетной бумаги означало уравнять его с мусором. Да, он мертв, но это кот. В недавнем прошлом разумное существо. Может быть, даже не глупее Сережи. И вот так просто выбросить его в мусорный бак?

Игорь посмотрел на пакет. Не превращать же из-за сантиментов собственный огород в скотомогильник. Можно было бы взять лопату, вывезти труп за город и там похоронить, но на это уйдет не меньше часа. Целый ритуал. Не много ли чести для пакостника, который гадил много лет под ирисами Марины? Игорь вышел со двора и аккуратно, словно боясь, что его могут услышать, прикрыл за собой калитку. Мусорный бак стоял на углу квартала. Путь к нему пролегал мимо дома Калабуховых. Внезапная встреча с хозяевами кота была бы весьма неприятна.

Легче всего было бы поздороваться и пройти мимо. Просто кивнуть головой или поднять руку. Зачем Калабуховым мертвый кот? Не будут же они поминки справлять. Но тогда получится, что он в каком-то смысле потворствует убийце, скрывая факт смерти кота. Тогда объясниться? Но как это будет выглядеть? Он сообщит новость и протянет Наде дохлого кота в пакете с надписью «Спасибо за покупку»? Или раскроет пакет (так рыбаки показывают улов), чтобы хозяйка могла в него заглянуть? Или вытряхнет труп животного на асфальт? Или вытащит его оттуда за веревочку?

Фантазии походили на глумливую чушь. Но черт возьми, сам Игорь здесь ни при чем. Ситуация изначально была на грани абсурда. Как мертвый соседский кот мог попасть к ним во двор? Может, Федя со злости пытался забросить труп обратно хозяевам, но не докинул? Или мертвого кота затащили в огород собаки (Марина много раз видела чужих собак в огороде и просила затянуть бреши в рабице). Или опять же птицы.

Как ни странно, альтернативных подозреваемых в убийстве у Игоря не было. Слишком часто сосед обещал поквитаться с котом. Ситуацию не изменила даже веревка. Ну и что, что она выглядит знакомой? Девять из десяти бельевых веревок микрорайона наверняка были куплены в «Магните» на углу. И зарождающаяся мысль о том, что кота мог убить сын, так и не обрела словесной формы и смутным беспокойным чувством растворилась в темноте бессознательного.

11

После обеда Игорь с семьей поехал к теще. По инициативе Марины вечерние визиты давно стали обязательной частью субботней программы. Самой противной ее частью.

Теща жила в десяти минутах езды на Красноармейской, в тупике. На шести сотках располагались небольшой кирпичный домик, сарай и огород. Сколько себя помнил Игорь, двор всегда охраняла мелкая истеричная собака – Шарик или Красавчик. Они слишком часто чередовались, чтобы пытаться их запомнить.

Вера Васильевна жила бедно, несмотря на помощь обеих дочерей. Все деньги, что оставались после уплаты коммуналки и покупки хлеба с кефиром, она несла в церковь. Карман настоятеля назывался «церковной сокровищницей». О далеко не аскетическом образе жизни отца Павла по городу ходили легенды, подкрепляемые короткими газетными заметками, но Веру Васильевну, как и многих других бабулек, одурманенных опиумом для народа, это не смущало.

Теща была интересным с профессиональной точки зрения человеком и совершенно невыносимым в бытовом плане. Раньше желчный характер Веры Васильевны в значительной степени нивелировал тесть. Михалыч был беззлобным мужиком, любил поговорить про охоту и рыбалку и после выхода на пенсию большую часть времени был под мухой. Но шел четвертый год, как он покоился в земле.

Игорь редко выдерживал в доме тещи более получаса. Этого времени Вере Васильевне вполне хватало, чтобы изгадить ему настроение.

В кружках на столе остывал травяной чай, и по кухне витал запах чабреца. Марина, Игорь и Вера Васильевна сидели за столом. На диване в углу свернулась калачиком Лиза. Она отказалась и от чая, и от игр с Сережей, который катал по полу в соседней комнате кресло-качалку. Переход тещи от общих фраз к обвинениям был резким, как бросок кобры.

– Зачем ребенку это искушение? – спросила она и указала на оттопыренный карман Лизиных штанов.

Глаза Веры Васильевны округлились так, словно она увидела на внучке пояс шахида. В кармане у Лизы лежал простенький «Самсунг», который купил Игорь три недели назад. Он просил дочь не показывать телефон бабушке, но бабушка умела видеть больше, чем ей показывали.

– Это не искушение, а средство связи, – ответил Игорь и отхлебнул из кружки.

Чай по вкусу напоминал запаренную солому. Игорь старался говорить спокойно и ровно, не вызывая дополнительного раздражения.

– Связи с кем? С наркоторговцами и педофилами? Вчера по телевизору рассказывали про клуб самоубийц, собранный через интернет. Две трети членов клуба – дети до четырнадцати лет. Ты хочешь, чтоб Лиза прыгнула с крыши?

Переход от абстрактного «вы» к конкретному «ты» в два предложения был явным признаком закипания. Доказывать Вере Васильевне отсутствие интернета на Лизином телефоне было бессмысленно. Превращать диалог в сеанс психотерапии не было желания. Марина молчала. Она всегда молчала, когда говорила мать. Игорь отодвинул от себя недопитую кружку и встал из-за стола.

– Ничего я не хочу, – сказал он и повернулся к Марине. – Я подожду вас на улице.

«Пусть в следующий раз едет сама», – подумал Игорь. И водительские права, и необходимые навыки вождения у жены были.

Моросил мелкий дождь. Еще оставалась нерассказанной история про мертвого кота, а теща не пожаловалась на высокое давление и словом не обмолвилась про Ленку. Ждать придется минут двадцать – не меньше. Чтобы не мерзнуть на пороге и не сидеть в машине, Игорь пошел в сарай.

Сарай теща превратила в дом-музей. В центре стоял облезлый журнальный столик и проваленное кресло. На столе пепельница и пачка журналов «За рулем». Правая стена – стенд «Домашнее хозяйство»: молотки, отвертки, ножовки и дрели. Левая – «Охота и рыбалка»: удочки и спиннинги, болотные сапоги, побитая молью голова лося и три пустых гвоздя. На одном из них когда-то висела двустволка (в сейф Михалыч прятал ее раз в год, когда приходил инспектор по оружию), на двух других – зубастые капканы на крупного зверя. Ружье теща продала через месяц после смерти мужа, хотя оно могло бы стать главным экспонатом музея. Для того чтобы переоформить оружие на себя, ей пришлось бы получать лицензию. А капканы теща сохранила и убрала в сейф для оружия. «От греха подальше». Под «грехом» она подразумевала его плоды – любознательные и вездесущие.

Все по большому счету было на своих местах. Но при живом тесте пепельница редко бывала чистой и пустой. Журналы никогда не лежали стопкой. А ровно выглаженная накидка кресла тряпкой лежала у Михалыча под задом. Еще изменился запах: вместо табачного дыма и пота теперь пахло хлоркой. В попытке сохранить эхо прожитой жизни Вера Васильевна вытравила даже то, что могло сохраниться само собой.

«А как бы распорядилась моими личными вещами Марина в аналогичной ситуации?» – подумал Игорь.

Его вещей было не так много: одежда, любимая стеклянная кружка, компьютер, журналы по психиатрии, дурацкий портрет Зигмунда Фрейда да связка ключей с брелком из замши с надписью «WELCOME HOME». Скорее всего, жена поступила бы так же, как ее мать. Не из любви, а из пустого подражательства. И кабинет превратился бы в сарай. Марина заходила бы туда раз в месяц, чтобы вытереть пыль. До тех пор, пока вдруг случайно не обнаружила бы дневник. Этот день был бы днем закрытия кабинета-музея. Игорь усмехнулся, представив, как будет меняться ее лицо от страницы к странице. Страх и обида заставят ее сжечь все, вплоть до авторучек. И развеять пепел на семи ветрах, чтобы вышвырнуть навсегда из памяти покойного мужа. Забыв о том, что все похороненное в голове рано или поздно выбирается на поверхность.

12

Марина поцеловала его в щеку и сдвинулась на свою половину кровати. Игорь отдышался, сел на промокшую простынь и уставился на часы. В воздухе воняло потом и чищеным картофелем. Начало четвертого. Свет они выключили три часа назад. Он трижды засыпал, но Марина будила его снова и снова. Медовый месяц часть вторая. Двадцать лет спустя.

– Обалдеть. Мы откатали месячную программу. Что на тебя нашло? – спросил он жену.

– Тебе не понравилось?

– Да. Но с чего это вдруг? Ты «Виагры» выпила?

– «Виагра» только для мужиков.

– Тогда отчего?

– Во-сем-над-цать. Мне снова восемнадцать, – пропела она в ответ.

Спина Игоря покрылась гусиной кожей. Так случалась всегда, когда кто-то отвечал ему цитатой из песни.

– Помнишь, мы договаривались никогда не обсуждать постельные сцены? – спросила Марина.

– Не помню. Но я помню, как ты говорила, что тебе не нравятся «Бурановские бабушки». Пойдешь купаться?

– Нет. Поздно. Утром искупаюсь.

– Как хочешь. А я пойду.

– Не разбуди детей.

Марина отвернулась и засопела. Игорь вышел в коридор. После ванной, несмотря на поздний час, он не вернулся в постель, а заперся в кабинете.

13

«Запись 3 от 23.09.2017 г.

Была ли Наташа случайным участником тех событий? Мог ли на ее месте оказаться кто-то другой? В центре хитросплетения закономерностей, теперь уже явных и раскрытых, случайность кажется невозможной. И все же это наверняка была случайность. Потому что в противном случае проклятое Место можно было бы считать божественно всесильным. Такое допущение рвет логику. Зачем заманивать в ловушку, если можно просто притянуть к себе жертву, подавляя волю? Притянуть и поглотить.

– Я хочу спать с тобой, – наигранно пропела Наташа, заменив слово, но сохранив мотив «Наутилиуса».

Праздновали Новый год. Мы остались с ней наедине в гостиной у Бурцевых. Было около двух часов ночи. За окном взрывались редкие петарды. Вместе с энтузиазмом исполнителей и ведущих медленно угасал «Голубой огонек». Слепцовы и Панченовы разошлись по домам. Марина удалилась в туалет. Хозяева грели на кухне чайник и раскладывали по тарелкам последние кусочки торта.

Наташа обняла меня. Прижалась грудью и посмотрела в лицо тонко подведенными фиолетовой тушью глазами. Она была уверена, что, вновь и вновь заставляя меня балансировать на краю измены, рано или поздно добьется своего. Прошлые провалы не беспокоили ее, и она улыбалась. Я прислушивался к звукам в прихожей, чтобы оттолкнуть Наташу от себя, как только зашумит слив унитаза.

– Мне есть с кем спать, – ответил я. – Да и тебе, кажется, тоже.

– Ревнуешь? – рассмеялась она.

Она была красивей, умней и смелей Марины. Именно ее смелость в комплексе с гипертрофированным либидо поставила крест на наших взаимоотношениях. Это случилось за год до того, как я познакомился с Мариной, после того как выяснил, что все многочисленные «просто знакомые» Наташи переспали с ней по нескольку раз. Она мне точно нравилась, но припев из старого шлягера «ты тоже будешь у меня четыреста второй» (одна из ее любимых песен того времени, кстати говоря) не давал спать по ночам. Если называть вещи своими именами, Наташа была блядью.

И да. Раз уж я вдруг перешел к жестким формулировкам – самое время начистоту написать о себе. Уже тогда моя «мягкая» позиция казалась мне довольно двусмысленной. Один грубый ответ легко положил бы конец приставаниям, но его с моей стороны не последовало. Тогда я называл свои вялые отказы дипломатией, попыткой сохранить дружеские отношения с Наташей. Сейчас я бы назвал такую линию поведения пассивным флиртом, а себя похотливой тряпкой. Никакого самобичевания – просто я называю вещи своими именами. В отличие от Наташи я был слишком труслив для того, чтобы подчиниться своим плотским желаниям или даже признаться себе в них.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я.

Она засунула мне руку в джинсы, а я шутя отбивался.

– Хочу тебя. Ничего не могу с собой поделать. Давай закроемся в туалете. Или завтра? Я дежурю. Скажи Маринке, что ушел в магазин за хлебом или что-то в этом роде.

– Все магазины завтра закрыты.

– Придумай что-нибудь еще.

– Я не хочу ничего придумывать. И тебе советую завязывать с этим делом.

Даже сейчас, годы спустя, я не могу с уверенностью сказать, что именно двигало Наташей. Жажда мести? Любовь? Или просто дерзкое чувство юмора? Да, Наташа любила посмеяться. Но моя старая майка и кружка свидетельствуют в пользу серьезных чувств. А может быть, она все это подстроила. Она могла. Все, что было связано с этой женщиной, – неоднозначно и противоречиво. Человек, много сделавший для меня, готовый ради меня на все, годами методично отравлял мне жизнь. Она была моей первой женщиной, ближайшим другом и злейшим врагом в одном лице. Через два года после того, как мы с ней «расстались навсегда», нас снова «познакомила» Марина.

Когда жена вернулась в комнату, мы сидели по разным концам стола и смотрели телевизор.

После чая за Наташей заехал очередной «просто знакомый» на белой БМВ (я выглянул в окно, когда она разговаривала с ним по телефону).

– «…И я лечу туда, где принимают…» – сказала Наташа цитатой из Высоцкого, надевая дубленку.

Следом за Наташей отправились домой и мы. С неба сыпался мелкий снег. Редкие прохожие громко смеялись и шутили. Полпути мы шли молча.

– Как ты думаешь, – спросила Марина, – Бурцевы отправили детей к родителям из-за нас?

Я пожал плечами.

– Уверена, что так оно и есть. Из наших знакомых бездетной осталась одна Наташка. Думаю, года через два она выйдет замуж, и тогда у меня не останется ни одной подруги. Ни детей, ни подруг.

Марина боготворила Наташу почти как мать, и в случае распада нашего идиотского любовного треугольника я вполне мог остаться в меньшинстве».

14

«Запись 4 от 23.09.2017 г.

– Мама говорит, что Бог не дает нам детей, – сказала Марина на пятилетие нашей совместной жизни. – Думаю, она обобщает. Это мое проклятие, и ты не обязан его со мной делить. Если до конца года беременность не наступит, я подам в загс заявление на развод. Но прежде мы попробуем обмануть Бога.

На ЭКО мы истратили намного больше, чем могли себе позволить. Семейный бюджет трещал по швам. Четыре попытки. Четыре! Половину мы заняли, половину дали мои родители. Спасибо тебе, отец, за все, что ты для меня сделал. Я так и не сказал тебе этих простых слов. Но черт возьми, лучше бы ты не был таким добрым.

Когда теща услышала о том, что мы собираем анализы, необходимые для процедуры, она заявила свое категорическое «не вздумайте». «Молитесь о детях. Обращайтесь к нему. Но не делайте этой мерзости». К этому моменту она уже носила в кармане отказ от переливания крови на случай несчастного случая. Ее слова не были неожиданностью ни для меня, ни для Марины. Иногда дураки говорят правильные вещи.

Четыре протокола ЭКО растянулись на девять месяцев. За это время мы намотали тысячи километров в поездках и обросли долгами, на выплату которых ушло восемь лет. Четырежды холодная игла протыкала яичники Марине, чтобы втянуть в себя несколько капель жидкости, которая могла превратиться в ребенка. Четырежды выращенных в пробирке эмбрионов врач подсаживала в матку. Трижды, спустя пару недель, Марина смывала в унитаз кровавые сгустки.

Теща была права. Это была мерзость. Желание обзавестись потомством ослепило нас. И превратило в детоубийц. Врач был только исполнителем. Заказчиками были мы сами. Клиника репродукции и развития одновременно являлась комбинатом смерти. На одного рожденного ребенка приходились десятки нерожденных. Выброшенных. Слитых в раковину равнодушной рукой санитарки эмбрионов. Так что болезнь Сережи вполне можно рассматривать как возмездие. А «кладбище надежд» – как напоминание о совершенном преступлении. Послание от призраков, утопленных в раковине детей, которое они передают нам через своего уцелевшего брата».

15

Всю неделю лил дождь. Воздух остыл и повлажнел. Деревья сбросили последнюю листву и погрузились в сон. В понедельник по пути в магазин Игорь заметил, что на улицах стало тише. Машины из-за огромных луж сбавили ход. Редкие пешеходы шли молча, кутались в куртки, втягивали головы в мокрые капюшоны и торопились побыстрее оказаться в тепле. Люди не смотрели вперед и друг на друга. Только под ноги. Как будто кроме грязи их ничего больше не интересовало.

Грязь и холод. Снаружи и в голове. Навязчивые воспоминания о далеком прошлом продолжали лезть наружу. Днем они мешали сосредоточиться, а ночью заснуть. Игорь начал принимать успокоительное и теплые ванны с пропитанной хвойным экстрактом морской солью. Благо этим добром была заставлена вся верхняя полка ванной комнаты.

В доме похолодало, и Игорь включил отопление. В подвале затарахтел циркуляционный насос, как будто сам дом замерз и застучал зубами. Ротор подклинивало еще с весны, и его давно следовало заменить.

На работе отделение заполонили жертвы осеннего обострения. В ординаторской говорили о надвигающейся эпидемии гриппа (до Москвы уже докатилось, скоро будет и у нас), об увеличении пенсионного возраста, росте заболеваемости онкологией. Синоптики обещали потепление, но обещания не помогали.

Для Марины первые три рабочих дня недели уместились в один. В понедельник она подготовила исковое заявление к поставщику инертных материалов, отправила жалобу на проверяющих в Комитет по природным ресурсам и до четверга занималась исключительно домашними делами. В перерывах между приготовлением пищи и глажкой она много разговаривала (или, точнее, пыталась разговаривать) с Сережей. Искала положительные сдвиги в реабилитации сына и не находила их. Больше года они топтались на месте.

«Бог не случайно сделал людей разными», – повторяла Вера Васильевна, когда речь заходила о внуке. Время от времени Марине удавалось находить утешение в этих словах. Но порой она выходила из себя. Тогда, схватив сына за плечи, Марина трясла его и кричала: «Проснись! Услышь меня! Ты не можешь быть таким идиотом!» Потом, взяв себя в руки, она садилась на диван и усаживала рядом с собой Сережу. Обнимала его. Поворачивалась к нему лицом и подолгу смотрела в его тусклые, немного косящие глаза, на скошенный подбородок и приоткрытый рот.

Для Лизы выходные прошли в ожидании. Она заглядывала в телефон по сто раз на день и спала, не выпуская его из рук. Катя не позвонила. В понедельник по пути в школу Лиза решила, что сама подойдет к Кате и они помирятся. Но судьба подбросила ей очередную подлянку. На ее место, пустовавшее со дня ссоры, села Света Павлушкина.

У Сережи появился новый секрет. Он был спрятан в шкафу в картонной коробочке из-под кубиков. Да-да, у недоразвитого мальчика тоже могут быть свои секреты. Их может быть даже больше, чем у обыкновенных детей. Как правило, Сережины секреты были очень надежны. Он забывал о них раньше, чем кто-то успевал их раскрыть. Но этот, последний, мог стать исключением. Секрет напоминал о себе тонким тошнотворным запахом. Сереже пришлось дважды открывать коробку и брызгать внутрь папиным одеколоном. Этот секрет должен был стать сюрпризом для учительницы, и мальчик сильно переживал, что мама найдет коробку раньше, чем придет Екатерина Олеговна.

16

На стоянке у «Красной площади» было не протолкнуться. Игорь, двигаясь со скоростью черепахи, внимательно смотрел по сторонам и все равно едва не зацепил белый «Вольво».

– Пап, а кого ты больше любишь – меня или Сережку? – спросила Лиза, перегнувшись через подлокотник.

Вопрос продолжал разгоревшуюся в отделе детской обуви дискуссию по поводу цвета ботинок. Игорь принял сторону жены: не потому, что грязно-болотный цвет ему нравился больше оранжевого, а потому, что ему надоела толстая продавщица, сверлившая Сережу взглядом. Теперь Лиза на свой лад корила его за предательство.

– Больше всех я люблю маму, – попытался вывернуться Игорь.

– Ладно. Тогда скажи, кого ты ждал сильнее, когда мама носила нас в животике?

– Дочь, не задавай глупых вопросов, – сказала Марина.

– Ну скажи, пап.

Игорь не собирался предаваться воспоминаниям. Это произошло само собой.

Он вдруг вспомнил, как пятнадцать лет назад сидел на диване и смотрел новости, когда Марина выскочила из туалета в одних трусах. В одной руке у нее был зажат телефон, а в другой, как свечу в церкви, она держала белый предмет размером с карандаш. Кончик предмета мелко дрожал.

– Две полоски, Игорь. Слышишь? Их две, – шептала она. На ее лице сияла улыбка, а в глазах стояли слезы. Голос совсем сел. И невозможно было понять – смеется она или плачет, пока Игорь не разглядел предмет в ее руках. Это оказалась палочка «Эвитеста».

…А из динамика телефона кричала Наташа, срываясь на рыдания: «Поздравляю тебя, подруга! Я так за тебя рада!»

Вспыхнувший впереди красный сигнал светофора вернул его к действительности. Игорь притормозил и посмотрел в зеркало. Лиза уже набрала воздуха в легкие, чтобы повторить вопрос.

– Я ждал вас обоих, но по-разному, – упредил ее Игорь. – Тебя с радостью и волнением. Сережу – с радостью и страхом. Вообще-то ваше появление – две большие тайны. Когда-нибудь, когда ты подрастешь, я обязательно поделюсь с тобой по крайней мере одной из них. Но не сейчас.

Он посмотрел на сына. Тот перелистывал страницы только что купленной тетради и медленно водил пальцем по пружинке переплета. Сережина тайна была больше.

– Что-то ты чересчур разговорился. – Марина произнесла это тем самым тоном, которым неделю назад Вера Васильевна клеймила сотовый телефон.

– Я сказал что-то лишнее?

– Игорь, она еще совсем маленькая девочка. И ей не нужны твои откровения.

Игорь дернул плечами. Загорелся зеленый. Марина сказала что-то еще, но Игорь ее уже не слушал. Тело управляло машиной, а сознание снова провалилось в прошлое.

«Мы сорвали джекпот, – на следующий день сказала Марине Ольга Владимировна, врач-репродуктолог, которая провела все четыре протокола. – Мы ухватились за микроскопическую возможность и победили. Ближайшие девять месяцев вы должны быть осторожны как никогда. Вероятность повторной беременности – практически нулевая. Вы должны во что бы то ни стало выносить этого ребенка».

17

«Запись 5 от 30.09.2017 г.

Кажется, последние несколько дней я чувствую себя лучше. Навязчивые состояния случались, но не такие глубокие, как, скажем, неделю назад. Хотя да – это кое-что мне напоминает. Студенческие пьянки. Стоишь в туалете у зеркала и пытаешься критически оценить себя. И чем ты пьянее, тем кажешься себе нормальнее. Но это так, лирическое отступление. Ближе к делу.

Из кабинета гинеколога мы вышли втроем. Я, Марина и наш еще не рожденный ребенок. Я чувствовал его присутствие, хотя он и был размером меньше спичечной головки. Я обнял жену в коридоре и чуть не расплакался. Это было действительно чудо. Тем же вечером я собрал ребят: Никиту, Мишку и Андрея. Накрыл стол в кафе. Не сказал, по какому поводу, но, думаю, друзья меня поняли.

Долгожданная беременность наполнила нашу жизнь радостью и смыслом, как бы банально это ни звучало. Марина ожила и похорошела, как будто вышла вместе с травой и деревьями из зимней спячки.

– Расцвела, – сказала как-то мама. – Значит, будет мальчик. От девочек дурнеют.

Палочку «Эвитеста» с двумя красными полосками Марина заламинировала и носила в сумочке как талисман, приносящий удачу.

В «Психологии» за две тысячи восьмой год есть статья, автор которой на полном серьезе утверждает, что беременность всегда порождает ревность мужа к еще не рожденному ребенку. Я смеялся в голос, когда читал этот опус. Беременность сблизила нас с такой силой, что казалось, будто в кровь нам подсыпали магнитного порошка. Маринины набухшие груди с потемневшими влажными сосками подолгу не давали мне заснуть, и совет гинеколога свести половые отношения к минимуму звучал проклятием. Но главное, что замаячивший на горизонте ребенок связал нас духовно. Я все время думал о Марине. Звонил ей каждый час. Старался пораньше вернуться с работы и не отпускал ее далеко от себя. Вечерами, поужинав, мы забирались на диван и, обнявшись, подолгу сидели вместе. Марина тогда работала в юридическом отделе кондитерской фабрики и приносила с работы крекеры. У нее появился аккуратный круглый животик. Мы жевали печенье, запивали чаем и болтали до поздней ночи. Я часто гладил ее по животу. К тому моменту Шматченко уже почти год был моим пациентом.

– Это очень редкий случай гебефренической шизофрении, – сказал как-то Борис Алексеевич. – Невероятно поздний дебют, атипичное течение, двухуровневый бред – как раз для вас, молодой человек. Вы получите уникальный опыт.

В части опыта он не ошибся.

Памятуя о том, что лечение – это совместная работа врача и пациента, я старательно выстраивал отношения с Шматченко. Я перевел его в другую палату после того, как он пожаловался на буйных соседей, которые не давали ему спать по ночам. Я поговорил с поварами, чтобы они разрешали ему после ужина брать с собой из столовой щепотку соли. Присутствие соли в кармане успокаивало его. На доброе отношение пациент ответил зеркально и превратился из злобной мумии в чудаковатого деда. Да, иногда приступы агрессии все же случались, но он научился сдерживать себя, и смирительную рубашку на него больше не надевали.

Шматченко много и охотно рассказывал о своей бывшей работе в качестве хозяина зоомагазина. За ширмой историй про кроликов и морских свинок я видел ранимого несчастного человека. Мне было немного стыдно за собственную реакцию на его приступ при первом знакомстве в шестом кабинете, но по обоюдному молчаливому согласию мы никогда с ним не обсуждали тот случай.

Насколько я понял, народным целителем он стал сразу после того, как вынужден был закрыть магазин. Вряд ли это была попытка одурачить людей, скорее первое проявление болезни. Именно в тот период сумасшествие расцвело в нем пышным цветом. Весьма вероятно, что именно банкротство магазина, который он создал и в котором проработал много лет, стало причиной болезни.

Шматченко неплохо разбирался в травах, знал наизусть крупные фрагменты из Библии (случись ему встретиться с тещей, уверен, они нашли бы о чем поговорить) и не любил говорить о том, как переквалифицировался из бизнесмена-натуралиста в знахаря, хотя именно этот период представлял для меня наибольший интерес. Но я не настаивал. По совету заведующего отделением неприятные разговоры я дозировал так же тщательно, как провизор подбирает дозу змеиного яда.

Как-то осенью я случайно обнаружил в бумагах Шматченко два старых медицинских заключения. Согласно первому у него был запущенный диабет второго типа. Согласно второму – рак двенадцатиперстной кишки четвертой стадии. В последней строчке документа было написано: «Симптоматическое лечение по месту жительства», что означало отказ хирурга оперировать. По сути, эта бумага восьмилетней давности была посмертным эпикризом человека, который сейчас оказался моим пациентом. Весьма вероятно, что диагноз был поставлен ошибочно. И все же такая находка существенно изменила мои взгляды и на сумасшедшего целителя, и на народную медицину. Иронии и скепсиса поубавилось.

Шматченко был единственным из моих пациентов, к кому не приходил никто из родных. Это обстоятельство здорово осложняло лечение. То ли их вообще не было, то ли они от него отвернулись (возможно, предварительно отправив на принудительное лечение). В карточке, в графе «Основания для госпитализации» были указаны номер решения суда и дата его вынесения. Мне неизвестны были причины и обстоятельства, при которых Шматченко попал в больницу. Но то, что лечение было принудительным, я знал.

Иногда в ходе наших встреч вопросы задавал Шматченко. Ничего особенного. Общие вопросы о работе и о семье. Я не пресекал его любопытства: его интересы были важным индикатором психического здоровья. Отвечал я особенно не задумываясь, но всегда честно. Мне и в голову не могло прийти, что, пока я изучал его, он изучал меня».

18

В воскресенье утром на остановке в ста метрах от дома Прохоровых появилась старуха. На вид ей было далеко за семьдесят. Сухая, но вполне крепкая, в поношенном пальто и с теплым платком на голове. Еще один платок, но не шерстяной, а легкий и в прошлом цветастый, прикрывал шею. Правой рукой она держалась за край лавки, словно боялась свалиться с нее. Левой сжимала ручки хозяйственной сумки, стоявшей рядом.

Старуха большую часть времени смотрела себе под ноги на заплеванный семечками пятак земли, будто о чем-то глубоко задумавшись, и поднимала голову только на шипение раздвигавшихся дверей. Но автобусы любых номеров ее не интересовали. Она украдкой, пряча взгляд, смотрела на противоположную сторону улицы. На коричневые ворота с адресной табличкой «Фрунзе 15». Сквозь голые ветви ореха, растущего у забора, она видела окно кухни, зарешеченное окно мансарды и коричневую крышу из металлочерепицы. Небольшой дом был сложен из итальянского кирпича и окружен кирпичным забором с двумя проемами, загражденными стальными пиками. Дом был не новый – сейчас строят по-другому, – но ухоженный и аккуратный.

Автобусы останавливались редко. Через эту остановку проходило всего два маршрута:17-й с конечной в дачном кооперативе и 32-й, который шел до пригородного поселка Вольное. Ожидавших автобуса в среднем получалось около десятка – одни уезжали, подходили другие. Преобладали толстухи за пятьдесят, дачницы и местные сельские тетки. Они разбивались по группам в два-три человека и обсуждали расписание автобусов и погоду, но никто ни разу не попытался заговорить со старухой. Что-то отталкивающее было в этой угрюмой замкнутой женщине.

Рано утром, еще до рассвета, она вышла из дешевой гостиницы на другом конце города. Немного постояла на порожках, подняв лицо к небу, как будто принюхиваясь, и медленно двинулась вдоль квартала. Ее путь напоминал маршрут почтальона, которому нужно обойти несколько улиц. Иногда она делала крюк, иногда возвращалась обратно, но в целом сохраняла направление, двигаясь на юго-восток. Конечной точкой была эта самая остановка.

Столь же странным, как и маршрут, было содержимое ее сумки. Помимо двух застиранных носовых платков, кошелька, кнопочного телефона, смятых билетов и паспорта с иногородней пропиской там лежали сцепленные между собой три собачьих ошейника и три кодовых велосипедных замка.

Старуха провела на лавке два с половиной часа, прежде чем калитка дома, на который она тайком поглядывала, открылась. Из нее вышел средних лет мужчина в спортивном костюме. Не отводя глаз от человека, старуха отвернулась в пол-оборота и прикрыла рукой нижнюю часть лица. От тошнотворного запаха, который привел ее сюда, за сотни километров от дома, ее едва не вывернуло наизнанку.

19

Игорь мог бы еще поспать, но вышел из дома без четверти восемь. Свежее мясо быстро разбирали, особенно в теплое сентябрьское воскресенье после затяжных холодных дождей.

Обе витрины небольшого магазинчика были практически пусты, если не считать горку синих куриных потрохов, но судя по чавкающим звукам топора, летящим из подсобки, Игорь появился вовремя.

– Хозяин! – позвал Игорь.

На пороге появился Алик, высокий лысый черкес в заляпанном кровью грубом мешковатом фартуке.

– Привет, дорогой. Сколько лет, сколько зим.

Игорь покупал здесь мясо на протяжении пяти лет. Последний раз – с неделю назад. Если он заходил в магазин после работы в джинсах и рубашке, хозяин обращался на «вы». Если, как сейчас, в спортивном костюме, Алик говорил «ты» и позволял себе некоторые отступления от служебного протокола.

– Почему бледный такой? Заболел? – спросил мясник.

– Нет. Это я, как зайчик, к зиме готовлюсь.

– Зайчик?

– Да, зайчик, – ответил Игорь, глядя в серьезные глаза Алика. – Есть что-нибудь на шашлык?

– Есть, конечно. Свинина есть. Баранина есть. Говядина тоже есть. Шея, корейка, мякоть. Все есть.

Алик тщательно вытер окровавленные пальцы о фартук, как будто через минуту они не будут снова в крови.

– Крокодил есть?

– Крокодил? Нет. Крокодил нету. Шутишь, наверное? Халяль есть. Готовый шашлык есть.

– Что за халяль?

– Просто халяль. Сейчас все берут.

– Это что-то вроде кошерного мяса?

– Да, похож. В Бога веришь?

– По Богу у нас теща специалист.

– Понятно. Тогда халяль тебе не надо. Возьми свинины. Очень хороший мясо.

На обратном пути Игорь прикидывал, как будет мариновать. Уксус или минералка? Но в любом случае – побольше лука и перец только горошком. В зависимости от размеров кусков он возьмет с собой шампуры или сетку для барбекю. Мысли пробуждали аппетит.

20

День был солнечный и теплый, но Лизу все равно заставили надеть теплую кофту.

– Булку на пикник и батон на ужин, – сказала мама, протягивая сторублевую бумажку.

Оказавшись за калиткой, Лиза расстегнула молнию до пупка и свернула в противоположную сторону от «Магнита». Спустя несколько шагов в самостоятельно выбранном направлении она улыбнулась.

«Никакая я не мышка», – мысленно сказала она себе и подняла подбородок чуть выше обычного.

Хлеб можно было купить в булочной на Лермонтова, а по пути пройти мимо кинотеатра и посмотреть афиши. Трейлер «Джуманджи» был очень даже ничего. И та зазнайка с ярким макияжем, кажется, переместилась в тело пузатого ученого. Как смешно они придумали.

Смешно Лизе было до тех пор, пока она вдруг не обнаружила, что ее преследует тощая старуха в вязаной кофте и с платком на шее. Лиза точно уже видела эту женщину, когда только вышла из дома, – старушка переходила дорогу. Лиза запомнила ее, потому что та странно, как собака, нюхала воздух. Теперь, десять минут спустя, Лиза, поднимая оброненную купюру, увидела ее снова. В руках у старухи была темно-синяя сумка.

«Она просто идет в ту же сторону, что и я», – сказала Лиза себе, но собственный внутренний голос звучал уже не так смело и уверенно, как несколько минут назад у калитки.

Чтобы избавиться от мысли о преследовании, Лиза трижды свернула влево и очутилась лицом к перекрестку, который прошла несколько минут назад. Остановилась и обернулась. Из-за угла вышла старуха. Их разделяло метров двадцать. Старуха поймала взгляд девочки, и ее узкие губы зашевелились, обнажая ряд неестественно белых и ровных зубов. То ли она обращалась к Лизе, то ли бубнила что-то себе под нос. Как бы то ни было, Лиза точно знала, что не хочет этого слышать.

– Постой, внученька, – мог бы сказать вкрадчивый шелестящий голос. – Нет, я не ошиблась. Я знаю, что у тебя есть своя бабушка. Или даже две. Но я всегда называю маленьких девочек внучками. Иди ко мне.

НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С НЕЗНАКОМЫМИ. После того как в прошлом году пропал мальчик из параллельного класса, мама каждый день повторяла Лизе это правило как заклинание. В том числе и сегодня, когда давала деньги на хлеб. Незнакомец может оказаться очень нехорошим человеком. Но того мальчика никто не похищал. Он сам залез в старый холодильник на свалке, заперся в нем и задохнулся.

– Мама запретила разговаривать тебе с незнакомыми, верно? – спросит старуха. – Молодец, послушная девочка. Меня зовут бабушка Таня (Валя, Галя, Яга).

Вот и познакомились. И мамино заклинание больше не может спасти Лизу. Так делают все злодеи в фильмах – быстро знакомятся с детьми и превращаются из незнакомых в знакомых.

– Смотри. Я хочу тебе кое-что показать, – скажет старуха, раскроет сумку, и содержимое сумки будет последним, что увидит Лиза.

Новые кроссовки болотного цвета отвратительно выглядели, но были легкими и удобными. Лиза развернулась и побежала. Так быстро, как будто сама стала одной из участниц игры в «Джуманджи». Той скромной девчонкой, что обрела суперсилу.

21

На триста шестом километре Прохоровы бывали не раз. Небольшая лужайка с мягкой травой хорошо прогревалась солнцем. Река здесь была мелкой, и летом родители позволяли детям поплескаться. Лес был больше похож на запущенный парк – заблудиться в нем было невозможно. И самое главное – здесь редко появлялись другие компании, а значит, не было взглядов, любопытствующих и сочувствующих.

Костер прогорел. Углей было немного, но на двенадцать кусочков шашлыка много и не нужно. Игорь замариновал мясо в уксусе. Привет из советского детства. Он отодвинул последнюю горящую головешку в сторону и достал из пакета шампуры. Марина, сидя вполоборота к нему, расставляла пластиковые тарелки на старом синем покрывале, служившем скатертью.

– Вчера я заезжала в турагентство, – сказала жена. – Италия. Шесть дней, пять ночей. Восемьдесят шесть тысяч на двоих с перелетом.

Она назвала сумму так непринужденно, как будто речь шла о дневном заработке. Игорь вспомнил пустой ящик стола.

– По горящим путевкам будет дешевле, – сказал он.

– Не хочу по горящим. Ехать на отдых вместо человека, который собирался поехать и не смог. Возможно, заболел. А может быть, даже умер. Чтобы сэкономить, ты садишься в кресло мертвеца, спишь в его кровати и ешь его завтраки.

– Что за бред?

– Ну, может быть, я немного утрирую. Но знаешь, дорогой, горящие путевки – это как-то не по фэншую.

Игорь хотел заметить, что работать шесть дней в неделю тоже не по фэншую, но побоялся обидеть жену.

– А дети?

– Погостят у бабушек. Ты сможешь в декабре взять отпуск?

– Отпуск не проблема, а вот с деньгами сложнее. Может, давай в следующем году?

– Ты обещаешь уже пять лет. За это время Вадик Ленке три машины поменял. Я же не прошу чего-то невозможного. Хватит юлить, Игорь. Куда ни беги, все дороги ведут в Рим.

22

Куда бы ни вела тропинка, дальше идти по ней Лиза не собиралась. Девочка остановилась, и ровный треск мелких сухих веток под ногами стих. Сквозь голые ветви была видна машина, покрывало, которое расстелила на траве мама, и сами родители. Мама перемешивала салат и тревожно смотрела в ее сторону. Отец, опустившись на одно колено перед кастрюлей, нанизывал мясо.

Лиза сделала несколько шагов в сторону от тропинки, спустила джинсы и присела помочиться. «Только давай побыстрее», – торопила она себя.

Осенний лес не был похож на летний. Деревья сбросили листву. Их как будто стало меньше. Пространство разрослось. Девочка видела родителей, но они находились очень далеко – все равно как если бы она видела их по телевизору. Воздух стал прозрачней и свежее. Было тихо. Лес засыпал, и его жители засыпали вместе с ним. По стволам не бегали муравьи. Над головой не вились мошки. Не кусали комары. Не было слышно птиц.

Вдруг справа что-то зашевелилось. Что-то большое. Намного крупнее, чем собака или заяц. Иди ко мне, внучка, и я покажу тебе, что лежит в сумке. Лиза обернулась. Резко встала, запуталась в спущенных штанах и чуть не упала.

Брат стоял у дерева в пяти шагах от нее. Его бледное, будто мертвое, лицо повисло, завороженное зрелищем. Один глаз смотрел Лизе в глаза, другой косил вниз, пытаясь заглянуть под спущенную майку. Короткие пальцы сжимали толстую ветку с обломанным сучком. Сережа молчал.

– Уходи, – еле слышно прошептала Лиза.

Она хотела закричать. Громко и пронзительно. Так, чтобы мама смогла отыскать ее среди деревьев одним быстрым взглядом, чтобы отец, тут же бросив шампура на землю, кинулся ей на помощь. Но не смогла. Как будто молчание засыпающего леса успело завладеть и ею.

23

Игорь ковырял лук в поисках последнего кусочка мяса, когда из-за деревьев выбежала дочь. Она дважды оглянулась, как будто опасаясь преследования, взглянула в сторону машины и перешла с бега на шаг. Голова склонилась. Тело затряслось от беззвучных рыданий. На джинсах ниже пояса чернело мокрое пятно. Марина швырнула в траву пакет майонеза, которым приправляла салат, и бросилась навстречу Лизе.

– Сережка… Из-за него… – Лиза давилась плачем на каждом слове. – Я намочила штаны.

– О господи! – воскликнула Марина.

Она подбежала к Лизе, обняла ее и прижала к себе. Игорь поднялся с корточек и подошел к ним.

– Что он сделал?

– Подкрался. Спрятался в ветках. – Лизе не хватало воздуха, чтобы сказать несколько слов разом, и она делала длинные паузы. – Очень близко. И смотрел. Стоял и смотрел.

– Подсматривал, и все? И из-за этого ты разревелась? – спросила Марина.

Лиза вырвалась из ее объятий и отошла на несколько шагов назад. Левая ладонь пыталась прикрыть позорное мокрое пятно. К испугу в красных, блестящих от слез глазах прибавилась обида.

– Ты все время его защищаешь! – закричала она. – Почему ты все время его защищаешь?

– Потому, что он больной и глупый. Потому что он не такой, как мы, дочь. Ты разрыдалась из-за того, что он всего лишь подсматривал за тобой. Понимаешь? Подсматривал, и все.

– Нет. Не все, – сказал Игорь.

Он посмотрел вокруг. Сережи не было видно.

– Где он? – спросил Игорь Марину.

– Не знаю. Наверное, как обычно.

«Как обычно» означало в дупле сухого дерева на краю поляны у самой реки. Излюбленное место Сережи, как вещевой шкаф в мансарде. Игорь бросил короткий взгляд на дымящие угли и направился к краю поляны.

Он видел это дерево десятки раз, но только сегодня обратил внимание на то, как оно было похоже на Дерево счастья. Такой же ободранный, толстый, грязно-белый, как старая кость, ствол и огромная сухая крона, уходящая высоко вверх. Вместо лент – зеленые кусты-паразиты. Деревья были похожи друг на друга, как братья-близнецы в разных нарядах. Два мертвых близнеца, если быть точным. Из-за дерева торчал синий кроссовок сына.

– Сережа, иди сюда. Нам надо поговорить, – позвал Игорь.

Кроссовок исчез.

– Эй!

Игорь обошел дерево и остановился напротив дупла.

Сережа, скрючившись и обхватив колени руками, смотрел на отца снизу вверх. Лицо его было перепачкано в грязи, а голова присыпана желтой древесной трухой. Он был похож на садовую фигурку горгульи, которую Игорь и Марина хотели купить пару лет назад, но потом решили, что она имеет слишком зловещий вид.

«Вероятно, в Дереве счастья тоже было дупло, – подумал Игорь. – Я ведь так и не обошел его вокруг. И возможно, в том дупле тоже кто-то был».

– Вылезай!

Сергей глубже вжался в дерево и зажмурился. Улыбка стала еще шире.

– Зачем ты подглядывал за сестрой? – Игорь не рассчитывал услышать причину, но хотел, чтобы Сережа подумал над случившимся. – Говори. Чего молчишь?

– Я тел осеть ею исюшку, – нехотя ответил сын.

– Что? – Игорь решил, что ослышался.

– Я тел посеть ею исюшку.

Умственная отсталость не означала отсталости гормональной. Пару раз перед умыванием Игорь замечал, как топорщатся трусы в паху Сережи. Тогда он подумал, что рано или поздно застанет сына за мастурбацией. Теперь воображение сделало еще несколько шокирующих шагов вперед. «Я хотел посмотреть на ее писюшку» – вот что значили Сережины слова.

Игорь схватил сына за ворот куртки, выволок из дупла, приподнял над землей и прижал к дереву.

– Что ты сказал? Ну-ка повтори, что ты сказал!

Лицо сына сжалось, как будто кто-то стянул голову невидимым обручем, продетым под подбородком.

– Я отел… – всхлипнул он.

– Нельзя! Слышишь, нельзя этого делать. Если я еще раз услышу, что ты сделал что-то подобное, я размажу тебя по стенке. Большие а-та-та. Понял?

– Игорь, прекрати, – услышал он за спиной приближающийся голос Марины. – Немедленно отпусти. Не смей бить его.

Игорь повернулся. Бросив плачущую описавшуюся дочь рядом со скатертью-самобранкой, Марина быстрым шагом направлялась в их сторону.

– Спроси его, зачем он это сделал.

– Отпусти его.

– Ты ведь не слышала, что он мне ответил.

– Отпусти. Так нельзя.

– Да? А как можно? Сказать ему «но-но-но, сынок, больше так не делай»? Сегодня он хочет заглянуть ей под юбку, а что будет завтра?! Ты подумала о том, что может случиться завтра, если пустить все на самотек?!

24

Стемнело рано. К четверти восьмого последние машины переключили габариты на ближний свет и вдоль тротуаров загорелись желтые фонари. Подул холодный ветер. Редкие прохожие втянули головы в плечи и подняли воротники. В доме по Фрунзе, 15 горело одно-единственное окно. Занавески забыли задвинуть, и любой желающий мог наблюдать за происходящим внутри. Особенно хорошо было видно с остановки. Старухе, дежурившей с утра, стоило появиться на десять часов позже.

Свет горел в кухне. Семья собралась за ужином. Обычно они садились вокруг стола, по одному человеку с каждой стороны, но сегодня за ужином сели по парам друг напротив друга, как на судебном разбирательстве, куда каждый приходит со своим адвокатом.

На ужин был шашлык, дожаренный на сковородке, с вареным картофелем и салатом. У всех, кроме девочки, был отменный аппетит. Взрослые с масками безмятежности на лицах тщательно пережевывали пищу. Для супругов, проживших вместе много лет, они были патологически обходительны и внимательны друг к другу.

– Тебе положить картошки?

– Оставь посуду, я сам помою.

Она рассказала ему про новую блузку сестры, а он ей про рыбалку с отцом в детстве. Разговор не клеился. Но они терпеливо продолжали говорить и слушать, присыпая новыми словами воспоминание о короткой ссоре у реки. Они – дружная семья и должны уничтожать зерно раздора раньше, чем оно прорастет. После ужина мужчина направится проверять домашнее задание у дочери, а женщина будет читать вслух книгу сыну. А ночью, если ничего не случится вроде кошмаров у дочки, укрытия от которых она ищет в родительской кровати, у них будет примирительный секс, который окончательно восстановит вдруг пошатнувшиеся взаимоотношения.

25

– С чего начнем? – спросил Игорь.

Лиза долго листала дневник, а потом столько же ковырялась в портфеле, прежде чем отыскала нужную книгу.

– С природоведения. Параграф двадцать шестой. Пищевые цепочки.

Игорь кивнул и посмотрел в окно. Семьдесят шесть серых шлакоблоков стены соседского забора полностью заполняли оконный проем. Атмосферу заточения не разрушали даже розовые занавески в мелкий цветочек. Когда Прохоровы въезжали в дом, Лиза просила комнату в мансарде, но Игорь с Мариной решили, что будет справедливее поселить в светлой комнате Сережу. В его жизни и так было слишком много темноты.

– В природе все связано, – начала рассказывать Лиза, – жизнь каждого животного – волка, лисы, ежика – связана с жизнью других. Потому что каждое животное кого-то съедает. И его тоже кто-то съедает.

Игорь подумал, что вот такое простое, не облеченное в форму заумных формулировок и терминов повествование предельно точно передает истинное положение дел. Природа конкретна и страшна в своей циничной простоте.

– Сильные съедают слабых. И чем сильнее животное, тем больше слабых животных оно может съесть. Ну, в общем, как-то так. У нас в классе рядом с доской висит картинка пищевой пирамиды. Там все нарисовано. Смотришь на нее и рассказываешь. В самом низу там трава всякая нарисована, а наверху – медведь. Потому что медведь – хозяин леса. Но его может убить охотник. Пап, а людоедов ты видел когда-нибудь?

– Нет.

– А они существуют?

Поиски вершины пищевой пирамиды неожиданно вышли за границы школьной программы. Интересно, как бы отреагировала Елена Викторовна на такой дополнительный вопрос?

– Ну, когда-то существовали в Африке, – ответил Игорь.

– Тогда они могли бы скушать охотника, который убил медведя.

– Ну, если только чисто теоретически.

– А людоеды умирают?

Как будто в голове дочки какой-то злобный тролль переводил стрелки, направляя мысль от одного темного тоннеля к другому.

– Да.

– Их закапывают в землю, а потом их едят черви. Верно?

«Черви будут есть нашего малыша», – эхом отозвалось в голове.

Последнее слово она произнесла заметно тише. Игорь облизал губы и постарался придать лицу прежнее нейтральное выражение. Черт! Она действительно сказала это? Господи! Это не может быть простым совпадением. Слова психа сбываются. Круг замкнулся пару недель назад, и теперь все повторится снова. Может быть, немного изменившись, но не в своей сути.

– …И нас тоже съедят, – закончила Лиза, уже совсем еле слышно.

26

«Запись 6 от 31.09.2017 г.

Есть мнение, что причина всегда бывает только одна. Я так не думаю. Очень многие вещи имеют значение. Хотя в комплексе причин обязательно есть главная. Событие, ставшее первым звеном в цепочке кошмаров, случилось ночью с шестого на седьмое августа две тысячи третьего года. Меня разбудил пронзительный женский крик. Он вдруг оборвался, как будто рот зажали ладонью. Я открыл глаза и прислушался. За окном шумел ветер, и где-то далеко, в нескольких кварталах от дома, рокотал мотор автомобиля.

В то время мы снимали двухкомнатную квартиру на пятом этаже новостройки. У соседей под нами был маленький ребенок, у бабульки справа – черный пудель. Звук, показавшийся мне криком, мог быть чем угодно, в том числе и частью сновидения. От этой мысли пульс замедлился, дыхание пришло в норму. Я перевернулся с боку на бок, но, прежде чем успел закрыть глаза, вдруг увидел, что вторая половина кровати пуста.

По совету Ольги Владимировны мы спали на разных краях кровати. Полное воздержание, чтобы не навредить ребенку. Можно было бы предположить, что Марина вышла в туалет или перешла спать в гостиную (пару раз, когда я особенно громко храпел, она перебиралась на диван), если бы не голос, вдруг окликнувший меня из темноты.

– Игорь!

Это был голос Марины. Хриплый, севший и обреченный, как последняя, заведомо напрасная попытка. Предчувствие огромной беды вдруг окатило меня волной. Беды уже случившейся, но мне еще неизвестной. Я вскочил с кровати и побежал в ванную.

Вся комната была в крови: кафель, ванна и унитаз. Марина стояла на коленях посреди комнаты лицом ко мне, и я видел ее вытаращенные черные глаза с расплывшимся на весь глаз зрачком. Заплаканное бледное лицо было измазано кровью. Ее скрюченные, как куриные лапы, пальцы тянулись ко мне. Она выглядела будто вдруг очнувшийся от наркоза и свалившийся с операционного стола больной. Оцепеневший от вида собственных кишок, вывалившихся из живота на пол, и умоляющий хирурга о помощи.

– Господи! Что случилось? Кто это сделал?

Она вдруг посмотрела куда-то поверх моего плеча. Я резко обернулся. За спиной в полумраке прихожей не было никого. Я схватил стоявшую в углу швабру (единственный предмет в ванной, который мог быть использован в качестве оружия) и вошел в темный зал. Холодный линолеум под босыми ногами сменился на теплый ворс ковра. В углу горел красный индикатор на телевизоре. Я нащупал выключатель и зажег свет. Никого. На журнальном столике среди оберток от крекеров стояли две немытые кружки. Я обещал прибраться, но забыл. Казалось, что мы пили чай в прошлой жизни. Я заглянул под диван и отодвинул занавески. Никого. Оставалась кухня. Больше ему прятаться было негде.

Меня трясло от волнения. Кровь струями била в барабанные перепонки. «Спокойно. Не давай страху овладеть тобой. Сохраняй способность критически оценивать собственные мысли». Так я говорил пациентам в периоды обострений. И теперь обнаружил, что эти слова совершенно бесполезны. Как и любые другие.

Тот, кто залез в квартиру, должен был стоять прямо за кухонной дверью. Ему просто больше некуда было деться. И скорее всего, у него в руках был нож. Возможно, даже наш кухонный нож, которым несколько часов назад я отрезал два ломтика лимона к чаю. Швабра в моих руках выглядела глупой и неуместной шуткой. Мелькнула мысль выбежать на лестничную площадку и позвать на помощь.

– Игорь, – услышал я голос Марины.

Я бросил швабру и, часто оборачиваясь, ожидая нападения сзади, вернулся в ванную.

– Пожалуйста, помоги мне подняться, – прошептала жена.

– Он на кухне.

– Здесь никого нет. – Она протянула мне руку, показывая жестом, чтобы я помог ей встать.

Я взялся за липкую ладонь. Крепко, чтобы ее рука не проскользнула. Подхватил ее под мышки и с трудом поставил на ноги. Под торчащим животом сквозь ночную рубашку просочилось огромное, почти черное кровавое пятно. Кроме крови на ткани не было ни дыр, ни порезов.

И тогда я все понял.

– Нам нужно в больницу. Прямо сейчас нужно в больницу. Я не чувствую его. Он не бьется… – Она едва шевелила губами.

Она сняла ночную рубашку и обтерлась ею. Потом залезла в ванну, повернулась ко мне спиной и включила душ. В черное сливное отверстие потекла красная вода. Мне стало неловко наблюдать за ней.

– Я пойду собираться. Только не делай горячей воду. Если почувствуешь себя хуже, зови. Ты меня слышишь?

– Да, хорошо.

Я наскоро помыл под краном испачканные кровью руки и вышел из ванной, оставив за собой открытую дверь.

Пока жена приводила себя в порядок, я скидывал вещи в два больших пакета из супермаркета. Майки, трусы, штаны, халаты – почти все, что попадалось под руку. Ненужное заберу потом. Как назло, именно в тот вечер я отогнал «шестерку» в гараж, до этого целую неделю она ночевала у подъезда. Надо было вызывать такси.

«Документы. Главное – не забудь про документы, – повторял себе я. – Полис, паспорт и ее бумажки из консультации».

Я наклонился, чтобы заглянуть на нижнюю полку, где стояла коробка с нашими бумагами, и обнаружил стопку детских вещей. Пеленки, распашонки, ползунки. Вещи были новые, с этикетками, преимущественно голубого цвета. Я не знал, что она покупает детские вещи, и не знал, что она ждет сына. Потом мне сказала теща, что это должен был быть сюрприз».

27

Игорь закончил с записями в начале первого. Убрал тетрадь в стол и вышел в прихожую. Дети спали, и он старался ступать в темноте как можно тише. На кухне горел свет.

Марина сидела за столом и смотрела в черноту оконного стекла. Не на собственное отражение, а куда-то в сторону. Старческая сутулая поза, измятая ночная рубашка и всклокоченные волосы со светлыми непрокрашенными корнями придавали ей усталый и болезненный вид. На столе перед ней стояла полная кружка травяного чая. Игорь коснулся рукой чайника. Тот давно остыл. Он нажал на кнопку.

– Почему не спишь? – спросил Игорь.

Жена повернулась на звук его голоса. Нехотя, как будто была занята чем-то важным и ее отвлекли. Позвали откуда-то издалека. Рассеянный взгляд медленно наполнился сознанием. Обнаружив перед собой кружку, она отхлебнула глоток и тут же поставила кружку на стол, как если бы та была для нее слишком тяжелой. Щелчок чайника окончательно вывел ее из оцепенения.

– Что? А, да, не сплю, – отозвалась она. – Медитирую потихоньку.

Игорь подошел к сушилке и взял кружку. Бросил в нее пакет мяты с чабрецом. Марина отучила его пить заварку на ночь еще в самом начале их совместной жизни. Но, к несчастью, сон зависел не только от чая.

– Ты помнишь Наташу? – вдруг спросила жена.

Игорь застыл с чайником в руке. А ты думал, это происходит только с тобой? Круг замкнулся, и все повторяется снова. Для всех.

– Да.

– Второй день думаю о ней. Мы так долго дружили, а потом вдруг разошлись. Не поссорились. Просто перестали общаться. В последний раз попрощались, как если бы собирались созвониться через пару часов. И все, с концами. Где она сейчас? Чем занимается?

Марина говорила медленно, с расстановкой, снова повернувшись к окну.

– Как будто наша дружба держалась на моем бесплодии. Вот уж и правда – нет худа без добра. Хотя с другой стороны, дружба, которая держится на несчастье одного, больше похожа на скрытое злорадство. Это я не про Наташу. Так, просто мысли вслух. Возможно, бездетность была нашей самой жирной точкой соприкосновения. Или единственной. Знаешь, что она напевала в тот день, когда я зашла к ней после первого УЗИ? Про волну, которая хлынула на берег, из «Наутилиуса»: «Нас всегда было двое, а теперь только я». Весь вечер сегодня в голове эта строчка крутится. Глупо, да?

– Нет. – Но лучше бы это выглядело глупо.

Ее слова были продолжением его воспоминаний. Игорь смотрел в лицо жене, пытаясь заглянуть под маску отрешенного спокойствия. Она все знала. Неизвестно откуда и как давно, но точно знала. А эти ее слова вокруг да около были всего лишь игрой. Сейчас она расхохочется ему в лицо.

– Наверное, это сильно запоздалое чувство вины. Знаешь, бывает, покопаешься в прошлом и думаешь: «Вот тут не надо было так». Я первая перестала звонить ей и отвечать на звонки. Тогда, после больницы, я боялась, что все снова станет как прежде. Боялась снова стать такой, как она. Бездетной.

Игорь положил сахар в чай и сел напротив.

– Ирка говорила, что Наташа уехала в Москву, – продолжила Марина. – Я думаю разыскать ее. Хотя бы в соцсетях. Очень хочется. А что посоветует современная психология в качестве борьбы с угрызениями совести?

– Ничего, – ответил Игорь, отхлебнул из кружки и почувствовал, что пересахарил. – Не знаю. Честно говоря, тут хорошо бы с собой разобраться.

– Ну вот. Раз в жизни, может, понадобится помощь мужа как специалиста, а он отказывается. Я тебе подскажу. Как специалист ты должен знать, что лучшее средство в таких случаях – разговор о предстоящей поездке в Италию.

Она заглянула ему в глаза. Ни дьявольского хохота, ни обличительных речей. Грустная потерянная женщина, страдающая бессонницей. Человек, с которым он прожил большую часть жизни.

– Как специалист я лучше накапаю тебе валерьянки, – сказал он.

28

Валерьянка не помешала бы и Лизе. Несмотря на поздний час, девочка не спала. Из-за близко расположенного к окну глухого каменного забора ни лунный свет, ни отблеск уличных фонарей не попадали в комнату. Привыкшие к темноте глаза едва различали очертания предметов. Зато было очень хорошо слышно, как на втором этаже над головой из угла в угол ходит Сережа.

Обычно к этому часу он откладывал свои кресты и ложился спать. Но не сегодня. То, что жило в нем, сейчас мешало ему заснуть. Шесть торопливых шагов в одну сторону и шесть обратно. Как голодный тигр в клетке. Но на самом деле то, что жило в Сереже, не было похоже на тигра. Этот красивый гордый зверь не имел ничего общего с тем существом, которое пряталось в теле Сережи. Оно было мерзким и коварным, как паук, впрыскивающий желудочный сок в своих жертв и высасывающий их. Медлительным, как улитка. Только домиком этого слизня было человеческое тело.

Заскрипела лестница. Папа спустился из кабинета и вошел на кухню. Что-то сказал. Ему тихо ответила мама. Щелкнул чайник. Лиза не различала слов, но слышала настроение. Тоскливое и тревожное. Шаги над головой вдруг оборвались. Сережа тоже прислушался к голосам.

Родители не видели того, что пряталось под маской глупости. Не хотели видеть или не могли. Или делали вид, что не замечают. Иногда Лизе казалось, что «родители» – вовсе не настоящие папа и мама. Чужие люди. Она каким-то образом попала к ним. Давно, когда была еще совсем маленькой. И они что-то от нее скрывают. Что-то огромное и страшное.

Проверить эти догадки было невозможно. Но в том, что Сережа был не только человеком, Лиза была совершенно уверена. То, что жило в нем, наблюдало и пряталось, иногда выдавая себя случайным взглядом, неловким (а на самом деле излишне ловким для недоразвитого) движением, случайно оброненным зловещим словом.

Сегодня у реки за ней следил не брат, а то, другое. Лиза поняла это по блестящим глазам Сережи. Встреча лицом к лицу с существом была не первой. Впервые она обнаружила эту пакость, когда еще не ходила в школу. Мама попросила ее поиграть с братом в прятки. Лиза не стала бы этого делать – играть с куклами было намного интересней, чем с Сережей, но мама пообещала вечером сводить Лизу в кино, и тут уже отказать было невозможно.

Это были не совсем прятки. Сережа прятался всегда в одном и том же месте – в шкафу, а Лиза должна была притвориться, что долго ищет его, а потом находит. Да еще и выразить восторг по поводу удачно выбранного места. Так всегда делала мама, когда сама играла с Сережей. Лиза сначала заглянула под кровать, за дверь. Потом постояла на середине комнаты, как будто размышляя, куда мог подеваться брат. А потом открыла дверцу шкафа.

Сережа сидел среди коробок из-под обуви под маминым кашемировым пальто. Руки и ноги были по паучьи вывернуты в суставах, а с подбородка капали тягучие слюни. Серые глаза блестели в полумраке и выглядели намного умнее обычного. И злее.

– Чу бя есть, – сказал брат.

Лиза и сейчас помнила эту фразу четко, подробно, с точностью до звука, до доли секунды в паузах, словно она была только что произнесена.

Сперва она решила, что ей показалось. Мысль заметалась в поисках созвучий. Безобидных и имеющих хоть какое-то отношение к ситуации. Но ничего не приходило в голову. «Хочу тебя съесть» – вот что сказал вдруг изменившийся Сережа. Взгляд вцепился в нее. Она шагнула назад и толкнула дверцу шкафа. Существо, притворявшееся ее братом, захихикало. Мерзкий звук был намного хуже угроз. Слетая вниз по лестнице, Лиза едва не свернула себе шею.

Потом все смешалось как во сне. Она помнила, что кричала и пряталась за спину мамы, что Сережа тянул к ней свои пухлые белые ладони. А мама говорила ему одно и то же: «Прекрати… Прекрати…» Но ничего не делала. Как будто боялась прикоснуться к нему. Укрытие, которое казалось Лизе самым надежным в мире, вдруг обернулось соломенным поросячьим домиком из сказки. И тогда она подумала, что даже если бы Сережа начал душить и кусать ее, мама бы только повторяла «прекрати» – и больше ничего. Потом появился папа. Он отправил Сережу наверх, а сам взял ее на руки. Прежде чем выйти из комнаты, Сережа обернулся. То, что говорило с ней из шкафа, спряталось. Глаза брата снова были блеклыми и пустыми.

Успокаивать людей – папина профессия. Он рассказал Лизе, как в шуме дождя скучающий человек может слышать замысловатый ритм. И как испуганный человек может видеть то, чего нет на самом деле. Но успокоил он ее не словом, а делом. В тот вечер снаружи на двери Сережиной спальни появился большой черный шпингалет.

29

Игорь проснулся. Явь разрубила сон, и обрубок мысли, извиваясь, задергался в голове. Поймать жар-птицу, вырвать перо и подчинить ее себе. Заставить ее сделать невозможное. Но только осторожно, так, чтобы она… Мысль выскользнула и змеей уползла туда, откуда появилась.

«Чушь какая-то», – сказал Игорь себе, потянулся и нащупал теплое плечо жены.

Марина зашевелилась и перевернулась на другой бок. Часы на тумбочке показывали пять ноль восемь. Он проспал чуть больше трех часов и, кажется, больше не заснет. Это притом, что наступил понедельник – самый напряженный день в неделе. Вот черт. Во-первых, рабочий день сегодня начнется с ненавистной пятиминутки (которая только называется «пятиминуткой») в семь сорок пять. Во-вторых, до работы ему предстоит визит к теще. Раз в неделю, по понедельникам, начальство ООО «Стройсталь» хочет видеть удаленно работающего юриста вживую. И, соответственно, в этот день юрист не может присматривать за своим слабоумным сыном.

Игорь поднялся с кровати, нащупал тапки и, стараясь не шуметь, вышел из комнаты. До семи утра он просидел в кабинете. Перечитал все написанное и сделал короткую запись.

30

«Запись 7 от 1.10.2017 г.

Чем ближе я подхожу к главному событию, тем острее чувствую болезнь. Как будто она пытается остановить меня. Отпугнуть. Растущее чувство неизбежности и тревоги, помноженное на мрачные аллюзии, теперь уже не дает спать. Критическая масса почти достигнута. В общем-то ничего особенного – один из двух возможных сценариев. И все же я ожидал постепенного улучшения самочувствия, а не эмоционального взрыва.

После того как Марину положили в больницу, я не находил себе места. Выкидыш. Это глупое и зловещее слово, созвучное с «малыш», застряло в мозгах и заслонило собой весь мир. Усилием воли я пытался вышвырнуть его из сознания, но оно бумерангом тут же возвращалось обратно.

Сразу после госпитализации гинекологи запретили жене вставать и поставили под кровать утку. «Транексам» в вену лился рекой. Потом вроде бы успокоились, сказали, что ситуация под контролем и Марину скоро выпишут.

Несколько раз звонила Наташа. Думаю, она понимала, что в тот момент была похожа на гиену, но это ее не останавливало.

– Как здоровье моей лучшей подруги?

Я отвечал, что лучше спросить об этом Марину.

– Нет. Хочу это услышать от тебя. Может быть, ей что-то не говорят?

Я отвечал, что все нормально, и она переходила от любезностей к основному вопросу:

– А ты сам как? Чем питаешься? Хочешь я приду, приготовлю чего-нибудь покушать?

В те дни она не спрашивала в лоб: «Не хочешь ли потрахаться?» – хотя была вполне способна на такой вопрос. Более пространная формулировка оставляла ей пути к тактическому отступлению. (Я не имела в виду ничего такого. А ты о чем подумал?)

– Спасибо. Сам справлюсь.

– Жаль. До завтрашнего утра я совершенно свободна.

Думаю, про многомесячное воздержание Наташе как лучшей подруге тоже было известно».

31

На улице было холодно. Ветер распахивал куртку и срывал шарф.

– Сережа, залазь, – Игорь открыл сыну заднюю дверь.

Мальчик неловко забрался на сиденье и уставился сонным взглядом в пол перед собой. Игорь положил в карман водительской двери дневник. Интуиция подсказывала, что сегодня он может ему пригодиться. Сел за руль и выехал со двора.

Ворота закрывались тяжело. Рельс снова забился грязью. Электромотор Игорь снял с ворот сразу после покупки дома из соображений безопасности. Да, там был датчик препятствия, но Игорь не доверял фотоэлементу и закатывал ворота вручную.

– Как холодно-то, а? – сказал он вслух.

Пожалуй, в этом году он не станет дожидаться декабря, чтобы достать теплую зимнюю куртку с антресолей.

Игорь вернулся к машине и потянул за ручку. Заперто. Сквозь замызганное грязью боковое стекло он увидел за рулем Сережу. К шуму мотора добавился звук магнитолы, и в дребезжании стекол угадывалась «Девочка в автомате» Осина.

– Эй! – Игорь похлопал себя по карманам куртки, как будто заведенный автомобиль не означал присутствия ключа в замке зажигания.

По улице, в пяти шагах от «Тойоты», с ревом пронесся груженный досками грузовик.

Летом на пустой грунтовке Игорь не раз сажал сына за руль, пока Марина раскатывала скатерть-самобранку. «Тут нет ничего сложного. Тормоз. Первая передача. Газ». Теперь он молил Бога о том, чтобы Сережа не вспомнил загородные уроки.

– Сережа, открой! – постучал в окно Игорь.

Сережа повернулся. Его заслюнявленный подбородок ярко блестел на утреннем солнце. Он помахал Игорю рукой и отвернулся к дисплею магнитолы. «Мерзлый лед телефонных фраз, – различал Игорь слова песни. – Мерзлый лед – это в первый раз…»

Столбики эквалайзера подпрыгивали в такт барабанам. Двигатель «Тойоты» ровно крутил на холостых, готовясь к убийству. Стоило только нажать на тормоз и сдвинуть рычаг.

Игорь с силой ударил рукой по стеклу. Бесполезно. Это только в кино подобные проблемы крутые парни решают одним ударом кулака. Взгляд обшарил тротуар и съезд. Ни камня, ни железки – ничего, чем можно было бы разбить стекло. Сын потерял интерес к музыке, развернулся лицом к лобовому стеклу и взялся левой рукой за руль. Игорь, затаив дыхание, уставился на селектор автомата. Но ничего не случилось. Пока что. Крутить баранку было удобнее двумя руками. «Бр-р-р!» – затряслись пухлые обслюнявленные губы, как будто сквозь тело пустили ток.

– Открой дверь! – закричал Игорь.

Сережа его не слышал. И даже если бы слышал, вряд ли бы у него хватило ума сделать то, о чем просил отец. Для его же безопасности никто никогда не показывал Сереже, как отмыкать изнутри двери машины.

Длинными шагами Игорь рванул к дому. Ветер сорвал с шеи шарф и бросил его в грязь. Последний раз он бегал четверть века назад, и теперь собственные движения казались ему медленными и неуклюжими. Съезд к воротам и двор вдруг как будто многократно увеличились в размерах, ключ не попадал в замочную скважину калитки. Прежде чем оказаться перед входной дверью, он обернулся. Машина стояла на месте.

Он пронесся в спальню и по пути больно ударился коленом об угол трельяжа. Быстрее! Еще быстрее! Дверца шкафа едва не слетела с петель, когда он распахнул ее. На пол полетели папки с документами: проекты на газификацию, водоснабжение, пачки старых платежек по ЖКХ, копии паспортов, полиса. Да где же эти чертовы ключи?

Игорь вырвал ящик из стола и высыпал его содержимое на пол. Потом второй. За ним третий. И собрался уже бежать в подвал за молотком, как вдруг увидел то, что искал. Ключ лежал прямо перед ним.

Все обошлось.

Сережа не нажал педаль и не потянул за рычаг.

Игорь отвез сына к теще и поехал на работу. Впервые за долгое время он не включил магнитолу. «Девочка в автомате» сама звучала в голове до самой больницы.

32

– Оль, – позвала Лиза одноклассницу с задней парты, – у тебя линейки нет?

Прямоугольник в упражнении по вычислению площади можно было бы начертить и от руки, но перед Лизой стояла не только математическая задача.

Оля Рябова (за глаза одноклассники называли ее Курочка) перешла в четвертый «Б» в сентябре. Она была худой и маленькой. На физкультуре замыкала строй. Хорошо училась. После школы шла в ту же сторону, что и Лиза, но потом, у автомойки, сворачивала вправо. У нее были огромные очки, скрывающие половину лица, симпатичные белые ботиночки из замши и не было друзей.

– Нет, – ответила Оля, не отрывая взгляда от тетради. Лиза вздрогнула. Никто никогда не бил ее по лицу. Но сейчас она чувствовала себя так, словно получила пощечину. «Нет» касалось не только линейки. Оля сказала «нет» интересным разговорам, улыбкам, смеху и многим километрам общего пути между домом и школой. «Ищи себе друзей в зоопарке, сонный Бобер», – прошептал голос Вити Кураева в голове.

– Но… – Оля подняла глаза, и Лизе показалось, что это не одноклассница, а сама судьба повернулась к ней лицом. – Если тебе нужно провести ровную линию, я могу дать расческу. А отмерить и по клеточкам можно.

33

Перед обходом в пустой ординаторской Игорь исписал воспоминаниями две страницы. Потом убрал тетрадь на дно ящика, прикрыв сверху ворохом бумаг. Воспоминания о далеком прошлом действительно на несколько часов оставили его, но на их место пришли другие навязчивые мысли, пыльным ветром закружившиеся в голове.

Черт побери! Забыть ключи в машине, конечно, лучше, чем забыть проверить температуру ядерного реактора. Но суть одна. Ты забыл не только ключи. Ты забыл, что Рассеянность, такая веселая беспечная девочка с огромными белыми бантами в бирюзовом платье, часто приходит вместе со своей угрюмой старшей сестрой, имя которой Смерть.

Обход получился затяжным и бестолковым. К счастью, новых жалоб от больных не поступило, и Игорь просто повторил назначения.

Вернувшись в ординаторскую, он засел за компьютер. Электронные медицинские карты заполнялись медленно и хаотично. Работа шла на автопилоте. Голова отказывалась думать о пациентах. Запертый с утра в машине сын, дважды неверно прочитанная фамилия больного (Шматченко вместо Шетенко) и вдруг ставший похожим на Дерево счастья рисунок обоев – все свидетельствовало об ухудшении состояния. Четырнадцать лет назад в нем поселилось сумасшествие. Микроскопическое, но растущее. И теперь он чувствовал себя как нагулявшая беременность школьница, упустившая крайний срок для аборта, оставшаяся один на один с чужим, никому не нужным ребенком внутри себя.

Когда Игорь поставил точку в диагнозе Хамцовой, в ординаторскую вошел Перов с мятым листком бумаги.

– Звонил начмед. Требует график дежурств до конца года, – сказал заведующий отделением, обращаясь ко всем сразу. – У нас десять минут на обсуждение.

– Так мы уже обсуждали, – сказал Ситников. – Полгода назад. Даже подписывали что-то.

– Недообсудили. – Перов расправил бумажку. – Дежурство с тридцать первого на первое тоже относится к этому году. Желающие есть?

Желающих не было.

– Отлично. Тест на вменяемость прошли все, – сказал Перов, выдержав паузу. – Переходим к тесту на профпригодность.

«Хреновые у тебя тесты, Константин Ильич», – подумал Игорь и еще раз для верности взглянул на обои. Так и есть. Вместо орнамента он по-прежнему видел Дерево.

– Меньше всего дежурств у Шпака и Прохорова.

– Я не могу, – моментально среагировал Шпак и посмотрел на Игоря, улыбаясь. – Жена не пускает. Сына нянчить надо.

Новогоднее дежурство было положено ему как самому младшему в коллективе, и отказ Алексея был приглашением шутливо поторговаться. Все, включая Игоря, понимали это. Но голова вдруг еще сильней наполнилась какой-то мутной чушью. Пыльный ветер вдруг превратился в пыльную бурю, поющую женским голосом. «Как здорово, Игорек, что тебе досталось это дежурство. Мы вдоволь потрахаемся. И подыхающий хрен за стенкой снова подпоет нам». Этот женский голос был ему знаком, хотя он и не слышал его много лет.

– Я подежурю, – вдруг осипшим голосом проговорил Игорь.

Улыбка на лице Шпака поблекла и исчезла.

– Андреевич, ты что? Я же пошутил.

– Ладно. – Игорь готов был дежурить каждый Новый год до самой смерти, лишь бы поскорее закончить этот разговор.

– В общем, так, – подытожил Перов, глянув на часы. – Я записываю Прохорова, а там сами разбирайтесь.

Игорь вышел в коридор следом за Перовым. Пузырек «Элавила» в кармане опустел еще вечера, а кавардак в голове все разрастался. До аптеки было пять минут ходьбы. Можно взять таблетку у медсестры, но лишние разговоры ни к чему.

Сзади его окликнул Шпак:

– Андреевич, ты обиделся, что ли? Конечно, я подежурю.

Игорь остановился и повернулся лицом к Алексею. Отличный парень и хороший врач. Но сейчас не время для объяснений.

– Да я понял, Леш. Просто задумался о своем. – Игорь подошел и похлопал коллегу по плечу.

Или время? Самый подходящий момент для откровенного разговора.

Кто знает, насколько субъективна его теперешняя самооценка? Возможно, вместо успокоительного следует пропить курс тяжелых нейролептиков. Шпак, несмотря на молодость, отличный специалист. Он точно сможет помочь. И он не станет трепаться, даже если диагноз окажется за рамками будничных расстройств. Да, на некоторое время придется забыть о работе. Может быть, даже на долгое время. Может быть, даже навсегда. Но отказ от лечения – это дальнейшее погружение в болезнь. Это же очевидно.

«И все же я не могу это сделать», – оборвал себя Игорь. Мысль о признании вдруг показалась тяжелой и постыдной. Как будто не своей. Как будто теперь вместо Игоря думал совсем другой человек. Или даже не человек, а кто-то, у кого на Игоря были свои планы.

34

«Запись 8 от 1.10.2017 г.

Я вдруг понял, что собираюсь писать о том, что случилось здесь, на этом самом месте, четырнадцать лет назад. Здесь был шестой кабинет. Площадью он был меньше примерно на треть. Где-то в две тысячи восьмом сломали перегородку между кабинетом и процедурной, и ординаторскую перенесли сюда.

Я разговаривал с Шматченко. Накануне у него случился приступ. Тяжелый, как в день нашего знакомства. С полным преображением и слуховым бредом. Успокоить его удалось дополнительной пригоршней соли, которую по моей просьбе Миша принес из столовой. Я искал возможные причины этого срыва, не находил их и готов был списать его состояние на сезонное обострение. До конца осмотра оставалось несколько минут, когда зазвонил телефон. Это была Марина.

– Зая, привет. Я заканчиваю. Можешь чуть-чуть подождать? Я перезвоню…

– Нет. Не могу.

– Что-то срочное?

– Да, Игорь. Очень срочное. – Ее голос был резким и высоким. На грани плача. – Наш ребенок мертв. Это достаточно важно для того, чтобы ты выделил мне минуту?

Помню, как я встал со стула и отошел от стола. Кровь ударила в голову. Она точно сказала «мертв»? Я не знал, как переспросить.

– Что случилось?

– Мне сделали контрольное УЗИ и выписали. Сохранение закончилось, потому что больше нечего сохранять.

– Так сказала врач?

– Нет. Она сказала, что ситуация крайне тяжелая и надо быть готовым ко всему. Но я прочла заключение.

Шматченко сидел на стуле напротив и внимательно рассматривал линолеум под ногами, чуть развернув голову ко мне ухом. Линия его рта мелко гнулась вслед за разговором, невольным слушателем которого он стал. На словах Марины «наш ребенок мертв» правая бровь поднялась заметно выше левой. Я приоткрыл дверь, чтобы выйти в коридор, но там стоял такой гвалт, что я поторопился закрыть ее обратно.

– Марина, послушай, пожалуйста, успокойся. Давай разберем все по порядку.

– Здесь не с чем разбираться. Это конец, Игорь. Понимаешь? Конец. Сердцебиение исчезло. В карточке врач написала три Б под вопросом. Знаешь, что это такое?

Как я ни прижимал телефон к уху, до Шматченко долетало каждое ее слово. Да. Я знал, что цифра три – это на самом деле буква «З», и знал, что эта аббревиатура означает. Я вспомнил тот вечер, когда она выскочила из ванны с криком: «Их две, слышишь, их две!» Победа над бесплодием оказалась фикцией. Злой рок отступил на шаг назад только для того, чтобы посильнее размахнуться, ударить и сбить с ног.

– Три Б означают бесплодие, безнадежность и бездетность, – продолжала она. – А еще они означают смерть. Хоть смерть и начинается с другой буквы. С понедельника он не пошевелился ни разу. Это конец. Они выдали мне снимок УЗИ. Так сказать, посмертную фотографию. Только куда мне прикажешь ее наклеить? У нас не будет даже могилы. Они выбросят его на мусорку в одном пакете с вырезанными опухолями и грязными бинтами. Господи! Почему это происходит со мной?

Она срывалась в истерику. Я и сам был на грани. Пытался успокоить ее и успокоиться сам. Я сказал ей, что, скорее всего, это ошибка – поломка аппарата или дефект датчика. Что если бы врачи были уверены в диагнозе, они не поставили бы в заключении вопросительный знак. Она не спорила и не соглашалась. Не слышала. Не хотела слышать.

– Они назначили искусственные роды на двадцать шестое. А как мне прожить эти две недели – они не сказали. Ты не знаешь, Игорь? Должен знать. Ты врач.

С четвертой попытки мне удалось выяснить, где она находится. Я представил, как она стоит посреди тротуара в городском парке. Левой рукой, на которой висят пакеты с грязными вещами, обхватывает живот с мертвым ребенком, а правой сжимает трубку и локтем размазывает по лицу сопли и слезы. Обстановка разговора показалась мне ужасней его содержания.

– Марина, сядь на лавку около «Океана». Я через пять минут подъеду. Просто сядь и дождись меня. Пять минут.

Я сбросил вызов и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать.

– Плохие новости? – спросил из-за спины Шматченко.

Мне показалось, что он злорадствует, хотя на самом деле ни в его словах, ни в интонации не было и намека на злой умысел. Захотелось со всего маха дать ему в морду, невзирая на врачебную этику и его беспомощное связанное состояние.

– Не ваше дело, – ответил я.

На следующий день мне было немного неловко за грубый ответ. Но именно немного. Страх и разочарование заняли слишком много места, для того чтобы в полной мере чувствовать что-то еще».

35

– Вот ежики зеленые! – сказала Оля, когда стало ясно, что сегодня они не зайдут в булочную.

У входных дверей Лизу ждал отец.

– Да ладно. Завтра сходим, – ответила Лиза. – Тебя подвезти?

Оля отказалась. Единственная машина, в которую ей разрешали залезать, стояла во дворе ее дома. Может быть и неплохо, что она отказалась. Лиза еще вчера собиралась поговорить с отцом.

На первом же перекрестке машина резко затормозила, и портфель упал на пол. Лиза ткнулась лбом в подголовник переднего сиденья.

– Ай. Больно же.

– Извини. Стал не в тот ряд, – сказал папа.

Он резко вывернул руль и под гул клаксонов перестроился влево.

– По Тургенева тоже можно доехать, – сказала Лиза, потирая лоб.

– Я знаю. Но это плохая дорога. Я тебе говорил, помнишь? Ты ведь не ходишь там?

– Нет.

Разумеется, пару раз она ходила, чтобы понять, чем та дорога плоха, но так и не поняла.

Папа вдруг замолчал и задумался. В последнее время такое часто случалось с ним. То озирался по сторонам, словно опасаясь слежки, то, как сейчас, подолгу смотрел в одну точку. Вечерами он запирался в кабинете, как будто тоже боялся Сережу.

– Можно я тебя о чем-то попрошу? – спросила Лиза. – П-аа-а-а-п. Папа, ты меня слышишь?

Он не слышал. Витал в облаках, а тело вместе с машиной продолжало играть в «замри-отомри», подчиняясь сигналам светофора. За окном был торговый центр. До дома оставалось два квартала, а там Сережа с мамой. Если уж что-то просить, то прямо сейчас.

– Папа! – позвала Лиза погромче.

– А? – Его зрачки вздрогнули, к глазам вернулся живой блеск. Он развернулся вполоборота. – Что?

– Я хотела спросить: можно я немного поживу у бабушки?

Она не могла больше слушать эти шаги по ночам. Крадущиеся и в то же время быстрые. Из угла в угол. Не могла больше бороться со своим воображением, которое рисовало ей белую фигуру Сережи в темноте. Его приоткрытый, как будто слегка улыбающийся рот с запекшейся слюной в уголках губ и вытаращенные глаза. Рука нащупывает дверную ручку и слегка подергивает, прикидывая прочность шпингалета. Беги, маленькая серая мышка, беги! Если тебе повезет, ты, может быть, поживешь еще немного.

– У бабушки? – переспросил папа.

Лиза кивнула.

– Хочешь сбежать от Сережи? – угадал он.

Удивляться было нечему. Угадывать мысли людей – папина профессия.

– Нет. Просто немножко пожить без него.

Отец вздохнул, как будто собирался выполнить какую-то сложную работу, и облизал пересохшие губы.

– Знаешь, время от времени у меня самого от Сережиных фокусов мурашки по коже. Как, например, вчера у реки. Но я не планирую пожить у бабушки.

– Может, положить его в больницу? Пусть его полечат.

Лиза вспомнила, как два года назад родители обсуждали этот вопрос, запершись поздно вечером на кухне. Отец покачал головой.

– Не поможет. Сколько бы его ни держали в больнице, сколько бы ни пичкали лекарствами, он не изменится. Поверь мне, я кое-что в этом понимаю. Мы только измучаем его. Загоним его в самого себя еще глубже. А в результате все станет только хуже. Не можем же мы из-за собственных глупых страхов упрятать его в дурдом?

– Ну нет. Наверное, не можем, – ответила Лиза.

– Поэтому мы должны измениться сами. Стать смелее. Должны научиться жить с ним. Потому что он мой сын и твой брат. Он как Шрек. Страшный, но добрый.

– Шрек не страшный.

– Для тебя – нет. А в мультфильме – его все боятся. Мы не должны бояться Сережу. Поверь мне.

Это дважды повторенное «поверь мне» значили для Лизы намного больше, чем для Игоря. Она считала отца другом, единственным другом на тот момент, и теперь должна была подтвердить ему свою преданность. Поверить ему. Отвернуться от себя, заткнуть уши, чтобы не слышать вопящий от страха внутренний голос.

– Ладно. Не надо в больницу. Но, пожалуйста, разреши мне пожить у бабушки.

– От школы до бабушки Светы – как до Китая.

– Тогда у бабы Веры.

Папа устало выдохнул.

– Я поговорю с мамой. Но только на одну неделю. Мы – семья, и у нас есть дом.

Загорелся зеленый. Папа отвернулся, потянул за рычаг. Машина тронулась с места.

– Спасибо, – произнесла Лиза. Пусть даже на неделю. Она выспится. А потом придумает что-нибудь еще. Если повезет.

36

На лбу выступила испарина, а пальцы вцепились в руль. Он чуть не свернул. Черт побери. Вырулил в самый последний момент. Там же одностороннее движение. Пришлось бы сдавать задом через перекресток или бросить машину и идти пешком. И как бы ты это объяснил Лизе? Никак. Но и проехать этим маршрутом к дому он точно бы не смог.

Четырнадцать лет назад он мысленно очертил зону отчуждения и за эти годы ни разу не нарушил границу.

Ты по-прежнему считаешь, что легкое психическое расстройство появилось в середине августа? Что-то подсказывает мне, что все началось намного раньше.

Игорь посмотрел в зеркало на Лизу. Дочка выглядела усталой и измученной.

«Она единственный нормальный человек в нашем доме, – подумал он. – Как тогда сказала Марина? Вместо того чтобы добавить еще одного несчастного к шести миллиардам уже существующих, разумнее попытаться сделать счастливым кого-то из уже живущих. Господи, зачем мы это сделали? Во что мы ее втянули?»

Ему вдруг захотелось рассказать ей обо всем: о том, как появился на свет Сережа, о том, как появилась в их семье она, о том, что случилось летом две тысячи третьего, о пробуждающихся, сводящих с ума воспоминаниях. Не поверхностно, в общих чертах, сглаживая неудобные моменты, а детально, глубоко – так, как он писал в дневнике. Сейчас был очень подходящий момент. Заехать на стоянку рядом с супермаркетом, остановиться и все рассказать. По порядку. Не спеша. А потом они могли бы сходить перекусить на второй этаж торгового центра в «Макдоналдс» или «Русскую картошку». Что-нибудь вкусное и совсем не здоровое, вроде фри с острыми крылышками. И они вместе подумали бы над тем, как им жить дальше. Если только она сможет понять. Если только картошка не застрянет у нее в горле после таких историй. Если она не выбежит из машины на середине истории и не умотает к чертовой матери. В полицию, в приют, куда глаза глядят, но только подальше от дома, в котором живет…

Лиза что-то сказала. Но он не расслышал. Слова дочери заглушил громкий женский смех. Как будто с заднего сиденья, но Игорь знал, что не оттуда, а из памяти.

Все повторяется. Прошлое возвращается. Ржавые, казалось бы остановившиеся навсегда шестеренки древнего зловещего механизма снова пришли в движение. Люди смеялись в его голове. И если взглянуть в зеркало заднего вида, то вместо лица дочери он увидит два пьяных хохочущих рыла.

37

Когда они подъехали к дому, позвонила Марина и сказала, что будет сегодня поздно и что Сережу забирать от тещи не надо, домой его подбросит Ленка. Вдруг возникшее свободное время застало Игоря врасплох, и он подумал, что неплохо было бы найти себе какое-то занятие. Что-нибудь простое, требующее минимального сосредоточения и желательно за пределами дома, чтобы развеяться и отвлечься.

Он наскоро перекусил, переписал на вырванный из ежедневника листик маркировку сломанного насоса и отправился на поиски нового. До «Лагуны» – небольшого магазинчика, торгующего сантехникой, – было четыре квартала. Насос он нашел сразу, но покупать не стал. Притворился, что решил поискать дешевле, и пошел дальше в сторону торгового центра. Погода была солнечной и теплой. От принятой в обед таблетки «Элавила» слегка клонило в сон.

Стройматериалы и сантехника продавались на первом этаже, но Игорь поднялся на второй. Прошел мимо бесчисленных отделов с вещами и обувью и зашел в «Читай-город». Он собирался это сделать еще в прошлый раз, когда они покупали кроссовки Лизе, но побоялся подозрений Марины. Сейчас эти опасения выглядели глупо.

Отдел медицинской литературы находился в дальнем углу зала. Нужная книга стояла между «Общей психиатрией» и «Эриксоновым гипнозом». Марша М. Лайнен «Когнитивно-поведенческая терапия пограничного расстройства личности». В интернете он прочел ознакомительный фрагмент, который показался ему занятным. Автор подчеркивала необходимость направленного обострения диалогов во время сеансов психотерапии (в том числе и самотерапии) и предлагала общую схему такого диалога.

Когда Игорь отыскал нужную главу, запиликал телефон. На дисплее высветился незнакомый номер.

– Здравствуйте. Это Солодовникова. Вы меня помните? – спросил женский голос.

Образ в памяти не всплыл. Фамилия показалась незнакомой, хотя обычно он помнил большую часть своих больных. Может быть, кто-то из совсем старых?

– Я была у вас в прошлую субботу. Вы мне дали свой номер и сказали звонить в случае чего. Вот я и звоню. – Точно. Диагностический центр. Старушка с каверзными вопросами и восставшим из мертвых братом-близнецом. – Нам нужно встретиться. Это очень важно, – прервала она затянувшуюся паузу.

Понятное дело – у шизофреников не бывает неважных дел.

– Что-то случилось? – спросил Игорь.

– Да. Но не по телефону.

– Ну, если по телефону никак, я могу записать вас, скажем, на… Скажем, на… – Он порылся в памяти. Если эту дыру в сознании можно было назвать памятью. Обычно он помнил расписание на неделю. Но не сегодня.

– Мне надо как можно быстрее, – сказала старуха. – Это действительно очень важно. Я понимаю, как это звучит, что у вас есть свои дела. Но это вопрос жизни и смерти в прямом смысле слова.

Игорь вспомнил завязанный на шее платок. Все-таки это была не операция на щитовидной железе. Не стоило откладывать вопрос о том, что скрывает тряпка, на повторную консультацию. Придется ехать. В каком бы состоянии он ни был сам. Черт! Как же некстати!

– Вам кто-то угрожает?

– Не мне. Другим людям.

– Каким людям?

– Не важно. Я не могу знать, кому именно. Но это смертельная опасность.

Игорь выдохнул. Это в корне меняет дело. Суперстаруха против Вселенского Зла. Часть 125-я. Времена Наполеонов ушли вместе с памятью о великом французе. Сейчас модно спасать мир, а не покорять его.

– Мне жаль, но я сейчас не в городе, – сказал Игорь.

– Разве? – спросила Солодовникова. И ему показалось, что она застукала его на лжи.

– Да. Вернусь в пятницу вечером. Вы принимаете таблетки, которые я вам выписал?

– Принимаю. Но…

– Помогает? – Вопрос был глупым. Судя по ее звонку – не очень. Но он хотел услышать ее мнение.

– Да. Немного.

– Обязательно приходите на консультацию в субботу. Только предварительно созвонитесь с регистратурой, чтобы не ждать в коридоре.

– Хорошо, но…

– Договорились. До свидания, – оборвал ее Игорь.

– До свидания.

Сбросив вызов, Игорь обнаружил, что за время разговора на автопилоте вышел из книжного магазина и спустился на первый этаж. Книги в руках не было, но возвращаться он не стал. Насос был на двести рублей дешевле, чем в «Лагуне». Тут же он купил и нужный гаечный ключ. Потом еще с полчаса бродил между стеллажей, рассматривая ламинат и кафель и размышляя над словами Солодовниковой. Вплоть до звонка Марины. Жена сказала, что если он поторопится, то поспеет к ужину. Игорь поторопился.

38

Игорь появился на кухне как раз в тот момент, когда Марина раскладывала содержимое кастрюли по тарелкам.

– Так. Что там у нас сегодня? – спросил Игорь.

– Готовимся к романтическому путешествию. Вечер итальянской кухни, – ответила Марина. – Паста с говядиной. Только спагетти закончились, пришлось использовать аналоги.

– Да? – Игорь заглянул в тарелку. – А я помню времена, когда это блюдо называлось макароны по-флотски.

– Ну, если это будет морской круиз, можно назвать и так, – ответила жена.

Игорь рассмеялся от души. Со смехом слетали редкие остатки дневного напряжения.

После прогулки он почувствовал себя намного лучше. В голове прояснилось, настроение улучшилось, плюс он нагулял аппетит.

– Какие новости? – спросил Игорь, отправляя в рот первую порцию макарон.

Томатная паста в блюде гарантировала изжогу, но было вкусно.

– Америка расширила санкционный список, и Дерипаска потерял два миллиарда долларов. Медведев вынес на рассмотрение правительства предложение помочь бедолаге деньгами из федерального бюджета.

– Конечно, надо помочь человеку. Есть что-нибудь менее глобальное?

– Есть. У мамы снова подскочило давление. Водопроводчики перекопали парк. Екатерина Олеговна снова бастует.

– А вот здесь поподробней, – попросил Игорь.

– Позвонила и объявила каникулы с завтрашнего дня.

Игорь убрал ото рта поднесенную вилку.

– Снова в Москву собралась?

Попытки выбить повышение жалованья угрозами переезда в столицу прочно укрепились в списке вредных привычек Екатерины Олеговны.

– Не угадал. Она сказала, что получила от Сережи какой-то подарок и теперь должна обдумать дальнейший план занятий.

– Очень интересно, – сказал Игорь и повернулся к Сереже. – Надеюсь, ты не подарил ей мои подштанники, сынок? На следующей неделе обещают заморозок.

Сережа не ответил. Он сосредоточенно накалывал макароны на вилку и совал их в рот. Как-то Вера Васильевна поставила перед внуком тарелку размером с корыто, полную толченой картошки. Сережа ел до тех пор, пока картошка не полезла обратно.

– Какой-то подарок? – повторил Игорь. – Звучит интригующе.

– Да. Женщина-загадка, блин. Я спросила ее трижды, что за подарок. Она сказала, что пока что не может сказать, потому что это Сережин секрет.

Лиза насторожилась и перестала гонять вилкой по тарелке скользкую от масла макаронину. Глаза ее стали чуть больше.

– Знаешь, – продолжила Марина, – даже если она вообще больше не придет, я не сильно огорчусь. Да, ей мы обязаны уходом от ночных подгузников. И доску Сегена тоже освоили благодаря ей. Но за последний год Сережа не продвинулся ни на миллиметр. И вот эти ее выкрутасы с переездами и секретами уже прилично подзадолбали.

Игорь поморщился. Екатерину Олеговну нашел он. Он настоял на прекращении учебы в коррекционном классе четыре года назад и на переходе на домашнее обучение.

– Заминки в учебе – это нормально, – сказал Игорь. – В психологии это называют «плато».

– Наше плато разрослось до размеров пустыни Гоби. Сереже давно нужен новый учитель.

– Надеюсь, ты ей об этом не сказала? – спросил Игорь

– Нет. Но скажу, если вдруг речь зайдет об этом. И не вздумай ей звонить. Каникулы так каникулы.

Игорь не стал спорить. Пусть философы занимаются поисками истины, а для него первостепенная задача на сегодня – не накрутить себе нервы. Сейчас без лишних слов он доест, поднимется к себе в кабинет, откроет тетрадь и выплеснет на лист очередную порцию воспоминаний.

39

В кабинете Игорь заперся намного раньше обычного, несмотря на долгие сборы. Сначала он забыл дневник в машине, как с утра в ней же забыл сына. Потом еще долго искал ручку, которая оказалась не на столе, как обычно, а в среднем ящике.

– Что бы вы посоветовали для укрепления памяти, коллега? – спросил он у портрета Фрейда, наконец устроившись в кресле. – Да, я не против кое-что позабыть, но забывается, к сожалению, совсем не то, что нужно.

Он хотел продолжить монолог, но замолк, вдруг подумав о том, как это выглядит со стороны. Собственная шутка немного напугала, показавшись очередным симптомом, и он поторопился перейти к делу. Голова была паровым котлом, который распирали воспоминания, а авторучка – клапаном для сброса давления.

40

«Запись 9 от 1.10. 2017 г.

Я не согласен с афоризмом Льва Толстого, касающегося счастливых и несчастных семей. Может быть, сто пятьдесят лет назад мир был устроен по-другому, но, по моим наблюдениям, несчастных семей вообще не бывает. Оказавшись в горе, семья умирает и превращается в группу знакомых людей, запертых в едином пространстве.

Когда я подъехал к «Океану», Марина лежала на лавочке, подложив под голову пакет с вещами. Рядом с лавкой валялись йогурты, пустые судочки, нижнее белье и бумажки с результатами анализов. Прохожие аккуратно переступали через разбросанные по тротуару вещи, искоса поглядывая на их хозяйку. Я подошел к лавке и сел рядом.

– Знаешь, что я сделала, как только вышла из больницы? – увидев меня, спросила она. – Выбросила свой талисман в мусорный бак. Он не помогает. Ничего не помогает.

Я хотел сказать, что все наладится, но вспомнил про нулевую вероятность повторной беременности и промолчал.

Марина прорыдала всю ночь. А я на кухне до утра читал ее выписки. По результатам обследований вырисовывалась мрачная картина. Сердцебиение не прослушивалось. Гемоглобина было мало. Лейкоциты превышали норму втрое. Плод отставал в развитии не меньше чем на пару недель. Я перепроверил себя. Просмотрел два десятка профессиональных сайтов акушеров-гинекологов. Предположения подтвердились. Но все же был один пункт, вселяющий надежду. Вопросительный знак в конце строчки «Заключение врача». Жирный. Твердый. Взвешенный. За него я и зацепился».

41

«Запись 10 от 1.10.2017 г.

«Черви будут есть нашего малыша…» Этой фразой Марина встретила меня вечером следующего дня. Она достала из кармана халата снимок УЗИ (тот самый, о котором говорила по телефону) и поцеловала его. За два дня картинка превратилась в серый мятый клочок бумаги, на котором невозможно было ничего разглядеть. Для нее это не имело никакого значения. Бумажка стала символом, мрачным фетишем взамен выброшенной полоски экспресс-теста.

– Черви будут есть нашего малыша… – повторила она, вслушиваясь в звучание слов, и даже, казалось, наслаждаясь страшным смыслом сказанного. – Если мы не спасем его.

Для того чтобы правильно оценить ее состояние, диплом медицинского вуза был ни к чему. Мне следовало либо срочно положить ее в стационар, либо взять отгулы и поработать с ней амбулаторно. Я не сделал ни того ни другого. Почему? Отчасти потому, что сам находился на грани срыва, отчасти потому, что струсил. Побоялся реакции коллег на госпитализацию жены и постеснялся просить отгулы у начальства. Это была первая ошибка в длинной череде неверных роковых решений.

– Утром я ходила в консультацию, – сказала Марина. – Врач сказала, что жив плод или мертв в настоящее время, не имеет никакого значения, потому что в итоге он все равно будет мертв. С такими анализами по-другому не бывает. И посоветовала готовиться к прерыванию беременности. Потом мне позвонила мама и сказала, что это испытание. Что мы должны справиться с ним. Должны решить эту задачу. Понимаешь?

Теща всегда отличалась особым влиянием на Марину. И в тот период оно было сильным как никогда. Уверен, что она вселила в Марину надежду не из жалости, а потому, что сама верила в возможность чудесного исцеления. Известие о беременности она восприняла как результат путешествия к мощам святой Ксении и, услышав мрачную новость о выкидыше, приготовилась стать свидетелем еще одного чуда.

– Даже если сердцебиение малыша не прослушивается – это еще ничего не значит, – сказала Марина. – Может быть, оно бьется тихо-тихо. И никто этого не слышит. Даже аппарат. Понимаешь, о чем я? Да, наш малыш слаб. Возможно, даже болен. Но не мертв. Никакого прерывания. Мы должны придумать, как помочь ему. И как можно скорее.

Тогда я прекрасно понимал, что сам нахожусь под гнетом трагических обстоятельств. Что этот знак вопроса в конце диагноза втемяшился мне в голову неспроста. Что мне, как и жене, как и теще, до боли хочется верить, что не все потеряно. Понимал, что наши надежды противоречат здравому смыслу. Но я не видел связи между выкидышем и своим самым сложным пациентом. Не чувствовал, как Место тянет меня к себе. Хотя уже шел к нему.

Весь вечер жена смеялась, плакала и целовала снимок. Ее губы почернели от краски. И она стала похожа на упыря: взъерошенные волосы, блестящие провалившиеся глаза и черные губы. В каком-то смысле она им и стала. Горе убило ее. И она – живой мертвец – высасывала теперь из меня жизненную силу, склоняя к своей вере, заставляя стать на колени перед иконостасом, на котором стоял снимок мертвого первенца».

42

«Запись 11 от 1.10.2017 г.

Я не удивился, когда Шматченко предложил мне вытащить с того света нерожденного сына. Он слышал мой телефонный разговор с женой. Его больное воображение генерировало абсурдные и мрачные фантазии с производительностью атомного реактора. Он мнил себя знахарем-целителем. Но я удивился самому себе, когда вдруг поддержал этот нелепый и болезненный для меня разговор.

– И как вы собираетесь это сделать? – спросил я.

– Дам ей лекарство.

– Рецептура препарата, насколько я понимаю, оригинальная?

Шматченко криво улыбнулся.

– Вы шутите, потому что боитесь. Потому что не понимаете. Не верите. Все мои пациенты без исключения прошли через поликлиники и больницы, прежде чем попасть ко мне. Я помог не всем, но многим. И, разумеется, я брал лекарства не в аптеках.

Я потер заросший щетиной подбородок и взглянул на свое отражение в зарешеченном стекле. От бессонницы глаза слезились. Под ними набухли коричневые мешки. Волосы на макушке топорщились, как у нерадивого первоклассника из «Ералаша». Потом посмотрел на Шматченко. Несмотря на землистый цвет лица, он выглядел заметно свежее меня, был гладко выбрит, говорил ровно. Из нас двоих на тот момент больничная пижама больше подходила мне.

– Это лишь кажется невозможным, – усмехнулся Шматченко. – Оглянитесь. Вокруг происходят и намного более странные вещи. Вчера после ужина по Первому каналу показывали бабку с новорожденным внуком от сына, который больше десяти лет гниет в земле. А у вашей жены всего лишь подозрение на замершую беременность. Какой у нее срок? Двадцать пять – тридцать недель? То, что сейчас живет внутри нее, это не совсем ребенок. Плод в этом возрасте – это еще не полноценный организм. Понимаете? Отчасти это по-прежнему комок растущей живой материи. Как опухоль. Хоть мне и не нравится это сравнение, но более подходящего слова я не нахожу. И в этом его сила. Потому что так же, как опухоль, он живуч.

Я вспомнил его последний приступ. Пену у рта, вывернутые в суставах руки, яростное выражение лица и сотни ругательств и проклятий. Даже не верилось, что сидящий передо мной спокойный старик и тот буйный параноик – это один человек.

По столу побежала муха, и я прихлопнул ее ладонью. Наружу вылезли белые липкие яички – такие же противные, как и рассуждения пациента о беременности моей жены.

– Ей назначили дату операции, – сказал я. – Понимаете, что это значит?

– Да. Я немного разбираюсь в таких вопросах. И намерение врача прервать беременность означает лишь его бессилие. Ничего больше. На самом деле остановка сердца плода – это еще не конец. Граница между жизнью и смертью у нерожденного ребенка сильно размыта. Как у высыхающего дерева. Даже если сердце ребенка останавливается, остается еще сердце матери. И некоторое время оно работает за двоих. А это значит, что у вас есть еще немного времени на то, чтобы перезапустить его. Для этого потребуется маленькое чудо, на которое я вполне способен. Что-то вроде этого.

Он сунул палец себе в рот, густо обслюнявил его и коснулся им раздавленной на столе мухи. Муха полетела. Да, я десятки раз видел, как раздавленные мухи продолжают ползать, волоча за собой шлейф внутренностей. Но никогда ранее и ни разу после того случая я не видел, чтобы они летали.

– Вы хороший человек, Игорь Андреевич, – сказал Шматченко. – Много сделали для меня. Я хотел бы отблагодарить вас. И я могу вам помочь. Дело только за вами».

43

«Запись 12 от 2.10.2017 г.

Шматченко видел мое отчаянное желание спасти ребенка и жену и все же не был до конца уверен, что я приму его бредовое предложение. В те дни он облизывал губы чаще обычного, и я замечал, как дрожали его пальцы при рукопожатии. Да, помнится, тогда я боролся с излишне официальными отношениями между врачом и пациентом и строил доверительные отношения, начиная с приветствия. Легкий мандраж старика я списывал на недавно перенесенный психологический срыв. Но так проявлялось нетерпение. Вопрос «вы согласны, доктор?» вертелся у него на языке, но он боялся задать его. Он был личинкой могучего монстра на пороге превращения. А я был тем человеком, от которого зависело, переступит ли он этот порог.

Я много думал о раздавленной и ожившей мухе. Я вспомнил о побежденном раке двенадцатиперстной кишки. О напутственных словах врача-репродуктолога после подтверждения беременности. Видел страдания жены. И все же не решался принять помощь Шматченко. Принять такую помощь означало выпустить его из больницы. Он не говорил об этом прямо, но это следовало из его слов. Да, приступы агрессии случались с ним все реже. Последний был сравнительно недавно, и ремиссия набирала ход. Но. Он был явно опасен для окружающих. И выпустить больного, нарушив решение суда, означало положить конец моей работе в диспансере. Работе, к которой я шел много лет и которой дорожил.

Нет, я не пытаюсь переложить вину на кого-то еще. Это было мое решение. Но окончательно к безумному поступку меня склонил не Шматченко, а Марина».

44

«Запись 13 от 2.10.2017 г.

Что-то сегодня я засиделся. Уже второй час ночи, я все еще не в кровати, а завтра на работу. Еще минут двадцать и надо идти.

Хотел написать: «Однажды ночью я проснулся…» и вспомнил, что где-то это уже было. Да. Все повторяется. Но на этот раз меня разбудил не крик, а свет. Спал я плохо и проснулся практически моментально. Свет резал глаза. Я хотел прикрыть глаза ладонью и вдруг порезался обо что-то, находящееся прямо у меня перед лицом. Боль помогла сбросить остатки сна.

Я прищурился. Сквозь ресницы я увидел Марину. Она сидела на краю кровати передо мной. Левая рука обхватывала огромный живот, выступавший под мятой ночнушкой. Правая сжимала кухонный нож. Неделей раньше я наточил его до состояния бритвы, после того как пропылесосил, помыл полы и протер лампочки в люстрах. Сюрприз для вернувшейся из больницы жены, поблекший на фоне сюрприза от врача УЗИ-диагностики.

Кончик ножа дрожал в двадцати сантиметрах от моей шеи. Ее поза выглядела неуклюжей и от этого еще более зловещей. На опухшем от плача бледном лице глаза выделялись двумя крупными черными точками.

Я боялся пошевелиться, и моя порезанная ладонь так и застыла в воздухе. Кровь капала на простынь и тут же расплывалась крупными пятнами. Я смотрел то на простынь, то на Марину, и это чередование обладало каким-то гипнотическим парализующим действием.

Месяцем раньше, когда я обнаружил жену на полу в ванной, страх был не меньше, но чувствовал я себя совсем иначе. Тогда мозг лихорадочно работал в поисках выхода. Теперь же я оцепенел из-за явной безысходности ситуации. Острый блестящий кончик ножа находился прямо у меня перед глазами на уровне шеи. Попытаться схватить ее за руку или перекатиться в сторону было бессмысленно. Это только бы ускорило развязку.

Ее губы зашевелились. И сквозь пульс, барабанивший в ушах, я стал различать отдельные звуки. Звуки слагались в слова.

– Он мертв, Игорь. Я знаю, что он мертв.

Что-то я слышал, что-то считывал с губ.

– Вытащи его из меня. Если бы я могла, я бы сама сделала это.

Вдруг до меня дошло. Она не собиралась меня убивать. Дрожащими липкими пальцами я отодвинул нож от лица. Сел рядом с ней и обнял ее за плечи. Забрал нож. Марина была мягкой и податливой, как восковая кукла.

Это был предел. Вместо того чтобы обратиться за помощью ко мне, она могла попытаться сама ВЫТАЩИТЬ ЕГО. И в следующий раз она так и поступит. А следующий раз может случиться через неделю, может завтра, а может быть, прямо сейчас.

– Поверь мне, мы все исправим, – сказал я. – Мы точно сможем это сделать.

На несколько секунд я замолчал и задумался над тем, как далеко нас может завести эта иллюзия. Разумеется, моего воображения не хватило. Я и близко не мог представить ни цену, которую придется заплатить сумасшедшему знахарю, ни конечный результат этой кошмарной попытки обмануть смерть. Возможно, именно тот момент и следует считать началом истории. А все, о чем я писал раньше, – лишь вступление. Та ночь была точкой невозврата. Дальше все покатилось само собой.

Я рассказал ей о разговоре со Шматченко. Я говорил и смотрел на дверцу шкафа, за которой на нижней полке лежали нераспакованные детские вещи. Я думал о них, и собственные слова казались мне все более и более убедительными и значимыми.

Верил ли я в то, что говорю? Нет. Но мне кажется, тем монологом я поливал семена сомнений, зарытые во мне. Вопросительный знак, записи в медицинской карточке Шматченко и ожившую муху. Я рассказывал медленно, избегая узких противоречивых моментов и тщательно подбирая слова, вместе с Мариной убеждая и себя самого.

– Мы все исправим. Его не надо вытаскивать. Он будет жить. Поверь мне, с нашим сыном все будет хорошо».

45

Комната была чуть больше коробки от холодильника. Кровать, тумбочка, вещевой шкаф, узкий и короткий проход между мебелью от двери к окну. На потолке тускло горела желтая лампочка.

Старуха чувствовала себя в клетке. Не птицей, а скорее мышью или цирковой крысой. Старой злой крысой, которая задумала покусать хозяина шапито. Очень больно покусать. А может, если повезет, и убить.

Застеленный серой гостиничной простыней матрац лежал у окна рядом с толстой чугунной батареей. Было поздно, и она собиралась скоро лечь спать. Искупалась, переоделась в светлый халат, который служил ей ночной рубашкой последние двенадцать лет. Запихнула зубные протезы в стаканчик на тумбочке. Стаканчик был неудобно мал.

Двенадцать крепких здоровых зубов она вырвала в день смерти матери. Два стоматолога отказали ей в услуге, третий посоветовал обратиться к психиатру, а четвертый сказал «любой каприз за ваши деньги». Она оставила девять дальних зубов, тех, которыми невозможно было укусить. Их оказалось вполне достаточно для того, чтобы поесть лапши на маминых поминках.

Старуха сидела на голой кровати и считала деньги, вытряхнутые из кошелька на фанеру днища. Некогда тонкие и изящные пальцы с аккуратными ноготками, которые могли за минуту перелистать до сотни библиотечных карт и найти нужную, превратились в негнущиеся узловатые отростки. Как будто вместо кистей рук были вилы, которыми она ворошила купюры. Да, время – злой фокусник. Но не самый злой из всех ей известных.

Старуха неуклюже положила последнюю купюру к остальным. Семнадцать тысяч восемьсот семьдесят рублей. Плюс рублей пятьдесят мелочью в карманах. Все, что осталось от заначки на ремонт квартиры, на которую они с мамой копили пять лет. Теперь ремонт не нужен. Отнимаем восемь тысяч шестьсот сорок два рубля на обратную дорогу. Остается чуть больше девяти тысяч. Если вместо обеда в столовой покупать батон с вареной колбасой, можно протянуть до следующей среды. До пяти часов утра следующей среды, если быть точной. Расчет посуточный с момента въезда. У нее шесть дней на то, что она не смогла сделать за пятьдесят пять лет.

Старуха порылась в кошельке и достала оттуда старую черно-белую фотографию с загнутыми углами. В центре на стуле сидела молодая женщина в темном ситцевом платье послевоенного покроя с круглым воротом. По сторонам от нее стояли дети. Мальчик лет двенадцати в матросской бескозырке и девочка, очень похожая на мальчика, с двумя косичками, торчащими в стороны.

– Я нашла его, мама. Это точно он, – сказала старуха, глядя на фото. – Я нашла его дом, и он смердит сильней, чем городская свалка. Осталось сделать последний шаг.

Яд был во всех них, во всей семье, за исключением девочки. Три человека вместо одного, как она предполагала изначально. Возможно, женщина и мальчишка безвредны. Они не знают дороги к Твари и вряд ли смогут ее нащупать. Но откуда ей знать это наверняка? А мужчина превращался. Это точно. Теперь она не только чувствовала, но и увидела это собственными глазами. Новый и, если ей повезет, последний кормилец. И хотя он все еще выглядел и вел себя как обыкновенный человек, тварь была в нем. Тварь, убившая ее брата и мать. Отъевшая кусок от нее самой.

Если бы только было можно отравить его. Старуха вспомнила «Белоснежку и семь гномов» и усмехнулась собственной роли. И как она собирается преподнести врачу отравленное яблоко? Пригласить в кафе на романтический вечер? Или принести на следующий прием оладушков с крысиным ядом? Будь она чуть смелее, сгодился бы нож. Но тогда ей пришлось бы касаться врача. И он сам обязательно схватит ее, даже если будет смертельно ранен. А это уже слишком. Нужна была дистанция. И еще ей казалось, что проткнуть его будет легче, чем зарезать. Идею шампуров подкинул ей сам врач, купивший в воскресенье утром мяса, а после обеда отправившийся за город. В больших магазинах продавались дешевые наборы со слишком короткими и гибкими планками. Подходящий набор нашелся в магазине «Дача». Длинные жесткие штыри, сделанные уголком, чтобы не проворачиваться в мясе, и с удобной деревянной ручкой.

– Я все сделаю, мама, – сказала старуха, глядя на фото, – как и обещала. А потом приду к тебе. Передавай привет Вите. И не скучай. Скоро увидимся.

Странно, что она почти совсем перестала думать про дочь и внучку. Как будто их больше не существовало. Как будто ее слова «пропадите вы пропадом» оказались волшебным заклятьем и Юля с Полиночкой исчезли. Как будто ей самой снова восемнадцать, как в песне у «Бурановских бабушек», которая сегодня целый день играла в вестибюле, и ее семья – это мама, папа и брат.

Она отложила фотографию. Часы на треснувшем дисплее дешевого кнопочного телефона показывали четверть третьего. Теперь спать. Она порылась в сумке и достала оттуда короткую сцепку из трех собачьих ошейников и три велосипедных замка. Помазать шею «Бепантеном» и спать.

46

«Запись 14 от 2.10.2017 г.

– После обеда я выпишу вас, – сказал я в конце недели и положил на койку рядом с Шматченко свой старый спортивный костюм.

Своих вещей у него не было. Должно быть, в этот момент радость и облегчение разрывали его на части, но он ничем не выдал своих чувств.

– Мне нужно немного денег. Тысяч пять, – сказал он.

Я отдал ему все, что было у меня в карманах.

– Когда вы встретитесь с моей женой? – спросил я.

– Для предварительного осмотра? Он не нужен. План лечения у меня всегда один. Но сначала нужно подготовиться.

В начале второго, когда ординаторская опустела, я расчеркнул выписной эпикриз за заведующего отделением, четко осознавая, что только что подписал заявление об увольнении, и отдал документы старшей сестре:

– Отнесите статистам.

Копию решения суда о недобровольной госпитализации я предварительно оторвал от обложки, смял и бросил в мусорную корзину.

Дальнейшие уточнения и пожелания Шматченко изложил мне уже по телефону, после того как оказался на свободе.

– Да, забыл сказать сразу! – восторженно орал в трубку он вечером того же дня. – Нам надо будет кое-куда съездить. И еще нам нужен третий, чтобы донести клетки до леса.

– Какие клетки?

– Птичьи клетки. Шесть птичьих клеток. По весу каждая чуть тяжелее спичечного коробка, а по размеру – чуть меньше телевизора. Нам нужен еще один человек. Кто-то, кто не станет задавать ненужных вопросов, а потом болтать о том, что видел. Бомж, алкоголик, наркоман. Кто-то из этой публики.

– Зачем вам клетки? – спросил я.

– Не мне, а нам. Послушай. – Я отметил, что он перешел на «ты». Это означало, что дальше мы будем вести себя по его правилам. – Образно говоря, мы собираемся поймать жар-птицу. Ты знаешь, что она умеет исцелять раковых больных и возвращать зрение слепым? Не подумай, что это прямо-таки ловля сказочной огненной птицы, как в «Коньке-горбунке» – я образно выражаюсь. Но нам нужны клетки. И ни о чем меня сейчас не спрашивай. Больше я тебе пока ничего сказать не могу.

Я вспомнил про Микки-Мауса и Гагарина. Шматченко был на краю срыва. Восторг, связанный с побегом из больницы, не мог пройти бесследно. Я изначально был готов к тому, что все случится не так, как он мне обещал, даже допускал, что после выписки Шматченко просто исчезнет, поэтому происходящие с ним метаморфозы воспринял вполне спокойно.

– И где мне искать этих бомжей и наркоманов?

– Да где угодно. Треть страны на игле и еще столько же на стакане. Пройди вечером по скверу и обнаружишь с десяток добровольцев, готовых оказать небольшую услугу за достойное вознаграждение.

Я выпустил джинна из бутылки, и теперь он управлял мной. Хотя нет. Это был чертик, выпрыгнувший из табакерки. От джинна его отличали истерично-веселый нрав и природная неспособность к добрым делам.

– Это какой-то бред, – ответил я.

– Да. Возможно, что все выглядит не совсем обычно. Но для успешного исхода не надо ничего понимать, а только делать то, что я говорю».

47

«Запись 15 от 2.10.2017 г.

Тем летом у меня было намного больше оснований заподозрить в себе сумасшедшего, чем сейчас, но мне было не до самоанализа. В первую очередь из-за страха. Он сковывал мысли. Я боялся выкидыша, боялся отчаяния жены, боялся собственного бессилия. Такое состояние способствовало незаметному погружению в лишенный логики больной мир, где психи воскрешают мертвых, а лесные поляны зовут к себе. Мир, похожий на темный глубокий колодец. В него меня стащили две пары рук. Одни – сухие и корявые, как у мумии, другие – знакомые, любимые, женские.

Главная моя проблема того времени была не в патологической логике, не в нелепых поступках и не в бредовых надеждах, а в отсутствии критического взгляда на собственное состояние. Шматченко потребовал еще одного человека, и я немедленно принялся его искать.

Нет, на самом деле я сразу понял, к кому обращусь. Но для этого звонка требовалось переступить через себя. И, прежде чем взять в руки телефон, я перебрал все возможные варианты.

Тем же вечером я сходил на автовокзал и к церкви. Все четверо бездомных, которые попались мне, не годились на роль помощников, а скорее сами нуждались в помощи. От слабости и хмеля они едва держались на ногах. Обращаться за помощью к отцу было глупо. Я никогда не смог бы убедить его в том, во что сам с трудом верил. Марина, окончательно провалившаяся в горе, на роль помощника тоже не годилась. Дольше всего я думал про Мишку Зеленцова. Но в конце концов отверг и его. Я не мог рисковать. Мне нужен был гарантированный результат. Впервые за семь лет я позвонил Наташе.

– Привет.

– Привет, – ответила она. В голосе слышалась радость. Она догадалась, почувствовала, что ситуация изменилась. Помню, как сквозь тягостные мысли я удивился ее проницательности. Когда становишься тупым как пробка, все вокруг вдруг превращаются в гениев.

– Как дела?

– Уже десять секунд как превосходно. И что-то мне подсказывает, что дальше будут еще лучше, – ответила она притворно-слащавым голосом.

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении.

Уверен, мои слова звучали в ее голове триумфальным маршем.

– Сладких апельсинов или убить соседей? – рассмеялась она. – Ты же знаешь, для тебя – все что угодно.

– Мы можем встретиться?

– Конечно. Приезжай ко мне.

– Домой?

– На работу. Работа – мой дом. Я дежурю. Только попозже. Лучше после девяти. Так, чтобы нам никто не мешал.

Она по-прежнему оставалась сильной и смелой. Как во времена нашего более близкого знакомства.

– Хорошо. Я приеду.

– Тогда до встречи. Буду ждать и надену свои самые нарядные трусики.

Я услышал, как она снова рассмеялась, прежде чем успела положить трубку».

48

Игорь ошарашенно посмотрел на белую страницу, покрытую выдавленными на бумаге с трудом читаемыми буквами. Черт побери. Сознание отключилось, он провалился в воспоминания и не заметил, как закончилась паста в ручке. Как-то в детстве, на уроке истории говорили, что, когда Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу, его рукой водил Бог. Рукой Игоря тоже точно водил не он сам.

– Коснувшись его, сходишь с ума, – отозвался из темноты сознания Шматченко. – Не обязательно сразу. Но обязательно сходишь.

Это тоже следовало записать. Но только позже. После того, как он дойдет до того места, где эти слова были произнесены.

49

«Запись 16 от 2.10.2017 г.

– Если хочешь от Бога чуда, ты должен сделать для него немыслимое, – сказал мне у костра Шматченко.

События тех дней развивались так, как если бы я услышал эту фразу на два дня раньше, чем ее сказали. Бросить обезумевшую от горя жену наедине с мертвым ребенком и уйти трахать ее лучшую подругу – что может быть омерзительнее? Но я чувствовал себя в тот вечер почти героем. Спасителем, жертвующим собой ради близких.

В назначенный час я стоял перед полуразрушенным кирпичным особняком дореволюционной постройки. Шифер на крыше провалился, а по отсыревшим стенам сверху вниз спускались широкие трещины. Сквозь грязные, местами заклеенные полиэтиленом стекла пробивался тусклый желтый свет. Дом окружали трехэтажные хрущевки. Они тоже выглядели не особенно нарядными, но хотя бы живыми. От особняка веяло мертвечиной.

Официально он назывался «Дом ночного пребывания лиц без определенного места жительства». В действительности же это был хоспис. Здоровых бомжей сюда не пускали. Не хватало мест. Думаю, сейчас этого дома уже нет, а тогда в нем работала Наташа.

Она встретила меня у дверей.

– Заходите в мой дом. – Ярко-красные, густо напомаженные губы изогнулись в знакомой откровенной улыбке, не оставлявшей сомнений в ее намерениях. – Мои двери открыты.

Я вошел. Внутри было тихо и влажно, как в склепе. В темном коридоре, освещенном единственной лампочкой, свисающей на проводе с потолка, воняло мочой и хлоркой. Пожелтевшая краска рваными лоскутами свисала с сырых стен. Линолеум на полу протерся до дыр. Наташа повела меня вдоль по коридору, а потом вверх по деревянной скрипучей лестнице. Когда она вставляла ключ в дверь дежурной комнаты, рядом кто-то громко застонал.

– Не обращай внимания, – сказала она.

Распахнула дверь и затянула меня внутрь.

– Господи, как же я соскучилась.

Она скинула халат и повисла у меня на шее. Через несколько секунд мы голые лежали на кушетке. Из-за стены доносились те же звуки, что я слышал у двери. Я пытался убедить себя в том, что постояльцу ночлежки просто что-то приснилось, но отчетливо понимал, что он умирает. Это было хуже, чем если бы мы занимались сексом на кладбище. Помню, как еще подумал тогда, что у такого дерьмового начала не может быть хорошего конца.

Мое продолжительное воздержание не могло не сказаться. Все быстро закончилось. Наташа мелко дрожала от неутоленного желания и мягко поглаживала меня по бедру, рассчитывая на продолжение. Я прислушивался к звукам за стеной. К стонам добавился громкий сухой кашель и через какое-то время хрип. В дверь постучали.

– Наталья Викторовна, вставайте, – позвал женский голос.

– Свиридов? – спросила Наташа, поднимаясь с кровати. В ее голосе не была и намека на только что закончившийся спринт.

– Да.

– Подготовь «Трамадол» и памперс. Человек не должен умирать в дерьме. Сейчас я подойду.

Она быстро оделась и вышла. Я тоже встал, оделся и включил свет.

У окна находился письменный стол. На нем были оранжевая кружка с большой белой буквой «И» на боку и журнал «Умники и умницы», который сейчас лежит в среднем ящике стола. Тогда на нем еще не было масляного пятна. Я взял кружку, поднес к глазам и отыскал маленький скол на краю. Он не мешал пить, если держать кружку правой рукой. С момента нашей последней встречи кружка сильно потеряла в цвете снаружи и прибавила изнутри. Когда вернулась Наташа, кружка все еще была у меня в руках.

– Долгая память хуже, чем сифилис, особенно в узком кругу, – пропела Наташа. – Узнал?

Я кивнул и поставил кружку на стол.

– А еще у меня есть белая футболка с надписью «Психиатрия – это призвание». Я ее надеваю вечером по выходным после ванны. Только майку и ничего больше. Очень эротично смотрится. А в кошельке под пленкой – там, где у нормальных женщин вставлены фотографии детей, у меня билеты на концерт «Наутилиуса» от пятого мая девяносто пятого года. Десятый ряд, пятое и шестое место. Показать?

– Нет. Не надо. Я пришел не за этим.

– Ну конечно. Небольшое одолжение. Рассказывай.

Шматченко я представил ей как хорошего знакомого, которому обязан своим новым трудоустройством. Якобы он орнитолог и ему нужны два помощника на выходных. «Чушь какая-то», – дважды перебила меня она. А когда я сказал, что мне на пару дней нужен крепкий алкоголик, ее брови высоко подпрыгнули и исчезли где-то под челкой.

– Как ты себе это представляешь?

– Ну, ты предложишь одному из своих пациентов провести уикенд на природе за умеренное вознаграждение. Потом выпишешь, или как это у вас здесь называется. Потом оформишь обратно. Как-то так.

– Выпишешь – запишешь, – передразнила она. – Здесь у нас не кружок танцев. Ты слышишь Свиридова за стеной? Рак легких четвертой стадии плюс инсульт. И таких постояльцев у нас не меньше десятка.

Сначала она убедила меня в том, что выполнить мою просьбу невозможно, а потом заверила, что сделает невозможное. О стоимости услуги она тактично умолчала. Отложила на последний момент, когда торговаться с ней уже будет невозможно.

– А что он собирается делать с птицами? – спросила она меня уже на пороге.

– Откуда я знаю? – ответил я. – Может, окольцует и отпустит. Может, продаст. Может, ощиплет и в духовке сжарит. А может быть, что-нибудь еще. У этого человека богатая фантазия».

50

«Запись 17 от 2.10.2017 г.

Бомжа, с которым договорилась Наташа, звали Петрович. Удивительно, столько лет прошло, а я помню имя, которое мне назвали только однажды. Петрович был высохшим коротышкой с красным, опухшим от пьянства лицом, похожим на облезлую морду хорька. Тот тип забулдыг, которые выглядят обиженными, шарахаются от любого резкого движения, но при определенных условиях (отсутствии свидетелей и денег на опохмел) вполне могут сунуть шилом в печень, чтобы поживиться сотней-другой. Наташа познакомила нас в номере. Так она называла комнаты, которые больше походили на камеры. Тахта Петровича была ближней к входу, и от нее воняло как из размороженного холодильника, забитого мясом.

– Ну что, Петрович, собирайтесь. Нам пора, – сказал я. Вступительное слово я умышленно опустил. Наташа сказала, что за свои услуги бомж хотел три тысячи в день плюс водка и закуска. Больше обсуждать нам было нечего. Следовало поторапливаться. Через час Шматченко должен был ждать нас на другом конце города.

– А я не еду, – ответил Петрович. Если бы он вдруг в ответ двинул меня в глаз, это произвело бы меньший эффект.

– Но мне сказали, что вы согласились.

– Да. Мы разговаривали с Натальей Викторовной. Но потом я скумекал что к чему. Это все из-за хаты. Верно? – Коротышка прищурился хитро и дерзко.

– Какой еще хаты?

– Квартиры в Брянске. А че ты шлангом прикидываешься? Ты же от Лехи. Все-таки нашел меня. Ну и что? Найти нашел, а попробуй взять!

Наташа попыталась объяснить ему, что мы знать не знаем никакого Леху, но бомж был непреклонен.

– Я никуда не пойду. А если потащите силой, буду орать. Хер вам, а не хата – так Лешке и передайте.

Он достал из тумбочки скомканный «Московский комсомолец» и завалился обратно в кровать, всем видом давая понять, что разговор окончен. Не знаю, верил ли он действительно в какой-то заговор с квартирой или «включал дурака», но ситуация определенно доставляла ему удовольствие. Пустой спившийся человек вдруг почувствовал себя значимым и нужным.

Мы с Наташей долго молча стояли у окна в коридоре. Таращась на стекло, я поддевал ногтем вспученные слои краски на подоконнике. Наташа курила. До назначенной Шматченко встречи оставалось чуть больше получаса. План рухнул. Бомж с мордой хорька вдруг разом перечеркнул все мои усилия и жертвы. Из романтического героя, ухватившегося за последнюю соломинку, я вдруг превратился в обманутую, выброшенную пинком под зад на улицу проститутку, возомнившую себя великим комбинатором. И от этого я чувствовал себя погано вдвойне.

– Слушай, я не думала, что все это настолько серьезно, – сказала Наташа, в последний раз глубоко затянувшись. – На тебе лица нет.

Окурок упал в пустую банку из-под кофе, стоявшую на батарее.

– Если это так для тебя важно, могу поехать я».

51

«Запись 18 от 2.10.2017 г.

Я не должен был называть ее «просто знакомой» – это первое, что приходит в голову. И это банально, как кефир. Я не должен был этого говорить. Не должен был туда смотреть. Не должен был туда ехать. Страх и чувство вины – фундамент, на котором держатся девять из десяти психологических расстройств. И мой случай, похоже, не исключение.

Мы договорились встретиться на перекрестке Гоголя и Северной. Я остановился под фонарем и заглушил двигатель. Шматченко появился через минуту. Мой костюм был ему на пару размеров мал. Через плечо у него была перекинута штыковая лопата, которую он придерживал правой рукой. Левая рука сжимала небольшой предмет – рулон канцелярского скотча, как выяснилось впоследствии. Не знаю, где он провел две ночи, но, судя по размашистым движениям, легким покачиваниям и нетвердому шагу, он не скучал. Думаю, алкоголем он сглаживал приступ болезни. Еще прежде чем он заговорил со мной, я понял, что вежливый старик в голове моего теперь уже бывшего пациента уступил место буйному параноику.

Шматченко подошел к машине и склонился над моим чуть приоткрытым окном. Внутрь дохнуло перегаром.

– Крутой автомобиль, доктор. От прадеда по наследству достался? – спросил Шматченко и скомандовал: – Открывай багажник.

– Не заперто, – ответил я.

Шматченко исчез. Позади звякнула о железный пол лопата, хлопнула крышка багажника и раскрылась задняя дверь.

– Вот так сюрприз, – сказал Шматченко. – Жена?

– Нет. Знакомая.

– В смысле?..

– В смысле просто знакомая.

Я сказал первое, что пришло в голову. И это было самое худшее, что я мог вообще ответить. Я назвал Наташу «просто знакомой» через двадцать минут после того, как она вызвалась помочь мне. Если бы мою историю услышала теща, она наверняка напомнила бы об отречении Петра и о девяти кругах ада, в центре которых лежит предательство.

– Да, просто знакомая, – подтвердила Наташа.

В ее голосе явственно слышалась обида. Не знаю, кем Наташа хотела быть представлена: женой, сестрой или любовницей, но только не просто знакомой. Я взглянул в зеркало. Она плотно сжала губы, но продолжала улыбаться. Глаза блестели от обиды.

Просто знакомая. Эти два случайно оброненных слова вдруг оказались судьбоносными и повлекли за собой неожиданную (во всяком случае для меня) и злую развязку. Я вовсе не собирался ее задеть, а вышло так, как будто я намекнул на ее прежние многочисленные знакомства и поставил самого себя в один ряд с теми, кто успел ею попользоваться. Я попробовал в двух словах объясниться, насколько позволяла ситуация. Сказал, что не имел в виду ничего такого. Но от этой неуклюжей фразы стало только хуже.

– Отличные духи, – сказал Шматченко, захлопнув дверь. – Люблю персики.

Это были первые слова Шматченко, обращенные к Наташе, из тысяч, сказанных в той поездке. Дальше он молол без остановки всякую чушь о тайнике с валютой под кремлевской стеной и о знакомом из Ростова, который мог так ущипнуть женщину за зад, что у нее мокрели трусы, – и далее в таком же духе до самого конца пути. Наташа поощряла его гиперболтливость смешками и вопросами, откровенно флиртуя с единственной целью – досадить мне за «просто знакомую». В какой-то момент мне тоже захотелось сказать ей что-нибудь «запоминающееся». Например, немного рассказать о нашем попутчике. Про гебефреническую шизофрению и собачьи глаза в карманах штанов. Потом дать ей время забиться поглубже в угол. А потом обернуться и посмотреть на ее изумленное лицо. К сожалению, это желание так и осталось неудовлетворенным.

В придорожном кафе Шматченко за мой счет взял шашлыков, чебуреков, бутылку водки «Ха-ха-ха» (на этикетке был фрагмент картины «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану»), пепси-колу и пачку соли, которую он тут же рассыпал себе по карманам. Рядом с кафе стояла небольшая торговая палатка. Над входом висела вывеска «Плетеная мебель и элементы интерьера». На площадке перед входом стояло несколько сплетенных из ивовой лозы столов и стульев, и, к моему удивлению, шесть клеток. Клетки, судя по внутреннему пространству и дверцам, были предназначены для довольно крупных птиц размером не меньше голубя. Прутья толщиной в палец сходились сводом в полуметре от пола. Сверху крепился металлический крючок для подвешивания. Внутри клеток помещалась толстая подвижная жердочка. Мы забрали их все. Покупки органично вписались в легенду о жар-птице и развеяли зарождавшиеся во мне подозрения в грубом экспромте. За всю дорогу Шматченко так ни разу не сказал, куда именно мы направляемся, и лишь время от времени корректировал маршрут.

Шашлык мы доели под Краснодаром, а водку они допили под Горячим Ключом. Разговоры на заднем сиденье стали еще более откровенными и развязными. А я все сильнее ощущал себя дерьмом. Я представлял Марину в пустой темной квартире. В одной руке она держала мятую, зацелованную добела распечатку УЗИ, другой гладила себя по животу, беззвучно шевеля губами. Мрачная фантазия смешивалась в голове с обрывками веселых масляно-похотливых речей на заднем сиденье и взрывами пьяного хохота. Шматченко бил ногами в спинку водительского сиденья, а Наташа хлопала в ладоши. От этого мерзкого коктейля мне хотелось остановить машину, выйти, найти камень на обочине и бить им по головам развеселых пассажиров – долго, со всей силы, размолачивая черепа и смешивая осколки костей с мозгами.

Но вместо этого я делал вид, что меня их разговоры нисколько не беспокоят, и в бессильной ярости таращился в усыпанное разбившимися насекомыми лобовое стекло. Чтобы все получилось, нужно было двигаться к намеченной цели. Я сосредотачивался на дороге, работе двигателя, шуме колес, освещенном пятаке асфальта перед капотом, куда время от времени попадала дорожная разметка. Чувство реальности притуплялось, как это часто бывает в пути. Возникало ощущение пребывания вне времени и пространства. Как будто меня нет. Как будто мы давно разбились и погибли, а по дороге несется невидимая машина, набитая призраками, не заметившими смерть».

52

«Запись 19 от 2.10.2017 г.

Около двух часов ночи Шматченко кивнул на стоявшую у дороги постройку из белого кирпича с неоновой вывеской «Отель «Элита» и скомандовал «приехали». Я притормозил рядом с одиноким «КамАЗом». Наташа едва вылезла из машины. Не знаю, сколько она выпила, но чтобы не упасть, ей пришлось облокотиться на багажник. Она долго стояла у открытой двери, удивленно разглядывая темную стоянку, а потом молча посмотрела на меня, ища то ли объяснений, то ли поддержки. Но за время пути было сказано слишком много обидных и глупых слов. Месть за «просто знакомую» состоялась. Я сделал вид, что ничего не замечаю.

Наш попутчик не унимался и продолжал сыпать пошлым вздором. Он впал в знакомое состояние злобного веселья и балансировал на грани, за которой должен был превратиться в бешеную собаку. Я надеялся расстаться с ним раньше, чем это произойдет.

Ситуация не располагала к абстрактным размышлениям, и все же, оказавшись в помещении, я отметил чувство юмора автора гостиничной вывески. Внутри было так же грязно, ободранно и уныло, как в Наташиной ночлежке. За стойкой администратора, больше походившей на прилавок сельского магазина, потягивалась от сна прыщавая помятая девчонка, которая, судя по яркому макияжу и осоловелым глазам, давала гостям не только ключи.

Номера располагались один за другим, по левую сторону коридора. Первым был мой.

– Ты не спи, – сказала Наташа, когда я отомкнул свой номер и открыл дверь. – А то проспишь самое приятное. За тобой должок. Не забыл? И надеюсь, что ты будешь в лучшей форме. Во вторник было как-то… Ну, ты сам понимаешь. Я искупаюсь и приду. Хочешь, можем искупаться вместе?

– Нет. Спасибо, я как-нибудь сам.

– Какой ты скучный. Ладно. Но только не засыпай. – Она в последний раз дыхнула на меня перегаром и зашагала неуверенной походкой вдоль по коридору.

Для того чтобы предсказать этот ход, не надо было обладать особым воображением. Я ждал подобных слов, как только она сказала, что может заменить Петровича. Думаю, одолжению предшествовал несложный математический расчет. Три дня разделяют две ночи. Отличная возможность закрепиться на захваченной высоте.

– Завтра в семь у машины, – сказал Шматченко, прежде чем отправился следом за ней.

Я кивнул и зашел в номер, прислушиваясь к ровной болтовне и удаляющимся шагам. Потом хлопнула дверь соседнего номера, и все стихло.

Я сел на ободранный диван и подумал о завтрашнем дне. Каких птиц собирался ловить Шматченко? Насколько образным было выражение, если мы купили клетки? Вся эта история походила на абракадабру, но тем не менее я был полон решимости идти сквозь все эти бредни до конца.

Стоя под душем, я расслышал голоса за стеной. Сперва подумал, что это телевизор, но когда выключил душ и прислушался, то понял: короткие вскрики удовольствия принадлежали Наташе. Никакого насилия. Все было по обоюдному согласию. Месть за «просто знакомую» получила вполне логичное завершение.

«А если он ее убьет?» – подумал я.

Такой оборот событий показался мне более чем возможным. Я быстро оделся и выскочил в коридор.

– Наташа, открой!

Я постучал в дверь соседнего номера и припал ухом к двери. Звуки стихли. Потом хлопнула дверь санузла и зашумела вода.

– Наташа. Ты слышишь меня? Открой! – еще громче позвал я.

– Что еще? – Ее голос был усталым и пьяным.

Она стояла прямо за дверью.

– Открой. Нам надо поговорить. Где Олег?

– В туалете.

– Он сумасшедший.

– Я поняла.

– Буйный параноик и садист. Его отправили на лечение за издевательства над животными. Он может быть опасен. В больнице его месяцами держали в смирительной рубашке.

– И, похоже, в смирительных трусах. Никогда не видела такой стояк.

– Наташа, послушай, мне не смешно. Открой. И иди к себе в номер. Я ему все объясню.

– Не надо никому ничего объяснять, Игорь. Ты и так много сказал за сегодня. Я бы сказала, даже слишком много. Иди спать. А лучше – иди ты на хер, долбаный импотент. Аревуар.

Я простоял у двери еще с четверть часа, пытаясь убедить ее. Она больше не отвечала. А спустя какое-то время я снова услышал шумную возню и сладострастные стоны.

Вернувшись, я лег в сырую, пахнущую плесенью постель. Луна тускло освещала ободранные обои и кривые серые потолки. Я вспомнил умирающего в ночлежке Свиридова, и мысль о том, что теперь на его месте оказался я, напугала меня. Я прислушался, и снова до меня донесся ритмичный сухой скрип кроватной сетки, голоса, частое прерывистое дыхание Наташи и Шматченко… И чье-то еще – третье. Дыхание ровное и холодное. Это дышало Место. Наблюдавшее за нами и ждущее нас».

53

Игорю приснилось, что он мертв. Он лежал на спине, и земля сверху давила на него. Он не мог ни пошевелиться, ни открыть глаза. Что-то тонкое и холодное опутывало его лицо, как будто клок длинных оживших волос. Бесконечно медленно и долго волосы лезли ему в нос, в рот, в уши. Прорастали десятками тонких длинных корней, проникая все глубже в пищевод и легкие.

«ЧЕРВИ БУДУТ ЕСТЬ НАШЕГО МАЛЫША», – прошептал женский голос под ухом. Знакомый голос, который он не слышал много лет.

Он вздрогнул. Глубокий вдох. Вязкая чернота отпускала медленно, словно он нырнул в железнодорожную бочку с нефтью и теперь медленно поднимался на поверхность. В тело возвращалась жизнь. Игорь разжал веки и обнаружил себя сидящим в темной спальне на краю кровати. В окно светила луна. Предплечья и лодыжки покрылись гусиной кожей. Во рту пересохло.

За спиной спала Марина. Ее рыхлые дряблые щеки повисли. Из-за приоткрытого рта лицо приобрело безвольное и глупое выражение. Она стала сильно похожа на Сережу. Из ванной донесся звук. Что-то влажное скользило то ли по кафелю, то ли по раковине. Как тогда, четырнадцать лет назад. Все повторяется. И если в ванной снова Марина, тогда на кровати за спиной лежит сейчас потолстевший и вдруг состарившийся Сережа.

«Хватит фантазий, – попытался успокоить себя Игорь. – До трех ночи ты пишешь всякую мрачную чушь, и она закономерно продолжает крутиться у тебя в голове после того, как ты засыпаешь».

Звук в ванной повторился.

Игорь встал и вышел в коридор. Дверь в ванную была открыта, и в комнате горел свет. Возможно, сам он и забыл его выключить, как случалось уже не раз.

«Все повторяется, – подумал он. – Только на этот раз в ванной будет не Марина, а Лиза. На четвереньках в луже крови, с торчащей из глаза отверткой «Стайер», которую я вчера оставил около котла, когда собирался поменять насос. А рядом на унитазе будет сидеть улыбающийся Сережа, похожий на горгулью. Сюрприз-сюрприз. «Привет, папочка! Не сердись. Я только хотел посмотреть на ее писюшку».

– Черт. – Игорь шагнул на свет и на секунду зажмурился. Звук исчез. Комната была пуста.

Мышь? За девять лет жизни в доме ему не попадалось ни одной, но все когда-то случается впервые. Он посмотрел по углам, потом наклонился и заглянул под ванну. Ничего, кроме пыли и волос. В последнее время Марина теряла их, как онкобольной после химиотерапии.

Взгляд пробежал по полке. Четыре банки морской соли для ванн, пакеты с хвоей и сушеными корнями женьшеня, пластиковая бутылочка с настоем крапивы и еще невесть что. Как в спа-салоне или в избушке ведьмы. Мышь, или что еще это было, вполне могла скрываться там.

Игорь отодвинул в сторону туалетную бумагу, пенку, упаковку мыла, когда вдруг снова услышал скрип. Звук шел от приоткрытого фрамугой окна. Он не помнил, чтобы его открывали на ночь.

В щель между окном и рамой влезли тонкие грязные пальцы. В воздухе возник слабый, едва уловимый запах перезрелых фруктов. Снаружи тихий женский голос, похожий на шелест сухой травы, нестройно запел:

Когда они окружили дом

И в каждой руке был ствол,

Он вышел с красной розой в руке

И по воздуху плавно пошел…

54

«Запись 20 от 2.10.2017 г.

В гостинице я проспал часа три – не больше. От душной коробки с узким окном тошнило, и я вышел из номера пораньше. На стоянке гудел заведенный «КамАЗ». Водитель – мужик в грязном свитере и с сигаретой в зубах – стучал ногой по колесам. Я не курил с интернатуры, но события последних дней и минувшая ночь меня доконали. Сигареты у дальнобойщика были крепкими. Я раскашлялся и долго отплевывался.

Наташа вышла под руку со Шматченко. На ней был яркий бирюзовый сарафан какого-то детского покроя. Ее кавалер в коротком спортивном костюме и с огромным вихром на макушке выглядел ей под стать. Помню, как подумал, что они напоминают Гензеля и Гретту, которых отец разбудил пораньше, чтобы успеть поглубже завести в лес.

Камазист тихо присвистнул и толкнул меня локтем.

– Сколько ж он ей заплатил?

Я пожал плечами.

– Да ладно тебе. Все свои. Я же видел вчера, что вы вместе пришли. У тебя ее номера нет?

– Нет, – соврал я и отошел к машине.

Как и накануне, Шматченко с Наташей сели на заднее сиденье. Но на этот раз по разным краям. Отвернулись и уставились в окна. Видно было, что их мутит с похмелья, но никто не жаловался. По дороге мы почти не разговаривали. У меня было время еще раз обдумать собственное положение. Еще можно было повернуть обратно. Но я этого не сделал.

Около девяти я остановился помочиться. На обратном пути от лесополосы к машине позвонил Марине. Она спросила меня, где я. Помню, как сильно меня это удивило. Мне казалось, что она окончательно перестала замечать меня два дня назад.

– В командировке, – ответил я.

Хотя я никогда раньше не ездил в командировки, ответ ее вполне устроил. Я задал ей несколько вопросов. Она отвечала нехотя и односложно и как будто торопилась положить трубку. Уверен, все это время она держала проклятую распечатку УЗИ перед глазами. Бумажка, как камень, привязанный к шее, погружала ее в пучину депрессии все глубже и глубже.

Около полудня мы съехали на грунтовку. Вполне приличную сначала и совершенно разбитую, поросшую густой травой в конце. В лесу дороги и вовсе не было. Мы двигались по узкой, поросшей молодыми деревьями просеке на первой передаче, словно в зеленой норе. После того как отлетело правое зеркало, я начал гадать, что мы пробьем первым – колесо или радиатор. Но дорога вдруг закончилась маленьким пятачком, едва пригодным для разворота.

– Добро пожаловать в Северокавказский Диснейленд, шалунишки, – сказал Шматченко и вылез из машины. – Отсюда до моря рукой подать. Всего три горы, если напрямую. Но этот лесок намного интересней, чем горы и море.

Клетки мы разделили на троих поровну. Шматченко взял лопату. Помимо клеток мне достались пакеты со вчерашними чебуреками и недопитой пепси-колой. От пятачка узкая тропинка уходила в лес вверх по склону.

Шматченко и Наташа шли впереди, снова взявшись за руки, хотя двигаться так по узкой тропе сквозь заросли было неудобно. Я шел сзади на расстоянии пяти-семи шагов, стараясь, с одной стороны, не отставать, с другой – не получить распрямившейся веткой по лицу. Впереди идущая пара на фоне причудливо выгнутых, поросших мхом стволов и сухих безжизненных веток снова напомнила мне персонажей братьев Гримм, и от мысли, что мне следует бросать по дороге кусочки чебурека, меня начал разбирать истерический смех».

55

«Запись 21 от 2.10.2017 г.

Очень скоро, после того как мы углубились в лес, я поймал себя на мысли, что мне нравится эта затея. Я посматривал на клетки и думал, что действительно здорово было бы поймать жар-птицу. И даже не из-за того, что с ее помощью можно было сохранить жизнь ребенку, а потому, что это восхитительно – схватить сказочное могущественное существо за хвост и подчинить его себе. Буйство красок весеннего леса, безоблачное синее небо и яркое солнце усиливали радость от предстоящей охоты. Покосившийся ржавый знак «Стой! Опасная зона!», стоявший чуть в стороне от тропинки, заставил меня снисходительно улыбнуться.

Мои спутники тоже приободрились. Шматченко размахивал руками и что-то рассказывал. Наташа смеялась в ответ – как вчера в машине. Я заподозрил, что причина вдруг окутавшего нас веселья кроется в воздухе, пропитанном запахом цветущих деревьев. Пробовал то вдыхать глубже, то задерживать дыхание, но мое состояние от этого не изменялось. Впрочем, мне уже и не хотелось ничего менять.

Когда впереди среди деревьев появился огромный, размером с двухэтажный дом, одуванчик, я обрадовался еще сильней. Это был уже не намек на происходящие в этом месте чудеса, а яркое подтверждение. Мои спутники прибавили шаг. Мне пришлось изо всех сил подналечь, чтобы угнаться за ними.

Одуванчик оказался цветущим деревом. Сначала я подумал, что это абрикос. Но потом решил, что дерево должно быть яблоней. Яблоней с молодильными яблоками, которые охраняла или ела та самая жар-птица. Я представил прекрасную огненную птицу, сидящую на ветвях цветущего древа, и радость превратилась в приступ веселой истерии. До этого подобное чувство я испытывал только однажды – десятью годами раньше, вечером в общежитии, когда попробовал курить гашиш. Но сходство было неполным. Тогда, накурившись, я боролся с собственными чувствами, а здесь, в лесу, эмоции казались мне чужими. Как будто насильно втиснутыми в голову.

Веселье волнами накатывало на меня. Я шел, смеялся и размахивал клетками, с радостью подчиняясь чужой воле. Шматченко и Наташа весело кружились впереди в каком-то средневековом танце: забегая друг перед другом, они кланялись, обнимались, смеялись и продолжали бежать дальше вперед – все быстрее и быстрее. Так продолжалось до тех пор, пока мы вплотную не подошли к дереву.

– Пришли, – громко сказал Шматченко, не прерывая свой смех.

Я обогнал остановившихся спутников, подошел ближе и коснулся рукой ветки. Краски вдруг потухли, как будто поздним вечером кто-то погасил свет. Небо вместо голубого стало прозрачно-серым. Бушующий свежей зеленью лес остался позади, а вокруг меня торчали редкие перекрученные стволы то ли высохших, то ли не очнувшихся от зимней спячки деревьев. На каменистой земле клочками прорастала жиденькая травка.

То, что с расстояния в несколько сотен метров казалось то цветущей яблоней, то гигантским одуванчиком, вблизи выглядело огромной корягой на дне высохшей реки. В полноводье течение развесило на кривых сучьях всякий хлам. В основном это были тряпичные ленты. Пестрые снизу и выцветшие, растрепанные сверху, разной длины и ширины. Но не только ленты. Пробежав взглядом по высохшей кроне, я отыскал вытянутые детские колготки, несколько капроновых чулок, собачьи поводки, рукав от болоньевой куртки и женские панталоны с кружевами. Я вспомнил нашу первую встречу со Шматченко, когда он, сухой, как это дерево, замотанный в смирительную рубашку, осыпал меня проклятиями и пытался вырваться. Сумасшедший и мертвое дерево походили друг на друга как мать и сын.

Конечно, никакой реки на вершине горы быть не могло. Тряпье кто-то развесил, и это был не ветер. Я стоял перед огромным Деревом счастья. Судя по состоянию тряпья и по провалившимся в древесину узлам в верхнем ярусе, первая вещь появилась здесь несколько десятилетий назад. Да и высота, на которой оказались эти вещи (не думаю, что кто-то пригонял сюда автовышку), свидетельствовала о том, что Дерево росло и поднимало вещи к небу не один десяток лет.

В нескольких шагах от меня под деревом находились развалины какой-то небольшой прямоугольной постройки, то ли сарая, то ли туалета: чуть возвышающийся над землей бетонный фундамент с низкой, высотой по колено, стенкой – не больше пяти рядов обточенных дождем и ветрами кирпичей, с глубокими щелями вместо швов. Верхние кирпичи грязно лоснились на скругленных гранях, как диваны в больничном коридоре, отполированные верхней одеждой. У фундамента валялись битые кирпичи и куски бетона.

Хохот моих спутников стал сбиваться, как глохнущий двигатель. Паузы между приступами становились длиннее. Смех постепенно перешел в короткие смешки, а затем совсем стих. Река радости вдруг обмелела. Дело было сделано. Как хищный цветок перестает благоухать сладким ароматом, поймав жертву, так Место перестало источать радость.

Не было сомнений, что мы пришли. Эта поляна не могла быть случайной попутной достопримечательностью. Слишком ярким был образ Дерева, слишком сильно оно соответствовало духу нашего предприятия.

«А где же птицы?» – подумал я.

Разумеется, после того как морок спал, я больше не ожидал обнаружить в сухих ветвях огненно-красного павлина и помнил, что, говоря о цели поездки, Шматченко выражался образно, но я по-прежнему был уверен, что мы прибыли сюда за птицами.

«И как он собирается их ловить? Мы не взяли ни силков, ни приманки. Не на чебуреки же они слетятся».

Мои размышления оборвал резкий чавкающий звук за спиной. Наташа вскрикнула. Я повернулся. Схватившись за голову, она упала лицом вниз.

56

«Запись 22 от 2.10.2017 г.

Я подскочил к Наташе и перевернул ее. Улыбка медленно сползла с грязного лица. Она все еще оставалась во власти мерзкого очарования. Потом кожа распрямилась. Наташа вздрогнула всем телом и обмякла. Я наклонился к ней: дыхания не было. Только запах персиков. Приторный и фальшивый, как сказочная весна в этом проклятом месте.

– Чтобы что-то получить, надо что-то отдать, доктор. Только не делай вид, будто ты не знал, чем все это кончится.

Голос Шматченко звучал откуда-то сверху и издалека, как если бы со мной вдруг заговорил Бог. Должно быть, это тоже был остаточный эффект недавней эйфории. Я отпустил тело и встал с колен. Только теперь я заметил несколько прямоугольных холмиков под деревом, происхождение которых ввиду только что случившегося было очевидным. Лицо Шматченко стало серьезным и бледным. Нижняя губа мелко задрожала, а на лбу выступила испарина. Он крепко сжимал лопату и не моргая смотрел на меня.

– Ты убил ее, – сказал я.

– Для того, чтобы вернуть к жизни твоего ребенка.

Я посмотрел под ноги в поисках ветки или камня. Чего угодно, чем можно было бы защититься. Вероятно, Шматченко предвидел ход моих мыслей и стал точно между мной и той разрушенной постройкой, рядом с которой валялись кирпичи. На земле передо мной были только пустые клетки и пакет с чебуреками. Выпуская психа на свободу, я допускал, что он может сбежать, может быть опасен для окружающих, но то, что я сам могу стать его жертвой, ни разу не пришло мне в голову. Я попятился назад.

– Стоять.

Я сделал еще два шага. Размашистым ударом лопаты по ноге Шматченко свалил меня на землю. Я упал лицом вниз рядом с трупом. Что-то уперлось в шею, придавливая к земле. Я перевернулся. Шматченко прижал к моей шее холодное лезвие и поставил ногу на лопату, как если бы собирался выкопать куст картофеля. Металл больно давил на кадык. На углу штыка лопаты, прямо под его ботинком, висел клок Наташиных волос.

– Не дури, доктор. Я не собирался тебя убивать, но мои планы могут измениться. Не мешай мне помогать тебе.

– Зачем ты это сделал?

– Я же русским языком сказал тебе: алкаш или наркоман. А ты привел ее.

– Ты не говорил, зачем.

– И у меня на то были свои причины. Хватит истерить. Что сделано, то сделано. Сейчас ты можешь либо отправиться следом за своей «просто знакомой» и скормить своего ребенка червям, либо все исправить. Так что ты выбираешь?

Он нажал на лопату и передавил мне горло. Холодное лезвие врезалось в кожу поверх сонной артерии. Но фонтана крови, заливающего глаза, не последовало. Я по-прежнему находился в сознании. Видел черные сухие ветки на фоне неба и вытаращенные от напряжения глаза психа. Я схватился за штык лопаты и на пару сантиметров приподнял его. Ровно настолько, чтобы суметь сказать: «Не надо».

– В смысле, дальше ты будешь делать то, что я тебе скажу, и перестанешь строить из себя героя?

Я кивнул. Давление на шею исчезло. Шматченко отставил лопату и шагнул в сторону.

Я задохнулся в кашле. Боль резала горло, как если бы его почистили ершиком для унитаза. Проведя рукой по шее, я поднес ее к глазам. Вся ладонь была перемазана грязью, замешанной на крови. Мысль о том, что остановить артериальное кровотечение в данной ситуации невозможно, я принял неожиданно легко.

– Это из ноги, – усмехнулся Шматченко и указал штыком лопаты на рассеченное бедро. – Я рад, что мы снова поняли друг друга. Самое трудное уже позади. Осталось несколько простых технических моментов.

По-прежнему кашляя, я сел на землю и уставился на мертвую Наташу. Произошедшее все еще никак не укладывалось в голове.

– И не делай из этой шлюхи великомученицу, – сказал Шматченко. – Она поехала, чтобы забрать тебя у жены, шантажируя этой самой поездкой. Утром она мне так сказала. Загляни в ее сумочку. Она валяется на заднем сиденье. По пьяни твоя «просто знакомая» вчера забыла свой ридикюль в машине, но это ничего не меняет. Кроме журнала, ключей и косметики внутри лежит зубная щетка, мыло и два комплекта очень деликатного нижнего белья. Думаешь, она случайно захватила с собой эти вещи из дома, когда утром собиралась на работу? Она заранее знала, что Петрович никуда не поедет, и с самого начала собиралась составить тебе компанию.

Он еще некоторое время понаблюдал за мной, потом воткнул лопату в землю и наклонился к трупу. Отер Наташе рукавом лицо и шею, потом подхватил под мышки и потащил под дерево.

– Она хотела получить тебя, переехать в другой город и поменять работу. Хотела стать косметологом. – Шматченко кряхтел и часто перехватывал тело поудобней. Каблуки Наташиных туфлей оставляли за собой две узкие кривые борозды. – «Мне надоели пьяницы и мертвецы», – сказала пьяная в жопу потаскуха из ночлежки за шесть часов до смерти. Хм. Такая, блин, ирония судьбы. И да, когда я драл ее, она называла меня Игорь. Если это, конечно, тебе интересно.

Оказавшись у развалин, Шматченко развернул Наташу спиной к себе, приподнял и бросил на стенку. Тело гулко стукнулось о засаленные кирпичи и поползло вниз.

– Стоять.

Шматченко снова схватил, потянул и свалил труп на стену. Грязное платье задралось, обнажив голые ягодицы.

– Блин. Чуть сам не свалился. Лететь метров сто – не меньше. – Шматченко достал из заднего кармана красный складной нож. – Каждый раз кажется, что край осыпается. Хотя точно знаю, что там вставлены бетонные кольца. Как-то специально заглядывал.

За волосы он приподнял голову Наташи над стеной и полоснул ножом по горлу. Из разреза медленным широким ручьем потекла густая омертвевшая кровь. Шматченко отпустил голову, и я услышал, как она стукнулась о внутреннюю поверхность стенки.

– Не очень приятная процедура, доктор, но дело того стоит.

Наташа выглядела словно изможденный дорогой путник, добравшийся наконец до воды».

57

Пение стихло.

Игорь обхватил голову руками, отступил на два шага назад и сел на край ванны.

Грязные сухие пальцы, просунутые в щель, пауком подползли к верхнему краю окна, схватились за его край и толкнули. Окно не поддалось. Рука просунулась глубже. Она изогнулась в узком запястье, ощупала раму и попробовала дотянуться до ручки. Слишком далеко. На несколько секунд пальцы замерли, как будто задумались. Вздрогнули и исчезли.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Игорь смог снова мыслить и двигаться. Он проглотил сухой комок в горле, мешавший дышать, и прислушался. Было слышно, как в подвале тарахтит поломанный насос, из последних сил разгоняя воду по трубам, и как на кухне работает холодильник. Мирные звуки мирной жизни. Никаких пальцев и никаких голосов нет. Есть только приоткрытое окно в ванной и голова, перегруженная болезненными ночными воспоминаниями, которые он восемь часов подряд переносил на бумагу. Игорь был готов сделать вид, что ничего не случилось. Вернуться в спальню, залезть под одеяло и постараться заснуть. Но легкий сквозняк из приоткрытого окна принес в комнату приторный запах гнилых персиков, в котором отвратительным образом угадывался изначальный свежий весенний аромат. «Нина Ричи Перч», маленький фиолетовый флакон. Марина покупала духи вместе с ним в «Л’Этуале», готовясь ко дню рождения подруги много лет назад.

Только не убегать. Не вздумай. Убежать – значит признать реальность происходящего, потерять контроль и провалиться в эту мрачную фантазию. Критическая оценка собственного состояния – вот твой спасательный круг. Ты должен доказать себе, что ничего этого нет. Что это лишь плод воображения. Хотя бы для того, чтобы заснуть, когда ляжешь в кровать, а не таращиться с замирающим сердцем в щель между занавесками до самого утра.

Игорь подошел к стене и нажал выключатель. Свет погас. Собственное отражение в окне исчезло, и он увидел Наташу, стоявшую за стеклом.

Мертвые матовые глаза смотрели Игорю прямо в лицо. Наташа превратилась в мумию. Зловещий гигантский одуванчик из мертвого леса вытянул из нее всю воду, прежде чем поднять из могилы. Маленькая высохшая голова, покрытая клочьями редких волос и вывернутая вбок ударом лопаты, застыла в предсмертном положении. У основания шеи чернел глубокий разрез.

– Открой окно.

Шелестящий голос, лишь отдаленно напоминавший тот, каким он был четырнадцать лет назад, звучал со всех сторон. Тонкие губы обнажили верхний ряд пожелтевших от времени и как будто вытянувшихся зубов.

Надеюсь, что ты будешь в лучшей форме. Во вторник было как-то… Ну, ты сам понимаешь. Возможно, на этот раз я слишком долго принимала душ. Но я все равно пришла.

«Это все бред, – попытался убедить себя Игорь. – За окном только темнота».

Если бы там, за стеклом, была воскресшая Наташа, она бы выглядела не так. И уж точно она не могла бы говорить. Кроме голосовых связок, которые должны были сгнить за прошедшие годы, для речи необходим поток воздуха. Мертвец, который дышит, – это не мертвец.

– Открой окно и впусти меня.

Впусти – и мы пройдем по комнатам и навестим твою жену и деток. Хочу посмотреть на них.

– Нет.

Он отвернулся. Зажег свет, чтобы не видеть ее. Но было поздно. Образ въелся в сетчатку и застыл перед глазами. Игорь зажмурился, посмотрел на лампу. Ничего не изменилось.

– Тогда выходи сам, – сказала она.

Каждое слово впечатывалось в барабанные перепонки и тут же разносилось с кровью, пропитывая ядом серое вещество. Слова были пугающими и притягательными одновременно. За ними были сила и тайна. Он вспомнил, как, смеясь, бежал по лесу к Дереву счастья. Чужая воля стучалась в черепную коробку, в которой прятался дрожащий от страха рассудок. «Открывай, пойдем веселиться!» – орала она, и кость трещала под ее ударами.

«Даже если предположить, что происходящее – лишь плод воображения, – думал Игорь, – все равно это кошмар. А как еще называется ситуация, когда среди ночи просыпается отец семейства, тихо, чтобы не разбудить жену и детей, крадется в ванную и там в темноте кривляется, разговаривая сам с собой разными голосами? Это вовсе не невроз, как я «окончательно» решил два часа назад в кабинете. Неврозы редко сопровождаются галлюцинациями. Так же редко, как мертвецы выбираются из могил».

58

«Запись 22 от 2.10.2017 г.

Шматченко всем телом налег на лопату. Штык вошел в грунт на пару сантиметров и остановился.

– Как будто катком прошли, – сказал он, выковыривая гладко срезанный кусок глины. – Даже когда грязь вокруг, под деревом сухо, как у старухи в дырке. И никогда ни червяка, ни корешка. Оно выпивает все без остатка. Очень жадное. Хоть и мертвое. Хочешь знать, как оно выглядит? Нет, сам я не видел, но мне рассказывали. Один парень, лет двадцать назад. Не человек – тряпка. Даже коту шею свернуть не мог, вонючая побирушка. Уже, наверное, сгнил в земле. А мог бы жить.

В тот вечер, когда мы познакомились, я расположился на ночлег и жег костер. Это тоже обязательная часть программы, которая нам с тобой предстоит. Тогда в центральном бараке почти весь пол был целым и можно было особенно не экономить на дровах. Костер был что надо, и в комнате было светло как днем. Но все равно, я чуть не обосрался, когда этот парень вдруг вышел из темноты и подсел к огню.

У него тоже был рак. Только не кишечника, а легких. Всю ночь он кашлял и харкал кровью. Может, еще из-за потери крови он был таким белым. Не знаю. Он жил в деревушке – здесь неподалеку. Там и сейчас многие в курсе того, как можно укрепить себе здоровье, не обращаясь к врачам.

Он пришел один. Сел рядом с колодцем и стал ждать. Понимаешь, что это значит? Он не смог привести жертву, но был готов отдать в жертву себя. Тогда мне это показалось глупостью. Принести в жертву себя, чтобы избавиться от рака. Это как? Но у него на этот счет было свое мнение.

Так вот. Когда стемнело, этот парень услышал, как в колодце что-то шевелится. Ночь была лунной (здесь все ночи лунные, это я давно заметил), и он увидел, прежде чем драпануть оттуда, как из чаши лезет человек. Сгорбленный черный силуэт на фоне светлого неба перехилился через край и протянул длинные руки. Там под землей – человек. Понимаешь? Да, звучит как детская страшилка. Но я ему верю. Тот парень выглядел так, что не поверить ему было нельзя.

А еще он просил меня помочь. Просил поделиться лекарством. Но знаешь что я решил? А? Да пошел он на хер – вот что я решил. Здесь каждый за себя. Если, конечно, тот, кто живет под землей, не распорядится иначе.

Шматченко повернулся спиной. Я достал телефон из кармана. На разговор не хватило бы времени, но я мог отправить сообщение.

– Здесь не работают телефоны, доктор, – сказал Шматченко, не оборачиваясь. Должно быть, по шороху одежды он догадался, что я полез в карман за мобильником. Взглянув на дисплей, я увидел, что сети действительно не было.

– Ни телефоны, ни электронные часы, ни логика, ни законы природы, – продолжил он. – Много лет здесь работаю только я. Раньше нас было больше. Но насколько я понимаю, многие захотели оказаться поближе к Богу во всех отношениях. Думаю, все они в конце концов оказались здесь. Под землей. Хотя подозреваю, что если начать копать, то не найдешь ни одной кости. Как-то даже думал попробовать – так, ради эксперимента, но побоялся наткнуться на что-нибудь похуже истлевших мертвецов.

Шматченко отступил несколько сантиметров от края ямки и вновь загнал лопату. На этот раз получилось почти на половину штыка.

– Помнишь, я говорил тебе, что был хозяином зоомагазина? Семьдесят шесть метров торговой площади и около ста тысяч рублей дневной выручки в тех, дореформенных, деньгах. Я был одним из первых предпринимателей города. Успешных предпринимателей. В девяносто третьем мне даже грамоту «За развитие малого бизнеса» глава города вручал. Знаешь в чем заключалась моя фишка? Я предоставлял покупателям возможность возврата животного за треть цены. И девять из десяти хомяков возвращались ко мне в магазин в течение недели.

В девяносто первом у меня появился очень интересный покупатель. Он приходил всегда под вечер. Такой мужичок интеллигентного вида с пляшущими глазками и перебинтованными пальцами. Всегда пьяный и всегда с лопатой наперевес. Прежде чем отовариться у меня, он заходил в соседний магазинчик «Сад-огород».

Человек покупал белых мышей, хомячков и морских свинок десятками. Как-то раз взял сразу двенадцать шиншилл. И ни разу от него не было ни одного возврата. Ежемесячно он навещал меня не реже двух раз.

Естественно, у меня возникли вопросы, и через полгода после его первого визита я решил удовлетворить свое любопытство. В тот вечер вместо мышей он взял строгий ошейник, поводок и две банки «Роял Канина» с индейкой. Пока он укладывал покупки на заднее сиденье своей «семерки» (а делал он это по-пьяному аккуратно и медленно), я перевернул табличку на двери, замкнул магазин и сел в свой «Скорпион». «Форд» такой был. По тем временам весьма модная машина.

Мы миновали несколько жилых кварталов, прежде чем мой постоянный покупатель остановился у мусорного бака, около которого бегали собаки. Парень дал им понюхать корм и бросил банку в раскрытый багажник. Как только одна здоровая псина оказалась в багажнике, крышка захлопнулась. Думаю, ты понял, куда мы направились после этого. И уверен, ты догадываешься, что произошло там, где мы оказались.

Горка из комьев глины медленно росла. Шматченко копал от макушки Наташи вдоль ее тела. Он часто перешагивал через труп, как будто танцевал над ним, и однажды чуть не упал, споткнувшись о левую ногу. Иногда лопата задевала покойницу и оставляла на бирюзовом платье грязные полосы.

– Да, вместо этой потаскухи была рыжая псина средних размеров. Уложить ее с одного удара не получилось, и искалеченный пес долго валялся и кусал землю. Ошейник, как ты понимаешь, в финале пьесы оказался на дереве. Парень так увлекся процессом, что заметил меня только после того, как я его окликнул. Все это время я стоял у него за спиной. Видел бы ты его лицо! С такой мордой он мог бы взять Гран-при на конкурсе пантомимы. Кстати, его звали Стас. Со страху и по пьяни он выложил мне все. Весь план действий от начала до конца. Сказал, что таким образом он спасает от инсульта мать.

В принципе, мне было поровну, развлекал он хомяками детей или удобрял ими землю, но пока я продирался за ним сквозь заросли акации, ветка оцарапала «Скорпиону» дверь, и это меня разозлило. Мистическая история не исправила положения. Я назвал его садистом и набил ему морду. Сейчас я думаю, что причина моего плохого настроения была не только в оцарапанной двери. Возможно, тому, кто живет под землей, приелись хомяки с собаками, и через меня он намекнул Стасу, что хочет чего-нибудь повкусней.

Узкая яма была не больше полуметра шириной и походила больше на мелкую водопроводную траншею, чем на могилу. Докопав до левой туфли Наташи, Шматченко остановился и как будто прислушался.

– Чувствуешь? Никак не могу привыкнуть к этому покалыванию в мозгах. Как будто кто-то стучится в голову. А под Новый год прямо наваждение было. Песенка про маленькую елочку в ушах звучала. Я все время оборачивался, ожидая Деда Мороза. Злого такого Деда Мороза с мешком за спиной, из которого воняет гнилым мясом.

Когда глубина ямы достигла двух штыков, Шматченко отбросил лопату в сторону, обошел тело и склонился над ним. Раздался треск материи, и мне показалось, что он стаскивает с Наташи юбку. Я отвернулся, готовясь к продолжению кошмара. Для сумасшедшего, который приносит жертвы подземным жителям и хвалится, что умеет варить суп из собачьих глаз, половой акт с мертвецом должен был быть привычным делом. Но вместо ритмичных шлепков и стонов раздался звон колокольчика. Я повернулся. Шматченко стоял под деревом. Одной рукой он придерживал наклоненную сухую ветку Дерева счастья, на которой болтался бантик с погремушкой, а другой рукой, помогая зубами, привязывал к ветке оторванный от Наташиного платья клочок бирюзовой ткани.

– Тоже обязательная часть программы, – сказал он, закончив. – Не знаю, может быть, от этого ничего и не зависит, но проверять не собираюсь. Я как-то пытался посчитать количество вещей на ветках. Вышло что-то около шести тысяч. Похоже, что это второй по величине алтарь в мире после пирамиды Чолула в Мексике. Чувствуешь уровень?

Шматченко выкрутил из клетки крюк и острым концом расковырял небольшую дыру в стволе дерева. Обломком кирпича вбил в отверстие полую жердочку, подставил бутылку и примотал ее скотчем к дереву. В тот момент я был слишком сосредоточен на трупе, для того чтобы понять смысл его действий. Потом он порылся в нагрудном кармане и достал оттуда катушку толстых черных ниток с цыганской иглой.

– Прежде чем мы ее закопаем, зашей ей рот и выколи глаза.

– Да пошел ты, – ответил я.

– Ты же обещал, что будешь меня слушаться. Хочу тебя предупредить, что встреча с мертвецом – сомнительное удовольствие. А разговор с ним, особенно длинный разговор, – и того хуже. Слепая она еще долго не сможет найти тебя. Может, тебе даже посчастливится умереть, прежде чем это случится. А зашитый рот – отличная защита от мрачной болтовни, если она все же тебя отыщет. Не то что бы я сильно за тебя переживал. Просто должен ввести тебя в курс. Это что-то вроде ритуала посвящения. Здесь все держится на ритуалах. Ну, так что насчет глаз?

Я отвернулся.

– Ладно. Как хочешь. Это твой труп. Мое дело предложить.

Шматченко положил нитки обратно в карман и ударом ноги столкнул тело в яму.

– Я бы сказал «покойся с миром», но в нашем случае это вряд ли возможно, – произнес он, бросая на тело первую лопату глины.

Вдруг из носа у него потекла кровь. Два широких ручья почти одновременного обогнули губы и закапали с подбородка. Словно кто-то невидимый ударил его в лицо в ответ на глумление над трупом.

– Здесь всегда так. Оно выпивает всех без разбору. Не стоит задерживаться, если не хочешь остаться под деревом навсегда».

59

Слепая она еще долго не сможет найти тебя. Может, тебе даже посчастливиться умереть, прежде чем это случится. А зашитый рот – отличная защита от мрачной болтовни, если она все же тебя отыщет.

Игорь сидел на крышке унитаза. Холодный сквозняк из окна шевелил волосы. Небольшая лужица воды на кафеле – он сам купался последним и не вытер за собой пол, махровое полотенце на батарее, пластмассовый стаканчик с разноцветными зубными щетками и наполовину выдавленный тюбик «Бленд-а-Меда» – привычная обстановка успокаивала. Образ мертвой Наташи, запечатленный сознанием, терял краски и линии. И можно было снова попробовать убедить себя, что все только сон, если не смотреть в сторону перепачканного грязью окна и не замечать тяжелый фруктовый запах.

– Ты слышишь меня? – спросила Наташа – Собирайся. Он грызет себя от голода. Ты должен накормить его.

Дыхание замерло, и все вокруг исчезло: зубная паста, щетки и лужица – остался только этот голос. Соглашайся, пообещай ей, и кошмар закончится. Ты пойдешь спать и завтра, очень даже возможно, не вспомнишь об этой встрече. Сны легко забываются.

– Нет, – ответил Игорь.

Непослушный язык, как после укола новокаином, едва ворочался во рту. Он встал на ноги и подошел к полке. Глаза отыскали нужную банку. Способ применения: сто грамм гранул растворить в ванне теплой воды. Ослабевшая рука долго не могла открутить крышку.

– Не надо, – прошептал голос за стеклом.

Крышка упала на пол. Из банки дохнуло свежестью соснового бора. Полбанки соли для ванн рассыпалось по полу, когда он зачерпнул пригоршню. Два шага к окну. Свободной рукой Игорь опустил ручку вниз и потянул на себя. Она оказалась прямо перед ним. Так близко, что он мог разглядеть самые тонкие морщины и ссохшиеся поры на ее мертвой коже. Ветер шевелил клочками жидких волос на почти голом черепе. Сухие губы изогнулись в знакомой улыбке.

Я не смогу. Происходящее еще больше стало походить на сон, не столько визуальными образами, сколько ощущениями. Настолько парализующий страх случается только во сне. В завершающей сцене кошмара, перед самым пробуждением. После того, как все твои попытки спастись провалились. Он не выплыл из той бочки с нефтью, после того как то ли волосы, то ли черви залезли к нему внутрь. Захлебнулся на пути к поверхности. Застыл и начал медленно погружаться вниз.

Наташа улыбалась, читала по его глазам все, что происходило в нем, и медленно кивала. Да, так. Стой так и не двигайся. Рука потянулась вперед и вцепилась в раму, чтобы покрепче опереться. Еще немного, милый, и мы снова будем вместе.

– Нет.

Игорь размахнулся. Медленно и неуклюже, как если бы к руке со всех сторон были привязаны жгуты. Рука едва не вывернулась за спину. Если бросок будет таким же тягучим, как замах, то соль просто высыплется из его ладони под ноги.

– Отдай то, что ты должен, или он сам заберет втройне.

– Я ничего ему не должен. – Игорь вдруг почувствовал, как жгуты ослабли.

Наташа отступила. Пригоршня соли полетела в пустоту, туда, где мгновение назад было ее обезображенное смертью лицо.

– Зря, – сказала она ему из темноты. – Но еще есть время одуматься. Приходи. Ты знаешь, где меня искать.

60

«Или, если хочешь рассчитаться, но не хочешь далеко ходить, есть еще вариант, – мысленно сказал он себе. – Газовая плита, бельевая веревка и кухонный нож в твоем распоряжении. Выбирай, что тебе больше подходит. И не забудь про три ампулы «Фентанила» в сумке. Это вполне солидный объем. Только сделай это где-нибудь вне дома. Марине и детям лучше не видеть тебя в таком виде».

Мысль показалась чужой и напугала не меньше воскресшей Наташи. Игорь еще несколько минут смотрел в темноту, потом захлопнул окно, собрал влажной тряпкой с пола соль, тщательно сполоснул тряпку в раковине и остановился перед зеркалом.

– Что это было? – спросил он себя и мельком взглянул на стекло. Ему показалось, что оконная ручка слегка опустилась вниз.

– Ты знаешь. – Зрачки в зеркале сузились.

– Да. Верно. Это был тот самый Большой Бабах, после которого обычно больные направляются к врачу. Но не пойму, что именно: галлюцинация, продолжение сна или метаморфозы памяти. Хотя, конечно, это всего лишь детали. Самолечение провалилось. Завтра же поговорю со Шпаком. Если он посчитает нужным, буду принимать таблетки. Вплоть до госпитализации.

– Не ври. – Взгляд замер. Но не апатично застыл, а впился. – Собираешься спрятаться в больнице? Нырнуть в медикаментозный сон и так решить все свои проблемы? А в чем, собственно, симптоматика этой твоей страшной болезни? В тревоге и странных ассоциациях? В галлюцинациях? Нет ни спутанности сознания, ни нарушения логики, ни резонерства. Ничего больше, кроме этих двух пунктов. В сумме они слабо тянут даже на депрессию средней тяжести. Любой диагноз разваливается. И знаешь что это означает?

– Что я перестаю критически оценивать собственное состояние.

– Что ты пытаешься решить проблему путем отрицания. Все, чего я не понимаю, – не существует. Вот твое кредо. Прикинуться больным – это ведь так удобно. – Игорь склонился вперед и коснулся зеркала кончиком носа. Мокрые пальцы вцепились в край раковины. – Да, в последние недели ты здорово взволнован. Да, тебя грызут воспоминания. Но соучастие в убийстве и воскрешение умершего не могут не волновать. Напротив, странно то, что это не случилось раньше. Ты здорово постарался, когда зарыл в себе это происшествие. Но все похороненное в сознании рано или поздно выбирается на поверхность. Почему именно сейчас? Не знаю. Может быть, потому, что поверхностный слой земли, состоящий из работы и бытовых забот, истончился. Может быть, просто так совпало. Но скорее всего, Место зовет тебя к себе. А если ты не веришь в Место, поднимись на девять ступеней вверх по лестнице, и ты увидишь своего воскресшего сына. Выйди во двор, и, я уверен, ты обнаружишь следы босых женских ног на перекопанной земле под окном ванной. Хватит лгать себе, трус. Очнись. Ты абсолютно здоров. И ты по уши в дерьме.

61

«Запись 23 от 2.10.2017 г.

Место не отпускало. Нога болела, до тошноты кружилась голова. Как будто сотни невидимых крючков загнали под кожу и привязали к веткам. Я почувствовал это, как только мы собрались уходить.

Мы не пошли к машине, а двинулись дальше. Тропинка круто уходила с горы вниз. За километр пути я падал не меньше пяти раз. Шматченко помогал мне подняться и толкал вперед. Только преодолев расстояние в несколько сотен шагов, я почувствовал, как отвалилась присосавшаяся к мозгам пиявка.

У подножия горы была широкая площадка, огороженная разрушенным забором из плит. Въезд на территорию преграждали проржавевшие насквозь распашные ворота. К каждой створке были приварены согнутые из арматуры звезды. Уверен, когда-то они были красными. В стыках бетонного покрытия росла высокая трава. Тропинка проходила сквозь брешь в заборе и заканчивалась перед входом в большую хату с проваленной крышей. Мы вошли внутрь.

В постройке было шесть комнат, не считая коридора. По три с каждой стороны. Справа от входа под потолком, там, куда не доставала рука, висели обрывки двух ватманов с заголовками «Военная присяга» и «Основы строевой подготовки». Деревянный пол был сорван. Из земли торчали тумбы для балок.

Мы остановились в средней комнате справа от входа. На стенах сохранились фрагменты белого кафеля, ржавые водопроводные трубы и эмалированная раковина. В центре помещения восемь кирпичей были сложены в очаг. В шифере над этим местом зияла дыра. Окон не было.

– Эта комната самая теплая, – сказал Шматченко. – Ночью похолодает. Конечно, приятнее было бы переночевать в машине, но помнишь, что я тебе говорил про ритуалы? Так что сейчас костерок разведем. Переночуем. А завтра утром заберем свои подарки из-под елки и поедем по домам. Мы не обсуждали этот вопрос, но я думаю, ты понял, что в дурдом я не вернусь.

С собой мы принесли все шесть клеток. Лопату и бутыли оставили у дерева. Шматченко умело раскрутил медную проволоку на плетеном куполе, и клетка рассыпалась на тонкие сухие ветки. Привезенный за тридевять земель хворост лег между закопченных кирпичей.

– Стас сказал, что ночью обязательно должен быть огонь. Хоть небольшой. Хоть одна спичка. И что все дела нужно успеть переделать до полуночи. Не знаю, зачем. Уверен, что и он не знал. Надо, и все. Для меня это не имеет значения, я всегда стараюсь уйти оттуда до наступления темноты. Так лучше.

Шматченко развел маленький костерок, который мог бы уместиться в ладонях. Сквозь дыру в крыше дым уходил в небо.

– Я как-то попробовал ветки из леса жечь. Дым от них желтый и едкий, как от серы. Чуть не издох.

Земля под ногами была устлана медными проволочками и окурками. Бизнес торговцев клетками держался на маньяке. Интересно, задавались ли люди на трассе вопросом, зачем этот старик покупает у них клетки? Шматченко достал из пакета два холодных чебурека и протянул один мне.

– Конечно, не мой фирменный суп, но тоже ничего.

Я отложил чебурек в сторону, но потом, позже, все же съел. По вкусу он напоминал вату, завернутую в промасленную бумагу.

– Нет ничего лучше душевного разговора во время сытного ужина, – сказал Шматченко, отрывая зубами кусок. – Помнишь наши посиделки в шестом кабинете? Два миллиона вонючих вопросов. Пришло время ответить на некоторые из них. Считай это тоже частью вводного инструктажа. И добро пожаловать в нашу зондеркоманду. Так на чем мы остановились?

Он откусил еще и, пережевывая, мечтательно уставился на уходящий в небо дым.

– А, да. На том, как я набил морду своему лучшему покупателю. Это было глупо. Уверен, он мог бы рассказать еще много полезного. Но кто мог знать, что вся эта хрень действительно работает. Так вот, между моим первым и вторым визитом сюда прошло больше четырех лет.

В феврале девяносто пятого я посетил гастроэнтеролога по поводу болей в правом боку. А в марте хирург выдал мне ту бумажку, что лежит в твоей папке, и в приватной беседе посоветовал присматривать место на кладбище. Весу тогда во мне было около пятидесяти килограммов. Я подумал так же, как и ты, после возвращения жены из больницы. А почему бы и нет? Когда смотришь смерти в глаза, представления о возможном и невозможном сильно меняются.

К тому моменту зоомагазин прекратил свое существование, но у моих соседей был белый лабрадор Вильгельм. Толстый, тупой и вечно голодный. Его ошейник с медной пластинкой, на которой выбит номер телефона хозяйки, висел у тебя прямо над головой, когда ты отдыхал под Деревом.

Я сделал то же самое, что и Стас. Потом неделю пил чай из древесного сока. А потом, когда бутылка опустела, сходил в поликлинику и сдал анализы. Гемоглобин с шестидесяти восьми поднялся до ста восемнадцати. В течение месяца я поправился на четыре килограмма. Еще месяц спустя мой вес перевалил за семьдесят. А еще через месяц я весил снова пятьдесят с копейками. На контроле обнаружили метастазы в печени. Вильгельм закончился.

После лабрадора было еще десятка три собак и кошек. Плюс несчетное количество грызунов. Я отправлял их на тот свет по одному и дуплетами. Быстро и медленно. Но эффект всегда оставался относительно кратковременным. Так продолжалось до тех пор, пока мне не попался на тропе мужичок. Это было в мае. Рано утром я шел от Дерева обратно к машине. Мужик нес на одном плече мешок, а на другом двустволку. Мешок дергался из стороны в сторону, а парень, вместо того чтобы хорошенько стукнуть по своей ноше, прижимал ее к себе и поглаживал. Все это происходило в абсолютной тишине. Были слышны только звук шагов и шорох ткани.

– Чо смотришь? – спросил он, когда мы поравнялись.

А сам на бутылку мою таращится. А в бутылке всего ничего. Пара капель на донышке. Думаю, только поэтому он ружьишко с плеча и не снял.

– Это поросенок. Ясно?

Я ответил, что мне похер. А сам подумал, что вряд ли бы он стал затыкать поросенку рот. После той встречи я стал внимательнее присматриваться к висевшим на дереве предметам. Чаще других там попадаются цветные ленты длиной в подол юбки и детские игрушки. Понимаешь о чем я?

Стас сказал, что жертва – это пища. Он был кретином. Жертва – это жертва. Дар. Зачем богу жертва? Ну точно не только для того, чтобы пожрать. Он мог бы наесться и земляными червями. Хотя, честно признаться, мне кажется, он это давно сделал. Не в этом суть. Жертва – это прежде всего знак. Ты подтверждаешь свою преданность. Готовность прикоснуться к нему и стать его частью. И если хочешь от бога чуда, ты должен сделать для него что-то немыслимое.

У Даши были большие детские глаза. Она работала медсестрой в онкологическом отделении. Обе госпитализации я лежал у нее в палате. Она знала, что я иду на поправку и с деньгами у меня все в порядке. Я так и не смог опустить ей веки. Остекленевшие, присыпанные пылью глаза (а был сильный ветер) смотрели на меня, пока я копал яму. Так я победил рак.

Первое убийство, как первая любовь, отшибает мозги. Я просидел неделю дома, обдумывая явку с повинной. Потом нажрался как свинья и поднялся на крышу девятиэтажки. На крыше было свежо, я немного протрезвел и передумал.

Шматченко на несколько секунд перестал жевать. Лицо его приняло отстраненное и даже возвышенное выражение. Как если бы он вдруг вспомнил о чем-то светлом и чистом.

– Если откинуть в сторону предрассудки, – продолжил он, – это был честный обмен. Жизнь за жизнь. Тогда я думал, что больше никогда не вернусь к Дереву. Но у того, кто живет под землей, были на меня свои планы. Мне шестьдесят восемь лет. И для того, чтобы бороться со временем, мне нужен очень сильный союзник. В большинстве случаев я привожу к месту животных. Но не всегда. Далеко не всегда.

Это место меняет людей. Думаю, именно такие изменения, а не чувство вины перед собаками и хомяками превратило Стаса в пьяницу. Прикоснувшись к чуду, сходишь с ума. Не обязательно сразу, но обязательно сходишь.

Я стал чувствовать, как крутит живот от голода у того, кто живет в земле. Сначала. А потом стали приходить посыльные. Поэтому, как в той старинной передачке «Сам себе режиссер». Помнишь? Я всегда с собой беру ви-де-о-ка-ме-ру. – Он похлопал себя по карманам, набитым солью. – Только так.

Мозги начинают тухнуть, если ты не кормишь его. После каждого визита с гостинцем – просветление. Обычно жертвы, если речь идет о человеке, хватает где-то на год. Потом все по-новому. В общем, ты превращаешься в часть этого места. Так что в каком-то смысле это место сейчас разговаривает с тобой. Вернее… – Шматченко захлебнулся истеричным смехом, – вернее, уже почти само с собой. Кстати, чуть не забыл: если не хочешь издохнуть, завтра, как только проснешься, выпей сока. Чай был бы, конечно, лучше. Но, боюсь, у тебя не будет времени на то, чтобы добраться до чайника.

Я смотрел на его уродливую морду и думал, смогу ли проломить ее кирпичом от очага, когда псих заснет, а кирпич остынет. Я гонял эту мысль в голове еще часа два, пока он рассказывал о том, кем бы могло быть то существо, что живет под землей, и о тех людях, которые, также как и Шматченко, оставляли тряпочные ленты и бугорки рыхлой глины. Он говорил еще долго, очень долго. И я заснул».

62

Игорь оставил включенным свет в ванной и направился в кухню. Обратно в спальню он вернуться уже не смог. Там было слишком темно. Он подумал об узких грязных пальцах, хватающих за ногу из-под кровати, и о лежащей лицом к стене жене, которая, повернувшись, вдруг окажется постаревшим Сережей или мертвой Наташей. В такую сказочную ночь возможно все.

В коридоре Игорь прислушался: наверху как будто что-то шуршало. Он представил Сережу за столом. Перед ним в квадрате лунного света из окна лежит раскрытая тетрадь. Пухлые пальцы крепко сдавили карандаш и твердо вносят по кресту в каждую клетку. А может, показалось? Или это не наверху. Игорь повернул голову. Точно, звук доносился из комнаты Лизы. Дочь ворочалась с боку на бок и шумно дышала. Со вторника у нее был забит нос. Игорь отчетливо слышал каждый ее вдох и так же отчетливо, до шевеления волос на затылке, понимал, как далеко от него сейчас находится дочь. В другом измерении, в параллельной вселенной. В мире, где ночью все спокойно спят – живые в кроватях, а мертвые в земле.

Прежде чем зайти на кухню, он остановился у входной двери. Посмотрел на кроссовки и тускло блестевший в замочной скважине ключ. Спортивный костюм висел на сушилке в подвале. Его можно было не гладить. Вот они на тумбочке лежат – ключи и документы. Деньги – во внутреннем кармане куртки. Немного, но на бензин и пару чебуреков хватит. Мозги начинают тухнуть, если ты не кормишь его. После каждого визита с гостинцем – просветление. Это мог бы быть кто-то из голосующих на дороге. Кто угодно. Первый встречный. Игорь не будет выбирать. Пусть выбирает случай. А сам Игорь будет лишь рукой судьбы. И если что-то пойдет не так, «просто знакомая» всегда ему поможет.

63

«Запись 24 от 2.10.2017 г.

Я проснулся от сильного озноба под стеной полуразрушенной казармы. Хотелось пить. Сквозь дыру в крыше светило солнце. Легкий ветерок шевелил пустым пакетом из-под чебуреков, валявшимся около закопченных кирпичей. Шматченко исчез. Я попытался сесть, но это у меня получилось не сразу. Мешала больная нога.

Пуговицы на штанах плохо поддавались дрожащим пальцам. Пропитанная кровью брючина стала картонной. С горем пополам я спустил штаны и стащил повязку. Нога омертвела. Не чувствовала ни шлепков, ни уколов и стала бескровно белой там, где не была вымазана в запекшуюся кровь. Я натянул штаны обратно и с горем пополам поднялся.

Путь к Дереву снова оказался приятным. Не таким феерическим, как днем ранее, но достаточно приятным для того, чтобы забыть про боль и слабость. Теперь я воспринимал полянку под деревом иначе. Не как место убийства, а как место поклонения.

Ветер шевелил тряпками на ветвях. Они не развевались флагами, а раскачивались как висельники. Взглядом я сразу отыскал свою бирюзовую ленту. Свой пропуск в закрытый оздоровительный клуб.

Жердочка, выполнявшая функцию трубки, больше не торчала из ствола. Дырка, которую Шматченко накануне проковырял крюком, была залеплена грязью. Присмотревшись, я обнаружил десятки таких же залепленных грязью дырочек по всей поверхности ствола. Самые нижние находились у земли, верхние – выше, чем я мог бы дотянуться. Среди членов нашего клуба были и великаны.

Холмик на Наташиной могиле как будто просел. «Если начнешь копать, не найдешь ни одной косточки», – сказал Шматченко. Да, похоже, тела исчезали уже на следующий день. Пластиковая бутылка из-под пепси-колы стояла у края чаши, с двух сторон подпертая камнями. Шматченко оставил мне только половину. Это было видно по темному рубчику в верхней трети бутылки прямо над этикеткой.

Жидкость была прозрачной, чуть буроватого оттенка, и запахом сильно напоминала воду в лесном озере, на котором мы однажды рыбачили с отцом. Рыбы там были вялые, как будто больные. С красно-белыми глазами альбиносов. Там же мы поймали и двух раков трупного голубого цвета. Отец говорил, что и рыба, и раки стали такими из-за отсутствия дневного света, а так они вполне съедобны. Но тот улов не стали есть даже мусорные коты.

Я сделал глоток. Сок мертвого дерева напоминал воду из самого вонючего минерального источника в кисловодском бювете. Тот же тухловатый привкус сероводорода, но противней. Думаю, на вкус таким должен быть шашлычный маринад на минералке, если туда не класть лук.

Боль в ноге начала стихать, как после укола новокаином. Кстати, по возвращении домой к ноге вернулись и подвижность, и чувствительность. Хромать я перестал через неделю.

Но, поднося бутылку к губам, я не думал ни об исцелении ноги, ни об утолении жажды. Глоток сока был чем-то вроде знака, означающего, что я принимаю того, кто живет под Деревом, верю в него. Чем-то вроде глотка вина после причащения».

64

Остаток ночи Игорь провел на кухне. Кипятил воду, заваривал в кружке крепкий черный чай, пил и посматривал то на солонку, то на задернутое занавесками окно. Пару раз ему казалось, что он чувствует запах персиков и слышит, как кто-то скрипит пальцами по стеклу. Под утро, когда пугающая темнота превратилась в мутный сумрак, размышления привели к новым воспоминаниям.

«Отличная возможность закончить эту историю, – подумал он. – Записать и выбросить из головы, как я и хотел в самом начале».

Игорь сходил в кабинет и вернулся на кухню с белой тетрадью и ручкой.

65

«Запись 25 от 2.10.2017 г.

Когда я вошел в квартиру, уже стемнело. Внутри было тихо. Я позвал жену по имени и заглянул на кухню. На столе стояла кружка с почерневшим чаем, которую я оставил там три дня назад.

– Марина! – еще раз позвал я.

Снова тишина. Я подумал, что она умерла, что той поездкой я убил сразу двух женщин. Я разрыдался и сел на диван. Не помню, чтобы когда-нибудь до или после плакал с таким упоением. Как будто со слезами из меня вытекал не только страх, но и чувство вины. Сквозь слезы я смотрел на синюю этикетку пепси-колы и думал, что у меня все еще есть выбор. Что можно открутить пробку и вылить в раковину эту бурую дрянь.

Я нашел жену в зале. Свет был выключен. Скрючившись, она сидела в кресле и смотрела в занавешенное окно. В одном кулаке был зажат край накидки кресла, в другом – смятая до состояния постиранной промокашки, но узнаваемая УЗИ-распечатка. Это был хрестоматийный кататонический ступор.

Я переложил Марину на диван и вышел на кухню.

Пока я заваривал чай, меня едва не вывернуло от запаха тухлятины. Но Шматченко трижды сказал, что надо приготовить чай. Было бы глупо сейчас его ослушаться. Впрочем, для Марины на тот момент вкус и запах перестали существовать. Я помог ей вылить содержимое кружки в себя. Она даже не поморщилась.

Ночью мне снилась Наташа. Из узкого прямоугольника рыхлой глины ее рука тянулась ко мне. Я не мог пошевелиться от ужаса, пока она подбиралась все ближе и ближе. Я просыпался, снова засыпал и снова проваливался в кошмар. Утром, когда я вошел на кухню, мне показалось, что я продолжаю спать. Марина сидела за столом, вокруг которого валялись обертки от конфет, пустые банки и грязные тарелки. Перемазанными в сливовом варенье пальцами она вылавливала куски мяса из кастрюли с борщом и запихивала их в рот. На мой вопрос, что с ней происходит, она ответила, что сильно проголодалась. Через час она пришла в себя и даже спросила, где я пропадал эти два дня. Впрочем, без особого интереса. Именно в тот день она впервые просидела час в ванной (до этого она всегда пользовалась душем) и перевела весь запас мыла и шампуня. Она почувствовала, что изменилась, и как будто пыталась смыть с себя какую-то особо едкую грязь. Но грязь была внутри. В крови, в мозгах, в матке, где снова рос наш сын».

66

«Запись 26 от 2.10.2017 г.

Дерево счастья было не меньше восьми метров высотой с грубой узловатой корой и широкой кроной. Даже сейчас я живо представляю его себе, но, несмотря на тонны прочитанной ботанической макулатуры, не могу идентифицировать. В первую очередь из-за отсутствия листвы. Что-то похожее на акацию, но без шипов. В любом случае точно не береза. Хотя именно береза стала объектом моего детального изучения после возвращения из той поездки.

Активное сокодвижение у березы начинается в начале апреля и заканчивается в середине мая. Сбор сока в разумных объемах (около одного-двух литров в сутки) не наносит существенного вреда дереву. Березовый сок содержит много питательных веществ и полезен для здоровья. Помогает при заболевании ЖКТ, печени и почек. Информации об использовании березового сока для сохранения беременности я не нашел, как не нашел ответов и еще на два интересующих меня вопроса. Во-первых, как долго может прожить корень после смерти кроны, не выпуская новых побегов? И во-вторых, в каком случае корень будет гнать сок вверх по стволу к мертвым ветвям?

В день, когда родился Сережа, шел холодный дождь. Он появился на свет около шести утра, а в шесть вечера Марина спустилась из палаты в коридор, чтобы показать мне сына. В роддоме было жарко. В фойе, как на вокзале, стояли люди с сумками и пакетами. Лицо у Марины было темным, как будто загорелым, с синеватым оттенком. Уже потом, дома, она рассказала, что неправильно тужилась при родах. Мятый халат едва прикрывал разбухшую грудь. Верхняя пуговица была оторвана.

– Хочешь подержать? – Она нерешительно протянула мне сверток, как будто боясь, что я откажусь.

Я не хотел, но сказал, что хочу.

Тогда я впервые заглянул в лицо сыну. Оно было вдавлено в череп, как будто Бог хотел сделать из его головы миску, но потом вдруг передумал. Нос, глаза, рот были непропорционально малы. Серые зрачки смотрели прямо перед собой. Тогда я еще не заметил косоглазия, но сразу обратил внимание на цвет радужки. Из всех моих знакомых только один человек имел такие глаза. Я хорошо запомнил этот цвет мокрого бетона за десятки часов психотерапии. Хотелось вышвырнуть живой сверток и бежать. Вернуться в квартиру, лечь на диван, заснуть, а потом проснуться в другой, прежней, жизни.

Марина как будто прочла мои мысли.

– Врач спрашивала, будем ли мы забирать ребенка. Ей надо готовить документы, – сказала она.

В день выписки наша группа встречающих была самой малочисленной и тихой. Ни шаров, ни шампанского. Даже одеты все были буднично. Как будто шли с работы и между делом заскочили в роддом. Все четверо: я, родители и теща. Хотя не знаю. Может быть, нас было пятеро. Все-таки Наташа была лучшей подругой Марины. Просто тогда я еще не мог ее видеть.

Кстати, о Наташе. Никто ее не искал. С родителями она к тому моменту окончательно рассорилась, а знакомые и коллеги по работе знали, что она собиралась переехать. Я долго обдумывал обращение в милицию, но побоялся оказаться за решеткой. Ее сумочку, найденную на заднем сиденье, вместе со всем содержимым, за исключением журнала, я выбросил в реку. Почему я сделал исключение для журнала? Стоя на мосту, я вспомнил про оранжевую кружку у Наташи в кабинете и подумал, что тоже должен сохранить какую-нибудь ее вещь. За подделку подписи из диспансера меня выгнали. А шесть лет спустя приняли обратно. Дефицит кадров. В маленьком городе любой круг быстро замыкается».

67

Заспанная Марина появилась на кухне в половине седьмого. Щурясь от электрического света, села за стол рядом с Игорем и обняла его. Авторучка покатилась по столу и упала на пол.

– Ты вообще ложился?

– Да. Но ненадолго.

– А что ты пишешь? – Марина кивнула на тетрадь.

– Статью в «Психологию». – Игорь подвинул тетрадь к себе и прижал ее локтем.

– Достоевский тоже работал по ночам, – сказала жена. – Но, знаешь, в трусах за кухонным столом ты мало похож на классика. Яичницу на тебя жарить?

– Не надо, чаю попью. – Игорь усмехнулся, подумав о забитой заваркой раковине. – Ты не нашла Наташу?

– Что?

– Ты говорила, что собираешься найти Наташу Савину в соцсетях.

– А что это ты вдруг вспомнил? – Марина встала, подошла к кухонному шкафу и выдвинула нижний ящик. Внутри задребезжали сковородки. – Бессонница способствует ностальгическим настроениям?

– Скорее наоборот. Ты помнишь, когда видела ее в последний раз?

– Я же тебе говорила. После УЗИ, когда была беременна Сережей. Я заскакивала к ней на работу.

– И о чем вы говорили?

– Не помню, но могу догадаться. Все беременные говорят об одном и том же.

Марина зажгла конфорку и поставила сковороду на огонь.

– А тебе не показалась та встреча странной? – спросил Игорь и посмотрел в окно.

Ветер шевелил ветками ореха. По небу бежали тучи. А на плитке во дворе, если присмотреться, можно было разглядеть следы босых ног. Должно быть, туфли остались в могиле.

– Сегодняшнее утро мне кажется странным, – ответила Марина. – Что за вопросы, Игорь? С чего ты вдруг начал меня допрашивать?

– Да так. Просто вспомнил.

– Ладно. Вспомнил, а теперь забудь, чтобы не отвлекаться. Иди собирай Сережу и не мешай мне готовить завтрак.

Она разбила на раскаленную сковороду три яйца. Зашкворчало масло.

– Пусть поспит, – ответил Игорь. – Уроков же нет.

Ночь закончилась. Пора было возвращаться к прежней жизни. К жизни, где слабоумный сын оставляет по две капли мочи на ободке унитаза, а жена засовывает в карман список продуктов к ужину. Где для того, чтобы платить ипотеку, приходиться работать по субботам. Где нет места ни человеческим жертвоприношениям, ни воскрешениям из мертвых. И все же сорок минут спустя, прежде чем выйти из дома, Игорь набил карманы солью.

68

Последующие две недели прошли для Игоря спокойно. За исключением разве что одной-единственной ночи, когда его разбудила автомобильная сигнализация. Пока воображение рисовало ссохшегося мертвеца на заднем сиденье «Тойоты» (поехали, пора покормить его), разум, прислушиваясь к шуму ветра за окном, искал объяснение. И нашел его. ОРЕХИ. Ветер качал ветками и стряхивал орехи на машину. Так уже случалось несколько лет назад. Тогда он обнаружил мелкие вмятины на крыше «Опеля» и долго не мог понять, откуда они взялись. Сигнализации на «Опеле» не было.

Та ночь была единственной бессонной ночью за все четырнадцать дней, и казалось, что жизнь возвращается в прежнее русло. Наташа больше не появлялась, и аллюзии, связывавшие настоящее с прошлым, практически исчезли. Игорь считал, что улучшением состояния он обязан тандему Прогоффа с Адамс, а не компании «Байер», выпускавшей успокоительное. В его лечебной практике положительный эффект от приема препарата никогда не наступал раньше третьей недели, к тому же приятней было думать, что в значительной степени он исцелил себя сам.

Дом – работа – дом. Схема жизни напоминала тип баллистических ракет, но не было никаких взрывов. Привычный, устоявшийся за многие годы распорядок дня нарушало разве что отсутствие уроков у Сережи. Освободившиеся пятнадцать минут оказались весьма кстати, и каждое утро Игорь рушил поднадоевший образ провинциального доктора Хауса бритвенным станком.

В четверг в «Здоровье» выдали зарплату. Двадцать три тысячи рублей, прежде чем отправиться в банк, легли в средний ящик стола, рядом с исписанной на три четверти общей тетрадью. Последняя запись в ней была недельной давности. Игорь перестал запираться в кабинете и проводил вечера в кругу семьи.

Погода окончательно испортилась. Бабье лето превратилось в обычную, ничем не примечательную серую осень, уже сорок вторую на счету Игоря, и мысль о том, что половина жизни позади, появлялась в голове все чаще. Он не заработал денег на «Лексус», как Влад, не стал начальником Департамента здравоохранения области, как однокурсник Квашнин. Черт, он даже не стал заведующим отделением. Просто врач. Просто отец. Просто муж. Будущее больше не казалось многообещающим и многовариантным. Он живо представлял себе грядки с клубникой в огороде, дневные сиесты пенсионера перед телевизором и ночные «простатитные» походы к унитазу. Еще одна обыкновенная, ничем не примечательная прожитая жизнь. Все это выглядело очень грустно. И он в душе тихо радовался этой нормальной грусти. Грусть была куда лучше страха.

Марину завалили работой. Электросети вдруг пересчитали тариф по потребленной за год энергии и выставили нокаутирующий счет. Вячеславович платить отказался. Исковое требование пришло в первый день школьных каникул – на горизонте замаячило отключение электроэнергии в производственных цехах. Между изучением потерь в трансформаторах и схем балансовой принадлежности электрических установок Марина готовила борщи и мела двор от сухих листьев, но ни метла, ни печка не спасали от вечерних мыслей в ключе «как меня все это достало». Единственным приятным моментом за день была вечерняя ванна с морской солью и пеной. Марина лежала в воде и вспоминала про Наташу. В Москве проживало восемьсот шестьдесят четыре Савиных Наташи семьдесят девятого года рождения, зарегистрированных в «Одноклассниках», «Твиттере» и «ВКонтакте». Нужная ей Наташа, возможно, не указала номер своей школы и название своего института. И, весьма вероятно, она уже давно не Савина. Но Марина все равно была практически уверена, что сможет отыскать подругу. Для человека, который смог разобраться с ценообразованием в РАО ЕЭС, не было ничего невозможного.

Вера Васильевна, как и ее дочь, тоже пыталась наладить контакт с умершими. То ли из-за похолодания, то ли из-за магнитных бурь (а скорее всего, из-за семидесяти двух лет, оставшихся за спиной) вечерами у нее до тошноты кружилась голова. Она брала из дома тонометр и направлялась в штаб-квартиру покойного мужа. Садилась в проваленное, пахнущее табачным дымом кресло, обматывала предплечье манжетой, качала грушу и поворачивалась лицом к лосю. Если духи умерших умеют вселяться в вещи, Петя непременно поселился в пыльной голове своего главного трофея.

– Представляешь? Зятек купил Лизе телефон, – начинала говорить она, качая грушу. – Телефон – ребенку. Это ж надо было додуматься.

Сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят. Цифры росли, и манжета сжимала плечо, как чья-то невидимая рука. Крепись, сестра. Она крепилась, но, видимо, недостаточно, раз ноги снова и снова приводили ее в сарай.

– Хочу открыть тебе секрет, Петюня. Даже стыдно говорить вслух. Я устала от разговоров с Богом и хотела бы поговорить с тобой. Хоть даже про твою дурацкую рыбалку.

Шипел воздух, выходящий из резиновой груши, и со стены молча таращился стеклянными глазами мертвый лось. Двести. Сто восемьдесят. Сто шестьдесят. Казалось, что цифры на дисплее показывают в шагах остаток пути к Богу. Остаток пути, который, как однажды сказал придурок-зять, пролегает либо через инсульт, либо через инфаркт.

На другом конце города другая старуха тоже много думала о смерти. Но не о своей. В четверг она выбросила в мусорный бак набор шампуров, который так долго искала. Отказ от ножа теперь казался ей трусливой глупостью.

Размышления пугали ее, и, как и много раз до этого, за поддержкой она обратилась к книгам. В Фолкнера она погружалась после смерти мужа. Стайрон помог пережить разрыв с дочерью. Она подбирала сюжеты, перекликающиеся с ее ситуацией, и получала двойной эффект. С одной стороны, было легко сопереживать героям, с другой – собственные трудности блекли на фоне проблем, порожденных фантазией автора. На этот раз она купила Достоевского и Драйзера. Обе книги она уже читала и была уверена в них, но ошиблась. На этот раз Раскольников показался ей космополитом, а Клайд и вовсе картонной марионеткой.

Она купила кухонный нож. Длинный, с широким лезвием и удобной ручкой. Вечерами, запершись в гостиничном номере, она садилась на диван и ставила по правую руку от себя стул с привязанной к спинке диванной подушкой, купленной в «Ленте» за триста рублей. Для этих целей лучше бы подошла свиная нога, но такой тренажер был ей не по карману. К тому же была опасность вымазать в крови мягкую мебель и ковер. Сидя вполоборота к стулу, она била в подушку ножом.

Именно во время такой репетиции она поняла, что убить врача в кабинете будет сложно. Между ними окажется стол. Можно попробовать сыграть сердечный приступ с потерей сознания, но где гарантия, что врач сам сядет рядом и склонится над ней, а не позовет медсестру? Идеальным вариантом было бы заднее сиденье автомобиля. Но как там оказаться? В итоге она остановила свой выбор на уличной лавке в сквере на «Черемушках». На поиски подходящего места ушло четыре дня. Она хотела назначить там ему встречу, но врач отказался. Соврал, что уехал. Она не стала настаивать. Особенная настойчивость всегда подозрительна. Придется попробовать еще раз. Но согласится ли он? Возможно, придется его как-то выманивать. Она поворачивала нож и смотрела в отраженные на лезвии усталые и испуганные глаза.

Лиза закончила четверть без троек и отправилась отдыхать к бабушке Свете. Из двух бабушек она больше любила ту, которая меньше рассказывала, как следует себя вести. Каникулы прошли замечательно. Плотные завтраки и поздние подъемы способствовали отдыху и хорошему настроению, но самым важным пунктом было отсутствие ночных шагов над головой.

Но шаги никуда не исчезли. Они продолжали звучать в доме Прохоровых после того, как затихала возня в родительской спальне. И в голове умственно отсталого мальчика сгущающимся туманом зрели новые секреты.

Часть вторая

Ежели существует темная сила, которая враждебно и предательски забрасывает в нашу душу петлю, чтобы потом захватить нас и увлечь на опасную губительную стезю, куда мы бы иначе никогда не вступали, – ежели существует такая сила, то она должна принять наш собственный образ, стать нашим «я», ибо только в этом случае уверуем мы в нее и дадим ей место в нашей душе, необходимое ей для ее таинственной работы.

Эрнст Теодор Амадей Гофман, «Песочный человек»

1

Игорь шел по больничному коридору к сестринской, чтобы напомнить Вике про сахарный диабет Мартынова. Метровых букв в листе назначений оказалось недостаточно. Вокруг стоял гвалт. Вроде как все говорили полушепотом, но десятки голосов резонировали в промышленный шум, большую часть которого создавали не пациенты, а их родственники.

«Разогнать бы их всех к чертовой матери, – с удовольствием подумал Игорь. – Или определить место для встреч где-нибудь в другом месте».

Игорь был недоволен шумом, но доволен своим отношением к нему. Собственное состояние минувших недель, когда он забивался в кабинете как мышь и боялся сказать лишнее слово, изрядно надоело.

Телефонный звонок застал Игоря в конце пути.

– Сережа пропал, – сказала Марина, как только он поднес телефон к уху.

Игорь остановился в пяти шагах от двери, и мысль о специальном меню, которое начиналось с замены макарон на свекольный салат в завтраке, вдруг оборвалась. Предчувствия испуганной воробьиной стаей вспорхнули вверх и закружились в воздухе.

Где ты стоял, когда Марина сообщила о замершей беременности? В котором часу это случилось? Какая поразительная точность!

Но месяц жизни в окружении мрачных намеков не прошел зря. В несколько секунд он рассадил воробьев обратно по веткам, а сам отошел с середины коридора к окну.

– Ты смотрела в шкафу? – спросил он.

– Я смотрела везде.

Голос звенел. Где-то на заднем плане промчался автомобиль.

– А в гараже?

– Везде, Игорь. Исчезли его синие кроссовки с сеточками и мои ключи. Он ушел. Приезжай.

Жена сбросила вызов.

Дверь сестринской раскрылась, и в коридор вышла Вика Клюева. Она вопросительно заглянула Игорю в глаза и, не получив ни вопросов, ни указаний, быстрым шагом пошла по коридору в сторону выхода.

Игорь не любил, когда его отрывали от работы. Особенно если это случалось в первой половине дня. Особенно когда отрывали по пустякам. Но страх в голосе жены звучал довольно убедительно. Так же убедительно, как слова Наташи. Отдай то, что ты должен, или он сам заберет втройне.

2

В метре от Марины, громко сигналя, промчалась машина, из-под колес в лицо плеснуло водой. Она не отвернулась, не посмотрела вслед, не заметила, как на зубах заскрипел песок, и не стерла грязь с лица.

Скорее. Но куда? Она снова, в четвертый раз за минувшие полчаса, стояла на перекрестке Ломоносова – Мира лицом к парикмахерской. Зеленый сигнал светофора приглашал перейти дорогу. Господи Иисусе, как ты здесь оказалась? Возьми кварталом выше и беги по Лермонтова к кольцу. Он не мог уйти далеко.

Перед глазами снова замелькали витрины, прохожие и автомобили. Белая олимпийка с надписью «Сочи 2014» не защищала ни от ветра, ни от холода. Мелкая дрожь потряхивала тело, и ей приходилось приоткрывать рот, чтобы не слышать стук зубов. Игоревы туфли болтались на ногах и норовили слететь. Час назад она надела их только чтобы по-быстрому выскочить во двор и позвать Сережу. Она не собиралась в них бродить по городу. Ни в них, ни в любой другой обуви.

Перед кольцом Марина остановилась. Плотный поток притормозивших у развязки автомобилей рекой отделял ее от противоположной стороны. Вряд ли Сережа мог уйти так далеко. Но тогда где он? В сквере нет. На Лермонтова нет. Нет ни во дворе, ни в гараже, ни в шкафу.

3

По Ленина меняли теплотрассу, и машины уступали в скорости пешеходам. Многие сворачивали на Тургенева, но Игорь проехал мимо, следом за ярко-желтым фургоном аварийной службы «Теплосетей». На задней двери фургона была наклейка с портретом помятого парня в натянутой до бровей трикотажной шапке и надписью «Понять и простить» – обращение коммунальщиков, превративших половину дорожного полотна в перекопанный огород, к жителям города.

Радио молчало. Пальцы нетерпеливо барабанили по рулю. В голове вертелась мысль о том, что он мнительный дурак. Что нужно было подождать еще минут десять, и не пришлось бы нарезать круги между работой и домом.

Марина сказала, что спрашивала на заправке и в парикмахерской. Если Сережу не видели, значит, он не проходил. Сын притягивал внимание прохожих, как живой экспонат Кунсткамеры. Значит, он был дома, что бы там ни обещала пригрезившаяся Наташа. Сейчас Марина позвонит и скажет, что Сережа нашелся. Сто процентов, что так и будет.

Пару раз в дорожном шуме Игорю чудился звонок. Он выхватывал телефон из кармана и искал глазами свободное место на обочине. Представлял, как останавливается, коротко отчитывает жену (какая на фиг может быть Италия, если ты элементарно не даешь мне работать?), возвращается в больницу и начинает с того, на чем остановился. Свекольный салат вместо макарон.

Но ничего этого не произошло. Телефон не звонил. Игорь подъехал к дому. Ветер хлопал незапертой калиткой, как на похоронах у отца. Дверь дома тоже оказалась не заперта. Дом был пуст, несмотря на то что Маринина дубленка с пушистым воротником и оборками на рукавах висела на вешалке.

Разувшись, Игорь поднялся в мансарду. Измятая кровать, раскиданные по полу тапки, раскрытая тетрадь на столе, кресты, обрывающиеся на половине страницы. Комната выглядела как каюта «Марии Целесты» и напомнила Игорю статью о заброшенном поселке.

Игорь обошел дом. В каждой комнате остались следы поисков сына: распахнутые двери шкафов, задранные покрывала на кроватях, отодвинутые занавески. Марина действительно перерыла все. На кухне пищал незакрытый холодильник. Должно быть, жена заглянула и туда, вспомнив о прошлогоднем несчастном случае. Пропавшего мальчишку (он учился с Лизой в параллельном классе) нашли мертвым в холодильнике на городской свалке.

Куда же ты подевался, сынок?

Игорь вытащил из холодильника бутылку молока и отхлебнул. Дальнейшие поиски в четырех стенах – пустая трата времени. На улицу, и поскорее. С каждой минутой Сережа все дальше от дома. Пусть даже он движется медленнее обычного человека: часто останавливается, оборачивается, смотрит по сторонам, но все же движется, расширяя радиус поисков. Игорь представил грязное масляное пятно, расползающееся по журналу «Умники и умницы» в форме буквы «С». Не будет упреков жене (какая на фиг Италия…), и на завтрак у Мартынова снова будут макароны. Не «Снова» и не «Смерть», а «Сережа».

4

К моменту появления полицейских Игорь с Мариной дважды обежали микрорайон и вернулись домой. Полицейские прибыли с собакой. Игорю вспомнилась бородатая шутка. «Почему в патруле трое? Один умеет писать, другой – читать, а третий присматривает за этими интеллигентами». Овчарку звали Лара. Фамилий сотрудников Игорь не запомнил.

– Ну и погодка. – Старший по званию, толстяк с капитанскими погонами, дважды шаркнул ногами о коврик перед входом и шагнул вперед.

– Могу дать тапки. – Марина кивнула на грязные ботинки капитана.

– Нет. Внутренняя инструкция. В ваших же интересах. Вдруг что-то срочное, а я начну ложку для обуви искать.

Марина поморщилась, но отступила в сторону. Тощий паренек с собакой на поводке, виновато улыбаясь, последовал примеру старшего товарища.

– А нельзя ли чайку, хозяйка? – спросил капитан, по-хозяйски располагаясь за кухонным столом. – Пальцы отогреть.

Марина молча нажала на кнопку чайника. На столе возникла стопка бланков, а в руках у толстяка – авторучка. Фамилия, имя, отчество – год рождения – адрес по прописке. И так по каждому члену семьи. Игорь поглядывал то на медленно ползущий по бумаге кончик стержня, то на грязные ботинки капитана, которые должны были стать гарантом оперативности. Одно полушарие превратилось в секундомер, другое – в калькулятор. Если считать, что Сережа идет не спеша, то один шаг будет занимать две секунды. Четыре часа – двести сорок минут. Больше двенадцати тысяч шагов. Когда они закончат с формальностями, Сережа вполне может оказаться уже за городом.

– Ему четырнадцать? Вы серьезно? – переспросил капитан, когда Марина сообщила возраст Сережи.

Полицейский театральным жестом бросил ручку на стол и поднял глаза кверху. Второй подбородок шириной в полшеи затрясся, и капитан разразился хрюкающим смехом.

– Дык время начало четвертого. Вы че людей баламутите? Ты слыхал, сержант? Ушел, говорит, из дома и не вернулся.

– Он болен, – попыталась объяснить Марина.

– Тогда, может, в аптеку пошел за аспирином, – предположил толстяк.

Растянутая улыбкой рожа повернулась к напарнику. Кинолог заискивающе заулыбался и слегка дернул за поводок, как если бы предлагал собаке тоже оценить шутку начальства.

– Не может. У него задержка умственного развития, – сказала Марина.

– Да? – спросил капитан, и смех стих. – Ну, тогда извиняйте.

– Ничего, – ответила Марина. – Вы меня даже немного подбодрили. До этого момента мне казалось, что сын будет работать дворником, но теперь вижу, что ему стоит попробовать себя в полиции.

Щелкнул закипевший чайник, но Марина не торопилась ставить чашки на стол.

5

– Вот черт. – Игорь резко встал из-за стола.

Капитан оторвал взгляд от густо исписанной страницы и посмотрел на него.

– Что?

Игорь не ответил и быстрым шагом вышел в прихожую. Перед глазами пронеслись образы последних дней: тетрадь с бледно-белой обложкой, птичьи клетки на витрине зоомагазина, грязные тонкие пальцы, вцепившиеся в оконную раму. Кошмар выбрался за пределы черепной коробки и рос, засасывая в себя новые жертвы. Всех, до кого мог дотянуться, начиная с самых близких.

На ходу Игорь заглянул в соседнюю комнату, подбежал к входной двери и остановился перед разбросанной обувью. Маринины полусапожки в углу. Его рабочие туфли, развернутые носами друг к другу, около пуфа. Мокрые, перемазанные в грязи кроссовки, в которых Марина искала сына: один у двери, другой у самого паласа. И ни одной пары детской обуви.

Непослушные руки переворошили верхнюю одежду на вешалке. С пуфа со звоном упала на пол задетая обувная ложка. Игорь не обернулся.

– Только не это, – прошептал он.

В горле пересохло. Он достал из кармана смартфон. Палец не попадал на нужную строку в журнале вызовов.

– Что случилось? – спросила Марина, вышедшая следом за ним из кухни. – Кому ты звонишь?

Игорь проглотил подкативший к горлу комок и показал пальцем на часы. Три тридцать шесть. Уроки у Лизы заканчивались ровно в двенадцать.

6

Они оба пытались дозвониться, но только мешали друг другу. Короткие звонки чередовались с сообщениями оператора «Телефон вызываемого вами абонента выключен либо находится вне зоны действия сети». Полицейские на кухне примолкли. Собака забилась под ноги к сержанту, как будто испугавшись запаха большого горя.

– Это еще ничего не значит, – сказал Игорь как будто Марине, но на самом деле самому себе. – Может быть, она осталась на дополнительные занятия, может быть, пошла в театр. Ты помнишь, в том году после уроков они ходили в театр? А на телефоне села батарея.

Хотя ему казалось, что вчера вечером он сам ставил телефон Лизы на зарядку. Но может быть, это было не вчера, а позавчера или вообще на прошлой неделе. В голове все спуталось.

– Я пойду в школу, а ты оставайся, – сказала Марина. – Заканчивайте с бумажками, и пусть они уже начинают искать.

Прежде чем вернуться на кухню, Игорь позвонил всем, кто мог знать, почему Лизы нет дома. Несколько телефонов было записано у него в телефоне, остальные он выписал из классной группы «ВКонтакте». Он позвонил родителям одноклассников, учителям и даже буфетчице (ее телефон дал физрук).

– Лиза Прохорова? – переспросила Олейникова Валентина Степановна, мама Миши Олейникова, председатель родительского комитета. – Сейчас спрошу. Мишка! Лиза Прохорова была в школе? Ну так подумай. Говорит, что не знает. Она у вас не особенно приметная.

– Да, Ира говорит, что была, – ответила мама Иры Кулешовой (у Игоря не было записано, как зовут женщину). – На истории ее про Древний Египет спрашивали.

Между звонком Антоновым и Игнатовым Игорь вдруг обнаружил пропущенный вызов от Лизы в двенадцать ноль восемь. Через восемь минут после того, как закончились занятия.

– Оля говорит, что они вместе вышли из школы. А что, ее до сих пор нет? – спросила мама Оли Рябовой.

Лиза звонила, когда он обследовал гараж в поисках Сережи. Он бросил телефон в доме и не слышал звонка.

– Папа Лизы Прохоровой? Ваша мама только что звонила. Я рассказала ей все, что знала. Извините.

Он был последним, кому звонила дочь. Возможно, она просила о помощи.

Телефон разогрелся. Ответы смешались и превратились в пустое чириканье. Игорь перестал соображать, что именно ему отвечают, и теперь больше прислушивался к интонации. В голосах детей звучало любопытство. В голосах родителей были страх и тревога, сквозь которые брезжило облегчение. Слава богу, не мой.

7

Вопросы в рамках доследственного разбирательства закончились, как только капитан услышал, что пропал второй ребенок. Овчарка долго нюхала скомканную Сережину футболку, которую Игорь достал из бельевой корзины, потом потянула за собой. Игорь уже взял куртку, но капитан схватил его за руку. «Животное будет нервничать», – объяснил он. Сам он тоже остался на кухне и набрал дежурного:

– Еремеев, звони начальству. Надо возбуждать дело. Да. Прохоровы. У них еще и девка пропала. Да. Фрунзе пятнадцать.

За следопытами Игорь следил из окна кухни. Лара потянула сержанта через дорогу и остановилась рядом с автобусной остановкой. Там она покрутилась на месте и села, вопросительно глядя на хозяина. Для того чтобы понять, что это значит, кинологическое образование не требовалось. Кажется, приглядывать за «интеллигентами» у собаки получалось лучше, чем искать детей. Игорь нервно усмехнулся, достал из кармана «Элавил» и высыпал на ладонь четыре таблетки.

– Хотите? – предложил он покосившемуся на него капитану.

Капитан отказался, покачав головой.

– Разумно. Я и сам противник симптоматического лечения. Но, знаете, иногда ничего другого не остается.

Позвонила Марина и сказала, что Лизы в школе нет. Потом телефон звонил еще дважды. Первый раз – девушка из банка напомнила, что сегодня последний срок уплаты взносов по кредиту и что касса работает до пяти. Второй раз – Шпак. Спросил, что случилось и выключать ли компьютер. Игорь ответил «выключать» и «расскажу завтра».

Вернувшись, сержант сказал, что и двести метров движения по следу в такую погоду – отличный результат. Но Игорь так не думал. За окном стемнело. Осенью рано темнеет. Особенно в пасмурные незадавшиеся дни.

8

Вернувшись домой, Марина заперлась в комнате дочери, легла на ее кровать и включила планшет. Под объявлением о пропаже детей, которое она написала, прежде чем отправилась на поиски Лизы, появились первые комментарии.

Gest 1 13.10.2017 16:10 Да не волнуйтесь вы так. Только четыре часа времени, а вы уже город на уши ставите. Найдутся.

Mushroom 13.10.2017 16:29 Че та я не вкурил. С утра сдрыстнул поц, а девка после обеда слиняла? Бермудский треугольник б**дь какой-то. Ты там сама не потеряйся.

Tanz 1221 13.10.2017 16:37 А ты куда смотрела, дура? Кто за твоими выродками следить должен?

Марина отложила планшет и посмотрела в окно. На подоконнике, около самой рамы, скопилась пыль, хотя она убирала только вчера. Сквозь стекло не было видно ничего, кроме стены забора. Коряво сложенная, но крепкая. Непробиваемая. Как та невидимая стена, в которую она бьется лбом уже четвертый десяток. Стена между ней и счастливой жизнью.

Почему? За что? Она никогда не хотела от жизни слишком много. За исключением разве что самой ранней мечты, разбитой четверкой по алгебре. А после любое ее желание вписывалось в формулу «хочу, чтобы все как у всех». Но все вышло с точностью до наоборот.

Она вышла замуж за первого, кто проявил к ней интерес. Нет, она ни о чем не жалеет, Игорь – хороший человек, но все равно, в отличие от подруг она не выбирала. А то, самое главное в жизни, что остальные женщины получают через несколько минут удовольствия, ей досталось через шесть лет слез и боли. Шесть лет, за которые она растеряла всех своих подруг и чуть не потеряла мужа. И все равно, сын, сколько ты ни называй его «особенным», на деле недоразвит. Она взяла в детдоме дочку, но не смогла подружить детей. И теперь потеряла их. Не уберегла. Не смогла. Ничего не смогла. Все не как у всех. Все не слава богу. Плохая хозяйка, плохая подруга, плохая жена и плохая мама. Или больше не мама?

9

В начале седьмого к Прохоровым приехал следователь. Мужчина был чуть старше Игоря. Одет в штатское, небритый и усталый. В широких очках с толстыми прямоугольными стеклами, которые придавали ему вид работника конструкторского бюро из советских кинофильмов. В отличие от коллег он разулся у входа и аккуратно отставил в сторону промокшие кожаные туфли.

– Кононов Алексей Владимирович, Следственный комитет России, – представился он.

Игорь позвал Марину, но она не вышла.

– Нервы, – сказал Игорь.

Кононов кивнул.

По сути вопросы следователя повторяли вопросы капитана. Только вместо «парень» он говорил «дети» и был вежлив, деликатен и быстр. Через полчаса Кононов убрал заполненные бумаги в портфель и снял со спинки стула куртку.

– Мы почти закончили. У меня осталась всего пара вопросов. Если вы не против, я не буду их записывать. Надо торопиться. По статистике, девяносто процентов найденных приходится на первые сутки поисков.

– Конечно. Задавайте, – кивнул Игорь.

– В последнее время вы не замечали никаких странностей в поведении детей? Какие-то неожиданные мысли, вопросы или действия? Может быть, имели место какие-нибудь события, важные для детей?

– Странности и события, – повторил Игорь и потер лоб. – Не знаю. Недели три назад Лиза, кажется, поссорилась с подругой. Она не говорила об этом, но я думаю, что это так. А еще через неделю она поссорилась с Сережей и на каникулах уехала к бабушке, чтобы не встречаться с братом. Она вообще-то неконфликтная девочка, так что эти обстоятельства вполне можно считать странными.

Что касается Сережи, то все его поведение – одна огромная странность. Какие у него могли быть события? Ну, измалевал сестре альбом, напугал ее и довел до слез. Сказал что-то учительнице – к нам на дом ходит учительница, заниматься с сыном, и она попросила отгулы. Кажется, из последнего это все.

– Никто не угрожал вам? – резко перепрыгнул с темы на тему Кононов.

Игорь запнулся, перед тем как ответить. Но перед ним сидел сотрудник из Следственного комитета, а не охотник за приведениями.

– Нет.

– Вы сказали, что у сына задержка развития. А какому возрасту он соответствует в интеллектуальном плане? Хотя бы примерно.

Внутренним взором Игорь окинул круг вопросов, занимавших сына.

– В некоторых аспектах он еще пятилетний ребенок. – Игорь подумал об утреннем туалете и крестах в тетрадях. – А в чем-то не отстает от сверстников.

Хочу посмотреть на ее писюшку. Это был, пожалуй, единственный соответствующий Сережиному возрасту интерес. Почти нормальный. Если забыть о том, что Лизе всего десять лет, и о том, что она ему сестра.

10

Большую часть фотографий Марина хранила на планшете в папке «Моя семья». Но был и детский альбом, с овальным вырезом в обложке, из которого выглядывали, обнявшись, Сережа и Лиза. Сквозь овал не было видно рыжего котенка, сидевшего у Лизы на руках. Тоже когда-то пропавшего.

Марина вытащила снимок из альбома и внимательно рассматривала его, выгнув приподнятые брови и сжатые губы в равно изогнутые подковы. Эту же маску грустного Арлекина Игорь видел много лет назад, когда нашел жену на лавке около магазина «Океан».

– Все разъехались, – сказал Игорь и сел рядом с женой на кровать. – Собака ничего не нашла.

Фотография размерами была намного больше УЗИ-снимка, цветной, плотной, матовой. На этом различия заканчивались. Игорь вытащил фотографию у нее из рук и положил обратно в раскрытый альбом. Марина продолжала смотреть на пустые руки.

– Как ты себя чувствуешь? – Игорь взял ее за запястье.

Рука была холодной, как будто Марина только что вошла в дом с улицы.

– Приходил следователь. Кажется, нормальный парень. Он сказал, что найдет детей, и я ему верю. Он сказал, что не ляжет спать, пока не найдет их.

– Тогда он сдохнет от бессонницы, – ответила Марина, упала спиной на кровать и рассмеялась. – Жаль, что я не успела с ним познакомиться. Можно было через него передать привет Лизе и Сереже.

– Марин, не надо.

Игорь притянул ее к себе и обнял. Сердце жены выдавало за сотню ударов в минуту.

– По дороге из школы я снова заходила в сквер и к супермаркету. Их там нет. Наши дети ушли к Богу в один день. Кто бы мог подумать, что такое бывает. – Ее голос срывался. – Я даже не положила им с собой по бутерброду. Зачем ты отпустил их, Игорь? Надо было мне пойти вместе с ними. Не было бы так тошно. Хотя еще не поздно. Верно? Ведь еще не поздно?

Он хотел еще поговорить с ней, успокоить ее, но передумал. Истерика – тоже своего рода забытье, рефлекторный кульбит сознания, бегущего от огромной, невмещающейся тревоги. И в данной ситуации это бегство оправданно. Марине так будет лучше.

Игорь вышел из комнаты и вернулся с рабочей борсеткой. Ампулы «Фентанила» с шприцом лежали в боковом кармане. Он порезался, когда обламывал конец ампулы. Но сделать укол оказалось нетрудно. Он пообещал Марине, что от укола она заснет, а когда проснется, кошмар закончится. Она спросила: «Честно?» – и он кивнул. Ложь звучала слишком притягательно для того, чтобы она могла от нее отказаться.

11

Когда Марина заснула, Игорь поправил подушку, набросил ей на ноги покрывало и вышел в прихожую. За окнами было темно. По подоконникам барабанил дождь. Ветер громыхал железными листами крыши. Шансы самостоятельно отыскать детей посреди ночи, после того как это не удалось по-светлому сделать вдвоем, были равны нулю.

«Безнадежные вопросы – мой конек», – попробовал сострить он. Но шутка не получилась.

Он долго не мог отыскать на вешалке свою куртку. Она оказалась в шкафу – туда ее зачем-то перевесила Марина. Оделся и натянул на голову вязаную шапочку. Точно такую, как у нарисованного на желтом фургоне коммунальщиков парня. Словно тайное послание к Наташе. Понять – значит простить.

Зонт Игорь решил не брать – ветер вывернет его наизнанку. Фонарь лежал на полке в кладовой. Батарейки почти сели. Тусклого свечения шести светодиодов могло хватить разве что на поиски замочной скважины в калитке. Игорь несколько секунд подержал фонарь в руках, выключил и положил обратно.

Когда Игорь вышел за ворота, зазвонил телефон.

– Где Марина? – спросил женский голос.

Сестры были похожи голосами. Игорь посмотрел на окно детской спальни – не загорелся ли свет.

– Не могу ей дозвониться, – продолжила Лена. – Мы уже обошли восемь кварталов и торговый центр. Развесили штук пятьдесят объявлений.

– Кто это – вы? – спросил Игорь.

– Ну, я с Витей, Бурцевы, Коровины и еще две пары – я их не знаю, кажется, родители из Лизиного класса. Собрались все, кому Марина написала.

От мысли, что жена после возвращения из школы не только таращилась в детские фото, стало теплее. Возможно, в ступор она впала всего за несколько минут до его прихода.

– Марина спит. Я уколол ей успокоительное.

– Понятно. – Лена на секунду задумалась. – Ладно. Управимся без нее. Если что-нибудь обнаружим, я тебе позвоню. Оставайся на связи и держись. Дети обязательно найдутся.

Динамик замолк, и погас экран. Дунул ветер и как будто перелистнул страницу в голове. Игорь посмотрел на телефон, пытаясь вспомнить, зачем достал его из кармана. Потом позвонил Лизе. Тишина в трубке длилась вечность.

Он заберет втройне.

Как Наташа это сделала? Постучалась ночью в окно Сереже и дождалась приглашения? Но там же решетка. Тогда, может быть, вылезла из-под кровати, схватила за руку и потащила за собой во вдруг открывшуюся в ковре черную дыру, как это показывают в фильмах ужасов. Или взяла за руку и вышла через дверь? А Лиза? Где Наташа встретила ее после школы?

«Вызываемый вами абонент…»

Убит? Изнасилован? Похоронен? Черт.

Слепя фонарями и поднимая в воздух волны брызг, по дороге проносились машины. Тускло горели желтые фонари. Правый туфель чавкал при каждом шаге. В этой мокрой холодной темноте сложно было не заблудиться, не то что кого-то отыскать.

– Кто там? – спросил женский голос, когда он постучал в дверь школы.

– Это я. У меня дочь не вернулась с занятий.

После короткой паузы щелкнул замок. Дверь раскрылась. Из дверного проема вырвалась полоса света с широкой черной тенью в центре. Смешанный запах из пота и лука ударил в нос.

– Вы отец пропавшей девочки?

«И мальчика тоже», – подумал Игорь, кивнул головой и сказал: «Да».

– Что вы хотели?

Чтобы свет не мешал, Игорь приложил ладонь ко лбу. По ту сторону порога стояла толстая тетка в вязаной кофте и платке. Несколько раз он видел ее в школьном коридоре с ведром грязной воды у ног и тряпкой в руках. Марина рассказывала, что муж у нее умер, а сын-наркоман болен гепатитом. «Врагу не пожелаешь», – пожалел ее тогда Игорь. Теперь он был бы счастлив поменяться с ней местами.

– Можно я зайду? – спросил Игорь. – Хочу поискать дочку.

Звучало глупо, но он хотел заглянуть под парты, под лестницы и за двери. Ее могли обидеть, напугать, заставить спрятаться. С коллективом у Лизы всегда дела складывались неважно.

– Вы в своем уме? Нет, нельзя. Жена ваша была. Полиция только ушла. Перевернули все с ног на голову. Полы перемывать только закончила. Ее здесь нет, неужели непонятно?

– Пожалуйста.

– Нет. Извините, я не могу. Это ничего вам не даст, а меня выгонят с работы.

Дверь тихо скрипнула. Полоска света истончилась и исчезла. Ключ провернулся в замке.

Игорь спустился с крыльца и остановился.

Ты ведь шел не в школу, верно? Так – зашел по пути, пользуясь случаем. Но на самом деле ты шел не сюда.

У запретной зоны было две границы. Первая – мягкая, внешнее кольцо, шириной в квартал. Пересечение нежелательно, но в случае необходимости возможно. Здесь находились отделение Горгаза и самый большой в городе магазин строительных материалов «Мастерок». Вторая граница – жесткая, внутренний периметр по улицам: Маяковского, Советской Армии, Ефремова и Кропоткина. Эту границу он не нарушал никогда.

На углу Маяковского и Советской Армии у фонарного столба Игорь остановился. На столбе был приклеен лист бумаги. Две черно-белых, как с могильных памятников, фотографии в верхней части листа и общий текст внизу. ВНИМАНИЕ. ПРОПАЛИ ДЕТИ.

Лиза вымученно улыбалась, а Сережа не был похож на самого себя. Игорь вспомнил слова Лены про развешенные объявления. Снимки, очевидно, выбирала Марина и нарочно вставила тот, где удачный ракурс скрывал изъяны внешности сына. Зачем? Так сложнее будет его узнать. Хотя с другой стороны – для поисков требуется участливое отношение, а кто будет сочувствовать безумному уроду?

Игорь провел по промокшему листу бумаги ладонью. Он помнил, как оторвал кусок туалетной бумаги от рулона сегодня утром, чтобы вытереть две капли Сережиной мочи, оставшиеся на ободке унитаза. Помнил, как высаживал Лизу у школы. Посреди стоянки набралась огромная лужа, и он сказал дочке: «Смотри не наступи в грязь», – а теперь, спустя чуть больше двенадцати часов, он читает приклеенное к фонарному столбу объявление об их пропаже. Этого просто не может быть.

Дунул ветер, и из темноты, с той стороны границы, заглушая шум дождя, донеслось шуршание сотен, а может быть тысяч, бумажных листов. Игорь представил стены многоэтажек, заклеенные объявлениями о пропаже детей от земли и под самые крыши. Отдай то, что должен, или черви будут есть твоего малыша. Земля под ногами стала выпуклой и зашевелилась. Грязный ручей, разлившись от бордюра до бордюра, поднялся и превратил дорогу в мутный клокочущий поток. Игорь вспомнил услышанную в детстве сказку из «Тысячи и одной ночи». В ней на огромной спящей рыбе поселились люди: построили дома, посеяли кукурузу, нарожали детей и позабыли, где живут. Но однажды рыба проснулась, и мир ушел под воду.

Мелодия звонка оборвала морок.

Игорь долго шарил по карманам куртки окоченевшими пальцами, прежде чем сообразил, что телефон лежит в заднем кармане джинсов.

– Алло, – сказал он, нажав на прием раньше, чем успел поднести динамик к уху. Кто звонит – он не успел разглядеть.

– Извините, – отозвался женский голос.

Это была не Лиза. Не Лена. Не Марина. Он глянул на дисплей. Незнакомый номер. Возможно, кто-то из родителей, вспомнил что-то важное.

– Мы с вами сегодня уже разговаривали, – сказала женщина. – Я вам напоминала, что сегодня последний день уплаты взносов по кредиту, но до сих пор платеж не прошел. Если у вас возникли непредвиденные финансовые затруднения, мы просим вас зайти завтра к нам в офис, для того чтобы обсудить возникшие проблемы и пути выхода из них. Согласно пункту шесть договора кредитования в случае несвоевременной уплаты…

Игорь задохнулся от разочарования и злобы. Не смог найти слов, чтобы ответить, и просто сбросил вызов. Хотелось стукнуть телефоном об асфальт, и если бы не обещание Лены позвонить, он так бы и сделал.

Он набрал воздуха в легкие и задержал выдох. Успокойся. Возьми себя в руки. Девушка тут ни при чем. Она просто выполняет свою работу. Он запрокинул голову и посмотрел в черное небо. Мелкая морось больно секла глаза. Очень удачно для того, кто хочет стряхнуть с себя отчаяние и собраться.

Впереди, в темноте, за пеленой дождя, появились две аморфные фигуры. Они могли оказаться кем угодно. Двое, с той стороны улицы, как будто направлялись к нему.

«Пусть это будут мои дети, – подумал Игорь и почувствовал, как потеплела вода на щеках. – Сделай так, чтобы это были они. Я согласен».

Он вспомнил собственное спокойствие в начале поисков, контрастирующее с нервозностью Марины. Как будто Бог или кто-то еще, такой же могущественный и жестокий, взглянул на Игоря в тот момент, увидел, что похищенного сына недостаточно, и забрал теперь еще и дочь. Вот теперь достаточно.

«Я пойду к Дереву. Приведу с собой человека. Но пусть это будут Сережа и Лиза».

Фигуры приобрели четкие очертания. Слишком высокие, для того чтобы оказаться детьми.

Перед Игорем появились два человека в форме.

– Добрый вечер. Старший сержант Косенков. Пожалуйста, ваши документы.

– Нет документов. Я здесь недалеко живу. Фрунзе пятнадцать.

– Пятнадцать? Как вас зовут?

– Игорь. Игорь Андреевич Прохоров.

– Пойдемте, Игорь Андреевич. У нас машина за углом. Мы отвезем вас домой. Детей ищет вся полиция города. А будете бродить под дождем, только и добьетесь, что заболеете. Пойдемте.

12

Толком старуха не спала давно – последний раз накануне смерти брата. Тварь навещала ее каждую ночь. Про себя ее визиты старуха называла «видениями». Как человек, проработавший жизнь в библиотеке, она чувствовала, что слово было неточным, но другого за все эти годы она так и не смогла подобрать. Во сне она слышала звуки, осязала предметы, чувствовала запах и вкус. Особенно вкус – по утрам нередко она обнаруживала на простынях пятна рвоты и старалась не есть на ночь. Но никогда и ничего она не видела глазами твари. Может быть, потому, что видеть глазами брата она так и не научилась. А может быть, потому, что Тварь была слепа, как большинство существ, живущих под землей.

Момент слияния обозначился легким толчком в плечо. Должно быть, Тварь задела какой-то выступ. Глубокий сон превратился в дрему. Часть сознания продолжала спать, а вторая половина прислушалась к происходящему. Много лет назад старуха читала, что птицы во время миграции могут спать на лету, по очереди отдыхая то левым, то правым полушарием. Ее перелет длился больше полувека.

Во рту вдруг пересохло, и острая боль в животе заставила забыть о ушибленном плече. Возникло чувство, как будто кто-то воткнул в живот палку и медленно провернул ее, наматывая внутренности, которые вдруг оказались невероятно длинными. Кишки выходили из тела со спины, тянулись и ветвились, связывая воедино человекообразное существо, ползущее наверх по стенам колодца, огромное дерево-алтарь и сотни других деревьев по всему лесу.

Руки соскальзывали, и она никак не могла опереться, хотя за годы жизни в шахте знала каждый уступ. Ветер, долетавший сверху, холодил кожу на лице. Свисавшие со спины корни, которых обычно она не чувствовала, сейчас тянули вниз. От голода Тварь обессилила и злилась на собственное тело. Старухе это чувство было очень знакомо.

Наконец правая рука достигла поверхности и нащупала на земле сухую шуршащую листву. Последний собственный лист сгнил много лет назад, но ветер приносил и забрасывал яму листвой из леса. Она с трудом подтянулась, перевалилась через край и отползла от колодца. Живот и грудь тяжело скользили по грязи, цепляя многочисленными наростами. Когда, притаившись в гнезде, Тварь ощупывала себя, старуха с ужасом угадывала скрытые под натянутой кожей лягушачьи лапки, человеческие пальцы и мышиные хвосты. Как будто часть съеденной пищи вросла в тело изнутри, как в свое время корни дерева вросли в него снаружи.

Тварь задрала голову и принюхалась. Как бы сильно ни хотелось есть, она всегда оставалась осторожна. Ничего, кроме запаха прелой листвы и нескольких кормильцев, находящихся очень далеко отсюда. Один стал инвалидом и лежит в кровати. Другой – она почти его не слышит – умышленно отрезал себе пути для возвращения, отправился в тайгу и сошел там с ума. Еще один, тот, который скоро должен покормить ее, спит в своей кровати в городе. И, наконец, старая и бесполезная знакомая, стянувшая себя ремнями. Через тварь старуха учуяла саму себя.

Вдруг Тварь почувствовала пищу. Слабый, едва различимый запах в нескольких метрах от себя. Она подползла ближе и принялась рыть рыхлую землю. Не так, как бы это стал делать человек, зачерпывая землю ладонями, а разгребая ее по сторонам, как это делает медведка. В грязи нашлось что-то круглое размером чуть меньше футбольного мяча, но неровное, с дырами, впадинами и выступами. Тварь счистила налипшую грязь с предмета, и старуха поняла, что это была человеческая голова. Зубы заскользили по кости, срывая остатки истлевшей гнилой кожи. Тварь засовывала пальцы в глазницы и в дыры на месте носа и ушей, в надежде выковырнуть хоть немного плоти. Но кроме грязи там ничего не было.

В исступлении она отшвырнула мертвую голову в сторону, расцарапала себе когтями лицо и разразилась голодным, зовущим к себе плачем. Таким пронзительным, что его слышали даже мертвые.

13

Сквозь дрему Игорь слышал, как в подвале стучит доживающий последние дни насос. Звук превращался в стрекот кузнечиков. Он вспомнил пикник за городом. Не тот, последний, когда Сережа до слез перепугал Лизу, а предыдущий. Когда трава еще была зеленой, а за рекой паслись коровы. Когда дерево на берегу не напоминало ни о чем и было просто деревом.

Потом стук насоса стал стуком в дверь. Тихим, но настойчивым. Трава пожухла, коровы ушли, и замолкли кузнечики. Пришла беда – отворяй ворота, – напевал внутренний голос. Внизу зашушукались голоса. Как будто люди боялись побеспокоить его. Как будто он был тяжелобольным или даже мертвым.

«Глупости, – оборвал он нелепую мысль. – Люди внизу собрались не из-за меня».

Что-то плохое случилось с детьми. Он представил два маленьких гроба на табуретках в прихожей и раскрыл глаза. За окном светило солнце.

Память полностью восстановила события вчерашнего дня, и он не удивился, обнаружив, что спал одетым. Одежда была сырой и холодной. Немного прихрамывая на затекшую правую ногу, он вышел из кабинета и наткнулся на мать. Она не была у них в гостях с майских праздников. Все не выпадало повода. Мать протянула к нему сухие морщинистые руки и сквозь слезы что-то прошептала.

– Все обойдется, мам. Вот увидишь, все обойдется. – Игорь обнял ее, прижал к себе и почувствовал, как содрогается в еле слышных рыданиях слабое высохшее тело. – Ты давно приехала? А кто там на кухне?

Она что-то ответила, но он снова не разобрал. Игорь подвел ее к дивану, на котором спал, и мягко усадил.

– Побудь здесь. Я принесу воды.

Гробов в прихожей не было, но сборище шепчущихся людей с печальными лицами все равно напоминало похороны. Люди кивали Игорю и опускали глаза. Некоторых он угадывал. Соседей: живодера Федю и хозяина убитого кота Мишу, вчерашних полицейских (сегодня они были без собаки), следователя Кононова. В углу, на диване, сидела женщина в светлых джинсах. Кажется, это была Алла – подруга Марины по работе. Рядом с ней сидела другая женщина, постарше. Возможно, учительница Лизы по географии. Кем мог быть парень с целлофановым пакетом перед входной дверью, Игорь не знал.

С кружкой чая в руках к нему подошел Вадик.

– Привет, – свояк приобнял Игоря и тут же отстранился. – Как ты?

– Заскучал наверху и решил присоединиться к вечеринке. Ты с Леной?

– Ленка с ночи у тещи. Давление опять за двести. «Скорую» вызывали. Как бы не инсульт. Я позвонил неврологу – есть у меня знакомый. Посмотрит ее после обеда. Но ты ж ее знаешь, в больницу бабка не ляжет. Скорее в гроб. Через час встречаемся с ребятами. Сегодня возьмем кольцо пошире и будем больше говорить с людьми. Наверняка детей кто-то видел.

– А где Марина? – спросил Игорь.

Вадик кивнул на раскрытую дверь в детскую спальню. Жена в банном халате с обмотанной полотенцем головой сидела на Лизиной кровати и беззвучно шевелила губами. Рядом с ней полукругом лежали раскрытые Сережины тетради с крестами.

– Мне кажется, лучше ее не трогать, – шепнул Вадик.

14

Игорь отнес матери воды и сел у окна пить чай. За стеклом ветер гнал по небу облака. После ночного заморозка орех блестел от сырости, ветки роняли на землю каплю за каплей. У Кононова зазвонил телефон, и он тяжело зашагал по коридору взад-вперед, прижав к уху трубку. Люди стали говорить тише. Одни из приличия, другие из любопытства.

– Да, да. Я сообщу им. – Было слышно, как Кононов сбавляет шаг и останавливается возле Лизиной спальни, где в компании мягких игрушек Марина разглядывала фотографии. – А какая разница? А тут не так долго ждать – ну максимум неделю. Это вряд ли. Ну конечно. Редкий случай.

– Не такой уж и редкий, – прошептал Федя на противоположном конце стола, обращаясь то ли к Мише, то ли к незнакомому человеку, который сидел около мойки на стуле. – Каждый год в стране пропадает не меньше десяти тысяч. Тех, которых можно найти, находят в первые сутки.

Снова «первые сутки». Игорь посмотрел на настенные часы. С момента исчезновения Сережи прошло двадцать два часа. Осталось еще два. Достаточно для того, чтобы вернуться в запретный квадрат. Но вместо этого он сидит на кухне и пьет чай, а жена рассматривает фотографии детей в соседней комнате. Семейная идиллия в отсутствии семьи.

Игорь не заметил, когда Кононов сел рядом с ним. Были еще два пустых стула, но Кононов зачем-то сел поближе, вторгаясь в личное пространство. Следователь достал из кармана пачку сигарет, положил ее на стол перед собой. Пальцы нервно забарабанили по столу. Я сообщу им. Игорь вдруг понял, кого Кононов имел в виду.

– Говорите уже, – сказал Игорь, с трудом ворочая языком в пересохшем рту. – Вы нашли их, верно?

Кононов повернул лицо к Игорю и пристально посмотрел на него.

Люди в комнате окончательно замолчали. Как в театре перед ключевой сценой. Учительница географии, искоса посматривая на Кононова, ковыряла на ногте лак. Вадик, наверное, уже минут пять мыл кружку из-под чая, которую можно было просто сполоснуть. «Потерянные дети». Драма в трех актах. Акт третий, сцена пятая. Страшное известие.

– Только девочку. Ее нашли полчаса назад, – ответил следователь.

Он достал из пачки сигарету и помял ее пальцами. Сейчас вставит сигарету в угол рта, достанет из кармана брюк зажигалку, чиркнет колесиком и поднесет огонь к лицу. В такие мгновения можно плевать на правила приличия. В воздухе появится облако густого удушливого дыма. И тогда можно не спрашивать. Тогда все станет ясно.

Но этого не случилось. Кононов раскрыл пачку и убрал сигарету обратно.

– Она в тяжелом состоянии. В реанимации.

15

Детская городская больница – кирпичная пятиэтажка казенного вида с высоким цоколем – находилась рядом с двумя корпусами взрослой больницы, роддомом и моргом. Постройки были просторно рассредоточены внутри квартала. Между ними росли раскидистые древние акации. Въезд и вход на территорию был через одни ворота. Горожане выходили через эти ворота в мир и спустя жизнь возвращались через них же обратно туда, откуда пришли. Игорь не поспевал за Мариной и старался не смотреть вправо, туда, где у приземистой постройки с глубоким подвалом на краю территории стоял микроавтобус ритуальных услуг.

Детское отделение интенсивной терапии находилось на первом этаже в правом крыле больницы и имело отдельный вход. Игорь десятки раз проходил мимо, когда приезжал на консультацию, и никогда не заходил внутрь. До сегодняшнего дня. Во взрослой больнице реанимация тоже располагалась на первом этаже. «Поближе к земле», – как-то пошутил заведующий терапией Шведов. Это было давно, лет восемь назад, на освидетельствовании алкаша, выпрыгнувшего из окна палаты. Игорь вспомнил, как рассмеялся. Сейчас ему было не смешно.

Пластиковая перегородка делила коридор на предбанник и отделение. В предбаннике было холодно и сыро. Игорь подошел к распашным, оцарапанным каталками дверям и подергал за ручку. На матовом стекле, где обычно пишут «Посещение с двенадцати до четырех» и «Вход только в бахилах», крупными красными буквами было написано «Вход воспрещен». Чуть правее, рядом со стеной, «Вызов врача».

– Там, справа от двери, есть кнопка. Нажмешь, я выйду, – сказал Доронин. – Подъезжай. Буду ждать.

Игорь позвонил ему по пути. С Дорониным Игорь давным-давно работал в шестой поликлинике, куда пришлось устроиться после эксцесса с выпиской Шматченко. Тогда Доронин был терапевтом. Специализацию он поменял лет семь назад.

Валера сильно располнел. Крепко пожал руку Игорю, обнял и похлопал по спине.

На нем был белый халат и колпак, покрытый мелким бледным рисунком – мультяшные черепа и кости. Наверное, по замыслу производителя спецодежды это должно было помочь врачу наладить контакт с малолетними пациентами.

– Надевай, – Доронин протянул Игорю белый халат и отвел на несколько шагов в сторону от Марины.

– А у тебя нет еще одного? – спросил Игорь.

– Есть, но не дам.

– Она же мать.

– Поэтому и не дам. Пойдем, скажи, что скоро вернешься, и пока ничего не объясняй.

– Ладно. – Игорь кивнул Марине и направился следом за Дорониным в раскрытую дверь.

16

В обложенной белым кафелем большой светлой комнате было тихо и светло. Вдоль стены в ряд стояли шесть каталок. Четыре из них были заняты. На ближней к двери лежало перемотанное бинтами, как мумия, детское тело. Наверное, жертва ДТП. Над телом склонилась пожилая медсестра и настраивала капельницу. На двух других лежали мальчишки. Одному из них было лет двенадцать. Он спал и во сне крепко прижимал к груди сжатые кулаки. Другой, помладше, повернулся лицом к Игорю и смотрел на него пустыми, мутными от обезболивающих препаратов глазами. Под простынкой в районе правого колена просматривалась забинтованная культя.

Лиза лежала на дальней каталке у окна. Ее зачем-то побрили наголо. За сутки она сильно похудела. Даже голова как будто стала меньше. Широкими шагами Игорь направился к дочери.

– Игорь, – шепотом окликнул его Доронин.

Он остановился и обернулся.

– Это не она.

Валера кивком указал на забинтованное тело перед входом.

Игорь подумал, что Доронин ошибся. Сделал еще два шага к окну и заглянул в лицо девочке. Оказалось, что ошибся он сам.

Он не мог даже коснуться дочери – вся голова была перебинтована. Видны были только края пересохших, покрытых коркой губ и выбившиеся сбоку из-под бинтов волосы, похожие на клок пакли. На месте глаз бинты промокли от крови. У изголовья стоял короб из серого пластика с экраном на широкой штанге. Из короба выходили с десяток трубок и проводов и скрывались под простыней. Лиза лежала неподвижно, и только ритмичное попискивание аппарата и скачущие цифры в углу монитора свидетельствовали о том, что она жива. Вчера он подвозил в школу свою девочку, живую и немного обеспокоенную невыученным параграфом по математике, а теперь перед ним лежал перебинтованный кусок окровавленного мяса, жизнь в котором поддерживал ящик, набитый электроникой.

Тишина, прерываемая только тихим щелканьем реле и ритмичным попискиванием пульсометров, больше ассоциировалась со смертью, чем с выздоровлением. Медсестра крутила регулировочное колесико на капельнице, считала капли и поглядывала на часы в углу монитора. Равнодушно и монотонно. Для нее это всего лишь работа. Как у паромщика на Стиксе. Не забудьте положить монеты в карман покойнику, чтобы он мог расплатиться. Обычно их кладут на глаза, но моя дочь – особый случай.

– Лиза поступила в начале десятого, – сказал Доронин. – Привез какой-то парень. Его сейчас полиция допрашивает. Нашел ее на Райской пустоши в щели между фундаментными блоками. Токарь, что ли. Ехал с утра на работу. Я сначала не понял, как он мог ехать и что-то услышать. А потом оказалось, что на велосипеде. Чудак какой-то. В такую погоду и на велосипеде.

Райской пустошью называли замороженную строительную площадку жилищного комплекса «Эдем». Года три назад что-то пошло не так, и застройщики, прихватив остатки денег пайщиков и бросив строительную технику с материалами, сбежали за границу. Теперь на стройке находились только сторожа и собаки.

– Она поступила без сознания. Скорее всего, из-за раны на голове. Иванишин оперировать боится, сказал, что будет звонить в центр. Переломаны два ребра справа. В плевральной полости жидкость. Через час будем пунктировать. Может, сами. Может, позовем кого-нибудь из хирургии. Посмотрим. Гемоглобин низкий. На два часа заказали плазму. Плюс переохлаждение. Плюс множественные травмы глаз.

Отдай ему то, что должен, или он заберет у тебя втройне.

Что же ты наделала, злобная сука! Я не убивал тебя. Я даже не просил тебя поехать вместе со мной. Ты сама предложила.

– Множественные травмы глаз, – медленно повторил Игорь. – Это как?

– Судмедэксперт сказал, что удары в области глазниц были нанесены острым и тонким металлическим предметом. Приезжал специалист из микрохирургии глаза. Пообещал, что займется этой проблемой после того, как мы разберемся с гемостазом.

Разумно. Зачем умирающему ребенку острое зрение?

– Ты хочешь сказать, что кто-то выколол ей глаза шилом? Верно?

– Хватит задавать мне идиотские вопросы, Игорь! – вдруг повысил голос Доронин. – Ты такой же врач, как и я, и должен понимать. Да, твоя дочка при смерти, если ты хочешь это услышать. Но мы будем делать все для того, чтобы спасти ее.

Мальчишка на соседней каталке резко повернулся. Затуманенные глаза вдруг сфокусировались. Он посмотрел на Доронина, потом на культю, вздрогнул всем телом и отвернулся к окну. Тщедушное тело затряслось. Он плакал беззвучно, боясь нарушить священную тишину этой маленькой преисподней. Перед выходом из палаты Игорь еще раз взглянул на дурацкий колпак Доронина и подумал, что патологоанатом, который будет резать его девочку, возможно, нацепит фартук в мелкую клубничку.

17

– Нет. Не надо ни бульонов, ни йогуртов. Если есть возможность – купи подушки от пролежней. Опрелости лучше упреждать, чем потом с ними бороться, – сказал Доронин, прощаясь в холодном предбаннике. – Ну и будем надеяться на лучшее.

Он пожал руку Игорю, кивнул Марине и скрылся за побитой каталками дверью. Марина села на скамейку. Игорь сел рядом.

– Как она? – спросила Марина.

Игорь пожал плечами, закрыл глаза, запрокинул голову и оперся затылком о холодную стену.

Предбанник начал расти в размерах. Он не мог этого видеть, но чувствовал. Маленькая комнатка увеличилась до размеров концертного зала, потом до размеров стадиона. Потом и вовсе превратилась в огромное, как пустыня, ничем не ограниченное пространство. И он чувствовал себя ничтожной крупинкой. Почти ничем.

Все повторяется. Они снова превратились в бездетную пару. Пустышку. Людей без цели и без будущего. Два живых трупа, чучела (он представил голову лося в сарае тестя со стеклянными шариками вместо глаз). Все повторяется. Только теперь вместо УЗИ-снимка – смартфон, полный соболезнований, а вместо двадцатилетней девушки – располневшая женщина. Он снова станет смотреть вечерние телепередачи, а Марина будет отворачиваться от детских колясок и избегать разговоров про детей.

– Игорь, – позвала Марина. – Ты меня слышишь? Как Лиза?

– Да так. Неважно.

– Она поправится?

– Валера говорит, что все под контролем. У нее несколько перелом и ушибов. И множественные травмы… Нанесенные тонким и острым предметом. И жидкость в плевральной полости.

– Кошмар. Ты говорил с ней? Кто это сделал?

– Она без сознания.

– О господи. Как же все оно так вышло?

Они оба вдруг замолчали. Тривиальный, возникший в голове в сотый раз за минувшие сутки вопрос заставил их задуматься снова. У каждого был свой вариант ответа. Хотя скорее это были два предположения. Расплывчатых и смутных.

Молчание прервал звонок на телефон Игоря.

– Алло. Игорь Андреевич? – спросил знакомый голос, и в памяти всплыли пальцы, мнущие сигарету. – Никак не могу до вас дозвониться.

Следователь приглашал к себе на завтра для «дачи пояснений». Мира сорок восемь, около речного моста. Шестнадцатый кабинет. Игорь пообещал, что будет.

– Пойдем? – обратился он к Марине.

– Да. Конечно. Может, заедем к маме? Пока ты был в палате, я разговаривала с Леной. Маме плохо.

– Давай не сегодня.

– Ладно. Но в среду я останусь у нее на ночь. Ленка не может. И не отговаривай. Кстати, еще звонили из банка. По ипотеке за октябрь. Могу сходить завтра после обеда.

– Сходи. Деньги в столе, – ответил Игорь и подумал, что, даже превратившись в убитых горем живых мертвецов, они не утратили способности практично думать о завтрашнем дне.

18

День прошел, и наступила ночь. Игорь с Мариной сидели в гостиной на разных концах дивана. Работал телевизор, шли новости. Сирию бомбили, Украина отказывалась платить за транзит газа, а в Совете Федерации изобличили очередного коррупционера. Так же долго Игорь сидел у телеэкрана на Новый год. Кухонный стол тогда перенесли в зал к дивану. По телевизору шел концерт «Хиты Ретро ФМ». Теща, Лена и Вадик пришли поздравить детей. Сейчас не было ни тещи, ни Лены, ни Вадика. Ни детей.

– Я не закрыла калитку, только прикрыла, – сказала Марина. – На случай, если Сережа появится, когда мы будем спать. Ключи он наверняка уже посеял. А так зайдет во двор и постучит в окно.

«Если бы ты знала, кто может постучать ночью в окно, то сто раз подумала бы о том, стоит ли так поступать. Незапертую калитку вполне можно расценивать как приглашение», – подумал Игорь, но ничего не ответил.

– Тебе ведь наплевать на Сережу? – вдруг спросила Марина.

– Зачем ты так говоришь?

– Потому что это правда.

– Это неправда.

– Ты старательней искал кота, когда он пропал, чем сегодня Сережу.

А вот это уже правда. Кота он искал тщательней, потому что не торопился. А там, где он искал Сережу, медлить было нельзя.

Мысленно Игорь прокрутил в голове хронику поисков минувшего дня.

Лена предлагала им присоединиться к основной группе и искать в районе Райской пустоши, но Игорь отказался и поволок с собой Марину в зону. Он сказал, что знает, где сын.

Он торопился, потому что помнил, как оглушительно шелестели объявления вчера на ветру. Как земля уходила из-под ног и как наполнялась водой дорога. Он шел быстро, не глядя по сторонам и не заговаривая с прохожими. Надо было успеть добраться до центра квадрата как можно быстрее. И дело было не только в том, что солнце заваливалось за горизонт. Искать в зоне – все равно что разгребать завалы на месте ядерной катастрофы. Промедлишь и получишь критическую дозу облучения раньше, чем успеешь что-то сделать. Не радиационного, но такого же коварного и всепроникающего.

Запретный квадрат действительно оказался густо оклеен объявлениями. Чем ближе к центру, тем объявлений было больше. Как будто тот, кто клеил их, чувствовал, что дети где-то рядом. На остановке рядом с магазином «Обувь» были наклеены шесть листов вряд. Но на фотографиях были как будто не его дети. В каком-то смысле они и были не его. Так он стал думать в тот момент. Сына ему дал тот, кто живет под Деревом счастья, а Лизу они взяли в детдоме.

Он сбросил темп. Стал больше оглядываться. Прислушиваться к тому, что говорила Марина. (А она говорила, что надо искать левее, ближе к Райской пустоши, там, где ищут остальные.) В квадрате темнело быстрее, чем во всем остальном городе. И он почувствовал себя частью Места. Как будто в мозгах зашевелился магнит, прежде долго инертно лежавший, но потом вдруг оказавшийся в поле действия другого магнита. И этим другим магнитом была Наташа.

– Может, ты и права, – согласился он с Мариной.

Они свернули на Маяковского, так и не достигнув первоначальной цели. Потом продолжили поиски в западной части Райской пустоши и вдоль нее. И там он тоже искал без особого энтузиазма. Теперь уже потому, что знал, что это пустое дело. Единственной их находкой был выводок тощих щенят американского кокер-спаниеля под сторожкой на стройке.

– Как мог, так и искал, – очнувшись от воспоминаний, сказал Игорь.

– Сережа тебе не нужен. Ты будешь даже рад, если он исчезнет навсегда.

– Хватит нести чушь, – оборвал ее Игорь.

В горле разгоралась изжога. На ужин были пельмени из «Магнита». Марина сказала, что не хочет готовить и, вероятно, не скоро захочет. Игорь встал и направился на кухню развести соды.

19

Обычно в кабинет мужа Марина поднималась днем с пылесосом и ведром воды, поэтому сейчас, когда в руках не было ничего, а за окном было темно, она чувствовала себя немного не в своей тарелке. Она включила свет, и комнатушка наполнилась ярким белым светом светодиодной лампы. Если бы можно было так же легко зажечь свет на улице, они бы искали Сережу всю ночь. И, может быть, нашли бы.

– Не унывай. Уныние – грех, – сто раз за сегодняшний день по телефону повторила ей мама. – Меньше думай о том, что было, и больше о том, что будет.

У нее, как у Бога, на любой случай был готов и ответ, и совет. Вот только голос и дикция стали далеко не божественными. Надо было заехать к ней сегодня. Все равно потратили вечер впустую.

Игорь ушел выбросить мусор, а Марина поднялась к нему в кабинет, чтобы забрать из стола деньги. Хорошо, что вспомнила. И хорошо, что они поговорили о кредите еще в больнице. Сейчас, после разговора у телевизора, напоминать мужу о деньгах было бы противно.

Ключ от стола Игорь оставлял за портретом Фрейда на средней полке шкафа. Деньги, четыре купюры по пять тысяч рублей и три тысячных, лежали в среднем ящике на засаленном журнале с размочаленными углами. «Умники и умницы». Номер шесть две тысячи третий год. Рядом лежала общая тетрадь с белой обложкой, которую Марина уже видела однажды в руках Игоря. Она задвинула бы ящик и спустилась вниз, если бы не год выпуска журнала. Год рождения Сережи. Совпадение показалось ей странным.

Она обвела взглядом кабинет: шкаф у стены, письменный стол, расшатанное офисное кресло, старенький компьютер с выпуклым экраном и затертыми буквами на клавиатуре. Игорь частенько задерживался в этой комнатушке до глубокой ночи, притом что публикацией в журнале последний раз он хвастался лет шесть назад. Все это было странно, как год издания на обложке журнала. Да, у отца тоже был сарай. Но там все было ясно. В сарае отец курил (иногда выпивал), смазывал ружье, мастерил капканы и снасти, а чем занимается здесь Игорь? Каждую неделю она перекладывала ключ от стола с места на место, когда вытирала пыль, и ни разу не подумала, что, возможно, там он был спрятан не только от детей.

Марина выворачивала перед стиркой карманы вещей Игоря, но никогда не пересчитывала деньги и не разглядывала смятые чеки. Несколько раз, когда оказывался разряжен ее ноутбук, пользовалась компьютером мужа, но никогда не открывала его файлы. Другими словами, Марина не имела обыкновения совать нос не в свои дела. Не стала она делать этого и сейчас. Только перевернула обложку тетради и прочла первые три слова после даты и номера записи. «Допустим, я болен».

Запись была сделана рукой мужа. Марина прочла предложение еще раз, и слова стали почти осязаемы. Игорь прощался с жизнью. Первое, о чем она подумала, – был рак. Страх перед возможностью потерять мужа и стыд за недавнюю грубость мгновенно наполнили ее. И так же быстро отступили, когда она добежала глазами до «проблем с психикой». От проблем с психикой умирают намного реже, чем от рака.

Дальше шло описание приема в больнице. Фамилии показались ей знакомыми. Точно. Буйный старик Шматченко и козел Савченко, сбрасывающий тяжелых больных на подчиненных.

Марина выдохнула, но не закрыла тетрадь. Она перелистала страницы и отыскала конец записей – исписано было три четверти тетради. Должно быть, история доходит до наших дней. Ее насторожили два листа записей, выдавленных на бумаге непишущей авторучкой, и показалась странной манера повествования. Дневники так не пишут. Скорее книги. Она сама вела дневник до середины института и прекрасно помнила, как выглядели ее записи: пошел – пришел, получил – отдал, и никакой прямой речи. Может быть, муж решил написать книгу? Но с чего бы? На ее памяти, кроме журналов по медицине и новостных колонок, он ничего не читал.

«…Случись это сейчас, я бы вышел из кабинета. Выбежал из больницы. И больше никогда туда бы не возвращался». Это отсылка к какому-то страшному событию в будущем ей особенно не понравилась, потому что сейчас она находилась в самом центре самого страшного события в своей жизни, и меньше всего на свете она хотела, чтобы эти записи и исчезновение детей вдруг оказались каким-то образом связаны.

Вдруг внизу хлопнула входная дверь.

Марина закрыла тетрадь, положила деньги в карман, задвинула ящик и спрятала ключ.

20

Произошедшая трагедия обесценивала любые перепалки, и все же за завтраком они не разговаривали друг с другом.

«Снова ссоримся из-за Сережи», – подумал Игорь, отхлебывая из чашки чай.

Он сидел на противоположном краю стола от Марины и смотрел в окно. Эту чертову ветку ореха он мог бы нарисовать с закрытыми глазами, точно повторив каждый изгиб. Марина читала соболезнования в Инстаграме и время от времени писала ответы. В ее кружке плавал хвостик последнего лимона, а на ее тарелке в раковине остались следы яичницы из двух последних яиц. Игорь вспомнил, как после ссоры у реки Марина была ласкова и предупредительна за ужином, а сам он предложил помыть посуду. Теперь все стало иначе. Хотя и «иначе» тоже уже случалось. Сегодняшнее утро сильно напоминало тот день, когда Марину выписали из больницы с диагнозом «ЗБ».

Зазвонил телефон, Игорь взял трубку.

– Алло, – произнес старческий голос. – Игорь Андреевич? В субботу я не смогла попасть к вам на прием. Помните, мы договаривались встретиться?

Разговор в торговом центре теперь казался отрывком из фильма, который он смотрел лет десять назад. В нем главную роль играл человек, немного похожий на Игоря, но с другими мыслями и другими проблемами.

– Да. Меня не было в ту субботу. И в эту тоже не будет. Думаю, вам лучше поискать другого врача. Извините, но я еще не скоро смогу вернуться к работе.

– Нам обязательно нужно встретиться, Игорь Андреевич. Можно не на работе. Дело касается не только меня лично.

– Вы принимаете таблетки?

– Да.

– Подождите секунду, я сейчас дам вам номер коллеги. Он мог бы заняться вами. Шпак Алексей Витальевич. Не сбрасывайте, я посмотрю в телефоне.

Игорь был даже немного благодарен старухе за то, что она нарушила затянувшуюся молчанку с женой. Но только до тех пор, пока старуха не заговорила по существу:

– Игорь Андреевич, вы меня слышите?

– Да.

– Мне не нужен другой врач. Мне нужны вы. В регистратуре мне сказали, что у вас пропали дети. Это началось. Если вы хотите их найти, приходите.

– Что?

Игорь перевел взгляд с ветки ореха на жену. Взгляд Марины больше не скользил по экрану планшета, а замер в верхнем правом углу. Игорь отвернулся и прижал трубку плотнее к уху.

– Я знаю, что вы были на кавказском полигоне, – сказала старуха, – и знаю, что тварь, которая живет в земле под Деревом, преследует вас.

– Галина Сергеевна, сейчас мне не до ребусов.

– Вы отдали ему кровь, а взамен получили жизнь.

Он почувствовал, как на виске запульсировала жилка, а предплечье покрылось гусиной кожей.

Это просто смешно. Чего ты боишься? Худшее, что могло с тобой случиться, уже произошло.

– Я остановилась в «Уюте». Это за перекрестком Маяковского и Советской Армии. В трех кварталах от автовокзала. Бывшее общежитие литейно-механического завода. Комната двадцать восемь. Посетителей не пускают, но вы могли бы заехать за мной.

Общежитие литейно-механического находилось за мягкой границей.

– Там не припаркуешься, – соврал Игорь, – давайте лучше около Главпочтамта.

– Тогда уж лучше в парке Победы на «Черемушках». На шестой лавке от центрального входа, в четыре.

– Послушайте, если насчет детей, вернее – насчет сына вы серьезно, я могу подъехать прямо сейчас. К общежитию литейно-механического, если вы так хотите.

– Не надо. В парке Победы в четыре.

– А может…

– В парке Победы в четыре, на шестой лавке от входа.

– Хорошо, я буду.

Старуха сбросила вызов.

– Кто звонил? – спросила Марина, сделав первый шаг в сторону перемирия.

– Никто, – ответил он. – Так, пациентка.

«Просто знакомая», – мелькнуло в голове.

21

Доронин отправил ложку борща в рот и скривился. В защиту больничного повара главврач как-то сказал, что спартанская кухня способствует быстрейшему выздоровлению. Если под выздоровлением считать непреодолимое желание выписаться из больницы, то спору нет. Два года назад у Доронина был нормальный обед каждый день, а не эти помои из столовой. Настя отлично готовила.

Доронин отставил тарелку и отвел взгляд от компьютера. По привычке за обедом он заполнял попутную макулатуру, которой год от года становилось все больше.

М-да, Настя отлично готовила и плохо переживала безденежье. Жена была самой большой жертвой профессии. «Выбирай, я или больница», – сказала она два года назад. Доронин любил свою работу и не любил ультиматумы.

Громко зазвенел звонок двери в отделение. Кого там еще черти принесли? Все, кого он ждал, уже разошлись. Кажется, он погорячился, когда запретил медсестрам отпирать двери и разговаривать с родственниками пациентов.

За дверью стояла очкастая девочка в желтой куртке с ранцем за спиной и бумажным пакетом в руках с надписью «Невская сдоба».

– Здравствуйте. А можно мне увидеться с Прохоровой Елизаветой?

– Ты ведь умеешь читать? – спросил Доронин и указал пальцем на прикрепленный к двери файл.

– Да. Но я подумала…

– Не надо думать. Просто читай.

Девочка отступила на шаг назад и опустила глаза. Лоб сморщился, губы как будто вдруг припухли. Доронин осекся. Она не имела ни к больничному борщу, ни к бывшей жене, ни к Коле Павлушкину никакого отношения.

– Как тебя зовут? – Доронин слегка наклонился, чтобы лучше слышать ее.

– Оля.

– Оль, ты молодец, что пришла. И Лизе, когда она поправится, будет очень приятно, что у нее есть такая подруга. Но я тебя не пущу.

Он хотел добавить «не положено», но передумал. Зачем плодить вранье? Причина – не в установках начальства, а в том, что с некоторыми вещами лучше знакомиться как можно позже (а еще лучше – никогда).

– А вы не могли бы передать ей пирожки? – Она протянула зажатый в руке пакет.

– Не передам. Сегодня она точно не сможет их съесть, да и завтра, скорее всего, тоже.

– Я могу сдать кровь для переливания. У меня первая группа. Всем подходит.

– Оль, ей не надо сейчас ничего, кроме везения и покоя.

– Тогда возьмите вы. – Она снова протянула пакет.

– Угощаешь?

Девочка кивнула.

– Знаешь, у нас в отделении к пирожкам предвзятое отношение. В определенных условиях даже образованные люди становятся суеверными. Но я возьму парочку. Себе и сестре, если ты не возражаешь.

Девочка радостно закивала головой. Она пришла сюда, чтобы сделать что-нибудь полезное для своей подруги, и сейчас он мог помочь ей в этом, просто приняв угощение.

– Спасибо, – сказал Доронин и взял два пирожка из пакета. – А теперь мне пора.

– До свидания.

Доронин закрыл дверь. Ему следовало поторопиться. Через сорок минут он должен был передать историю болезни Коли Павлушкина в морг.

22

Тучи закрыли небо, и стало сумрачно, как вечером. Голые деревья блестели сырыми стволами, под ними ковыряли грязь серые вороны. На порожках молча курили два парня в спортивных костюмах. Сколько помнил себя Игорь, больничный двор всегда выглядел уныло. В любую погоду.

– Две минуты. Я скоро вернусь, – сказал Игорь Марине, протягивая ключи от «Тойоты». – Прогрей пока.

Единственный больничный туалет, в который можно было беспрепятственно войти, находился в приемном отделении. Из-за тонкой перегородки доносились голоса. От мокрого холодного пола воняло мочой и хлоркой.

Игорь зашел в кабинку. Унитаз был чистым. На двери висел график уборки, густо заполненный подписями. Щеколда была сломана – погнутый язычок не входил в паз, но нижний край дверцы располагался достаточно высоко для того, чтобы отличить свободную кабинку от занятой. Он отвернулся обратно к унитазу и расстегнул ширинку. Игорь почти никогда не мочился в писсуары. Парурезис, или синдром стеснительного мочевого пузыря. Тоже психическое расстройство, но сущая ерунда по сравнению с той фантасмагорией, которой сейчас была забита его голова.

Чтобы отвлечься, Игорь стал читать надписи на перегородке. «Под окном сегодня в пять пронесли покойника. У покойника стоял выше подоконника». Писали на пластике. С кафеля надпись бы сразу оттерли. «Отсосу недорого» и замалеванный черным прямоугольник. Возможно, здесь был номер телефона врача или медсестры, указанный обиженным пациентом. Игорь вспомнил Доронина. Сегодня коллега был не так оптимистичен. Отвечал односложно, часто тер подбородок и ничего не сказал про «надежду на лучшее». Мелкие черепки на его колпаке скалились особенно зловеще.

– А где парень? – спросил Игорь, прежде чем выйти из палаты, и указал на пустую каталку, на которой вчера лежал мальчик без ноги.

– Выписали, – ответил Доронин.

Медсестра посмотрела на Доронина, приподняв брови, а Доронин посмотрел в окно. Весь путь от двери реанимации до больничного двора Игорь думал, что бы это значило. Выписать из реанимации можно было по-разному.

Внезапный шорох за дверцей помешал ему закончить начатое. Странно, что он не слышал, как хлопнула входная дверь. Игорь застегнул ширинку и повернулся. В широком проеме между нижним краем двери и полом были видны босые женские ноги, перемазанные глиной. Воздух наполнился знакомым запахом.

Игорь ощупал карманы джинсов. Как будто соль, которую он клал в задний карман три недели назад, могла пережить две стирки. Да и вообще, те ли это были джинсы? Соли не было, ни в карманах, ни под рукой. И все же он не чувствовал того парализующего ужаса, который испытывал при прошлой встрече. Голоса людей за стеной, солнечный свет в окне и потеря детей сделали его смелее.

– Снова туалет? – спросил он первым.

Сложно было произнести первое слово, второе вылетело само. Отлично – он многое хотел бы сказать.

– А это вариант исповедальной кабинки для предателей и убийц, – ответила Наташа.

Состарившийся, похожий на затертую звукозапись голос отвратительно напоминал тот, каким он был при жизни. И именно это сходство, а не безжизненные интонации, пронизывало до костей.

– Я не убийца, – ответил Игорь.

– Обсудим это в другой раз. Осталось слишком мало времени.

– Нет. Мы обсудим это сейчас. Другого раза может не быть. Не должно быть. – Собственный окрепший голос придал ему уверенности. – Потому что ты пришла не к тому, к кому должна была прийти. Я не убийца.

– Слишком мало времени.

– Я понятия не имел о планах Шматченко. И я тебя туда не тянул. Даже не предлагал поехать со мной. Ты назвалась сама. Зачем ты это сделала? Из-за огромной неразделенной любви? Серьезно? Псих был прав, у тебя была своя программа. В том, что случилось, ты виновата не меньше меня.

– Мало времени.

– Зачем все эти годы, после свадьбы, ты преследовала меня? Мстила? За что? За то, что дружба кончилась? А не по твоей ли инициативе это произошло? Ты слишком вжилась в дурацкую роль из дурацкой песни Макаревича. Он любил ее, она любила гулять по ночам. Дать максимальный повод для ревности, для того чтобы почувствовать себя нужной и желанной. Так? Да. Как ты и хотела, с каждым твоим «просто знакомым» я все больше чувствовал себя говном. Мои поздравления. Так было каждый раз. А последний твой концерт был и вовсе незабываем. Бинго. Ты помнишь, как я стоял под дверью в гостинице? Помнишь, как умолял тебя открыть дверь? Но тебе было слишком приятно во всех отношениях. Ты сама выбрала смерть под этим проклятым деревом. Так что оставь в покое меня и моих детей.

Игорь замолчал. Он не надеялся на прощение, но все равно чувствовал себя легче.

– Так вот, о детях, – сказала Наташа, выдержав паузу. – Если ты не отправишься к Дереву до полуночи, мальчик попадет не в реанимацию, а в морг. И будет там ждать свою сестру. Если хочешь его спасти, сделай то, что должен.

Дверца кабинки скрипнула и открылась. Игорь продолжал завороженно смотреть на ее ссохшиеся до кукольных размеров, покрытые влажной глиной ступни. Наташа сделала три шага и остановилась прямо перед ним.

– Мы ждем тебя. И не с пустыми руками, – шепнула она ему в ухо.

Ледяные пальцы коснулись щеки. Смелость вдруг исчезла, и легче было умереть, чем взглянуть ей в лицо. Персиковое зловоние душило, словно его ткнули лицом в ведро с гнилыми фруктами. Она склонилась к его шее, как перед поцелуем или укусом.

– И не забудь заехать за мной, когда отправишься ловить птиц. Я тебе помогу. – Наташа вдруг рассмеялась тем ядовитым смехом, которым смеялась всю дорогу в машине во время последней ночной поездки много лет назад. В нем было больше зла, чем веселья.

23

В три часа дня Галина Сергеевна вошла в парк. Побродила по центральной дорожке из одного конца в другой и вернулась обратно. По пути ей встретились только два школьника с рюкзаками и девушка, выгуливающая мелкую рыжую собаку с глазами, как у креветки. Через пару часов народу здесь будет куда больше – многие из возвращающихся с работы захотят срезать путь через парк. Надо будет действовать быстро. Она беспокоилась не о себе, а о докторе. Его не должны спасти.

Лучше других подходила шестая от входа. Старуха выбрала ее неделю назад и сегодня, еще раз обойдя все дорожки, убедилась, что не ошиблась. Лавка относительно хорошо сохранилась – всего одна вырванная из спинки планка. Две елки по бокам отлично прикрывали место от посторонних взглядов. И не настолько далеко от входа, чтобы вызвать подозрения врача.

Старуха провела рукой по доскам сиденья. Мелкие льдинки впились в тонкую, как оберточная пленка в супермаркете, кожу, но до крови не поранили. Подо льдом скамейка была мокрой.

«Он не станет садиться на мокрое, – подумала она. – Как же глупо. Надо было смахнуть наледь раньше. Полчаса назад. И солнце было ярче. И оставалось больше времени до встречи».

Она достала телефон и посмотрела на разбитый экран. Половина четвертого. Не паникуй. Еще успеет подсохнуть.

Она села на правый край. Ее саму мокрая скамья не смущала. Геморрой или пиелонефрит в ее случае такая мелочь.

Он должен сесть слева от нее. Для того, чтобы он именно сел, а не стоял перед ней как истукан, она будет говорить тихо и не будет поднимать лица. Говорить она будет по существу. Так, чтобы ему было понятно. Так, чтобы то человеческое, что осталось в нем, простило ей этот шаг. Если, конечно, это «что-то человеческое» еще осталось. А если нет? Тогда тварь рассмеется ей в лицо со словами: «Ты опоздала, старая дура!» Схватит ее за подбородок, раскроет рот и высыплет в него пригоршню проклятой земли с полигона. Или что там она в таких случаях делает. А потом спокойно встанет с лавки и уйдет.

Старуха положила сумку на колени. Рука полезла внутрь и нащупала ледяное лезвие. Главное – не быстрота, а неожиданность. Он должен отвлечься, посмотреть в сторону или глубоко задуматься. Скорее всего, последнее: у него есть над чем подумать. Если она попадет точно в горло, этого будет вполне достаточно.

24

К Вере Васильевне Игорь с Мариной приехали без пятнадцати час.

Пока жена снимала с себя пальто и вешала его в шкаф, Игорь разглядывал фотографию на стене в прихожей, которую видел сотни раз. Тесть в камуфляжном костюме над телом мертвого лося. Того самого, чья пыльная голова со стеклянными глазами висела в сарае. Самая крупная его добыча, которой он очень гордился, к глубокому недоумению Игоря. Михалыч даже не застрелил зверя, а поймал его в капкан.

– Я поздороваюсь и пойду, – сказал Игорь, когда Марина хлопнула дверцей шкафа.

Они договорились, что Марина пробудет у матери до конца дня, а вечером Игорь заедет за ней.

Он разулся, расстегнул куртку, но снимать ее не стал. В периоды болезни у тещи развивалась особая язвительность.

– Куда ты торопишься? – спросила Марина.

– К следователю.

– Тебе к двум. Еще рано. Побудь хотя бы с полчаса.

Игорь скривил губы, но все же снял куртку и бросил ее на кресло в зале.

В спальне воняло мочой, лекарствами и горелым подсолнечным маслом. В углу, как в храме, висела большая икона Божьей Матери с Младенцем. К раме был прикреплен пустой подсвечник на семь тонких церковных свечей. Чуть ниже висела горящая лампадка. Несколько маленьких иконок в ряд стояло на тумбочке. Лампадка заметно коптила.

«Все готово, кроме самой тещи, – подумал Игорь. – Хотя это не точно».

Теща не шевелилась. Тело ее утонуло в глубокой перине, а на подушке лежала голова с приоткрытым перекошенным ртом. Все-таки это был инсульт. От дурных новостей подпрыгнуло давление. Ровная река крови превратилась в бушующий поток, который сорвал холестериновые бляшки со стенок сосуда и заткнул ими самые тонкие ветки русла. В том числе и в головном мозге. Антикоагулянты, которые еще лет шесть назад прописал кардиолог, Вера Васильевна, разумеется, не пила.

Марина села на край кровати. Игорь – на единственный стул, предварительно переложив с него тонометр и коробочки с лекарствами на подоконник.

– Мама, это мы, – тихо шепнула Марина, склонившись к кровати.

Теща шевельнулась, но глаза не открыла.

– Она спит, – сказал Игорь, – Пойдем в кухню.

Из глубины перины, как из-под земли, вылезла сухая рука с толстыми желтыми ногтями и схватила Марину за запястье. Впалые щеки вздрогнули. Черный провал рта скривился и стал чуть шире. Двигалась только левая часть, правая оставалась неподвижной.

– Где он? – прохрипела теща.

– Кто? – Марина чуть отпрянула от неожиданности.

– Твой муж.

Инсульт изменил ее голос не меньше, чем внешний вид. Казалось, что слова она произносит не на выдохе, а на вдохе.

– Здравствуйте, Вера Васильевна, – поздоровался Игорь.

Дыхание тещи участилось, и глаза открылись. Бессмысленные и злые. Они больше подошли бы голодной хищной рыбе, чем прикованному к кровати человеку.

– И что ты скажешь теперь? – Хрип напоминал шипение из крана во время отключения воды. – Где твои дети? Где мои внуки? Ты же самый умный. Где теперь твои дети?

«Инсульт поразил клетки мозга, перекосил рот, но не затронул ядовитые железы», – подумал Игорь.

– Лиза в больнице, а Сережу еще не нашли, – ответил он.

– Еще не нашли, – передразнила (насколько это было возможно в ее положении) она. – И никогда не найдут. Потому что его уже нет.

– Мам, не надо, – попросила Марина. – Пожалуйста. Тебе нельзя нервничать.

– Молчи. Я долго терпела, но теперь скажу. Ты просрал своих детей, урод. Потому что ты никогда не слушаешь, что тебе говорят. Я говорила тебе, что не нужно этих богопротивных мерзостей, но ты продолжал со шприца осеменять мою дочь, как корову на скотоферме. Я говорила, что не нужно телефонов, через которые педофилы находят себе детей, но ты подарил девочке именно телефон. Проклятый идиот. Пошел вон из моего дома. Чтобы глаза мои тебя больше не видели.

Игорь поднялся со стула и шагнул к кровати. Марина встала ему навстречу, раскинув руки в стороны, как будто собралась его обнять.

– Не надо, Игорь. Я прошу тебя, не надо. Она не понимает, что говорит.

Ее глаза наполнились слезами.

– Что б ты сдохла, старая дура, – сказал Игорь, склонившись над сжавшейся в кровати тещей.

Он с силой хлопнул дверью и услышал, как попадали иконки на тумбочке. Во дворе, под окном спальни, залился лаем то ли Шарик, то ли Красавчик. Игорь посмотрел на часы. Продолжительность визита двенадцать минут. На этот раз он не продержался и получаса.

25

По пути к следователю Игорь купил пачку соли и высыпал по две горсти в карманы, остальное выбросил. Если по поводу поездки к Дереву счастья он сильно колебался (на размышления у него оставалось больше десяти часов), то насчет нового свидания с покойной «просто знакомой» сомнений не было. Еще раз увидеться с Наташей он не хотел.

Охранник на проходной спросил, к кому и, получив ответ, разблокировал турникет. К дешевой грубо лакированной двери золотыми шурупами точно посередине был прикручен натертый до блеска номер «16». Игорь постучал.

– Проходите.

В центре комнаты, под пустым гнездом для светильника, стояла стремянка. На ней, закатив по локоть рукава форменной рубашки, стоял Кононов с изолентой и канцелярским ножом в руках.

– А, здравствуйте, Игорь Андреевич. Присаживайтесь, – следователь кивнул на стол, к которому были придвинуты четыре стула для посетителей и кресло хозяина кабинета. – Нет. На другой. Этот грязный.

Прежде чем сесть самому, Кононов высыпал из кармана на край стола горсть золотистых шурупов и вытер руки о висевшее на спинке полотенце.

– Новый кабинет дали, а денег на ремонт пожадничали. – Кононов достал из ящика стола пачку бумаг и включил компьютер. – Надо будет ответить на несколько вопросов. На некоторые из них вы уже отвечали. Но придется повторить для протокола. Такой порядок. Личные данные я уже вписал, так что сразу перейдем к основной части. Постарайтесь отвечать коротко и по существу. Готовы?

– Да.

– Когда в последний раз вы видели свою дочь?

– Во вторник, в половине восьмого, когда уходил на работу.

Следователь подался поближе к монитору и указательным пальцем правой руки начал тыкать в клавиатуру.

– Накануне у вас не было ссор, обид?

– Нет.

– Кто-то может подтвердить, что с восьми до двенадцати вы находились на работе?

Игорь приподнял брови и потер заросший подбородок.

– Коллеги. Больные. Вам нужны фамилии?

– Нет. Пока нет. Просто запишу «Коллеги и пациенты». Не подумайте, что я к чему-то клоню. Просто отрабатываю обычную схему. Чаще всего преступник бывает знаком с жертвой. К тому же ваша девочка – приемная. В таких ситуациях мы всегда начинаем с родителей.

Он замолчал и перевел взгляд с экрана на Игоря.

– С вами все в порядке? Как вы себя чувствуете? – спросил Кононов.

– Нормально.

– А выглядите скверно. Даже для сложившейся ситуации. Ладно. Вернемся к делу. Я уже спрашивал, но хочу, чтобы вы подумали еще раз. Накануне исчезновения детей вы не замечали ничего необычного? Чего-нибудь, что происходило не так, как всегда.

Странного… Да только странное и происходило. Но если Игорь изложит все свои наблюдения, за дальнейшими событиями ему придется следить из окна дурдома.

– Ничего, кроме того, о чем я вам уже говорил.

– Ну, может быть, машина какая-то долго под окном стояла, или кто-то несколько раз звонил с незнакомого номера, или еще что-нибудь?

Утренний телефонный разговор наверняка заинтересовал бы Кононова. И Солодовникову они бы без труда отыскали. Хотя что ее искать? Комната двадцать восемь в гостинице «Уют» на месте общежития литейно-механического завода. Но если бы детей похитила Солодовникова, наверняка она захотела бы сохранить разговор в тайне. Или, может быть, она уверена, что Игорь будет молчать обо всем, что связано с Деревом счастья. Тогда один-ноль в пользу команды «Полоумные бабки».

– Нет.

– Может быть, дети вели себя странно?

– Да нет, все было как обычно.

Вытянутый палец следователя трижды клюнул клавиатуру.

– А я вот столкнулся со странностями, когда начал прорабатывать вас, Игорь Андреевич. – Кононов прищурился и поднял взгляд. – Я пробил вас по базе. Ни судимостей. Ни административных взысканий. Восемь штрафов ГИБДД за двадцать шесть лет водительского стажа. Можно сказать, образцовый гражданин. Ничего интересного, за исключением одного эпизода четырнадцатилетней давности. Сейчас, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, вас бы судили. А тогда вы отделались выговором с последующим увольнением. Я имею ввиду того маньяка, которого вы выпустили из больницы. Его поймали четыре года назад, и он повесился в камере следственного изолятора за день до вынесения приговора. Сурового приговора, надо думать.

Рот и карманы вашего бывшего пациента оказались набиты пищевой солью. Кажется, он собирался превратиться в сушеного леща. Да, на тот момент, когда вы его выпустили из больницы, он еще не был убийцей, и закон не имеет обратной силы, но факт остается фактом: ваша ошибка – хочется думать, что это была все же ошибка, – стоила жизни двенадцати женщинам. Ни одного тела не было найдено, но восемь эпизодов прокуратура смогла убедительно доказать на суде. И знаете, у этих женщин, его жертв, тоже были выколоты глаза. Вы не знаете, чем можно объяснить это удивительное совпадение?

«Это разве удивительное? – подумал Игорь. – Заглянул бы ты ко мне в карманы. Вот это уж действительно совпадение так совпадение».

Он старался смотреть на следователя и не отводить взгляд. Его лицо должно было отражать растерянность. Получалось плохо.

– Нет. Я не могу это объяснить.

– А жаль. – Пальцы вновь застучали по клавиатуре. – Я очень надеялся, что сможете. Ну ладно, раз так, не буду вас больше мучить. После того как нашлась девочка, следствие, честно говоря, перешло в режим ожидания. Какой смысл отрабатывать версии, если через два-три дня мы и так узнаем, что произошло на самом деле.

Следователь вытащил листок из принтера.

– Читайте. Если замечаний нет, внизу пишете: «С моих слов записано верно. Мною прочитано». Дата и подпись.

26

Прежде чем войти в парк, врач замер где-то у входа. Она чувствовала не только его близость, но и его тревогу. Скорее всего, он сидел в припаркованной машине и прислушивался к внутреннему голосу. У него должна быть очень острая интуиция. Особенно в отношении женщины, брата которой сожрала Тварь.

Врач свернул с центральной дорожки и подошел к лавке. Не поздоровался и не кивнул ей. Аккуратно сел на левый край лавки – даже чуть ближе, чем она рассчитывала. Осмотрелся по сторонам. Тонкая линия рта едва изогнулась. Вышла дьявольская усмешка. Злая и мудрая. Пальцы паучьими лапами нервно вцепились в край доски. Вблизи запах был почти непереносим, и она стала дышать ртом.

– Знаете, Галина Сергеевна, когда-то я читал в журнале любопытную мысль о том, что сумасшествие тоже следует считать в некотором смысле инфекционным заболеванием. Что болезнь чаще всего развивается внутри какой-то местности или вокруг какого-то события.

Его голос стал ниже и глуше, чем был тогда на приеме. Как если бы он говорил из-под земли. Она заметила метаморфозу еще во время телефонного разговора.

– И надо признать, массовое искривление сознания действительно случается, – продолжил он. – История знает немало таких случаев. Например, Холокост или Джонстаун. Помните, это когда около тысячи сектантов в один час покончили с собой. Или вот, например, взять нас с вами.

Он заглянул ей в лицо. Цепкий взгляд пронзил ее шилом. Она отвернулась.

– Что происходит, Галина Сергеевна?

Осторожный и емкий вопрос. Тварь не станет действовать открыто, пока все не разузнает. Пока не получит подтверждений своим догадкам. Тварь не может просто так рисковать врачом – единственной сохранившейся пуповиной.

– Вы сами прекрасно понимаете, что происходит, – ответила она.

– Нет. Не понимаю.

Она посмотрела по сторонам. Справа по дорожке к ним шла девушка с собакой, та самая, которую она видела час назад. Слева – никого не было. Надо было подождать, когда девушка пройдет. Не больше минуты. Старуха медленно сунула руку в сумку, потрогала пальцем лезвие ножа и мельком взглянула на тощую небритую шею собеседника.

– Вы сказали, что поможете мне найти детей, – сказал он. – Обмолвились о полигоне на Кавказе. О Твари, которая живет под Деревом. Насколько я понимаю, вы и на прием ко мне пришли вовсе не из-за проблем со здоровьем. Вы хотели встретиться и поговорить. А теперь молчите. Давайте поговорим. Я тоже этого хочу. Может быть, даже сильнее вас.

Тварь умела притворяться и ждать. Но в этот раз уловки не пройдут. Не слушай его. Давай. Сделай это прямо сейчас.

Девушка с собакой прошла мимо, не посмотрев в их сторону. Из ушей у нее спускались вниз и исчезали в вороте кофты проводки наушников. Если ты не сделаешь это сейчас, ты не сделаешь это никогда.

– Не знаете с чего начать? Давайте начну я. Я никогда никому не рассказывал об этом.

Во рту пересохло. Пальцы до боли сжали ручку ножа. Высохшие мышцы веревками натянулись под кожей. Левая нога слегка сдвинулась в сторону, готовясь к повороту тела. «Это тебе за маму и за Витю, Тварь». Мысленно она уже убила его бессчетное количество раз. Чтобы превратить мысль в действие, требовался последний нервный импульс от головы к телу. Но он все не поступал.

– Я был под Деревом счастья четырнадцать лет назад. Моя жена была беременна. Она долго не могла забеременеть. На седьмом месяце у нее открылось кровотечение. Ее положили в больницу. Сказали, что ребенок умрет и нужно будет делать искусственные роды. Один мой пациент вызвался помочь. Да, тоже пациент. Видите, как все повторяется и переплетается. А еще он сказал, что всякий, кто побывал у Дерева счастья, рано или поздно сходит с ума. – Врач выдержал паузу, словно задумавшись, и через несколько секунд продолжил: – Так вот. Этот человек отвел меня к Дереву, набрал бутылку сока и отдал мне. Соком я напоил жену…

– Кого вы убили там, доктор? – спросила она.

Вопрос сам вырвался у нее изо рта и прозвучал неожиданно громко, как свисток на крышке скороварки.

Врач стал меняться на глазах. Седеющая щетина на лице превратилась из мужественной в жалкую. Исчезла усмешка. Складки от опущенных вниз углов рта к носу стали глубже. Лицо постарело и превратилось в маску растерянности и отчаяния. Он вдруг стал похож на Гену, когда тот узнал, что нужно ехать в край на шунтирование.

– Женщину. Не я. Шматченко. – Врач запинался, как первоклассник, порвавший библиотечную книгу. – Но я привел ее туда. Я не знал, чем все кончится.

И каждое его слово отбрасывало ее от намеченной цели все дальше и дальше. Она все ярче и четче видела перед собой человека. Все еще живого несчастного человека, в котором поселилась Тварь. Старуха вспомнила куст герани в читальном зале, который она так и не решилась выбросить. Цветок увядал из-за старой выхолощенной земли. Заменить грунт оказалось невозможно. Все опутали корни. То же самое происходило и здесь.

– Но вы ведь там тоже были. Верно? – спросил врач, ища себе оправдания.

– Да. Была. Но никого не убивала.

Он опустил голову. Полоснуть ножом по горлу этого разбитого и беспомощного человека сейчас мог бы и ребенок. Но не она. Она не могла. Потому что она не герой Достоевского или Драйзера, а обыкновенная старуха, попавшая в трудную ситуацию. Измотанная многолетней борьбой со злобным сильным существом, испуганная и усталая. Потому что одно дело следить за кем-то с остановки, выбирать в магазине подходящие ножи и шампура и потом размахивать ими в гостиничном номере, и совсем другое дело – полоснуть этим ножом по горлу или вонзить шампур в живот.

Что ты наделала? Зачем ты спросила его о жертве? Зачем ты вообще заговорила с ним? Та герань все равно засохла!

Перед глазами старухи возникла фотография с мамой и братом. Мертвая неотомщенная семья укоризненно смотрела на нее.

– Послушайте, стало совсем холодно, – прервал врач продолжительное молчание. – Давайте пересядем в другое место. На противоположной стороне от входа есть пиццерия. Пойдемте. Вставайте. Я вам помогу.

Он поднялся и взял ее под руку, в которой минуту назад она сжимала нож.

27

До постройки «Красной площади», куда впоследствии съехали почти все вещевые магазины города, на углу Шмидта и Мира располагался магазинчик «Мир обуви». В нем Игорь пару раз покупал себе туфли. Теперь здесь была пиццерия.

Зал был чуть больше домашней гостиной. Стулья, окружавшие шесть столиков, касались спинками друг друга. Двое – парень в спортивной куртке и девушка в легкой кофточке – сидели у барной стойки. Из колонок в потолке под вой зурны и удары барабана вываливались исковерканные перепадами по высоте и громкости слова. Воняло горелым хлебом. Не особо уютно, но намного лучше, чем на лавке, в холодном сумраке среди деревьев.

Они сели за дальним столиком. Музыка стала чуть громче. Девушка оставила парня и подошла к ним.

– Добрый вечер. Что-нибудь выбрали? – Она кивнула на заламинированное меню в одну страницу, лежавшее на столе. – Могу посоветовать «Маргариту».

– Хорошо. Давайте «Маргариту», чай и… – Игорь запнулся.

Водки с чебуреками. Я всегда беру водку и чебуреки, когда гуляю со своими пациентами.

– Что вы будете, Галина Сергеевна?

Он слегка наклонился к ней, а она вдруг резко отпрянула назад. Шарахнулась, как будто он собрался целоваться.

– Я? Ничего.

– Давайте хотя бы чая.

– Хорошо, давайте чая. Только не очень крепкого. Давление подпрыгнет, а я и так толком не сплю.

Девушка кивнула и ушла.

28

Шампура и нож были ошибкой. Кишка тонка. Тут сколько ни бей ножом в подушку – не поможет. Но рано сдаваться. Должен быть и другой способ. Тварь так ослабла, что уже не выбирается на поверхность, и ее голодный вой звучит как скулеж. Все что нужно – это удержать врача в городе хотя бы недели на три. И может быть, стоило как раз заказать чая покрепче, чтобы мозги работали на все сто. Броня из остатков человека в кормильце, которой прикрывается Тварь, может оказаться ахиллесовой пятой.

– Вы обещали помочь мне найти сына, – напомнил врач.

– Да, я помню. И я это сделаю, если вы не станете кормить Тварь.

– Я и не собирался.

– Собирались. Я вижу. И по-прежнему собираетесь. А знаете почему? Потому что вы не представляете, к чему это приведет. Однажды вы съездили к Дереву. Стали невольным соучастником убийства или даже просто свидетелем, если верить вашим словам, но в результате чудесным образом сохранили беременность жене. Немного угрызений совести – не такая уж высокая плата по сравнению с приобретением. Верно? А значит, почему бы не повторить? Так думаете вы, потому что не представляете, с чем имеете дело.

А я представляю. И это представление стоило мне семьи. Тварь забрала у меня брата и маму. Дочь с внучкой тоже, можно сказать, забрала. Они живы, но стали чужими людьми. Но знаете, что было самым паршивым? Смерть мамы. Тварь перегрызла ремешки моими зубами и моими руками убила ее. Я обнаружила маму утром перед входной дверью. Завернутую в одеяло и перемотанную скотчем. Не знаю, как Тварь собиралась доставить тело к Дереву, но у нее это не вышло. А все началось с брата. Вы помните, что я рассказывала вам на приеме?

Врач кивнул.

– Все, что я рассказала, – правда. Но не вся.

Она отвела взгляд в сторону, чтобы сосредоточиться. От ее красноречия сейчас зависело очень многое. Во всяком случае, так ей казалось.

Она вспомнила родительский дом. Саманную хату из четырех комнат, три из которых были проходными. В первой, самой большой, стоял черно-белый телевизор с отломанным переключателем каналов (переключать его мог только отец – плоскогубцами). Вечером, когда Витя показал повестку из военкомата, по «Новостям» сообщили об авиакатастрофе под Хабаровском.

– Витя ушел в армию осенью шестьдесят второго. Его взяли в погранвойска. После присяги брата отправили служить под Горячий Ключ. В общем-то, недалеко от дома. Отец еще удивлялся, какую границу там можно было охранять.

Витя попал на секретный объект. Политруки, занимавшиеся корреспонденцией, добросовестно чистили письма, выбрасывая четыре из пяти. Но мысли-то в корзину не бросишь. Все, что знал Витя, знала и я. Мне не было дела до ящиков и бочек, которые они перегружали в шахту, а вот за его здоровье я уже тогда начала переживать. У него часто болела голова, а по вечерам накатывала такая слабость, что он с трудом вставал с кровати. В июле шестьдесят третьего Вити не стало.

Она перевела взгляд с собеседника на прожженную сигаретами клеенку на столе. После смерти брата прошла жизнь. И все эти годы она ощущала ту огромную дыру в сердце, которая так и не смогла зарасти.

29

– Двадцать четвертого июля тысяча девятьсот шестьдесят третьего года было средой. Родители ушли на работу, а я варила борщ. Помню, мама еще наказала не крошить капусту слишком мелко. На кухне было жарко, и я часто вытирала лоб платком. Во дворе лаял Ботик, и когда я высыпала капусту в бульон, его лай вдруг начал превращаться в человеческий крик. Я села на табурет и прислонилась спиной к стене, потому что узнала голос. Кричал мой брат.

В глазах потемнело, и я как будто переместилась в тело Вити. Я чувствовала, что он держит в руках что-то скользкое и извивающееся. Не видела сама, но чувствовала, что Вите оно кажется длинной рыбой. Сомом, скрученным в несколько колец и уложенным в бочку. Крик оборвался, когда то, что он держал в руках, скользнуло между пальцами и полезло сквозь раскрытый рот в горло, выворачивая нижнюю челюсть. Я начала задыхаться вместе с Витей, а потом вдруг связь разорвалась и все исчезло. Я сидела у окна и смотрела, как Ботик, задрав лапу, мочится на угол будки.

Это был единственный раз, когда я увидела Тварь со стороны. Точнее, не увидела, а прикоснулась к ней. Тогда существо было похоже на огромного червя.

Я рассказала о происшествии матери. Мама знала про наши немые разговоры с братом. Она заставила отца позвонить в военкомат. Он долго ругался, прежде чем отправился в колхозное правление. Там был телефон. Не знаю, с кем он говорил. Вряд ли с военкомом – наверное, с дежурным. Отцу ответили, что его сын в армии, а не в пионерском лагере, и что когда кажется, креститься надо. А что еще ему могли сказать?

Смерть брата потрясла меня. Казалось, что ничего худшего случиться уже не может. Но огромная потеря вдруг обернулась еще большим обретением. Уродливым и кошмарным.

Вечером того дня я, как обычно, легла спать в свою кровать со скрипучей железной сеткой, а следующим утром проснулась на холодной земле среди деревьев. Лицо зудело от комариных укусов. Вместо ночной рубашки на мне был сарафан, в котором я обычно ездила в город, на ногах болтались туфли с оборванными ремешками. Сквозь ветки над головой пробивалось солнце. Я поднялась и обнаружила рядом с собой холщовый мешок.

В мешке что-то трепыхалось. Я заглянула внутрь. Там были отцовы кролики. Не меньше десятка. Уши были плотно прижаты к спине, а усатые розовые носики мелко дрожали от страха.

Вдруг я услышала голос брата. Возможно, он и разбудил меня, а не холод и не зуд от комариных укусов, как мне показалось сначала.

– Галя, пожалуйста, я хочу есть, – сказал он.

В десяти шагах передо мной из кустов выглядывал маленький кирпичный домик размером с голубятню, с плоской бетонной крышей и зарешеченными окнами без стекол. То был выход вентиляционной шахты, как выяснилось позже. Домик потом разобрали и превратили в алтарь. Я подошла к постройке и заглянула в окно. Голые кирпичные стены и провал вместо пола, из которого сквозило холодом и сыростью. Из провала брат звал меня по имени и просил покормить.

Куда бежать? Кого звать? Я озиралась и хлопала себя по карманам в поисках денег, на случай если придется идти за едой в магазин. А потом вдруг вспомнила про кроликов.

Прутья оконной решетки располагались слишком часто, и я с силой пихала кроликов внутрь, чувствуя, как ломаются тонкие кости. Животные царапались. Один даже укусил меня за палец. Это я поняла позже. А в тот момент меня охватила какая-то веселая одержимость. Вы были там и должны понимать, о чем я говорю. Тварь умеет развеселить, если ей это надо.

Я стала ее первым кормильцем. Когда мешок опустел, Тварь отпустила меня. Разболелась голова, а из правого уха потекла кровь. Может, из-за того, что Тварь порылась у меня в голове, а может, из-за того, что я провела несколько часов рядом с вентиляционной шахтой. Вы знаете, что внизу, под Деревом, зарыт смертельно опасный мусор? Это место – полигон захоронения ядерных и опасных химических отходов.

Я спустилась вниз с горы и оказалась у ворот воинской части, в которой служил Витя. На КПП сидел тощий как скелет паренек с черными кругами вокруг глаз, как потом выяснилось, приятель брата. Матвей или Митя, не помню, как зовут. Хороший парень. Он дал мне воды, денег на проезд (это были его последние деньги) и объяснил, как добраться до Стеблицкого, а оттуда домой.

Дорога оказалась неблизкой, и я долго не могла понять, как преодолела этот же путь среди ночи за пять-шесть часов. В шестидесятые годы транспорт не ходил так часто, да и дороги были намного хуже. А потом поняла – железная дорога. За станицей была развязка, где поезда притормаживали. Тварь посадила меня на товарняк. К ночи я вернулась обратно домой.

Так я стала частью Твари. Мыслящей частью с собственным сознанием. Я стала ее окном в мир, и в то же время Тварь стала окном для меня. Это окно всегда черное, но сквозь него доносятся звуки, запахи и мысли. Я чувствую ее голодное нетерпение, когда она слышит крики и плач наверху. Ее восторг, когда она слизывает теплую кровь со стенок колодца. Слышу ее чавканье, когда она ночью жрет закопанных мертвецов. Я чувствую ее так же глубоко, как когда-то чувствовала Витю. А может быть, даже глубже.

30

Марина сидела на кухне родительского дома. Перед ней на столе стояла кружка с чаем. Сухой и рваный храп из спальни напоминал про беруши, которые она и так собиралась взять на завтрашнее дежурство. Еще чуть-чуть громче, и по поверхности чая начнут расходиться круги. Забавно, что мама всегда жаловалась на храп отца и в конце концов переселила его из спальни на диван в гостиную.

– Ты еще у мамы? – спросила сестра, позвонив с работы.

– Да. И, кажется, еще долго здесь пробуду. Ключей от дома нет. Игорь ушел к двум, а уже шесть. Как будто не в полицию, а в фашистскую комендатуру.

Сестра виновато усмехнулась в трубку. Конечно, намного приятнее вернуться с работы в новомодный коттедж, чем в скрипучую запустелую мазанку. В коттедж, в котором тебя ждут муж и дети.

– Как появится – позвони, я подскочу, – сказала сестра.

Марина тоже предпочла бы оказаться у себя дома. Затянувшийся визит к маме усиливал тревогу и тоску. И это была не ностальгия.

Потолки как будто провисли. Постельное белье на маминой кровати, какого-то дореволюционного выпуска с зелеными завитушками, стало серым от времени. Пол, несмотря на час, проведенный с веником в руках, оставался грязным. Пахло жженым маслом и плесенью. И все вокруг скрипело: стулья, стол, кровать, дверцы шкафов, межкомнатные двери и половицы под ногами. Дом постарел вместе с жильцами. Вернее, теперь уже с жильцом – высохшей старушкой с ввалившимися глазами и морщинистой кожей, которая третий день не может встать с кровати. Марина помнила, когда эта старушка была совсем молодой жизнерадостной женщиной. В памяти люди и вещи сохраняются намного лучше, чем за ее пределами.

От мысли, что ей придется провести у мамы несколько ночей, по телу побежали мурашки, но она тут же стряхнула их. Конечно, завтра она переночует. И послезавтра. И будет дежурить столько, сколько нужно. Твердость – вот в чем ее сила. Скрытая твердость. Да, она может сорваться. Разрыдаться или отключиться на время, погрузившись в себя. И то и другое с ней случается. Но, очнувшись, она будет полна сил и воли. Она будет искать сына. Будет пытаться поставить на ноги дочь и мать. С прежними или даже большими стараниями. В отличие от Игоря, которого раздавило горе.

31

Подошла девушка с подносом. На столе появились столовые приборы и посуда. Игорь налил в кружку собеседнице чая и положил на тарелку кусочек пиццы.

– Дома я сказала маме, что ездила в соседнее село к подруге и рано ушла из дому, чтобы успеть на автобус, – продолжила старуха. – Вывести меня на чистую воду было легко, но родителям было не до этого. Отец с матерью слишком были заняты – искали пропавших кроликов. На ночь я привязала себя за ногу к кровати, и в четыре утра проснулась оттого, что грохнулась в коридоре. Твари не удалось снова воспользоваться мной ни разу за последующие пятьдесят пять лет. Досадить мне – да, уязвить меня – да, но не воспользоваться.

Ее вторым кормильцем стал тот парень с КПП, то ли Митя, то ли Матвей. Не помню, как его зовут, зато прекрасно помню его голос. Потом ночами я слышала его десятки раз. Он всегда разговаривал с Тварью после того, как приносил ей поесть.

О смерти Вити нам сообщили письмом, в котором было указано, что смерть наступила «по причине индивидуальных психологических особенностей военнослужащего». Родители прочли в этой строчке склонность к суициду, и я одна понимала, что именно имел в виду автор письма. Железная бочка глушила голос Твари, а Витя с детских лет тренировал внутренний слух в общении со мной. Он услышал то, чего не могли слышать другие.

Ночами я продолжала видеть сны. Условно говоря, потому что видеть я ничего не видела. Слышала, чувствовала, осязала – но не видела. К осени легкий сквозняк, уходящий вверх к потолку, исчез, перестали долетать звуки со стороны воинской части, а эхо от шороха Твари стало дольше. Я поняла, что шахту замуровали.

Сейчас это решение выглядит странным, а я тогда ничуть не удивилась. Шел шестьдесят третий год. По проложенному Гагариным пути на орбиту отправлялись все новые советские космонавты. Хрущев взорвал царь-бомбу и обещал всему миру показать «кузькину мать». Американцы планировали лететь на Луну. Весь мир смотрел в небо, а не под ноги, где ползала Тварь.

Вслед за тем солдатиком скоро появился еще один человек. Потом еще двое, и к зиме Тварь навещали просители чуть ли не каждый день. Если вы думаете, что целебный сок – это что-то вроде благодарности, платы за жертву, то ошибаетесь. Сок – это вязкий нектар, к которому липнут люди. Тварью движет только голод и холодный расчет. Она не станет есть одного, если можно получить двоих. И То-ли-Митю-то-ли-Матвея в последний раз я услышала, когда он умолял кого-то о пощаде, стоя на краю колодца.

Старуха замолчала и отхлебнула чай из кружки. Наконец-то. Все это время Игорь ждал, когда она закончит.

Ответы на мучившие его многие годы вопросы сейчас интересовали его не больше условий осенней акции в супермаркете на углу. «Ехать или не ехать? – вот о чем думал Игорь. – И если ехать, то где взять гостинец?»

Больше импровизации, мой мальчик. Посмотри вокруг. Кого ты видишь? Дряхлую сумасшедшую старуху, приехавшую черт знает откуда, которая тоже замешана во всей этой кутерьме, но непонятно каким боком. Она соврала тебе на приеме. Возможно, врет и сейчас. И откуда она знает о пропаже детей? Подумай. Если она исчезнет, никто не будет ее искать.

Мысли в голове по интонации были похожи на те, которые появлялись вчера, когда он вошел в зону. Он решил, что постарается не сосредотачиваться на них. Во всяком случае, пока что.

– Хорошо. Я все понял, – сказал Игорь. – Я вам обещаю, что не стану ее кормить, эту, как вы ее называете, Тварь. Так что насчет Сережи?

Ее ссохшиеся кулаки сжались, на подбородке задрожала повисшая дряблая кожа.

– Вы снова о своем. Вы слушаете и не слышите. Я же вижу это по вашим глазам. Я говорю вам, что Тварь опасна. Я говорю вам, что нельзя ехать к Дереву, а вы думаете только про сына.

– Да. Но если вы скажете мне, где Сережа, мне незачем будет туда ехать.

32

Он выскочил из кафе не попрощавшись. Бросил на стол тысячную купюру, кивнул старухе и побежал, как только она показала пальцем в сторону барной стойки. Почему он не догадался сам? Тот же шкаф, только не дома.

Часть светофоров Игорь проехал на красный и через сорок минут после того, как покинул пиццерию, съехал с асфальта на разбитый проселок. Огни шоссе, отражавшиеся в зеркале, исчезли, и машина погрузилась во мрак, словно батискаф. Дальний свет двумя узкими конусами пробивал дыры в темноте, рассеиваясь в нескольких шагах от капота. Всего несколько сотен метров отделяли его от снующих по дороге автомобилей, а казалось, будто он забрался в дремучую безлюдную глушь. Обостренное чувство одиночества – еще одна особенность психов.

«Эй, ты всерьез ей поверил? – спросил Игорь себя, когда справа от дороги в темноте заблестела река. – Пациентке, которая обратилась к тебе с жалобами на визиты умершего брата. Да, она ткнула пальцем в сторону барной стойки потому, что так ей было удобно. Потому что жест вышел театральным. Ну сам подумай, как бы она указала за спину? Оттопыренным большим пальцем? Это больше походило бы на жест автостопщика, а указать в сторону туалета – и вовсе комично. Она указала в сторону барной стойки, потому что так было удобно. Все остальное додумал ты сам».

До полянки Игорь не доехал. Перед машиной вспыхнула отраженным светом черная лужа с узкой каемкой льда. Обе колеи были заполнены до краев. Проехать не стоило и пытаться. Игорь не стал глушить двигатель и выключать свет. Он потянул за ручку, и ветер снаружи с силой распахнул дверь, едва не вывернув ее. Давай вылезай поскорее. Тут тебя заждались.

Игорь перешагнул полоску дорожной грязи и ступил на блестящую от инея, чуть скользкую траву. Никогда раньше он не был у реки зимой или поздней осенью. Здесь стало намного просторнее. Темнота вокруг и огромное звездное небо над головой создавали ощущение холодной бесконечности. Берег больше не выглядел подходящим местом для отдыха, но оставался исключительным местом для уединения. На фоне неба мрачно чернел силуэт дерева-близнеца. Не забудь про гостинец. Напоминание, вдруг всплывшее в голове, заставило его подумать об оружии. Но от кого защищаться? От призрака? Или от дерева? Он не смог дать себе ответ и все же, прежде чем идти вперед, обошел машину и взял из багажника вороток домкрата.

Замшевые туфли промокли, как только он отошел машины. Сквозь порывы ветра за спиной послышался какой-то звук. Игорь обернулся. В салоне машины горел свет. Блум… Блум… Бортовой компьютер напоминал о раскрытой водительской двери. Машина звала его обратно. Игорь не стал возвращаться. Дурная примета. Он ненадолго – только заберет сына и обратно. А десять минут аккумулятор может и потерпеть.

Игорь находился на том месте, где Марина расстилала скатерть-самобранку, когда зазвонил телефон. Жизнь продолжала обрастать все новыми и новыми удивительными совпадениями.

– Ты скоро? – спросила Марина. – Уже одиннадцатый час. Маме спать пора.

– Да, скоро. – Собственный голос звучал тихо и отстраненно. – Я перезвоню.

– Слушай, я бы добралась сама, но у меня нет ключей.

– Говорю же, перезвоню.

– Да что там у тебя происходит? Где ты и что ты делаешь?

– Через полчаса все объясню. Сейчас неудобно. Все, давай, пока.

Игорь сбросил вызов и включил фонарик на телефоне. Он снова вспомнил про старуху и подумал, что поверил в ее историю, похожую на подростковую страшилку, только потому, что его собственная история выглядела еще более невероятной.

Кострище оказалось развороченным. Мокрые грязные кирпичи были разбросаны в разные стороны. Вокруг валялись битые стекла и смятые пивные банки. Марина всегда собирала за собой весь мусор до последней салфетки. После них здесь успел побывать кто-то еще, не особо аккуратный.

Дунул ветер. Дерево заскрипело и закачалось. Игорь крепче сжал в руке крючок от домкрата.

«Генеральная репетиция второй поездки к Дереву подошла к кульминационному моменту, – подумал он. – Для полноты картины не хватает только тряпок, развешенных на сухих ветвях, и гостинца».

В промежутках между порывами ветра он вдруг услышал приглушенный звук. Как будто кто-то перевернулся во сне и тяжело вздохнул. Показалось? А может, шум реки? Он больше не мог гадать и в несколько стремительных шагов обошел Дерево, держа светящийся телефон перед собой на вытянутой руке.

В дупле сидела Наташа. Высохшее, перемазанное в грязи лицо вынырнуло из груды тряпья.

«Сюрприз, сюрприз! – В черных провалах глазниц блеснули белки глаз. – Я так ждала тебя, милый».

Игорь отшатнулся, но мгновение спустя понял, что ошибся. Вытянувшееся до неузнаваемости бледное лицо с провалившимися глазами принадлежало сыну.

Игорь бросился к Сереже. Низко свисавшая ветка расцарапала ему щеку. В дупле было сухо и пыльно. Древесная труха посыпалась на голову и попала в глаза. Он часто заморгал, с силой зажал веки, и по щекам потекли слезы.

– Сынок! Слава богу! Черт, как же ты нас напугал!

Стоя на коленях, Игорь обнял сына. Потом отстранил от себя, чтобы снова на него взглянуть. Это был Сережа. Сын был так сильно вымазан, как если бы вылез из-под земли. Вся его одежда, лицо и руки были покрыты холодной скользкой грязью. Черт, это случилось. Это было невозможно, но это произошло. Только бы это не было сном. А если так, то Игорь хотел бы никогда не проснуться.

– Вставай, сынок.

Сережа не двигался. Стеклянные глаза смотрели куда-то в сторону. Как если бы это был не живой человек, а набитое соломой чучело. Лосиная голова в сарае тестя. Охотничий трофей того, кто живет под Деревом счастья.

– Ты слышишь меня, сынок?

Сережа моргнул и зашевелился. Слабые, негнущиеся в локтях руки потянулись к Игорю. Сын попытался встать и тут же сел. Игорь обхватил его под мышки. Тело оказалось неожиданно твердым и тяжелым. Только не урони, как тогда Наташу. Это очень даже может случиться, потому что все повторяется. Игорь обернулся, ожидая увидеть за спиной Шматченко с лопатой наперевес. Но там никого не было. От покрытой грязью куртки сына сильно воняло дымом.

К машине, несмотря на тяжелую ношу, Игорь шел быстро. Почти бежал. Часто ощупывая тело, чтобы убедиться в том, что несет не завернутые в грязные тряпки кирпичи от очага, подсунутые то ли призраком, то ли собственным больным воображением, а сына. И сердце стучало все быстрее. Чувство огромной удачи и восторга переполняло его. Точно так же, как тогда, много лет назад, когда он вышел с Мариной из кабинета УЗИ после удачной попытки ЭКО.

33

Телефон пиликал минут пять, прежде чем Игорь взял трубку. За это время стекла «Тойоты» плотно запотели, а салон наполнился запахами дыма и мокрого тряпья. Звонила Марина. Полчаса назад он сам собирался позвонить ей, как только сядет в машину, но планы вдруг изменились.

– Ты в своем уме? – спросила жена.

– Хочется думать, что да. Извини, не мог ответить. Поломалась машина.

– Что?

– Машина, говорю, поломалась.

– Как поломалась?

– А вот так. Стала поперек дороги, и все. Похоже бензонасос, а там черт его знает. Стартер крутит, а двигатель не заводится. – Игорь потер подбородок и прислушался к ровному урчанию мотора.

– Двенадцать часов ночи. С ума сойти. И что ты собираешься делать?

– Вызвал эвакуатор. Не бросать же ее здесь.

– Мне приехать? Я могу попросить Ленку, она подвезет.

– И что толку? Оставайся у матери. А завтра утром приедешь.

– У меня здесь ни зубной щетки, ни полотенца, ни ночнушки. Я же не собиралась ночевать здесь сегодня.

– Марина, раз в жизни можно не почистить зубы и лечь в трусах.

– Ты уверен, что не хочешь, чтобы я приехала?

– Да. Я сам разберусь. За меня не переживай. Все, давай. Пока. До завтра.

– Постой. Ты разговаривал со следователем?

– Да.

– Что он сказал? Они что-нибудь нашли? Следы какие-нибудь? Может быть, кто-то видел Сережу?

– Нет. Ничего.

– Понятно. Тогда до завтра. Позвоню Ленке, пусть остается дома. Пока.

– Пока.

Игорь сбросил вызов и посмотрел на сына. В тусклом свете потолочного фонаря лицо Сережи выглядело пустым и плоским. Он не сказал жене, что нашел сына, и это показалось ему странным. Таким же странным, как мысль о том, что его дети – вовсе не его дети, или о том, что старуха прекрасно подходит на роль гостинца.

«Мне нужно все обдумать, – так объяснил он себе свое решение. – Нет ничего плохого в том, что Марина узнает обо всем чуть позже».

Игорь снова взял правую руку Сережи и поднес ее к потолочному светильнику. На грязной припухшей ладони краснел ровный полукруг из десятка небольших ранок, соединяющий большой и указательный пальцы. Игорь развернул кисть и обнаружил такие же раны с тыльной стороны ладони. Самыми глубокими с обеих сторон были два центральных прокола. Игорь почувствовал легкий холодок на затылке. Надо было поскорее уезжать отсюда, пока он не обнаружил вдруг еще что-нибудь.

34

Воровато озираясь, как будто он украл ребенка у настоящих родителей, Игорь внес Сережу в дом. Споткнулся об разбросанную у входа обувь, локтем включил свет и посадил Сережу на пуф. Через распахнутую дверь порыв ветра швырнул в коридор ворох мокрой листвы. Игорь вернулся к двери, захлопнул, дважды повернул ключ и подергал за ручку. Часы на стене показывали без четверти час. Наташины угрозы обернулись пустышкой.

– Вот мы и дома, сынок. Мамы нет. Но это и к лучшему.

Как с манекена, Игорь снял с сына куртку и свитер. Штаны были густо покрыты репейниками и разорваны в районе правой щиколотки. Кроссовки превратились в два куска грязи. Развязать тугие, забитые грязью узлы на шнурках не получилось – пришлось идти на кухню за ножом. Носки были мокрыми. Их вместе с трусами Игорь снял в ванной.

– Пи́сать будем?

Сережа отказался, покачав головой.

– Тогда залазь в таз.

Обычно он купал Сережу стоя, указывая, где намылить, где потереть, но Сережа едва держался на ногах. Игорь раздел сына догола, помог перебраться через край ванны и аккуратно усадил в таз.

Из сливного отверстия в ванной поднялась серая мыльная пена. Вода обнажила множественные синяки и ссадины: одни – покрытые коркой, другие – совсем свежие. Кроме полукружий на кисти Игорь обнаружил еще два таких же на предплечье и на груди. Не надо было быть травматологом, для того чтобы узнать в этих подковах укусы, и не надо было быть антропологом, для того чтобы идентифицировать эти укусы как укусы человека. Небольшого человека, судя по размерам. Возможно, ребенка. Возможно, девочки.

– Кто тебя покусал, сынок?

– Иза.

Душ в руке вздрогнул, и вода потекла на пол. Он действительно это сказал? Или ты услышал то, чего боялся? Тот, кто видит призраков, вполне может слышать и собственные страхи.

– Вылезай. И не становись на холодное.

Игорь бросил на кафель свернутое полотенце.

На кухне Сережа немного ожил: самостоятельно сел за стол и придвинул к себе тарелку. Приготовленные на скорую руку пельмени слиплись. Сережа не разламывал их. Широко раскрывал рот, совал внутрь сразу по два-три и глотал не пережевывая.

– Жуй лучше, – сказал Игорь.

Сережа как будто не слышал. После нескольких тщетных замечаний Игорь бросил в пельмени еще масла, чтобы сын не поперхнулся. Когда грязная тарелка и кружка были убраны в раковину, Игорь сел напротив сына и взял его за плечо.

– Расскажи мне, что случилось.

35

Из обрывков слов, которыми отвечал Сережа, Игорь понял, что сбежать из дома сына заставила Наташа. «Удаятя с побитой говой» выползла из-под кровати и пообещала забрать все тетради, если он немедленно не последует за ней. «Ты должен помочь мне донести клетки», – сказала она. Наташа отвела его к дереву и приказала ждать ее возвращения – тогда они отправятся в путь. Там Сережа и сидел все это время, пока Игорь не нашел его.

Для человека, который несколько часов назад видел воскресшего мертвеца собственными глазами и нашел сына с помощью полоумной старухи, история выглядела вполне правдоподобной. К тому же откуда еще Сережа мог узнать про клетки, если не от Наташи? В рассказе сына Игоря заинтересовали два огромных бе-лых пятна: дорога к реке и происхождение укусов. Ни по одному из этих пунктов Сережа не мог дать внятных объяснений. Это наводило на неприятные мысли. Но. Услышанное в ванной «Иза» могло быть обрезанным шумом воды «изаю» – «не знаю». А укусы могли быть следами собственных зубов. Недоразвитый ребенок на третьи сутки без еды и воды вполне мог искусать себе руки. Во всяком случае, Игорю хотелось в это верить.

36

В Сережиной куртке лежали Маринины ключи от дома и разогнутая пружинка от тетрадного переплета, в карманах штанов – хлебные крошки и мелкие камни. Игорь очистил карманы, побросал вещи в стиральную машинку, кроссовки выставил за дверь, а сам поднялся в мансарду.

Дверь в Сережину комнату была наполовину прикрыта, и на глаза попался шпингалет, который прежде, по просьбе Лизы, Игорь исправно задвигал перед сном. Но сегодня кроме него и Сережи в доме никого не было. Запирать? Игорь потер подбородок. Мысли он привык читать не только в чужих поступках, но и в своих собственных. В том числе и не особенно приятные мысли. И даже совсем плохие.

Вода во время купания шумела не так уж и громко. Но это ладно. А как, по-твоему, Сережа умудрился укусить сам себя за грудь? Сомнения. Подозрения. Плохие мысли. Дай им только волю, и они разрастутся в голове раковой опухолью. Один шаг в этом направлении – и ты кубарем полетишь вниз с этой горки, на которую с таким трудом взобрался. Пока что все идет неплохо. Во всяком случае, намного лучше, чем два дня назад. На теле сына неизвестно чьи укусы, возникшие неизвестно при каких обстоятельствах. Вот и все, что мы имеем. И вообще – зачем сейчас думать об этом? Ты, кажется, собирался оказаться по ту сторону двери.

Игорь толкнул дверь и вошел в комнату к сыну.

На столе горела лампа. В комнате было прохладно – сказывалось аварийное состояние насоса. Тетради, разбросанные по столу после визита полицейских, снова стояли на полках на своих местах.

Сережа лежал на простынке, свернувшись калачиком. Расстеленное одеяло и подушка лежали под кроватью. Сын ждал Наташу. А должен был, со слов Наташи, ждать сестру. В морге.

Игорь вытащил вещи из-под кровати. Подложил подушку под голову сыну и укрыл его одеялом. Не стоило, сынок. Тому, кто четырнадцать лет пролежал в земле, не может быть ни холодно, ни жестко. Игорь достал из кармана пригоршню соли и, просыпая ее тонкой строчкой, окружил кровать. Там, где кровать прилегала к стене, он насыпал соли прямо на простынь. Представив себя со стороны, он усмехнулся.

Кое-кто не так давно считал телефонные разговоры с инопланетянами и подготовку к ядерному апокалипсису верным признаком безумия. Но то, что ты делаешь сейчас, – намного круче. Откуда этот трюк? Из «Вия» или из фильмов ужасов про магию вуду?

Да наплевать. Лишь бы помогло.

Покинув комнату, запирать дверь на шпингалет Игорь не стал.

37

Утром его разбудил телефонный звонок Марины.

– Алло. Привет.

Голос жены звучал неожиданно бодро. Слишком бодро для матери, почти потерявшей детей. Должно быть, результат общения с тещей. Уныние – грех.

– Как дела? – спросила Марина.

Как могут обстоять дела у человека, которого второй десяток лет грызет совесть? Который находится на грани безумия. Которого навещает восставшая из мертвых подруга. У человека, чья дочь лежит в реанимации, а сын найден со странными следами на теле.

– Замечательно. Все лучше и лучше. Как у тебя?

– Нормально. Машина завелась?

– Да. В конце концов завелась. Я не стал тебе звонить. Было уже слишком поздно. Я заеду около десяти. Только проснулся.

– Давай лучше встретимся в больнице. Ленка должна подъехать. Она договорилась с медсестрой из поликлиники насчет уколов. Повезет обратно медсестру и меня подбросит.

– Хорошо. Как скажешь.

– И еще, хотела сказать…

– Что?

(Как там Сережа?)

– Пожалуйста, не злись на маму. Она больной человек. Сама не понимает, что говорит.

– Все нормально. Забыли. Как она?

– Вроде ничего. Ходим до туалета и обратно. Завтракали в кровати. Час назад мерили давление. Сто тридцать на девяносто. Будешь ехать, захвати мою зубную щетку и ночную рубашку. Из больницы я поеду обратно к маме. Боюсь оставлять ее надолго одну. Ну все, давай, до встречи. Покормлю собаку и буду собираться.

– Пока.

«Так почему ты снова не сказал ей? – спросил себя Игорь после того, как сбросил вызов. – Потому что женщины не умеют хранить секреты? Или потому что Сережа не может объяснить, откуда взялись укусы? Или потому что стальная пружинка в кармане вполне подходит под определение тонкого и острого предмета? Хочешь сам во всем разобраться? Тогда поторопись. Секрет не проживет долго. Марина узнает, что Сережа нашелся, как только вернется домой».

38

Старуху разбудил стук в дверь.

– Галина Сергеевна, – позвал голос из коридора.

Это был Саша – мальчишка администратор с серьгой в ухе, короткой бородкой и наколками на шее. Выглядит как сорвиголова, но на деле скромный парень, краснеющий при каждом разговоре с постояльцами.

– Галина Сергеевна?

Стянутые на груди собачьими ошейниками руки занемели и не шевелились. Застежка снова разодрала кожу на шее до крови. На то, чтобы освободиться от пут, у нее обычно уходит не меньше пяти минут. Пять минут стучаться в дверь не станет даже самый скромный администратор в мире.

– Галина Сергеевна, откройте, пожалуйста.

Не отзываться? Но у него должен быть запасной ключ. Наверняка он уже держит его в руке.

– Да, да, – стараясь проговаривать каждый звук, ответила она.

И все равно вместо «да» получилось «та» на прибалтийский манер. Взгляд скользнул по стоявшим на тумбочке стаканам с водой. Зубные протезы в них казались вдвое крупнее, чем были на самом деле.

– Галина Сергеевна, извините, но сейчас двадцать минут восьмого. А у вас уплачено только до пяти. Вы ведь не собираетесь продлевать?

Все верно. Она прибыла в пять утра и в пять утра должна была либо съехать, либо заплатить за следующие сутки. Ее предупреждали при поселении. Хозяевам есть о чем беспокоиться. По приезде она заплатила за неделю вперед. Потом за три дня. Потом стала продлять каждый день на сутки вперед. С каждым днем купюры становились все мельче, а вчера она высыпала на стойку пригоршню мелочи.

– Нет. Дайте мне пять минут. Я оденусь и спущусь, – прошепелявила она в ответ.

– Что?

На мгновение она почувствовала себя старой и беспомощной. Сейчас мальчишка отопрет дверь. То, что он увидит, рассмешит его и напугает одновременно. И, конечно, он тут же доложит начальству. Ее вышвырнут на улицу, как помойную кошку, случайно забежавшую в дом.

– Я скоро выйду.

– Еще раз извините. Мне, честное слово, неловко. Сами понимаете, не я эти правила придумал.

– Я все понимаю. Спасибо.

Пытка закончилась. Удаляющиеся шаги Саши стихли в конце коридора.

Могли бы разбудить и в пять. А может быть, и пробовали. Когда Тварь в ней, сделать это не так просто. К тому же и спать она легла в начале четвертого. Все корила себя за трусость. Хотя теперь – чего уж тут.

Она придвинулась спиной к батарее и нащупала замок на шее. Порядок освобождения от пут был тоже частью защиты. Сначала кончиками пальцев она открывала замок под подбородком, потом, освободившись от ошейника, ртом расстегивала ремешок на правой руке. Сделать это без зубов было сложно. Десны соскальзывали с колесиков, и каждый оборот получался только после нескольких бесплодных попыток. Правой рукой она освобождала левую. 0442. На всех трех замках были одни и те же цифры. Нет смысла усложнять – потому что если отомкнут хотя бы один, оставшиеся два уже не помогут. 0442. Время авиакатастрофы под Хабаровском в тот день, когда Витя принес повестку из военкомата. За тысячи попыток Тварь так и не смогла разгадать шифр.

39

Из выхлопной трубы валил пар. Лобовое стекло заиндевело, и только в самом низу, около дворников, появились два влажных медленно растущих пятна от включенной печки. Игорь, ежась и постукивая ботинками по колесам, обошел машину. После вчерашней поездки колесные арки были наглухо забиты мерзлой грязью. За стеклом кухонного окна стоял Сережа.

Обычно Игорь прогревал машину по-другому: заводил и возвращался в дом. В сильные морозы даже успевал попить чая. Сейчас возвращаться не хотелось.

– Иди, рисуй свои кресты, – сказал Игорь вслух и помахал рукой Сереже.

Сережа не пошевелился. Что там происходит в его кубышке? Ни разу не спросил ни про сестру, ни про мать. Как будто их нет. Или как будто ему про них и так все известно.

Взгляд сына вперился в заднее крыло машины. На лице застыла маска безучастности. Как будто это был не человек вовсе, а биологическая видеокамера, панорамный глазок, через который за Игорем присматривал кто-то другой.

Из выхлопной на асфальт закапала вода. Двигатель сбросил обороты. Поехали. Салон, конечно, не прогрелся, но лучше мерзнуть от холода, чем от вида собственного сына.

По пути от дома к больнице Игорь пробовал подпевать радиоприемнику, но получалось плохо.

40

Ее не вышвырнули из гостиницы и даже сказали: «Приезжайте еще. Всегда рады вас видеть». Девушка, сменившая Сашу на посту администратора, при прощании широко улыбалась. В постсоветской России люди стали в сто раз вежливей и в тысячу раз лживей.

Оказавшись на улице, Галина Сергеевна позвонила врачу и предложила встретиться.

– Извините, но прямо сейчас не могу, – ответил он. – Я не дома. Странно, что вы об этом спросили. Да, Сережа оказался там, куда вы показали. Конечно, я вам очень признателен. Хотя сейчас, когда я хорошенько рассмотрел сына, – уже не так сильно, как вчера, когда я его только обнаружил. Давайте созвонимся позже. Скажем, часа через два. Нет. Я не собираюсь никого кормить.

Сумка давила на плечо. Она не была заполнена даже на треть, но когда тебе за семьдесят, и зубная щетка становится грузом. И все равно, она не стала дожидаться маршрутку. Лучше медленно идти, чем мерзнуть на остановке. К тому же, отказавшись от маршрутки, она экономила пятнадцать рублей.

Ледяной ветер раздувал полы тонкого пальто и гнал мурашки по телу. Месяц назад, когда она направлялась на поиски последнего кормильца, на улице было на пятнадцать градусов теплее. Кто мог знать, что дело затянется до морозов? Она собиралась убить кормильца и вернуться домой. Если повезет. А если нет – пальто ей должны были поменять на тюремную фуфайку.

– И что ты собираешься ему сказать? – спросила она себя. – Что это за слова, которых ты не знала вчера или не сказала сегодня ему по телефону? Конечно, еще не поздно вернуться к первоначальному плану, но…

Но это были пустые рассуждения. Она уже точно знала, что не сможет убить кормильца. Вчера в парке, сразу после того как он сел на лавку, – могла. А после того как она заговорила с ним, между тем, что она задумала, и тем, что она могла исполнить, разверзлась пропасть.

– Ты проиграла. Проиграла теперь уже окончательно и бесповоротно. Уезжай. Оставляй все как есть и уезжай. Денег хватит только на половину пути, но это не беда. Ты сможешь добраться до дома почти наверняка. На попутках – мир не без добрых людей, на электричке – можно договориться с кондуктором. В конце концов, можно попросить в долг у врача, раз уж ты почти встретилась с ним. После того как ты помогла ему найти сына, он не сможет отказать. Ты проиграла. Забудь об этой поездке. Еще пять, а может, если повезет, десять лет жизни. Простой человеческой жизни. Насытившись, Тварь успокоится. Тебе не придется кусать онемевшие пальцы, вправлять суставы и мазать «Бепантеном» рубец на шее. Летом огород. Огурцы и капуста получаются у тебя просто замечательные. Зимой будут приезжать Юля с Полиночкой. Слезливые сериалы и книги по вечерам. Смирись. Надо уметь проигрывать. И надо уметь признавать поражения.

41

Доронин остановился в дверях и раскрытой ладонью указал внутрь палаты.

«Радушный хозяин принимает гостей, – подумал Игорь. – Приходите к нам почаще и приводите с собой детей. Места немного, но всем хватит».

Пять пустых каталок ждали новых постояльцев. На шестой лежала его дочь.

Марина присела на место медсестры. Игорь остановился рядом, не решаясь сесть на край кушетки, устланный проводами и трубками.

– Принести еще стул? – спросил Доронин.

В горле пересохло. Игорь отказался, покачав головой.

Дочь неподвижно лежала в той же позе, в которой Игорь видел ее вчера. Кажется, даже расстояние от спинки каталки до бинтов на голове было тем же, с точностью до миллиметра.

К писку пульсометра добавился шелест воздуха в аппарате ИВЛ. Пластиковая полупрозрачная трубка соединяла аппарат с коконом на подушке, в который превратилась голова дочери. Черная гармошка помпы, как кобра из мешка факира, поднималась и опускалась вниз. Только аккомпанировать этой змее следовало не на дудочке, а на церковном органе.

– Я пойду к себе, – сказал Доронин. – Писанины накопилось – разгребать надо. Когда соберетесь домой, постучи в ординаторскую.

Его рука потянулась к выключателю, но замерла и вернулась в карман халата.

«Он выключит свет, как только мы уйдем, – подумал Игорь, прислушиваясь к треску дросселей на потолке. – Валера хозяйственный парень, а Лизе свет ни к чему. Темноту, в которой она оказалась, не разогнать ни одним прожектором».

– Ей стало хуже? – спросила Марина, когда Доронин вышел.

– Не знаю. Но этой штуки вчера не было, – Игорь кивнул на аппарат искусственного дыхания.

Рядом с аппаратом стоял знакомый пакет с надписью «Сеть аптек «Рядом с домом». Спасибо за покупку». Пакет был полный. Проблема пролежней ушла далеко на задний план.

Они долго молчали. Игорь смотрел то на неподвижное тело дочери, то на лицо жены, на котором, как в театре пантомимы, сменяли друг друга страх, горе и отчаяние. Шелест помпы стал похож на шум крыльев огромной птицы. Той самой, на поиски которой он отправился четырнадцать лет назад.

– Она умирает? – спросила Марина.

– Не знаю.

– Значит, умирает. Игорь, мы здесь с тобой разговариваем и смотрим, как умирает наша дочь. Просто задумайся над этим.

– Не начинай.

– Я не начинаю, это факт.

– А что я могу сделать?

– Сделай так, чтобы она жила.

Он повернулся к ней и посмотрел в глаза. Марина не отвернулась. Не растерялась. Как будто была уверена в своих словах на все сто. Как будто знала про визит мертвой Наташи, знала, что машина не ломалась, знала, что он нашел Сережу. И знала про Дерево.

– Пожалуйста. Если бы я могла, я бы сама сделала это, – сказала Марина.

«ВЫТАЩИ ЕГО ИЗ МЕНЯ», – вот чем заканчивалась эта фраза в прошлый раз.

Игорь зажмурил глаза.

Ты думал, что все осталось в прошлом. Что все забылось. Исчезло в прошлом. Но ничего не проходит. Все повторяется. Это как круговорот воды в природе. Кошмар, написанный буйным психом четырнадцать лет назад, будет возвращаться снова и снова.

Марина взяла в ладони его руку и положила себе на колени. Какой-то нелепый, совершенно неподходящий жест. Как фрагмент из постановки местного драмтеатра.

– Пообещай мне, что Лиза будет жить.

– Не говори глупостей. И хватит корчить из себя сфинкса. Что у тебя на уме?

– Ничего, кроме желания вернуть все на свои места. Не хочешь обещать, что Лиза будет жить, тогда давай по-другому. Пообещай, что сделаешь все возможное.

Она говорила как будто не своими словами. Как будто повторяла за суфлером, который одновременно был и режиссером, и сценаристом – злой демиург, направляющий сюжет в нужную сторону. В сторону Дерева счастья.

– Прошу тебя. Пожалуйста. Ты должен.

Ее глаза наполнились слезами, и он вдруг понял. Вдруг нашел объяснение ее странным словам и жестам. Истерика. Никаких чудес проницательности. Обыкновенная истерика, которая начинается с потока чуши.

Игорь выдохнул, как если бы при подозрении на рак желудка у него обнаружили прободную язву. Тоже не подарок, но не так критично и более-менее понятно, что следует делать. Не раздражать ее. Больше соглашаться и меньше спорить. Если сказать «нет» – Марину накроет по полной. На мгновение он представил стычку с врачами, опрокинутый аппарат ИВЛ и сорванные с Лизы бинты.

– Хорошо. Я обещаю, что сделаю все, что могу. Пойдем домой.

Смысл собственных слов долетел до него после того, как он закрыл рот. Выходило, что он только что пообещал Марине то, чего добивалась от него Наташа.

42

Терминал проглотил банкноты и выдал чек. Одной проблемой меньше – по кредиту больше звонить не будут, во всяком случае в это месяце. Марина свернула чек и убрала его в кармашек сумочки. Тут же запиликал телефон, как будто ждал, когда Марина взглянет на него. Она вытащила телефон из сумочки и поднесла к уху.

– Слушай, сестра, – с первых звуков Марина уловила в Ленкином голосе извиняющиеся нотки, – завтра у меня засада. Да и послезавтра, кажется, тоже.

Марина подумала, что Лена ничего не знает про засады и что она, Марина, могла бы существенно расширить кругозор сестре. Например, рассказать про сегодняшний день, когда она сидела перед телом дочери и слушала, как кто-то рядом задавал неисполнимые задания мужу, а потом в этом «ком-то» вдруг узнала себя. Или про то, как полчаса спустя плакала и смеялась, стоя под забором больницы, и не могла остановиться. Но вместо того чтобы поделиться впечатлениями, Марина спросила, что случилось.

– Отчет за девять месяцев так и не сдали, – с жаром ответила Ленка. – НДС к возмещению не приняли. Кошелев рвет Климентьеву как бобик тряпку. Сестричка, я тебя прошу – еще одну ночь, а потом я буду дежурить хоть до августа месяца.

Что-то подобное Марина ожидала услышать еще по пути в больницу. Но, видимо, сестра решила дождаться более подходящего момента.

– Хорошо.

– И надо повозить медсестру. – Для Ленки было характерно не останавливаться на достигнутом. – Сегодня я еще смогла вырваться, а завтра уже никак.

– Игорь не поедет за медсестрой, – сказала Марина. – Я могу его попросить, но точно знаю, что он ответит.

– Они снова поругались?

– Лен, он ее не трогал. Мама сама завелась.

– Возьми мою «Мазду». Я пришлю вечером Вадика. Он оставит машину тебе, а сам вернется на такси.

– Может, тогда лучше медсестре такси оплатить?

– Нет. Так не пойдет. Человек должен видеть, что для нас это важно. Надо повозить.

– Да я уже забыла, где какая педаль. – Последний раз за рулем Марина ездила четыре года назад, когда Игорь выпил на свадьбе у Кольцовых.

– Ничего, вспомнишь. Машина – тот же велосипед, только четырехколесный и с мотором.

– А ты?

– Пару дней Вадик меня покатает. Ему все равно по пути.

43

Без четверти три Игорь вошел в диспансер в качестве пациента, пусть и обратившегося частным образом. Громко заскрипела пружина доводчика на тяжелых дверях, а под ногой шевельнулась отскочившая плитка. В фойе пахло гуляшом и вареной гречкой. Кто сказал, что шизофреники аутичны и ненаблюдательны? Господа, можете переписывать учебники.

Без четверти три – отличное время. Основная работа позади, и врачи собираются в ординаторской дописать истории болезней и просто поболтать за чаем. Игорь любил эти посиделки до тех пор, пока не нашел в гараже журнал кроссвордов с масляным пятном на обложке.

На двери ординаторской висел график дежурств. Фамилия под последней датой была написана поверх неровно намазанного корректора: «Шпак». Еще один маленький аргумент в пользу сделанного выбора.

Игорь немного замялся у двери. Договариваться со Шпаком при всех глупо, а выводить его за дверь пошептаться неловко. Вроде как все свои. Ну да ладно, там решим.

– И я ему говорю, что это лохотрон. Нет никакой… – Ситников замолк, когда Игорь вошел в кабинет.

Как Никифоров, подумал Игорь. Моя бездетность снова смущает людей, только теперь она несколько изменилась по форме.

Все трое присутствующих молча пожали ему руку. И «привет» и «соболезную» звучали бы одинаково глупо. Он и сам на месте коллег не смог бы подобрать нужных слов. Как не смог подобрать их и находясь на своем собственном.

Неловкую паузу нарушил телефонный звонок.

– Да, – ответил Перов. – Сейчас спущусь.

Он убрал телефон в карман халата, подошел к Игорю и похлопал его по плечу.

– Держись, – сказал он. – Все проходит, пройдет и это.

Игорь кивнул в ответ. Перов тут же вышел, как будто получил сигнал к действию.

– Как дочка? – спросил Ситников.

Он сидел на месте Игоря перед включенным компьютером, когда тот вошел в ординаторскую (наверное, снова закончилась краска в принтере), а теперь стоял с кружкой чая в руках, не решаясь сесть обратно в присутствии внезапно появившегося хозяина стола.

«Несчастного, раздавленного судьбой хозяина стола, – поправил себя Игорь. – А то можно подумать, что он всегда боялся, что ты его там застукаешь».

– С дочкой плохо, – коротко ответил Игорь, поджал губы и посмотрел в окно, давая понять, что не хочет дальше говорить об этом.

– Понятно. Тебе освободить стол? – Ситников кивнул на свои бумаги.

– Да нет. Пусть лежат. Я на пять минут заскочил. С Алексеем посекретничать.

– Понял. Тогда я пока в восьмую схожу.

Ситников поставил на тумбочку недопитый чай, взял со стола папку и карандаш и вышел, мягко прикрыв дверь.

Шпак молча ждал начала обещанного разговора.

– Ну вот. А я все думал, как организовать встречу тет-а-тет, – сказал Игорь. – Хорошо, когда все само собой складывается. Всегда бы так.

– Можно было просто позвонить, Андреевич.

– Да ладно. Уже приехал. У меня к тебе одна необычная просьба.

При иных обстоятельствах Шпак ответил бы что-нибудь вроде «интим не предлагать» или «сегодня вечером я не могу». Интересно, отмел ли он такие варианты ответа как неподходящие либо голова изначально работала в заданной минорной тональности и просто не генерировала шутки.

– Какая?

– Мне нужна консультация.

Брови Шпака приподнялись.

– В смысле? – спросил он.

– В смысле – я хочу убедиться, что не слетел с катушек.

44

Нож был намного тяжелее зубной щетки. Старуха больше не собиралась убивать кормильца, а дома в ящике кухонного стола лежали четыре ножа разного размера, ничем не хуже этого, и все же она бросила нож в сумку. Жаль было расставаться с такой хорошей вещицей. Можно сказать, что ее погубила хозяйственность.

– Выкладывайте, – сказал полицейский.

На вид ему было лет тридцать. Высокий, гладко выбритый, с красивыми правильными чертами лица. Похож на зятя, только чуть потолще. В умных глазах немного сомнения. Почему он подошел именно к ней? Возможно, за домом следили. Преступники часто возвращаются к месту преступления. Во всяком случае, у Агаты Кристи и у Достоевского.

Но почему он подошел к ней? Из-за легкого пальто, необычно повязанного платка или потому, что слишком долго сидела на остановке?

– Женщина, выкладывайте, пожалуйста, на лавку все, что лежит в сумке.

Как же глупо все вышло. И вчера – в сквере, и сейчас. И все из-за ножа. Эта вещь приносила несчастья.

В книгах она почти всегда могла угадать: погибнет герой или останется в живых. Могла указать строчку, откуда начинался его путь к спасению или смерти. В жизни так не получалось. За полгода до смерти Гены белизну лица и вечерние покалывания под ребрами (не так уж больно, если лечь на правый бок) она списала на сезонное обострение гастрита. И это при том, что прошло всего два года после замены аортального клапана. А прошлой зимой, став случайной свидетельницей падения соседки в сугроб, и вовсе рассмеялась. Перелом шейки бедра. Антонина больше не встала и умерла через месяц от инсульта. То же самое произошло и сегодня. Во время сбора сумки интуиция предательски промолчала.

– Выкладывайте, – сказал полицейский. – Вы меня слышите? Или вы хотите, чтобы я это сделал сам?

«Должно быть, то же самое чувствуют преступники на эшафоте, услышав предложение накинуть петлю на шею, – подумала она. – Или не обязательно преступники, а те, кто вдруг оказался в неподходящем месте в неподходящее время».

Из потертой дорожной сумки с растрескавшимися ручками из кожзама она достала два застиранных халата, свернутую в рулон плащевую сумочку, с которой ходила по городу, тапочки, чистое, но мятое нижнее белье, нож и связанные ошейники. Все это аккуратно, чтобы ветер не свалил на землю (где-то в глубине души, вопреки интуиции и логике, она все еще надеялась, что ее отпустят), она разложила на скамейке. Скучавшие на остановке люди с интересом бросились рассматривать ее пожитки. Самодельные наручники рядом с застиранным женским бельем вызвали удивление и веселье. Жжет бабулька. Мужчины ухмылялись, женщины перешептывались. Но у парня в форме мозги работали в другом направлении. На нижнее белье ему было наплевать. Она видела в его глазах, как сознание связывает воедино нож, сцепленные между собой собачьи ошейники и пропавших неделю назад детей из дома напротив.

45

В сумерках Игорь еще на светофоре, за два квартала от дома, увидел синие мерцающие маяки полицейской машины, припаркованной у остановки.

Они следили за ним. Кононов прямо сказал, что главные подозреваемые – родственники пропавших. В какой-то момент Сережа перестал различать кресты в тетради, и в якобы пустом доме (родители уехали в больницу) вдруг загорелся свет. Разве это не повод войти внутрь и разобраться, в чем дело?

Да, именно разобраться. Ты тоже хотел разобраться, но забыл отключить электроэнергию на щитке в прихожей. У тебя вообще проблемы с разбором. Я знаю один вопрос, с которым ты разбираешься уже второй десяток лет. Что ж. Теперь тебе помогут более проницательные люди. Приготовься отвечать на их неудобные вопросы и выслушивать их неудобные выводы. Почти наверняка они уже обнаружили укусы.

Игорь свернул к дому и резко затормозил у ворот. Пакет с покупками свалился с переднего сиденья на пол. Бутылка молока с хрустом раздавила яйца. На ужин вместо глазуньи будет омлет.

Расслабься, все самое плохое, что могло с тобой произойти, уже случилось.

Вопреки ожиданиям, к нему не подошел человек в форме, да и калитка оказалась запертой.

Игорь въехал во двор и остановился, как только фары осветили окно кухни. За стеклом стоял Сережа. На том самом месте, где он был утром. И хотя Игорь точно знал, что Сережа не может его видеть – фары должны были слепить его, – казалось, что сын смотрит прямо в глаза.

Сережа стоял там же, но выглядел иначе. Безразличное с утра лицо теперь выглядело усталым. Плечи повисли, голова склонилась вбок. Чуть согнутые в коленях ноги, напротив, напряглись. Похоже, за шесть часов он ни разу не сходил помочиться.

Человек на часах. Два дополнительных глаза того, кто живет под Деревом счастья. Довольно наивный способ контроля. Кажется, божественный подземный спрут не читал Экзюпери. Самого главного не увидишь глазами.

46

Платок не вытирал, а только размазывал дактилоскопический порошок по пальцам, но она продолжала тереть. Так было легче отвечать на вопросы. Человек за столом представился следователем. Он приехал уже после того, как ее привезли в участок.

– Вы можете как-то прокомментировать содержимое сумки? – спросил мужчина, заглянув в ее паспорт. – Я имею ввиду нож и сцепленные ошейники.

– Это не моя сумка.

– Но вы держали ее в руках.

– Я ее нашла.

– Но в ней были женские вещи вашего размера. Разве они не ваши?

– Нет. Не мои.

– Понятно. – Следователь достал из кармана пачку сигарет и стал рассматривать антитабачную рекламу с фотографией изъеденных раком легких, как будто она интересовала его намного больше собеседницы.

– Знаете, – после некоторой паузы продолжил он, – по долгу службы мне очень часто приходится сталкиваться с находчивыми людьми. Одни находят героин, другие боеприпасы. Как-то один особо находчивый и удачливый парень нашел спортивную сумку с частями тела своей подружки. И конечно же, как вы можете догадаться, нес эту сумку в полицию. Такие дела. Где второй ребенок?

Она подняла брови, как будто не понимала, о чем он говорит.

– Вас видели на остановке за пару дней до исчезновения детей. Вы следили за домом Прохоровых. Зачем?

– Я не следила.

– Вы знакомы с Игорем Андреевичем? – Он поставил сигаретную пачку на торец, потом переставил на другой.

– Нет.

– Тогда откуда в вашем телефоне взялся его номер?

Она устала от вопросов и запуталась в них. Кажется, поднялось давление. В голове шумело и стучало в висках.

– Хотите начистоту? – продолжил следователь. – Вы больше похожи на соучастника, чем на организатора. Даже несмотря на содержимое вашей сумки. Если вы поможете следствию и если ваша помощь поможет сохранить жизнь ребенку, вы можете рассчитывать на весьма гуманное решение суда. Давайте попробуем еще раз. Кто похитил детей?

– Вы мне все равно не поверите.

– И все же? – Тонкие пальцы крутили сигаретную пачку, как кубик Рубика.

– Хищная Тварь, которая живет на свалке химических отходов.

Следователь бросил сигареты на стол, резко повернул голову и посмотрел на нее так, как будто вдруг проснулся.

– Очень интересно. Кровожадная мусорная тварь. – Он приподнялся на стуле и придвинулся на полметра к ней. – Вы пациентка Игоря Андреевича, верно?

– Однажды я была у него на приеме.

– Я с самого начала подумал, что все дело в профессии отца семейства. – Следователь сел обратно на стул, углы губ слегка приподнялись, лицо разгладилось. – Сразу. Как только узнал, где он работает. Завтра мы поднимем вашу медицинскую карту, Галина Сергеевна. Ну так и что там с этой Кровожадной Мусорной Тварью?

– Ничего. Отпустите меня. Я очень устала.

– Отпустить?

– У меня сильно болит голова. Таблетки в сумке.

– Ваши таблетки останутся в сумке. Если хотите, я могу вызвать врача. Но ночевать вы будете в отделении.

– Тогда мне нужны ремешки.

– Вы же говорили, что они не ваши. – Мужчина указал ей пальцем в лоб. – Зачем они вам?

– Чтобы защититься от Твари.

– Понятно.

Взгляд следователя скользнул по столу и остановился на пенале для ручек.

– С ошейниками прокол, но у меня есть кое-что получше. Держите. Этот амулет защитит вас от любой нечисти, – он протянул ей ластик с серьезным, непроницаемым выражением лица.

– Мне не до шуток.

– Да. Мне тоже. Но я должен знать, насколько далеко вы заплываете в своих фантазиях. – Он убрал ластик в пенал и посмотрел на часы. – На сегодня хватит. Продолжим завтра. Дежурный вас проводит.

– Верните мне ремешки. Только ремешки. Больше мне ничего не нужно, – попросила она.

– Не положено. У наших гостей мы забираем ремни, чулки и подтяжки.

47

После ужина Игорь отправил Сережу наверх, а сам взялся мыть полы в коридоре. Таким способом он собирался навести порядок не столько в доме, сколько в голове. Хотя пол тоже нуждался в уборке: у входа валялись засохшие куски грязи и к ванной вели следы грязных босых ног. Следы, четкие и жирные у входа, становились меньше и прозрачней с каждым шагом, а потом и вовсе исчезали. Как будто сын, не дойдя до ванной, растворился в воздухе.

– Когда кошмар закончится, можно написать монографию «Тетрадь и половая тряпка в борьбе с шизофренией», – сказал Игорь вслух.

Руки елозили мокрой порванной майкой по ламинату, а мозг разговаривал сам с собой.

– Что дальше? Что ты собираешься делать дальше?

Три дня назад он думал, что будет самым счастливым человеком на свете, если дети найдутся живыми. Дети нашлись, но счастливей он не стал.

За ужином Сережа не сказал ничего нового. «Тя с побитой говой» в роли главного злодея, и молчание в ответ на вопросы о происхождении укусов. Мутно, как вода в ведре.

«Что ж. Может быть и так, – рассуждал Игорь. – Но вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?» не случайно стоят у бессмертного критика именно в таком порядке. Сначала надо решить, как помочь Лизе».

Игорь тщательно выкрутил тряпку и посмотрел в ведро. Отражение лица в воде дрожало от падающих капель. Игорь расправил тряпку и бросил на пол.

Ты должен помочь Лизе. Ты обещал, что сделаешь это. И есть только один способ. Кстати, куда подевалась старуха?

Он отыскал телефон в кармане куртки. Солодовникова. Четыре пропущенных. Вероятно, телефон звонил, когда они с Сережей сидели на кухне. К черту. Надо будет – позвонит еще. А вот Марина не звонила ни разу.

Пообещай мне, что Лиза будет жить.

Дать умереть и позволить убить – одно и то же. Все повторяется. Хочешь ли ты полного повторения, где в роли Наташи выступит Лиза? Нет? Тогда отправляйся на вокзал, к паперти или на работу (Панин и Беликова точно бы согласились). Да куда угодно, лишь бы там можно было отыскать ГОСТИНЕЦ. Времени мало, но ты справишься. Задержку тебе простят. Бог всемогущ и милосерден. Кстати, ты опять забыл про старуху. Кажется, она собиралась домой – можно предложить подвезти ее до вокзала.

Кто говорит со мной?! Я сам? Марина? Или кто-то еще?

48

В сыром воздухе воняло рвотой и хлоркой. Ярко горели прямоугольные ртутные лампы, освещая крашеные коричневые стены и бетонный пол. Решетчатая дверь со скрипом открылась.

– Проходите.

Старуха шагнула, споткнулась о порог и громко ухнула. Конвоир подхватил ее под руку, не дав упасть.

– Осторожно, порожек.

– Куда ты ее пихаешь, гаденыш? – спросил пьяный голос откуда-то сбоку.

Она повернулась и увидела в соседней зарешеченной бетонной нише человека без рубашки в заляпанных цементным раствором штанах. Заспанная опухшая морда с торчащими клоками волосами щурилась на свет.

– Заткнись. – Охранник стукнул дубинкой по прутьям решетки и, обернувшись к ней, спросил: – Вы нормально себя чувствуете?

– Отлично. Как на курорте. Но лучше бы вы меня отпустили.

– Извините. Это не я решаю.

– Разве можно вот так, без суда и следствия, сразу в тюрьму?

– Это не тюрьма. Изолятор временного содержания. Вам рассказали ваши права, вызвали врача, дали возможность позвонить. Так что все по закону.

Да, врач дал ей какую-то таблетку, от которой спать захотелось еще больше, а голова так и не прошла. И позвонить ей тоже позволили. Сначала она набрала дочку. Хотела сказать, что ссора была притворством, что любит ее и Полиночку. Потом звонила Прохорову. Не просить о помощи, а еще раз напомнить про обещание. Ни кормилец, ни Юля не взяли трубку.

– Мне нужны мои ремешки. Без них нельзя.

– Кажется, вы уже разговаривали на эту тему со следователем.

– Но я не могу без них.

– Спокойной ночи.

Лязгнула дверь, ключ дважды провернулся в замке. Полицейский развернулся и пошел вдоль по коридору. Ключи на поясе громко звенели.

Старуха устало села на нары.

Ну вот и все. Жить осталось совсем чуть-чуть. Сколько можно протянуть без сна? Двое суток? Но это для здорового молодого человека, проспавшего перед этим полную суточную норму. А насколько хватит старой усталой женщины, толком не спавшей больше полувека? Прошлой ночью она легла в начале четвертого (все корила себя за трусость), а в начале восьмого Саша ее разбудил. Итого четыре часа. Хотя сон, после того как Тварь забирается в голову, нельзя считать сном.

Жить осталось недолго. В кабинете дежурного она пришла к этому заключению логически, а теперь интуиция говорила то же самое. Каменная комната без окон, решетчатая дверь, захлопнутая человеком в форме. Ее смерть будет похожа на Витину. В голове сонно заворочалось что-то огромное и бесформенное, похожее на спящий сгусток киселя. Она представила, как истекает ее время. Не таймер с электронным табло и горящими цифрами, а механический будильник, который стоял у нее дома на тумбочке в спальне. Часовая стрелка с каждым тик-таком на долю миллиметра приближалась к золотистой стрелке будильника. Только в этот раз звонок будет означать не пробуждение, а провал в вечный сон.

«Тюремная фуфайка вместо легкого пальто, – вспомнила она, как подтрунивала над собой, отправляясь на поиски кормильца. – Размечталась. Это было был бы слишком счастливый конец для такой истории. Но надо уметь проигрывать. И надо уметь признавать поражение. Господи боже, пожалуйста, пусть это произойдет быстро».

49

Игорь оставил открытой дверь в коридор, включил свет в ванной, но так и не смог заснуть. В сумерках мерещились темные силуэты и слышались шорохи. Проворочавшись в кровати час, он оделся и вернулся на кухню. Маринин планшет лежал на столешнице рядом с чайником – там, где она бросила его прошлым утром. Возможно, два часа ночи – не самое подходящее время для того, чтобы заглянуть в глаза (точнее – в глаз) своему кошмару, но если он все равно думает о месте, то для конкретики мышления удобнее держать объект в поле зрения.

Карты Гугл. Краснодарский край. Поселок Стеблицкий. Страница загружается моментально, и цепкий смеющийся взгляд огромной, закопанной в землю лягушки впивается в лицо. Иди ко мне. И не забудь про гостинец.

Он больше не называл себя агентом Малдером. За три недели, прошедшие со дня последнего виртуального путешествия к Дереву, не только притупилось чувство юмора, но и сдвинулись границы между возможным и невозможным. Возможного стало больше.

Накорми. Приведи с собой гостинец. Отдай то, что должен.

Невероятно? А чем Тварь чудесней интернета, межконтинентальных ракет или генно-модифицированных организмов? Дело не в границах понимания. Отчасти причина в общественном восприятии, отчасти – в частоте соприкосновения с чудом. Легко веришь в то, к чему прикасаешься каждый день. И в то, что прикасается к тебе.

Глаз на экране смотрел злобно и насмешливо. Он выглядел бы как фрагмент головы, если бы не заваленные хатки в правом нижнем углу, змейка дороги, вьющаяся меж деревьев, и квадраты заросших огородов, врезающиеся в лес. Брошенная деревня. Поселок Стеблицкий, про который писали в «Кубанских новостях». «Кавказская «Мария Целеста». Интересно, как это случилось? Они перебили друг друга и закопали тела под Деревом? Но кто-то же был последним? Или явились поздней ночью к Дереву, как тот персонаж в истории Шматченко, и Тварь забрала их всех разом? Как бы то ни было, со слов старухи, все они были мертвы.

Снимок со спутника, который Игорь до этого видел сотню раз, теперь выглядел немного иначе. В нем было больше личного. Глаз смотрел не вверх, в небо, а в лицо Игорю. Взгляд звал к себе и приказывал немедленно собираться в дорогу. Как будто закопанная под землей рептилия была всемогуща. Но если бы это было так, обочина федеральной трассы, проходящей в десяти километрах от Места, была бы заставлена пустыми машинами, а крона Дерева превратилась бы в огромный тряпичный клубок.

И все же она Всемогуща. Но не для всех, а для тех, кто пил сок.

50

Во сне она стояла на кухне. От варочной плиты шел жар. Галя смахивала тыльной стороной руки пот со лба и переворачивала лопаткой кусочки рыбы на черной чугунной сковороде. Ей было семнадцать. Порезанное на прямоугольники живое мясо мелко подрагивало.

Рыба пролежала в тазу полдня и не хотела умирать. Редко била высохшим хвостом о край жестяного таза и смотрела на свою мучительницу помутневшим ссохшимся глазом. Галя не хотела ее убивать. Пусть сама уснет, повторяла она себе. Но скоро должны были прийти люди. Она перевернула нож в руке – тот самый нож, что покупала для убийства врача, – и со всей силы ударила рыбу ручкой по голове. Та дернулась. Из-под разорванной на лбу кожи проступила кровь. Левый глаз по-прежнему смотрел на Галю. Прямо в зрачки. Скоро придут гости. Она сунула ножом под жабры. Рыба резко вздрогнула и замерла. Она оставалась неподвижной, пока Галя счищала с нее чешую, пока вспарывала ей брюхо и вываливала в таз грязно-зеленые нити кишок, нежно-розовые ленты икры и почерневшее от крови сердце, и вновь ожила, после того как Галя отделила ножом голову. Слабые, но вполне ощутимые конвульсии продолжались, пока она резала ее и обваливала в муке. И теперь, уже на сковороде, кусочки рыбы пытались выпрыгнуть из кипящего масла. Но она не может больше ждать. Она смотрит на старый будильник с треснувшим стеклом. Без четверти два. Скоро придут гости.

– Дай я тебе помогу, дочка, – говорит мама. – А ты пока ляг, полежи.

К запаху жареной рыбы примешивается тошнотворный цветочный запах. Как из вазы с хризантемами, в которой давно не меняли воду. Мама сидит в обитом черной тканью длинном коробе, свесив ноги через высокий край. На ней белая сорочка в мелкий горох и темно-зеленая юбка. В этой одежде ее хоронили. Мамино лицо белое, как внутренняя обивка гроба. И такие же белые лодыжки, покрытые синими прожилками вздувшихся вен. Гале не только страшно, но и радостно. Мама вернулась.

– Мама?

– Ляг, дочка, полежи. Устала, небось. А я закончу.

Мама неуклюже вылезает из гроба, едва не опрокинув его. Берет у Гали лопатку и указывает ей пальцем туда, откуда встала.

– Отдохни. Еще набегаешься.

Ноги сами ведут Галю, и она ложится на место матери. Масло громко скворчит на сковороде. На будильнике без двух минут два. Широкая черная часовая стрелка почти закрыла тонкую золотистую.

– Не пойму, готово или еще немного пожарить, – говорит мама. – Надо попробовать.

И сует Гале в рот горячий дрожащий кусок плоти.

– Я не хочу, – отворачивается Галя.

– Придется. Надо уметь проигрывать.

– Я не хочу. Пожалуйста.

Она резко отворачивается, до боли в шее. И уже больше не может видеть маму. Не только маму, но и вообще больше ничего.

51

Бухать Артем с Толяном начали в десять часов утра, как только получили аванс за опалубку.

– Завтра нас не жди, – предупредил Артем Степаныча. – Разгрузочный день.

Степаныч понял и не стал задавать лишних вопросов. Для того чтобы перейти к разгрузке, сначала надо было нагрузиться. Полторашку «Жигулевского» они приговорили у ларька в квартале от стройплощадки. Потом продолжили в «Красном коне» и заканчивали на лавке в парке. Толян пошел отлить, а вернулся в компании мусоров. Но у Толяна была Светка – она его отмазала, а Тема четвертый год был холостым, и пригоршня мелочи в кармане (все, что осталось от аванса) спасти от обезьянника его не могла.

Первый раз он проснулся, когда лязгнул засов и в соседнюю камеру завели бабку. Второй – когда с бабкой начала твориться всякая Херня. Именно Херня с большой буквы. Это слово очень точно определяло случившееся. И будь у Артема за спиной филфак, он все равно назвал бы произошедшие с бабкой метаморфозы именно так.

Он рассказывал эту историю раз сто. Ментам, корешам и подругам. Тет-а-тет и в компании. В кабинетах, кабаках, на кухнях и в постелях. Но всегда с одним результатом. Так что в конце концов и сам стал думать, что ему почудилось.

Херня началась с металлического стука из клетки напротив. Он слез с нар и подошел к двери. Старуха стояла у решетки и, просунув руки сквозь прутья, ощупывала пластину замка. Спросонья яркий свет резал глаза, и Артем не особенно разглядел соседку.

– Не шуми, мать, – попросил он. – И так голова раскалывается.

Пальцы замерли.

– Я хочу есть, – сказала бабка.

Она говорила медленно, через силу. Картавила и шепелявила, как если бы в беззубый рот насыпали камней. Он скорее догадался, что она хотела сказать, чем услышал.

– Ночью не накрывают. Ложись и не брякай этой чертовой дверью.

– Я хочу есть, – повторила она.

Бабка явно чудила. Артем слышал, что у стариков ночами случается сушняк (мать и дядька часто жаловались), но вот чтобы на жратву пробило – ни разу. У стариков вообще обычно плохой аппетит.

– Дождись шакалов. У меня с бутербродами напряженно.

Он лег обратно, отвернулся к стене и закрыл глаза. Но заснуть не смог. Начались «вертолеты». Однажды, давным-давно, когда на Кирова еще работал медвытрезвитель, он заблевал там пол. Выходка обернулась переломом челюсти. Времена изменились, и Толян говорил, что уровень толерантности работников правоохранительных органов как будто возрос, но проверять это предположение Артем не собирался. Нужно было ползти к параше.

Решетка снова лязгнула.

– Когда мы выберемся, ты пойдешь со мной, – сказала бабка. – А сейчас подойди.

На этот раз каждое слово прозвучало отчетливо, как у Екатерины Андреевой в программе «Время». Артем повернулся с твердым намерением поскандалить с беспокойной соседкой, но вдруг передумал, заглянув ей в лицо. Глаза у бабки были закрыты, подбородок задран, на шее, как у висельника, краснел рубец от веревки. Где они ее взяли?

– Иди ко мне. – Бабка протянула сквозь прутья свои узловатые тощие руки.

И тут случилось самое странное. Артем подошел к решетке и протянул руки к ней. Зачем? Он задавался этим вопросом столько же раз, сколько рассказывал эту историю. Тем более что он точно помнил, что в тот момент меньше всего на свете хотел оказаться в объятиях бабули. От дружеского рукопожатия его спасла случайность (предусмотрительность проектировщиков здания УВД). Вытянутые кончики пальцев застыли в двадцати сантиметрах друг от друга.

– А если бы она тебя коснулась? – спросила как-то Анька.

У него долго не вставал после первой, и он развлекал подругу любимой байкой.

– Не знаю, может быть, ничего бы и не случилось. А может, это была какая-нибудь хреновая магия вуду. Зачем-то же она тянулась ко мне. Может быть, после этого я бы перестал работать на стройке и уехал в Кению. Может быть, стал бы просить жрать ночами и выть на луну. Не знаю, но уверен, что если бы это случилось, я бы никогда никому об этом не рассказывал.

Морок спал так же внезапно, как появился. Артем отскочил от решетки и закричал. Сначала тихо, горло ссохлось и изо рта вырывался хриплый шепот, потом громче.

– Эй, – позвал он дежурного, – уберите эту старую суку! Эй! Кто-нибудь!

Старуха рассмеялась, и ее смех эхом разлетелся по пустому холодному коридору. Это уже потом, на следующий день, Артем узнал, что оба дежурных смотрели девятый сезон «Улицы разбитых фонарей». В фильме много стреляли и кричали.

Старуха просунула голову между прутьев и с силой вдавила ее. Расстояние между прутьями было намного меньше размеров головы, но она как будто этого не замечала. Упершись ногами в пол и ухватившись руками за прутья, она изо всех сил толкала голову вперед. Из ушей потекла кровь, и Артем готов был спорить на бутылку, что слышал, как трещит ее череп. Он вспомнил старинное детское правило «Там, где пролезет голова, пролезет и все остальное». В какой-то момент он поверил в то, что сейчас бабка вылезет из своей камеры и переберется в его. Но этого не случилось. Голова застряла, когда прутья оказались на уровне скул. Старуха перестала дергаться и посмотрела на Артема.

– Когда настанет время, приезжай на тысячу четыреста сорок седьмой километр М 4 Дон. Просто выйди из машины и прислушайся. Там тебя ждет исцеление. Но не забудь про гостинец.

Это были ее последние слова.

Она дернула руками за прутья, и голова повернулась на девяносто градусов. Это была финальная и самая запоминающаяся часть Херни. Кто бы мог подумать, что голова может так повернуться, не оторвавшись от тела.

Двенадцать лет спустя Артем переосмыслил ту встречу. Во многом этому поспособствовали тишина больничной палаты и диагноз – цирроз печени. ИСЦЕЛЕНИЕ. Слово крутилось в голове, как прилипший камешек к барабану бетономешалки, и царапало хвостиком буквы «ц» за внутреннюю поверхность черепной коробки. До тысячи четыреста сорок седьмого километра М 4 было не так далеко. На автобусе часов восемь. А чтобы не было скучно, можно прихватить Толяна.

52

Около восьми утра в дверь позвонили. Игорь набросил куртку поверх домашней майки и вышел во двор. Утро было холодным и хмурым. За калиткой стоял Кононов и, задрав голову, смотрел в окно мансарды. От мысли о том, что он мог там увидеть, Игорь поежился.

– Доброе утро, Игорь Андреевич. – Изо рта следователя вырвалось облачко пара и мгновенно растворилось в воздухе.

– Доброе, – ответил Игорь и пожал костлявую холодную руку гостя. – Что-то случилось?

– Да как сказать. И да, и нет. Поговорить надо. Сначала думал вам позвонить и к себе позвать. А потом думаю: «Зачем? Все равно на работу мимо еду». Ничего, что без предупреждения?

– Ничего. Давайте поговорим, – ответил Игорь и тут же добавил про себя: «Но только не в доме».

Он шагнул на улицу и закрыл за собой калитку.

В «Приоре» Кононова было не намного теплее, чем снаружи. Следователь завел машину, но стрелка температуры двигателя не шелохнулась. Похоже, на работу сегодня он отправился пораньше. Неясно только, разглядывал ли он дом, сидя в машине, или ходил вдоль забора, заглядывая в окна, как Наташа.

Кононов отодвинул кресло от руля, положил на колени пачку бумаг и достал ручку.

– Итак. Вопрос первый. Вы помните Солодовникову Галину Сергеевну? Была у вас такая пациентка.

Все-таки они следили. И вчерашние несбывшиеся опасения не означали, что он в безопасности. Следили или прослушивали телефон, что, по сути, было одним и тем же. Иного объяснения вопросу про Солодовникову быть не могло.

– Почему была? – ответил Игорь. – И есть. Конечно, помню.

– Расскажите мне про нее.

– За семьдесят. Сухощавая. Среднего роста.

– Возможно, я неправильно выразился, – перебил Кононов. – Меня не интересует ее внешность. Я ее видел. Расскажите про болезнь. С чем она обратилась к вам?

Экспрессия следователя вызывала раздражение. Слишком быстро разговор превратился в допрос.

– Не уверен, что могу ответить, – сказал Игорь.

– Если вы вспомнили про врачебную тайну, то не к месту. Спросите жену. Она же у вас юрист. Все абсолютно законно. И в конце концов, вы хотите найти сына или нет?

Игорь потер подбородок. Скрывать диагноз Солодовниковой не было смысла, но тон следователя ему определенно не нравился.

– Мы встречались с Галиной Сергеевной только однажды и дважды говорили по телефону, поэтому поставить точный диагноз я не могу. Похоже на шизофрению. Она слышит голос умершего много лет назад брата.

– Он умер в детском возрасте?

– Нет. Погиб в армии.

– Ее разговоры с привидением касались детей?

– Нет. Насколько я понимаю, нет. Вообще-то не знаю. Мы должны были обсудить их разговоры на следующей встрече.

– А что насчет Твари, живущей на свалке химических отходов? – спросил Кононов.

Игорь не вздрогнул, но электрический импульс ударом молнии прошил его с головы до ног и ушел в землю.

– Твари? Нет. Об этом мне ничего не известно.

– Она не жаловалась на приступы агрессии? – продолжал сыпать вопросами Кононов. – Какое вообще у нее было отношение к окружающим?

Внутренне Игорь выдохнул. Кажется, следователь не придавал большого значения образу Твари.

– Как и у большинства больных – сдержанное и настороженное.

– Она спрашивала про ваших детей?

– Да. Спрашивала. Но не думаю, что она может быть причастна к тому, что случилось.

– Понятно. – Кононов выдержал короткую паузу. – Переходим к вопросу номер два. Когда ваш сын последний раз был у врача? Я имею в виду психиатра.

– Я и есть врач.

– Да. Я знаю. У кого-нибудь еще, кроме вас? Так скажем – у независимого специалиста.

– Восемь лет назад его смотрели в больнице.

– Давненько. У вас сохранилось заключение?

– Не знаю. Можно поискать.

– Нужно поискать. Вчера мы раздобыли запись системы видеонаблюдения из ювелирного на Мира. Это в двух кварталах от того места, где нашли вашу девочку. На видео Лиза идет следом за вашим сыном. Изображение нечеткое, но мы уверены, что это он. Запись сделана в двенадцать двадцать шесть, через двенадцать минут после того, как ваша дочь вышла из школы.

Игорь вспомнил про укус под правым соском. Два центральных продолговатых прокола были глубже остальных. Когда ты вырастешь, дочь, резцы перестанут казаться такими большими.

– Сережа не представляет опасности для окружающих. Это я говорю вам как врач, – сказал Игорь.

– Поэтому вы ставите решетку на окно его спальни и засов толщиной в палец на его дверь. Вот, прочитайте и подпишите, – Кононов протянул Игорю заполненный формуляр. – Здесь и здесь. Это подписка о невыезде. Обычно такие бумажки мы вручаем в иной обстановке, но у вас особенная ситуация. Распоряжение прокурора. Ближайшие двенадцать суток вы не можете покидать пределов города и, пожалуйста, оставайтесь на связи. Думаю, завтра мы снова с вами встретимся.

53

Из потерпевших в подозреваемые. Ловко они перекрутили. А из подозреваемых в подсудимых перекрутят еще быстрее. Следователь уехал, а осадок от встречи остался. Игорь взял телефон. Отыскал нужную строчку в списке контактов. На секунду замер, вспомнив, что номер почти наверняка прослушивается, потом нажал кнопку вызова.

– Здравствуйте, Игорь Андреевич, – бодро, на коротком выдохе, ответил женский голос.

Должно быть, она торопилась на работу. Это он застыл в трауре, а весь остальной мир продолжал движение в прежнем темпе.

– Здравствуйте, Екатерина Олеговна. Вам удобно разговаривать?

– Да, конечно. Я сама собиралась вам сегодня звонить. Как там Сережа? Отдыхает?

За неделю Игорь привык к вкрадчивому скорбному полушепоту, и обычная интонация резала слух. Она не знала. Город был маленьким, интернет скоростным, но Екатерина Олеговна все равно не слышала об исчезновении детей.

– Отдыхает.

– Пожалуйста, Игорь Андреевич, напомните ему про домашнее задание. Нужно много прочесть и сделать несколько упражнений по математике.

– Конечно. Но я звонил по другому поводу. Хотел узнать про тот секретный подарок, после которого вы объявили о досрочных каникулах.

Она не ответила. Игорь слышал в трубке частое дыхание и стук каблуков. Екатерина Олеговна обладала редкой способностью неторопливо размышлять в самой горячей спешке.

– Да. Был такой подарок, – наконец сказала она. – Но я не уверена, что нам с вами стоит его обсуждать. Тем более – вот так на ходу. Если хотите, мы можем поговорить с вами о нем при встрече.

– Екатерина Олеговна, мне важно узнать, что это было, прямо сейчас.

Женщина снова замолчала. Ее задумчивость начинала действовать на нервы. Как будто он попросил ее продиктовать пароль банковской карты.

– Алло! Екатерина Олеговна, вы меня слышите?

– Да. Ладно. Хорошо, я скажу вам, Игорь Андреевич. Но сначала вы должны мне пообещать, что не станете наказывать Сережу. Или мне снова придется тратить полгода на то, чтобы наладить контакт.

– Обещаю – не буду, – не раздумывая ответил Игорь, но про себя отметил, что в последнее время с него слишком часто стали требовать обещания, и кажется, он раздавал их слишком легко. – Так что это было?

– Два кошачьих глаза, – ответила учительница. – Они были упакованы в коробку из-под кубиков и сильно надушены вашим «Фаренгейтом». Я открыла коробку дома, сидя перед телевизором. Из-за небольшого размера глазных яблок сначала я подумала о ребенке, но потом увидела вертикальные зрачки. Непередаваемое облегчение. Я понимаю, что для него глаза были чем-то вроде стеклянных шариков с цветным ядром. Притягательные игрушки. Уверена, что Сережа не убивал животное. Вот такая история. Надеюсь, вы сдержите свое обещание.

– Конечно.

– Тогда до понедельника. Я буду как обычно. В воскресенье еще дополнительно позвоню. Пусть Сережа не бездельничает. Читает «Денискины рассказы» и делает математику – нужные упражнения я обвела кружком. До свидания, Игорь Андреевич.

– До свидания, Екатерина Олеговна.

Учительница сбросила вызов, а он вспомнил мертвого соседского кота с веревкой на шее. Да, такими веревками торговали в «Магните» за углом, но та веревка, прежде чем стать удавкой, лежала дома на полке в кладовой.

54

– Садись, – Игорь указал на стол.

Сережа протянул руку, чтобы отодвинуть стул, и из-под короткого рукава майки выглянул синяк с красным полукружием. Игорь открыл дверцу холодильника и вытащил четыре уцелевших после вчерашнего падения яйца.

– Так. На ужин был омлет, значит, на завтрак будет яичница.

Яйцеклетки. С этого все начиналось. С дефектных не вызревающих яйцеклеток Марины. А дальше вверх по цепочке, как в Лизином учебнике по «Окружающему миру». Мы едим неродившихся детей курицы, потом саму курицу, а потом что-то стоящее ступенькой выше съедает нас.

– Два или три?

Сережа молча показал два пальца. Игорь кивнул, плеснул масла на сковороду и разбил яйца.

– Ты не скучаешь по маме?

Сережа покачал головой.

– Нет? Отлично. Сегодня она вряд ли придет. А по сестре?

Сережа все так же молча пожал плечами.

– Ты мог бы составить серьезную конкуренцию Чарли Чаплину, если бы родился на сто лет раньше.

Игорь поискал взглядом на столе солонку. Не нашел. Достал из кармана щепотку соли и посыпал ею уже начавшие белеть по краям яйца.

– Кстати, про кино. Знаешь, кто приезжал к нам утром? Дядя следователь. Он сказал, что смотрел короткометражный детектив «Пропавшие дети». Там ты с Лизой гуляешь по городу. После той прогулки у твоей сестры стало совсем плохо с глазками. Понимаешь? А в кармане у тебя я нашел разогнутую тетрадную пружинку. Это случайно не тот самый тонкий металлический предмет, о котором говорил судмедэксперт?

Сережа покрутил головой и лукаво заулыбался. Обычная реакция на вкрадчивую интонацию. Уровень понимания нулевой.

– Нет? Хорошо, – сказал Игорь. – Я не знаю, что мне с тобой делать, сынок. Позвонить в полицию и сказать, что ты нашелся, – предать тебя. Спрятать и подождать, пока заживут твои руки, – предать Лизу. Ты знаешь, что предательство самый страшный грех? Последний круг Ада у Данте. Смертный грех, который не замаливается и не прощается. Хотя я могу ошибаться. Об этом лучше спросить у бабушки. Я не верю во всю эту ерунду, но все равно считаю, что предательство – очень скверная штука.

Сережа молчал и лукаво щурился. Игорь выдержал паузу в минуту в ожидании реакции. Бесполезно. Так можно было ждать до вечера.

– Не понимаешь о чем, да? Я тебе завидую. Максимум, что я сам могу сделать, – это прикинуться, что тоже ничего не понимаю. Но не понимать и делать вид, что не понимаешь, – это разные вещи.

Желтки подрагивали на горячей сковородке. Вокруг них надувались и лопались, разбрызгивая масло, белые пузыри. Игорь повернулся лицом к плите и спиной к сыну. Рядом со сковородой стояла никелированная кастрюля из-под вчерашних пельменей. Игорь смотрел то на скворчащую яичницу, то на искривленное отражение сына на боку кастрюли. На середине стола перед сыном лежал самый большой нож из набора. Нож был намного опасней тетрадной пружинки.

55

Утром из уважения к Прохорову Доронин надел белый халат и колпак. Игорь был хорошим парнем. Понятное дело: ему не нравились мультяшные черепки. Точнее говоря, ситуация, в которой он оказался, не располагала к юмору. Шутить над смертью всегда лучше у нее за спиной.

Лейкоциты у девочки подпрыгнули чуть ли не вдвое. Гемоглобин упал. Пульс ослаб. Ночью, со слов Свиридова, она пару раз на несколько минут приходила в себя, но ничего хорошего в этом нет. Сережа Клюев тоже умирал в сознании.

– Как она? – спросил Игорь, когда они вошли в палату.

– Жидкость в плевральной полости. Плюс в раны на лице попала инфекция. Плюс переохлаждение. Пробуем макролиды. Одним словом – скверно. Извини за прямоту.

В этот раз Доронин часто извинялся. В основном за то, что сразу неверно оценил состояние больной и дал родителям надежду.

Прохоровы пришли порознь. Он видел через окно кабинета, как, ссутулившись, тяжело поднимался по ступенькам крыльца Игорь. За семь лет, прошедших с тех пор, как они вместе работали в поликлинике, Прохоров постарел лет на пятнадцать. И половина из этих пятнадцати наверняка пришлась на последнюю неделю. Некоторое время спустя, бодро стуча каблуками, появилась его жена. Накрашенная и опрятная, она, напротив, выглядела намного лучше, чем три дня назад. Возможно, от недопонимания.

– Когда вы ее будете выписывать? – спросила она Доронина, стоя на пороге, когда они уходили.

– Не знаю. Ничего не могу обещать.

– Поскорее бы уже.

Игорь невесело ухмыльнулся, очевидно осознавая двузначность пожелания. Возможно, это была их последняя встреча с дочерью. В морге это будет уже не ребенок, а тело.

56

Фиолетовая чернота обманывала Лизу, притворяясь сном. Сознание плыло. Всякая мысль, всякий образ, едва зародившись, мгновенно растворялись в темноте. Исчезало все, кроме боли и страха. Отчасти нарушение сознания было результатом ее общего физического состояния, отчасти – вызвано болеутоляющими, которые кололи шесть раз в сутки, но главная причина заключалась в слепоте. Канал, через который в мозг поступало девяносто процентов информации из внешнего мира, был разорван. Сознание отказывалось принимать эту новую, грубо усеченную реальность и погружалось в воспоминания.

– Примеры. Упражнение сто сорок восемь, сто сорок девять и задача номер сто сорок два.

Голос Зинаиды Ильиничны еще звучал в голове, когда Лиза, на ходу застегивая куртку, вышла из школы.

День был холодный, но солнечный. Подмороженная слякоть весело блестела в лучах солнца. Лиза прищурилась. Впереди ее ждала самая приятная часть дня. Оля стояла на последнем порожке крыльца, прислонившись к толстой завитушке перил. По дороге они наконец-то зайдут в «Невскую сдобу» и возьмут по горячему шоколаду с вишневыми пирожками. Лиза успела помахать подруге рукой и улыбнуться, прежде чем увидела брата.

Сережа стоял на середине пешеходной дорожки около автостоянки. Он пришел один, это было ясно с первого взгляда. Куртка расстегнута, на голове нет шапки, а на ногах вместо ботинок синие кроссовки с сеточками на носках.

По улице шли люди. Много людей. Все они старательно обходили Сережу стороной. Никто не приближался вплотную, не задевал и не толкал его. Как будто брат держал в руках невидимый обруч.

– А это что за пугало? – спросила Оля, поймав взгляд подруги.

– Мой брат.

Сережа помахал Лизе рукой.

– Тот, который измалевал альбом?

– Да. Не знаю, как он здесь оказался. Надо позвонить маме.

Лиза вытянула из кармана куртки телефон и дважды нажала кнопку вызова. Мама не отвечала. Она набрала номер отца и слушала длинные гудки до тех пор, пока не услышала механический голос оператора «Вызываемый вами абонент не отвечает».

Сережа помахал рукой сестре еще раз, развернулся и медленно побрел по тротуару.

– Пойдем, – сказала Лиза. – Надо его отвести домой. Он заблудится или попадет под машину.

– Такой дылда? – ответила Оля. – Я не пойду. Он мне не нравится. И мама сказала, чтобы после школы я сразу шла домой.

– Мы же собирались в кондитерскую.

Оля отвела взгляд. Зеленая куртка мелькнула в потоке прохожих и исчезла.

– Предательница! – Лиза сбежала с крыльца и устремилась за братом.

Лучше было двигаться против движения. Навстречу прохожим, так, чтобы тебя видели. Если бежать сломя голову – они расступаются. Рюкзак шлепал по спине, и она слышала, как карандаши в пенале шумно бились о пластиковые стенки. Ноги сами перепрыгивали через лужи и несли ее вперед, в погоню за братом.

Квартал, второй, третий. Зеленая куртка впереди дразнила – появлялась на мгновение, чтобы обнадежить, и снова исчезала из вида.

Беги, беги, маленькая серая мышка. И может быть, ты проживешь еще немного. Только бежать надо в другую сторону.

Она немного притормозила, чтобы перевести дыхание и выбросить детские глупости из головы.

Это все ерунда. Как бы странно Сережа себя ни вел, его не нужно бояться. Я не в лесу у реки, а на центральной улице, заполненной людьми.

Аргумент звучал убедительно до тех пор, пока она не свернула к Райской пустоши. Тротуар был перегорожен строительным забором, а проезжая часть оставалась разбитой тяжелыми грузовиками и бетоновозами, несмотря на то что работы прекратились несколько лет назад. Ни людей, ни машин не было.

Яркое солнце теперь казалось не веселым, а слепящим и злым. Грязные лужи были слишком большими для того, чтобы через них можно было перепрыгнуть, и она обходила их по краям, усыпанным мелкими цветными камешками. От Сережи ее отделяло несколько шагов. Брат шел напрямик, безразлично хлюпая промокшими кроссовками по стылой воде.

– Сережа, стой.

Он не повернулся, но пошел медленнее. Достаточно медленно для того, чтобы она могла догнать его. Впереди виднелись оживленный перекресток и переполненный пешеходами тротуар. Сережа вдруг остановился перед искореженным участком забора. Кто-то отогнул железный лист, и в заборе появилась брешь, в которую без труда мог пролезть взрослый человек. Сквозь дыру высовывался сухой бурьян. Лиза догнала брата и остановилась.

– Пойдем домой.

Сережа наклонил голову так, чтобы она не могла увидеть его лица, и повернулся.

Иногда он делает странные вещи. Но мы не должны бояться его. Поверь мне. Она поверила и протянула руку.

– Пойдем.

Сережа схватил ее за рукав, потянул на себя и толкнул в дыру. Лиза закричала, споткнулась и полетела вниз, как Алиса в Кроличью нору. Только на той стороне ее ждали совсем иные чудеса.

Пальцы нащупали бинты, опутавшие голову. Коснулись глазниц, нащупали трубку аппарата искусственного дыхания. Трубка вздрагивала каждый раз, когда слева что-то шипело и надувало ее изнутри. Над головой что-то пищало. Лиза вдруг поняла, где находится, и закричала, как будто снова оказалась на пустыре. Как будто снова все должно повториться. В палату сбежались сестры.

57

– Удобно? – спросил Шпак.

Штатный вопрос, с которого Игорь сам частенько начинал диалог. Впервые он сидел по эту сторону стола.

– Да. Пойдет, – ответил Игорь.

Сидеть лицом к окну было определенно приятней, чем спиной к нему, а вот ногам было тесно. Носок правого ботинка все время упирался в ножку стола. Игорь вспомнил, как они всем коллективом двигали мебель по четвертому кабинету в поисках научно обоснованного комфорта. И вот тебе, пожалуйста, результат.

– Тогда поехали, – сказал Шпак.

Он раскрыл серый ежедневник с надписью «Рождественские истории» и взял в руки карандаш. Взгляд из теплого и сочувственного превратился в острый и цепкий, как крючок стоматолога, которым проверяют пломбы. Из товарища по работе Игорь превратился в работу.

Историю пришлось переделать. Суть проблемы Игорь обернул в новую форму. Рассказал про отца. Про отношения с ним, помощь и смерть. Сказал, что любые цветы теперь ассоциируются с могильной искусственной зеленью, что в женских духах он часто различает запах елея и свечного воска, что мертвый отец приходил и разговаривал с ним. Шпак часто морщился и все черкал и черкал в своем блокноте. В вопросах часто мелькали дети.

Два часа спустя Шпак захлопнул блокнот, отложил карандаш в сторону и откинулся на спинку стула.

– У меня все.

– И что ты думаешь? – спросил Игорь.

– Рабочих варианта два. Гебефреническая шизофрения с поздним дебютом и глубокая депрессия с очень серьезными осложнениями. Если бы я склонялся к первому варианту, то вызвал бы санитаров. Но то, что произошло в твоей семье, не лезет ни в какие рамки.

Как отец с двухмесячным стажем я думаю, что ты неплохо держишься. Все станет на свои места, когда сын найдется, а дочь выздоровеет. Уверен, что так и будет. Но если хочешь, могу выписать капельки.

– Не надо. У меня свои. – Игорь достал из кармана пузырек «Элавила» и потряс им.

С просьбой проконсультировать вышло неловко. Он совсем забыл, что Шпак стал отцом и сейчас наверняка проходит боевое крещение грязными пеленками и ночным плачем. Те три-четыре часа, что ушли на составление вопросника, наверняка были украдены у и без того короткого сна.

– А что насчет призрака? – спросил Игорь. – Он появился до исчезновения детей.

– Я думаю, это фантазии. Ты придумал, что встречался с отцом до того, как исчезли дети. На самом деле это случилось после.

– Я ничего не придумывал.

Шпак натужно улыбнулся.

– Тут наши мнения расходятся. Ты семь раз завалил скрытый тест на достоверность, при том, что тебе прекрасно известны принципы построения вопросника.

Игорь вздохнул и посмотрел в окно. По небу летели птицы.

– Я недавно на «Врачах Ру» читал любопытную статистику, – продолжил Шпак. – Шесть из десяти клиентов у проституток обращаются к ним скорее за психологической поддержкой, чем за сексуальными услугами. Незнакомому человеку можно рассказать намного больше, чем ближайшему родственнику. Я не склоняю тебя к супружеским изменам, но если ты хотел помощи психотерапевта, тебе стоило поискать ее за пределами диспансера и города.

– Это все понятно. Но сейчас не самое подходящее время для разъездов.

– Тогда попробуй разобраться в себе сам. Ты хороший врач, Игорь, и собственные проблемы тебе должны быть вполне под силу. Я знаю, ты справишься.

58

Игорь сидел на кухне, смотрел в окно на ветку ореха и прислушивался к тому, что происходило в голове. «Ты справишься», – сказал Шпак. Черта с два. Ни хрена он не справится.

Три месяца судорожного балансирования на грани рациональных умозаключений и иррационального опыта в исполнении Прохорова Игоря Андреевича подошли к концу. Эквилибристика подобного рода не могла быть бесконечной.

После визита в диспансер он успел вернуться домой, покормить обедом сына и поговорить по телефону с женой. Марина напомнила ему про обещание сделать все для того, чтобы спасти Лизу, и сказала, что приедет домой к шести. То есть через три часа. Отсчет пошел.

Игорь чувствовал, что превратился механическую куклу, которую направили в нужную сторону, со взведенной до предела пружиной и очень чувствительным спусковым механизмом. Механизм может сработать от грохота проезжающего по дороге грузовика, от резкого движения или даже от неосторожной мысли.

Скорее всего, все то, что произошло потом, случилось бы и без разговора с Кононовым, но телефон все же зазвонил. Как будто самой судьбе не терпелось поскорее отправить Игоря в путь.

– Игорь Андреевич? – в трубке прозвучал голос Кононова. – Нам необходимо с вами встретиться, и как можно скорее.

– Что случилось?

– Пришли результаты анализов.

– Анализов? Каких анализов?

– Знаете, вы все больше напоминаете мне Аладдина. Помните такого инфантильного персонажа восточных сказок? Выпускаете злых джиннов из бутылок, а сами отходите в сторону и удивленно наблюдаете за тем, что происходит потом. А происходят, я вам скажу, препоганые вещи. Пришли результаты анализов ДНК спермы.

– ДНК чего?

– Спермы. В день, когда ваша дочь поступила в больницу, судмедэксперты брали образцы спермы. Вам никто не сказал? – Следователь выдержал паузу, как будто наслаждаясь моментом. – Значит, пожалели. Кроме того, были еще кусочки кожи, вынутые из-под ногтей девочки. Их тоже отправили на экспертизу и получили тот же результат. Так вот, образцы ДНК, взятые с тела вашей дочери, и образцы ДНК – волоски и частицы эпителия, взятые с одежды и постельного белья вашего сына, – совпадают. С вероятностью девяносто девять целых девяносто девять сотых процента можно утверждать, что насильник – ваш сын. Вот такая вот арифметика, Игорь Андреевич.

Игорь закрыл глаза и вжался спиной в спинку стула.

– Этого не может быть.

Он как Шрек. Только кажется страшным, а на самом деле добрый.

– К сожалению, может. Знаете, я вчера смотрел по телевизору шоу с Малаховым. Там женщина, тоже врач, отправила на тот свет свою дочь, элементарно не сбив ей температуру во время ангины. Но она допустила ошибку только однажды. А вы держали дома буйно помешанного четырнадцать лет. Будь моя воля, я впаял бы вам лет семь, чтобы было время подумать над своими поступками. Но это будет решать суд. Вам необходимо приехать ко мне сегодня до пяти часов. Вы меня слышите?

– Да. Слышу.

– Хорошо. Я буду ждать, – ответил следователь. – И не вздумайте убегать, или я закрою вас в изоляторе до конца следствия.

Телефон замолчал, Игорь убрал его в карман.

ДНК спермы. Отправила на тот свет дочь.

Игорь почувствовал, что падает. Проваливается, теряя контроль.

Сорвавшийся вниз канатоходец целиком переходит во власть закона всемирного тяготения, где более крупные объекты притягивают к себе более мелкие. Дерево счастья было сверхтяжелым объектом, и оно потянуло Игоря к себе.

59

О том, что Райская пустошь в недавнем прошлом был стройкой, можно было понять, только побродив по заросшему густым и высоким бурьяном участку. В зарослях амброзии и лебеды попадались кучки щебня, стопки железобетонных плит, покрытых ржавыми потеками, и глубокие осыпавшиеся котлованы. Для жилого комплекса площадью в пятьдесят тысяч квадратных метров участок в полтора гектара был маловат, и края котлованов подбирались к заборам вплотную.

После бегства застройщиков и введения конкурсного производства сторожа (их было четверо – и все четверо проявляли повышенный интерес к политике и крепким напиткам) самостоятельно урезали себе зону ответственности до площадки перед въездом, где стояло несколько грузовиков, бульдозеров и экскаватор. Ночные директора наняли четвероногих помощников, готовых контролировать периметр за одно ведро помоев в день. Основными нарушителями границы были подростки, ищущие возможность выпить и покурить, но с приходом осени они исчезли. В ноябре по пустоши гуляли только ветер и собаки.

Рывок и толчок. Лиза потеряла равновесие, но вместо того, чтобы упасть лицом в землю, полетела кубарем дальше вниз. Первый кувырок получился через плечо, а все остальные (их было бесчисленное множество) – через бок. Когда мама говорила «катись колбаской», Лиза представляла примерно такой способ передвижения, и он тогда казался ей смешным.

Шапка слетела сразу. В ушах захрустел сминаемый сухой бурьян. На мгновение открыв глаза, она видела бурое мельтешение, как если бы прыгала на скакалке и одновременно крутила головой по сторонам. Только намного быстрее, чем она когда-либо это делала. И еще быстрее. Казалось невероятным, что она вообще может кувыркаться так долго и так быстро.

Повезло, что в момент падения она держалась за лямки ранца, иначе бы точно переломала руки. Голова дважды ударилась о землю, прежде чем девочка успела втянуть ее в плечи. Ноги беспомощно болтались. Коса цеплялась за бурьян. За волосы дергало так, что казалось, вот-вот вырвет их с корнем. «Катиться колбаской» оказалось вовсе не смешно, а страшно и больно.

Ее остановил кусок плиты, присыпанный землей. Лиза с лету ударилась плечом и оцарапала ногу об изъеденный ржавчиной прут арматуры.

Она открыла глаза и увидела крутой склон, с которого только что скатилась, и просеку в бурьяне шириной в собственный рост, которую только что сама проложила. Мир вокруг кружился, как если бы она продолжала падать, но уже не так быстро. Пахло прелой травой. Глаза слезились от попавшего в них сора.

Ранец за спиной мешал встать. Она перевернулась на живот, поднялась на четвереньки и села.

Ныло плечо. Лицо горело. В волосах застряли репейники. Лиза осмотрела себя. Казалось, ее вдруг переодели в какое-то тряпье. Рукав серой куртки, той самой, которую мама не разрешала носить во дворе, чтобы не вымазать, был разорван. Из дыры торчал белый синтепон. Юбка покрылась мокрыми и грязными пятнами, колготки пошли стрелками. На правой ноге ботинка не было. Где теперь его искать?

«Я все расскажу папе. Мама не поверит. Станет опять заступаться».

Лиза встала на ноги, и вдруг удар по затылку повалил ее обратно на землю. Склонившийся над ней Сережа улыбался. Ветер трепал края расстегнутой куртки и раздувал волосы, но брат не чувствовал холода. Потому что это был не брат.

Она поняла, что ошиблась. То, что смотрело на нее сейчас, не могло ни попасть под машину, ни заблудиться, даже впервые очутившись в чужом городе. Теперь она поняла, почему Сережа ждал ее так далеко от входа в школу и почему не повернулся к ней лицом перед дырой в заборе. Злые поумневшие глаза мгновенно выдавали того, кто сидел в нем. Помнишь, как мы играли в прятки и я обещал тебя съесть? Я всегда держу свое слово.

Сережа склонился над ней, и в руках у него блестело на солнце что-то тонкое. Вспышка боли пронзила глаз. За ней еще одна, и наступила ночь. Безлунная и беззвездная темнота, в которой она услышала слюнявый шепот.

– Я очу еть на тою исюшку.

Она закричала. Мягкая пухлая ладонь зажала ей рот. Дышать становилось все тяжелее, и Лиза зубами вцепилась в ладонь. Сережа вскрикнул. Она вздохнула и откатилась в сторону. Стала на четвереньки. Поползла вверх по склону, ощупывая дорогу. К забору, который разделял обычный мир и этот кошмар. Казалось, что если она окажется на той стороне забора, в обычном мире, то все снова вернется на свои места. И она проснется.

Сережа снова вцепился ей в волосы и со смехом стянул вниз.

– И усайся.

Где-то сверху залаяли собаки.

60

Диск солнца коснулся крыши соседского дома. Четыре раза звонил телефон, и на дисплее загоралось «Жена Марина». Игорь не слышал. Смотрел в окно и думал о сыне. Сыне, которого воспитывал четырнадцать лет, которого считал прочитанной и выученной наизусть книгой.

Девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента. Это называется факт.

Сын изнасиловал и едва не убил дочку. Факт. А может, и убил. Так и будет, если Игорь просидит у окна до приезда Марины. Единственный путь к спасению дочери лежит через то место, где растет Дерево счастья. Тоже факт. По фактам это все. Переходим к выводам. А с ними сложнее, именно потому, что они слишком очевидны.

Если ты хочешь от Бога чуда, сделай для него немыслимое.

Кажется, он отдал бы все за то, чтобы провести этот день вот так – сидя у окна. И этот, и следующий. И тот, что придет за ним. И так до конца жизни. Пусть все остается так, как есть. Плохо, но не безнадежно. В двух шагах от самого поганого, что может случиться. И в шаге от самого страшного, что он может сделать.

61

Комья сырой земли, которые бросал неуклюжий пухлый подросток, не пугали, а только подзадоривали собак. Стая лаяла, визжала и рычала. Крупный истощавший кобель по кличке Туман с обрезанными ушами и ввалившимся животом разорвал брючину и теперь бросался выше, метя в горло нарушителю границы.

Рыжуха осталась на краю котлована, когда остальные погнали мальчишку к краю пустыря. Ветер шевелил ее красно-коричневую шерсть на морде, там, где за годы бродячей жизни она не свалялась в войлок, и холодил вздувшиеся пустые сосцы. Из пасти текли слюни. Вчерашний ужин и сегодняшний завтрак разделили между собой самые сильные, а ей не досталось даже помоев. Под вагончиком сторожки ее ждали шесть щенков, таких же голодных, как она сама. Собака смотрела на дно ямы и задирала нос, стараясь уловить запах. Внизу, в сваленном бурьяне, шевелилось живое мясо.

Много лет назад Рыжуху звали Бетти. Беатрис Альтберг Стайер по паспорту, который давно сгнил на городской мусорке. Там бы сгнила и она, если бы случайно не забрела на стройку жилищного комплекса «Эдем». К тому моменту запаса сил у нее хватало не больше чем на пару дней. С ее ростом тягать мусорные пакеты из контейнеров получалось плохо.

Беатрис лишилась дома летом, когда хозяйка уехала в отпуск к матери, оставив свою рыжую куколку один на один с мужем. Дима невзлюбил Беатрис после того, как она, еще будучи щенком, перегрызла шнурки на его новых туфлях. Старые счеты. Месяц – достаточное время для того, чтобы их свести.

В каждом телефонном разговоре с женой Дима жаловался на шерсть в квартире и отсутствие времени на то, чтобы покормить и выгулять собаку. Говорил про опасность, которую собаки, даже совсем небольшие, представляют для маленьких детей. (А про маленьких детей в последнее время они говорили особенно много.) Дима рассказывал про начальницу отдела на работе – сердобольную старушку, которая мечтала обзавестись шаловливой рыжей собачкой. И Хозяйка сдалась.

Сначала Дима написал на городской доске объявлений «Продам недорого американского кокер-спаниеля. Четыре года. Сука». Потом заменил «продам» на «отдам в хорошие руки». Потом удалил объявление, нацепил на Бетти поводок, отвел к супермаркету и привязал там к перилам.

– Ты предупредил, что раз в полгода Бетти надо стричь? – спросила его жена, когда вернулась

– Конечно, дорогая, – ответил он и крепко ее поцеловал.

Сердобольная старушка действительно была в судьбе Беатрис. Уборщица из магазина оказалась достаточно добра для того, чтобы отвязать от перил поводок и отстегнуть его от ошейника, но недостаточно для того, чтобы взять собаку домой.

Все это было в прошлом. А в настоящем была она, щенки, живое мясо на дне котлована и голод.

Рыжуха приблизилась к окровавленному дышащему телу и понюхала его. На шее пульсировала тонкая жилка. Чутье подсказывало, что, для того чтобы поесть и накормить щенков, нужно всего лишь перекусить ее. Жилка была намного тоньше шнурков на Диминых ботинках, но перегрызть ее было несоизмеримо сложнее.

Рыжуха наклонилась и лизнула кровь с лица. Тело чуть шевельнулось, и собака отпрыгнула в сторону. Вновь понюхала воздух и прислушалась. Теперь уже не к лаю стаи на краю пустыря и не к шуму ветра, а к себе. Но внутри не было ни решительности, ни злости. Слишком долго ее предки ели «Роял Канин» и стриглись в парикмахерских для животных. Только страх и отчаяние. Слюни перестали течь, и на глазах собаки выступили слезы.

62

Солнце скрылось за крышей соседского дома. Тень забора подползла к окну и скоро должна была забраться в комнату. На часах было десять минут шестого. Если ничего не делать, время все решит за тебя, но не в твою пользу. Наползет, как тень от забора, и утопит в о мраке.

Они похоронят дочь, а сын до конца дней своих отправится на принудительное лечение. Они смогут его навещать, если, конечно, захотят после всего того, что он натворил. По вечерам после работы Игорь станет подолгу смотреть телевизор, а Марина – планшет. В папке «Фотографии» больше трех тысяч снимков – такой альбом можно рассматривать до конца жизни.

Теща была права. Дети, которые не должны были родиться, – не должны рождаться. За каждую попытку обмануть Бога человек будет жестоко наказан. Но выход есть. Перехитрить Бога может Другой Бог.

Игорь вернулся в настоящее и мысленно двинулся по альтернативному пути. Они позабудут о Сереже. Лиза, Марина. Да и все остальные. Для них он пропал без вести. Полицейские год за годом будут включать Сережу в свои списки. Сначала его фото будет на титульном листе, потом на первой, второй, третьей страницах. Так день за днем оно будет двигаться к концу списка и в итоге попадет в архив.

Никто ничего не заподозрит. У них останется Лиза. Возможно, она слегка изменится. Иногда ей в голову будут лезть странные мысли, и, возможно, придется прибить в ванной еще одну полку для пенок и шампуней. Но она будет жить, и она будет видеть. Разве этого мало?

Конечно, этим все не закончится. И еще лет через пятнадцать однажды ночью в ванной тонкие мертвые пальцы снова постучат по стеклу. Ты ведь не собираешься выкалывать ему глаза и зашивать рот? А может быть, Сережа выберется из-под кровати или из шкафа. Твой дом – это его дом, и ему не требуется приглашение, чтобы войти. Но при встрече Игорю будет что сказать. Потому что смерть сына будет не только жертвой, но и наказанием. Жестоким и справедливым.

63

Сначала был смех, безжалостный и долгий. Потом собачий лай. Потом рычание, треск рвущейся ткани и визг. Потом все исчезло.

Сквозь боль Лиза почувствовала, как по щеке скользнуло что-то теплое и влажное. Она отдернула голову и вдруг поняла, что тяжесть, придавливавшая ее к земле, исчезла. Лиза села. Вокруг нее была красная чернота. Собственный плач мешал прислушаться. Она прикрыла рот дрожащей рукой и задержала дыхание. Далеко, на краю пустыря, лаяли собаки. Почему они убежали? Она вспомнила звуки, предшествовавшие освобождению, теплое прикосновение и резко взмахнула рукой. Собака коротко взвизгнула и отскочила, сминая сухой бурьян. Они прогнали его. Неизвестно почему, но собаки за нее заступились.

Лиза коснулась пальцами глазниц и вскрикнула от боли. Что он сделал? Как это могло случиться? Вот так – вдруг, посреди бела дня, через несколько минут после того, как она вышла из школы.

Переборов боль в груди, сопровождавшую каждое движение, девочка сбросила со спины ранец. С трудом удержалась, чтобы не упасть снова на спину. Если бы она могла умереть прямо здесь и сейчас, то не стала бы сопротивляться. Не страх смерти, а страх перед тем, кто вселился в Сережу, толкал ее вперед. Где-то наверху должен был быть выход.

Лиза встала на четвереньки и поползла вверх по склону. Быстрее. Он скоро вернется. Склон был слишком крутой. Земля осыпалась, и Лиза скатывалась вниз. После двух неудачных попыток она стала карабкаться под углом. Пеньки сломанного сушняка впивались в ладони, но она этого не чувствовала. Спектр ощущений сузился до красной черноты перед глазами и лая собак в ушах. Склон вдруг сменился площадкой, и порыв ветра обжег холодом мокрое от крови лицо. Она протянула руку и нащупала перед собой гладкий лист металла. Забор. Ни голосов, ни шума машин по ту сторону, ни дыры, через которую она собиралась сбежать из этого кошмара, не было.

64

Тень забора накрыла подоконник и коснулась его предплечья. Игорь отдернул руку.

Пора, пока не стало слишком поздно. Он взял в руки телефон и посмотрел на часы. Половина пятого. Шматченко говорил, что важно успеть до полуночи. Игорь нашел нужный номер в списке контактов и нажал вызов.

– Алло? – Уставший голос Доронина звучал как из могилы, чем в некотором смысле и являлось отделение интенсивной терапии.

– Валера, это Игорь. Есть две минуты? Ты еще на работе?

– Дежурю.

– Как Лиза?

– На четверть часа приходила в себя, потом мы вкололи ей «Профопол», и она опять заснула.

– Она что-нибудь говорила?

– Да. Кричала и отгоняла от себя какого-то Сережу. Систолическое давление упало ниже восьмидесяти. Пульс слабый. В общем, неважно.

– Но не хуже, чем днем?

– Говорю же, что неважно, – сказал Доронин, возможно, это означало, что хуже некуда. – Стабильно тяжелая. Я не хочу тебя пугать, но…

– Стой. Не надо, – перебил его Игорь. – Ничего не говори. Я все понимаю. Хотел бы понимать меньше, но образование не позволяет. Мне нужно, чтобы ты дотянул ее до утра. Гарантированно дотянул ее до моего прихода, понимаешь? До девяти часов утра. Сейчас поздно светает.

– Игорь, мы будем бороться за нее и до утра, и после того, как утро настанет. И сделаем все возможное.

– Хорошо. Сделайте все возможное, а невозможное оставьте на меня.

– Что?

– Ничего.

– Игорь, с тобой все в порядке?

– Да. Мне нужно, чтобы она продержалась до утра. Дай мне слово. Я прошу тебя, пообещай мне, что она доживет до утра.

– Игорь, я делаю все, чтобы она жила.

– Ты обещаешь?

– Я прикачу кресло из ординаторской в палату и не буду отходить от нее.

– Спасибо. Мы все исправим. Это точно. Я совершенно уверен, что с нашим ребенком все будет хорошо.

Он вдруг услышал собственные слова, и волосы зашевелились на затылке. Эти же слова он говорил ночью четырнадцать лет назад, сидя с женой на кровати и глядя на лежащий у ног кухонный нож. Все повторяется. Или же он сам все повторяет.

Часть третья

Иди ко мне!

Если случится ночь, мы станем пить чай.

Иди ко мне!

Я объясню тебе смысл слова «прощай».

Иди ко мне!

Если выпадет снег, ты ляжешь чуть раньше меня.

Иди ко мне!

Слышишь? Это говорю тебе я.

Ко мне!!!

Константин Кинчев, «Алиса»

1

По путив мансарду на него вдруг навалилась странная усталость. Мозг работал кристально чисто и остро, а тело не слушалось. Ослабевшие ноги неуверенно и медленно переступали со ступеньки на ступеньку. Ему приходилось хвататься рукой за перила и тянуть себя наверх. То же самое испытывали по дороге на эшафот герои Мориса Дрюона в книге «Проклятые короли», которую он читал в юности. Но была одна нестыковка. В своей истории Игорь был палачом, а не жертвой.

Он толкнул дверь и вошел в комнату к сыну. Сережа сидел за столом, сложив руки перед собой. Перед ним на столе лежали закрытая тетрадь и карандаш. Нижний уголок обложки тетради был слегка отогнут.

Не хочешь заглянуть? Может быть, на этот раз вместо кладбища надежд ты обнаружишь здесь исповедь убийцы и насильника?

Игорь раскрыл тетрадь, перелистнул несколько пустых страниц и закрыл. Сережа не обернулся, но напряжение, с которым он следил за каждым движением отца, легко читалось в его позе. Игорь открыл дверцу шкафа и, порывшись, взял со средней полки толстый вязаный свитер с оленями.

– Надевай, – сказал он и положил свитер на стол рядом с тетрадью.

– Уда дем, па? – поинтересовался Сережа.

– Едем ловить птиц.

– Иц?

– Да, птиц, сынок. Или червей. Кому как больше нравится. Они водятся на Поле чудес. Очень интересное место, я тебе скажу. Ни Буратине, ни Якубовичу такое и не снилось. Чем-то напоминает нашу полянку у реки. Там тоже есть огромное сухое дерево, и в нем тоже есть дупло, в котором живет… Я не знаю, что в нем живет. Что-то живет. Не важно. Одевайся.

Сережина куртка после стирки не высохла, и Игорь достал с антресолей пуховик. Для часовой прогулки по лесу так будет даже лучше.

Только оказавшись с полностью одетым сыном в прихожей, Игорь понял, что Сережей надо было заканчивать, а не начинать сборы. Он подвел сына к входной двери и посадил на пуф.

– Подожди меня здесь. Я быстро.

В центральном шкафчике кухни Игорь отыскал трубочки для молочных коктейлей. Достал рулон скотча из нижнего ящика под духовкой и застыл перед раскрытым верхним правым ящиком, в котором хранились столовые приборы. Нож либо топор для рубки мяса?

Он не мог решить, что лучше, потому что не знал, что именно он будет делать.

Игорь хорошо представлял себе завтрашнее морозное утро. Он трясущийся, побелевший от холода быстрыми шагами выходит из леса и направляется к покрытой инеем машине. В руках он сжимает пластиковую бутылку из-под «Ессентуков 17», которая сейчас наполовину пустая стоит на столешнице рядом с печкой. В бутылке мутная коричневатая жидкость. Он садится в машину и едет спасать дочь.

Не менее четко он представлял, как будут развиваться события сегодня, после того как они доберутся до места. Мрачный путь по ночному лесу. Ветки и грязь под ногами. Луна в небе и грызущее чувство вины внутри. Вот они стоят у подножия Дерева. Под ногами бугорки могил. На фоне светлого неба четко проступают силуэты висящих на дереве предметов. Можно сосчитать дырочки в ошейнике Вильгельма. Он стоит за спиной у Сережи и держит в руке топорик для рубки мяса или нож. А дальше воображение упирается в черноту. Вырезанный из киноленты кусок, который должен соединять завтра и сегодня. То невообразимое, которого требует Бог в обмен на чудо.

Чтобы покончить с размышлениями, Игорь взял первое, что попалось под руку, – средний нож из набора. Зажал его в кулаке. Не мелковат? Заглянул в ящик. Большого ножа не было. Рыться в заваленной грязной посудой раковине Игорь не стал. Какая разница – и тем и другим сделать задуманное будет одинаково сложно. Он завернул нож в пустой пакет и сунул сбоку за пояс. В машине он переложит сверток в бардачок.

Сережа неподвижно стоял перед входной дверью, как бычок перед отправкой на бойню. Пуховая куртка только усиливала сходство. Взгляд упирался в стену. Из-под сдвинутой набекрень шапки выглядывали взмокшие от пота волосы. На ногах коричневые ботинки с развязанными шнурками.

– Ты вырос настолько, чтобы заинтересоваться писюшкой сестры, но так и не научился завязывать шнурки на бантик, сынок, – сказал Игорь, наклонившись перед сыном.

Вещи были собраны в пакет (оставалось только захватить из сарая лопату), Сережа был одет и обут, но вместо того чтобы открыть дверь и шагнуть за порог, Игорь сел на пуф рядом с сыном. Предстоял не поход в магазин и не поездка к морю. От волнения его мелко трясло. Он полез в карман, достал пузырек с «Элавилом» и бросил две таблетки в рот. Для более-менее взвешенного состояния этого, конечно, было мало. В борсетке лежали две ампулы «Фентанила», но Игорь сомневался, что сможет после инъекции вести автомобиль.

В голове тикала секундная стрелка. Если Марина застанет их у входа – он никуда не поедет, если под Деревом счастья он окажется позже полуночи – ничего не выйдет. И все же он медлил. Хотелось напоследок что-то сделать или сказать. Попросить прощения у сына? Рано. Прочитать молитву? Если бы он знал хоть одну. Игорь закрыл глаза и обхватил лицо ладонями.

– Ты все делаешь правильно, – сказал он себе. – И ты окончательно убедишься в этом, когда вернешься.

Прозвучало бодро, но особой решительности не придало. Казалось, что он покидает свое жилище навсегда. Игорь провел ладонью по стене. Коснулся зеркала, сжал мягкую спинку кресла. Как вытягиваемый из раковины рак-отшельник, он цеплялся за все, что попадалось под руку. Но обстоятельства были сильнее. И в конце концов, как будто признав собственную беспомощность, он бросил ключи от дома на тумбочку, крепко взял сына за руку, вышел наружу и захлопнул дверь.

2

Небо заволокло тучами. Тускло горели фонари. Из-за гололеда светофоры отключили, и мерцающие желтые огни отражались в черном асфальте. По прогнозам синоптиков, ночью должен был пойти снег.

На перекрестке Мира и Тургенева машин не было. Горел красный. Игорь встал в правый ряд и включил поворотник. Последний раз направо он сворачивал здесь давно. Когда ездил на отцовской «шестерке».

Как сейчас выглядит этот дом? Хотя правильнее будет сказать «место» – филиал компании, головной офис которой расположен в лесу на Кавказе. С нынешними темпами застройки там почти наверняка стоит многоэтажка, облицованная керамогранитом, с магазинами на первом этаже. Он зайдет в один из них. Продуктовый. Купит водки с чебуреками. Да-да. С чебуреками. Он никогда не встречал чебуреков на прилавках супермаркетов, но в этот раз они там точно будут. И спросит у кассирши, в какой подсобке живут привидения.

Хотя с другой стороны – дому далеко за сто. Должно быть, памятник архитектуры. Может, и не снесли. Стоит же на Кирова старая церковь без крыши и с заколоченными окнами. Обнесли забором, чтобы дети и бродяги не лазили, – и все. Он представил сгнившую лестницу, уводящую в ночное небо, хруст битого шифера от провалившейся кровли под ногами и ветки, растущие из пола. А еще там будут десятки, а может и сотни объявлений «ПРОПАЛИ ДЕТИ», криво прилепленные к облупленной штукатурке, упавшим балкам перекрытия и гнилым дверям.

Отыскать в зловещих развалинах воскресшего мертвеца и взять его в попутчики. Отличный план. Но ты едешь не в ту сторону. На Дзержинского сворачивай налево. Оттуда до работы минут десять, не больше. Пижамы вам выдадут. И если поторопитесь, успеете на ужин.

3

Две недели, пропущенные когда-то в автошколе из-за гриппа, эхом напоминали о себе каждый раз, когда Марина сдавала задом. К подъезду перед домом она смогла въехать только с четвертого раза. Видела бы эти пируэты сегодняшняя пассажирка – толстая тетка из категории «как бы чего не случилось», и ее саму пришлось бы лечить от инсульта.

Ключей в сумке не оказалось, и Марина вслух выругала себя за то, что до сих пор не сделала дубликат. Нажала на кнопку и прислушалась, как в доме запиликал звонок. Изо рта шел пар. Синоптики не врали – дело шло к снегу.

Свет горел только в окне прихожей. Игорь мог смотреть телевизор в темноте, но мерцания в гостиной она не заметила. Может быть, лег спать? Тогда дело дрянь. Не добудишься, хоть из пушек пали.

Марина нажала на кнопку еще дважды. Наклонилась и посмотрела в щель между стеной и калиткой. Машины во дворе не было видно. Как не было видно и язычка замка. Марина опустила ручку и вошла во двор. Игорь всегда запирал калитку, чтобы дети не выбежали на улицу. Как оказалось – очень неэффективная мера.

На пороге перед входной дверью, которая тоже оказалась незапертой, лежала облепленная грязью кроссовка небольшого размера – женского или детского. Марина подняла ее и поднесла к глазам. Шнурки были перерезаны. На одном из концов болтался крупный, забитый грязью узел. Марина дважды стукнула находкой о порог, отбивая подсохшую грязь, и вдруг увидела знакомую сеточку на носке.

«Это просто какое-то дурацкое совпадение. На свете существует миллионы синих кроссовок «Рибок» тридцать восьмого размера с сеточками на носках», – подумала она.

– Игорь! – позвала Марина мужа, шагнув через порог.

Машины не было, но на тумбочке в прихожей лежали два комплекта ключей от дома: Игорев брелок – коричневая полоска замши с надписью «WELCOME HOME», и ее позолоченное колечко, исчезнувшее чуть меньше недели назад.

Не разуваясь, Марина направилась наверх, в комнату Сережи.

Несмотря на ключи и незапертые двери, дом был пуст. На диване никто не спал, и телевизор не работал. Дверца верхней полки вещевого шкафа была приоткрыта. Марина заглянула внутрь – исчез Сережин пуховик. На кухне ящики шкафа были выдвинуты, а на полу валялись трубочки для коктейля.

Марина в сотый раз набрала номер мужа, и Игорь в сотый раз не взял трубку. Она позвонила свекрови.

– Здравствуйте, мам. А Игорь не у вас? – Надо было говорить как можно меньше, чтобы не выдать своего смятения.

– Нет. Не было. А что случилось?

– Да нет. Ничего. Просто не могу дозвониться. Ладно. Я вам потом еще позвоню.

Марина сбросила вызов.

Кроссовка и ключи, пустой дом с незамкнутыми дверьми и разбросанными вещами – что все это значит? Сережа вернулся? Игорь нашел его? Но тогда почему никто ничего не сказал ей? Или это шутка? Чья-то глупая злая шутка. Патологически злая шутка. И пошутить так мог только Игорь. Как выглядели пропавшие кроссовки и брелок, знал только он. Но зачем ему это?

Допустим, я болен.

Так можно объяснить все что угодно. Слишком удобное допущение, чтобы быть правдой.

Допустим, я болен.

Ладно, допустим. Тем более что других версий нет. Допустить это несложно, если вспомнить идиотские и неуместные вопросы, апатичные поиски сына, вспышку ярости у кровати мамы и собственное письменное признание. Но если он так тяжело и страшно болен, то кроссовка с ключами – не шуточная бутафория, а улика.

Она вдруг почувствовала, что надо спешить. Время утекало как вода. Сочилось последними каплями сквозь пальцы умирающего в пустыне. Инстинкт толкал ее за дверь. Быстрее. Быстрее. Они не могли уехать далеко. Но память удерживала на месте. Не надо. Так ты уже пробовала неделю назад. Так не пойдет. Марина села на диван и закрыла лицо руками. Понимание. Для дальнейших действий требовалось понимание происходящего.

«То есть ты ищешь объяснений? Тогда тебе наверх. – Мысль выпрыгнула из водоворота пустых размышлений, как запеченный кусочек хлеба из тостера. – Если, конечно, тетрадь все еще там, где ты видела ее в последний раз».

4

«Заходите в мой дом. Мои двери открыты». – Игорь вспомнил, как Наташа с ярко накрашенными губами встречала его ночью на пороге ночлежки.

Дверей не было. Как не было и самого дома. Хрущевки, соседствовавшие с ночлежкой, стояли, как и прежде, а на месте полуразрушенного кирпичного особняка была детская площадка.

Игорь заглушил двигатель и вышел из машины

– Никуда не уходи, я сейчас вернусь, – сказал он Сереже.

Нащупал в кармане брелок сигнализации и только после этого захлопнул дверь.

Единственный фонарь висел у дальнего подъезда, и если бы не свет окон, двор погрузился бы во мрак. Припаркованные на ночь машины плотным кольцом обжимали огороженный высоким бордюром газон. За полосой жухлой, вытоптанной травы в густых сумерках шевелились длинные тени.

Площадка состояла из комплекса избушек на высоких столбиках, похожих на вьетнамский поселок на воде, горок, пары висячих качелей и карусели. На площадке играли дети.

Игорь еще раз обвел двор взглядом. Где ее здесь искать? Под землей? Или спросить у ребят про тетю с пробитой головой в оборванном сарафане? Он посмотрел в сторону качелей и услышал тихое неровное пение.

Раз, два, три, четыре —

Кто не спит у нас в квартире?

Всем на свете нужен сон.

Кто не спит, пусть выйдет вон.

Их было четверо. Две девочки постарше качались на качелях. Они были без шапок, и их длинные волосы развевались в воздухе с каждым взмахом. Совсем маленький мальчик, укутанный в толстый пуховик, ходил по краю песочницы, для равновесия расставив руки в стороны. Еще один, постарше, собирался скатиться с горки. Парень как-то неуклюже забирался по лесенке вверх. Не шагал, а подтягивался на руках, переставляя со ступеньки на ступеньку обе ноги одновременно. Оказавшись на вершине горки, он сел. Пустая правая брючина с пришитым к ней ботинком подогнулась и оказалась под ним, но как будто ему не мешала. Все четверо, не отрывая взгляда, смотрели на Игоря. В сумраке не было видно лиц – лишь серые пятна, окруженные чернотой, и сверкающие на морозе белки глаз.

– Присматриваешь гостинец? – спросил голос из-за спины. – Не там ищешь.

Игорь понял, что дети смотрели не на него. Он повернулся. Темная фигура заглядывала в окно машины.

– Даже так? – спросила Наташа. – Годы прошли, но ты остался мастером сюрпризов. Твой пассажир несколько меняет наши планы.

Она повернулась к нему. Медленно, как в кино, открывая обезображенное смертью лицо. Так же нарочито медленно много лет назад она впервые раздевалась перед ним. Губы изогнулись в уродливом оскале, который должен был обозначать улыбку.

Игорь отступил на шаг, но не отвел взгляда от двух белых точек, тускло светящихся в провалах глазниц. Он больше не пытался убедить себя в том, что перед ним плод больной фантазии. Он принял правила Игры, принял Бога, живущего под Деревом счастья, а значит, стал ближе к чуду, о котором собирался просить.

– Я не поеду с тобой, – сказала она. – Встретимся на месте. А жаль. Показала бы тебе короткую дорогу через военную часть. Тряхнули бы стариной. Снова ты за рулем, а мы на заднем сиденье. Твой мальчик, кажется, в последнее время проявляет интерес к противоположному полу. Я могла бы его удовлетворить в полном объеме.

Она направилась к Игорю, но вдруг резко остановилась и отступила на шаг.

– Он ждет тебя. – Веселье в голосе вдруг сменилось раздражением. – Поезжай. Встретимся на месте. И не забудь вытряхнуть соль из карманов.

5

Тетрадь по-прежнему лежала в среднем ящике стола. Марина открыла последнюю запись, сделанную три недели назад, пробежала глазами по строчкам и мысленно перенеслась в тот момент, когда стояла перед мужем с новорожденным сыном на руках. Она вспомнила, какое облегчение испытала после рождения сына, связанное не столько с появлением ребенка, сколько с окончанием беременности. Вспомнила растерянное лицо Игоря. Вспомнила, как ее охватил страх, когда она впервые увидела Сережу, когда поняла, что дефект неустраним и со страшным заболеванием сыну придется прожить всю жизнь.

Запись не давала ответа на вопрос, куда ушел Игорь, зато порождала некоторые довольно неприятные догадки. «Наташу никто не искал». «Я долго обдумывал обращение в милицию, но побоялся оказаться за решеткой». Это был даже не намек, а признание, которое Марина мгновенно связала с запомнившейся первой строчкой.

«Допустим, я болен».

Она закрыла тетрадь и оглядела комнату: журналы в шкафу, портрет Фрейда, компьютер. Взгляд остановился на открытой двери.

Уходи. Пока еще не поздно, уходи отсюда. Ничего хорошего не ждет тебя в этом кабинете. Объяснения, которые предлагает тетрадь, тебе не нужны. Это все ложь. Не знаю, найдешь ли ты Сережу после того, как прочтешь все, что там написано, но Игоря ты потеряешь наверняка. Да, Игорь явно нашел сына. Но причин, по которым их сейчас нет дома, могут быть миллионы. И необязательно выбирать из них самые ужасные. Они могли просто отправиться в магазин. Ты тоже уходи. Задвинь ящик стола и уходи.

Но у ее рук и у ее глаз как будто были собственные соображения на этот счет, и пальцы вновь коснулись обложки тетради. На этот раз она начала читать с середины первой записи, с того места, где остановилась в прошлый раз, когда пришла за деньгами на погашение кредита.

Бесплодие. Значит, так ситуация выглядела его глазами? Сколько недосказанного и обидного.

Чувствовал себя кастратом. Могла ли она не знать?

Могла. Про непроходимость маточных труб она впервые услышала после четырех лет замужества. А вот флирт с Наташей и мысли о ребенке на стороне – это подлость. Непростительная подлость.

Марина читала быстро, по профессиональной привычке мельком пробегая неинформативные куски и сосредотачиваясь на тех местах, которые могли оказаться полезны. Девятая запись заканчивалась словами: «…Вопросительный знак в конце строчки «Заключение врача». Жирный. Твердый. Взвешенный. За него я и зацепился». С ней вдруг произошло то же самое. Зацепилась и споткнулась. Перечитала абзац еще раз и вспомнила, как рисовала тот вопросительный знак на подоконнике в больничном коридоре, после того как вышла из кабинета врача.

Большая часть событий, описанных в тетради, была ей знакома. Она сама была их участницей или слышала о них от мужа. Но никогда раньше эти события не представлялись ей в таком мрачном и безысходном свете. Реальность, преломившись сквозь сознание Игоря, превращалась в кошмар. Кошмар настолько правдоподобный, что по спине пробегали мурашки.

С лестницы потянуло холодом, и она услышала, как внизу хлопнула дверь.

Забыла закрыть?

Игорь убил Сережу и вернулся за ней. Сейчас он войдет в кабинет и застукает ее с поличным. Скорее всего, правую руку он будет неуклюже прятать за спину.

Господи. Господи Иисусе. Нижняя ступенька лестницы громко скрипнула под тяжестью тела. Поздно бежать. И некуда прятаться.

Я же говорила, что нужно не читать, а бежать. А что теперь?

Она мгновенно представила, как продолжает сидеть спиной к двери после того, как скрипнет последняя ступенька и муж остановится на пороге кабинета. Когда-то в молодости он часто подходил к ней сзади (чаще всего когда она мыла посуду) и закрывал ей ладонями лицо. Дурачась, она называла его то Петей, то Славой. Было весело. Потом, годы спустя, похожим образом он играл с детьми. Кажется, этот трюк появился после того, как они сходили в кино на «Ледниковый период».

– Где наш сладенький малыш? – Игорь заходил в комнату, прикрыв ладонями глаза.

Потом вдруг резко отрывал ладони от лица, скалил зубы и становился в стойку саблезубого тигра.

– Вот он!

До лестничной площадки оставалось две ступеньки, когда сквозняк принес снизу странный запах. Она потянула носом воздух. Пахло как из пачки с прокисшим соком. Шаги замерли.

– Извини, что вошла без приглашения, подруга, – сказал постаревший, едва узнаваемый голос, – но ты не закрыла дверь.

6

Сто восемьдесят. В зеркале заднего вида исчезли огни города. Прерывистая разметка слева слилась в сплошную. Картинка в пятне света перед капотом замерла. Если бы не шум ветра за стеклом и не дрожь кузова на мелких выбоинах, можно было бы подумать, что машина стоит на месте.

Сережа молчал. Время от времени Игорь то оборачивался, то заглядывал в зеркало, чтобы убедиться, что сын на месте.

И что? Ты собрался убить собственного сына? Ты даже не уверен, что это сработает. И Лиза, не забывай, не твоя дочь. Ты даже не знаешь, кто ее настоящие родители. По сути, ты хочешь убить собственного ребенка, чтобы спасти чужого.

Она мне не чужая.

Не родная. А это одно и то же.

Чтобы отвлечься от болтовни в голове, Игорь включил приемник.

– Топ анекдотов за неделю на волне «Юмор ФМ»! – радостно сообщил молодой мужской голос.

Из динамиков посыпались сальные шуточки, обычные для позднего часа и радиоволны:

– Девушка говорит гинекологу: «Доктор, у меня на интимных местах совсем не растут волосы».

– Раздевайтесь и садитесь в кресло.

Слепя дальним светом, навстречу пронесся автомобиль.

– А сколько раз в день вы занимаетесь сексом?

– Раз восемь-десять.

– Ну, тогда у вас все в норме, на автотрассах трава тоже не растёт!

Из динамиков ударила волна идиотского смеха, и живой смех раздался сзади. Сережа хохотал и бил ногами в спинку сиденья так, словно ему щекотали пятки.

– Возвращается домой муж. А у жены любовник…

И снова взрыв смеха. На этот раз опережающий публику в студии. Игорь выключил магнитолу. Голос диктора исчез. Остался только смех. Громкий и пронзительный. Горячий поток воздуха из печки напомнил летний ветер из окна. Игорь посмотрел в зеркало, приготовившись увидеть в нем Наташу и Шматченко.

– Сережа, хватит.

Слова утонули в истеричных звуках. Как будто Игорь просто беззвучно шевелил губами. Выключенный приемник вдруг заговорил снова:

– Два вопроса на армянское радио! «Что может быть хуже умственно отсталого ребенка?» Ответ: «Мертвый ребенок». «Что может быть хуже сумасшедшего отца?» – «Отец-убийца».

Игорь ударил кулаком по консоли, и магнитофон замолк. Но Сережа продолжал смеяться. Сердце застучало чаще. Игорь сжался в ожидании пухлых ладоней на шее.

– Ты слышишь, что я тебе говорю? – Игорь повторил уже громче: – Прекрати смеяться.

Сережа не слышал. Он смеялся так громко и так долго, как никогда в жизни. По телу Игоря прокатила волна дрожи. Странно, что после всего пережитого и особенно в преддверии того, что он собирался сделать, он еще не утратил способность бояться.

– Заткнись! – заорал Игорь в полный голос и ударил по тормозам.

Машина пошла юзом. Сережа стукнулся лицом о подголовник переднего сиденья. На панели под спидометром заморгал датчик АБС. Смех оборвался, как будто его и не было. В зеркале появилось непроницаемое спокойное лицо Сережи. Ни намека на улыбку. Глаза смотрели прямо перед собой в спинку кресла. На лице его была абсолютная пустота. С этим выражением лица он чистил зубы, ел, рисовал кресты. Возможно, с ним же насиловал сестру и выкалывал ей глаза.

7

Во сне она снова могла видеть. Лиза стояла в Сережиной комнате и смотрела на шкаф. На первый взгляд шкаф был ничем не примечателен. Но если присмотреться, видно, что это очень глубокий шкаф, в который может уместиться взрослый человек, если сядет на пол. В шкафу что-то шуршало.

Она не хотела знать, что там внутри. Сережин шкаф был чем-то вроде секретной комнаты Синей Бороды. Открыть его означало шагнуть в кошмар. Однажды она уже совершила эту ошибку и больше не собиралась ее повторять. Когда пару недель назад из шкафа сильно воняло дохлыми мышами, она не стала его открывать, и ничего не случилось. Не надо открывать и сейчас.

День подходил к концу. Квадрат света из окна перелез с пола на стену. Тени ножек стола вытянулись и почернели. Она подошла к стене и щелкнула включателем. Электричества нет. Выхода нет тоже: дверь снаружи заперта на шпингалет, а окно зарешечено.

Что-то, как будто когтями, заскребло по дверце шкафа изнутри. Похоже на птицу или мышь. Но Лиза точно знала, что это не могло быть ни мышью, ни птицей. Это вообще не могло быть ничем живым.

8

Пошел снег. От мельтешения крупных белых пятен и ритмичного взмаха «дворников» сознание провалилось в безвременье. Мысли и чувства исчезли. В таком состоянии Игорь проехал несколько часов и счастлив был бы преодолеть всю дорогу. Аварии он не боялся. Это было бы слишком легко.

Мозги включились под Тихорецком. После третьего знака ограничения скорости справа у дороги появился ярко освещенный двухэтажный пост ГИБДД. Около прожектора стоял человек в форме и постукивал жезлом себя по бедру. Один взмах – и на погоны упадут новые звездочки. Не каждому доводится остановить маньяка и спасти ребенка. Спасти одного и убить другого. В момент взмаха жезл превратится в серп в руках смерти.

Хотя нет. Вряд ли звезды. Игорь еще не сделал ничего противозаконного. Он пока что всего лишь бледный дрожащий водитель с ножом в бардачке, лопатой в багажнике и ребенком на заднем сиденье. Намерения? А кто их сможет доказать? И все же даже получасовая проволочка будет хуже многолетнего тюремного заключения. Он опоздает.

В зеркале появились еще две пары фар. Полицейский поднял жезл.

«Вылезайте из машины с поднятыми руками». – Игорь боялся этих слов и в то же время краем сознания хотел их услышать. Он не ослушается того, кто живет в земле под Деревом счастья. Он сделает все как надо, но ему помешают. В каком-то смысле это было бы спасением. Но вместо того чтобы шлагбаумом опустить жезл сверху вниз, полицейский покрутил им. Проезжай.

9

Первый раз они остановились на заснеженной площадке в сорока километрах от Краснодара. Сережа, не отходя от машины, быстро сделал свои дела (Игорь помог ему с ширинкой) и залез обратно. У Игоря, несмотря на все старания, так не получилось. Мочевому пузырю было плевать на трагичность ситуации и недостаток времени. Пришлось идти в заброшенное строение на краю площадки, которое Игорь сначала принял за автосервис.

На обратном пути Игорь заметил у разрушенной стены прямоугольный деревянный каркас, обтянутый тряпкой. Дрова. Он забыл про дрова. Два трехметровых бруска и еще два покороче вполне могли заменить шесть клеток из ивовых прутьев. Каркас выглядел слегка отсыревшим, но не гнилым. Чтобы их поджечь, нужно купить жидкости для розжига на заправке.

«И не забудь про спички или зажигалку», – напомнил себе Игорь.

Он толкнул конструкцию ногой, и та перевернулась, открывая надпись на выцветшей тряпке.

«Горячие чебуреки».

Игорь поднял глаза и посмотрел вокруг. Все верно. Дровами он запасался на прежнем месте. Ритуал – это повторение. А Место, со слов Шматченко, любило ритуалы. У придорожной гостиницы Игорь остановился уже не случайно.

Мотель по-прежнему работал и даже не сменил вывеску. Не горела буква «Э», но Игорь узнал бы это место и безо всяких надписей. Стоянка была забита грузовиками.

– Вам повезло. Остался единственный номер, – скажет ему девушка у стойки администратора.

Та самая девчонка – с жирно намазанными губами, в расстегнутой чуть не до пупка рубашке. Она будет килограмм на тридцать толще, может крашенная в блондинку.

Протянет ему ключ, и он зажмет пластиковый жетон с номером в кулаке.

– Седьмой, верно? – спросит он, и она посоветует ему чаще играть в лотерею.

В гостиничном номере все будет так, как было в прошлый раз. И, моясь в душе, он услышит стоны за стеной. В номере будет стоять двуспальная кровать. Постель будет вонять плесенью, и ему придется делить ее с сыном.

Чтобы получить чудо – ты должен сделать невозможное. А чтобы сделать невозможное, ты должен хорошенько к нему подготовиться и выспаться.

Не надо никаких подготовок. Дай бог Доронину продержаться до девяти. Игорь нажал на газ, и машина рванула вперед.

10

Быстро темнело. Лиза с трудом различала надписи на корешках Сережиных учебников, зато все отчетливее слышала шорох в шкафу, который теперь превратился в поскребывание. Один очень длинный день, протяженностью в десять лет, скоро должен закончиться. Даже Винни-Пух на стене понимал это и смотрел на нее с сожалением.

Что там в шкафу? Что вылезет оттуда, когда станет совсем темно? Лучше заглянуть сейчас, пока еще хоть что-то видно. Лиза подошла к шкафу и потянула за ручку.

– Спасибо, – прошептал женский голос, как если бы, открыв дверцу, Лиза сорвала печать с губ.

В шкафу на уровне глаз висели Сережины штаны и куртки, но Лиза смотрела вниз, в правый дальний угол, туда, где обычно прятался Сережа. В углу, сгорбившись, сидела грязная женщина в лохмотьях. Ногти в последний раз проскребли по дну шкафа. Женщина убрала с лица сальный клок волос и посмотрела на девочку влажными мутными глазами.

– Иди ко мне, доченька.

Это была нищенка. Нищих Лиза видела много раз, столько же, сколько бабушка Вера брала ее с собой в церковь. Красное бугристое лицо, крупный припухший нос, тоже красный, обветренные губы и огромные темно-коричневые мешки под глазами. Краснотой лица женщина сильно напоминала покойного деда Петю, когда тот возвращался с охоты или рыбалки.

– Иди ко мне, доченька.

Женщина протянула руку, и Лиза отступила на шаг. Недавний кошмар, о котором и вспоминать было страшно, начинался с протянутой руки.

– Я не ваша дочка.

– Моя. Я пришла за тобой, доченька.

Лиза отошла еще на шаг. Рука нищенки продолжала тянуться. Ладони были покрыты мелкими царапинами и ссадинами. Под короткие ногти забилась грязь. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от лица Лизы и мелко задрожали.

– Я думала, что ты попадешь к хорошим родителям. Что они будут любить тебя. Если бы я знала, что они за люди, я никогда бы не отдала им тебя. Поверь мне – никогда. Пойдем.

– Я не ваша дочь, – возразила Лиза. – Я никуда не пойду.

Она хотела с силой захлопнуть дверцы шкафа, но вместо этого лишь слегка прикрыла их. Из шкафа донеслись всхлипывания.

– Пойдем. Говорю тебе – пойдем, глупая девчонка. Пока не поздно.

Лиза попятилась от шкафа.

– Я потратила на тебя немало времени. Целых девять месяцев носила под сердцем. А могла бы просто сделать аборт. Делов-то: сдать анализы и заскочить на час в консультацию. Витька, папка твой, так и говорил. Иди ко мне, неблагодарная сучка!

Шкаф вдруг затрясся, посыпались удары. По стенкам, по дну, но не по дверцам. Лиза бросилась к двери. Толкнула ее. Подергала за ручку. Заперто.

– Не помнишь, кто придумал поставить там шпингалет? – спросил голос из шкафа и рассмеялся. – Ну что же. Подождем еще чуть-чуть. Теперь уже недолго осталось.

11

– Приехали. – Игорь заглушил двигатель и вылез из машины.

Ботинки чуть скользили по подмороженной, присыпанной снегом грязи. Тускло горели габаритные огни. Потрескивали перегретые тормозные колодки. От капота поднимался пар. Было тихо и холодно. Намного холодней, чем на площадке у разрушенного павильона «Плетеной мебели». И намного темнее.

Телефон напоминал о шести пропущенных вызовах от Кононова. Сети не было.

Без четверти час. Опоздали. Последние километры пути они еле ползли, и если бы не дрова с лопатой, Игорь давно бросил бы машину и пошел пешком.

Дорога исчезла еще на краю леса, осталась поросшая жухлой травкой и кустарником просека. «Тойота» провалилась в рыхлую землю чуть не по брюхо. Колеса вязли в грязи, мотор почти глох. Но раз за разом они чудом выбирались. Как будто кто-то подталкивал машину. Или тянул к себе. С божьей помощью доехали, как сказала бы теща. Только что это за Бог, который приволок их поперек ночи к алтарю?

Бог как бог. Ничего особенного. Вспомни Авраама.

Игорь даже ухмыльнулся вдруг пришедшей в голову библейской аналогии. Должно быть, за двадцать лет знакомства тещенька все же достучалась до него.

Священное Писание, а герои продуманы слабо. Не мог Авраам любить и Бога и сына в такой ситуации. Особенно сомнительной выглядит любовь к Богу, который требует человеческих жертв. Бога он просто боялся. И боялся сильней, чем любил сына.

Игорь открыл заднюю дверь и заглянул в салон. Сережа спал.

– Вставай.

Игорь сорвал со спящего сына курку, которой он был укрыт. Сережа заворочался.

– Чу ать.

Игорь насильно усадил его. Вялое сгорбившееся тело повалилось на бок. Игорь схватил сына за плечо и вернул в исходное положение.

– Зачем ты это сделал?

Игорь заглянул в лицо сына. Сережа жмурился и отворачивался от потолочного светильника. Потом захныкал. Вытер сопли рукой и попытался снова лечь. Игорь не позволил ему это сделать.

– Ты понимаешь, что ты наделал?

– Ея.

– Зачем? Просто объясни мне – зачем?

Сережа молчал. Снаружи в темноте закаркали вороны. Игорь вылез из машины и посмотрел в пустое черное небо. Нет. Не здесь. Птиц здесь не было. Просто в стерильной тишине идеальная слышимость. Птичьи маршруты пролегали в обход этого мертвого места, куда он приехал искать счастья.

Что ты делаешь? Очнись. Это твой сын. Хватай его и беги отсюда. Пока ты еще можешь это сделать.

– Вылезай и не забудь надеть шапку, – сказал Игорь.

Из багажника Игорь достал лопату, связку дров, перетянутую лентой от вывески «Горячие чебуреки», и пакет. В пакете лежали бутылка с минералкой, скотч, коктейльные трубочки и литровая банка моторного масла «Лукойл» (жидкости для розжига на заправке не оказалось). Как он все это понесет? Дать Сереже нести лопату – перебор даже для сумасшедшего жреца-кормильца, как назвала его старуха. Он протянул сыну пакет.

– Идем.

Игорь подтолкнул сына вперед и прислушался. Тихо, как будто ватой уши набили. Но если остановиться и немного подождать, можно услышать тяжелое плотоядное дыхание. То самое, которое он слышал тогда, перед сном, лежа на прокуренной гостиничной кровати.

12

Сережа уверенно шагал через лес, как будто ходил этой тропой всю жизнь. Медлительность и неуклюжесть исчезли, как только они отошли от машины. Не глядя под ноги, он перешагивал через поваленные деревья и обходил присыпанные снегом лужи. В его движениях появилась игривая грация. Он то плавным широким движением отодвигал висящую над тропой ветку, то перепрыгивал через препятствие с поворотом корпуса. Игорь заметил эту неведомо откуда вдруг возникшую ловкость и вспомнил странный вальс на ходу в исполнении его попутчиков много лет назад.

– Постой! – крикнул Игорь и остановился.

В двух шагах от тропинки лежал вывернутый из земли и припорошенный снегом бетонный конус с торчащим из основания куском трубы. Свободный конец трубы прятался под снегом, но Игорь знал, что к нему прикреплен ржавый жестяной круг с надписью «Проход запрещен».

Сережа послушно остановился.

– Ты ничего не чувствуешь?

Сережа молчал. Ждал, затаив дыхание, когда отец сделает последний шаг. Шаг, после которого возврата уже не будет.

13

Игорь шагнул, и далеко впереди рождественской елкой вспыхнуло Дерево счастья.

Откуда-то из темноты донесся приглушенный женский смех. Мелькнула бледная фигура. «Мне нужно совсем немного сока», – сказал пьяный голос за спиной. Игорь обернулся, но сзади никого не было.

«Совсем немного. Для мамы. Или пара хомяков», – донеслось из темноты.

«Нет. Я не в претензии, но с питанием точно нужно что-то решать», – сказал еще кто-то с другой стороны бодрым и твердым мужским голосом.

Черный силуэт появился рядом с сыном. Мужчина сказал что-то еще, но Игорь не расслышал. Его голос утонул в звуках оживающего леса: смеющихся голосах, шагах и шелесте одежд.

Впереди, рядом с Деревом счастья, загорелись два желтых огонька. Потом загорелись еще два, образуя квадрат. И двумя параллельными линиями огни через темноту леса побежали к Игорю, освещая широкую аллею, возникшую на месте лесной тропы.

Аллея была заполнена людьми. Навстречу Игорю прошла красивая женщина с распущенными рыжими волосами в белой шубе. За руку она вела мальчика семи-восьми лет. На лавке справа сидела девушка-подросток в кожаной куртке с блестящими заклепками. Она глубоко затягивалась зажатой в пальцах сигаретой и мечтательно выпускала дым в небо. Мужчина рядом с Сережей, который говорил про питание, был одет в строгий шерстяной костюм и кашемировое пальто. Размахивая руками, он что-то рассказывал сидящему на лавке деду в меховой шапке и шубе.

Людей вокруг было много. Они были одеты по моде разных лет, но опрятно и красиво.

Все выглядели довольными и даже счастливыми. Шутили и смеялись. Одни разговаривали, сидя на лавках, другие неторопливо двигались по дорожке, обходя Игоря и Сережу.

С лавки, стоявшей чуть поодаль, улыбаясь, поднялась девушка в дубленке. Мгновение спустя Игорь узнал в ней Наташу. Не мумию с развороченным черепом, а яркую женщину с белыми волосами и смелым взглядом. Она прошла мимо Сережи, мимоходом взъерошив ему волосы, и подошла к Игорю.

– Привет. Кажется, совсем недавно виделись, а я так соскучилась. – Она взяла Игоря под руку, и он почувствовал легкий аромат цветущего персикового сада. – Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

От ее прикосновения он вдруг почувствовал себя моложе лет на двадцать. Он вспомнил Новый год в гостях у Бурцевых. Тот момент, когда Марина вышла в туалет, а хозяева возились на кухне. Возбуждение. Бодрость и легкость. Она легко потянула его за руку, и он последовал за ней.

– Это ведь иллюзия? Верно? – спросил он.

– Разве это имеет значение? Посмотри вокруг. На себя, на меня, на сына. – Она сказала «на сына», как мать. Но надо отдать должное: она тоже имела к рождению Сережи непосредственное отношение. – Разве все это не прекрасно?

Игорь задержал взгляд на Сереже. Сын изменился. Он больше не выглядел слабоумным инвалидом. Немного странным, немного необычным, но никак не глупым. Скорее даже наоборот – весьма смышленый парень. Разве что немного толстоват от продолжительной работы за столом в мансарде.

Втроем они не спеша направились в сторону сверкающего Дерева. Несмотря на радостное возбуждение и бодрость, Игорь все же чувствовал себя немного не в своей тарелке. Сначала ему казалось, что из-за ноши. Дрова и лопата выглядели нелепо. Но некоторое время спустя, приглядевшись к публике, он сообразил, что дело не в ноше, а в нем самом. Что он чужой на этом празднике. Пока что. Про себя он назвал праздник «праздником жизни» и, к явному удовольствию Наташи, вдруг громко рассмеялся.

Широкий тротуар был вымощен желтой брусчаткой. Снег добросовестно смели – его следы остались только в стыках между камнями. По обеим сторонам дорожки стояли лакированные деревянные скамейки с коваными воронеными подлокотниками. По одну сторону от лавок стояли чистые пустые урны, по другую – пушкинские фонари. Деревья вдоль тротуара были аккуратно подрезаны до высоты в два человеческих роста. Голые стволы мокро блестели в электрическом свете гирлянд.

– Добрый вечер, доктор, – окликнул его слева знакомый голос.

Игорь обернулся. На скамейке в знакомом спортивном костюме (но теперь костюм странным образом оказался впору) сидел его самый сложный пациент. Вокруг него по лавке лазили чистенькие морские свинки, хомяки, на спинке сидели две канарейки и крупный красный попугай. Под ногами лежал, прищурив глаза, толстый белый лабрадор.

– Давно не виделись, – сказал Шматченко. – Как дела?

– Пойдем, – шепнула Наташа на ухо и слегка потянула за рукав.

Игорь не поддался.

– Хорошо, – ответил он. – Кажется, здесь у всех всегда все хорошо.

– Это точно, – согласился Шматченко. – Похоже, наши труды были не напрасны? Какой интересный молодой человек.

Он кивнул на Сережу, и сын смущенно отвернулся. Лабрадор принял комплимент на свой счет, подскочил на ноги и лизнул хозяина в лицо.

– Прекрати, Вильгельм. – Старик вытер лицо сухой костлявой ладонью и погладил собаку по голове. – Ваш сын, доктор. Я вижу в нем задатки большого художника. Он ведь рисует, верно? Я точно знаю, что он рисует.

– Да, рисует.

– Ага, – как будто обрадовавшись своей проницательности, улыбнулся Шматченко. – У него на лбу написано «Большой талант». Хотел бы я хоть одним глазком взглянуть на его картины. Это все равно что поесть любимого супа. Я так и не угостил вас, доктор. Так и не угостил.

– Пойдем, – снова потянула за локоть Наташа.

– Мне пора, – сказал Игорь, – рад был встрече.

– Конечно, конечно, – понимающе закивал Шматченко. – Вас давно ждут.

Игорь дал Наташе увлечь себя, и они пошли дальше.

– Ненавижу этого вонючего старика, – когда они отошли на некоторое расстояние, шепнула в ухо Наташа.

Он хотел ей кое-что напомнить, но сдержался. К чему портить ссорами такой прекрасный вечер?

Казалось, гирлянды разгорались все ярче. Игорь внимательнее присмотрелся к ним. Толстые черные провода висели на нижних ветках. Гирлянды были стилизованы под ретро: крупные черные патроны с обыкновенными лампочками, горевшими ровным желтым светом. На фоне приевшихся неоновых трубочек, моргающих всеми цветами радуги, эти украшения выглядели царственно красиво. Однако в одном месте огни обрывались – над лавкой с одинокой сгорбившейся фигурой. Люди, двигавшиеся по тротуару, обходили это место стороной и говорили тише. Фонарь над этой лавкой тоже не горел.

– Нам надо торопиться. – Наташа потащила Игоря на противоположную сторону, в гущу столпотворения. – Он с пониманием относится к опоздавшим, но во всем должна быть мера.

– Постой, – перебил ее Игорь. Отнял руку и подошел к лавке.

– Ну что, доктор, вот и встретились, – послышался скрипучий голос. – А говорили, что не собираетесь в эти края.

Это была Солодовникова. Она выглядела совсем не так, как все остальные. Как-то пыльно и блекло. Ее поношенное пальто было засалено на рукавах. А на лицо легли синие пятна.

– Вы выбрали Тварь и нож. Двойная ошибка.

– Пойдем. – Наташа подошла и снова потянула его за рукав.

– Думаете перехитрить судьбу? – спросила Солодовникова. – Ну-ну. Здесь все такие. Судьбу надо принять, доктор, а не бегать от нее. Допустим, сегодня вы вернете себе девочку. Но что вы будете делать потом? Когда Тварь снова проголодается.

– Надеюсь, к тому моменту мне посчастливится умереть.

– Надежда – первый шаг к разочарованию.

– Не слушай ее, – сказала Наташа. – Пойдем.

– Конечно идите. Но сначала спросите своего сына, куда делся самый большой нож из набора. – Старуха повернулась к Сереже: – Не знаете, молодой человек, куда бы он мог подеваться?

Сережины глаза вдруг вспыхнули злобным огнем. Пакет упал на тротуар, и из него вывалилась бутылка с минералкой и покатилась по тротуару. Сережа побежал вперед. К Дереву.

14

Двое бежали по ночному лесу. Впереди – неуклюжий подросток с большой головой, одетый в пуховик и вязаную шапку с помпоном, съехавшую набок. Мальчик часто спотыкался и хохотал на ходу. Следом за ним бежал мужчина в расстегнутой куртке, без шапки, с лопатой и вязанкой дров в руках. При каждом шаге на спине под свитером обрисовывался заткнутый за пояс продолговатый предмет. В какой-то момент мужчина бросил лопату с дровами и побежал быстрее.

15

Солнце село, и в своем бреду Лиза тоже ослепла. Она сидела в полной темноте и прислушивалась к тишине. Шорохи в шкафу смолкли, но от этого становилось только страшней.

Что значит умереть? Как это перестать быть? Ей не хотелось думать об этом, но мысли сами лезли в голову. Она много раз видела дохлых мух и жуков, пару сбитых собак, одного задушенного кота, но никогда прежде она не пыталась примерить это пустое неподвижное состояние на себя. Умирают старики, а ей всего десять. Смерть казалась невозможной, и в то же время она чувствовала ее близость. Перестать дышать и думать. Мир, в котором ты жила, будет жить дальше, а тебя съедят черви, как в той пищевой пирамиде в учебнике по окружающему миру.

Скрипнула дверца шкафа.

Неужели у смерти может быть вот такое одутловатое красное лицо?

16

Сережа встал обеими ногами на упавшее на тропу дерево и неуклюже прыгнул далеко вперед. Грация и пластика, удивившие Игоря в самом начале пути, исчезли. Но, несмотря на медлительность Сережи и обилие лишних движений, Игорь не мог догнать сына. То ямка, то кочка, то низко склонившаяся ветка – на протяжении всего пути лес мешал ему двигаться быстрее.

До могильного кургана, в центре которого росло Дерево счастья, оставалось не больше сотни шагов. Разноцветный огонь потускнел до ровного белесого свечения, и можно было разглядеть каждую вещь, свисавшую с ветвей: тряпки, сумки, чулки, платки. Их были сотни, если не тысячи. Как и людей, которых невидимая огромная сила приволокла сюда, чтобы убить и съесть.

Сережа перешел на шаг и остановился, задрав голову кверху, примерно на том же месте, где стоял Игорь, впервые очутившись здесь. Лицом к Дереву и спиной к отцу. Игорь почувствовал, что стоит на той самой черте, за которую отказывалось шагнуть воображение. В шаге от Невообразимого и Невозможного.

Не окликать. Один удар со спины. Рука нащупала обернутый в пакет нож на поясе.

Меж ребер под лопатку. В голове пронеслись иллюстрации из анатомического атласа, который он последний раз открывал на третьем курсе института. И не забудь, на нем плотная куртка. Это должен быть сильный удар.

Игорь споткнулся о поваленное на тропу дерево и почувствовал ту огромную силу, которая тащила его к себе и требовала Невозможного. Если бы он сейчас упал, то не заметил бы этого и продолжал двигаться на четвереньках. К Дереву и к сыну.

ИДИ КО МНЕ. СКОРЕЕ ИДИ КО МНЕ.

В голове задрожало от нарастающего возбуждения. Он почувствовал Его голод. Оно не могло больше его скрывать. И вся эти рассуждения про то, что жертва – это не только пища, рассыпались как тлен. То, что жило под Деревом, хотело есть и пускало слюни, превращающиеся в паутину, в которойс каждым шагом он запутывался все сильней.

ИДИ КО МНЕ. Я ПОМОГУ ТЕБЕ СПАСТИ ДОЧЬ.

То, что казалось невозможным дома на кухне, – здесь, в лесу, было обычным делом.

Оно уже подготовило меня. Нас обоих. И оно совсем не злое. Оно просто пытается выжить. Оно заберет Сережу мягко. Как под наркозом. Как Наташу. Вспомни, она умерла с улыбкой на лице.

НЕТ.

НЕТ.

НЕТ.

– Постой, сынок! – крикнул Игорь. – Нам не туда. Я ошибся. Пойдем обратно.

«Господи, что со мной происходит? Зачем я сюда приехал?» – мысли набегали одна на другую, путались и мешались.

Отдай то, что должен, или он заберет втройне.

Забрать сына и бежать отсюда, пока это еще возможно. Да, Лиза умрет. Но человеком, а не чудовищем. Доза ничего не значит. Дерьмо даже в микроскопической дозе остается дерьмом. Круг почти замкнулся. Но только почти.

Он нащупал за поясом завернутый в пакет нож, достал его и зашвырнул далеко в темноту. Жребий брошен в буквальном смысле этого слова. Мысль о том, что он не станет убивать сына, принесла глубочайшее облегчение. Этот светлый момент длился не больше десяти секунд. До тех пор, пока он не сделал шаг, переступая через ствол. Под ногами раздался громкий щелчок.

17

– Началось, – сказал вслух Доронин, когда пульсометр выдал двойную паузу.

Он резко поднялся и задел ногою термос с кофе. Термос качнулся, но не упал.

«Хорошая примета», – отметил про себя врач. Хотя он верил больше пульсометру, чем приметам.

Девочка медленно шевелилась во сне и тихо стонала. Из-за трубки во рту слов было не разобрать. Монитор показывал желудочковую аритмию и просевшее давление. Слух не подвел. Начинается. По спине пробежали мурашки.

Доронин подошел к двери и крикнул в коридор.

– Аня!

Хлопнула дверь, застучали каблуки по коридору.

Врач вернулся к кушетке. Детская рука, торчавшая из-под простыни, посинела. Содержание оксигемоглобина в крови семьдесят девять процентов. Задыхается. Доронин поправил прищепку и прислушался к шипению сжатого воздуха в ИВЛ. В жизни бывает много ярких событий с падающими сверху конфетти, салютом, музыкой и танцами, но два главных чаще всего происходят в тишине, в окружении немногочисленном и немногословном.

Аня вошла, поправляя на ходу выбившиеся из-под колпака волосы.

– «Преднизолон» струйно, пять кубов! – скомандовал Доронин. – И доставай наш чемоданчик.

Доронин добавил кислорода на аппарате искусственного дыхания. Стащил простынь с Лизы и приложил фонендоскоп к тощей детской груди. Кажется, жидкости нет. «Кажется» – в его работе плохое слово. УЗИ? Кто его сейчас будет делать? И перкутировать нельзя – перелом ребер.

«Преднизолон» не помог. Вялое копошение перешло в агонию. Девочку пришлось привязать, чтобы она не оборвала провода и трубки.

Не сдаваться. На прошлой неделе он проиграл. Но сейчас лучше было не думать об этом. Давай, боец. Не дрейфь. И выброси из головы всякую чушь. Лучше вспомни про обещание. Нет. Не то, которое ты давал на четвертом курсе института, и не вчерашнее – Прохорову. А то, которое ты давал себе. И постарайся не оказаться пустозвоном.

– Готовь адреналин для прямого укола. – Собственный голос звучал спокойно и уверенно.

Хотел бы он чувствовать себя так же. Аня покосилась на него поверх маски.

– Поживее.

Сам он достал из сумки дефибриллятор и начал разматывать провода.

18

Щелчок. Огромные острые зубы вцепились в ногу. Хрустнула кость. Боль пронзила голень. Игорь упал на бок и закричал. Его крик отразился эхом в тишине леса. Огромные челюсти неподвижно застыли, как будто ожидая реакции жертвы. Он слегка потянул ногу на себя, но это микроскопическое движение не принесло ничего, кроме новой боли. Носок повлажнел, напитываясь теплой кровью.

На этот раз Тварь не стала ждать, пока кто-то кого-то убьет. Она слишком проголодалась. Игорь подумал о размерах того, что имеет такие челюсти. Это нечто должно быть в разы крупнее человека.

Ради интереса всегда хотел порыть здесь, но что-то мне подсказывает, что я не найду здесь ни одной косточки. Оно сжирает все подряд. Без разбора.

Игорь приготовился к мощному рывку вниз, под землю, и раскинул руки в стороны. Как будто это могло ему помочь.

Но ничего не произошло. Вцепившись в ногу, Тварь застыла.

Игорь поднялся на локтях и увидел Сережу. Тот все еще завороженно стоял перед Деревом. Взгляд прилип к серебристому, мерцающему звездой предмету на нижней ветке. Предмет висел невысоко, и если бы Сережа захотел, он мог бы без труда взять его в руки. Но сын только смотрел. Как на пчелу, сидящую на цветке.

«Во-первых, зима. А во-вторых, если бы это дерево вдруг расцвело, пчелы дохли бы еще на подлете», – подумал Игорь и прищурился, чтобы лучше разглядеть предмет.

Он скорее догадался, чем увидел. Отсвечивающий желтым – это ключ от ординаторской. Он длиннее остальных и всегда при вытаскивании цепляется за внутреннюю поверхность кармана. А темный хвостик – это кусочек затертой до сального блеска замши с надписью «WELCOME HOME». С чувством юмора у Твари все в порядке, это Игорь понял еще из разговоров со Шматченко. Но как сюда попали ключи?

WELCOME HOME. Микки Маус, работающий на израильскую разведку, и Дед Мороз с мешком, из которого воняет тухлятиной, под алтарем, похожим на новогоднюю елку. Грубовато, но смешно. Ну на самом деле смешно. Несмотря на боль в перекушенной ноге, Игорь усмехнулся. Потом еще раз. Громче и дольше. И еще. Как будто он вдруг заразился смехом от хохота сына. А смех – зараза с очень коротким инкубационным периодом. Все верно – когда он бежал, смешинка залетела в рот. Или ее туда ему затолкали. Внезапный приступ веселья было явно искусственным, вызванным нарочно. Даже не синтетическая шутка из радиоприемника, а кое-что намного грубее, похожее на щекотку.

Вдруг веселье оборвалось – ногу пронзила боль, и секунду спустя Игорь увидел, как сзади к Сереже приблизилась тонкая черная фигура.

– Не трогай его! – крикнул Игорь. – Сережа, беги! Давай! Обратно к машине!

Мальчик повернулся, посмотрел на человека за спиной, но не сдвинулся с места. Фигура шаркающей походкой прошла мимо сына и остановилась в нескольких шагах от Игоря. Лицо было в тени, и если бы не знакомая синяя дубленка с пушистым воротником и промокшими кисточками длинного ворса на рукавах, Игорь принял бы ее за Солодовникову.

– Голова кружится, – сказала Марина. – Он был совсем слабым. Я дала ему немного поесть.

Она показала перебинтованное окровавленным шарфом запястье. Ракурс чуть изменился, и теперь Игорь видел ее лицо, усталое и обвисшее, дрожащие белые губы и ввалившиеся глаза.

– Фантазии продолжаются? – спросил Игорь скорее себя, чем ее.

– Да. Здесь они никогда не заканчиваются, – ответила она.

Под Деревом зашуршало. Послышался звук осыпающейся земли, и на краю стенки, ограждавшей дыру в земле, появилась рука. Потом вторая. И из-под земли выполз сгорбленный тощий человек, опутанный корнями. Он был одет в истлевшую военную форму, и две уцелевшие пуговицы на воротнике гимнастерки тускло поблескивали в исходящем от Дерева свете.

– Он больше не может терпеть, – сказала Марина.

Существо поднялось на четвереньки, понюхало воздух и медленно поползло вперед, к Игорю, волоча за собой сплетения корней. Оно вылезло из тени на свет, и Игорь разглядел его безносое и безглазое лицо, сморщенное, как кора дерева.

Игорь коснулся пальцами укуса. Ощупал железные зубы, схватившие ногу, и цепь, ведущую от капкана к бревну. Вспомнил длинный неуклюжий прыжок Сережи. Телепатия? Интуиция? Острый нюх? Все что угодно, кроме случайного везения.

Кровь из раны текла как будто еще сильнее. Снова левая нога. Только в прошлый раз рана была на бедре. Потеря в два литра означает смерть. А сколько надо крови, чтобы промочить носок насквозь?

– Это глупо. Ты ничего о нем не знаешь, – сказал он Марине.

– Я кое-что читала. Даже такая банальность, как ипотечный платеж, может обернуться сюрпризом, – сказала она. – Остальное мне рассказала подруга. О, господи, Игорь, что же ты наделал. Теперь другого выхода нет.

– Марина, не надо. – Для того чтобы понять, о чем говорит жена, уточнения не требовались.

Корчась от боли, Игорь сел на поваленное дерево. Под ногами тихо лязгнула цепь.

– Прости, – сказала она. – Пожалуйста, положи руки на колени и закрой глаза. Попробуй думать о чем-то хорошем. О том, что ты спасешь дочь. Даже нет. О том, что ты спасаешь нас всех. Лизу, Сережуи меня.

Игорь почувствовал толчок в спину, и через мгновение острый конец большого кухонного ножа оказался в его правом легком.

– Иси, па, – послышался голос Сережи из-за спины.

Игорь упал лицом в мерзлую землю. Темнота вокруг него зашелестела и зашептала разными голосами.

«Ну, наконец-то, хоть что-то».

«Быстрее, он теряет слишком много крови».

«Я тоже хочу, дайте мне».

Холодные шершавые пальцы ощупали застрявшую в капкане ногу, закатали брючину, наполовину оголив голень, и легли по обе стороны от железных зубьев. Скользкие губы пиявкой прильнули к ране.

Игорь перевернулся лицом вверх и закашлял, поперхнувшись кровью. Пальцы крепче ухватили ногу, мешая ему развернуться и встать. Над головой, на фоне гаснущих веток Дерева счастья появился тонкий черный силуэт. По растрепанным редким волосам и скошенной маленькой голове он узнал Наташу. Она взмахнула тонкими руками и задержала их над головой. Шагнула вперед, по кругу обходя Игоря. Повернула голову, оказавшись теперь в профиль. В темноте блеснули глаза и зубы. Сделала еще один шаг. Руки вернулись вниз, согнулись в локтях и выгнулись в запястьях. Еще шаг.

Музыки не было, но это был танец. Дерганый и ритмичный. Не имеющий ничего общего с тем волшебным вальсом, кружась в котором она впервые появилась здесь. На несколько секунд Наташа зашла к нему за спину и исчезла из поля зрения. Снова появилась. Взмах. Руки и ноги вывернулись под невозможным углом в неестественных плоскостях. Напряженные пальцы собрались лодочкой и тут же раскрылись веером. Еще взмах. Еще шаг и поворот. Что-то дернуло за ноги и проволокло Игоря по земле. Он приподнялся на локтях. Скрюченная над ногой спина, поросшая корнями, двигалась из стороны в сторону, выбирая положение поудобней. Игорь попробовал вырваться, но тело не слушалось. Голова закружилась, и он снова упал на спину. Над ним склонилась Наташа. Мумия с горящими глазами и кривой улыбкой на высохших губах.

– Я буду с тобой, – прошептала она ему в ухо последние слова из припева.

Удушающий запах гнилых персиков, особенно острый и отвратительный в холодном лесном воздухе, заполнил все внутри и вокруг.

19

Всю ночь шел снег, и утро было самым светлым за последние несколько месяцев. Снег укрыл крыши домов, ветки деревьев и, главное, опостылевшую за длинную осень грязь под ногами. Когда люди вышли из домов на работу, снег все еще падал редкими крупными хлопьями, и хмурые невыспавшиеся лица разглаживались и тоже светлели.

Доронин очнулся от шума проезжающего мимо больницы снегоуборщика. На экране маячок кардиограммы продолжал прыгать и проваливаться. Доронин посмотрел на часы. Без двадцати пяти восемь. Последние минут сорок он как будто спал с открытыми глазами.

Он тяжело поднялся с кресла. Палата напоминала таверну на Диком Западе после разборок ковбоев, какой ее показывали в голливудских фильмах. Какие-то таблетки, рассыпанные по полу. Две поломанные сигареты с высыпавшимся из них табаком. Упаковочные пакеты от капельниц и кляксы йода на кафеле около столика – Аня порезала палец, когда открывала ампулу с адреналином.

Он вспомнил ночь. Все было по-серьезному.

Дамы и господа, только что вы стали свидетелями поединка века. Валерий Доронин против Бога.

В первой схватке Бог уверенно выигрывал с явным преимуществом по очкам, но наш врач не сдавался. Ему удалось продержаться в захвате до утра. Совсем неплохо для простого смертного, одиноко живущего на пятидесяти квадратах в панельной девятиэтажке и перебивающегося в обед с казенного супа на «Доширак».

Дамы и господа, я не слышу ваших аплодисментов. Еврей Иаков однажды боролся с Богом до рассвета, и его имя увековечено в Библии, а врач Доронин борется с Богом двадцать шесть лет, и о нем забыла даже бывшая жена. Так давайте аплодисментами хоть немного компенсируем сложившуюся несправедливость.

Доронин похлопал в ладоши и усмехнулся собственной шутке.

Он подошел к окну. Яркий белый свет слепил. Доронин прищурился, но не отвел глаз. В стекло врезались снежные хлопья. От никотина и кофе давило в груди и болела коленка (ударился о каталку, когда подключал дефибриллятор), но он по-прежнему улыбался. Ради таких моментов он и работал. Да что там работал – жил.

20

В одиннадцатом часу утра на заснеженную, забитую машинами больничную парковку въехала грязная «Мазда» с оторванным передним бампером. Сначала машина перегородила проезд, потом, немного поманеврировав, подперла сразу три стоявших в углу автомобиля.

Из машины вышла женщина в грязной синей дубленке. На ногах были насквозь промокшие замшевые сапоги с оторванными каблуками. В правой, перемотанной шарфом руке она держала большую охотничью фляжку болотного цвета, а в левой телефон.

– Лен, не переживай, я отремонтирую. Там не сильно. Сама увидишь. Из больницы сразу к маме. Дождешься? Как она? Ты покормила Красавчика? Да. Спасибо. Я тоже думаю, что все наладится.

Она убрала телефон в карман, размотала шарф и посмотрела на раненое запястье. Глубокий рваный порез затянулся коричневой коркой. Осколок оконного стекла она подобрала на территории части, под окном барака. Подруга подсказала. Старая верная подруга, которая привела ее к Дереву. Давать прокусить ему руку было слишком опасно.

Для человека, потерявшего не меньше литра крови, просидевшего несколько часов в ночном лесу и намотавшего за последние пятнадцать часов больше шести сотен километров, Марина чувствовала себя вполне сносно. Даже хорошо. Неестественно хорошо. Если бы она не прикладывалась к бутылке, то не смогла бы даже вернуться от Дерева к машине.

Марина убрала телефон, открыла заднюю дверь машины и заглянула в салон.

– Сиди здесь и никуда не уходи. Запирать я не буду – сработает сигнализация. Так что просто посиди и подожди.

Сережа пробурчал в ответ что-то нечленораздельное. Она захлопнула дверь, полезла рукой в карман, вытащила оттуда пригоршню мелочи и несколько скомканных купюр. Прежде чем отправляться в реанимацию, надо зайти в аптеку за шприцом.

21

Вместо Прохорова за дверью стояла его жена.

«Напрасно они ходят порознь, – подумал Доронин. – С этого все начинается. Сначала вы порознь ходите, потом живете».

– Здравствуйте, – сказала Марина. – Можно?

– Здравствуйте. А где Игорь?

– Заболел. Температурит.

Она и сама выглядела нездоровой. Волосы спутались, на бледном лице отпечаталась глубокая усталость. Для полного счастья только гриппа в палате ему не хватало.

– Со мной все в порядке, – словно прочитав его мысли, отозвалась она.

– Ладно. – Доронин вытащил из кармана маску и протянул ей. – Только без объятий и поцелуев.

Она кивнула.

В палате пахло хлоркой. Кресло, в котором дежурил Доронин, по-прежнему стояло рядом с каталкой. Санитарка не откатила его на место, когда убиралась. Врач указал Марине на него, и она села.

Девочка лежала неподвижно. Бинты скрывали лицо, а простынь – тело. Правая кисть слегка выбивалась из-под простыни. Так же как вчера и позавчера. Кому-то палата могла показаться Спящим королевством. Но не Доронину. Он хорошо помнил, как эти маленькие тонкие пальцы семь часов назад сжимались в кулак после каждого электроудара.

Прохорова обернулась и попросила взглядом оставить их наедине. Он отошел к окну. Снег закончился.

Ну вот, спаситель в итоге оказался посторонним человеком с улицы. Мимокрокодилом, как пишут в интернете. А если разобраться по существу – для этой девочки он второй отец. Своим существованием она обязана ему не меньше, чем Игорю. Впору фамилию исправлять на Прохорова-Доронина.

За спиной вдруг что-то стукнуло, и по кафелю полетели битые стекла. Доронин обернулся. На полу лежала опрокинутая штанга. Рядом свернулась двумя кольцами трубка системы. Женщина, склонившись над кроватью, одной рукой держала девочку под локоть, а другой выдавливала через катетер в вену дочери какую-то мутную жидкость из пятикубового шприца.

– Какого хрена! Стойте! – закричал Доронин.

Она обернулась и одним нажатием на поршень выдавила остатки жидкости. Пустой шприц упал на пол раньше, чем Доронин оттолкнул ее от ребенка.

– Что вы сделали?

Он читал на «Врачах без границ» про такие случаи, но пациентами всегда были старики, инвалиды, безнадежные раковые больные. И никогда дети.

– Это древесный сок. Ей будет лучше, – сказала Прохорова.

Он взял девочку за руку и пощупал пульс, как будто не верил пищанию пульсометра и цифрам на мониторе. Частит. Сколько прошло? Секунд двадцать? Сейчас начнет сбоить. Кривая кардиограммы превратится в прямую, ритмичные попискивания сольются в один непрерывный звук.

Выиграл схватку? Спас? Победил? Ха-ха-ха. Я знаю и не такие фокусы. Прохорова-Доронина. Так на могильной плите и напишут.

– Что вы наделали!

Адреналин растворил усталость, и Доронин будто протрезвел. Он вдруг увидел то, на что не обратил внимания, когда впускал Прохорову в отделение: бегающий взгляд, черные круги под глазами, дрожащие губы, два сломанных ногтя на левой руке и бинт на запястье. Она прикрывала рану перекинутой через руку дубленкой, когда пришла.

Да она же свихнулась от горя. Чем ты думал, когда пускал ее в палату?

Прохорова отвела взгляд, развернулась, подхватила с кресла свои вещи и быстрыми шагами вышла из палаты.

– Стойте.

В дверях Доронин столкнулся с Аней.

– Что случилось, Валерий Романович?

– Она ей что-то уколола.

– Кто? Кому?

Доронин не ответил, глядя в сторону входа. Доводчик мягко прикрыл дверь.

На мониторе было по-прежнему семьдесят два удара в минуту. Давление сто пять на семьдесят восемь. Сколько прошло? Минуты две-три. Доронин поднял с пола шприц, вынул поршень и понюхал. Тухлый запах сероводорода, как у грязи в Железноводске.

– Полицию вызывать? – спросила медсестра.

– Не знаю. – Доронин еще раз посмотрел на экран.

Состояние девочки не ухудшалось.

Эпилог (1)

Поверь мне и скажи всем другим:

Земные дороги ведут не в Рим,

Все до одной дороги приводят сюда.

Армен Григорян, «Крематорий»

Весна две тысячи восемнадцатого года была очень ранней. В первых числах марта на остановке напротив дома Прохоровых появились пенсионеры с саженцами и лопатами. А в середине месяца расцвели деревья. На месяц раньше обычного.

Поздним вечером, прежде чем подняться на мансарду, Марина приоткрыла окна в своей спальне и на кухне. В дом потекла ночная прохлада. Днем из-за пыли, летящей с дороги, приходилось включать кондиционер. Аппарат охлаждал, но не освежал.

Марина поднялась по лестнице наверх и остановилась в дверях кабинета. Слева, в Сережиной комнате, как будто что-то зашелестело. Марина посмотрела на шпингалет и прислушалась. Снизу из гостиной доносилось ровное похрапывание мамы. Маму Марина забрала к себе через два дня после того, как исчез Игорь, а соседняя комната пустовала.

«Показалось. Всего лишь показалось. Он не мог прийти так скоро», – подумала она, имея в виду мужа, а не сына.

Суд доказал вину Сережи в изнасиловании, нанесении тяжких телесных повреждений и попытке убийства сестры. К счастью, только попытке. Переломы срослись. Зрение почти восстановилось, чем сильно гордился хирург-офтальмолог Борисов. Сто раз повторил, что ему посчастливилось сотворить чудо, хотя к этому чуду никакого отношения он не имел. Сережу отправили на принудительное лечение. Плохо лечь в больницу на годы, но еще хуже лечь в землю под Деревом счастья навсегда.

Марина вошла в кабинет, включила свет и закрыла за собой дверь на щеколду. В кабинете все оставалось так, как было при жизни Игоря: шкаф с журналами, стол, компьютер и кресло. В шкафу за стеклом продолжал стоять портрет Зигмунда Фрейда. Эта пошлятина на грани порнографии никогда ей не нравилась, но вещи мужа – это вещи мужа. Так же как вещи отца – это вещи отца.

Марина достала из-за портрета ключ и отперла средний ящик стола. На дне справа лежал засаленный журнал с кроссвордами, слева – тетрадь. Марина достала тетрадь и положила на стол. Так она делала каждый вечер без исключения после того, как вернулась из поездки к Дереву счастья. Большую часть записей она прочла много раз и могла наизусть цитировать целые страницы.

Каждый вечер она поднималась в кабинет. Но в отличие от покойного мужа не погружалась в прошлое, а заглядывала в него, чтобы лучше понять настоящее и подготовиться к будущему. Непростому будущему, судя по всему. Да, мама проводила дни во дворе, сметая с асфальта ореховые сережки, а дочка читала с доски, сидя на третьей парте (в очках), но мутная жидкость, которую Марина по капле добавляла своим домочадцам после ужина в чай, заканчивалась.

Семь раз в неделю Марина ездила кормить Красавчика, и каждый раз, высыпая в собачью чашку из пакета объедки, представляла, как набрасывает мелкую сетку из папиного арсенала на спину дворняге. Красавчик сначала пытается ее стряхнуть, потом снять зубами, но путается в тонкой леске все сильней и сильней и в конце концов скуля валится на бок. Можно будет снова взять у Ленки машину, но надо застелить чем-то багажник, чтобы пес не подрал когтями обивку.

Собственное хладнокровие немного пугало ее. Равно как и мысль о том, как далеко она может зайти в погоне за исцелением. В тетради об этом было много написано. Она вспоминала мужа. Его крик, когда он попал в капкан, и хрип, когда Сережа воткнул в него нож. Исчезновение Игоря все еще продолжали расследовать и, дай бог, будут расследовать еще долго. На прошлой неделе ее вызывал к себе следователь. Тот самый инженер-конструктор из советских кинофильмов, которому она заочно желала сдохнуть от бессонницы.

«Сначала исчезли дети, – в сотый раз забрасывает он свою сеть, очень похожую на ту, которую Марина присмотрела для Красавчика, – потом нашли девочку. Потом мы задержали старуху со странным багажом, которая свернула себе шею в полицейском участке. Потом исчез отец семейства, а мальчик вдруг вернулся домой. Он не мог рассказать, что случилось, а вы постирали в машинке его вещи и выбросили обувь. Вы понимаете, что вы сделали?»

«Да. Постирала вещи и выбросила негодные кроссовки».

«Вы уничтожили следы. Все это очень странно. И дело тут не только в недоразвитом ребенке, которого суд отправил на лечение. Расскажите мне то, чего я не знаю». – Он смотрит на нее так, будто ему все известно, и от этого диссонанса становится смешно.

«Я уже все вам рассказала».

«А ваша выходка в больнице? Что это была за жидкость, которую вы ввели в капельницу?»

«Витамины».

«У этих витаминов был запах сероводорода, и наши лаборанты определили там присутствие гуминовых кислот. Эти вещества содержаться в торфе и в других гниющих растительных остатках. Сепсис – вот что должно было произойти. Ваша дочь выжила чудом. Она могла умереть. Вы понимаете, что вы сделали?»

ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ? Этот вопрос под разным соусом он задает ей снова и снова уже четвертый месяц подряд. Пытается зацепить ее. И отчасти ему это удается, несмотря на то что этот психологический фокус наивен, как спрятанная за спину рука ребенка. Нет, признаний он от нее не добьется. Если ее посадят, то кто позаботится о маме и детях? Признание обесценит все труды и все жертвы. Она не сделает это ради матери, ради детей и ради Игоря, как ни парадоксально это звучит.

Но вопрос все равно не идет у нее из головы, усиливая чувство вины.

ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?

Возможно, именно этот вопрос и гонит ее каждый вечер в кабинет. Здесь она ищет защиты у тетради. Тетрадь помогает ей. В ней написано многое, но, по сути, одно, если читать между строк.

ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?

Да. Она понимает. Она сделала то немыслимое, которое потребовал от нее Бог в обмен на чудо.

Эпилог (2)

Несколько лет спустя два грибника угрюмо брели сквозь осенний лес. Грязь вперемешку с упавшими листьями упрямо липла к ботинкам. Приходилось то сбрасывать комья резким до боли в колене рывком, то счищать об упавшие деревья. Гриб попадался редкий и паршивый. Опята скукожились, а вешенки попортили муравьи. Один из путников говорил, что это из-за засухи. Другой винил двадцать девятый день в феврале. Но по большому счету на причину обоим было наплевать. От знания причины грибов не прибавлялось.

– Гля, – Григорьевич остановился и показал пальцем в сторону густого кустарника.

Его товарищ посмотрел в указанном направлении, остановился и потер ладонью заросший седой щетиной подбородок.

– Как она туда попала?

Может быть, машина в лесной глуши выглядела не так ярко, как человек в костюме аквалангиста среди песчаных дюн, но сюрреализм в открывшейся картине явно присутствовал. Отчасти из-за подпиравших автомобиль с трех сторон высоких кустов и отсутствия поблизости любых дорог. Отчасти из-за ярко-зеленого мха, которым поросли крыша и капот. Толстый слой пыли скрывал цвет автомобиля, номерные знаки, название модели и марки. Колеса были спущены. Резина растрескалась от морозов.

Грибники поставили ведра на землю и подошли поближе.

– А ведь ее тут не вчера припарковали, – сказал Григорьевич, обходя машину вокруг.

Васильевич протер ладонью боковое стекло, приложил руку козырьком, чтобы не отсвечивало, и заглянул внутрь. Внутри было темно. Он дернул за ручку, и дверца открылась.

– Ты че делаешь?

– А че?

– Да тут сто процентов труп в багажнике, а ты за ручку хватаешься. В полиции долго разбираться не будут. Им план надо выполнять.

– Брось. Что ты всякую ерунду мелешь?

Васильевич наклонился и заглянул в салон. Воняло сыростью, плесенью и мышиным пометом. По приборной панели бегали мокрицы. Он открыл бардачок и вытащил файл с покоробившимися от влаги и покрытыми плесенью бумажками. Бланк для оформления ДТП. Страховка на имя Прохорова Игоря Андреевича от шестого марта шестнадцатого года. Васильевич вложил бумаги обратно в файл и убрал в бардачок. Если допустить, что Игорь Андреевич был добропорядочным автомобилистом, то его собственность стоит в лесу не меньше четырех лет. И очень даже может быть, что Григорьевич был прав насчет багажника.

– Иди ко мне, – вдруг прошептал кто-то снаружи.

От неожиданности Васильевич дернулся и ударился головой о потолок. Сквозь запыленные стекла ничего не было видно. Голос был женским.

– Паша, – позвал он товарища. – Ты слышал?

– Что слышал? Как ты крышу изнутри щупаешь?

Васильевич не ответил. Вылез из машины и, задрав голову, прислушался к звукам леса. Да нет. Показалось. Как будто ничего особенного. Ну, может быть, немного тише, чем обычно. И комарье наконец-то успокоилось. Прислушиваясь, он медленно водил пальцем по стеклу.

ИДИ КО МНЕ.

– Это че за херня? – уставился на надпись Григорьевич. – Зачем ты это пишешь?

– Ни зачем. Так просто, задумался о своем.

– Знаешь что? Пойдем отсюда! Что-то не нравится мне ни эта машина, ни твои мысли о своем.

– Да, пойдем. Вон туда, – Васильевич указал вымазанным пальцем в сторону заросшей просеки, ведущей в глубь леса.

– Нет. Мы пойдем обратно.

– Так и по половине не взяли, – Васильевич кивнул на ведра.

– Хватит. Пойдем обратно. Что-то как-то не по себе. – Григорьевич облизал губы. – Мне кажется, там, в лесу, кто-то есть.

– Ну да, там точно кто-то есть, – согласился Васильевич. Он вдруг схватил товарища за рукав одной рукой, а второй крепче сжал в кармане перочинный нож, которым срезал грибы. – Пойдем и посмотрим, кто это.

Content

Алан Кранк
Кормилец

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог (1)

Эпилог (2)