ЖАКЛИН УИНСПИР

ПРОСТИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

ВЕСТНИК ИСТИНЫ

Жаклин Уинспир — лауреат самых престижных премий детективного жанра, от «Агаты» до «Макавити». Мировую славу ей принесла серия романов о приключениях гениального частного детектива Мейси Доббс, книги о которой неоднократно возглавляли список бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

ЖАКЛИН УИНСПИР

ПРОСТИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

ВЕСТНИК ИСТИНЫ

ПРОСТИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

Посвящается Энн-Мари

с любовью и благодарностью за дружбу длиною в жизнь

Часть первая

Лондон

Сентябрь 1930 года

Глава 1

Молодая женщина-полицейский стояла в углу комнаты. Голые, выбеленные известкой стены, тяжелая дверь, деревянный стол с двумя стульями и окошко с замерзшим стеклом подчеркивали казенный вид помещения. День выдался холодный, и Чалмерс не покидала своего места с тех пор, как заступила на дежурство два часа назад. В той же комнате лицом к стене ссутулилась на стуле совсем юная девушка, растрепанная и чумазая. В кабинет входили другие полицейские, присаживались на второй стул: сначала инспектор Ричард Стрэттон в сопровождении сержанта Колдуэлла, потом Стрэттон стоял, пока доктор из психиатрической клиники Модсли пытался побеседовать с девушкой. Возраста и происхождения задержанной никто не знал — с самого утра, когда ее, грязную, в окровавленном платье, привели в участок, она не проронила ни слова. Теперь ждали еще одного человека: мисс Мейси Доббс. Чалмерс слышала о Мейси Доббс, но сильно сомневалась, что той удастся разговорить маленькую потаскушку.

Из-за двери донеслись голоса: Стрэттона, Колдуэлла, а затем еще один, ровный и спокойный. Подобный голос даже не требовалось повышать — все его слышали и слушали.

Дверь распахнулась, и вошел Стрэттон в сопровождении дамы, по-видимому, Мейси Доббс. Она выглядела совсем не так, как ожидала Чалмерс: похоже, голос почти не давал представления о своей владелице, разве что казался глубже, чем на самом деле.

Посетительница в скромном бордовом костюме и черных туфлях опустила на пол потертый черный портфель и улыбнулась полицейским. Чалмерс едва сдержала дрожь под уверенным оценивающим взглядом темно-синих глаз Мейси Доббс, психолога и детектива.

— Рада с вами познакомиться, мисс Чалмерс, — сказала Мейси, хотя никто не представил их друг другу. Теплая фамильярность ее приветствия смутила дежурную. — Брр, ну и холодно же здесь! — добавила детектив, поворачиваясь к Стрэттону. — Инспектор, нельзя ли принести керосиновую печку, чтобы растопить, так сказать, лед?

В ответ на необычную просьбу Стрэттон поднял бровь и слегка наклонил голову. Ошарашенный вид начальника позабавил Чалмерс, и она едва не рассмеялась. Девушка на стуле исподлобья взглянула на Мейси, повинуясь ее голосу.

— Отлично! Спасибо, инспектор. Да, наверное, стул для мисс Чалмерс тоже будет не лишним.

Сняв перчатки, Мейси положила их на свой портфель, затем пододвинула стул так, чтобы сесть рядом с девушкой, а не через стол напротив.

«Странно», — подумала Чалмерс. Тем временем констебль принес еще один стул, затем печку и поставил ее возле стены. Полицейские украдкой переглянулись и пожали плечами.

— Спасибо, — улыбнулась Мейси, дав понять, что заметила безмолвный обмен знаками.

Мисс Доббс молча сидела рядом с девушкой. Она молчала довольно долго, и Чалмерс вновь задалась вопросом, зачем ее вообще пригласили, но вдруг Мейси медленно поменяла позу и закрыла глаза. Казалось, она обратилась к задержанной, не размыкая губ, и та послушно придвинулась ближе. «Господи, да она же сейчас заговорит!» — мелькнуло в мозгу Чалмерс.

— Я согрелась.

Голос звучал округло и явно принадлежал уроженке юго-запада Англии. Девушка говорила неторопливо, с раскатистым «р», и закончила фразу кивком. Похоже, деревенская. «Да, точно из деревни», — решила Чалмерс.

Мейси Доббс ничего не сказала, открыла глаза и улыбнулась, но не губами. Улыбались только глаза. Затем она легко коснулась девушки, взяла ее руку. Девушка расплакалась, но, как отметила Чалмерс, мисс Доббс не стала обнимать ее за плечи, успокаивать или, воспользовавшись моментом, продолжать допрос, что наверняка сделали бы Стрэттон с Колдуэллом. Нет, молодая женщина просто сидела, кивая, словно никуда не торопилась. А потом вновь удивила дежурную, попросив:

— Мисс Чалмерс, будьте так добры, попросите принести таз горячей воды, мыло, пару фланелевых салфеток и полотенце.

Чалмерс кивнула и пошла к двери. «Да, будет о чем поболтать с девчонками! Вот они похихикают над этим представлением!»

Констебль принес горячую воду, мыло, салфетки и полотенце. Мейси сняла жакет, повесила на спинку стула и закатала рукава шелковой блузки кремового цвета. Смочила салфетку, намылила, слегка отжала и тронула подбородок задержанной, чтобы приподнять ее лицо. Потом улыбнулась, глядя в опухшие, налитые кровью глаза, и начала умывать девушку. Мейси снова и снова ополаскивала салфетку, водила горячей тканью по вискам и лбу. Сначала она вымыла левую руку девушки — прошлась влажной фланелью от левой ладони до локтя, — затем принялась за правую. Девушка вздрогнула, но Мейси, словно не заметив движения, продолжала тереть ее руку салфеткой.

Только когда мисс Доббс опустилась на колени, чтобы вымыть грязные босые ноги девушки второй салфеткой, Чалмерс поняла, что зачарованно следит за разворачивающейся перед ее глазами сценой. «Как будто в церкви».

Девушка снова заговорила:

— У вас мягкие руки, мисс.

Мейси Доббс улыбнулась:

— Спасибо. Много лет назад, во время войны, я была сестрой милосердия. Солдаты тоже говорили, что у меня мягкие руки.

Девушка кивнула.

— Как тебя зовут?

— Авриль Джарвис, — с готовностью ответила задержанная, которой за все двенадцать часов, что она провела в этой комнате, никто и чашки чаю не предложил.

— Откуда ты?

— Из Таунтона, мисс, — всхлипнула девушка.

Мейси Доббс достала из сумочки полотняный носовой платок и положила на стол. Чалмерс все ждала, что Мейси вытащит листок бумаги и запишет показания, но та просто расспрашивала девушку, вытирая ее ноги полотенцем.

— Сколько тебе лет, Авриль?

— В следующем апреле будет четырнадцать.

Мейси улыбнулась.

— А почему ты в Лондоне, а не в Таунтоне?

Авриль Джарвис разрыдалась. Мейси сложила полотенце и снова присела рядом. Девочка почти целый час отвечала на остальные вопросы, после чего Мейси сказала, что на сегодня хватит. Она добавила, что об Авриль позаботятся, а завтра они вновь вернутся к этому разговору, только уже с инспектором Стрэттоном.

— Хорошо, мисс, если вы будете со мной, — кивнула Авриль Джарвис.

Это заявление девочки добавило подробностей к истории, которую Чалмерс собралась поведать своим коллегам, делившим с ней жилье над полицейским участком на Вайн-стрит.

— Конечно, буду, Авриль, не волнуйся. А теперь отдыхай.

Глава 2

После совещания с Колдуэллом и Стрэттоном Мейси вернулась к себе в контору на Фицрой-сквер, куда ее доставил водитель Стрэттона. Он же должен был заехать за ней следующим утром и отвезти на очередной допрос Авриль Джарвис. Мейси знала, что многое зависит от его результатов, например, то, проведет ли Авриль оставшуюся жизнь за решеткой.

— Что-то долго вы, мисс, — заметил Билли Бил, помощник Мейси, взъерошив пальцами выгоревшие волосы.

Он взял у Мейси пальто и повесил на крючок за дверью.

— Да, пришлось задержаться, Билли. У бедняжки нет никаких шансов. Кстати, вряд ли полицейские сейчас изучают ее биографию с надлежащей тщательностью, а мне нужны подробности, даже самые неприглядные. Хочу подготовиться, вдруг потребуют дать показания под присягой. — Мейси сняла шляпку и положила на угол стола, сунула перчатки в верхний ящик. — Вот что я думаю, Билли. Может, вы с Дорин съездите на выходные в Таунтон? Все расходы оплачены.

— Вроде как в отпуск, мисс?

— Вообще-то не совсем. Я хочу, чтобы вы побольше разузнали об Авриль Джарвис, с которой я беседовала утром. Она утверждает, что приехала из Таунтона, и у меня нет оснований ей не верить. Выясните, кто ее родственники, какой она была в детстве, где жила и училась или, может, работала, когда и зачем уехала в Лондон. Вряд ли девочка знала, что окажется на панели. — Мейси покачала головой. — Господи, ей же нет и четырнадцати! Ужасно!

— Она попала в беду, мисс?

— Еще какую! Ей вот-вот предъявят обвинение в убийстве.

— Бог мой! И ей всего тринадцать?

— Да. Так вы поедете?

Билли поджал губы.

— Ну, не сказать чтобы мы с Дорин часто отдыхали вдвоем. Она не любит оставлять детишек, но, думаю, моя мамаша за ними присмотрит.

Мейси кивнула, достала новую картонную папку, нацарапала на ней «Авриль Джарвис» и вручила Билли вместе со стопкой карточек с заметками, которые сделала, пока ждала Стрэттона и Колдуэлла.

— Отлично. Сообщите, когда сможете выехать. Я дам вам денег на поезд, гостиницу и непредвиденные расходы. А теперь давайте-ка к делу, а то мне сегодня нужно уйти пораньше.

Билли взял папку и сел за стол.

— Точно, у вас же встреча со старинной подругой, миссис Партридж.

Мейси раскрыла гроссбух и ответила, не поднимая глаз:

— Да, Партридж она по мужу. Когда мы учились в Гертон-колледже, я знала ее как Присциллу Эвернден. После двух семестров, в тысяча девятьсот пятнадцатом, вступила в Корпус медсестер первой помощи и стала водителем санитарной машины во Франции. — Мейси вздохнула и посмотрела на Билли. — После войны ей было слишком тяжело в Англии. Все три ее брата погибли, а родители умерли от инфлюэнцы, вот Присцилла и уехала жить во Францию, на Атлантическое побережье. Там она и встретила Дугласа Партриджа.

— Кажется, я где-то слышал это имя, — задумчиво произнес Билли, постучав карандашом по голове.

— Дуглас — известный писатель и поэт. Был тяжело ранен, потерял руку. Его опубликованные стихи о войне получили противоречивые оценки, но он нашел в себе силы продолжать работу, хотя пишет чересчур мрачно, если вы понимаете, о чем я.

— Не совсем, мисс. Я слышал о нем, но, честно говоря, поэзия не мой конек.

Мейси улыбнулась.

— У Присциллы трое сыновей. Она называет их «лягушатами» и говорит, что они очень похожи на ее братьев — так и норовят напроказничать. Присцилла приехала в Лондон, чтобы подыскать им школу на будущий год. Они с Дугласом решили, что мальчики растут и им нужно британское образование.

Билли покачал головой.

— Я бы со своими ребятишками ни в жизнь не расстался. Ох, простите, мисс, — спохватился он и прикрыл рот ладонью, вспомнив, что, когда мать Мейси умерла, Фрэнки Доббс устроил дочь горничной к лорду Джулиану Комптону и его жене. В то время Мейси едва исполнилось тринадцать.

Мисс Доббс пожала плечами.

— Ничего страшного, Билли, все давно в прошлом. Отец считал, что так будет лучше для меня, Присцилла наверняка действует из подобных соображений. Каждому свое, тем более нам всем придется когда-нибудь расстаться с родными и близкими. Давайте-ка закончим со счетами и пойдем домой.

Вот уже год Мейси жила в особняке лорда и леди Комптон в Белгравии — самом престижном районе Лондона — на Ибери-плейс. Леди Роуэн нужен был надежный человек «из своих», чтобы присматривать за домом в ее отсутствие, вот она и попросила об услуге Мейси, которая стала независимой женщиной и владелицей сыскного агентства с тех пор, как ее учитель и бывший работодатель Морис Бланш ушел на покой. Теперь Мейси не ютилась с прислугой на чердаке — как в те дни, когда только переехала к Комптонам, — а обитала в элегантных апартаментах на третьем этаже. Сами Комптоны предпочитали жить в кентском загородном имении Челстоун, где отец Мейси служил конюхом. Считалось, что особняк в Белгравии сохраняют только для того, чтобы передать по наследству Джеймсу, сыну Комптонов, который вел коммерческие дела семьи в Канаде.

Бо́льшую часть времени Мейси проводила в доме одна, если не считать небольшого штата прислуги; затем в конце лета приезжала леди Роуэн — выступить в роли одной из самых гостеприимных хозяек Лондона. Однако расточительство прекратилось в прошлом году, когда леди Роуэн в порыве редкого среди аристократов сострадания воскликнула:

— Я не могу развлекаться, когда Англия голодает! Нет, лучше затянем пояса потуже и подумаем, как помочь стране выбраться из разрухи!

Вернувшись вечером на Ибери-плейс, Мейси подогнала свой «эм-джи» к конюшням за домом и рядом со стареньким «ланчестером» сразу же заметила «роллс-ройс» лорда Комптона и его шофера Джорджа, занятого беседой с Эриком, лакеем, который ухаживал за машинами, пока Джордж был в Кенте.

Шофер приложил руку к фуражке и открыл Мейси дверь автомобиля.

— Добрый вечер, мэм. Рад вас видеть.

— Джордж! Что ты здесь делаешь? Леди Роуэн приехала?

— Нет, мэм, только его милость, но ненадолго. У него деловая встреча, а потом он едет в клуб.

— Понятно. Встреча здесь?

— Да, мэм. И он просил вас зайти к нему в библиотеку, как вернетесь.

— Он хотел меня видеть? — удивилась Мейси. Иногда ей казалось, что лорд Комптон просто потворствовал желаниям супруги, когда та поддерживала Мейси в годы учебы. Впрочем, он всегда был приветлив с девушкой.

— Да, мэм. Он знает, что у вас планы на вечер, но, по его словам, разговор не займет много времени.

Мейси кивнула Джорджу и поблагодарила Эрика, который подошел протереть тряпкой и без того сверкающий «эм-джи». Вместо того чтобы, как обычно, войти через кухню, Мейси торопливо направилась к парадному входу, где дверь открыла Сандра, старшая из прислуги, пока Картер, дворецкий, был с хозяевами в Челстоуне.

— Добрый вечер, мэм. — Сандра по привычке сделала книксен, хотя знала, что Мейси ненавидит церемонии. — Его милость…

— Да, Джордж мне уже сказал.

Мейси отдала Сандре шляпу и пальто, портфель отдавать не стала. Бросила взгляд на приколотые к груди серебряные часики, которые леди Роуэн подарила ей в тысяча девятьсот шестнадцатом году, перед тем как Корпус медсестер послали во Францию. С тех пор эти часы стали талисманом Мейси.

— Спасибо, Сандра. Наберите мне ванну, пожалуйста. В семь часов у меня встреча с миссис Партридж в отеле «Стрэнд-пэлас», и я не хочу опаздывать.

— Конечно, мэм. Жаль, что она не остановилась у нас. Вроде бы и комнат хватает.

Мейси пригладила черные густые волосы и ответила, спеша к изогнутой лестнице:

— Ох, Присцилла говорит, что раз уж ей удалось на несколько дней вырваться от своих мальчишек, то она предпочитает роскошный отель, где будут выполнять все ее прихоти.

Подойдя к библиотеке, Мейси помедлила, собираясь с мыслями. Из-за двери доносились мужские голоса; лорд Комптон говорил резко и убедительно. Закрыв глаза, Мейси прислушалась ко второму голосу, глубокому и решительному, беззвучно повторяя за ним слова. Ее тело автоматически приняло позу, которую предполагал голос. Да, он явно принадлежал человеку решительному, выносливому, но, похоже, с тяжким бременем на плечах. Возможно, адвокату, подумала Мейси, но кое-что вызвало ее интерес еще до того, как она постучала и вошла: похоже, в голосе незнакомца звучал страх.

— Мейси, как хорошо, что вы согласились уделить нам капельку вашего драгоценного времени!

Джулиан Комптон схватил Мейси за руку и втащил в библиотеку. Высокий и худощавый, с зачесанными назад седыми волосами, он двигался с изяществом, свидетельствующим о богатстве, успехе и уверенности в себе.

— Рада вас видеть, лорд Джулиан. Как леди Роуэн?

— Превосходно, если бы не проклятый тазобедренный сустав! Да, еще вот-вот родится очередной жеребенок, возможно, будущий чемпион. Увидим через пару лет. — Лорд Комптон повернулся к человеку, который стоял спиной к камину. — Разрешите представить вам моего друга, сэра Сесила Лоутона, барристера и королевского советника.

Мейси и адвокат обменялись рукопожатием.

— Добрый вечер, сэр Сесил.

Она заметила беспокойство и уклончивый взгляд Лоутона: он посмотрел куда-то за ее плечо, перевел взгляд на свои ноги, потом вновь уставился на лорда Джулиана. «Я почти чувствую запах страха», — подумала Мейси.

Сесил Лоутон был всего лишь на дюйм или два выше Мейси, с темными волнистыми, чуть тронутыми сединой волосами, которые разделял прямой пробор. Адвокат носил очки-полумесяцы, и его толстый нос картошкой смотрелся довольно неуклюже над нафабренными усами. Одежда на нем была дорогой, хотя и не новой. За время работы Мейси часто сталкивалась с подобными людьми, обычно барристерами и судьями: в свое время они потратили немало денег, чтобы производить хорошее впечатление, но, достигнув профессионального успеха, уже не относятся к портным с Сэвил-роу с должным пиететом, как когда-то в молодости.

— Рад вас видеть, мисс Доббс. Если помните, мы уже встречались. Вы выступали свидетелем защиты по делу Тэдуорта. Если бы не ваша проницательность, не миновать бы ему тюрьмы.

— Спасибо, сэр Сесил. — Ей вдруг стало любопытно, зачем ее представили Лоутону, к тому же пора было собираться на встречу с Присциллой. Мейси повернулась к лорду Джулиану. — Как я понимаю, вы хотели меня видеть, лорд Джулиан? Чем могу помочь?

Лорд Джулиан бросил короткий взгляд на Лоутона.

— Давайте присядем. Дело в том, Мейси, что сэру Сесилу нужно подтверждение некоей информации, которую он получил несколько лет назад, во время войны. Он обратился ко мне, и я сразу же подумал о вас. — Лорд Джулиан вновь посмотрел на Лоутона, затем повернулся к Мейси. — Полагаю, будет лучше, если сэр Сесил сам все расскажет. Наверняка вы захотите поговорить с глазу на глаз. — Он улыбнулся адвокату и добавил: — А еще я сообщил моему доброму другу, что ваши услуги недешевы, но они того стоят.

Мейси тоже улыбнулась и слегка наклонила голову.

— Спасибо, лорд Джулиан.

— Отлично. А я пока пойду к себе. Вернусь минут через десять.

Сэр Сесил Лоутон поерзал в кресле, затем снова встал спиной к камину. Мейси откинулась на спинку стула, побуждая Лоутона начать разговор. Лоутон откашлялся и сказал:

— У меня очень необычное дело, мисс Доббс. Я и подумать не мог, что когда-нибудь обращусь за помощью. — Закрыв глаза, он покачал головой, затем посмотрел вверх и продолжил: — Мой единственный сын Рейф погиб на войне.

— Сочувствую, сэр Сесил, — тихо произнесла Мейси.

Лоутона что-то явно угнетало, и она подалась вперед, всем видом показывая, что внимательно слушает.

— У меня была возможность навести справки, и потому я не сомневался — не сомневаюсь! — в смерти Рейфа. Он служил в Королевском летном корпусе. Тех, кто остался в живых спустя три недели после отправки во Францию, считали везунчиками.

Мейси кивнула, но ничего не сказала.

Лоутон снова откашлялся, на миг прижал кулак к губам, потом скрестил руки на груди.

— Однако моя жена утверждала, что Рейф выжил. После известия о его гибели она стала очень… как теперь говорят, очень неуравновешенной. Верила, что в один прекрасный день он вернется. Заявляла, что материнское сердце не обманешь. Через год после войны у Агнес произошел нервный срыв. Она увлеклась спиритизмом, медиумами и прочими шарлатанами, все пыталась доказать, что Рейф жив.

— К ним многие обращались, сэр Сесил. В этом отношении ваша жена не одинока.

Лоутон кивнул и продолжил:

— Одна из них даже сказала, что дух-проводник… — Он покачал головой и снова сел напротив Мейси. — Простите, мисс Доббс. Просто кровь закипает в жилах при мысли о том, что кто-то может обрести такую власть над другими людьми! Омерзительно! Мало того что семья понесла тяжелую утрату, так еще какая-то ведьма… — Лоутон запнулся и умолк, но потом взял себя в руки. — В общем, моей жене сказали, что дух-проводник передал из потустороннего мира сообщение о Рейфе. Дескать, он жив и здоров.

— Представляю, как вам было тяжело, — нейтрально заметила Мейси. Что-то в рассказе Лоутона ее тревожило, и она чувствовала легкое покалывание в затылке, где под волосами навсегда остался шрам от осколка снаряда.

«Он не питал особой любви к своему сыну».

— Последние два года жизни жена провела в частной психиатрической лечебнице за городом. Я не мог допустить, чтобы сплетни поставили под угрозу мое положение. За ней очень хорошо ухаживали, мисс Доббс.

Мейси бросила взгляд на напольные часы в углу комнаты. Нужно было торопиться.

— Сэр Сесил, чем я могу помочь?

Лоутон прочистил горло.

— Агнес умерла три месяца назад. Похоронили ее скромно, напечатали некролог в «Таймс». Но дело в том, что перед смертью она вымолила у меня обещание найти Рейфа.

— Неужели? — Мейси поднесла к губам ладони, сложенные будто в молитве.

— Да. Я пообещал найти мертвеца. — Он повернулся к Мейси и впервые посмотрел ей в лицо. — Я должен заняться его поисками. И поэтому я обратился к вам. По предложению Джулиана.

— Во время войны лорд Джулиан служил в военном министерстве. Я уверена, что у него есть доступ к архивам.

— Конечно, но там нашлось только то, что нам уже известно: капитан Рейф Лоутон из Королевского летного корпуса погиб во Франции в августе тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Сэр Сесил, что вы от меня хотите?

— Хочу, чтобы вы раз и навсегда доказали, что мой сын погиб.

— Простите, но я должна спросить о его могиле.

— Ах да, могила. Мой сын сгорел в подбитом самолете. От кабины почти ничего не осталось, что уж говорить о Рейфе. Его останки похоронены во Франции.

— Ясно.

— Я иду на это только потому, что хочу выполнить обещание, данное жене.

Мейси нахмурилась.

— Возможно, поиски будут долгими и тяжелыми для вас, если вы понимаете, о чем я, сэр Сесил.

— Да-да, конечно, понимаю. Я уже решил, что нужно ограничиться определенным временем.

Мейси глубоко вздохнула.

— Сэр Сесил, мне приходилось сталкиваться с необычными просьбами и браться за дела, от которых другие отказались. Но буду откровенна, в этом конкретном случае на меня ляжет ответственность за ваше душевное состояние.

— Со мной все в порядке. Я…

Мейси встала, подошла к окну, украдкой взглянула на свои часики, затем повернулась к Лоутону.

— Жестокая честность — неотъемлемая часть моей работы, и потому буду искренна. Недавно вы потеряли жену, и она связала вас ужасным обещанием: отыскать сына, который на самом деле мертв. Насколько я могу судить, с тех пор как вам сообщили, что он погиб, у вас не было реальной возможности совершить принятые в нашем обществе похоронные обряды, которые помогают осознать смерть близких и смириться с нею. — Мейси на миг замолчала, посмотрела на Лоутона и продолжила: — Период траура и скорби позволяет нам вспоминать усопших без боли в сердце. Если же мы сейчас займемся поисками, вас вновь одолеют воспоминания и горечь утраты. Видите ли, сэр Сесил, я еще не знаю, с чего начать, но отчетливо понимаю, как тяжело вам будет заново пережить гибель сына, пока я его разыскиваю. И конечно, мне придется встречаться с теми, к кому обращалась ваша жена за подтверждением, что ваш сын жив.

— Понимаю. Ну или мне кажется, что понимаю. Я думал, что вы просто поищете в архивах, съездите во Францию и…

Лоутон умолк на полуслове. Судя по всему, он плохо представлял, что Мейси будет делать во Франции.

— Сэр Сесил, если вы не возражаете, у меня есть предложение. Обдумайте мои слова, а также последствия, к которым может привести расследование. Затем позвоните мне в контору, и, если все же решитесь воспользоваться моими услугами, чтобы выяснить правду о гибели Рейфа, мы начнем в тот же день.

Мейси достала из портфеля визитную карточку и протянула Лоутону. На карточке стояло имя, род занятий — «психолог и детектив» — и номер телефона.

Пару секунд Лоутон изучал визитку, затем вложил ее в жилетный карман.

— Согласен. Я решу, в какой мере мне потребуются ваши услуги.

— Хорошо. А теперь прошу прощения, сэр Сесил, но мне действительно пора идти. Я приглашена на ужин.

Короткий стук в дверь возвестил о безошибочно рассчитанном времени появлении лорда Джулиана Комптона.

— Я подумал, что вы как раз закончили.

— Да, Джулиан. Мисс Доббс мне очень помогла, — произнес сэр Сесил и протянул Мейси руку.

— Я жду вашего звонка, сэр Сесил. — Мейси пожала руку Лоутона и повернулась к двери. — Кстати, сэр Сесил, еще кое-что. Если вы все-таки решите начать расследование, я обязательно поинтересуюсь: раз уж ваша жена считала, что Рейф не погиб, упоминала ли она, по каким причинам он не вернулся домой?

Глава 3

Вернувшись к себе, Мейси приняла ванну и наскоро уложила волосы перед тем, как облачиться в обычное черное платье. В ее гардеробе не нашлось вечерних туалетов, и потому она выбрала наряд, более-менее подходящий для ужина в фешенебельном ресторане отеля «Стрэнд-пэлас». Нанесла на лицо немного румян, накрасила губы и напоследок еще раз пригладила волосы. В начале лета ее длинные локоны наконец-то повстречались с ножницами парикмахера, и, хотя новая прическа смотрелась очень стильно, Мейси ловила себя на мысли, что ей недостает тяжести волос, заколотых шпильками на затылке. Короткая, до подбородка, стрижка «боб» уже начала отрастать, что очень радовало Мейси: в кои-то веки она следовала моде.

Забрав заново отполированный автомобиль, Мейси покатила к отелю «Стрэнд-пэлас», где поселилась Присцилла. С тех пор как подруга перебралась в Биарриц, они все время поддерживали связь, но виделись только раз или два. Поначалу Мейси сомневалась, правильно ли поступила Присцилла, уехав жить за границу, но понимала, что ее неугомонному характеру, почти сломленному горем и утратой, необходима встряска. В Биаррице Присцилла ударилась было в разгул, но от декаданса послевоенных лет ее спасли спокойная сила и решительность мужа, поэта Дугласа Партриджа, который делил с женой не только свой тихий приют на берегу моря, но и свою жизнь, полную вдохновенного творчества и целительного самоанализа. Мейси радовалась за подругу и считала ее брак прочным и надежным. К Присцилле вновь вернулась радость бытия, а Дуглас стал увереннее держаться на людях. Присцилла родила трех сыновей, и теперь даже ее завидная энергия частенько иссякала к вечеру, а у Мейси мелькала мысль, что подруга вряд ли бы справилась с детьми без помощи няни.

Ведя машину по лондонским улицам, Мейси думала не только о Присцилле с семейством. Ее беспокоил разговор с сэром Сесилом Лоутоном. Дело, возможно, выгодное, но довольно сомнительное, решила она. Ей нравилось доводить дела до полного завершения, знать, что не осталось никаких неясностей и досье можно сдавать в архив. Конечно, она заметила, что Агнес Лоутон просила мужа отыскать их сына живым, в то время как Лоутон хотел, чтобы Мейси представила доказательства его смерти. Серьезное расхождение, и клиент, судя по всему, не из легких. Она искренне надеялась, что Лоутон предпочтет отказаться от поисков.

Мейси припарковала машину, торопливо вошла в величественные двери отеля и вздохнула, взглянув на свое отражение в зеркальных стенах недавно отремонтированного в авангардистском стиле фойе. Честно говоря, в предстоящем воссоединении была одна досадная мелочь: Присцилла обожала моду и всегда ей следовала. Длинные руки и ноги, орлиные черты лица и блестящие каштановые волосы подруги великолепно сочетались с любым стилем и нарядом — непременно с иголочки и очень дорогим. Как-то она написала Мейси: «Почти весь день я либо ползаю на четвереньках, либо вожусь с тремя проказниками и потому никогда не упускаю возможности лишний раз съездить в Париж за покупками». Мейси опасалась, что в компании подруги будет выглядеть скучно и уныло.

Мейси сразу заметила Присциллу, которая уже ждала в условленном месте, и остановилась, чтобы рассмотреть старую подругу. Та была одета в просторные брюки из тяжелого черного шелка и светло-серую блузку, перехваченную широким поясом. Черный шелковый жакет она накинула на плечи. Мейси заметила, что жакет не закрывает бедра (как предпочла бы она сама) и оторочен серым кантом, а из нагрудного кармашка выглядывает серый шелковый платок. Мейси смахнула пару пушинок со своего платья, внезапно почувствовав, какое оно жалкое и немодное. Присцилла повернулась к ней и, широко улыбнувшись, грациозно встала с кресла.

— Мейси, голубушка, ты потрясающе выглядишь! Это любовь, не иначе!

— Да ладно тебе, Прис!

После того как Мейси расцеловала Присциллу в обе щеки, женщины чуть отодвинулись назад, чтобы оценить друг дружку.

— Ну, должна признаться, кожа у тебя превосходная, — заметила Присцилла, достав из сумки сигарету и вставив ее в мундштук из эбенового дерева.

Мейси вспомнила, как выразительно Присцилла курила запрещенные в колледже сигареты, размахивая мундштуком, чтобы подчеркнуть мысль, и выпуская ровные колечки дыма, прежде чем сказать: «Ну, если хотите знать мое мнение…» Как правило, она делилась им, не дожидаясь ответа собеседника.

Присцилла взяла Мейси под руку и с заговорщическим видом повела в зал ресторана.

— А теперь расскажи мне все новости — и я действительно имею в виду все! — особенно о том, кто вновь зажег огонь в твоих глазах. У тебя была парочка поклонников, так что этот огонь мне хорошо знаком. Помнишь, на той вечеринке, когда мы провожали Саймона… — Присцилла внезапно замолчала. — О Господи! Мейси, прости, я не хотела…

— Ничего страшного, Прис, это давно прошло. Та вечеринка была замечательной, лучшей в моей жизни.

Мейси улыбнулась, показывая Присцилле, что не сочла упоминание о Саймоне бестактным и неуместным. Когда-то она любила капитана Саймона Линча, молодого армейского врача, но война навсегда искалечила его тело и разум.

Присцилла молча смотрела на Мейси, в ее глазах блестели слезы, выдававшие глубину затаенного горя. Мейси погладила руку подруги.

— Ну хватит, Прис. Давай-ка лучше выпьем, думаю, не помешает.

— Да ты и вправду изменилась! Осталось только вытащить тебя за покупками, и дело сделано!

— Так я и думала, не прошло и минуты, а ты уже захотела прибрать меня к рукам, — заметила Мейси, пока их вели к столику.

— Хорошо, поговорим позже. Ты, конечно, можешь встречаться с сельским доктором — а ведь это он, да? — но это не повод выглядеть безвкусно!

— Но я не…

Присцилла прервала ее, шутливо подняв руку, и заказала джин с тоником. Мейси выбрала сладкий херес.

— Ладно, а теперь выкладывай. Это Эндрю Дин? Доктор Эндрю Дин? Тот, о котором ты писала в последнем письме?

— Слушай, между нами нет ничего серьезного, просто мы… о, спасибо.

Мейси улыбнулась официанту, который принес напитки, втайне радуясь, что ей помешали.

— Ничего серьезного? Готова поспорить, что с его стороны все очень серьезно! Он уже сделал тебе предложение?

— Нет, но…

— Вы только посмотрите на нее, преуспевающая женщина, с прекрасной профессиональной репутацией, а краснеет, будто моя влюбленная няня! — Присцилла затушила сигарету и сделала внушительный глоток джина с тоником. — Честно говоря, я чуть не поседела от ее романа с одним типом. Отъявленный негодяй!

— Слава Богу, на этом наше сходство заканчивается. Эндрю — очень хороший человек.

— Отчего же ты не идешь за него замуж?

Мейси пригубила вино и поставила бокал на стол.

— Если тебе так уж интересно, он и не звал. Господи, да мы почти не виделись с тех пор, как сходили вместе в театр. Мне с ним интересно — он такой забавный, тебе понравится! — но мы почти не видимся: только если улучим денек на выходных, либо когда он приезжает в Лондон. У нас обоих слишком много дел.

Присцилла вставила в мундштук еще одну сигарету и наклонилась к Мейси, скептически подняв бровь.

— Ты уверена, что денек и не больше? А не все ли выходные?

— Все, Присцилла Эвернден, хватит. Ты сущий дьявол! — рассмеялась Мейси, и Присцилла подхватила ее смех. — Ох, Прис, как хорошо, что ты снова здесь! Скорей расскажи мне о мальчишках! Ты уже нашла школу?

Вернулся официант, они заказали ужин, и Присцилла поведала Мейси о семейной жизни и поисках школы, подходящей для трех мальчуганов, которые привыкли к относительной свободе модного приморского курорта во Франции, но теперь должны готовиться к некоторым ограничениям. Разговор продолжился за едой.

— В общем, мы сейчас между двух огней: ребятам нужно приличное образование, но не хочется, чтобы их наказывали за мельчайшую провинность. — Присцилла положила нож и вилку на тарелку и взяла стакан. — Так что на этой неделе посмотрю еще три школы, а еще надо встретиться с адвокатами, обсудить расходы на содержание имения. С одной стороны, я почти готова его продать, но с другой стороны, хорошо бы сохранить его для детей. — Она покачала головой. — Ладно, все это слишком скучно для застольной беседы. А как ты? Чем сейчас занимаешься?

— Ты же знаешь, я не могу рассказывать о своих расследованиях.

— Даже замученной матери троих озорников?

— Это кто тут замученный? — улыбнулась Мейси. — Ладно уж, скажу пару слов о следующем деле: если я им займусь, то мне придется доказывать, что человек, который погиб на войне, действительно мертв.

Мейси не стала говорить, что речь идет о летчике. Она и так сказала слишком много.

Присцилла скорчила гримасу.

— Боже, лучше бы я не спрашивала! Впрочем, если подумать, это не так уж и необычно. Столько людей пропало без вести, что сердце кровью обливается.

— Скорее всего мне придется поехать во Францию, чтобы завершить расследование, — продолжила Мейси. — Хотя не могу сказать, что жду этой поездки.

— Тогда ты просто обязана заехать в Биарриц! Хоть отдохнешь после работы. Господи, я столько лет зову тебя в гости!

— Боюсь, это не по пути. Вот в твою парижскую квартиру я бы, может, и заехала.

Присцилла покачала головой.

— Я в Париже почти не бываю, разве что изредка пройтись по магазинам. В ту квартиру иногда наведывается Дуглас, когда пишет. Там, в Париже, что-то вроде международного литературного клуба, и Дуглас черпает в нем вдохновение. Американцы довольно забавны, но, по-моему, обожают злословить. Ну, ты знаешь, о чем я.

— Понятия не имею, Прис. На Фицрой-сквер собирается похожая компания, но я с этими ребятами почти не общаюсь. Мы даже не здороваемся.

Присцилла замолчала, водя пальцем по краю бокала. Мейси бросила пристальный взгляд на подругу. Ее оживление угасло, и по застывшим неподвижно плечам Мейси поняла, что у Присциллы тяжело на сердце.

— Что с тобой, Прис?

— Нет, ничего, все в порядке…

Мейси откинулась на спинку стула, а Присцилла, наоборот, подалась вперед, положила локти на стол и нервно усмехнулась, отгоняя тревожные мысли шуткой.

— Знаешь, отец выгнал бы меня из-за стола, если бы увидел. «На стол сырое мясо не кладут», — говаривал он и колол руку провинившегося вилкой.

— Те, кто умер, всегда рядом, — сказала Мейси.

— Да. И чем старше мальчики, тем больше в этом убеждаюсь. Им не довелось увидеть своих дядей, но как же они на них похожи! Я замечаю это каждый день, даже когда кто-нибудь из них норовит заехать другому в ухо. Господи, я так скучаю по братьям, скучаю по всей семье! — Присцилла взяла мундштук и под осуждающими взглядами двух матрон за столиком неподалеку зажгла очередную сигарету.

— Но дело не только в этом, да? — Мейси расслабленно положила руки на стол.

Присцилла выпустила колечко дыма и ослепительно улыбнулась дамам по соседству. «Она совсем не меняется», — подумала Мейси.

— Твое новое расследование… — Присцилла было запнулась, но потом продолжила: — Я вдруг подумала о своем старшем брате, Питере. Ты же знаешь, я была самой младшей, мальчики все старше. Пол и Пат погибли в тысяча девятьсот шестнадцатом, сперва один, а через пару недель — другой. А вот Питер… Я о нем ничего не знаю.

— Неужели?

Мейси не стала наклоняться к подруге, давая той возможность говорить без помех.

— Вообще ничего. — Присцилла посмотрела подруге в глаза. — Наверное, это все из-за того, что мальчики так быстро взрослеют. После войны, когда родители умерли, я старалась ни о чем не думать. Сорвалась во Францию, год пила там, не просыхая, но, слава Богу, встретила Дугласа, и он вытащил меня из пропасти. Я его обожаю, Мейси, обожаю своих мальчиков. Мы с Дугласом помогли друг другу, и я не хочу оглядываться назад, но…

— Что?

— Мы не знаем, где погиб Питер. Его тело так и не нашли, впрочем, в войну это было обычным делом. Я даже телеграмму не видела. Родители сожгли ее, ведь к тому времени они уже потеряли Патрика и Пола. С тех пор я и мучаюсь. Бывает, забуду ненадолго, а потом какая-нибудь мелочь вроде твоего рассказа о новом деле, и все вновь всплывает в памяти.

Мейси помедлила с ответом, затем бережно взяла руки Присциллы.

— Послушай, Прис, я хочу, чтобы ты кое-что обдумала, и, пожалуйста, не отвергай мое предложение сразу. Давай, я отведу тебя к одному человеку, который поговорит с тобой и поможет смириться с кончиной Питера. Сама я не могу, мы слишком близки, но вот Морис…

Присцилла высвободила правую руку и подняла ладонь, не давая Мейси закончить.

— Знаю-знаю. Я слышала о новомодной разговорной терапии, только это не по мне. Лучше я послушаю граммофон, выпью, закурю сигарету, и пусть тоска ищет кого-нибудь другого. — Немного помолчав, она сменила тему. — Ты получила письмо из колледжа о сборе пожертвований в новый благотворительный фонд? Я решила, что буду участвовать.

Подруги еще час делились воспоминаниями о Гертон-колледже, обсуждали послевоенную жизнь. Они договорились пообедать вместе, пока Присцилла не улетит во Францию с Кройдонского аэродрома. Стоял теплый вечер бабьего лета, и на обратном пути к Ибери-плейс Мейси откинула верх автомобиля. Всю дорогу она размышляла о возвращении во Францию, и эта перспектива ее пугала.

Глава 4

На следующее утро Мейси ждали в участке на Вайн-стрит, и черный автомобиль «инвикта» с водителем должен был забрать ее через час после начала рабочего дня. Мейси решила посвятить этот час Билли, а уж потом заняться своими делами.

— Доброе утро, мисс, — приветствовал ее Билли, который пришел еще раньше. — Хорошо провели вечер с миссис Партридж?

Мейси повесила пальто и шляпу на крючок за дверью, подошла к своему столу, положила сумочку в ящик и поставила на пол черный портфель — подарок, который ей вручили слуги Комптонов, когда в тысяча девятьсот четырнадцатом году она поступила в колледж.

— Да, вечер был прекрасный, — вздохнула Мейси. — Спасибо, что спросил.

Билли, не привыкший к усталости в голосе хозяйки, бросил на нее пристальный взгляд.

— Поздно вернулись домой, мисс? Вы говорили, что миссис Партридж — большая любительница вечеринок.

Мейси кивнула и откинулась на спинку стула.

— Да, я немного припозднилась, но это здесь ни при чем. Билли, я плохо спала.

— Вы, случаем, не заболели?

— Нет, просто тревожные мысли.

Билли нахмурился.

— Думали небось об этой девчонке из Таунтона?

— Вообще-то нет. Намечается одно дело, и я не…

— Дело сэра Сесила Лоутона? — спросил Билли, достал папку и, не дожидаясь ответа, отнес ее на стол Мейси. — Утром, когда я пришел, телефон прямо надрывался, и этот тип велел передать, что он обдумал ваши слова и хочет дать вам задание — да, так и сказал, задание! — и попросил, чтобы вы позвонили ему в контору, в общем…

— Черт возьми!

Мейси опустила голову и уткнулась лбом в ладони. Билли широко раскрыл глаза.

— Простите, мисс. Я что-то сделал неправильно? То есть я принял сообщение, подготовил папку для досье и…

— Все в порядке, Билли. Извини, невежливо получилось. По правде сказать, не нравится мне это дело.

Билли на миг задумался.

— Ну, вы всегда говорили, что нам самим решать, браться за работу или нет, так ведь?

— Да знаю я, знаю, — вздохнула Мейси, отодвинула стул и подошла к окну. — Никогда не думала, что окажусь перед выбором, но… у меня нехорошее предчувствие.

— Так откажитесь, и все. Пусть обращается к кому-нибудь другому.

Билли тоже подошел к окну и встал рядом с Мейси. Они смотрели не друг на друга, а на лежащую перед ними площадь, где солнце пробивалось сквозь едва тронутую золотом, медью и багрянцем листву, которая скоро опадет и покроет тротуары скользким коричневым ковром.

Мейси ничего не ответила, лишь закрыла глаза. Билли бесшумно взял поднос и вышел из комнаты, понимая, что Мейси лучше побыть одной. Услышав, как закрылась дверь, Мейси взяла подушку со старого кресла в углу и положила ее на пол. Через десять минут Билли тихо постучит в дверь и принесет чайник со свежезаваренным чаем для них обоих. Мейси слегка подобрала юбку, чтобы та не сковывала движения, и села по-турецки на подушку, опустила руки на колени и прикрыла глаза. Еще немного и пора ехать на Вайн-стрит. Ради Авриль Джарвис нужно обрести ясность мышления и забыть на время о других заботах.

Мейси отогнала прочь все мысли и эмоции, как учил Хан, мудрец сингалец, с которым много лет назад ее познакомил Морис Бланш. Потом начала задавать себе вопросы, не пытаясь найти ответы, зная, что озарение придет позже, через несколько часов или дней, если ждать с открытым сердцем. Отчего ей не хочется брать дело Лоутона? Возможно, причина в недоверии? Мейси не сомневалась, что ощутила некую… некое… как бы поточнее назвать это чувство? Боязнь? Да, совершенно верно, страх, но почему? Чем может быть опасен отцу погибший сын — летчик и герой войны? Сэр Сесил дал умирающей супруге ужасное обещание, и, похоже, его печалят не только ее смерть и душевное расстройство в последние годы жизни, но и бремя, которое он взвалил на свои плечи. Бремя, которое он теперь хочет передать Мейси.

Или ей не нравится то, что для сэра Сесила важно просто сдержать слово, и он воспринимает дело без надлежащей серьезности? Видимо, нужно будет вернуться во Францию и во Фландрию. «Господи, ну почему, почему?!» Мейси вновь очистила сознание, и секунды превратились в часы, как бывает, когда во сне кажется, что прошли годы, хотя на самом деле человек едва сомкнул глаза.

Билли осторожно постучал в дверь, немного подождал и вошел. Мейси уже встала и решительно, с бодрой улыбкой на губах направилась к столу.

— Вот так-то лучше, мисс. И глотните чайку, пока не позвонили в дверь и не увезли вас на Вайн-стрит. — Билли налил чай в жестяную армейскую кружку, которую Мейси предпочитала всем остальным еще с тех пор, когда служила во Франции, и горячий крепкий чай, сладкий почти до приторности, поддерживал ее даже в самые тяжелые времена. — Думаете, она будет говорить при Стрэттоне?

— Наверное, но скорее всего не без труда. Будет в основном повторять то, что рассказала мне вчера.

— Бедняжка. — Билли отхлебнул чай и продолжил: — Да, кстати, насчет этой Авриль Джарвис. Я договорился с Дорин, на выходные мы уезжаем в Таунтон.

— Молодец, Билли.

— Знаете, а я рад отдохнуть от Лондона. К тому же мамаша согласилась присмотреть за ребятишками, и мы с Дорин будем вдвоем. Она не возражает, что мне придется работать.

— Замечательно. Билли, составьте, пожалуйста, план, нужно обсудить его перед вашим отъездом. Давайте завтра все обговорим. Собственно, почему бы вам не выехать в четверг? Будет больше времени.

— Верно, мисс.

Прозвенел звонок: кто-то внизу нажал на кнопку у входной двери.

— А вот и наш друг из Скотленд-Ярда. Вам пора, мисс.

— Увидимся после обеда, Билли. — Мейси торопливо надела пальто и шляпку и собралась было выйти.

— Конечно. Мисс, а вы решили насчет сэра Сесила Лоутона?

Мейси оглянулась.

— Да, я приняла решение. Позвоню ему, пока буду ждать в участке.

* * *

На Вайн-стрит Мейси проводили в кабинет, где ее ждал инспектор Стрэттон со своим помощником Колдуэллом.

— Прозектор прислал протокол вскрытия. — Стрэттон вытащил из папки несколько листов бумаги, но не передал их Мейси. — Уму непостижимо, как такая хрупкая девчушка смогла убить грузного мужчину, но факт остается фактом: на орудии убийства полно ее отпечатков.

— Она утверждает, что не убивала; он приходился ей дядей…

— Мисс Доббс, при всем уважении, — перебил Колдуэлл. — Она сама вам вчера призналась, что ничего не помнит.

— Я бы не стала называть ее рассказ признанием, сержант Колдуэлл. — Мейси повернулась к помощнику Стрэттона, с трудом скрывая неприязнь к человеку, которого считала приспособленцем, склонным к поспешным выводам. — Мисс Джарвис вспомнила, что произошло до того, как она упала в обморок.

— Ага, прямо возле тела и с ножом в руках. Что же это она не подумала о своем страхе крови до того, как прирезала любимого дядюшку?

— Полагаю, слово «любимый» не совсем уместно для описания отношений, завершившихся столь жестоким поступком, не так ли?

— Но, мисс Доббс…

Стрэттон вздохнул.

— Все, Колдуэлл, довольно. — Он повернулся к Мейси. — Посмотрим, что удастся узнать из этого допроса, хорошо? Сейчас мы выясняем, действительно ли убитый Гарольд Аптон состоял в родстве с Джарвис. Я связывался с полицейским участком в Таунтоне, ждем ответа. О том, что девочка находится под арестом, ее родным сообщат в установленном порядке.

— А «в установленном порядке» — это когда?

Стрэттон хотел было ответить, но в дверь постучали.

— Войдите!

По резкому тону Мейси поняла, что ее вопрос останется без ответа, и семье Авриль Джарвис, похоже, ничего не сообщат. Интересно, кто будет представлять интересы девочки в суде?

— Сэр, она сейчас в помещении для допросов.

— Хорошо, Чалмерс.

Женщина кивнула и закрыла дверь.

— А теперь…

— Инспектор, мы говорили о том, что ее родственников известят.

— Ах да. — Стрэттон посмотрел на часы. — Надо бы поспешить. В одиннадцать у меня встреча.

Инспектор встал и распахнул дверь перед Мейси. Пока они шли по коридору, Мейси спросила:

— У Джарвис уже есть адвокат?

Стрэттон открыл дверь в кабинет перед допросной и жестом пригласил Мейси войти первой.

— Она ни с кем, кроме вас, мисс Доббс, не хочет говорить. Ее дело передали общественному адвокату. — Стрэттон взглянул на часы. — Он будет здесь с минуты на минуту.

Как по заказу в комнату стремительно вошел молодой человек с новеньким портфелем. Мейси покачала головой, хотя и ожидала, что Авриль Джарвис назначат новичка. Судя по всему, денег у девушки не густо, и в сочетании с начинающим юристом без репутации или связей в суде это означает только одно: толком защищать ее будет некому.

— Надеюсь, я никого не задержал. Пришлось разбираться со скандальными родственниками по поводу спорного завещания. — Солиситор краснел, торопился и не внушал Мейси доверия. — Чарлз Литтл, — представился он и шутливо добавил: — Верный пес на страже интересов Джарвис.

С широкой мальчишеской улыбкой он протянул руку Стрэттону. Колдуэлл презрительно фыркнул. «Какой там пес, — подумала Мейси, — скорее щенок!»

— Ладно, давайте займемся делом.

Стрэттон собрался войти в комнату для допросов, но Мейси положила руку ему на плечо.

— Послушайте, инспектор, можно мне пообщаться с Авриль только в присутствии мисс Чалмерс? Хотя бы минутку? Боюсь, если мы войдем все сразу, ничего не получится, она замкнется и не станет разговаривать.

— Должен сказать, это… — Литтл шагнул вперед, желая показать собственную значимость.

— Ради всего святого! — Возглас Колдуэлла почти утонул в возражениях юного солиситора.

Мейси подняла руку.

— Это не займет много времени и, возможно, поможет добиться успеха.

Стрэттон повернулся к своим спутникам.

— Я согласен с мисс Доббс. Думаю, ей следует поговорить с задержанной наедине. — Он посмотрел на Мейси и добавил: — У вас две минуты, мисс Доббс. В два раза больше, чем просили.

Мейси кивнула и вошла в комнату, где у стола ждала Авриль Джарвис. Без наручников, но ссадины на запястьях наводили на мысль, что наручники сняли, когда девушку привели для допроса. Чалмерс стояла у двери. В тюрьме Авриль одели в серое платье и черные ботиночки на шнуровке. Ее волосы гладко зачесали назад и собрали в узел на затылке, а руки и лицо, похоже, безжалостно оттерли щеткой. Увидев Мейси, Авриль улыбнулась, но ее глаза тотчас наполнились слезами. Она шагнула к Мейси, но Чалмерс ее опередила. Что бы там ни было, девицу задержали по подозрению в убийстве.

— Все в порядке, Чалмерс.

Мейси успокаивающе подняла руку и повернулась к Авриль, которая рухнула в ее объятия. Не говоря ни слова, Мейси подхватила девочку, и та расплакалась.

— Я боюсь, мисс. Я так боюсь!

— Ну конечно, милая, я тебя понимаю. А теперь послушай. — Мейси слегка отстранилась от Авриль, поддерживая ее за плечи. — За дверью ждут инспектор и адвокат. Авриль! Авриль, посмотри на меня. — Мейси приподняла подбородок девушки, которая попыталась уткнуться лицом в ее плечо. Выглядела Авриль совершенно измученной. — Ну, давай же, Авриль, посмотри на меня. Тебе нужно только повторить то, что ты рассказывала мне вчера.

Авриль Джарвис вытерла глаза тыльной стороной ладони и шмыгнула носом.

— Хорошо, мисс.

Мейси вгляделась в ее глаза и понимающе улыбнулась. «Но и мне, милая, ты не все рассказала».

— А теперь сделай глубокий вдох… да, вот так. Еще один… и еще… Потряси руками как я… Хорошо. А теперь опусти руки, расслабь их и…

Мейси встала сзади девушки и надавила кончиками пальцев посередине худенькой спины.

Авриль Джарвис ойкнула и чуть не упала вперед, чувствуя, как боль в позвоночнике проходит от прикосновений Мейси.

— Будто огнем обожгло, мисс! Словно кочергой горячей проткнули, правда!

Мейси кивнула.

— А теперь встань ровно, Авриль, выпрямись, но не как столб.

Стрэттон вошел без стука, за ним появились Колдуэлл и Чарлз Литтл.

— Хорошо. Мисс Джарвис, давайте приступим к делу. Это не трудно и не займет много времени, если вы нам поможете и ответите на все вопросы. А потом мистер Литтл поговорит с вами без нас, только в присутствии Чалмерс.

— А как же эта леди? — Авриль показала на Мейси. — Можно ей тоже остаться?

Мейси шагнула вперед.

— Нет, Авриль, я должна оставить тебя с адвокатом. Это для твоего же блага, и так полагается по закону.

— Но…

Мейси повернулась к Стрэттону.

— Думаю, мисс Джарвис готова.

Она улыбнулась Авриль и кивнула.

* * *

Девушку допрашивали больше двух часов. Мейси дождалась, пока выйдет Чарлз Литтл. Он явно спешил вернуться к себе в контору.

— Мистер Литтл, можно вас на пару слов?

— А, мисс Доббс. — Солиситор взглянул на часы. — У меня мало времени. Извините, но я действительно очень занят.

— У меня только один вопрос. Вы уже знаете, кому предложите выступить в защиту мисс Джарвис?

Литтл вздохнул.

— Честно говоря, она попала в серьезный переплет. Здесь поможет только чудо, а по-настоящему хорошего адвоката ей не найти, хотя неимущим и полагается бесплатная помощь.

— Понятно.

— Ну, мне пора бежать. Всего хорошего, мисс Доббс.

Мейси посмотрела вслед молодому человеку и покачала головой. «Только чудо». Она медленно пошла к констеблю, чтобы тот вызвал водителя отвезти ее на Фицрой-сквер. «Значит, так тому и быть».

Глава 5

Мейси просмотрела три страницы, исписанные крупным округлым почерком Билли. Большие буквы, словно выведенные старательным первоклассником, свидетельствовали о некоторой наивности, которую Мейси находила очаровательной.

— Я бы еще добавила сюда редакции газет. Возможно, там есть местная газета, так что проверьте, упоминается ли в ней о семье Авриль. Знаю, задание не из легких, в конце концов, девочке уже тринадцать, но в некоторых газетах держат библиотекаря для помощи в поисках. В таких городишках всегда найдутся люди, которые работают в газете с незапамятных времен, разыщите их. И пожалуйста, будьте осторожны. Эта история наверняка привлечет внимание. Не говорите ничего, что может попасть на первую страницу «Дейли экспресс».

Билли черкнул что-то в блокноте.

— Ваша правда, мисс.

Мейси вернула ему исписанные странички и улыбнулась.

— Отличная работа, Билли! Теперь действуйте по плану, но используйте и другие возможности, если получится. И постарайтесь ничего не упустить, даже самая незначительная с виду деталь может оказаться весьма важной.

— Да, мисс.

— А теперь… — Мейси подошла к своему столу, достала из черного портфеля ключ и открыла правый ящик. — Вот, держите. — Она вручила Билли плотный конверт. — Здесь хватит на билеты, гостиницу, еду и еще останется для вас с женой.

Билли взглянул на конверт и поджал губы.

— Вы очень добры, мисс. И не только из-за этого… — Он помахал конвертом. — Спасибо, что доверяете мне работу над делом. Я вас не подведу, мисс.

Мейси ответила не сразу.

— Не меня, Билли. Речь о перепуганной до смерти девочке. Любая мелочь может пригодиться защите.

Билли кивнул.

— А детектив Стрэттон в курсе моего задания?

— Нет. Ему пока ничего говорить не надо. Это частное расследование за наш счет.

— Как я уже сказал, я вас не подведу, ну, или мисс Джарвис. Правда, я читал в «Дейли скетч», что если дело дойдет до суда, у преступника нет шансов, ведь убитый был человеком семейным, и все такое.

Мейси закрыла стол и положила ключ в портфель.

— Не нужно скоропалительных выводов. Правда сама выйдет наружу, если не препятствовать ей всяческими домыслами. Вопросы, Билли, на них зиждется успех — чем больше вы зададите вопросов, тем весомее окажется наша помощь.

Билли кивнул:

— Хорошо.

Мейси бросила взгляд на серебряные часики, приколотые к нагрудному карману темно-синего жакета.

— Я уезжаю на встречу с сэром Сесилом Лоутоном. Вы уже уйдете домой, когда я вернусь. Удачи вам завтра.

Она протянула помощнику руку.

— Спасибо, мисс.

Мейси улыбнулась, взяла шляпу, перчатки, сумочку и быстро вышла из кабинета.

Она добралась на метро до станции «Холборн» и оттуда пошла пешком к площади Линкольнс-Инн-Филдс, где в здании, построенном в пятнадцатом веке, расположилась адвокатская контора сэра Сесила Лоутона. Мейси специально приехала пораньше, чтобы прогуляться вокруг комплекса зданий Линкольн-Инн, одного из самых старинных в Лондоне. Морис Бланш не раз говорил Мейси, что трудно решить задачу или найти ответ на вопрос, сидя на месте, и только движение стимулирует работу мысли. Прогулка стала ключевым моментом на пути к истине.

Сомнения насчет того, стоит ли заниматься этим делом, по-прежнему терзали Мейси, но отказаться она не могла из-за леди Роуэн Комптон и ее мужа, лорда Джулиана. Хотя лорд Джулиан никогда бы не стал настаивать на том, чтобы Мейси помогла его другу, она считала своим долгом принять предложение, так как любила Комптонов и чувствовала себя обязанной за все, что они для нее сделали. К тому же сейчас появилась еще одна причина согласиться.

Служащий адвокатской конторы доложил о приходе Мейси, и не прошло и минуты, как ее проводили в кабинет сэра Лоутона.

Сесил Лоутон вышел из-за резного стола красного дерева, массивность которого словно подчеркивала авторитет одного из самых выдающихся судебных ораторов своего времени.

— Мисс Доббс, садитесь, пожалуйста!

Лоутон показал на два кожаных кресла в стиле эпохи королевы Анны и маленький резной столик между ними. В дверь постучали, вошел секретарь с подносом, на котором стояли две чашки, кофейник и сливочник.

— Несколько лет назад один из моих клиентов приобрел кофейную плантацию в Британской Восточной Африке. Похоже, в дополнение к гонорару он счел необходимым снабжать нашу контору кофе, в результате чего всему младшему персоналу пришлось освоить искусство приготовления бодрящего напитка.

Мейси улыбнулась, села и взяла чашку.

— Мой бывший работодатель вырос во Франции и до сих пор предпочитает по утрам французский завтрак с крепким кофе, хотя живет в Кенте. Я переняла его пристрастие.

— Ах да, Морис Бланш. В суде таких людей лучше иметь на своей стороне. — Лоутон отпил кофе, поставил чашку на стол и повернулся к Мейси. — Весьма благодарен за то, что вы согласились заняться этим делом.

Мейси заметила, что он держится не так скованно, как в первую встречу. «Груз с его плеч лег на мои». Она поставила свою чашку рядом с чашкой Лоутона.

— Прежде чем мы начнем, я бы хотела обсудить условия.

— Конечно. Как я уже сказал по телефону, плата за ваши услуги вполне приемлема, и я ценю ваш совет относительно завершения поисков. Вам возместят все расходы, как только вы обратитесь к моему бухгалтеру. Вообще-то… — Лоутон вытащил из внутреннего кармана черного пиджака конверт. — Я подумал, что в данной ситуации будет уместен аванс.

Мейси взяла конверт и положила на стол, рядом с чашкой.

— Спасибо, сэр Сесил. Но у меня есть еще одна просьба. — Мейси достала из портфеля номер «Таймс». — Вы наверняка читали об этом деле.

Она протянула газету Лоутону и ткнула пальцем в колонку на первой странице. Лоутон снова полез в карман пиджака под складками мантии, достал очки и прочитал заметку, которую показала Мейси.

— Да, конечно. Но я не понимаю…

— Сэр Сесил, я бы хотела, чтобы вы взялись защищать мисс Авриль Джарвис.

Лоутон снял очки.

— Мисс Доббс, я даже не знаю. Это так неожиданно.

— Понимаю, сэр. Раньше я не ставила подобных условий, когда бралась за расследование, но сейчас столкнулась с делом Авриль — время от времени Скотленд-Ярд приглашает меня для консультаций, — и поняла, что иначе ей не видать хорошего адвоката. Должна добавить, ее случай этого заслуживает.

— Вы считаете, она невиновна?

Мейси постаралась выдержать взгляд Лоутона.

— Я верю в ее невиновность, сэр Сесил. Мой помощник завтра уезжает в Таунтон, чтобы навести справки о родственниках девушки и о том, как она попала в Лондон.

Лоутон вздохнул, побарабанил пальцами по газете.

— Да ведь такое случается сплошь и рядом: бедная девушка уезжает на поиски счастья в Лондон, бедствует, становится добычей сутенера и, как в этом случае, расплачивается за свои грехи. — Он встал, подошел к окну и посмотрел на площадь. — Если я соглашусь защищать девушку — думаю, не нужно напоминать, что вначале я должен поговорить с солиситором, — вы откажетесь от гонорара?

Мейси глубоко вздохнула. Лоутон — богатый человек и не нуждается в подобной сделке. Похоже, он задал этот вопрос из-за адвокатской привычки вести словесные поединки в суде. Сама она уже много лет осмотрительна с деньгами, но до благосостояния Лоутона ей далеко. Впрочем, решение уже принято. Авриль Джарвис нужен адвокат, способный сотворить чудо.

— Я уменьшу размер гонорара наполовину, но мои расходы должны быть оплачены полностью.

Лоутон подошел к столу, взял авторучку и что-то записал.

— Я согласен с вашими условиями, мисс Доббс. А теперь давайте продолжим.

— Благодарю вас, сэр Сесил.

Мейси улыбнулась, довольная, что они договорились. Пока она вытаскивала из портфеля стопку карточек с записями, Лоутон вновь занял место на стуле напротив.

— Я хотела бы знать, что произошло, когда вы получили известие о смерти Рейфа.

Лоутон вздохнул.

— Это произошло семнадцатого августа тысяча девятьсот семнадцатого года. Я уже собирался выйти из нашего дома в Риджентс-парке, когда принесли телеграмму. Там говорилось, что Рейф пропал без вести. Позже пришло письмо, подтвердившее, что самолет сбили над вражеской территорией, а Рейф погиб.

— Сколько времени он провел в летном корпусе?

— В общей сложности довольно много, но летал всего несколько месяцев.

— А почему?

— Рейф поступил на военную службу почти сразу же после школы, затем перевелся из Королевских инженерных войск в летный корпус, был механиком, пока не стал летчиком-наблюдателем.

— Механиком?

Мейси поняла, что сделала шаг по пути, против которого предупреждала Билли всего пару часов назад. Почему-то ей казалось, что Рейф Лоутон поступил в летный корпус офицером.

— Да, Рейф пошел в армию сразу со школьной скамьи. — Лоутон потер подбородок. — В школе его считали странным малым, близких друзей у него не было. — Он немного помолчал. — Так или иначе, мой сын любил уединение, обладал математическим складом ума, разбирался в физике и обожал возиться с моторами. По правде говоря, мисс Доббс, Рейф предпочитал одиночество и не любил, когда ему докучали.

— Ему нравилась школа?

Лоутон нахмурился.

— Не думаю, что кому-то она действительно нравится. К сожалению, мой сын не добился больших успехов в науках, да и в спорте тоже не преуспел. На самом деле его никто не брал в команду: в крикет он играл плохо, а для регби был чересчур нежным.

— Нежным?

Похоже, Лоутон смутился.

— Ну, ему не нравился командный дух регби, вернее, требования, которые предъявляет этот вид спорта. Послушайте, мисс Доббс, неужели вам и впрямь это нужно?

— Да, нужно. — Мейси на мгновение задумалась. — Сэр Сесил, что, по вашему мнению, лежало в основе странного характера вашего сына?

— Если уж вам так интересно, думаю, во всем виновата моя жена. Рейф был маменькиным сынком, мисс Доббс.

— Вы считаете, это повредило его будущему?

— Мисс Доббс, я надеялся, что сын проявит амбиции, которые устроили бы человека с моим положением в обществе. Учился Рейф посредственно, только с математикой у него все было хорошо, я уже говорил. Его нежелание участвовать в спортивной жизни престижной школы для мальчиков, а еще решение пойти в армию рядовым вместо того, чтобы получить патент на офицерский чин, свидетельствуют о том, что он просто хотел меня позлить.

— Понятно. Значит, вы не ладили?

Лоутон ответил не сразу.

— Хотя он и был моим сыном, мисс Доббс, меня не устраивал его характер.

— А вашу жену?

— Она обожала Рейфа. Двое наших сыновей родились мертвыми, а дочь умерла от краснухи, так что он был единственным ребенком. Моя жена превозносила его до смешного. Ее не заботило, ни чем Рейф занимается, ни кем он станет, лишь бы он был рядом, отсюда и дурацкая уверенность в том, что он жив. А теперь и я должен заниматься бессмысленной возней!

Мейси откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. Ее ошеломила сила эмоций в голосе Лоутона, который почти перешел на крик. Перед ней сидел не отец, оплакивающий потерю единственного сына, а глубоко разочарованный человек, и Мейси захотелось смягчить терзающие его горечь и досаду. Увидев, что Лоутон пытается взять себя в руки, она встала.

— Сэр Сесил, сегодня такой погожий день! Наверное, мое предложение прозвучит слегка неожиданно, но давайте прогуляемся? Там и продолжим нашу беседу.

Лоутон нахмурился.

— Джулиан предупреждал, что ваш подход к расследованию может показаться несколько необычным. — Он вздохнул и посмотрел на часы. — У меня есть еще полчаса.

Мейси встала.

— Тогда пойдемте. Перед уходом я хотела бы узнать имена тех людей, к кому обращалась ваша жена, пытаясь доказать, что ваш сын жив. Еще потребуется информация о послужном списке Рейфа и сведения о его друзьях — все, что вы сможете припомнить. Пожалуйста, запишите. Вероятно, ваш помощник мог бы…

— Нет, мисс Доббс. Я сам соберу все сведения.

Мейси кивнула.

— Я бы хотела взглянуть на комнату Рейфа в вашем доме, даже если там все поменялось после его смерти. Мне ненадолго будут нужны его вещи, которые у вас сохранились. — Она замолчала и пристально посмотрела на Лоутона. — Да, сэр Сесил, это только первая из наших бесед. Чтобы лучше понять Рейфа, мне еще многое предстоит узнать. Ну что, идем?

Мейси пошла к двери, успев, однако, заметить испарину на лбу Лоутона и его дрожащие руки, когда он доставал платок, чтобы утереть пот. Нет, она не будет давить на него во время прогулки, решила Мейси. Сейчас важнее увлечь его простыми вопросами. Но она еще вернется сюда, и скоро. Потому, что почти сразу поняла: Рейф Лоутон не оправдал надежд отца, и Сесил Лоутон, знаменитый Сесил Лоутон, великий адвокат, не смог простить сына — даже после его смерти.

Глава 6

Сэр Сесил назвал Мэйси имена приятелей своего сына и пригласил ее навестить и дом в Риджентс-парке, и поместье в Кембриджшире по соседству со школой, где учился Рейф. В четверг Билли и Дорин Бил уехали ранним поездом с Паддингтонского вокзала в Таунтон, а в пятницу, после обеда с Присциллой, Мейси собиралась в Челстоун — навестить отца, потом, в субботу утром, — в Гастингс. Пока она продумывала свои действия на следующие два дня, план расследования — так называемая схема дела — понемногу обретал форму на большом листе бумаги. Телефонный звонок прервал размышления Мейси.

— Фицрой, пять-шесть-ноль-ноль, — сказала она в трубку, роясь в коробке с бумагами, доставленной из конторы Лоутона.

— Мейси, милая, я решил, что надо тебе позвонить.

— Здравствуй, Эндрю.

Мейси прикусила губу. Они с Эндрю запланировали провести день вместе, но сейчас ей хотелось побыть одной и осмыслить два дела, которые занимали все ее мысли.

— Узнаю этот тон. Ты по колено в работе и хочешь без помех заниматься очередным расследованием, несмотря на уговор провести выходные с невозмутимым доктором Эндрю Дином. — Он немного помолчал. — Но, дорогая Мейси, я все же настаиваю на том, чтобы ты сдержала обещание. У меня есть для тебя сюрприз, так что жду в одиннадцать утра в субботу.

Мейси подняла взгляд от бумаг и улыбнулась, представив себе Дина: непослушные каштановые волосы лезут в глаза, узел галстука ослаблен. Наверняка Эндрю вошел в кабинет, бросил шерстяной пиджак на стул и сейчас надевает белый халат, разговаривая по телефону.

— Хорошо, хорошо, признаюсь: я хотела увильнуть…

— Так я и знал!

Она услышала, как с его стола, обычно заваленного папками и документами, что-то упало, потом донеслось шуршание: похоже, Эндрю собирал бумаги и одновременно прижимал трубку к уху.

— Но я обязательно приеду в Гастингс в субботу утром! — торопливо заверила его Мейси.

— Отлично! Если будешь хорошо себя вести, я возьму тебя на набережную, угощу рыбой с картошкой.

— Ох, разве можно отказаться от такой заманчивой перспективы?

— Конечно, нельзя. Ладно, мне пора. Утром привезли еще одного больного, парнишку, искалеченного полиомиелитом. Увидимся в субботу.

— До встречи, Эндрю.

Мейси повесила трубку и уставилась в окно. По правде говоря, она догадывалась, что Дин любит ее, но не станет делать предложения, пока не будет уверен, что она согласится. И они оба знали, что время еще не пришло. Беззаботный характер доктора делал эти отношения легкими и простыми. Мейси тревожило только одно: она редко думала об Эндрю в его отсутствие, впрочем, стоило ему появиться, и она сразу же вспоминала, какой он милый и очаровательный. Эндрю тоже испытал немало трудностей — его родители умерли, когда он был еще ребенком, и ему пришлось много работать, чтобы поступить в медицинскую школу. После военной службы он стал врачом-ортопедом с блестящим будущим в оздоровительно-реабилитационной клинике, которая находилась на высоком утесе над старинной частью городка Гастингс в Суссексе. Иногда Мейси завидовала Эндрю, который не позволял прошлому обременять настоящее, хотя и подозревала, что легкий характер и чувство юмора служат ему противоядием от собственных горестей и страданий пациентов.

Вернувшись к бумагам, она сделала пометку в карточке и взглянула на часы. Лоутон назвал имена трех женщин-медиумов, к которым обращалась его жена, и Мейси собиралась навестить сегодня всех трех. Она слишком хорошо помнила медиумов и других шарлатанов, притворявшихся, что связаны с загробным миром и слышат погибших сыновей, братьев или мужей. Еще она помнила несчастных родственников, которым ее наставник, Морис Бланш, помогал оправиться после разочарования, и практикующих ясновидящих — им он бросал вызов и лишал доходов.

Когда Мейси училась у Мориса, они вместе работали над разоблачением шайки мошенниц, которые выманивали деньги у людей, потерявших родственников. Это дело стало поворотным для Мейси, потрясло ее до глубины души, и не в последнюю очередь потому, что она впервые давала показания в суде. Газеты писали, что только благодаря освежающей искренности одного из свидетелей, а именно мисс Мейси Доббс, присяжные вынесли обвинительный приговор Фрэнсиз Синден, Айрин Нельсон и Маргарет Окрайт, вследствие чего те надолго отправились за решетку. Проверив, не было ли обвинений или жалоб в адрес женщин, чьи имена назвал Лоутон, и не попадали ли они в их с Морисом поле зрения раньше, Мейси отправилась по адресам.

На Барроу-роуд в Ислингтоне, на севере Лондона, чувствовалось дыхание перемен. Викторианские особняки поделили на квартиры, некоторые здания пришли в упадок, зато другие продолжали цепляться за надменное величие, несмотря на облупившуюся краску. Квартира в цокольном этаже дома номер двадцать один могла бы показаться сырой и мрачной, если бы там жил кто-то не такой заботливый, как Лилиан Браунинг. Почерневшие от копоти стены оживлялись оконными ящиками с розовой и красной геранью, а на каждой ступеньке ведущей вниз лестницы стоял средних размеров терракотовый горшок с пышно разросшимися яркими цветами. В горшок побольше миссис Браунинг посадила плющ, который уже обвил новенькую чугунную ограду (старую сняли в тысяча девятьсот четырнадцатом году, перед самой войной, и отправили на оружейный завод).

Мейси постучала в дверь.

Лилиан Браунинг выглядела лет на сорок, у нее были светло-карие глаза и мышиного цвета волосы со свежей химической завивкой, от которой они вились колечками, а не лежали красивыми гладкими волнами. Бледно-зеленое платье плотно обтягивало талию, свидетельствуя о том, что в юности миссис Браунинг могла похвастаться стройной фигурой, но сейчас уже достигла возраста, когда рекомендуется ограничить себя в еде.

— Да? — женщина прищурила глаза, улыбаясь Мейси, потом вытащила из кармана черной шерстяной кофты очки, водрузила их на нос и окинула посетительницу внимательным взглядом.

— Миссис Браунинг?

— Да, это я. Чем могу быть полезна?

— Меня зовут Мейси Доббс. Не могли бы вы уделить мне пару минут? — Она тоже улыбнулась и приветливо кивнула — этот жест всегда располагал к себе собеседника.

— Хотите, чтобы я вам погадала?

— Меня очень интересует ваша сфера деятельности, миссис Браунинг. Можно войти?

Женщина кивнула и посторонилась, пропуская Мейси в узкий коридор, затем повела ее в маленькую гостиную справа.

— Вы здесь по совету подруги, не так ли?

— Вроде того.

Мейси ждала, пока ей предложат сесть, и осматривала комнату. Тисненые викторианские обои на стенах покрывал слой бледно-желтой масляной краски, чуть потемневшей на стыках бумажных полотен. Шелковая бахрома на полинялых бархатных портьерах износилась. Гостиная утратила былую элегантность, но выглядела чистой и уютной, хотя в ней и попахивало сыростью.

— Присаживайтесь, мисс Доббс. — Хозяйка кивнула на кресло с обтрепанными подушками. — Выпьете чашечку чая?

— Нет, спасибо, — снова улыбнулась Мейси.

Она почувствовала себя гораздо увереннее, так как поняла, что в этом доме нечего бояться и не от кого защищаться. Потусторонние сущности здесь никогда не появлялись. Миссис Браунинг — обыкновенная самозванка, которая пытается свести концы с концами. Впрочем, от нее может быть польза.

— Чем могу помочь, мисс Доббс? — Миссис Браунинг достала из деревянного ящичка на буфете колоду таро. — Я беру шиллинг и шесть пенсов за гадание. Вызвать духа стоит дороже.

— Обойдемся без этого, миссис Браунинг. Я должна была сразу сказать, что пришла поговорить о вашей бывшей клиентке, леди Агнес Лоутон.

Браунинг стремительно встала, положила карты в ящик и скрестила на груди руки.

— Да уж, надо было сразу спросить, и я бы еще на пороге ответила, что мне нечего сказать. Вы из полиции?

Мейси откинулась на спинку кресла.

— Нет, не оттуда. Я пытаюсь… — Мейси сделала паузу. — Пытаюсь помочь мужу Агнес Лоутон примириться с утратой сына и жены. Как я понимаю, она обращалась к вам за помощью.

Женщина села и поджала губы, прежде чем ответить.

— Я знаю, что она умерла. Раз в неделю я хожу в библиотеку — посмотреть некрологи и прочитала, что она покинула земную юдоль.

Мейси потупила взор. Было что-то печальное и смешное в этой женщине.

— Ну, раз вы здесь не для того, чтобы упечь меня за решетку, все в порядке, — чуть погодя произнесла миссис Браунинг. — Мне и так приходится нелегко — муж погиб. Она и обратилась ко мне потому, что я тоже потеряла близкого человека. Знаете, у меня очень уважаемая клиентура, люди мне доверяют.

Мисс Доббс согласно кивнула.

— Конечно, я до сих пор ее помню, хотя видела несколько лет назад, — продолжила хозяйка. — Шикарная дамочка. Очень обеспеченная, хотя никогда не называла себя «леди», сказала, что ее зовут миссис Лоутон. Бедняжка думала, что ее сын жив.

— И что вы ей сказали? — спросила Мейси, подавшись вперед.

Миссис Браунинг отвела взгляд.

— Сказала, что он ко мне не являлся, я имею в виду его дух.

— И вы убедили ее, что он не погиб?

— Я никогда этого не утверждала. Послушайте, мисс Доббс…

— Она не упоминала, отчего ей кажется, что сын жив?

Миссис Браунинг встала и подошла к окну. Мейси знала, что хозяйка надеялась защитить свою репутацию медиума и потому не решалась выгнать из дома незваную гостью, у которой могли быть влиятельные связи.

— Миссис Лоутон сказала, что мать всегда чувствует и что он бы пришел попрощаться, — пояснила миссис Браунинг. — Вы, наверное, тоже об этом слышали: сын на мгновение является матери, а потом — бац — и приносят телеграмму о его смерти. Я поняла, о чем это она, со мной тоже так было. Мне показалось, что мой Бернард спускается по ступенькам, и вдруг он исчез, будто испарился. А через неделю пришло сообщение, что он погиб. Вот так я узнала о своем даре.

— Извините…

— В общем, я поняла, что она имеет в виду. Раз сын ей не явился, пусть хотя бы на миг, значит, он скорее всего жив.

Мейси встала, собираясь уходить. Ничего интересного, разве что тень отчаяния Агнес Лоутон. Мейси представила, как женщина заходит в мрачную гостиную — яркие цветы у порога интерьера не оживляли — и сидит там, пока шарлатанка притворно общается с мертвыми, убеждая клиентку, что ее сын еще жив. Мейси презирала обман, но не могла не посочувствовать. Печальная у миссис Браунинг работа, хотя сама она не понимает, какой вред наносит своими выдумками.

— А сейчас к вам часто обращаются люди, которые потеряли близких?

— Иногда захаживают, но гораздо реже, чем во время войны. Ко мне приходит много молоденьких девушек — узнать, за кого они выйдут замуж, удачным ли будет брак, и все в этом роде. Знаете, насмотрится такая фильмов, а потом спрашивает, встретит ли она кого-то вроде Дугласа Фэрбенкса или Рональда Коулмана и будет ли ее жених богачом с собственным домом. — Она посмотрела на Мейси. — Я заметила, что вы не помолвлены, мисс Доббс. Кажется, я вижу в вашем будущем высокого мужчину, он носит шляпу…

Мейси подняла руку.

— Нет-нет, благодарю вас, не надо! Мне пора, миссис Браунинг. Спасибо, что уделили мне время.

И прежде чем Лилиан Браунинг успела попрощаться, Мейси вышла из комнаты.

Следующим пунктом значился визит на юг Лондона, в Камберуэлл, к мисс Дарби. За домами тянулись железнодорожные пути, в воздухе висел едкий дым паровозов, спешащих к лондонским вокзалам, дворы и палисадники покрывала черная копоть — окружающие дома отапливались мазутом. Мейси постучала в дверь дома номер пять по Дентон-стрит, и ей открыла невысокая худая женщина лет шестидесяти. Она закрывала рот и нос платком и убрала его только для того, чтобы торопливо спросить, кто пришел.

Мейси кашлянула.

— Мисс Доббс к мисс Дарби. Если, конечно, у вас найдется свободная минута.

Женщина молча кивнула, посторонилась, впуская Мейси, и заговорила, только когда они обе направились в гостиную.

— Знаете, бывают дни, когда я не могу посидеть в собственном садике. Как вывешу белье сушить, так оно все в черных пятнах. И так все время, с тех самых пор как я сюда переехала, а недавно, после того как я гриппом заболела… Ох, прошу прощения, мисс Доббс. Присаживайтесь. — Женщина показала на деревянный стул с гнутой спинкой, придвинула к нему еще один и взяла Мейси за руку. — Ну, милая, вы потеряли близкого человека?

Глава 7

Визит к мисс Дарби прошел именно так, как ожидала Мейси. Хотя женщина явно сочувствовала своим клиентам, у нее не было никаких способностей к общению с потусторонним миром, впрочем, с людьми из плоти и крови она обходилась весьма умело и не без пользы для себя лично. Она предусмотрительно не давала опрометчивых обещаний, и, судя по ее рассказу, Агнес Лоутон получила от их встреч всего лишь пару часов утешения. Мейси покинула дом мисс Дарби со смешанным чувством разочарования и жалости: разочарования из-за того, что Агнес Лоутон не разглядела обмана и жалости к несчастной матери, чье глубокое горе заглушило голос разума. Сама мысль о третьей женщине-медиуме была неприятна, но, отбросив предвзятость, Мейси решила проехать четыре мили от Камберуэлла до Белхэма, где жила Мадлен Хартнелл.

Мейси припарковалась у Дюфрейн-корт, современного многоквартирного дома, окруженного ухоженными лужайками и клумбами, и немного постояла у машины, разглядывая белое здание, напоминающее океанский лайнер. Три этажа-палубы казались еще больше из-за круговых балконов, тоже выкрашенных в белый цвет, а сквозь «иллюминаторы» в балконном ограждении виднелись огромные, от пола до потолка, окна квартир. Мейси решила, что здесь обитают довольно состоятельные люди, которым нравится быть в авангарде жизни лондонского предместья. Наверняка они любят путешествовать, хотя охватившая страну депрессия, возможно, ограничила скорость их передвижения по миру. Странный выбор жилья для женщины, которая, как она сама заверила Агнес Лоутон, общается с прошлым.

Мейси нашла звонок в квартиру Хартнелл рядом с ее именем в списке жильцов, забранном под стекло, и нажала на кнопку. В вызывном устройстве что-то затрещало.

— Кто там? — Из-за помех на линии голос звучал неразборчиво.

— Мейси Доббс к мисс Хартнелл.

Снова треск.

— Я спрошу у мисс Хартнелл.

На какое-то время треск прекратился, затем Мейси услышала, как кто-то взял трубку.

— Мисс Хартнелл примет вас, мисс Доббс. Сейчас раздастся звонок, потом щелчок, после него толкните дверь и входите. Хорошо?

— Да.

Мейси толкнула дверь и оказалась в светлом просторном подъезде перед застеленной ковром лестницей. Парадные двери всех квартир выходили во внутренний дворик.

Мейси поднялась на третий этаж. У открытой двери в квартиру номер семь ее ждала экономка.

— Добрый день, мисс Доббс. Вам повезло — одну встречу после обеда отменили, и мисс Хартнелл сейчас свободна. Пожалуйста, проходите. — Она закрыла дверь за Мейси и пошла по коридору, указывая путь.

Мейси надеялась, что перед встречей с Хартнелл ей удастся побыть одну-две минуты одной. То ощущение, которое промелькнуло легкой тенью, пока она осматривала дом снаружи, сейчас усилилось, отозвалось покалыванием в шее, самом чувствительном месте. На долю секунды ледяной воздух прильнул к Мейси, сжал ее в морозных объятиях. Она слишком хорошо знала природу таких сквозняков, хотя и не боялась. Может, мисс Хартнелл и одурачила Агнес Лоутон, заставила поверить, что ее сын жив, тем не менее, когда прислуга, закончив работу, уходила, мисс Хартнелл не оставалась дома одна.

Сквозь двойные стеклянные двери в конце коридора виднелась просторная гостиная, где на фоне белой стены выделялся камин из красного кирпича. Полированный деревянный пол покрывали ковры; слева в комнату падал сноп света, и Мейси предположила, что там стеклянная дверь на балкон. Не дойдя до гостиной, экономка остановилась и показала на небольшую приемную, тоже слева.

— Мисс Хартнелл сейчас подойдет. Я принесу чай.

— Нет, спасибо… — начала было Мейси, но ее прервали.

— Мисс Хартнелл всегда пьет чай в три часа.

Экономка сложила ладони, поклонилась и вышла, закрыв за собой дверь.

Мейси торопливо огляделась: ни круглого стола, ни лампы под абажуром, обильно украшенным бахромой, — неизменных атрибутов гостиных, чьи владельцы называют себя медиумами и ясновидящими. Перед окном стояли два кресла, а рядом с ними — низенький столик, на котором едва хватало места для подноса. Никаких штор, только наполовину закрытые жалюзи защищали комнату от ярких лучей полуденного солнца. В углу — ваза с лилиями. Цветы почти не пахли, хотя в воздухе витал сладковатый аромат. Мейси встала у окна, закрыла глаза, сложила вместе руки и представила круг, который двинулся к ней, накрыл сверху и скользнул вниз, облекая тело защитным панцирем. Круг опустился до пяток, и Мейси глубоко вздохнула: теперь она в безопасности.

Дверь открылась.

— Мисс Доббс. Пожалуйста, садитесь.

Мейси предполагала, что третья женщина окажется моложе первых двух, но Мадлен Хартнелл выглядела совсем юной, не старше двадцати четырех лет. Очень привлекательная девушка, одевающаяся по моде — в костюм из бледно-голубого крепа. Мисс Хартнелл задержала на Мейси взгляд бирюзовых глаз, на платиновые волосы упал луч света, пробившийся сквозь жалюзи. «Она знает, зачем я пришла», — подумала Мейси, вновь ощутив покалывание в шее. Похоже, с Мадлен Хартнелл нужно быть настороже.

— Миссис Кемп сейчас принесет чай. — Хозяйка рукой показала на кресло, и тут же вошла служанка с подносом. — А вот и она, — с улыбкой сказала мисс Хартнелл. — Спасибо, миссис Кемп. — Она налила чай в чашки, одну поставила перед Мейси, другую взяла сама и села, откинувшись на спинку кресла. Сделала глоток и повернулась к гостье. — Итак, мисс Доббс, вы хотите меня о чем-то спросить?

— Да. И спасибо, что согласились меня принять.

Хартнелл непринужденно кивнула. «Очень самоуверенна, даже слишком», — подумала Мейси, а вслух произнесла:

— Как я понимаю, леди Агнес Лоутон была вашей клиенткой.

Мейси намеренно не стала ни спрашивать, ни утверждать, давая возможность Хартнелл ответить, как та пожелает.

Хартнелл окинула Мейси долгим взглядом, сделала еще глоток и, чуть наклонившись вперед, поставила чашку на поднос.

— Я бы хотела, мисс Доббс, чтобы вы выложили на стол все карты. Это намного упростит наш разговор.

Мейси почувствовала себя шахматистом, который разыгрывает сложную партию и обдумывает стратегический ход.

— Конечно. Перед смертью Агнес Лоутон заставила мужа дать ей обещание. Как вы знаете… — Замолчав, Мейси посмотрела прямо в пронзительные глаза Хартнелл. Та выдержала взгляд. — Как вы знаете, леди Агнес так и не смирилась со смертью сына, несмотря на то что его останки похоронены в Аррасе, на кладбище Фобур-д’Амьен, вместе с останками других пилотов Королевского летного корпуса. — Мейси снова помолчала и продолжила: — Меня нанял сэр Сесил Лоутон, чтобы я нашла доказательства смерти его сына.

— Неужели?

Мейси ответила не сразу.

— Да.

Она скрестила ноги, сев в точности как Хартнелл. Та держалась спокойно и уверенно, но, заметив, что Мейси поменяла позу, тут же с улыбкой подалась вперед. «Она следит за каждым моим движением», — поняла Мейси.

— Я надеялась, мисс Хартнелл, что вы поможете мне разобраться с этим вопросом, — сказала Мейси.

Хозяйка снова откинулась на спинку кресла и покачала головой.

— Боюсь, мне почти нечего сказать, мисс Доббс. Леди Агнес верила, что сын жив, и я не видела причины ее разубеждать. Должна добавить, что я гарантирую своим клиентам полную конфиденциальность. Я знаю, что леди Агнес мертва, но… — Она посмотрела Мейси в глаза. — Но это не влияет на мою работу. Смерть не снимает с меня ответственности перед клиентами.

— Понимаю.

— Не сомневаюсь, мисс Доббс.

Мейси согласно кивнула.

Хартнелл повторила ее движение и продолжила:

— Вы дальновиднее, чем кажетесь большинству людей, но я не из их числа. — Она взяла чайник, налила себе еще горячего напитка и добавила молоко. — Вы унаследовали это качество от матери, не так ли?

— Мисс Хартнелл, боюсь…

— Неправда. Вам нечего бояться, она всегда рядом с вами. Она охраняет вас.

В горле Мейси встал ком. Она умела противостоять мраку потустороннего мира, но не темноте потаенных уголков собственной души. Мейси села ровно, выпрямила спину, но мисс Хартнелл была начеку.

— Да, защищаясь от мертвых, мы легко забываем о зле, что могут причинить живые.

Мадлен улыбнулась Мейси, затем посмотрела за ее плечо и улыбнулась еще раз, словно там кто-то стоял, и у них был общий секрет.

— Верно подмечено, мисс Хартнелл.

Мейси хотела перехватить нить разговора, но едва сдерживала желание потрогать пространство за креслом, чтобы хоть раз коснуться мягкой, но сильной руки, которая когда-то сжимала ее крошечную ладошку. «Скорей, Мейси, милая, побежали! Нам нужно к пяти вернуться из парка и приготовить папе ужин. Ну же, доченька, давай, поскорее!»

— У вас есть информация, которая могла бы мне пригодиться? Я пытаюсь помочь своему клиенту привнести в его жизнь покой, — торопливо произнесла Мейси, не дожидаясь, пока на нее нахлынут воспоминания.

— А знание принесет ему покой?

— Я предполагала, что, может, и не принесет, но мне поручено выяснить правду.

Мадлен Хартнелл подошла к окну, открыла жалюзи, потянув рычажок на стене, и повернулась. Она стояла, закрыв глаза, светлые волосы нимбом сияли в лучах яркого солнца.

— Мне нечего вам сказать, мисс Доббс. Могу только посоветовать как можно скорее отказаться от этого дела.

— Я дала слово.

— Да, я знаю. И еще вы не можете подвести ту девочку, так?

Хартнелл закрыла жалюзи и пошла к двери. Встреча закончилась.

Мейси нерешительно встала и открыла портфель. Ее ошеломили и последние слова хозяйки, и внезапность, с которой мисс Хартнелл оборвала разговор. Мейси прекрасно поняла, что имела в виду ясновидящая, но не желала признать, что та сказала правду.

— Благодарю за то, что уделили мне время, — произнесла Мейси и протянула свою визитную карточку. — Пожалуйста, позвоните, если вспомните о чем-то, что поможет в поисках доказательств смерти Рейфа Лоутона.

Уже держась за ручку двери, мисс Хартнелл взяла карточку.

— Психолог и детектив? Ну-ну…

Ничего не ответив, Мейси направилась к открытой двери.

— Мисс Доббс, меня просили кое-что вам передать.

— Да? — Мейси вздрогнула, резко обернулась, чувствуя, как насторожился ее разум.

— Во-первых, ищите за пределами городка в западном графстве.

Мейси кивнула.

В наступившей тишине стало слышно, как экономка, негромко постукивая каблуками по паркету, идет к приемной.

— Во-вторых, вас оберегают двое из иного мира, но один из них еще не умер. — Мадлен Хартнелл закрыла глаза. — Странно, он словно застрял между двумя мирами: в нем еще теплится жизнь, но его душа странствует. Как это печально. — В глазах ясновидящей стояли слезы. Она, не прощаясь, вышла из комнаты.

Мейси поблагодарила миссис Кемп и поспешила покинуть квартиру в Дюфрейн-корт. Проскользнув за руль своего автомобиля, она откинулась назад и с силой выдохнула. Вне всяких сомнений, Мадлен Хартнелл очень опасна. Мейси положила ладонь на пряжку пояса и сделала глубокий вдох. «Соберись и успокойся», — сказала она себе. Прошла пара секунд, прежде чем Мейси включила мотор. Трогаясь с места, она размышляла о том, что узнала о Мадлен Хартнелл. Да, у этой женщины есть сверхъестественные способности, и она в полной мере это доказала. Или нет? Может, она говорила наугад? Вряд ли, почти все слова попали в цель. Мейси подумала, что нужно связаться с Билли, пусть поспрашивает об Авриль в деревнях по соседству с Таунтоном. Она вспомнила последние слова Хартнелл, и внезапно в глазах защипало. «Ах, мама, как же я по тебе скучаю!» Уже подъезжая к Уэст-Энду, Мейси почувствовала, как заболело сердце, и перед ее мысленным взором предстал бывший любимый, Саймон. В инвалидном кресле, ноги укрыты одеялом, он сидит один в оранжерее дома инвалидов, а легкий ветерок шевелит листья экзотических растений вокруг него. «В нем еще теплится жизнь, но его душа странствует…»

Но почему она не доверяет Мадлен Хартнелл больше, чем Браунинг или Дарби? Те женщины, явные самозванки, просто пытаются свести концы с концами в трудное время. «Будь осторожна! — прозвучало у Мейси в голове. — Будь осторожна!» Она узнала голос матери.

Была еще одна деталь, которая занимала Мейси. Несмотря на всю искушенность, умение владеть ситуацией и феноменальную восприимчивость, Мадлен Хартнелл показалась ей уязвимой и беззащитной, напомнила Авриль Джарвис. Мейси нажала сильнее на педаль газа и вдруг поняла, что, сама не зная почему, видит в Хартнелл маленькую девочку.

Глава 8

Рано утром в пятницу Мейси уже сидела за столом у себя в конторе. Готовясь к обеду с Присциллой, она перебрала весь гардероб и обнаружила, что он довольно скуден. Вначале Мейси выбрала из трех своих блузок одну — шелковую, кремового цвета, — чтобы посмотреть, не будет ли она выглядеть слишком уныло с бордовым костюмом, который еще несколько месяцев назад казался таким стильным. Потом все-таки остановилась на черном повседневном платье, черных туфлях и шляпке с широкой бордовой лентой. «А сверху можно накинуть жакет от костюма, — решила Мейси. — Да, вот так будет лучше…»

Она размышляла над схемой дела, постукивая красным карандашом по большому листу белой бумаги, когда ей пришло в голову, что основная причина ее беспокойства — Мадлен Хартнелл. Морис толком не помог — или ей так кажется из-за того, что его ответы не принесли немедленного успокоения? Ясно одно: он не собирался ее утешать, хотя и дал хороший совет, когда Мейси позвонила ему, вернувшись к себе на Ибери-плейс.

— Помни, Мейси, что некоторые люди появляются в нашей жизни, так сказать, на двух уровнях. — Он замолчал и глубоко затянулся трубкой. — С одной стороны, да, нужно быть острожной с особами вроде мисс Хартнелл. В свое время мы с ними сталкивались и не пострадали, так как действовали осмотрительно. Зато в дальнейшем она может принести пользу. А вообще я бы посоветовал почерпнуть мудрости у нашего друга Хана.

— Я его давно не видела. Честно говоря, удивительно, что он еще жив.

— Похоже, возраст над ним не властен. — Морис немного помолчал и продолжил: — Во времена духовной темноты я всегда обращаюсь к нему.

— Ну, я бы не сказала, что…

— Второй уровень, Мейси, — это роль, которую мы все призваны сыграть в жизни других людей. Неосознанно, но в обязательном порядке. И то, что Мадлен Хартнелл появилась именно сейчас, по-видимому, означает, что тебе нужно с чем-то разобраться… может, с какими-то противоречиями? Риторический вопрос. Проанализируй свое беспокойство и прими его как боль, которую нужно вытерпеть, чтобы обрести гармонию.

Она вздохнула, и звук собственного дыхания вернул ее к реальности. Мейси взглянула на пометки и диаграммы на схеме дела и вновь принялась за работу. В одном кружке на листе она написала «Рейф Лоутон», в другом — «Агнес Лоутон». Соединив линиями имена всех тех, кто знал Рейфа, Мейси стала думать, к кому бы обратиться, чтобы узнать о Рейфе больше, и как это сделать. Еще нужно было провести кое-какую подготовительную работу, для чего срочно изучить послужной список летчика. Слово «дом» тоже было обведено кружком, и Мейси, разглядывая цепочки предположений, догадок, вопросов и фактов, поняла, что первым делом нужно съездить в загородное поместье Лоутонов.

Мейси работала несколько часов, сверяясь с часами, и ждала звонка Билли. Она написала на схеме слова «Франция» и «Фландрия», а потом в самом уголке нацарапала карандашом «Биарриц» — небольшая вольность, если позволит время. Телефон зазвонил.

— Фицрой…

— Это я, мисс.

— Билли, здравствуйте! Как у вас дела? — Мейси откинулась на спинку стула и стала смотреть в окно, на площадь.

— Все в порядке, спасибо. Дорин пошла погулять, а я звоню из телефонной будки.

— Есть новости?

— Пока не слишком много, мисс. Газетчики еще ничего не пронюхали, но зато когда узнают, имя девочки будут склонять на всех углах.

— Жизнь в провинциальных городках небогата событиями, Билли.

— Ну, я бы так не сказал, мисс… Ох, деньги заканчиваются, минуточку… — Судя по шуму в трубке, Билли бросил в автомат несколько монеток, потом нажал кнопку и продолжил: — Я уже заходил в библиотеку, искал информацию про Джарвисов. Там очень хорошая библиотекарша, служила во Франции. Очень интересная женщина, говорит, что занималась секретной работой. Я ей сказал, что ищу своего старого приятеля-сапера, который жил в этих краях, и что мы потеряли связь друг с другом в семнадцатом году, когда меня ранили. Так вот, она натащила кучу разных книг, газет, журналов и самых…

— И что дальше? — перебила Мейси. Дай Билли волю, он кого хочешь заболтает.

— В общем, как оказалось, жили тут одни Джарвисы, в деревушке неподалеку от города, и вы не поверите, впрочем, вряд ли это имеет отношение к нашему делу, — но…

«Ну давай же, Билли!» — подумала Мейси, нетерпеливо постукивая карандашом по столу.

— Но судя по всему, эта семья занималась подозрительными делишками.

— Чем именно?

— Несколько лет назад одну из женщин упрятали в тюрьму за незаконную медицинскую практику: лечила настоями да микстурами.

— Насколько я знаю, это не запрещено законом.

— Если никто не умирает.

— А, понятно.

— Эти Джарвисы всегда держались особняком, если вы понимаете, о чем я. Не знаю, родня ли они нашей Авриль Джарвис, но странное совпадение, правда, мисс?

— Проверь все, Билли. Что за деревня?

— Даунсмарш-на-Лае.

— Название как с почтовой открытки.

— Ничего подобного, мисс, насколько я слышал. Там живут одни бедняки — работники с ферм и ремесленники, у которых денег не хватает даже на одежду ребятишкам. Хорошо хоть огород могут развести, тем и живут.

— Вы туда сегодня поедете?

— Здесь есть местная ветка, поезд ходит каждые три часа. Выеду в половине двенадцатого.

— Хорошо.

— Поговорим завтра утром, мисс. Звонить в Челстоун?

— Да, и пораньше — я уезжаю в Гастингс. Позвони в семь. И еще, Билли, будьте осторожны.

— Конечно, мисс. Да и что тут со мной сделают? Стукнут по голове пучком целебных травок?

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Мейси покачала головой и положила трубку.

Похоже, Мадлен Хартнелл права: девушка родом из деревушки неподалеку от Таунтона. От точности предсказания Мейси расстроилась еще сильнее. Она вдруг ощутила себя в опасности, как будто ступила на лед, под которым глубокое озеро, — один неверный шаг и… Мейси вновь забарабанила пальцами по столу. Встреча с Присциллой в отеле «Стрэнд-пэлас» назначена на час дня, так что она успеет навестить Хана. «Во времена духовной темноты я всегда обращаюсь к нему». И она пойдет прямо сейчас, пока сгущающаяся над головой туча не опустилась ниже.

Особняк в Хэмпстеде нисколько не изменился с тех пор, как Морис Бланш впервые привел юную Мейси к доктору Бэзилу Хану — «в просветительских целях», как выразился наставник. Именно от Хана Мейси узнала, что видят не только глазами; лишь обретя спокойствие, можно заглянуть в самую глубь. С тех пор это умение часто пригождалось Мейси. А когда в тысяча девятьсот семнадцатом она вернулась из Франции, Морис вновь привез ее сюда, надеясь, что проницательность, умиротворенность и исцеляющее присутствие Хана помогут израненной душой и телом женщине. И Хан не подвел — он заставлял Мейси говорить, и, раз за разом повторяя свой рассказ, она понемногу избавлялась от мерзкого, липкого запаха смерти, который преследовал ее повсюду.

Юноша в белом одеянии открыл дверь и с поклоном пригласил Мейси в шестиугольный холл, просторный, но довольно скромный.

— Я пришла повидаться с ним. Можно?

— Сейчас спрошу. Мисс Доббс, не так ли?

— Да. Спасибо.

Молодой человек еще раз поклонился, сложив ладони перед грудью, и вышел.

Мейси подошла к эркерному окну, которое выходило на сад перед домом. Густая изгородь из бирючины заслоняла дорогу и скрывала особняк от любопытных глаз прохожих. Аромат незнакомых Мейси цветов и кустарников наполнял сад, где стояли две статуи. Одну из них — Будду, сидящего со скрещенными ногами, — привезли с Цейлона. На постаменте и на плечах Будды трепетали свежие лепестки роз. Как ни удивительно, вторая статуя изображала святого Франциска. У ее подножия устроили кормушку для птиц. Мейси улыбнулась при виде дрозда, который вспорхнул на руку святого и, немного помедлив, слетел вниз к рассыпанным крошкам хлеба.

В многочисленных комнатах особняка по нескольку месяцев жили ученики Хана, собравшиеся со всех концов света. Помимо работы с этими юношами и девушками Хан каждый день консультировал тех, кто обращался к нему за советом. Среди них попадались весьма влиятельные люди — политики, коммерсанты, духовенство; их пожертвования шли на оплату расходов по содержанию дома, хотя материальные нужды его обитателей были весьма скромными.

Молодой человек вернулся, чтобы отвести Мейси в апартаменты Хана. Приемная почти не изменилась с того дня, как Мейси, еще совсем юная девушка, впервые пришла сюда, разве что огромные, от пола до потолка, окна были тогда открыты, а белые шторы величественно колыхались. Прежде чем войти в скудно обставленную комнату, Мейси разулась. Хан сидел, скрестив ноги, на подушках лицом к окну. Когда Мейси подошла поближе, он обернулся. Взяв старика за иссохшую руку, похожую на птичью лапку, Мейси легко коснулась губами его лба.

— Рад, что ты снова пришла в мой дом, Мейси Доббс.

— Я тоже рада, Хан.

— Наверняка у тебя мало времени.

— Да.

Хан кивнул. Мейси молча опустилась на соседнюю подушку, села, поджав ноги, положила руку на пол и улыбнулась Хану. Тот тоже улыбнулся, хотя ничего не видел. Он вновь повернул лицо к окну, и Мейси увидела, как муха уселась на лоб Хана, переползла на ухо, повернула к носу, после чего улетела. Хан даже не пошевелился. Мейси поняла, что разговор придется начать самой и слова должны идти от сердца.

— Я боюсь, Хан.

Старик кивнул.

— Меня попросили заняться делом, которое, чувствую, — вернее, опасаюсь! — станет тяжелым испытанием моего духа. Я умею достигать душевного равновесия, но сейчас мне страшно. А видимых причин для беспокойства нет, хотя люди, с кем мне приходится работать, утверждают, что связаны с потусторонним миром.

Какое-то время Хан молчал, потом спросил:

— Тогда зачем ты взялась за это дело?

— Ну… честно говоря, сперва я хотела отказаться, но дело в том, что одной девушке нужен хороший адвокат, я его нашла, и он просит услугу за услугу.

В окно светило солнце, и Хан повернул лицо навстречу теплым лучам.

— Какой девушке ты помогаешь?

Морис спросил бы то же самое.

Глаза Мейси наполнились слезами.

— Я так по ней скучаю, Хан, так скучаю! — сбивчиво призналась она. — Я всегда знала — мама со мной, правда, и не хотела, чтобы отец почувствовал, как мне ее не хватает, и что он не может ее заменить. А потом, когда он чуть не умер, я…

Хан повернулся к Мейси, и она начала всхлипывать.

— Я хочу помочь этой девочке. Не могу представить, что она всю оставшуюся жизнь проведет в тюрьме. Что ее отправят… — Мейси с трудом взяла себя в руки и продолжила: — И еще я боюсь, что если поеду во Францию, то воспоминания…

Ее плечи затряслись от рыданий. Хан не мешал ей плакать, только погладил по голове. Потом он произнес:

— Дитя мое, когда на пути встречается гора, мы пытаемся обогнуть ее справа, затем слева, ищем дорогу полегче. — Он немного помолчал. — Но эту гору нужно преодолеть. Карабкаясь по крутому склону, мы вынуждены постепенно сбрасывать все, что долгие годы несли на себе. И вдруг оказывается, что груз стал намного легче, а за время опасного подъема мы кое-что о себе узнали.

Мейси подняла голову, вслушиваясь в мелодичный голос.

— Не пытайся обойти гору, дитя мое. Она появилась на твоем пути в самое подходящее время и станет только выше, если ты попытаешься отложить подъем или отказаться от него.

Мейси ничего не ответила, но отстранилась, вытащила из кармана платок и вытерла глаза и нос.

— Знай, что ты под защитой. Твоя сила — в умениях и вере. — Хан закрыл глаза и, казалось, задремал. Древний старик, он устал от разговора, но все же напоследок добавил: — Ты благословенна теми, кто тебя оберегает, и теми, кого хочешь защитить сама.

Мейси молча встала, еще раз поцеловала Хана в лоб, надела туфли и вышла из комнаты. Ученик проводил ее к входной двери, Мейси сунула ему в ладонь полкроны. Юноша поклонился и исчез. Дверь за Мейси закрылась. Впереди маячила гора. Мейси расправила плечи, чтобы встретить испытание лицом к лицу. «Да, только вот во что я верю?» — подумала она.

Мейси опоздала на встречу с Присциллой на десять минут. Страну терзал экономический кризис, но «Стрэнд-пэлас», модный отель с вращающимися серебристыми дверями и ультрасовременной обстановкой, приглашал гостей в мир радости и надежд, пусть всего лишь на ночь, на ужин или на коктейль.

Присцилла — в темно-сером костюме явно из дорогого парижского ателье, сумка и туфли подобраны в тон, — ждала в вестибюле. Похоже, ей нравилось наблюдать за тем, как люди приходят и уходят, ловить на себе восхищенные взгляды. Увидев Мейси, она улыбнулась, а Мейси заметила, что подруга держит большой конверт.

— Моя дорогая! — воскликнула Присцилла, прижала щеку к лицу Мейси и тут же отодвинулась. — Что с тобой случилось? Во-первых, ты никогда не опаздываешь, а во-вторых, ты ужасно выглядишь!

— Давай, Прис, не щади меня.

Мейси выпрямилась. Ну почему она всегда чувствует себя неловко в присутствии подруги, хотя и нежно ее любит?

— Тебе нездоровится?

— Нет. Послушай, может, перекусим? Я просто переутомилась.

— Хм! Надеюсь, этот твой доктор не оказался подонком.

Мейси огляделась в поисках обеденного зала.

— Что ты, конечно, нет! Просто в последнее время у меня много работы.

— Вон туда, — сказала Присцилла, взяла Мейси под руку и повела к ресторану. — Знаешь, что я думаю? Тебе давно пора отдохнуть. Приезжай ко мне в Биарриц, Мейси. Наверняка Билли с доктором обойдутся без тебя пару недель.

Девушек усадили за столик. Мейси покачала головой.

— Боюсь, ничего не получится.

Присцилла подняла бровь, потом достала из сумочки пачку сигарет и мундштук. Вставила в мундштук сигарету, зажгла, бросила серебряную зажигалку с монограммой на стол и глубоко затянулась. Вглядевшись в лицо Мейси, она потушила сигарету и положила мундштук в пепельницу.

— Ты же знаешь, что я думаю, Мейси?

Мейси вздохнула.

— Присцилла, со мной все в порядке.

— А я все равно скажу, нравится тебе или нет. Во-первых, тебе нужно отдохнуть. Двух мнений быть не может. Если твои развлечения сводятся к выходным, проведенным в компании сельского врача, и бесконечным размышлениям о работе, то самое время внести в них некоторое разнообразие.

Мейси хотела было возразить, но Присцилла подняла руку.

— Я не закончила. Во-вторых, тебе пора найти собственное жилье — квартиру или еще что-нибудь.

— Можно подумать, раньше я не жила отдельно.

— Ну нет. Сама подумай. Ты приехала из Франции, оправилась от ран — а я уж о них все знаю! — доучилась в Тертоне и какое-то время провела в Шотландии. Что там была за ужасная контора, где ты работала с дружками Мориса Бланша? Судебно-медицинское отделение! Фу! Потом ты вернулась в Лондон, чтобы работать на Бланша. И где ты тогда обитала? Отправилась прямиком в Ламбет и несколько лет снимала там квартиру. Ламбет! Образно говоря, назад в утробу. А потом у тебя была комнатушка рядом с твоей конторой на Уоррен-стрит — не понимаю, как ты вообще могла там жить? Затем ты переехала в Белгравию по просьбе леди Роуэн, которая могла бы сказать, что просто хочет помочь, но вместо этого так преподнесла свое предложение, словно ты обязана бесплатно присматривать за домом, пока она с мужем в Кенте. Не спорю, все это очень мило, но, похоже, ты привыкла к надежному крову над головой, к местам знакомым и безопасным. Если так пойдет и дальше, то ты закончишь дни в живописной хижине под соломенной крышей где-нибудь в Суссексе. — Присцилла пожала плечами, вставила в мундштук новую сигарету и какое-то время курила в тишине.

Наконец Мейси нарушила молчание.

— Знаешь, не у всякой девушки есть возможность обзавестись собственной квартирой в центре Лондона. Большинство женщин уходят из-под родительского крова сразу в дом мужа, а некоторые живут с родственниками до тех пор, пока наконец не смогут позволить себе снимать квартиру, если, конечно, повезет.

— Опять прибедняешься! Ты же не из их числа, Мейси. У тебя отличная профессия. Ты работаешь на износ, так что, черт побери, наслаждайся свободой, пока не прискакал сэр Ланселот и не умыкнул тебя. Да кстати, почему он до сих пор не женат? В конце концов, чего-чего, а незамужних девиц вокруг хватает. Ладно, вернемся к теме нашего разговора — если честно, я рада, что несколько лет прожила одна, хотя это было не лучшее время.

Мейси отчаянно захотелось сменить тему разговора.

— А что в конверте?

— Потом расскажу. Я еще не закончила. — Присцилла жестом велела официанту удалиться, затем опять подозвала и велела принести два джина с тоником. Мейси хотела было отказаться, но официант уже ушел. — Слушай, я хочу приобрести недвижимость, — неутомимо продолжила подруга. — Я тут кое с кем посоветовалась, и, похоже, другого выхода нет. В последний момент мне удалось перевести унаследованные акции в деньги, которые я теперь должна вложить во что-нибудь солидное. А что может быть солиднее недвижимости? Хочу купить парочку квартир или небольшой дом в Челси — вот там идеальное пристанище для деловой женщины.

— Присцилла, снимать жилье у тебя — это то же самое, что жить на Ибери-плейс у Комптонов.

— Вовсе нет! Там… там все новее. Никакой замшелой старины. Королева Виктория, да благословит ее Господь, давно умерла. Ну же, Мейси, решайся!

— Давай поговорим о конверте. Он ведь для меня, так?

— Хорошо. — Дрожащей рукой Присцилла положила мундштук на пепельницу и сжала кулак так, что побелели костяшки пальцев. — Вернемся к этой теме позже. — Она взяла со стола конверт. — Это связано с Питером… — Присцилла заговорила сбивчиво, ее обычно властный голос сорвался, словно она не знала, с чего начать. — Я… в общем, я долго… Нет, лучше с самого начала. — Она открыла конверт и снова закрыла. — Знаешь, после нашего ужина я долго размышляла. Хочу попросить тебя об услуге.

— Меня?

— Да. Видишь ли, я думаю — вернее, надеюсь! — что ты сможешь мне помочь. — Присцилла взяла бокал. — Слушай, Мейси, я знаю, ты ужасно занята, и не стала бы ни о чем просить, если бы это не было так важно для меня — и для всей моей семьи, — конечно, если только ты поедешь во Францию, как предполагала…

Мейси нахмурилась, заметив в глазах подруги слезы.

— Ради Бога, Прис, в чем дело?

— Когда ты в первый раз упомянула про то дело, которым занимаешься, и про поездку во Францию, меня вдруг осенило, что…

— Но чем я могу тебе помочь, Прис?

— Я думаю… нет, знаю, что должна найти то место, где Питер пропал без вести. Много лет я хочу там побывать, попрощаться с ним, положить цветы у памятника жертвам войны в близлежащей деревне, все такое. Я уже посещала могилы Пата и Пола, остался только Питер. Я давно должна была это сделать, если не для себя, то для своих сыновей, пусть знают, что это для меня важно.

Мейси кивнула.

— Понимаю.

Махнув рукой, Присцилла подозвала официанта, заказала еще выпить и повернулась к Мейси.

— Знаю, обычно ты не занимаешься подобными вещами — я имею в виду, речь идет не о поисках преступника, — но когда ты сказала о новой работе, меня вдруг осенило, то есть я подумала, что раз уж ты берешься за такие дела, то, может, найдешь и место, где пропал Питер.

Мейси глубоко вздохнула. Честно говоря, ей совсем не хотелось браться за это задание, пусть и по просьбе любимой подруги, как не хотелось доказывать, что сына Лоутона нет в живых. Будь рядом ее учитель и советчик доктор Морис Бланш, он бы обязательно обратил ее внимание на то, что обе просьбы о помощи указывают на Францию, где Мейси наверняка сможет узнать кое-что и о себе. Она уже хотела было отказаться, но в глазах напряженно застывшей подруги сквозила искренняя мольба, которая трогает сердце.

Мейси прикусила губу и на мгновение задумалась, покачивая бокал с джином и не поднимая ко рту, затем бросила взгляд на Присциллу.

— Послушай, Прис, я постараюсь, но не торопи меня и не ожидай результатов. Я займусь этим по дружбе, а большего не обещаю.

Присцилла счастливо улыбнулась и взяла Мейси за руку.

— Ох, Мейси, меня это вполне устраивает! Не знаю, как тебя благодарить. Конечно, это ужасная обуза, и я бы не стала тебя просить, если бы не…

— Так на что мне нужно взглянуть? — спросила Мейси, высвобождая ладонь.

Присцилла стала доставать листы бумаги из конверта.

— Это письма от Питера, которые он писал, будучи в армии. В основном к родителям, но есть и парочка адресованных мне, когда я еще не служила в Корпусе медсестер первой помощи. — Она вытащила еще несколько писем. — А эти вот из Франции. Их легко отличить по водянистым чернилам. Должно быть, чернил тогда не было, вот и приходилось разбавлять. — Она пожала плечами и продолжила: — А вот эти письма снова из Англии. Из Саутгемптонских казарм, откуда, похоже, Питер ездил в Лондон.

— Его повысили в чине?

— Понятия не имею. Все послания были чрезвычайно короткими, он и не скрывал, что у него нет времени на писанину.

— Нисколько не удивлена.

— Еще из Франции. — Присцилла передала письма Мейси и затихла, сжимая последний листок. — Проклятие! Каждый раз гляжу на эту чертову штуковину и не могу сдержаться! — Она вытащила из сумочки носовой платок и промокнула уголки глаз. — Это его последнее письмо родителям. Полстраницы ни о чем.

Мейси взяла письмо и торопливо перебрала остальные.

— Присцилла, похоже, он довольно долго служил во Франции, прежде чем вы получили последнюю телеграмму, но здесь только три или четыре письма, отправленных, судя по штемпелям, с небольшой разницей в датах и почти сразу после того, как его туда отправили. Конечно, если считать это письмо последним.

Подруга пожала плечами.

— Да, я тоже заметила. Наверное, папа с мамой их сожгли. Насколько я знаю, они уничтожили все последующие письма из армии.

— Только те, что написаны во время повторного пребывания во Франции? Почему не все?

Присцилла посмотрела Мейси в глаза.

— Честно говоря, не имею понятия, почему люди поступают так, а не иначе, особенно в непростые времена? Может, Питер больше и не писал, хотя, зная его, сильно сомневаюсь, — он всегда любил поговорить, и ему было о чем рассказать. Впрочем, я сама думала, что буду писать братьям чаще — «Заметки юной Присциллы о суровом военном времени», — но так уставала, что каждую ночь валилась без сил и лишь изредка черкала пару строк.

— Ну, мне тоже кажется, что Питер не скупился бы на письма. Судя по твоим словам, ему действительно было что рассказать. — Заинтригованная, Мейси наклонила голову и недоуменно наморщила лоб.

— Да, наверное. Но… даже не знаю. Просто хочу выяснить, где он погиб, а поскольку официальное извещение о его смерти так и не пришло, я в полном неведении.

Мейси собрала письма и сложила в конверт.

— Может, ты и удивишься, но записи тогда вели исправно, несмотря на весь ужас и неразбериху. Странно, что ты не нашла никакой информации. — Она понимающе улыбнулась, подозревая, что скорее всего подруга толком и не пыталась выяснить обстоятельства смерти Питера Эверндена.

Присцилла задумалась.

— Могу сказать только то, что слышала от родителей перед самой отправкой во Францию: Питер получил другое назначение и очень обрадовался. Правда, в подробности никого не посвятил, хотя всем страшно хотелось знать, чем он занимается. У папы в кабинете на стене висела карта, по которой он, как мог, следил за нашими передвижениями. После Саутгемптона папа никак не мог отметить Питера, не знал, куда его послали, и мне, конечно, не сказали о том, что он пропал без вести. А потом пришлось вытащить еще две булавки — осталась только я. — Присцилла заново зажгла сигарету, глубоко затянулась и выпустила кольцо дыма. — Я вернулась домой, папа свернул карту и все.

Воцарилось молчание. Мейси невольно отметила, что обе просьбы — совершенно постороннего человека и близкой подруги — чем-то похожи. Одна просьба привела к другой. Двое погибших во Франции, скорбящие родственники, не знающие душевного покоя, и среди них — ее нежно любимая подруга. Мейси положила ладонь на руку Присциллы.

— Я постараюсь найти, где он пропал, сделаю все, что смогу. А теперь давай закажем еду, я умираю от голода. — Она посмотрела на Присциллу. — Еще я бы хотела обсудить свой переезд. Не хочу снимать квартиру. У меня есть сбережения, и я рассчиталась за машину. Думаю, пора обзаводиться собственным жильем.

Присцилла озорно улыбнулась, как Мейси и рассчитывала.

— Отлично!

Глава 9

После встречи с Присциллой Мейси решила не возвращаться сразу на Ибери-плейс, а посмотреть, где бы ей хотелось жить, если вдруг она решит переехать. Других тем для размышлений тоже хватало.

В сгущающихся сумерках она зашагала к набережной Темзы. Мейси нравилось гулять у воды, хотя после отлива ил на отмелях отнюдь не благоухал. Вспоминая обед с подругой, Мейси не переставала удивляться — ну почему она всегда уступает Присцилле? Вот, казалось бы, она полна решимости, но через минуту уже соглашается, что ей необходима собственная квартира, хотя прекрасно понимает: самой бы ей это и в голову не пришло. Да и если бы предложение исходило от кого-нибудь другого — включая Мориса! — все равно бы отказалась. Более того, она дала обещание навестить Присциллу в Биаррице, когда поедет во Францию! Впрочем, Мейси любила Присциллу и ценила ее честное мнение, которое та всегда была готова высказать. Да, они с Присциллой как небо и земля, думала Мейси, но между ними существует тесная связь, которую никто не стал бы отрицать. И еще она сильно скучала по Присцилле.

Присцилла сказала, что нужно составить список требований к будущему жилью. Пронизывающий ветер обжег шею, и Мейси подняла воротник. Присцилла права, Мейси сама бы это предложила, но загвоздка в том, что она не знает, чего хочет, разве только чтобы рядом была река. Так вышло, что Мейси никогда не выбирала жилье по своему вкусу, все складывалось само по себе, а она воспринимала это как данность. Чего же она хочет? Присцилла объявила, что квартиру нужно искать в популярных районах, чтобы Мейси могла общаться с людьми своего круга.

Мейси повернула и пошла назад, ориентируясь по свету уличных фонарей, который едва пробивался сквозь густой мрак. Скоро она сможет ответить на вопрос Присциллы, надо лишь добраться до записей в военном архиве. Интересно, что за подготовку проходил Питер, особенно после того, как его отозвали из Франции и повысили в чине, если дело обстояло именно так.

Билли вернется в понедельник с новостями о расследовании жизненных обстоятельств Авриль Джарвис, а самой Мейси придется ехать в Кембриджшир, в дом, где прошло детство Рейфа Лоутона. В конце недели, по возвращении от Эндрю Дина, она встретится с Морисом, расскажет ему, что, возможно, в ближайшее время уедет во Францию. Конечно, вначале она поделится своими планами с Эндрю, только дождется сюрприза, о котором он упоминал. Мейси искренне надеялась, что Эндрю не станет форсировать события и не поставит их обоих в неловкое положение.

— Вам звонил доктор Дин, мэм.

Сандра взяла пальто Мейси, когда та вошла в особняк Комптонов.

— Да? Что он сказал?

— Извинялся, мэм. У них там несчастный случай. Сегодня днем где-то на стройке произошла авария, много пострадавших, доктора Дина срочно вызвали в больницу. Он будет занят все выходные.

— Какой ужас!

Мейси надеялась, что облегчение, которое она почувствовала, не отразилось на ее лице.

— Вы, наверное, так ждали этих выходных! В последнее время у вас столько работы!

Сандра сделала книксен и направилась к выходу. Мейси подошла к лестнице, но, прикинув кое-что в уме, оглянулась.

— Знаете, Сандра, скорее всего на выходных меня не будет в Лондоне. Вещи уже собраны, завтра рано утром я уеду в Кембридж, раз уж появилась возможность встретиться с клиентом у него дома.

— Хорошо, мэм.

Мейси навещала отца каждые две недели, с тех пор как с ним произошел несчастный случай, но в этот раз пришлось позвонить и объяснить, почему она не сможет приехать. Затем Мейси положила в портфель пачку писем Рейфа Лоутона родителям, большинство которых он написал матери, хотя одно или два были адресованы отцу. Она еще раз просмотрела переписку Питера Эверндена, сложила бумаги в конверт и сунула его вместе с другими документами и папками в портфель. Загородный дом Лоутонов находился в Фартинге, городке примерно в пяти милях от Кембриджа. Мейси не была в тех краях со времен учебы в Гертон-колледже.

Лорд Комптон уехал в Кент, и Мейси вновь осталась в особняке одна. Она подумала, что странно ничего не делать в пятницу вечером. Мейси редко бездельничала, ей всегда было чем заняться. Она накинула халат, набрала ванну, села в кресло у окна и вздохнула. Отдых в Биаррице, надо же! Она никогда не ездила в отпуск, настоящий отпуск, в который берут наряды для отдыха, предвкушая соленый морской воздух или длительные прогулки на природе. Пока ее мать не заболела, в их семье отпуском считались две недели в Кенте на сборе хмеля или несколько дней у родителей матери. Позже дед устроился работать шлюзником, и Доббсы тряслись на поезде до Марлоу, а оттуда на автобусе до деревушки, где в небольшом коттедже на берегу канала жили бабушка с дедушкой.

Мейси улыбнулась воспоминаниям — ни мамы, ни бабушки с дедушкой давно не было в живых. Похоже, вместе с ними ушло и желание отдыхать в дальних краях.

Понятно, что вначале ей хотелось забыть войну, потом нужно было закончить образование. Раньше она отдавала все силы работе с Морисом, теперь старается добиться успеха сама. Хочет завершить каждое дело так, чтобы все, чьи жизни она затронула, остались довольны результатом, конечно, насколько это возможно. Только вот уже несколько месяцев приходится работать без отдыха, если не считать редких выходных, проведенных то в Кенте у отца, то в Суссексе с Эндрю Дином. Впрочем, и в те дни она мыслями в конторе и всегда берет с собой портфель с документами.

Мейси подумала о рекламных плакатах, украшающих перрон и зовущих в дальние страны, — соблазне, который бросается в глаза, стоит лишь зайти за турникет на станции метро «Уоррен-стрит». Они появились сразу после войны, приглашая всех, кому доступны путешествия морем, поездом, автомобилем или самолетом, отправиться на Ривьеру, в Африку, в средиземноморский круиз или хотя бы в Девон или Корнуолл. В принципе сейчас поездки не слишком дорогие — военные корабли переоборудовали для гражданских целей, и цены на билеты упали. Тем не менее, чтобы выкроить время для путешествий, нужно обладать средствами, и потому Мейси давно решила не обращать внимания на призывные изображения форштевня величественного корабля или лазурного моря, проглядывающего сквозь ветви апельсиновых деревьев, и не поддавалась искушению уехать и забыть окопы, холод, грязь и кровь. Это для тех, кто может себе позволить подобную роскошь.

И вот теперь она сидит дома в пятницу вечером и не знает, чем бы себя занять, разве что работой. Или чтением, которое стало еще одной отдушиной, потому что утоляет жажду знаний и расширяет кругозор, не требуя поездок и путешествий. С медитацией в последнее время не складывалось — Мейси не нравились мысли, которые приходили на ум, когда вечерами она оставалась одна. Внутренний голос твердил, что она отгородилась от мира и не желает выйти за пределы, в которых чувствует себя относительно безопасно. Что там любил говорить Морис? «Ищи возможность поплавать не только в своем пруду». У себя в пруду она знает наперечет все тростинки, кочки и всех рыбок. Может, и вправду пора искать квартиру, и чем раньше, тем лучше.

Приняв ванну, Мейси позвонила в поместье Лоутона, надеясь застать там сэра Сесила. По выходным он любил проводить время за городом, приглашал к себе ученых. Лоутон разрешил Мейси приехать, чтобы взглянуть на вещи Рейфа, бережно сохраненные его матерью, которая верила, что сын вернется. Сэр Сесил даже предложил Мейси остановиться в его доме, но она отказалась, понимая, что это приглашение — всего лишь дань вежливости. Из головы не шли мысли о путешествиях, и Мейси решила выбрать гостиницу получше, — зря, что ли, ей дали щедрый аванс на текущие расходы? Да, надо себя побаловать.

В субботу утром, когда Мейси уже надевала пальто, собираясь в дорогу, позвонил Билли. Мейси ответила на звонок в библиотеке.

— Билли, как у вас дела?

— Все путем, мисс. Вы сами-то как?

— Хорошо. Есть новости?

— Оказывается, Авриль Джарвис из той семьи. Я вот что узнал: там четверо детей, Авриль — самая старшая, но они неполнородные.

— Что ты имеешь в виду?

— Ее родного отца убили на войне. Она его никогда не видела — родилась уже после того, как он в последний раз приезжал в отпуск. После войны миссис Джарвис снова вышла замуж, за одного типа, который искал работу в их городке. Авриль тогда было четыре года.

— Продолжай.

— Их семье нелегко пришлось, впрочем, как и многим другим семьям.

— Билли…

— В общем, я выяснил, что у папаши — разумеется, у приемного — были нелады с законом. Сидел в тюрьме за кражу со взломом. Похоже, мать Авриль неудачно вышла замуж — он еще и пил. Дома детишки голодные, а кормилец из пивной не вылезает.

— Ты узнала, как Авриль попала в Лондон?

— Судя по всему — а мне тут соседи много чего наговорили…

— Ты им ничего не сказала?

— Нет, сказал, что я из школьного совета, пришел потому, что дети не ходят в школу, — угадал, и вправду не ходят. Вкалывают на полях, зарабатывают на жизнь.

— Бедняжки.

— Это точно. Видели бы вы их мать — вся высохла и выглядит в два раза старше своих лет.

— Что дальше?

— Ну похоже, отчим решил, что Авриль сможет хорошо заработать в Лондоне, если наймется в прислуги, — по словам соседки, так он сказал ее матери. В общем, он отправил девочку поездом в Лондон, там ее отдали в услужение и все заработанные деньги посылают родственникам, а ей оставляют какую-то мелочь на расходы. Знакомый отчима уверял, что Авриль обеспечена жильем и едой.

— Кто бы сомневался. — Мейси покачала головой. — А что с торговлей снадобьями?

— Этим промышляют родственники ее погибшего отца. Как выяснилось, они недолюбливали отчима Авриль, но ничего не могли сделать. У них и так хватало неприятностей после той истории, когда знахарка отравила кого-то травами. Оказывается, это была сестра отца, тетя девочки, и она, судя по всему, любила племянницу.

— Билли, можешь разузнать все подробнее? Особенно про занятия тети.

— Уже выясняю.

— Хорошо. И если получится, узнай имя человека, к которому отправили Авриль. Кстати, в Таунтоне есть газетчики или люди Стрэттона?

— Вообще никого. Странно, правда?

— Да уж. Так или иначе, завтра вечером вы возвращаетесь, а в понедельник утром поговорим.

— Отлично, мисс. Рад, что застал вас дома. Позвонил на всякий случай и очень удивился, когда мне сказали, что вы еще в Лондоне.

— Планы поменялись. Мне пора идти, Билли. Увидимся в понедельник. Своди Дорин поужинать в хорошее место.

— Ладно, мисс. Пока.

Мейси повесила трубку. Значит, Авриль Джарвис отослал в Лондон жестокий отчим. Интересно, к кому? Друга семьи частенько называют дядей — так был ли этот человек родственником отчима или здесь подразумевается нечто другое? Билли найдет ответ.

Гостиницу «Голова мавра» построили в начале девятнадцатого века. Она пережила период, который можно было бы назвать «благородным угасанием», после чего в тысяча девятьсот двадцать пятом году ее отремонтировали новые владельцы и превратили в уютное заведение, где охотно селились ученые и преподаватели, родственники студентов и многочисленные американские туристы, желающие оценить все прелести знаменитого города. Мейси приехала в субботу после полудня, перекусив в гостиничном ресторане, попросила, чтобы из гаража — бывшего каретного сарая — пригнали ее автомобиль, и отправилась в загородный дом Лоутонов.

Проезжая через кембриджширские низины к деревушке Фартинг, Мейси вспоминала, как в свое время ее очаровали возделанные равнинные земли, столь непохожие на пологие холмы Кента и Суссекса. Фартинг оказался небольшой, но оживленной деревней, обитатели которой деловито сновали по улицам — в бакалею, на почту или в мясную лавку. Было еще рано, и прохожие обходили стороной «Королевский герб», местную пивную, но Мейси не сомневалась, что вечером там полно завсегдатаев. Дом Лоутонов стоял на окраине деревни. Его строили для викария, но впоследствии решили, что приходскому священнику не пристало жить в подобной роскоши. Лоутоны купили дом еще до рождения Рейфа, в те времена, когда влиятельные и состоятельные люди владели не только недвижимостью в Лондоне, но и загородными поместьями, куда ездили на выходные, закончив дела в Сити. Вот уже несколько лет рабочая неделя Лоутона заканчивалась в четверг и не начиналась до середины понедельника.

Камердинер проводил Мейси в гостиную, где ждал Лоутон. Строгий костюм, который барристер обычно носил в суде, сменили серые габардиновые брюки, байковая рубашка в мелкую клетку, шейный платок и твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Сэр Сесил протянул Мейси руку.

— Хорошо, что вы приехали так быстро, мисс Доббс. Рад, что вы взялись за работу. Нашли что-нибудь?

— Что вы, еще слишком рано! — улыбнулась Мейси. — Сначала я наведу справки в лондонских архивах, а потом, возможно, придется съездить во Францию. Я надеюсь найти нужное подтверждение за оговоренное время, но никаких гарантий дать не могу.

Лоутон пошел к двери.

— Конечно. А теперь мне пора в Кембридж, я приглашен на чай с профессором Гудхейвеном, величайшим правоведческим умом. Брейли покажет вам комнату, которая принадлежала Рейфу, и принесет коробки с его вещами.

— Понятно, — кивнула Мейси, отметив, что Лоутон сказал «комнату, которая принадлежала Рейфу», не «комнату Рейфа». — Сэр Сесил, мне бы хотелось поговорить с вами о вашем сыне менее официально.

Лоутон смутился. Взявшись за дверную ручку, он покачал головой и пробормотал:

— Я… извините, мисс Доббс, не сегодня. Не могу отменить встречу. Но не волнуйтесь, я уже разговаривал с солиситором, который занимается делом девушки. На следующей неделе я вам все расскажу. Удачи, мисс Доббс. Надеюсь, вы обнаружите что-нибудь полезное для дальнейших поисков, хотя, честно говоря, не представляю, какое отношение к ним имеют личные вещи Рейфа.

«Он избегает меня, — подумала Мейси. — Хотя Лоутон и решился исполнить данное жене обещание, он не желает погружаться в подробности расследования, которые возникнут в ходе работы наемного детектива. Что гложет Лоутона? Какая правда может повредить человеку в его положении?» Несколько минут Мейси размышляла над этим, пока Брейли, слуга Лоутона, не зашел в гостиную и не объявил, что вещи Рейфа принесли в его комнату на втором этаже.

Большую комнату явно перекрасили, причем недавно — от резкого запаха свинцовой краски Мейси зажала нос.

— Ох, ну и запах!

— На днях покрасили, мэм.

— Вижу.

— Ремонт начали сразу после смерти леди Агнес.

— А как выглядела комната до этого?

Брейли распахнул настежь окна.

— В ней ничего не меняли с тех пор, когда мистер Рейф жил дома. Конечно, он приезжал только на каникулах и почти не появлялся после того, как поступил на службу в летные войска, но его мать хотела, чтобы комната оставалась прежней.

— Она думала, что Рейф вернется.

Камердинер подошел к двери и замер. Мейси вдруг поняла, что всякий раз, когда она хочет расспросить о Рейфе, кто-то обязательно идет к двери, собираясь покинуть комнату.

— Погодите… одну минутку, мистер Брейли, прошу вас.

— Мэм?

Мейси показалось, что глаза слуги недовольно блеснули, и она поняла: Брейли предан только одному человеку — своему хозяину.

Мейси переменила позу и отступила, чтобы у Брейли не возникло ощущения, что его преследуют или пытаются загнать в угол. Мейси знала, что, возможно, удастся разговорить лакея, если вокруг него будет свободное пространство, хотя, конечно, всей правды он не скажет.

— Мистер Брейли, как вы думаете, существовал ли повод для разлада между вашим хозяином и его сыном?

Брейли покраснел, но всего лишь на миг, затем вновь взял себя в руки.

— Я… я бы не сказал, мэм. Конечно, между отцом и сыном случались разногласия, и мальчик больше тянулся к матери, у которой были свои взгляды на его воспитание.

— Неужели?

— Мужчина хочет видеть в своем сыне себя.

— А Рейф не был отражением сэра Сесила?

— Только не в увлечениях. Мистер Рейф не любил охотиться или стрелять. Он был похож на мать.

— А как бы вы охарактеризовали леди Агнесс?

— Я бы назвал ее отзывчивой душой и кротким созданием.

— Ясно. — Мейси подошла к окну и бросила взгляд на обширный парк вокруг дома. — Значит, никто не ожидал, что Рейф поступит на военную службу?

— Не то слово, мэм. Мы все удивились. Знаете, это случилось перед самой войной. — Голос Брейли потеплел. — Честно говоря, мы — я имею в виду слуг — подумали, что он хочет самостоятельности, хочет проявить себя перед отцом.

Мейси кивнула, решив со следующим вопросом пойти с туза.

— Мистер Брейли, а Рейф встречался с девушками? Были ли у него подруги, которые ему нравились? Может, он привозил кого-нибудь, чтобы познакомить с родителями?

Брейли снова вспыхнул.

— Насколько я знаю, нет, мэм. Но молодой человек не стал бы откровенничать со слугами, так ведь?

Мейси кивнула.

— Конечно-конечно. Спасибо, мистер Брейли, вы мне очень помогли.

Камердинер коротко поклонился и вышел.

Мейси достала из портфеля карточку и сделала несколько пометок, она не только привела подробности разговора, но и дала описание внешности Брейли, освещения и убранства комнаты, а также всех надписей на трех больших коробках.

Закончив, она положила карточку и карандаш на стол, достала складной нож и сорвала упаковочную ленту с первой коробки. Закрыв нож, откинула клапаны плотно набитой коробки и обнаружила сверху альбом с фотографиями. На первой странице красовалась свадебная фотография Лоутонов, наклеенная довольно криво, словно Рейф начал заполнять альбом еще в детстве. Большинство снимков сделали в студии, лишь несколько фотографий сняли в саду или в доме. Более того, почти везде Рейфа Лоутона словно накрахмалили вместе с рубашкой — он держался неестественно прямо. Мейси долго листала альбом, пока не нашла первую любительскую фотографию, которую, похоже, сделали, когда изображенные на ней люди не знали, что их снимают. Два подростка лет шестнадцати, одетые в белые теннисные костюмы, стоят в обнимку и весело смеются. Юноша слева — не Рейф! — с улыбкой смотрит прямо в камеру. Рейф стоит справа и не сводит глаз с друга. Мейси пододвинула альбом ближе. Ее внимание привлек взгляд Рейфа: однажды она видела, что так на нее смотрит Дин. Она надевала шляпку и вдруг поймала в зеркале его взгляд, хотя сам Эндрю и не подозревал, что выдал свои чувства.

Глава 10

Вернувшись в гостиницу, Мейси разложила на кровати стопки документов и фотографий и начала сортировать их в хронологическом порядке. Позже она создаст другую схему, отражающую ее наблюдения и внутреннюю жизнь Рейфа: письма от друга, место, упоминаемое в разных документах, образ мыслей, запечатленный в дневнике, или новый маневр, отмеченный в полетных журналах, которые неожиданно обнаружились среди вещей юноши.

Хмурым ранним утром Рейфа Лоутона сбили над вражеской территорией. Как было принято, германские власти доложили о его гибели британским, самолет нашли, а вместе с ним и металлические опознавательные жетоны, чудом уцелевшие среди обгоревших обломков бомбардировщика «Де Хэвилленд DH-4». В рапорте командира части говорилось, что местный садовник и несколько крестьян, которые рискнули выйти на поле, пытались погасить бушующее пламя, но безуспешно. Мейси всегда удивляло, что в те тяжелые времена уделяли внимание подробностям, — этот рапорт о смерти на поле боя был не первым, который она прочитала, и наверняка не последним.

Мейси разложила письма веером на одеяле. Большинство было от матери, парочку прислал отец, еще несколько — школьные друзья. Чаще всего Рейфу писал некий Джереми Хейзелтон. Мейси закрыла глаза и постучала письмом по ладони. Сейчас он вроде бы член парламента. Да, точно — молодой, прямолинейный, прикованный к инвалидному креслу политик, которого в равной степени уважают профсоюзы и широкий круг избирателей. Ему прочат блистательную политическую карьеру и даже пост премьер-министра. Он проявил себя ярым сторонником женского равноправия; Мейси вспомнила, что видела в газете фотографию — его мать толкает инвалидное кресло, жена идет рядом, а сам Хейзелтон держит плакат с требованием дать женщинам право голоса. Его возмущение очередями на биржах труда и в бесплатных столовых для бедных вылилось в гневные заголовки на страницах газет: «Хейзелтон призывает рабочих на штурм Вестминстерского дворца!» Пресса сообщала о его посещениях трущоб Ламбета и шахтерских городков, черных от угольной пыли, и печатала фотографии, на которых он, не делая различий, пожимал руки рабочим и поместным дворянам. Доблесть, проявленная Хейзелтоном в битве при Ипре, обеспечила стремительный взлет его политической карьеры: он стал народным героем. Впрочем, героем состоятельным — Хейзелтон получил наследство от отца, крупного землевладельца. Мейси вновь посмотрела на снимок, сравнила его с образом Хейзелтона из хроники новостей, которую видела в кинотеатре. Юношеская улыбка перед камерой сменилась более серьезным выражением лица, но сходство осталось. Рейф не сводил глаз с юного Джереми Хейзелтона.

15:00. Вылетели с наблюдателем Каннингэмом. Пересекли линию фронта в 15:40. Ничего особенного не заметили. Продвинулись на два километра вдоль вражеских позиций на север, обнаружили колонну «фоккеров», поднялись на высоту десять тысяч футов. Повернули на базу, пересекли линию фронта в 16:00. Посадка в 17:00.

Одна запись походила на другую, но в обнаруженном дневнике Мейси нашла подробности, которые никогда бы не занесли в журнал полетов.

Сегодня днем облака выглядели просто потрясающе. Словно летишь сквозь тучи сахарной ваты, которую продают на море. Конечно, «гунны»[1] слегка подпортили в целом приятную прогулку, пробив обшивку выстрелами.

Затем на другой странице:

Сегодня занимались боевой подготовкой. Взлет-посадка, взлет-посадка, взлет-посадка — и без единого перерыва! Похоже, меня проверяли и в кои-то веки признали годным. Вот бы старик узнал! Получил высший балл, теперь жду интересную работу или даже две, пока не стал кормом для «фоккеров».

Не выпуская из рук дневника, Мейси уставилась в окно. Во что верил этот юноша, который, похоже, был очень одинок? Какому богу молился, зная, что у летчиков на войне самая опасная работа? За какую надежду цеплялся в полете, где малейшая неисправность, крошечная трещина на крыле или фюзеляже могли привести к смерти в огненном вихре? И какие ангелы вознесли его в тот день, когда самолет рухнул за линией фронта? Кому он признался в любви, теряя высоту, перед тем, как погибнуть?

Мейси перевела взгляд на дневник и нахмурилась. Могло ли случиться, что армейские власти не читали дневник, а просто вернули с остальными вещами? Вполне. Мейси покопалась в груде бумаг Рейфа, которые захватила с собой в номер, нашла среди книг и альбомов конверт, адресованный на его имя. Судя по штемпелю, пакет отправили из Фолькстоуна за день до гибели Рейфа. Мейси положила дневник на конверт, потом внутрь. Если тетрадь отправили почтой в поместье Лоутонов, похоже, Рейф отослал ее домой, желая защитить от посторонних глаз. Значит, дневник миновал цензуру? Возможно ли это? Однажды Мейси сама передала уезжавшей в отпуск медсестре письмо и попросила отправить, когда та приедет в Англию, хотела, чтобы отец получил его как можно скорее. Да, обойти цензуру можно. Вместо того чтобы наспех пролистать дневник, Мейси изучила его от корки до корки, время от времени сверяя даты с журналом полетов, который положила на колени.

Через час она выяснила, что, во-первых, Рейф Лоутон по-прежнему общался с Джереми Хейзелтоном незадолго до своей смерти, хотя так и не нашла писем от последнего. Судя по всему, Рейф Лоутон был превосходным летчиком, которому доверили очень важное задание. До того как освоить управление самолетом, он успел поработать инженером и наблюдателем, благодаря чему стал весьма ценным специалистом. Мейси выпрямилась и напряженно свела брови, жалея, что почти ничего не знает о летном корпусе. Что это за боевое задание, когда летчику нужно садиться и сразу же взлетать?

Тем же вечером Мейси дважды воспользовалась гостиничным телефоном. Она позвонила домой достопочтенному Джереми Хейзелтону, представилась избирательницей и попросила о встрече на следующий день. Еще Мейси позвонила Комптонам в Челстоун и узнала канадский адрес их сына Джеймса. Так как во время войны он служил летчиком, Мейси надеялась, что он сообщит ей нужную информацию и ей не придется обращаться в Королевские военно-воздушные силы. Она хотела найти ответы, но не желала отвечать сама.

В воскресенье утром сразу после завтрака Мейси собралась в дорогу. Расплатившись, она накинула плащ, надела непромокаемую шляпу и вышла с саквояжем в одной руке и портфелем в другой под моросящий дождь. У машины Мейси уныло поджидал Брейли, ежась в поношенном макинтоше, который скорее всего раньше принадлежал Сесилю Лоутону. Капли дождя отскакивали от черной шляпы-котелка. При виде Мейси камердинер не вынул рук из карманов.

— Доброе утро, мистер Брейли, хотя оно могло бы быть и получше.

— Доброе утро, мисс Доббс.

Мейси огляделась. Дождь моросил, не переставая, и грозил затянуться надолго.

— Вряд ли вы приехали сюда, чтобы постоять под дождем и пожелать мне доброго утра. Будьте добры, помогите мне с багажом…

— Конечно, простите, мэм.

После того как Брейли помог уложить вещи в машину, Мейси предложила укрыться от дождя под навесом у входа в магазин.

— Итак, мистер Брейли, чем могу помочь?

Брейли снял шляпу и опустил воротник макинтоша. Мейси заметила белую накрахмаленную рубашку и черный пиджак, немного залоснившийся, словно его часто гладили за долгие годы службы. На носу и скулах слуги темнели пигментные пятна. Сильно поредевшие на макушке волосы зачесаны назад и набриолинены. Мейси решила, что Брейли похож на старого преданного пса.

— Мисс Доббс, надеюсь, вы не станете возражать, если я выскажу свое мнение о ситуации с Рейфом Лоутоном.

Брейли расправил плечи. Мейси прекрасно знала, что означает это движение, — человек пытается найти силы, которых у него нет.

— Не беспокойтесь, наш разговор останется в тайне. — С этими словами Мейси улыбнулась и на миг положила ладонь на руку Брейли.

Камердинер откашлялся и продолжил:

— Я служу у сэра Сесила еще с тех времен, когда он был холостяком, — довольно долго по любым меркам. Кое-кто считает, что я женат на своей работе, хотя моя жена тоже служит в этом доме.

Мейси кивнула. Вполне обычно, что супруги работают вместе, таким парам часто разрешают поселиться в коттедже на территории поместья.

— Как вы понимаете, я много чего повидал за годы работы.

— Продолжайте.

— Я хочу сказать, что сэру Сесилу пришлось очень нелегко. Два мертворожденных младенца, рано умершая дочь, а оставшийся сын стал разочарованием для отца.

— Да, я поняла, что они не ладили.

— Как я уже говорил, он был маменькиным сыночком и даже не пытался стать сыном своего отца.

— Вы уверены, мистер Брейли? Нам ведь не всегда известно, что происходит в домах, где мы работаем.

Брейли сверкнул глазами, и Мейси заметила в его взгляде такую преданность хозяину, что вся ситуация предстала в новом свете. Немного помолчав, слуга продолжил:

— Леди Агнес причинила мужу немало горя своей верой в то, что их сын жив. Когда умерли малыши, моя жена сказала, что от такого кто угодно сошел бы с ума. И посмотрите, через что пришлось пройти сэру Сесилу. Я же говорю, она помешалась.

— Что вы от меня хотите, мистер Брейли? — с недоумением спросила Мейси. — Неужели вы приехали сюда под проливным дождем сообщить мне то, о чем я и сама могу догадаться?

За спиной Брейли она заметила черный велосипед, прислоненный к стене соседнего магазина. Чтобы добраться до Кембриджа, слуга проехал под дождем около пяти миль. Да, ему явно было что сказать.

— Сэр Сесил немало пережил, пока она ходила по всяким шарлатанкам! Представляете, как это могло повредить человеку в его положении? А то, что она, умирая, заставила его дать обещание найти погибшего сына? Просто кровь стынет в жилах! — Брейли замолчал и окинул взглядом улицу, все еще пустынную, хотя дождь стал слабее. — Я приехал сюда, чтобы попросить ради сэра Сесила — не ворошите прошлое! Вы же понимаете, что он затеял это расследование только для проформы. Напишите отчет или что там обычно вы делаете, и хватит.

Мейси промолчала, но по-прежнему не сводила глаз с Брейли, который снова изучал улицу. Когда он перевел взгляд на Мейси, та заговорила:

— Мистер Брейли, как бы я ни относилась к этому заданию, я должна его выполнить. Я бы не приняла предложение сэра Сесила, если бы не собиралась провести тщательное и подробное расследование. Тем не менее я обещаю действовать строго конфиденциально и постараюсь защитить всех, кто имеет отношение к этому делу. Я не подведу сэра Сесила.

— Ясно, — сказал Брейли, надевая шляпу. — Мне, пожалуй, пора. — Он вышел из-под навеса и снова повернулся к Мейси. — Вы ведь понимаете, мисс Доббс, что я его тоже не подведу.

Кончиками пальцев он коснулся шляпы, слегка поклонился и пошел по дороге, ведя велосипед рядом. Мейси подозревала, что Брейли не сядет на велосипед, пока не скроется из виду, — его трясло от страха и злости, и он явно боялся упасть.

Мейси завела машину и отъехала от обочины. С Брейли нужно держать ухо востро, решила она. Преданный слуга обладал упорством сторожевого пса и, выражаясь фигурально, только что попытался цапнуть ее за ногу. Мейси прекрасно понимала, что столкнулась с завуалированной угрозой.

Точно следуя указаниям, Мейси припарковала машину рядом с эдвардианским особняком в деревушке Дрэмсфорд, неподалеку от Уотфорда. Дом стоял на склоне холма, и потому палисадник спускался к тротуару маленькими террасами. Дул сильный ветер, и улицы выглядели пустынными, наверное, из-за воскресенья. Накануне Джереми Хейзелтон весьма любезно поговорил с Мейси по телефону и пригласил ее приехать часам к десяти утра, чтобы закончить разговор до обеда, впрочем, на обед приглашение не распространялось. Не успела Мейси выйти из автомобиля, как увидела пожилую пару, которая выходила из дома. Похоже, избиратели наведывались к Хейзелтону в любое время, когда он не в парламенте.

Шармен Хейзелтон сама открыла дверь и радушно улыбнулась. Она была на несколько дюймов ниже Мейси; русые волосы, собранные в узел на затылке, подчеркивали скулы. Сшитое по моде темно-синее платье свидетельствовало не столько о чрезмерных затратах, сколько о хорошем вкусе. Синие кожаные туфли с Т-образным ремешком и кожаной пуговкой сбоку выглядели скромно, но стильно.

— Доброе утро, мисс Доббс. Надеюсь, вас не утомила поездка? Здесь, в Кембриджшире, дожди всегда сильные. — Она впустила Мейси в дом и повела по коридору с обоями в цветочек, не дав той толком ответить на приветствие. — Джереми весь в делах с семи утра, в восемь уже принял первого посетителя. У членов парламента работа никогда не заканчивается.

Шармен Хейзелтон быстро шагала по коридору. Напряженные плечи, размеренные короткие шаги и стиснутые руки свидетельствовали о том, что, несмотря на дружелюбную улыбку, жена Джереми Хейзелтона предпочла бы никогда не видеть Мейси и хотела бы, чтобы ее муж был меньше загружен. Хотя они с Хейзелтоном договорились встретиться наедине, Мейси подозревала, что в какой-то момент в разговор вмешается Шармен, давая понять, что пора уходить: таким способом жены членов парламента искусно избавлялись от посетителей.

— Джереми, милый, к тебе мисс Доббс.

Шармен подошла к столу, за которым сидел ее муж с коробкой документов, многие из них были сложены в стопки, стянутые узкими красными ленточками. Даже в инвалидном кресле Хейзелтон держался с достоинством. Хотя в комнате было довольно прохладно, он закатал рукава рубашки, а шерстяной джемпер небрежно накинул на плечи. Короткие каштановые волосы сильно вились. Мейси подозревала, что будь они чуть длиннее, с ними было бы невозможно справиться, особенно человеку с ограниченными возможностями движения. Бледную кожу Хейзелтона украшала россыпь мальчишеских веснушек на переносице. Прежде чем убрать с полированного орехового стола чайный поднос, Шармен Хейзелтон ласково стиснула плечо мужа, а он погладил ее пальцы.

Джереми развернул инвалидное кресло к Мейси и протянул руку.

— Рад познакомиться. Пожалуйста, присаживайтесь. — Он показал на кресло сбоку от стола и повернулся к жене. — Спасибо, милая.

Шармен Хейзелтон вышла из комнаты, не предложив Мейси чаю.

— Итак, мисс Доббс, чем могу быть полезен? Вы сказали, что хотите поговорить со мной по поводу Рейфа Лоутона. Должен сказать, я счел вашу просьбу несколько странной, в конце концов, бедняга погиб тринадцать лет назад.

Не услышав щелчка, Мейси бросила быстрый взгляд на дверь и заметила, что та приоткрыта на добрых четыре дюйма.

— Мистер Хейзелтон, надеюсь, этот разговор останется между нами.

— Конечно. Даю вам слово.

— Хорошо. Вот моя визитная карточка. — Мейси вытащила карточку из кармана плаща, который ей не предложили снять, и подала Хейзелтону. — Меня нанял сэр Сесил Лоутон и попросил найти доказательства, что его сын действительно погиб. Похоже, леди Агнес Лоутон не сомневалась, что ее сын жив, и…

— Полная чушь!

Мейси улыбнулась.

— Вполне возможно, мистер Хейзелтон. Тем не менее миссис Лоутон так в это верила, что, умирая, попросила мужа продолжить поиски. Сэр Сесил считает, что сына нет в живых, но чувствует себя обязанным провести небольшое расследование, поэтому он и обратился ко мне.

Хейзелтон снова взглянул на визитку.

— Да, я о вас слышал.

Он выделил голосом «я», словно хотел показать, что знаком с репутацией Мейси.

Мейси пропустила замечание мимо ушей и продолжила:

— Мистер Хейзелтон, насколько я понимаю, вы с Рейфом Лоутоном учились вместе в школе и крепко дружили?

Джереми Хейзелтон слегка надул щеки и покачал головой:

— Ну, не знаю, насколько крепко, мисс Доббс. Конечно, мальчишками мы общались и проводили вместе время, но лучшими друзьями не были. Честно говоря, у Рейфа было мало друзей, одноклассники его поколачивали, а я его защищал.

— А почему его били?

Хейзелтон слегка отодвинул инвалидное кресло, избегая пристального взгляда Мейси, и начал рисовать спирали в блокноте.

— Ну, вы же знаете, как это бывает у детей, — всегда найдется кто-нибудь, кто не вписывается в общую компанию. Спортсмен из Рейфа был никудышный — он ненавидел возиться в грязи. А неженок обычно не любят.

— Да, но побои?

— Вы же знаете, какими жестокими могут быть мальчишки.

Мейси чуть наклонилась вперед.

— А как вы ему помогали?

Хейзелтон рассмеялся.

— Откровенно говоря, мисс Доббс, среди ребят я был довольно популярен и пользовался своим положением, чтобы влиять на поведение других.

— Понятно. Да, у меня сложилось впечатление, что вы поддерживали отношения с Рейфом Лоутоном до того, как его убили во Франции.

Хейзелтон нахмурился.

— Если честно, не помню. Наверное, какое-то время мы с ним переписывались.

— Разве вы не приезжали к нему, когда его приняли на военную службу? — Мейси вытащила из портфеля пачку карточек. — Да, в бумагах Рейфа я обнаружила несколько упоминаний о ваших встречах после школы, и одна из них произошла после того, как он вступил в Королевский воздушный корпус. Рейф получил увольнительную, и вы встретились в… — Мейси перевернула карточку. — В Ипсвиче. Вы провели там день или два, жили в гостинице.

— Ах да, конечно! — Хейзелтон хлопнул себя правой ладонью по лбу, но его жест показался Мейси нарочитым. — Это случилось так давно, что я уже и не помню. Наверное, это было простым совпадением. По-моему, мы обменялись письмами, выяснили, что оба будем свободны в одно и то же время, ну и решили съездить на море — немного развлечься, познакомиться с девушками, все в таком роде. — Он с улыбкой посмотрел на Мейси. — Забавы юности, куда же без них.

— И вы познакомились с девушками?

— Полагаю, да, хотя в том возрасте все холостяцкие вечеринки кажутся одинаковыми.

Дверная ручка повернулась, в кабинет вошла Шармен Хейзелтон и демонстративно посмотрела на часы.

— Мистер Хейзелтон, — торопливо добавила Мейси, — как вы думаете, есть ли малейшие шансы или обстоятельства, благодаря которым Рейф Лоутон мог остаться в живых?

Покачав головой, Хейзелтон повернул инвалидное кресло к столу.

— Мисс Доббс, мне необычайно повезло — я выжил в бойне, в аду на земле. Насколько я знаю, Рейф летал над вражескими позициями, его сбили, самолет сгорел. Нет никаких сомнений, что Рейф погиб. Я даже представить не могу, что он каким-то чудом выжил. Прошу прощения, но давайте закончим.

Мейси встала.

— Большое спасибо, что уделили мне столько времени, тем более в воскресенье. Вы были чрезвычайно любезны. — Она улыбнулась. — Вы позволите связаться с вами, если у меня будут еще вопросы?

Хейзелтон улыбнулся в ответ, вспомнив, что Мейси Доббс тоже входит в число избирателей.

— Само собой.

Шармен Хейзелтон проводила Мейси к выходу, но не стала прощаться в дверях, а, взяв зонт с вешалки в прихожей, пошла с гостьей до машины. Они спускались по ступенькам к дорожке, когда Мейси обратилась к Шармен.

— Миссис Хейзелтон, где вы познакомились со своим мужем?

— Я была медсестрой и ухаживала за ним с того самого дня, как его привезли из Фландрии.

— Понятно. Я…

Шармен резко перебила Мейси. Они уже выходили на улицу.

— Мисс Доббс, позвольте попросить вас об одолжении?

— Конечно, миссис Хейзелтон.

Женщина решительно вздернула подбородок, словно это могло помочь ей стать одного роста с Мейси.

— Я хочу, чтобы моего мужа больше никогда не беспокоили по поводу Рейфа Лоутона.

Мейси вопросительно посмотрела на нее.

— Почему?

Шармен стиснула перед собой руки.

— Как вы заметили, мой муж тяжело пострадал во время войны. С тех пор он целеустремленно движется вперед. Его ждет блестящая политическая карьера. А воспоминания о войне, о потерянных друзьях его только тревожат.

— Но я считала, что пострадавшие на войне составляют значительную часть избирателей, и ваш муж привык…

Женщина судорожно сглотнула.

— Это другое.

— Неужели?

— Да, мисс Доббс. Пожалуйста, больше не пытайтесь встретиться с моим мужем. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить его от мучительных воспоминаний. Я не позволю!

Она развернулась и пошла прочь, спина выпрямлена, подбородок поднят.

Мейси знала, что Хейзелтон солгал. Судя по бумагам Рейфа, после окончания школы они с Джереми переписывались вплоть до того дня, когда Лоутон погиб, и не раз встречались. Еще Мейси прекрасно понимала: одолжение, о котором попросила Шармен Хейзелтон, несоразмерно велико, учитывая уклончивые ответы ее мужа и его утверждение, что их с Лоутоном связывала мимолетная дружба, не больше.

По дороге в Лондон Мейси глядела на дорогу сквозь залитое дождем ветровое стекло и вспоминала, случалось ли в ее практике выслушивать две угрозы в один день и по одному поводу: Рейф Лоутон любил мужчину.

Глава 11

— Будьте добры, передайте своему порученцу, чтобы он не совал нос в полицейское расследование.

— Доброе утро, сержант Колдуэлл. У меня все замечательно, спасибо, а как ваши дела?

Мейси откинулась на спинку стула, отвечая по телефону на разгневанный выпад помощника Стрэттона. Ну уж нет, она не позволит, чтобы человек, которого она не уважает, испортил ей настроение, да еще и в самом начале недели.

— Сейчас речь не обо мне! Велите этому выскочке не лезть в чужие дела.

— Сержант Колдуэлл, я бы хотела поговорить с инспектором Стрэттоном, если вы не возражаете.

В эту минуту в кабинет вошел Билли. Увидев, что Мейси разговаривает по телефону, он беззвучно поздоровался одними губами, снял пальто и шляпу, повесил на крючок за дверью.

— Инспектора Стрэттона не будет несколько дней. На время его отсутствия я занимаюсь этим делом и не позволю…

— Сержант Колдуэлл… — Мейси бросила взгляд на Билли, который закатил глаза, догадавшись, кто звонит. — Я высоко ценю ваше беспокойство. Тем не менее уверяю вас, мистер Бил не совершил ничего, что повлияло бы нежелательным образом на дело Авриль Джарвис. Он действовал по моему поручению и проводил весьма специфичное расследование в связи с тем, что я занимаюсь этим делом, и мне, как вы сами понимаете, возможно, придется выступить в суде.

— Мне необходимо поговорить с вами обоими здесь, на Вайн-стрит.

— Я так и думала. Можем ли мы приехать часам к десяти?

Колдуэлл откашлялся. Похоже, его застигло врасплох то, как Мейси перехватила инициативу.

— Да, конечно. Договорились, в десять часов.

— Тогда до встречи.

Мейси положила трубку.

— Быстро же он раскипятился!

— Да, что-то он быстро вышел из себя. — Мейси достала картонную папку с бумагами. — Давайте-ка сядем и поработаем над схемой дела, подготовимся к встрече на Вайн-стрит. Несите ваши заметки, Билли.

Они уселись за стол. Шел сильный дождь, площадь выглядела размытой и нечеткой сквозь запотевшие изнутри и залитые водой снаружи оконные стекла.

— Посмотрим, что удалось найти. Расскажите о вашем расследовании.

Билли Бил покопался в своих записях, поерзал на стуле. Иногда Мейси думала, не ошиблась ли она, взяв Билли в помощники, но всякий раз убеждалась, что сделала правильный выбор. Билли неизменно оказывался полезным, когда сама Мейси попадала в тупик.

— Не хочу повторяться, мисс. Начну, пожалуй, с того, на чем мы закончили, если вы не возражаете.

— Конечно, Билли, я слушаю.

— Я уже рассказывал о ее отчиме. А вот что я узнал от соседей. — Билли заглянул в блокнот. — В тот день, когда ее отсылали в Лондон, Авриль рыдала не переставая, хваталась за мать. Само собой, шум привлек внимание, вся округа видела, как отчим силой отцепил пальцы Авриль от материнской одежды, отвесил несчастной девочке подзатыльник и посоветовал соседям катиться ко всем чертям. Извините, мисс, но так мне сказали.

— Ничего, продолжай.

Оттолкнув стул, Мейси встала спиной к Билли и уставилась в окно: не хотела, чтобы он заметил ее слезы.

— В общем, он отволок Авриль на вокзал и, судя по всему, местным поездом отвез ее в Таунтон, там посадил на поезд до Лондона, где ее ждал дядя.

— Боже мой!

— Где был Бог, мисс, когда она нуждалась в его помощи? Бьюсь об заклад, она молилась.

Мейси повернулась к Билли.

— Хорошо, теперь мы знаем, что Авриль отослали к дяде, который скорее всего был приятелем отчима, а не кровным родственником. Еще мы знаем, что она не пошла в прислуги, ее отправили на панель, дядя оказался обыкновенным сутенером. А что там с тетей?

— А вот тут, мисс, все запутанно.

— Да?

Мейси снова села. Она достала из кармана носовой платок, не сумев скрыть эмоции от Билли.

— Все в порядке, мисс?

— Немного замерзла. Ужасная погода.

Билли кивнул, прекрасно понимая, что с тех пор как они с Мейси стали работать вместе, настоящего холода еще не было — в Англии стояло теплое бабье лето, даже с учетом сегодняшнего сырого и дождливого дня.

— Отчим умер.

— Как — умер? От чего?

— Умер, как говорится, от естественных причин. Сердечный приступ или что-то в этом роде.

— Есть сомнения?

— Оказывается, тетка Авриль со стороны настоящего отца девочки, того, что погиб на войне… В общем, местные считают ее ведьмой. Конечно, никакая она не ведьма, но часто собирает травы в лесу и у реки. Люди ходят к ней, когда захворают. Доверяют ей больше, чем местному лекарю, да и берет она дешевле.

— Как умер отчим?

— Однажды днем его нашли мертвым у паба. Посетители заказали по последней, потом все ушли, хозяин закрыл заведение до вечера и успокоился. Только едва он собрался открыть после перерыва, как у входа поднялся шум: парочка завсегдатаев начала стучать в дверь и звать на помощь. Хозяин открыл и увидел, что они стоят над телом отчима Авриль.

— Вы узнали о заключении патологоанатома?

— На досудебном разбирательстве признали, что смерть произошла вследствие естественных причин.

— А что говорят местные?

— Считают виноватой тетку Авриль, якобы она подмешала что-то ему в пиво. Старуха порой заглядывала в паб опрокинуть стаканчик-другой, вот люди и поговаривают, что в тот день она тоже заходила, только вот никто не берется утверждать, что видели именно ее. Все жители этой крохотной деревушки уверены, что знахарка отравила отчима Авриль каким-то своим зельем.

— Понятно.

— А вы как думаете, мисс?

Несколько мгновений Мейси делала пометки на карте дела, которая лежала перед ними, затем повернулась к Билли.

— Честно говоря, я бы сделала то же самое.

Билли бросил на нее удивленный взгляд.

— Молодец, Билли, — невозмутимо продолжила Мейси. — Давай-ка соберем все наши записи и поедем на Вайн-стрит, к Колдуэллу. На обратном пути мне нужно кое-куда заехать, вернешься в контору без меня.

— А куда это вы…

Билли осекся на полуслове, подумав, что не стоит задавать подобные вопросы своей начальнице.

— Никакого секрета, Билли. Хочу посмотреть архивные записи о военной службе Питера Эверндена, а потом собираюсь в агентство Томаса Кука — заказать билеты для поездки во Францию в конце недели.

— Поедете туда одна, без сопровождающих?

Мейси взглянула на часики, приколотые к лацкану бордового жакета.

— Вообще-то нет. Вчера после возвращения из Кембриджа я поговорила с доктором Бланшем, и он решил ехать со мной.

— Как в старые добрые времена? Снова ведете расследование вдвоем? — Билли явно не хотел показать, что чувствует себя немного обделенным.

— Там видно будет. По правде говоря, он настоял на том, чтобы поехать со мной. Не понимаю, правда, зачем, хотя думаю, просто обрадовался возможности съездить во Францию. В его возрасте нелегко путешествовать в одиночку.

— Ну, не знаю, мисс, я бы и в Таунтон лишний раз не поехал.

Мейси улыбнулась.

— Нам пора. По дороге расскажу о поездке в Кембридж, затем обсудим следующие шаги по делу Джарвис.

Пока они надевали пальто, Мейси думала о том, что Билли попал прямо в точку. Она тоже удивилась, когда Морис сказал, что охотно составит ей компанию, и у нее не хватило сил отказаться. Кем бы она была, если бы не Морис? Гувернанткой? На самом деле ей повезло, что она вообще не пошла по пути Авриль Джарвис. Разве можно отказать Морису, даже если его просьба выбила ее из колеи?

Встреча на Вайн-стрит оказалась вполне предсказуемой: долгое недовольное брюзжание Колдуэлла, которое Мейси позже назвала «долгим и многоречивым шлепком по рукам», вкупе с требованием поделиться собранной информацией, что Билли не преминул сделать, правда, не всей. Мейси со своей стороны поинтересовалась, куда исчез инспектор Стрэттон, и ей сказали, что по случаю болезни сына ему пришлось взять короткий отпуск. Колдуэлл добавил — по мнению Мейси, довольно насмешливо, — что ничего серьезного и его собственные отпрыски уже давно бы выздоровели.

— Как же он меня раздражает! — воскликнула Мейси, когда они с Билли вышли из участка на Вайн-стрит.

— Должен признать, мисс, я слегка удивился, когда он не позволил вам встретиться с Авриль. Это после того, что вы для них сделали! — сказал Билли. — Заметьте, похоже, они считают, что все уже закончено, а вы развлекаетесь за их счет.

— Так оно и есть, Билли. — Мейси снова взглянула на часики. Нахмурившись, постучала по циферблату, затем отстегнула часы и поднесла к уху. Завела механизм, снова послушала. — Вот некстати! — Часы шли точно с тысяча девятьсот шестнадцатого года, даже в самых ужасных условиях, включая обстрел эвакуационного пункта, когда Мейси ранили. Мейси покачала головой. — В общем, ничего еще не закончено. — Она повернулась к Билли. — Ладно, увидимся в конторе. В деле Авриль Джарвис есть один человек, с чьим мнением мы не ознакомились, — мать девушки. Знаю, вы не смогли с ней встретиться, но должна же эта женщина хоть что-то чувствовать?

— Наверняка, мисс.

— Вот и займитесь ею, даже если придется вернуться в Таунтон.

Ход мыслей Мейси явно удивил Билли, он нахмурился еще сильнее.

— Мисс, я, конечно, нашел много чего интересного, но не припомню, чтобы там были доказательства невиновности Авриль. Я говорю про убийство.

Мейси понимала, что сердится не на Билли, а из-за ощущения безысходности. Кажется, что решение рядом, только руку протяни, но нет, оно все время ускользает, и не только в деле Авриль Джарвис, с Рейфом Лоутоном тоже много непонятного. Мейси не испытывала особого желания ехать во Францию — если честно, просто боялась, — но данное Присцилле обещание давило тяжким грузом. А еще Эндрю с его сюрпризом, которого Мейси старалась избежать, хотя знала: Эндрю ее поймет и не обидится на то, что она поменяла планы. Она сделала глубокий вдох, закрыла на миг глаза и ответила тихо и размеренно:

— Билли, я не пытаюсь отыскать алиби, просто хочу предоставить сэру Лоутону как можно больше материала для защиты Авриль Джарвис. От этого зависит, обвинят ее в преднамеренном убийстве или в убийстве по неосторожности, проведет ли она всю оставшуюся жизнь за решеткой, или ей дадут короткий срок, а возможно, и оправдают.

Билли смутился.

— Но… но я думал, вы уверены, что она этого не делала. В смысле не убивала.

Мейси вновь потрясла часы, посмотрела на застывшие стрелки, давая себе время подумать над ответом.

— Я не говорила, что считаю Авриль невиновной, хотя она явно что-то скрывает. — Она сунула часики в карман и спросила: — Который час?

— Думаю, около двенадцати, мисс.

— У тебя нет часов? — удивилась Мейси, взглянув на помощника.

— Ага, — кивнул Билли. — Мои старые часы сломались летом, когда я был в Кенте. Лошадь потерлась мордой мне о ребра, часы выпали из кармана, а эта старая кляча возьми да и наступи на них. Собственно, повезло, что у меня вообще были часы, непривычная роскошь для таких, как я, ну, вы понимаете. Впрочем, обычно я знаю, который час, у нас в конторе тоже есть ходики, можно и в магазине спросить, если что.

— Но мы ведь недавно сверяли часы, ставили одинаковое время!

Билли улыбнулся и пожал плечами.

— Это вы сверяли часы, мисс. А у меня только мой котелок. — Он постучал себя по голове.

Мейси недоуменно поморщилась и покачала головой.

— Ладно, увидимся позже в конторе.

Она повернулась и зашагала прочь. Билли долго смотрел вслед. Никогда еще он не видел ее такой встревоженной.

Мейси отправилась в Архив военного министерства на Арнсайд-стрит, чтобы взглянуть на послужной список Питера Эверндена. После того как она зарегистрировалась и сообщила о цели своего визита, ее проводили в главный зал, где предложили подождать, пока не принесут нужную папку. В просторном помещении с высокими потолками стояли ряды столов из темного дуба, соперничая отполированными поверхностями с натертым до блеска полом. Чтобы не стучать каблуками и не поскользнуться, Мейси на цыпочках прошла через зал и села за стол, указанный служащим архива. Кроме нее в помещении было еще два человека: пожилая пара просматривала вытащенные из папки бумаги. Выглянуло послеполуденное солнце, его лучи освещали склоненные головы стариков, пока те читали документы, передавая их друг другу и перешептываясь. Мейси стало интересно, кто эти люди — родители пропавшего без вести юноши, которые наконец выбрались в Лондон, чтобы узнать побольше о любимом сыне? А может, они ищут информацию по просьбе других людей, чьи-то дядя с тетей или вообще приехали из-за границы.

— Мисс Доббс?

— Что? Я… простите, задумалась.

Мейси помотала головой и встала, чтобы ответить вернувшемуся клерку.

Молодой человек улыбнулся.

— Здесь душновато даже в прохладные дни. А теперь к делу. Капитан Питер Эвернден.

— Вы нашли его личное дело?

— Видите ли, дело в том, что у нас ничего нет.

— А разве в архиве не должны были сохраниться сведения о его службе в армии?

— Как правило, да, мадам. Но не в этом случае. Я все перепроверил и ничего не нашел, хотя, похоже, его личное дело когда-то здесь было.

— И куда же оно делось?

— Наверное, затерялось. Папку могли переложить в другое место, возможно, сунули к документам другого человека, что-нибудь в этом роде.

— Вы сможете его найти?

Юноша покачал головой, в светло-каштановых волосах заиграли блики солнечных лучей, пересекавших зал. Мейси огляделась. Пожилая пара ушла.

— У вас есть журнал, куда записывают имена тех, кто просит архивные дела для ознакомления?

— Конечно, мадам, но мне придется просматривать все записи, пока я не выясню, кто и когда… На это уйдет уйма времени.

Мейси кивнула.

— Понятно. Значит, личное дело Питера Эверндена у вас было?

— Судя по каталогу, да.

— Но как… — Мейси осеклась на полуслове и вздохнула. — В общем, мы не найдем его документы, пока не переберем тысячи папок, верно?

— Боюсь, что так. Конечно, я сообщу о пропаже, мы будем начеку: может, личное дело капитана Эверндена и найдется. Сообщить вам?

— Да ведь на это уйдут годы! — Мейси покачала головой, но все же достала из портфеля визитную карточку. — Вот возьмите на всякий случай. Кто знает, вдруг мне и повезет.

— Вы правы. До свидания, мэм.

Все время, пока клерк в агентстве «Томас Кук» выяснял, что ей нужно, и оформлял билеты на паром из Дувра в Кале, Мейси размышляла. Хотя мистер Стюарт Таунсенд уже несколько лет перевозил через Ла-Манш людей и автомобили, приспособив для этого списанный минный тральщик, Мейси сомневалась, что сможет спокойно смотреть, как ее драгоценный автомобиль грузят на борт. Наверное, нужно было договориться о прокате машины во Франции, вряд ли Морису будет удобно в «эм-джи». Теперь уже поздно. Мейси не сомневалась, что лихорадочная энергия, которая заставляет ее нервничать и суетиться, вызвана ощущением собственного бессилия и еще одной эмоцией: страхом.

Она представляла себе только одну Францию, только одну Фландрию. Видела разруху и опустошение, мрачные картины, где царили грязь, вши, крысы и потоки зловонной воды и крови. Хотя дни ее службы пришлись на теплое время года, когда в короткие перерывы между артобстрелами из-под небес доносились трели жаворонка, в памяти остались дожди, пропитанная грязью одежда, обветренные, покрасневшие руки. И смерть. Мучительные воспоминания о смерти.

Мейси не помнила, как оказалась на набережной. Близился вечер. Тело сотрясала дрожь, по спине стекали струйки пота. Мейси подумала, что, должно быть, спустилась от Стрэнда к реке, чтобы успокоиться. Она втянула воздух, не такой чистый, как в Кенте, но освежающий. Интересно, как она выглядела в глазах прохожих, когда спешила сюда? Женщина с застывшим взглядом, которая видит не улицы, по которым идет, а дорогу из прошлого. Из того времени, когда ад был рядом, а Бог — недостижимо далеко.

Закусив губу, Мейси почувствовала, как из глаз хлынули слезы, хотя весь день она сдерживала их усилием воли. Разве удастся утаить этот срыв от Мориса, благодаря которому она сумела вновь обрести силу духа, когда израненная вернулась из Франции? От него не укроется то, что она снова видит кошмары, вызванные встречей с Присциллой и мыслями о двух погибших юношах — Рейфе Лоутоне и Питере Эверндене — а может, любовью человека, которому она никогда не признается, что, как маленькая девочка, жаждет утешения той, которая наверняка бы исцелила раны своего ребенка, если бы смогла. Волна горя захлестнула Мейси, уничтожив приобретенное спокойствие, но в тот же миг женщина ощутила легкое прикосновение, словно кто-то положил руку на ее плечо. С надеждой в душе она медленно обернулась, но рядом никого не было.

Глава 12

— Добрый вечер, мэм, — поздоровалась Сандра, открывая дверь Мейси, которая не стала возвращаться к себе в офис, а немного прогулялась по набережной, затем села на метро и поехала домой.

— Похоже, ночи холодают. Только взгляните, какой туман! Того и гляди превратится в смог; а чего еще ждать от такой странной погоды?

Мейси кивнула, снимая пальто. Она хотела было отдать его Сандре, но заметила, что девушка стоит в дверях и внимательно смотрит на изогнутую полумесяцем улицу.

— Вы кого-то ждете, Сандра?

— Нет-нет, мэм.

Сандра закрыла дверь, бросив последний взгляд за порог, и нахмурилась.

— Просто проверяла. Какой-то мужчина там утром околачивался, а потом после обеда рассматривал дом. Я хотела выйти и спросить, что ему нужно, ну или послать Эрика.

— Мужчина? — Мейси вздрогнула. — Как он выглядел?

Сандра перекинула пальто через руку и заговорщически наклонилась к Мейси:

— А вот тут что-то странное. Тереза говорит, что это вовсе не мужчина. Она видела его из-за угла, когда поднималась на кухонное крыльцо. Утверждает, что это была женщина, переодетая мужчиной.

Мейси хотела что-то спросить, но Сандра торопливо продолжила:

— Да, еще звонили со станции, сказали, что из Канады заказан телефонный разговор с мисс Доббс. — Она бросила взгляд на часы. — Ой, разговор заказан на половину восьмого, осталось несколько минут.

— Спасибо, Сандра. Это, должно быть, мистер Джеймс.

Сандра покачала головой.

— До чего же удивительно, если подумать: можно разговаривать с кем-то, кто находится на другом конце света!

Мейси улыбнулась.

— И правда, удивительно. Я пойду в библиотеку и сама возьму трубку.

— Как скажете, мэм.

— Телефонная станция, вызов для мисс Мейси Доббс. Соединяю с Торонто, Канада.

— Да, спасибо.

Мейси слушала, как переговариваются телефонистки, одна из них говорила с канадским акцентом, потом из трубки донесся звучный голос Джеймса Комптона.

— Алло, Мейси, вы меня слышите?

— Да, Джеймс. Хорошо, что вы позвонили.

— Разве можно было оставить без внимания телеграмму от неустрашимой Мейси Доббс? — рассмеялся Джеймс. — Хотя, если честно, здесь жарко и влажно, а я с самого утра торчу у себя в конторе на Янг-стрит, вот и решил внести некоторое разнообразие в ход событий. Должен признать, ваши вопросы меня заинтриговали.

— Я сразу подумала о вас, — сказала Мейси и спросила без обиняков: — Джеймс, в летном корпусе вас заставляли делать — наверное, «делать» не совсем подходящее слово — посадку с последующим взлетом?

— Господи, а я надеялся, что это навсегда забыто.

— Извините.

— Ничего, просто порой кажется, что все было так давно, а потом раз — и словно вчера. Я был совсем юным, да мы все были юными.

— Знаю, Джеймс.

Мейси обернулась, посмотрела на напольные часы. «Ему одиноко. И он по-прежнему уязвим».

— В общем, я летал «конвейером» разок-другой, но, если честно, моя подготовка была вовсе не такой долгой, как можно подумать. Вначале я был наблюдателем, то есть нас учили… наблюдать. Потом я начал летать самостоятельно, а потом, как вы знаете, меня ранили, причем на земле. Достойный для летчика способ выйти из строя, нечего сказать!

— Значит, посадок с последующим взлетом у вас почти не было? А в каких случаях их выполняют?

— Вы спрашиваете как мой командир, — хмыкнул Джеймс и умолк.

Он молчал так долго, что Мейси подумала, не прервалась ли связь.

— Джеймс?

— Да, я на линии. Этот маневр выполняют, если после посадки самолету нужно сразу же подняться в воздух. Например, если сядешь и вдруг попадешь под обстрел, придется взлетать. Мы поднимали самолеты, чтобы спасти технику и себя. Или если доставляешь какую-нибудь штуковину, которую можно быстро выбросить, например, связное устройство. В общем, посадка с последующим взлетом необходима при выполнении по-настоящему опасных и секретных заданий.

— Опасных и секретных? Звучит словно из приключенческого рассказа для мальчишек.

Джеймс рассмеялся.

— Просто шутка. Хотя кое-кто считал, что война будет увлекательным приключением. Только вот когда мы туда попали, все оказалось совсем другим.

— Так что это за опасные и секретные задания?

— Мейси, некоторые из нас пробыли на войне так недолго, что не понимали толком, что нужно делать. Мы радовались, если удавалось пережить очередной день. Тем не менее подразумевалось, что есть люди, которые летают на вражескую территорию не только для того, чтобы сообщить, где находятся германские войска относительно их предполагаемого расположения. Эти люди улетали с кем-то, но возвращались одни.

— Вы хотите сказать, что кого-то оставляли на вражеской территории?

— Да, в некоторых случаях.

Мейси задумалась, не обращая внимания на то, что теряет драгоценные минуты разговора. Она стала расхаживать по комнате, насколько позволяла длина телефонного шнура.

— Джеймс, простите, но я хочу удостовериться, что правильно вас поняла. Летчик брал пассажира, перелетал на вражескую территорию, приземлялся, высаживал пассажира, снова поднимался в воздух и исчезал незамеченным? Конечно, если предположить, что самолет не засекли с самого начала.

— Да.

— Боже правый!

— Вот именно.

— А вас когда-нибудь просили сделать что-нибудь подобное?

В телефонной трубке прозвучал громкий смех, и Мейси отодвинула ее от уха.

— Ох, Мейси, я был не настолько хорошим летчиком! — воскликнул Питер, отсмеявшись. — А теперь, через много лет, я часто думаю, как мне вообще хватило смелости делать то, что я делал. Сейчас-то бы точно не хватило! Но и тогда бы я не смог перебрасывать людей за линию фронта, тут нужно особое мужество.

— Спасибо, Джеймс, вы мне очень помогли. Один последний вопрос: вы знали Рейфа Лоутона? Может, в детстве?

— А, Рейф, сын Сесила Лоутона? Ну да, мальчишками мы общались, но особо не дружили. Он был слабаком, вечно хотел угодить мамочке. Не из тех, кто любит приключения.

— Ясно. Значит, в летном корпусе вы не встречались?

— Я знал, что он тоже там служит, но мы не пересекались. Хотя, возможно, я просто его не узнал.

— Спасибо, Джеймс. Ладно, наверняка в ваших краях уже пора обедать. — Мейси собиралась повесить трубку, но почувствовала, что Джеймс хочет еще поговорить. — У вас все в порядке? Мне сказали, что вы ухаживаете за одной очень милой девушкой.

— Слухами земля полнится. А я слышал, что вы видитесь с доктором, и не по причине болезни!

— Ваша правда, Джеймс.

— Но это совсем другое, да?

Мейси представила, как Джеймс возвращается домой в пустую квартиру, сидит там один, сжимая в руке бокал с выпивкой. Мейси лучше всех знала, как сильно Джеймс любил Инид, которая работала в особняке Комптонов и делила с Мейси комнату на половине прислуги. До войны лорд и леди Комптон попытались прекратить нежелательную связь и отослали сына в Канаду — заняться семейным бизнесом, но когда началась война, Джеймс вернулся в Англию и к Инид. Вскоре Инид ушла от Комптонов и устроилась на военный завод, но продолжала встречаться с Джеймсом. Она погибла от взрыва в тысяча девятьсот пятнадцатом году, и ее смерть побудила Мейси стать сестрой милосердия. «Прошлое до сих пор преследует нас». Мейси вдруг ощутила тревогу за Джеймса, который много выстрадал, сломленный потерей, измученный воспоминаниями о войне и мыслями о том, как все могло бы сложиться. Он был близок к нервному срыву и потому вновь уехал в Канаду, где обрел покой и заново научился радоваться жизни, как когда-то в юности.

— Джеймс, вы становитесь сентиментальным. Насколько я знаю, леди Роуэн мечтает о внуках. Она ждет не дождется вашей помолвки.

Похоже, Джеймс повеселел.

— Постараюсь ее не разочаровать. В конце концов, мы не молодеем, правда?

— Правда… Послушайте, этот звонок обойдется вам в целое состояние…

Не успела она договорить, как в разговор вмешалась телефонистка, пришлось наскоро попрощаться и повесить трубку.

Мейси вышла из библиотеки и отправилась к себе. Ванну для нее уже набрали, в воздухе разносился аромат лавандового масла. Мейси постояла у окна, прокручивая в уме разговор с Джеймсом. Могли ли Рейфу Лоутону доверить опасное и секретное задание? Если да, то не это ли послужило причиной его гибели? В конце концов, его самолет разбился на вражеской территории. И какое отношение это имеет к разногласиям в семье Лоутонов из-за того, что Агнес не верила в гибель сына? Скорее всего никакого, вряд ли Лоутоны знали, чем занимается их сын. Или знали? Возможно, Рейф так радовался своим достижениям, что рассказал о них родителям, желая, чтобы отец оценил его по достоинству. Или Рейф поделился с Джереми Хейзелтоном? Что, если и так? Мейси покачала головой. В документах Рейфа все довольно понятно, а вот бумаги Питера Эверндена… с ними куда сложнее.

Она отворачивалась от окна, как вдруг заметила легкое движение. Неужели за ней кто-то следит? Уже стемнело, но что это вон там, на улице? Мейси придвинулась ближе, вгляделась. Нет, никого.

Позже, съев только половину рыбы и овощей, поданных на ужин, Мейси уселась глубже в кресло и перебрала в памяти события дня. Она знала, что уснет, едва сомкнет глаза, но вместе со сном придут кошмары, и потому решила посидеть в тишине, успокоить душу и разум. Мало-помалу ею овладела усталость, однако из головы не шли слова Джеймса Комптона. «Но это совсем другое, да?»

— Мейси, я так рад, что застал тебя, пока ты не укатила на работу в своей красной машинке!

— Здравствуй, Эндрю, как дела? Как твои пациенты? Кошмарное происшествие!

— Это точно. На побережье строят новую гостиницу, обвалились леса. Пострадало около двадцати человек, некоторые довольно сильно. Двое погибли.

— Какой ужас!

— Да, здесь собираются провести серьезное расследование. В общем, я был занят все выходные и скучал по тебе. Приедешь в субботу?

— Прости, не смогу.

— Не сможешь?

В голосе Эндрю прозвучала настороженность.

— В пятницу я уезжаю во Францию. Морис едет со мной. На неделю или дней на десять, как получится.

— Я так и думал! Мой соперник — старик!

Мейси рассмеялась. Возникшая было неловкость исчезла.

— Конечно, разве ты не знал? Обещаю приехать в Гастингс, как только управлюсь с этой частью дела.

— Обещаешь?

— Да. Эндрю, мне пора. Денек предстоит нелегкий.

— Послушай, я знаю, что есть телефон, но может, ты мне напишешь?

— Обязательно, а еще позвоню, как только смогу.

Мейси положила трубку, вышла из библиотеки, взяла портфель и пальто и направилась к кухне. Темные круги под глазами женщины выдавали беспокойную ночь, полную кошмаров и воспоминаний, которые растревожили мысли и душу. Мейси снилось, что она плывет во Францию и увенчанные белой пеной волны качают паром. Вдруг все исчезло, и она оказалась в Кенте: бежала через сад, пытаясь догнать отца. Продиралась сквозь ветви, на которых висели спелые красные яблоки, сочащиеся кровью, потом они превратились в человеческие руки и ноги. Они задевали Мейси по лицу, алые пятна на шерстяном платье с белым передником увеличивались, и вскоре вся ее одежда намокла и отяжелела от крови. Отец уходил дальше и дальше, ноги Мейси слабели с каждым шагом. Она проснулась, дрожа и обливаясь потом.

Мейси вышла через кухонную дверь и зашагала к бывшей конюшне, чтобы забрать машину.

— Доброе утро, мэм. — Эрик в последний раз прошелся по капоту желтой тряпкой. — Вот, навел окончательный блеск перед вашим отъездом.

— Спасибо, Эрик. Прекрасная работа.

— Моя любимая модель. — Он с довольным видом похлопал по капоту. — Кстати, имейте в виду, мне нужно провести с вашей машиной несколько часов перед тем, как вы отправитесь во Францию. Мы же не хотим, чтобы она сломалась? Еще я соберу для вас кое-какие запчасти, так что даже если вдруг какая поломка, эти французики не запихнут деталь от «пежо» туда, где этой детали быть не положено.

— Отличная мысль, Эрик. Вообще-то автомобиль меня еще ни разу не подводил, надеюсь, не подведет и во Франции.

— Как знать, учитывая, сколько вы ездите. Береженого Бог бережет.

Мейси села за руль, и Эрик захлопнул дверь автомобиля.

— Да, вы правы. — Она помахала Эрику и вывела машину из конюшни с булыжным полом.

Поворачивая на главную дорогу, Мейси заметила на углу улицы человека довольно непримечательной наружности: коричневые брюки и коричневая фетровая шляпа, простой плащ застегнут доверху — не разглядишь ни рубашки, ни галстука. Когда Мейси проезжала мимо, незнакомец развернул газету. Заинтересовавшись, Мейси повернула назад и успела увидеть, как он уходит прочь. Ей стало понятно, почему Тереза решила, что это переодетая женщина, — шаги были слишком короткими для мужчины.

Авария произошла внезапно и так быстро, что Мейси едва осознала: всего двадцать минут назад она спокойно ехала, размышляя о делах, которые необходимо закончить до отъезда во Францию, а сейчас автомобиль уткнулся капотом в уличный фонарь, а у нее на лбу саднил глубокий порез. Голова раскалывалась от боли. Мейси сидела в машине и, прижимая ко лбу платок, отвечала на вопросы, в то время как полицейский с блокнотом в руках твердил, что не может отпустить ее без осмотра врача и что ему все равно нужно составить протокол.

— Так вы говорите, что кто-то выскочил перед машиной и побежал к обочине, из-за чего вам пришлось маневрировать, а этот человек исчез?

— Да.

— И как же вы сманеврировали? Мне нужно записать с ваших слов.

— Я резко повернула руль, чтобы его не сбить. — Мейси сосредоточенно сморщила лоб. — Да, его.

— Значит, на дорогу выскочил мужчина?

Мейси помедлила с ответом.

— Думаю, у бедняжки сотрясение мозга. Ее слегка оглушило, — предположила женщина из собравшейся толпы.

— Мадам, посторонитесь. — Констебль направился к зевакам.

К месту аварии подъехала полицейская машина, а за ней другая, с табличкой «Доктор» на приборной доске. Констебль огляделся, кивнул своим коллегам, которые вылезали из машины, и обратился к толпе:

— Ну-ка, дамы, расходитесь. Нечего тут смотреть, идите по своим делам.

— Что ж, думаю, ваша жизнь вне опасности, но голова поболит. — Врач осмотрел порез на лбу Мейси, которая по-прежнему сидела за рулем своего автомобиля, и полез в саквояж за бутылочкой с лекарством и бинтами. — У меня есть повязки самой последней разработки. Их используют только в определенных больницах и в ограниченном количестве, но мне посчастливилось. Одна сторона бинта липкая, благодаря чему повязку не нужно закреплять булавками или обматывать марлей всю голову. Сделаем все аккуратно и красиво. Только не мочите повязку и снимайте осторожно.

Доктор обработал рану, достал лейкопластырь, отмерил небольшой кусок и наклеил на квадратик корпии.

— Я справлюсь. Я была сестрой милосердия.

— Если так, то я настаиваю на выполнении остальных рекомендаций! Полицейские сейчас отвезут вас домой. Вам необходим постельный режим хотя бы на сутки, и обязательно обратитесь к своему врачу.

— Я не могу. Мне нужно на работу.

Врач мрачно уставился на «эм-джи», и от его взгляда у Мейси неприятно заныло внутри.

— Только не на этой машине. Конечно, полицейские отбуксируют ее, куда вы хотите. — Он внимательно посмотрел на Мейси. — Вам повезло, что вы остались в живых. Если бы вы столкнулись с другим автомобилем или автобусом, даже если бы врезались в здание, то наверняка бы погибли. Слава Богу, что никто не ехал вам навстречу — утром, да еще в это время! Неудивительно, что тот тип, который выскочил перед вашей машиной, сбежал. Полный идиот!

— Знаете, на самом деле со мной все в порядке, а вот с машиной…

У Мейси вдруг защипало в глазах, голова по-прежнему болела. «Эм-джи» был для Мейси не просто машиной, он стал первой крупной покупкой после того, как она основала свое дело. Этот автомобиль много для нее значил.

Доктор встал и заглянул под покореженный капот.

— Я, конечно, не механик, но думаю, что тот, кто в этом разбирается, в два счета починит вашу машину. В общем, следуйте моим советам, завтра повидайтесь со своим доктором, и все будет хорошо. А теперь я поговорю с констеблем, чтобы вас отвезли домой.

Мейси кивнула и закрыла лицо руками. Словно возвращаясь к линии старта в гонке, она еще раз перебрала в памяти все события, которые закончились аварией, заново представила почти каждый ярд пути до самой последней секунды, когда она вскрикнула и вывернула руль, чтобы не сбить… Полиция наверняка будет задавать вопросы о человеке, из-за которого она резко вильнула в сторону и который стал первым звеном в цепи неприятных событий. Мейси надавила пальцами на повязку, жалея, что не может заставить мозг работать в полную силу.

— Готовы, мисс? Тогда поехали домой.

Мейси встала, позволив констеблю поддержать себя.

— Нет. Отвезите меня, пожалуйста, на Фицрой-сквер. Я там работаю, мой ассистент мне поможет.

— Но, мисс, доктор сказал…

— Все в порядке, констебль. Я знаю, что делаю. Я была сестрой милосердия.

Глаза Мейси наполнились слезами. «Да, я была сестрой милосердия».

— Я все-таки считаю, мисс, что вы должны послушаться доктора и немного отдохнуть. С ударами по голове нужно быть осторожнее, мало ли что.

Билли поставил кружку крепкого сладкого чая перед Мейси, которая сидела за столом, где они разложили схему дела Рейфа Лоутона.

— Ничего страшного, Билли. Уже после обеда мне будет гораздо лучше, чем кажется из-за этого синяка вокруг раны. Слава Богу, я подстригла волосы и могу закрыть его челкой.

Билли рассеянно чертил красным карандашом на краешке бумажного листа.

— Значит, вы говорите, что этот парень — если, конечно, это был парень! — вышел из метро, рванул через дорогу и внезапно остановился, когда вы резко повернули.

— Да, в общих чертах.

— А потом этот мужчина — или женщина, если на то пошло, — исчез, как в воду канул? Словно привидение?

— Да.

Билли поджал губы и посмотрел в сторону, но Мейси перехватила его взгляд.

— Уверяю, Билли, я все прекрасно помню. Если сомневаетесь в моих словах, то так и скажите!

Мейси с шумом отодвинула стул, резко встала и начала ходить по комнате, не спуская глаз с Билли. Тот повернулся, положил локоть на спинку стула.

— Мисс, вы очень много работаете последние несколько недель, и, честно говоря, не нужно большого ума, чтобы понять, как вы переутомились. Я не удивлюсь, если…

— Если это мне показалось? А как насчет человека, которого видели у Ибери-плейс? — перебила его Мейси.

— Вполне вероятно, что он не имел никакого отношения ни к вам, ни к остальным обитателям дома номер пятнадцать. Может, к особняку присматривался кто-то из конторы по продаже недвижимости.

— Нет, вряд ли.

Билли вздохнул.

— Ну ладно, давайте прикинем, кто бы это мог быть. Опасных дел у нас сейчас нет, так ведь? Я имею в виду, кому бы могло прийти в голову подстроить аварию? Это ужасно.

Мейси остановилась, затем подошла к столу, села.

— Нет, давай поставим вопрос по-другому. Каков посыл этого происшествия?

— Вы о чем, мисс?

— Я могла бы погибнуть, но не погибла. Странная авария — все выглядело так, будто бы виновата только я, и ни одного человека, который бы меня поддержал или засвидетельствовал, что пешеход вел себя странно. Я даже не могу сказать, кто это был, мужчина или женщина, хотя сперва показалось, что мужчина. Билли, думаю, у этого происшествия и не должно было быть фатального исхода. Предупреждение, вот в чем посыл!

Билли поднял три пальца и посчитал:

— Авриль Джарвис, Рейф Лоутон, Питер Эвернден.

Мейси подалась вперед.

— Мисс, если бы это случилось со мной, вы бы обязательно спросили, что я чувствую. — Билли прижал руку к животу. — Так что вам подсказывает интуиция об аварии и о том, кто ее подстроил?

Мейси тоже положила руку на живот, копируя жест Билли.

— Вначале я подумала о деле Лоутона, но теперь чувствую, что с Питером Эвернденом все не так, как кажется на первый взгляд. Его личное дело пропало из архива.

— Чему удивляться-то? Со всеми этими папками да со всеми родственниками что угодно пропадет.

— Наоборот, там вся документация ведется очень аккуратно, а в архив пускают только членов семьи и по предварительной договоренности. Мне удалось туда попасть только после того, как Присцилла дала письменное разрешение.

— Как насчет военного начальства? — Билли потер подбородок. — Может, кому-то из больших шишек понадобилось его досье?

— Может, его вообще там не было. Или оно где-нибудь в другом месте. Или его уничтожили. А возможно, убрали подальше от любопытных глаз.

Остаток дня был посвящен мелочам, так или иначе связанным с аварией на Тотнем-Корт-роуд. Узнав, что Мейси чудом избежала смерти, Морис сам закончил организацию поездки во Францию.

В обычный день телефон звонил бы раза три, не больше, но сегодня Мейси казалось, что едва она кладет трубку, раздается очередной звонок. Она заранее предупредила, что «эм-джи» доставят на Ибери-плейс, но как только разбитый автомобиль передали в заботливые руки Эрика, все узнали об аварии. Первым позвонил Фрэнки Доббс. Мейси за свой счет установила телефон в отцовском коттедже после несчастного случая, который произошел с Фрэнки в начале года, но сам он предпочел бы не связываться с новомодной штуковиной. Хотя ему звонила только Мейси, он никогда не отвечал на звонок сразу, а какое-то время испуганно смотрел на черный аппарат, словно боялся, что стоит поднести трубку к уху, и она взорвется у него в руках. Впрочем, узнав, что дочь попала в аварию, Фрэнки не стал медлить.

— Надо бы забрать тебя в Кент, дочка. Разъезжаешь в этой машине совсем одна! Меня так и подмывает поехать прямиком на вокзал!

— Пап, честное слово, со мной все в порядке! — Мейси коснулась пальцами лба, который вновь пульсировал болью. — Теперь-то ты понимаешь, каково переживать за других?

— Я всегда это понимал, Мейси! — тотчас же ответил отец. Как обычно, когда Фрэнки беспокоился за дочь, его голос звучал довольно резко. — И эта двухнедельная поездка во Францию тоже ни к чему! Мало ли чем тебя накормят чужестранцы?

Мейси рассмеялась, но тут же поморщилась — боль стала сильнее.

— Пап, вот из-за еды я меньше всего беспокоюсь. Честное слово, у меня только шишка на голове и царапина как в тот раз, когда я в пять лет свалилась с дерева в дедушкином саду.

Фрэнки вздохнул.

— Тот случай я тоже никогда не забуду — думал, у твоей матери инфаркт будет! Ладно, дочка, поступай как знаешь. И позвони завтра, хочу знать, что у тебя все в порядке. Когда ты приедешь домой?

— Как только вернусь из Франции, обещаю.

— Хорошо.

— Пап…

Мейси замолчала. Все разговоры с отцом обычно заканчивались фразами «Береги себя» или «Увидимся». Мейси почувствовала комок в горле, сглотнула. В этот раз ей хотелось сказать гораздо больше.

— Пап…

— Что, Мейси?

— Папа, я… я тебя люблю.

Похоже, Фрэнки немного растерялся.

— Ты береги себя, дочка, ладно?

После Фрэнки несколько раз звонил Морис, два раза звонила леди Роуэн, а потом — Эндрю Дин, который потребовал, чтобы Мейси обратилась к его другу, врачу из больницы Святого Фомы.

— Он специалист по черепно-мозговым травмам. Я настаиваю!

В конце концов Мейси согласилась созвониться с хирургом и назначить встречу до отъезда во Францию, хотя вдруг поняла, что из-за ремонта машины, дорожных расходов и желания внести первоначальный взнос за собственное жилье — не говоря уже о второй поездке Билли в Таунтон! — медицинская консультация ей сейчас не по карману. Голова болела. Да, определенно пора возвращаться домой, решила Мейси.

Позже, после горячей ванны и ужина из крепкого куриного бульона с клецками, который принесла Сандра, Мейси положила голову на подушку и закрыла глаза. Полежав спокойно несколько мгновений, она вдруг открыла глаза и уставилась на красную розу — Сандра поставила цветок на поднос с ужином. Мейси нахмурилась и полезла в прикроватную тумбочку за стопкой бумаг, что дала Присцилла. Перечитала письма, написанные Питером до возвращения в Англию для того, чтобы — как предположили они с Присциллой, — пройти подготовку и получить новый чин, потом просмотрела письма, отправленные позже. Да, вот строка, которая привлекла внимание: «Тебе бы понравились здешние сады, Прис, розы просто великолепны в это время года». Мейси точно знала, что Присцилла никогда не увлекалась садоводством и ненавидела розы. Мейси закрыла глаза, вспоминая, как в Кембридже подруга морщилась, когда в ее комнату принесли букет алых роз от очарованного воздыхателя. «Мне не попадались розы, которым можно доверять, Мейси. Они такие красивые, но нужно быть очень осторожным, чтобы не пораниться об острые шипы. Однажды в детстве мальчишки загнали меня в розарий, никогда этого не забуду. Вот отец задал им тогда трепку! Опасайся мужчин, которые дарят розы, Мейси!»

И еще одна деталь. Судя по дате, письмо отправили в ноябре тысяча девятьсот шестнадцатого года. Поздней осенью. Лучшее время для роз — июнь.

Глава 13

Внезапно Мейси проснулась. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь шторы под углом, который свидетельствовал о том, что она проспала.

— Не может быть!

Мейси вскочила с кровати и тут же схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Опять начала болеть голова. «Приму порошок, и все пройдет», — подумала Мейси. Предстоял тяжелый день, она не хотела поддаваться слабости и потому решительно приказала себе собраться, привести в порядок дела перед двухнедельным отсутствием и отработать гонорар, полученный от сэра Сесила Лоутона. Они должны были сегодня встретиться, после чего Мейси намеревалась выпить чаю с инспектором Стрэттоном и узнать, как движется дело Авриль Джарвис. Она уже попросила Билли съездить в субботу в Таунтон и поговорить с матерью девушки, что могло оказаться довольно трудным — газеты сообщили, что Авриль находится в тюрьме по обвинению в убийстве. Мейси дала себе слово, что сделает все возможное, чтобы Авриль не провела остаток жизни за решеткой.

Торопливо одеваясь, Мейси мысленно перебрала список дел, которые нужно было закончить до отъезда в пятницу, добавила еще парочку. Она старалась думать только о приятных сторонах путешествия. Франция, должно быть, прекрасна в середине сентября, наверняка горожане уже вернулись в Париж после летних отпусков, да и иностранцев, желающих посетить военные кладбища, тоже стало меньше. Да, решено, она закончит работу здесь, а потом каждый день будет замечать только новое, будет наблюдать, как возрождается некогда опустошенная земля. Мейси надвинула шляпку-клош на лоб, закрывая порез и синяк, взяла портфель и направилась к станции метро «Виктория». Заходить в гараж к Эрику она не стала, так как была не готова услышать прогноз относительно состояния своей машины.

Она шагала по улице, как вдруг почувствовала странное покалывание в затылке, похожее на ощущение, которое испытываешь, когда за тобой наблюдают, скажем, с другого конца комнаты, или из-за книжных полок в библиотеке, или в магазине. Мейси невольно замерла и оглянулась, пытаясь понять, кто на нее смотрит, но безуспешно — на улице никого не было. Она продолжила свой путь, стараясь не растерять решимости, которую обрела всего десять минут назад, когда выходила из дома.

Спустившись в метро, Мейси с тревогой заметила, что на платформе полно народу, — похоже, поезда ходили редко и медленно. Хотя новый день приветствовал Лондон утренней прохладой, воздух в метро был теплым и влажным, и Мейси бросило в пот. Достав из сумочки белый льняной платок, она приподняла шляпку и промокнула лоб. Потом сглотнула, и от горько-соленого вкуса во рту ей стало еще хуже. Решив выбраться из толпы, Мейси пошла вдоль платформы, но люди вокруг толкались, постепенно оттесняя ее к кромке перрона, где веяло теплым воздухом из туннеля. «Надо было остаться дома или вызвать такси!» — подумала Мейси и внезапно ощутила чей-то взгляд, который следил за каждым ее движением. Она посмотрела направо, затем налево. У нее взмок затылок, она с трудом подавляла желание оглянуться.

Мейси стояла на краю платформы, как вдруг увидела Саймона. Она ахнула, выронив портфель, и закрыла рот руками. Из тоннеля вырвался поезд, и Саймон — Саймон! — крикнул: «Мейси, берегись!» Она отпрянула и в то же мгновение заметила, что к ней тянется чья-то рука. Кто-то хотел столкнуть Мейси на рельсы.

Пассажиры высыпали на перрон и заторопились к выходу. Мейси растерялась, ее бросало то в жар, то в холод. Вдруг она поняла, что не в состоянии зайти в вагон, не желает затеряться в душном тепле людской массы и доехать до следующей станции. Мейси подняла портфель, прижала к груди и осталась на опустевшей платформе, глядя, как поезд трогается и исчезает в темном тоннеле. Саймона уже не было. Мейси знала: он сейчас в зимнем саду, сидит один в кресле-каталке и проведет так все утро, пока его не привезут обратно и не покормят с ложечки. Увы, его мозг не сможет определить, что это — завтрак, обед или ужин. Мейси торопливо вышла из метро, у нее дрожали руки и ноги. Она чувствовала сердцем — Саймон спас ей жизнь. То, что его душа воззвала к Мейси, было столь же очевидно, как и то, что чья-то рука чуть не толкнула ее навстречу смерти.

— Вы уж простите, но я считаю, что об этом нужно рассказать инспектору Стрэттону!

— А что он сделает, Билли? Я же не погибла!

— Да, но могли же! Так? И что бы тогда было?

— Ничего бы он не сделал, да если на то пошло, то и не сделает. У меня гораздо больше шансов самой докопаться до сути.

— Что-то я начинаю беспокоиться за вас, мисс, — задумчиво произнес Билли.

Он сидел за столом напротив Мейси, которая, устроившись в дубовом кресле, перебирала в памяти события прошедшего часа и просматривала утреннюю почту.

— Сперва какая-то странная личность — непонятно, мужчина или женщина! — в плаще у станции «Гудж-стрит», а теперь кто-то захотел разделаться с вами в метро. К чему бы это?

Мейси подняла взгляд.

— Вряд ли это связано с Авриль Джарвис. Думаю, причина кроется в деле Лоутона или Питера Эверндена. Нужно сказать, что неофициальное расследование по просьбе старой подруги с каждым днем выглядит сложнее и сложнее, учитывая отсутствие личного дела Питера.

— И вы говорите, что нашли странности в его письмах к миссис Партридж?

— Да, хотя пока еще рано делать выводы. Ты-то лучше многих понимаешь, что во время войны все по-другому. Люди говорят и поступают так, как никогда бы не сказали и не сделали при других обстоятельствах. Нельзя поспешно судить о том, что человек написал перед возвращением на Западный фронт, обремененный ответственностью куда более серьезной, чем в начале службы. И он наверняка думал, что, возможно, видит свой дом в последний раз.

Билли прищурился, морщинки вокруг глаз и выражение лица выдавали его тревогу из-за утренних событий.

— Так вы считаете, с розами какая-то ошибка? Раз уж ваша подруга не увлекается садоводством.

— Питер знал, что она ненавидит розы.

— Будь я критиканом, мисс, то не преминул бы заметить, что, может, он ее просто поддразнивал. Или это название местного паба, и Питер сообщал сестре, что был в самоволке и пропустил стаканчик в «Розе». По-моему, звучит как пивная.

Мейси улыбнулась.

— Хорошая мысль, но вряд ли. — Она посмотрела на часы и взяла телефонную трубку. — Надо поговорить с лордом Джулианом. Мне нужна его помощь.

Пока Мейси соединяли с приемной лорда Джулиана в Сити, Билли перебрался за свой стол.

— Доброе утро, лорд Джулиан.

— И вам доброго утра, Мейси Доббс! Чем обязан? Надеюсь, мой друг Лоутон вам платит?

— Конечно! Лорд Джулиан, мне нужна кое-какая информация, и я подумала, что вы можете помочь.

— Спрашивайте. Я весь внимание.

Мейси подумала, что порой он говорит точь-в-точь как его жена, впрочем, неудивительно — они женаты больше сорока лет.

— Меня интересует член парламента Джереми Хейзелтон.

— Да, мы с ним общались в Вестминстере. Весьма активный молодой человек. Через несколько лет вполне может стать премьер-министром, и инвалидное кресло ему не помеха. Люди всегда охотно голосуют за человека, которого наградили за храбрость во время войны. Но я о нем почти ничего не знаю.

— Возможно, но у вас есть допуск к информации, не доступной для большинства.

— Вы имеете в виду мои связи в военном министерстве?

— Да. Я не принадлежу к числу родственников Хейзелтона, мне его дело не дадут, а хотелось бы побольше узнать о его военном прошлом.

— Посмотрю, что можно сделать. Завтра вы еще будете в Лондоне?

— Да.

— Завтра я уезжаю в Челстоун, но если зайдете ко мне в контору, то мы с вами побеседуем, конечно, конфиденциально. Часа в четыре.

— Спасибо. Увидимся завтра в четыре, лорд Джулиан.

— Идет. До встречи.

— До встречи.

Мейси повестила трубку.

— Да уж, у него есть связи, ничего не скажешь! Старые школьные приятели или что там еще? Надо же, стоит только поднять телефонную трубку, и нате вам, все готовенькое! — заметил Билли.

— По крайней мере он хороший человек. В принципе хороший. Он найдет то, что мне нужно.

— Думаете, с этим Хейзелтоном что-то нечисто?

Мейси сунула стопку документов в ящик стола, закрыла на замок и положила ключ в портфель.

— Кроме его отношений с Лоутоном? Пока не знаю. Скажем так, мне он интересен… Ладно, у меня сейчас встреча. Вернусь после обеда, а потом мне надо увидеться и с лордом Сесилом, и с инспектором Стрэттоном. Не мог бы ты поговорить с женщиной, которая звонила утром по поводу мужа? Вполне подходящее для тебя дело, пока меня не будет.

— Прямо сейчас и займусь, мисс. Хорошо, когда работы валом, правда?

— Очень хорошо, Билли. Просто замечательно!

Мейси вышла с Фицрой-сквер и хотела было направиться к станции метро «Уоррен-стрит», но передумала. Она бросила взгляд через плечо, посмотрела налево, затем направо, вернулась на Фицрой-сквер и зашагала к Шарлотт-стрит. Облегченно вздохнув, она вдруг почувствовала, как усталость охватывает все тело, от макушки до пяток. Неудивительно, ведь Мейси сдержанно и спокойно рассказала Билли о происшествии в метро, потом договорилась с лордом Джулианом о встрече, столь необходимой для дальнейшего расследования, хотя больше всего на свете ей хотелось свернуться клубочком на кровати и застыть так навсегда.

Мейси вспомнила, что испытывала подобное чувство в детстве. Они с мамой пошли к врачу. Не к тому, что принимал больных по вторникам в клинике за углом. Там в приемной мама доставала из сумочки флорин, клала на стол и заходила в кабинет, а Мейси сидела в коридоре на слишком высоком стуле, болтала ногами, читала книгу и ждала. Нет, в тот раз они были у другого доктора. Он брал за прием несколько фунтовых банкнот, которые приходилось доставать из глиняного кувшинчика на каминной полке. Мейси с матерью уже уходили, как вдруг заметили песика, совсем еще щенка — его лапы казались слишком крупными. Высунув язык, он радостно выбежал навстречу редкому в те времена автомобилю, который с шумом и грохотом вылетел из-за угла и сбил беднягу. Мейси закричала от ужаса, а мама, слегка морщась от боли, взяла любимую дочь на руки и погладила по голове, шепча ласковые слова. Позже, когда Мейси упала на кровать в маленьком домике в Ламбете и сжалась в комок, мама снова коснулась мягкими ладонями лба девочки и ласково сказала, что не нужно плакать, ведь песик теперь на небесах, а это самое лучшее место. Мейси плакала, пока не уснула, зная в глубине души, что мамины слова относились не только к внезапной смерти несчастного щенка, в них крылось нечто большее.

Сейчас происходит то же самое: каждый день ей до боли хочется утешения, но она прекрасно понимает, что те, кто был бы счастлив ей помочь — Эндрю, отец, Морис и даже Хан, — ничего не смогут сделать.

До места назначения Мейси добиралась пешком и на автобусе. Всю дорогу она держалась начеку и внимательно смотрела вокруг. У высокого дома григорианской эпохи, нынче перестроенного таким образом, что на первом этаже располагались конторы, а выше — квартиры, Мейси вновь подумала о Мадлен Хартнелл. «Вас оберегают двое». Может, пойти к ней еще раз? Эту мысль тут же сменила другая, стоило только вспомнить бабушку. У той были способности к ясновидению не хуже, чем у Мадлен Хартнелл, и все говорили, что Мейси пошла в нее. «Даже не суйся в эти дела, Мейси! Если начнешь общаться с духами, они от тебя не отстанут!» Вздрогнув, Мейси вошла в кабинет с дубовыми полами и отполированной до блеска мебелью.

— Доброе утро. Мейси Доббс к мистеру Айзексу.

Услышав свое имя, невысокий человек средних лет, который сидел в самом конце комнаты, отодвинул стул и встал.

— Здравствуйте, мисс Доббс. — Он подошел к Мейси и протянул руку. — Очень приятно. Как я уже упоминал по телефону, у меня есть на примете несколько квартир, подходящих для такой предприимчивой, если можно так выразиться, молодой женщины. — Он пролистал стопку документов. — Все возле реки, как вы просили, и цена вполне приемлемая. Сейчас самое подходящее время, чтобы вкладывать деньги в недвижимость. Обратите внимание на многоквартирный дом в Пимлико…

Мейси кивнула и с улыбкой взяла листок бумаги. «Давай иди вперед. Не останавливайся. Двигайся дальше, и прошлое тебя не настигнет». Вот только трудность в том, что ей постоянно приходилось обращаться к прошлому, работа такая. И теперь прошлое стало бездонной черной пропастью, в которую падала Мейси.

Глава 14

Когда Мейси приехала к Лоутону, ее встретил практикант, проводил в кабинет и усадил за большой стол напротив сэра Сесила.

— Добрый день, мисс Доббс. Как движется дело? — Не давая Мейси времени на ответ, Лоутон собрал документы, отодвинул их в сторону и, закатав рукава мантии, облокотился на стол. — Боюсь, я поручил вам почти невыполнимое задание. Наверняка вы привыкли искать живых, а не мертвых. — Он поджал губы.

Мейси кивнула, устремив взгляд на клиента, который старательно отводил глаза.

— Как я уже говорила, сэр Сесил, задание довольно необычное, но нельзя сказать, что мне оно в новинку. А вот вам, конечно, нелегко.

— Что вы имеете в виду?

— Вы уверены, что я не найду доказательств того, что Рейф выжил после того, как его самолет разбился. Согласна, это маловероятно. Но… — Мейси сделала паузу, потом продолжила: — Сэр Сесил, вы подумали, что может случиться, если Рейф все-таки выжил? Что будет, если ваша жена права и он не погиб?

— Мы оба знаем, что это невозможно.

— Сэр Сесил, чем дальше я углубляюсь в расследование, тем больше у меня вопросов. Я прошу вас об абсолютной честности.

— Я уже дал вам слово.

Мейси встала, подошла к окну и, немного помедлив, повернулась к сэру Сесилу.

— Да, мы говорили об этом раньше, но я должна спросить: если бы Рейф был жив, как утверждала миссис Лоутон, какие события, разногласия или страхи удержали бы его от общения с вами, особенно после того, как закончилась война?

Мейси пристально посмотрела на Лоутона, словно вынуждая его ответить.

Человек, который секунду назад казался сдержанным и уверенным в себе, опустил голову на руки. Мейси молча наблюдала за ним. Она приняла более расслабленную позу, опершись рукой о подоконник. Увидев, что Лоутон не поднимает голову, Мейси вернулась на место, села, сложив руки на коленях, глубоко вдохнула и прищурилась. Вскоре перед ее мысленным взором появилась картина — юноши, почти мальчика, и взрослого мужчины. Открытый взгляд молодого человека говорил о том, что он ищет одобрения и признания, но безуспешно — мужчина держался холодно и отстраненно.

— Я не мог относиться к нему как к сыну.

Открыв глаза, Мейси увидела, что Лоутон откинулся на спинку стула и провел рукой по лбу и волосам.

— Продолжайте.

— Меня не устраивал его выбор друзей.

— Молодой человек, который со временем стал уважаемым членом парламента, кажется вполне подходящим другом для сына выдающегося адвоката.

Мейси знала, что давит на Лоутона, но ей хотелось, чтобы его слова подтвердили картину, нарисованную воображением.

— Это он сейчас уважаемый член парламента, мисс Доббс.

— И женат.

Лоутон впервые посмотрел Мейси в глаза.

— Да, женат. Мисс Доббс, если вы уже догадались, что мой сын не интересовался женщинами, то зачем спрашиваете?

— Меня интересуют ваши отношения с Рейфом как отца и сына.

— Я знаю, что он пытался доказать… — Лоутон на миг отвернулся от Мейси. — Несмотря на свое поведение и выбор друзей, он хотел, чтобы я… В общем, я не знаю, что ему было нужно.

— Любви?

— Рейф — мой сын. Я хотел, чтобы у него была незапятнанная репутация.

— Неужели что-то может помешать отцу любить сына?

Лоутон покачал головой.

— Сын человека с моим положением не должен вращаться в той среде, которую выбрал Рейф. Не имеет значения, что он служил в армии. Неужели я просил слишком многого, когда предложил ему жениться и завести детей?

— И жить во лжи?

— Жить в рамках закона.

Мейси кивнула.

— Тогда вернемся к первому вопросу. Что, если Рейф выжил? Да, мне известно, что на месте крушения нашли его останки, но вдруг?

— Думаю, любовь к матери пересилила бы ненависть ко мне.

— Вы считаете, что он вас ненавидел?

— Да. Наши отношения нельзя назвать теплыми. Если хотите знать, известие о его смерти стало… стало…

Мейси молчала, давая Лоутону самому подыскать нужные слова. Сильные эмоции могут высвободиться из оков только вместе с признанием, каким бы тяжелым оно ни было. Прошло несколько секунд, прежде чем известный судебный оратор сумел озвучить свои мысли.

— Я горевал не о том сыне, что поступил на военную службу, а потом в летный корпус. Я оплакивал мальчика. Горевал о том, кем он не стал. Как вы понимаете, не мы одни понесли тяжелую утрату. Ко всему привыкаешь. Честно говоря, я даже испытал некоторое облегчение, и все из-за того, что предпочтения Рейфа доставили немало горя его матери, почти столько же, сколько его гибель.

— Значит, сэр Сесил, вы бы не хотели, чтобы Рейф нашелся, даже если он выжил.

Лоутон покачал головой.

— Мой сын погиб. Я нанял вас в знак уважения к жене. Конечно, теперь вы тоже заинтересованы в этом деле, так как я защищаю мисс Джарвис. И я не понимаю, чего вы добиваетесь своими вопросами.

Мейси подалась вперед, глядя в упор на Лоутона, и тому пришлось посмотреть в ее темно-синие глаза.

— Вы должны были сами рассказать о пристрастиях Рейфа. Я не могу работать вслепую по вине своих же клиентов.

Мейси ушла из конторы Лоутона, думая о текущих расследованиях. Два обстоятельства показались особенно странными. Во-первых, была какая-то ирония в том, что единственным человеком, достойным доверия, оказалась девушка, которую обвиняли в убийстве. А во-вторых, упоминание о розах в письме Питера Эверндена не выходило у нее из головы. Роза. Мейси представляла себе плотный бутон, который постепенно расцветает, алые лепестки все сильнее отгибаются под солнечными лучами, а потом опадают, открывая плод, еще одну запертую дверь. Да, роза — изысканная, сильная, под охраной шипов, которые вмиг поранят до крови, если неосторожно схватиться за стебель. Роза — символ секретности и молчания.

Стрэттон прохаживался у кафе на Тотнем-Корт-роуд, возле которого они договорились встретиться. Мейси заметила, что он поглядывает на часы, и сделала мысленную зарубку: по дороге в контору забежать к часовщику на Шарлотт-стрит и забрать свои драгоценные часики.

— Извините, что заставила вас ждать, инспектор. Я сильно опоздала?

— Добрый день, мисс Доббс. Вы нисколько не опоздали, просто у меня сегодня еще одна встреча, и мне придется скоро уйти.

— Хорошо.

Мейси зашла в кафе и направилась к маленькому столику у окна, который только что убрали. С тех пор как летом она отклонила приглашение Стрэттона сходить с ним в театр или поужинать, в их отношениях появилась некоторая неловкость. Мейси решила, что лучше ограничиться встречами чисто делового характера, хотя внимание ей польстило. Сейчас она встречалась с Эндрю Дином, но Стрэттон по-прежнему ей нравился.

Они заказали чай, тосты с джемом и безотлагательно перешли к обсуждению текущего дела.

— Дело Джарвис передадут в суд в январе.

— Ясно.

Стрэттон пододвинул ей сахарницу, но Мейси отрицательно покачала головой. Стрэттон положил себе две полные ложки и энергично размешал.

— Ее обвиняют в убийстве. Других подозреваемых нет.

— Как насчет обвинения в менее серьезном преступлении? С девочкой жестоко обращались и вынудили пойти на панель.

— Не ее одну. Загляните в Сохо, мисс Доббс, там таких много. Нравится это или нет, но зачастую проституткам по десять-одиннадцать лет, и они не убивают сутенеров.

Мейси поджала губы.

— Что, если — я просто предполагаю! — она ни в чем не виновата?

Стрэттон поставил чашку на блюдце с громким стуком, чем привлек внимание других посетителей кафе. Не шелохнувшись, Мейси посмотрела ему в глаза и сделала глоток чаю.

— Она виновна. — Стрэттон откинулся на спинку стула. — Послушайте, вам не нравится Колдуэлл, и я признаю, что он грубиян, каких мало. Да, я знаю, вы с ним повздорили, пока меня не было, — хотя он прав, требуя, чтобы с нами делились новой информацией, — но у него хватка, как у терьера. Он собрал неоспоримые доказательства, что убийца именно Джарвис.

Мейси кивнула. «Конечно, кто бы сомневался».

— Насколько мне известно, вы договорились с сэром Сесилом Лоутоном, и он будет защищать ее в суде. Так что у Джарвис больше шансов, чем у остальных.

— Если она выживет в Холлоуэйской тюрьме.

— Вы ее недооцениваете. Месяцы на панели наверняка закалили девчонку. Выживет, куда денется.

От мысли о тюремном заключении Мейси стало не по себе, и она поняла, что с нее хватит разговоров. Перед встречей она надеялась разузнать о полицейском расследовании дела Авриль Джарвис, но, как оказалось, напрасно. Мейси отодвинула чашку, показывая, что уже уходит. Стрэттон, похоже, удивился.

— Конечно, вас пригласят свидетелем обвинения.

— И свидетелем защиты на перекрестном допросе, инспектор Стрэттон.

Стрэттон улыбнулся.

— Разумеется.

Они встали из-за стола, и разговор перешел на общие темы. Мейси провела рукой по лбу, нечаянно приоткрыв спрятанную под челкой повязку.

— Господи, что вы с собой сделали?

— Ничего страшного, просто ударилась. Хотела выйти, а в это время кто-то открыл дверь. Ну, вы знаете, как это бывает.

— Нужно быть внимательнее. К врачу обращались?

— Конечно. Все нормально, только иногда немного пощипывает.

— Как вы себя чувствует, мисс? — спросил Билли.

— Хорошо, спасибо.

Сняв пальто и шляпку, Мейси устроилась на стуле у окна и стала изучать разложенную перед ней карту дела.

— Стрэттон чем-нибудь помог?

— Не очень, если ты об Авриль Джарвис.

— Так мы от него ничего и не ждем, да?

Мейси сменила тему разговора.

— Ты купил билеты в Таунтон?

— А как же! Выеду в субботу рано утром и вернусь последним поездом. Хочу попасть домой до конца дня. А вы в пятницу уезжаете во Францию? — недовольно уточнил Билли.

— Да, и тоже рано утром.

Мейси закусила нижнюю губу. Билли насупился, потом хлопнул себя по лбу.

— Хорошо, что вспомнил! Звонила миссис Партридж. Раньше я никогда не разговаривал с заграницей по телефону, так что приятно было пообщаться.

— Звонила миссис Партридж? Что она сказала?

— Не волнуйтесь, сказала, что перезвонит попозже, в общем, ждите с минуты на минуту.

Не успел он договорить, как телефон на столе Мейси громко звякнул.

— Помяни черта… Наверняка это она!

Мейси торопливо подошла к столу и сняла трубку:

— Мейси Доббс слушает.

— А что, номер уже не называешь? Не модно?

— Присцилла!

— Рада, что ты меня узнала, старушка!

— Ну, не такая уж и старушка, Прис.

— Ладно, прости. Слушай, я хочу уточнить даты. Когда приедешь в Биарриц? Знаю, ты никогда не соберешься, если тебе не надоедать.

— Ты выбрала не самый дешевый способ. Этот телефонный звонок обойдется в целое состояние.

— Так когда тебя ждать?

— В пятницу я выезжаю во Францию. Надеюсь, увидимся через неделю.

— Закажи билет заранее. Хочу, чтобы ты обязательно приехала, в следующую среду или четверг жду телеграмму из Парижа с точной датой.

Мейси вздохнула:

— Хорошо.

— Не слышу радости в голосе! Тебе здесь понравится, Мейси. Ты должна отдохнуть. Кстати, как идут поиски жилья?

Билли вышел, и Мейси могла говорить свободно.

— Я нашла симпатичную квартирку в новом доме в Пимлико. Очень современная, всего лишь в нескольких кварталах от реки.

— Хм.

— Что не так?

— Ну, думаю, Пимлико не худший вариант, вот только эта сточная канава, которую кому-то хватает наглости называть рекой… Держу пари, в детстве ты обожала возиться в иле, разыскивая сокровища, оставленные отливом! Ладно, каждому свое. Когда переезжаешь?

— Не так быстро, Присцилла. Возникли кое-какие трудности.

— Например?

— Я — незамужняя женщина. Мне трудно получить ссуду на приобретение недвижимости.

Присцилла вздохнула.

— Да, я подозревала, что ты столкнешься с этим закоренелым предрассудком. Не расстраивайся, у тебя есть друзья. Я все улажу.

— Что ты имеешь в виду?

— Предоставь это дело мне. Есть люди, которые скорее предпочтут сломать ногу, чем обидеть меня, а я очень обижусь, если мне не помогут.

— Кто?

— Мои банкиры, кто же еще. И не спорь. Связи существуют не только у мальчиков.

— Не надо, Прис. Вообще-то я запрещаю тебе вмешиваться, сама справлюсь.

Присцилла вздохнула, но не стала спорить и заговорила о брате.

— Мейси, а как насчет Питера? Думаешь, есть шанс, что ты что-нибудь найдешь?

— Я стараюсь, но его личное дело просто так не отыщешь, — сказала Мейси и торопливо продолжила, не давая себя перебить. — Слушай, я тут обнаружила в его письмах одну любопытную деталь.

— Какую?

— Откуда взялись розы? Он что, увлекался цветами?

— Ты это о чем? — рассмеялась подруга и тут же продолжила: — Ах да, теперь я поняла, что ты имеешь в виду. — Она затянулась сигаретой и раскашлялась. — Честно говоря, до меня так и не дошло, о чем он написал, и я просто пропустила это место. Помнится, решила, что он намекает на Патрика, но я тогда плохо соображала от усталости и не поняла шутки.

— Да?

— Видишь ли, когда братья были помоложе — а я, если помнишь, была самой младшей, к тому же девчонкой, и меня почти ни во что не посвящали! — Пат решил организовать тайное общество Эвернденов. Они бегали по лесу, набросив на плечи куртки словно плащи-накидки, и притворялись разбойниками, ну, ты же знаешь мальчишек! Оставляли друг другу письма под подушками и в других местах, и у них была особая печать. Наверное, нашли на чердаке, где они обычно устраивали свои тайные собрания и распивали имбирное пиво из старых оловянных кружек. — Голос Присциллы дрогнул, когда она рассказывала о любимых братьях. — В общем, на печати была роза. Они перепачкали красным воском весь дом, и мама страшно злилась. Как я уже сказала, меня в игру не принимали, но я подумала, что Питер написал про розы, намекая на Патрика и Пола, мол, у них все в порядке.

Мейси рассеянно перебирала пальцами телефонный провод.

— Алло!

— Извини, Прис, задумалась. Слушай, мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты подумала — как следует! — и вспомнила все, что Питер рассказывал о своем пребывании во Франции, даже если это не имеет отношения к его военной службе.

— Хорошо, попробую. Мейси, что происходит?

— Пока не знаю.

Телефонистка вмешалась в разговор, сказав, что звонок закончен. Тут вошел Билли, Мейси не сразу повесила трубку и вдруг услышала еще один щелчок. Она снова поднесла трубку к уху.

— Алло! Алло! Кто это?

Ответа не последовало.

— Так что все-таки случилось, мисс?

— Я же сказала — телефонистка разъединила линии и раздался еще один щелчок.

— Может, вы пропустили первый, когда она вытащила штепсель.

— Билли, я слышала совершенно отчетливо. Щелчок был другим, словно на линии был кто-то еще. Подслушивал.

Мейси почувствовала, как напряглось тело, мышцы шеи заныли.

— Мисс, нужно быть большой шишкой, чтобы иметь возможность прослушивать частную телефонную линию, — удивленно заметил Билли. — Хотя мой приятель, который работает на телефонной станции, говорит, что телефонистки иногда слушают чужие разговоры и даже машут друг дружке, если услышат что-нибудь интересное, чтобы все насладились.

— Прелестно!

— Только наши звонки не слишком занимательные, особенно по сравнению с некоторыми, ну, знаете, когда жены жалуются на своих мужей или обсуждают что-нибудь личное. — Билли немного помолчал, затем продолжил: — Кто бы захотел послушать, о чем вы говорите с миссис Партридж?

Мейси ответила не сразу.

— Поиски последнего подтвержденного местопребывания ее брата осложнились, — сказала она и повернулась к Билли. — Похоже, пропажа его документов — только начало. Если я не ошибаюсь, во время войны он выполнял очень опасные задания.

— Мы все выполняли, мисс, уж простите за напоминание.

— Согласна. Конечно, ты прав. Но мне кажется, что его деятельность была законспирированной, о чем он и пытался сообщить сестре.

— Какой-какой была деятельность?

— Секретной. Думаю, Питер имел отношение к разведке и мог заниматься чем угодно: от дешифровки кодов до перехвата сообщений. Кто знает? Большая часть подобной работы носила довольно прозаичный характер.

— А часть была такой, что нормальный человек за нее бы не взялся.

— Вот поэтому-то я и тревожусь из-за телефонной линии.

Билли кивнул.

— Давайте я сейчас выйду и посмотрю, нет ли чего подозрительного. Конечно, прослушивать телефон можно и со станции, и откуда-нибудь поближе, да хоть из этого здания.

— Хорошо, Билли, идите, только вряд ли вы что-либо найдете. Тем не менее теперь с телефонными разговорами нужно быть осторожнее. Никаких подробностей о делах в разработке ни по телефону, ни в письмах. Только в личной беседе с клиентом или другими людьми, причастными к делу.

— Правильно, мисс.

Как только Билли вышел, Мейси опустилась на стул и приложила ладонь ко лбу — рана после аварии ныла и пульсировала. «Кто преследует меня? Кто пытался меня убить? Кто там сейчас подслушивает?» Она перебрала в памяти тех, кто интересовал ее последние две недели: Авриль Джарвис, Присцилла, Мадлен Хартнелл. Еще Джереми Хейзелтон и его жена. Сэр Сесил вместе со своим камердинером Брейли. И конечно, Стрэттон. «Думай, Мейси, думай. Кто желает тебе смерти и почему?»

До того как уехать в пятницу утром поездом в Дувр, Мейси оставалось только уложить вещи и закончить еще одно дело: встретиться с лордом Джулианом. С планом путешествия тоже определились. Морис не хотел заезжать в Лондон и потому собирался присоединиться к Мейси в Эшфорде, ехать с ней до Дувра, а там пересесть на паром. Пока она будет во Франции, ее автомобиль починят. Мейси получила смету расходов, а Эрик отвез машину в мастерскую и оставил там на несколько недель. Он пообещал наведываться туда и следить за ходом работ, чтобы, по его собственному выражению, «эм-джи» вернулся из ремонта как новенький.

Судя по часам над входной дверью, Мейси подошла к кирпичному зданию на Арбутнот-стрит, принадлежащему компании лорда Комптона, на пятнадцать минут раньше. Она решила немного прогуляться и вспомнить все вопросы, которые хотела задать лорду Джулиану. Мейси любила Сити: эта квадратная миля Лондона дышала историей. Было что-то особенное в здешнем районе и его близости к реке, источнику жизни этого могущественного места. «Возможно, здесь найдется что-нибудь и для меня», — думала Мейси, когда ждала, пока секунда за секундой пройдет время до встречи.

— Мейси, как я рад вас видеть!

Лорд Джулиан вышел из-за стола навстречу Мейси и пожал ей руку. Секретарша слегка кивнула и удалилась. Мейси села на стул, предложенный бывшим работодателем.

— Спасибо, что согласились принять меня, лорд Джулиан.

— Не за что, но, боюсь, встреча будет недолгой. — Он вручил Мейси конверт с бумагами. — Вот мои записи о Хейзелтоне. Как вы понимаете, я получил доступ к его документам на очень короткое время.

— Благодарю, сегодня вечером почитаю. Заметили что-нибудь необычное?

Лорд Джулиан покачал головой:

— Нет. Жаль, конечно, что с ним так вышло. Он был славным молодым человеком, да и сейчас тоже, но дело не в этом. Видите ли, сперва врачи делали куда более благоприятный прогноз относительно его ранений. Должно быть, ужасно оказаться прикованным к инвалидному креслу, хотя вначале считали, что он сможет ходить сам, пусть и при помощи пары тростей.

— Согласна. — Мейси задумчиво вытащила из конверта несколько листов, но, вспомнив, что у лорда Джулиана мало времени, извинилась, положила бумаги обратно в конверт и сунула его в портфель. — Я вам очень признательна, лорд Джулиан. Огромное спасибо, — сказала она, вставая.

— Пожалуйста. Что-нибудь еще? — спросил он из вежливости, но Мейси не преминула воспользоваться предложением.

— Вообще-то у меня есть еще один вопрос. Можете не торопиться с ответом, но, пожалуйста, дайте знать, если вспомните.

— Я слушаю.

— Лорд Джулиан, у вас есть знакомые в военной разведке? Какой-нибудь бывший коллега по работе в военном министерстве, который смог бы отыскать личное дело человека, предположительно служившего в разведке? Мне нужны доказательства его связей.

Лорд Джулиан покачал головой.

— Вряд ли. Даже не знаю, к кому обратиться. Впрочем, тогда существовало несколько подобных организаций. В прошлом году разведкорпус упразднили, во всяком случае, в том виде, что существовал со времен войны. — Он помолчал и продолжил: — Конечно, есть кое-кто, но там уже чужая территория. — Он снова замолк, потом улыбнулся. — Послушайте, Мейси, вы же знаете человека, который мог бы ответить на все ваши вопросы!

— Да? И кто же это?

— Ну конечно, Бланш! Поговорите с Морисом.

— С Морисом?

— Именно. Как вы думаете, чем он занимался во время войны?

Мейси покачала головой, закружившейся от нахлынувших мыслей.

— Я знаю, что Морис работал во многих европейских странах и даже в Месопотамии. Выполнял сверхсекретные задания. Правда, мне казалось, что это связано с политикой. Но разведка? Невероятно!

— У нашего Мориса весьма широкий круг интересов, Мейси. Он чрезвычайно умный и проницательный человек. Всю правду о своей работе во время войны Морис наверняка унесет с собой в могилу, но я нисколько не сомневаюсь, что он работал на секретную службу и на какие-то подразделения военной разведки.

Мейси кивнула, еще раз поблагодарила лорда Джулиана и поспешила уйти. Она пошла к реке, торопливо шагая по узким улицам, зажатым с обеих сторон высокими домами. Вечерело, вокруг клубился желтоватый туман, мелькающие в нем тени напоминали призраки уличных мальчишек давно ушедшей эпохи. Морис. Морис? Было ли его решение поехать с ней во Францию простым совпадением? Или причина в другом? Здесь таился какой-то подвох! Но какой? Она вспомнила слова Мориса: «Это догадки, тяжкий труд, снова догадки и предположения, а еще сопоставление того, что мы знали раньше, с новыми фактами, и так каждый раз, хотя все случаи разные. Любое дело заставляет нас переосмысливать отношение к себе, собственному месту в мире, к тому, как мы видим прошлое, настоящее и будущее со своей личной точки зрения. Кропотливый поиск информации похож на вытаскивание крошечной занозы из пальца. Весь фокус в том, чтобы добраться до сути и не пролить ни своей, ни чужой крови как буквально, так и фигурально».

Может, просто совпадение? Вряд ли. Нет! Первое, чему учил Морис, повторяя раз за разом, пока его слова не врезались в память Мейси: «Совпадение — это посланник правды».

Так какую же правду скрывает настойчивое желание Мориса поехать вместе с ней во Францию? «Придется запоминать каждый урок, каждый жест и каждое слово», — внезапно подумала она, глядя, как мутные воды реки уносятся вдаль, к бурному потоку, где Темза встречается с морем. И все же Мейси надеялась, что именно сейчас, когда ей так нужна помощь наставника, они с Морисом не окажутся по разные стороны баррикад, а будут работать вместе.

Часть вторая

Франция

Сентябрь 1930 года

Глава 15

Еще не было семи утра, когда Мейси покинула Лондон, взяв с собой коричневый кожаный саквояж с одеждой, книгами и бумагами, для пущей надежности перетянутый ремнями, и черный портфель. В дорогу она надела серо-голубой твидовый жакет с блузкой из светло-серого шелка, серые шерстяные брюки и черные туфли. Завершала наряд темно-серая шляпка с полями чуть шире обычного и черной лентой с темно-голубым пером, которое удерживал ограненный камень глубокого синего цвета. Накануне Мейси забрала часы из починки, и теперь они блестели, как обычно, на левом лацкане жакета. Одежда была ношеной, впрочем, недавно Мейси сама заново отделала шляпку. Зато новехонький саквояж, подарок Эндрю Дина, доставили всего за день до поездки, а еще через пару часов принесли большую коробку шоколадных конфет, к которой прилагалось короткое послание: «С любовью». При виде второго подарка Мейси лишь покачала головой: в последнее время Эндрю с присущей ему порывистостью частенько посылал ей конфеты. Мейси не любила шоколад, но у нее не хватало духу сказать об этом Эндрю, и потому она, как обычно, отправила коробку с запиской «Угощайтесь!» на кухню.

Перекинув через руку плащ и крепко сжимая саквояж, Мейси села в поезд. Прошлым вечером она позвонила отцу, искренне жалея, что не может поехать к нему и окунуться в знакомое очарование сельского коттеджа, который стал родным домом для коренного лондонца.

— Кто это?

Слова, которыми отец отвечал на звонок, неизменно вызывали у Мейси улыбку.

— Пап, это я, или ты еще кого-то ждешь?

Отец рассмеялся.

— Все эта нелепая штуковина, никак к ней не привыкну.

— По крайней мере я всегда могу тебя найти, если понадобится. — Мейси замолчала, чувствуя отцовскую тревогу, хотя он ничего не говорил. — В общем, я завтра уезжаю, вот и решила позвонить. Увидимся на обратном пути. Когда мы вернемся в Англию, я сразу из Дувра поеду в Челстоун.

— Милая, с тобой все будет в порядке?

— Ну конечно, папа, ты же меня знаешь. У меня всегда все в порядке.

Отец ответил не сразу:

— Вот именно, Мейси, я тебя хорошо знаю. Ты беспокоишься из-за этой заграничной поездки.

— Я же сказала, все будет хорошо.

— Ладно, мне известно, что сказала бы твоя мать.

Мейси вздрогнула, вновь испытав непреодолимое желание оглянуться.

— Повтори, милая, не расслышал.

— Я спрашиваю, и что бы она сказала?

Фрэнки Доббс помедлил с ответом, и Мейси поняла, что после долгих лет он по-прежнему тоскует по жене.

— Думаю, мама посоветовала бы тебе съездить во Францию. Сказала бы, что ты должна сразиться со своим драконом. Сделай свою работу и убей дракона. А потом возвращайся домой.

Пока поезд отъезжал от вокзала Чаринг-Кросс, Мейси размышляла над словами отца и пришла к выводу, что он прав. Отец, которого она никогда не считала философом, прав. Она должна выполнить свою работу, сразить дракона и вернуться домой.

* * *

Поезд, пыхтя и выпуская клубы дыма, ехал через Кент. Мейси сидела у окна и с удовольствием смотрела, как над полями стелется утренний туман. Ей всегда нравилось это время года в Кенте, когда осень вступала в свои права, а сочная зелень и бледная желтизна листвы начинала менять цвет, обещая вскоре буйство багряных, коричневых и золотистых красок. Пришла пора собирать хмель, и в поезде было полно лондонцев, спешивших в Пэддок-Вуд, Гоудхерст, Чаринг, Ялдинг, Крэнбрук, Хокхерст и все остальные городки и деревушки графства, где хмелевые лозы гнулись под тяжестью урожая. Конечно, много сборщиков уже уехало на телегах и грузовиках, под завязку забитых ящиками, но другие предпочитали сесть на поезд до Торнбриджа и добираться до пункта назначения местными железнодорожными линиями. На багажных полках громоздились кастрюли и сковородки, узлы с постелью, потертые чемоданы, коробки, керосиновые лампы, и Мейси молча улыбалась, слушая знакомую веселую болтовню. Обсуждали в основном виды на урожай на том или ином поле, так как все эти полчища лондонцев из года в год бывали на одних и тех же фермах и знали тамошнюю землю едва ли не лучше, чем сами селяне. Говорили о хижинах, построенных для сборщиков, о встречах с друзьями и знакомыми, о песнях, которые будут петь вечерами после работы. Мейси почти жалела, что едет во Францию, а не с ними.

Подъезжая к Эшфорду, поезд замедлил ход, и Мейси высунулась из окна, высматривая Мориса на платформе. Рядом с ним стоял шофер Комптонов с двумя чемоданами.

— Морис!

— Вон она, сэр! — воскликнул Джордж, кивая на Мейси.

Мейси ждала, что Морис сядет в поезд, и удивилась, увидев, что к ним подошел носильщик, который после короткого разговора поднялся в вагон. Морис с Джорджем остались на перроне.

— Сюда, мисс.

Носильщик взял багаж Мейси и жестом велел следовать за ним.

— Куда мы идем?

— Мне сказали, что вы во втором классе, вот я и провожаю вас в первый, как велено. Билеты у джентльмена.

Мейси покачала головой и пошла за ним в вагон первого класса, где уже устроился Морис. Новый саквояж Мейси пристроили на багажную полку. Морис сунул носильщику монету и помахал из окна Джорджу. Тот коснулся пальцами козырька фуражки, повернулся и ушел.

— Довольно расточительно, — заметила Мейси.

Она села на свое место, пристроила рядом портфель и машинально положила на него руку, но, заметив пристальный взгляд Мориса, торопливо ее отдернула.

Бланш улыбнулся.

— Наверное. Впрочем, в мои годы испытываешь пристрастие к комфорту. Я подумал, что здесь можно спокойно поговорить, восстановить, так сказать, старые отношения. Давненько мы с вами не виделись.

— С начала лета.

— Да уж, с Эндрю вы встречаетесь чаще.

Мейси покраснела. Эндрю Дин тоже пользовался покровительством Мориса Бланша, хотя и не в той мере, что она.

— Да, иногда мы проводим время вместе. С ним приятно общаться.

— Гм, дело не только в этом! — Морис бросил взгляд в окно. — Кстати, я бы сказал, что вы подходите друг другу.

— Повторяю, он — приятный человек. Мне нравится его компания.

— Разрешите пожилому джентльмену высказать свое мнение?

Мейси кивнула, хотя ей очень хотелось ответить «нет»:

— Конечно.

— Только одно замечание, а потом поговорим об истинной цели вашего путешествия и о вашем новом деле.

— Продолжайте.

— Знаете, что касается Эндрю, полагаю, это тот самый случай, когда можно и волков накормить, и овец не трогать.

— Я не понимаю, о чем…

Морис поднял руку.

— Довольно, Мейси. Итак, дело летчика.

Мейси помедлила, затем достала из портфеля карту и, сев рядом с Морисом, разложила ее на коленях. Морис водрузил на нос очки и посмотрел на точку, которую показывала Мейси.

— Вот здесь упал самолет Рейфа Лоутона. Неподалеку от Реймса, у деревушки Сент-Мари, в то время оккупированной немцами. Германские власти сообщили о сбитом самолете соответствующим организациям, и после войны останки пилота — ну, какие там останки, насколько я знаю, нашли лишь металлические опознавательные жетоны, да и те оплавленные, — перезахоронили на кладбище в Ошон-Вильер.

Морис снял очки и нахмурился.

— Мейси, как вам известно, человеческое тело очень трудно сжечь полностью. В Эдинбурге вы наверняка изучали воздействие огня на плоть и кости.

— Не спорю. Тем не менее самолет «Де Хэвилленд DH-4» не зря прозвали «пылающим гробом». По недомыслию его топливный бак расположили так, что любое повреждение в бою приводило к ужасным последствиям. Этот самолет с большой дальностью полета был оснащен мощным двенадцатицилиндровым двигателем, который позволял находиться в воздухе более шести часов, но требовал значительного запаса горючего. Теперь…

— Вы стали экспертом в авиации.

Мейси покачала головой.

— Не совсем. Мне очень помог Джеймс Комптон. Кроме того, я видела летный журнал Рейфа и его дневник. — Она взглянула на Мориса, ожидая его реакции, но тот лишь кивнул, вновь надел очки и наклонился над картой. Мейси продолжила: — Так вот, этот самолет использовался для бомбардировок вражеской территории и обычно летал с наблюдателем, ко всему прочему, отличался маневренностью и мог быстро и точно поменять направление полета. Что интересно, в тот день Рейф вылетел один и без бомб на борту. По идее полет должен был пройти гладко, маневренности самолета ничего не мешало.

— Понятно.

— Тогда что делал Рейф без бомб и без наблюдателя над территорией противника? Почему не попытался перелететь через линию фронта до того, как упал? Он был опытным летчиком, из тех, кто никогда не даст своему самолету попасть во вражеские руки, даже если знает, что тот сгорит дотла.

Морис вновь снял очки.

— Напомните, Мейси, что вам нужно сделать.

— Доказать, что Рейф погиб.

— Значит, нет смысла выяснять, какое задание выполнял Рейф перед смертью. Достаточно проверить отчеты о его гибели, посетить могилу и считайте, что дело закончено.

— Но, Морис, мы ведь всегда тщательно занимались каждым делом и искали ответы на все вопросы, пока его не закончим, — удивленно возразила Мейси. — Вы ведь сами меня этому учили, я привыкла так работать.

— Порой у меня это не получалось, когда я работал один, вот как вы сейчас.

— Я не одна, у меня есть Билли.

— В роли помощника он не идет ни в какое сравнение с вами.

— Что вы хотите сказать? Билли прекрасно справляется.

Мейси вдруг почувствовала досаду на Мориса. Раньше такого не было.

— Нисколько не сомневаюсь. Да, он трудяга. Но когда мы с вами работали вместе, мне не нужно было постоянно держаться начеку. — Он немного помолчал, затем продолжил: — Каждый выстраивает свою работу в соответствии с собственными ресурсами. Мне повезло, что я мог многое поручить вам. По-моему, у вас нет подобной возможности, и потому время от времени вам стоит воспринимать задание буквально, делать только самое необходимое и двигаться дальше.

Не веря своим ушам, Мейси покачала головой.

— Морис, я должна работать по плану и следовать туда, куда приведут улики, догадки и предположения. Конечно, это дело нужно закончить, и мы с вами знаем, что время ограниченно. Но я буду двигаться вперед, как меня учили вы, и делать то, что считаю нужным.

Морис посмотрел на нее в упор.

— Да, но какой ценой?

На глаза Мейси навернулись слезы. «Он знает. Ему известно, что я тревожусь». В эту минуту поезд, который приближался к Дувру, запыхтел и сбавил ход. Под пристальным взглядом Мориса Мейси отвернулась к окну. «А если дело не в этом? Вдруг он здесь для того, чтобы помешать расследованию?»

— Вот мы и приехали. — Морис взглянул на часы. — У нас есть время пообедать до того, как прибудет «Золотая стрела», и мы поднимемся на борт парома вместе с другими пассажирами. Вы же знаете, Мейси, что говорят о морских путешествиях? Нельзя отправляться в море на пустой желудок.

Мейси вышла из вагона вслед за носильщиком, который нес багаж, и оглянулась, желая удостовериться, что Морис благополучно спустился на перрон. От прикосновения его руки она вздрогнула. У нее засосало под ложечкой. Дракон проснулся.

За обедом в ресторане привокзальной гостиницы Мейси извинилась и оставила Мориса. Дойдя до конторки портье она попросила разрешения воспользоваться телефоном, и ее проводили по коридору к деревянной кабине со складными дверями. Мейси огляделась — ей вновь показалось, что за ней следят, и она никак не могла избавиться от этого ощущения. Сняв трубку, Мейси закрыла дверь кабины на задвижку, чтобы никто не помешал, и набрала номер больницы Всех святых в Гастингсе.

— Могу ли я поговорить с доктором Дином?

— Конечно, сейчас соединю, — ответила секретарь и уточнила: — Это мисс Доббс?

«Интересно, кто ему еще может звонить?» — подумала Мейси и представила, как девушка оборачивается к коллегам и поднимает брови.

— Мейси, милая! Разве ты еще не в море? — Радостный голос Эндрю развеял все сомнения, которые терзали Мейси с тех пор, как Присцилла заметила, что ему, должно быть, нелегко оставаться холостяком, когда вокруг так много молодых незамужних женщин.

— Эндрю, паром отходит через час.

Повисла неловкая пауза.

— Ну как, все вещи влезли в саквояж?

— Да, он просто замечательный! Спасибо тебе огромное, и за конфеты тоже.

— Какие конфеты?

Мейси нахмурилась.

— Сегодня утром мне принесли коробку шоколадных конфет.

Несколько мгновений Эндрю молчал и только потом ответил:

— Видимо, я не единственный твой воздыхатель. А я-то думал, никто, кроме меня, не шлет тебе конфеты!

— Но, Эндрю…

— Возможно, это подарок от благодарного клиента.

— Да, скорее всего. Что, если…

Мейси никак не могла сосредоточиться.

— Тебе что-нибудь нужно?

Они не виделись несколько недель, но Эндрю догадался, что Мейси звонит не из сентиментальных побуждений. Мейси собралась с мыслями.

— Вообще-то да. Эндрю, мне нужен твой профессиональный совет.

— Мой? Господи, неужели я похож на преступника? — рассмеялся доктор.

Мейси бросила взгляд на часы, сунула руку в портфель, который чуть раньше положила на треугольное деревянное сиденье в углу, и достала бумаги, полученные от лорда Джулиана.

— Нет, меня интересуют твои познания в медицине. Ты единственный хирург-ортопед, кого я знаю.

— И знакомых специалистов по черепно-мозговым травмам у тебя тоже не появилось. Ты так и не пошла на консультацию.

— Эндрю, спасибо, что ты ее организовал, но у меня не было времени. Впрочем, сейчас мне гораздо лучше. Итак, дело касается человека, которого парализовало после ранения, хотя вначале прогноз был вполне благоприятным. Слушай, если я прочитаю вслух выписку из медицинской карты, ты сможешь объяснить, что там написано?

— Давай, моя неустрашимая, я весь внимание.

Минут через пятнадцать она положила трубку, заверив Дина, что позвонит ему, как только вновь ступит на родную землю. После разговора с Эндрю несоответствия в истории болезни Хейзелтона стали заметнее и персона политика всерьез заинтересовала Мейси. Однако у нее был еще один повод для беспокойства, и она полезла за кошельком, который лежал в портфеле. Достав монетку, Мейси вновь набрала номер, надеясь, что на Ибери-плейс все в порядке. По ее расчетам Сандра должна была сразу подойти к телефону, но какое-то время из трубки доносились лишь сдвоенные гудки. Мейси нахмурилась.

— Резиденция Комптонов.

— Сандра? Сандра, послушайте, там…

— Ох, мэм, это вы! — воскликнула Сандра. Она запыхалась, словно бежала.

— Что случилось?

— Даже не знаю, как сказать. — Сандра расплакалась, но почти сразу взяла себя в руки. — Простите, мэм.

— В чем дело? — Мейси прижала трубку к уху.

— Это все из-за Терезы. Ей стало плохо. Здесь сейчас доктор, и ее увозят в больницу. Его милость сказал…

— Что с ней? — встревоженно спросила Мейси.

— Она работала, работала, мэм, а потом — всего через несколько часов после вашего отъезда! — вдруг как рухнет на пол, схватилась за живот и стонет. Прямо кричала от боли.

— Господи! — Мейси слушала и сама чувствовала боль, сопереживая страданиям Терезы.

— Время шло к обеду, и Тереза сказала: «Ну, раз никто больше не хочет, я сама съем конфету из коробки, которую оставила мисс. Чуток шоколада поможет мне настроиться на работу». Она взяла конфету, откусила и говорит: «Ой, для меня слишком горько. Это темный шоколад, я люблю послаще». В общем, отодвигает она коробку и начинает полировать мебель, а потом как закричит…

— Она жива? — Голос Мейси сорвался на крик.

— Мы сразу послали за врачом. А я взяла стакан соленой воды и заставила Терезу выпить. Держала ее голову, мэм, и вливала воду. Затем сунула ей два пальца в рот, чтобы вся гадость вышла…

— Что говорит доктор?

— Он промыл ей желудок и считает, что она поправится, хотя и не сразу.

— А что с конфетами, их убрали?

— Конечно, мэм. Я сразу поняла, что с ними делать.

Мейси задержала дыхание, ожидая, что скажет сообразительная Сандра.

— Я открыла кухонную печь — только-только ее растопила, собиралась хлеб печь, — и кинула туда коробку. Негоже испорченным конфетам лежать у всех на виду.

— Ох!

— Что-то не так, мэм? Думаю, нужно сказать доктору Дину, а то он опять пойдет в ту кондитерскую…

— Это не он прислал конфеты.

Сандра ойкнула. Похоже, она начала понимать, в чем дело.

— Вот тебе на! Ох, мэм, простите, не подумала. Надо было их спрятать, да?

Мейси пожалела бедняжку, ей и так пришлось многое пережить.

— Послушайте, Сандра, скажите доктору, что вам нужен полный отчет. Спросите, какое вещество могло вызвать подобную реакцию. Если вдруг возникнут сложности, сообщите лорду Джулиану, что разговаривали со мной и что я хочу взглянуть на медицинское заключение о болезни Терезы.

— Ох, мэм…

— Лорд Джулиан все поймет. Не бойтесь, Сандра, он вас не укусит. Просто передайте, что я сказала.

— Хорошо, мэм.

— Вы уверены, что Тереза выздоровеет?

— Доктор так сказал, мэм. А сейчас мне пора, ее увозят в больницу, и нам нужно дать ей воды. Доктор говорит, что она должна много пить. В общем, мэм, у нас тут все вверх дном.

— Я позвоню завтра из Франции.

— Из Франции, мэм?

— Да. Передай Терезе, что я о ней беспокоюсь!

— Мэм, вы не виноваты. Кто ж знал, что конфеты испортились?

Мейси закончила разговор и прислонилась к двери. «Еще одна попытка…» Мейси закрыла глаза. «Я должна удвоить бдительность». Она вспомнила о Терезе. «И за других тоже». В конце концов она открыла дверь кабины и вышла в тускло освещенный коридор. Неподалеку стоял Морис Бланш.

— Морис! Я думала, вы собираетесь насладиться трубкой перед тем, как мы уйдем отсюда.

Морис вытащил карманные часы, посмотрел, который час, и захлопнул серебряную крышку.

— Нам пора, Мейси. Паром скоро отойдет. Идемте.

Мейси вновь напряглась. Едва они с Морисом сели в такси, ее стали преследовать видения прошлого. Последний раз она пересекала Ла-Манш будучи сестрой милосердия и в компании таких же добровольцев. Мейси вспомнила отдаленный грохот канонады, ужасную качку и сильнейший приступ морской болезни, который скрутил ее, едва она ступила на борт судна. Она вспомнила дождь, промокшую насквозь плащ-накидку и сырость, промозглую, вонючую сырость, что сопровождала каждый день службы во Франции. Мейси до сих пор чувствовала эту сырость, даже в летнюю жару.

Пока такси ехало в порт, Мейси пересказывала Морису давешнюю беседу с Сандрой, он сосредоточенно кивал. Все было как в старые добрые времена, и у Мейси потеплело на душе. Судя по поведению Мориса, он переживал за нее и за ее работу. Может, опасения Мейси вызваны тем, что она переутомилась? Она вспомнила о случае на Тотнем-Корт-роуд, потом о том, как ее чуть не столкнули под поезд, и о недавнем подарке — коробке с отравленными конфетами. Нет, кто-то хочет ее убить.

На пароме Мейси и Мориса проводили в салон первого класса, где они нашли уединенные места в дальнем углу. Мейси надеялась, что на море не будет волн и возвращение в прошлое пройдет тихо и спокойно. Хватит и того, что настоящее стало чрезвычайно опасным.

Паром вышел в море без задержки: поезд «Золотая стрела» отправлялся из Кале в Париж точно в десять минут третьего. Проведя в салоне несколько минут, Мейси, которую уже подташнивало, решила, что прогулка по палубе пойдет на пользу ее желудку. Да, лучше всего провести время, вглядываясь в даль и собираясь с мыслями. А подумать надо о многом: Тереза, Рейф Лоутон, Питер Эвернден, нежелание ехать в Биарриц — Мейси вдруг обнаружила, что ее сопровождают голоса из прошлого. Громкая болтовня Айрис, медсестры, с которой она служила на эвакуационном пункте; успокаивающий говорок палубного матроса, который сунул в красные, обветренные руки Мейси кружку горячего какао с печеньем и велел поесть, чтобы не тошнило. В тысяча девятьсот шестнадцатом они переправлялись не на пароме, а на реквизированном грузовом судне, доставлявшем во Францию провиант и лошадей. Животные стояли рядами на палубе, уже взнузданные и готовые пойти под седло, как только корабль пришвартуется в Гавре — в порту, куда стекались со всего света батальоны молодых людей, прибывших заменить десятки тысяч солдат, погибших во Франции и Бельгии. В этот раз конечной точкой путешествия был не Гавр, однако война напомнила о себе, когда Мейси, купив чашку чая, прошла по палубе в поисках укромного местечка, где можно было бы стоять, опершись на поручень, и смотреть на пенистые гребни волн. Похоже, многие пассажиры парома направлялись к последнему месту упокоения своих близких. Мейси обратила внимание на двух женщин перед собой — у обеих на груди алели тряпичные маки, цветы, которые оставляют на могиле, словно говоря: «Я здесь. Я не забыла». Кто эти двое, мать и жена? Если бы Саймон Линч умер, отправилась бы Мейси в подобное путешествие вместе с Маргарет, его матерью? Взяла бы Маргарет ее за руку со словами: «Мейси, жизнь продолжается. Его больше нет, а тебе нужно жить…»?

Отпив из чашки, Мейси повернулась лицом к серо-зеленому морю, прыгающему вверх-вниз носу судна и волнам, захлестывающим бак. Сможет ли она когда-нибудь объяснить, как провела все эти годы, как похоронила многолетнюю любовь к Саймону, как начала помогать Морису Бланшу и благодаря этой работе привела в порядок мысли, хотя так и не утешилась. Что бы сказала Маргарет Линч, если бы их пути вдруг пересеклись? Может, встретила бы ее словами: «Ты пришла, после стольких лет ты пришла. Но для него все кончено, и потому иди с миром. Ты успокоилась, пора двигаться дальше». Мать Саймона согревала мысль о том, что сына навещают, пусть всего лишь раз в месяц, и он не будет забыт, когда ее самой не станет.

Мейси допила чай, подняла воротник плаща, надвинула поглубже шляпку и прошлась вдоль палубы. Иронично улыбнулась, взглянув на темные тучи, которые предвещали ненастье. Погода полностью соответствовала ее воспоминаниям о войне. Конечно, порой стояли жаркие дни, и тогда от зноя и мух не было спасения ни живым, ни мертвым, но для Мейси то время навсегда осталось темным и мрачным. И сейчас нужно вновь окунуться в прошлое, чтобы понять настоящее. Мейси искренне сочувствовала Агнес Лоутон, ее боли, вырвавшейся из-под контроля. Горе поглотило разум несчастной женщины, заставило обратиться к шарлатанам. Мысли Мейси снова и снова возвращались к Мадлен Хартнелл, которая играла на чувствах обезумевшей матери. Как она посмела! Мейси со злостью стукнула кулаком по поручню, вызвав недоуменные взгляды других пассажиров. Впрочем, среди запоздалых отпускников было немало тех, кто скорбел о потерянных близких и не обратил внимания на ее выходку.

А еще Авриль Джарвис. Что раскопал Билли? Нашел ли какие-нибудь сведения, которые помогли бы смягчить приговор? И как там она сама? Мейси понимала, что Авриль не обычная уличная потаскушка; несмотря на ужасные обстоятельства, ей удалось сохранить чистую душу. Нельзя допустить ее гибели.

— А, вот вы где!

Мейси обернулась.

— Морис! Хорошо отдохнули?

Бланш облокотился на поручень.

— Отлично! Люди зачастую недооценивают важность короткого сна. Вы бы легко овладели этим полезным навыком, хотя, полагаю, склонность к подобному времяпрепровождению свойственна индивидам зрелого возраста вроде меня.

Мейси улыбнулась и расстегнула плащ, чтобы взглянуть на часы.

— Скоро прибудем. — Она повернулась к носу судна. — Уже виден порт. Еще минут двадцать, как по-вашему?

Морис прищурился, глядя вдаль.

— Согласен, около двадцати минут. — Он посмотрел на Мейси. — Так о чем вы думали, друг мой?

Мейси оперлась на поручень и выдохнула.

— Вспоминала, как мы переправлялись через Ла-Манш, когда я служила сестрой милосердия.

— Тогда вы были почти ребенком.

— Нет. Многие юноши были моложе меня, и мы все были достаточно взрослыми, чтобы умереть, — сухо ответила Мейси.

— Конечно, — кивнул Морис, немного помолчал и продолжил: — Вне всяких сомнений, сейчас вы заново переживаете то время. Даже сейчас, когда мы беседуем, у вас перед глазами встают сцены из прошлого, так ведь?

— Да.

Чтобы не встретиться с ним взглядом, Мейси вновь уставилась вдаль.

— И это будет продолжаться, пока мы во Франции. Тем не менее, Мейси, выслушайте меня.

— Говорите. — Она повернулась к нему.

— Вы должны позволить себе полностью погрузиться в воспоминания. Обращаясь к прошлому, вы увидите только то, что уже произошло раньше. Вот мой совет: пусть эта поездка станет для вас поворотной точкой. Покончите с прошлым, повернитесь лицом к будущему. Только тогда оно пойдет вам навстречу. Только так вы избавитесь от страданий.

Мейси сглотнула и хотела было ответить, но вдруг снова почувствовала незримое присутствие матери, услышала ее голос: «Твой отец прав, Мейси. Сразись с драконами».

Склонив голову набок, Морис без улыбки смотрел на Мейси. Коснувшись его руки, она пошла обратно в салон забрать портфель и саквояж. Ее охватило знакомое чувство. Мейси тогда было всего восемнадцать, и она готовилась к высадке на берег, чтобы вместе с остальными отправиться в Руан и ждать дальнейших приказаний. Во время первой переправы она сильно страдала от морской болезни, но, прежде чем ступить на французскую землю, собралась с силами, напомнив себе, что должна исполнить свой долг, для чего потребуются мужество, храбрость и все, чему она научилась в Лондонском госпитале и у Мориса Бланша. Сейчас она повзрослела, стала намного опытнее. Мейси торопливо вышла из салона — спешила на поезд, который должен был доставить их с Морисом в Париж без двадцати пяти шесть.

Глава 16

По дороге в Париж они почти не разговаривали. Мелькали поля, города и села, но Мейси думала только о прошлом. Неужели именно так выглядела Франция перед войной, до того как неузнаваемо изменился ландшафт и до того как навсегда изменилась сама Мейси? Какие страхи и обиды таились в людских душах, пока местные жители заново отстраивали дома, церкви и магазины, стертые с лица земли непрерывными артобстрелами? Еще продолжались восстановительные работы, и на уцелевших фундаментах возводили новые здания. Удивительным образом страна напоминала человека, который внешне стал другим, но сохранил прежние воспоминания.

Они все ехали и ехали по Франции, убаюканные перестуком колес. В мозгу Мейси эхом отзывались названия мест былых сражений. Вначале Бетюн и Ланс, дальше на восток — Вими и Аррас; а вот и долина Соммы, место жестокого сражения, потом Амьен. «Тук-тук, тук-тук» — стучали колеса. Сколько здесь похоронено солдат, десять тысяч? Двадцать? Может, сто тысяч лежат под готовыми к жатве полями; там, где погибли миллионы людей, вырос обильный урожай. «А где покоится Питер Эвернден?»

В Париже оказалось, что Морис заранее забронировал номера в небольшом, но роскошном отеле «Ричмонд», недалеко от Сены. Вообще-то Мейси было не обязательно задерживаться в городе, но в дневнике Рейф Лоутон писал об увольнительной, которую провел со своим «дорогим другом». С кем именно? С Джереми Хейзелтоном? Или с кем-то другим, чьего имени не назвал? В дневнике говорилось о кафе и о гостинице. Мейси решила, что поедет туда завтра.

За ужином они с Морисом обсудили планы на следующий день, а потом Мейси вернулась к себе в номер. Она решила, что Реймс подождет до воскресенья, а пока в дополнение к работе придется пойти навстречу пожеланиям Мориса. Он собирался провести время в компании старых друзей и пригласил Мейси, заметив: «Наверняка вы соскучились по интеллектуальным разговорам. Общение пойдет вам на пользу, а заодно проверите, хорошо ли помните французский».

Когда определились с планами, оказалось, что говорить больше не о чем. Мейси подумала, что, наверное, нужно извиниться перед Морисом за недавнюю резкость. Она чувствовала, как в ней зреет скрытое недовольство, которое рано или поздно прорвется наружу.

У себя в номере Мейси приняла ванну, надела халат и села, скрестив ноги, на пол. Она сидела молча, не обращая внимания на шум с улицы, все еще изобилующей ночными гуляками, которые, судя по всему, намеревались бодрствовать до утра. В мозгу Мейси мелькали картины первых военных дней, когда она взахлеб радовалась поступлению в Гертон-колледж и новой жизни. Потом была поездка в Челстоун на первые рождественские каникулы в тысяча девятьсот четырнадцатом году: наводнившая платформу толпа людей в хаки, военные эшелоны, бесконечные прощания, упрямые улыбки тех, кто искренне надеялся вскоре вновь обнять сына, брата или любимого. Политики единодушно уверяли всех, что война вот-вот закончится… Мейси вспомнила свою радость при виде отца. И Мориса. Морис жил в Лондоне, время от времени отбывая в заграничные поездки, может, во Францию, а может, в Голландию. Точно никто не знал, и сам он ничего не рассказывал. Мейси пришла к нему в гости, а он лишь улыбался, слушая ее болтовню о колледже.

— Расскажите о своих друзьях, Мейси, — попросил он. — Надеюсь, вы подружились с кем-нибудь?

Морис беспокоился, что происхождение Мейси помешает ей сойтись с сокурсницами.

— Моя лучшая подруга — Присцилла Эвернден. Ой, она такая забавная, о занятиях почти не думает, а все свободное время планирует очередную вылазку в город. Она чуть старше меня.

— Понятно. — Морис вновь закурил трубку и улыбнулся. Он был рад за Мейси.

— Я как-то пожурила ее из-за учебы, но она сказала, что родителям вполне хватает успехов ее братьев, особенно Питера. Он самый старший, ему уже лет двадцать пять или двадцать шесть.

— Они сейчас в Европе?

— Да, служат в армии. Присцилла говорит, что Питер пойдет дальше всех, ведь он настоящий полиглот.

Морис усмехнулся. Он свободно владел шестью языками, не считая родного французского.

— Редкая для англичанина способность.

Мейси не замечала, с каким восторгом рассказывает о своей подруге и ее безалаберном, хотя и очень богатом семействе.

— Ну, Присцилла считает, что это талант, хотя никто не знает, откуда он взялся. Питер сам не знает. Все началось, когда они отдыхали в Швейцарии, Питеру тогда было двенадцать. Он вдруг начал болтать по-французски, а потом и по-немецки с другими постояльцами отеля. Его родственники были в шоке.

Морис заинтересовался увлеченным рассказом Мейси.

— Питер не понял, чему все так удивляются. Он думал, что любой человек с лету понимает чужой язык. — Мейси щелкнула пальцами. — Вот бы мне так!

Глядя на разворачивающуюся перед внутренним взором сцену, Мейси, как шестнадцать лет назад, увидела, что Морис взял ручку и черкнул пару слов на клочке бумаги. Тогда она едва посмотрела на него и продолжила рассказ, не придав значения тому, что на листе большими буквами написано «Питер Эвернден». Морис улыбнулся.

— Отлично, Мейси! Я горжусь вами.

В субботу утром Мейси встала пораньше, торопливо оделась и вышла из отеля. Стояла ясная, почти безоблачная погода, но прохладный ветер напоминал, что студеные объятия осени уже близко. На оживленной улице опускались навесы, открывались магазины, а их владельцы заканчивали утренний ритуал помывки тротуара. Мейси замедлила шаг, когда один из лавочников в последний раз махнул шваброй, отжал тряпку, поднял ведро и выплеснул остатки воды на тротуар.

— Ah, pardon, mademoiselle! Excusez-moi, s’il vous pla t[2].

Мейси забыла, как сказать по-французски: «Ничего страшного, не беспокойтесь», и потому молча махнула рукой и улыбнулась. В ответ лавочник отсалютовал, тоже улыбнулся и зашел в магазин.

В уличных кафе было полно народу, повсюду велись оживленные разговоры на английском и французском, а смешение акцентов выдавало туристов и представителей различных диаспор из Америки, Британии, Испании, Италии и Африки. Мейси бросила взгляд на часы. Морис ждет ее за завтраком в девять, еще есть время выпить чашку кофе перед тем, как вернуться в отель.

— Cafe аи lait, s’il vous pla t[3].

Официант поклонился и исчез в кафе, по пути остановившись, чтобы забрать чаевые с освободившегося столика. Оценивающе взглянув на мелочь, он покачал головой и только потом сунул деньги в карман длинного белого фартука.

Мейси откинулась на спинку стула, разглядывая посетителей кафе. Судя по всему, среди них было много завсегдатаев, например, мужчина с моноклем в глазу и в твидовых брюках, плохо сочетающихся с пиджаком. Он читал газету, ожидая кофе и круассан, которые принесли, не дожидаясь заказа, — его вкусы здесь явно знали. Еще две нарядные женщины, одетые по последней летней моде в лен и шелк. Всего год назад Коко Шанель объявила загар необходимым аксессуаром, и эти дамы, похоже, неукоснительно следовали ее советам: их лица, руки и изящные лодыжки свидетельствовали об отдыхе на Ривьере. Посмотрев на свои бледные пальцы, Мейси достала из сумочки зеркальце, откинула оловянную крышку и уставилась на отражение. Несколько раз ущипнула себя за щеки, потом подняла голову и увидела, что женщины смотрят в ее сторону. Они быстро отвернулись и поднесли к губам чашки. Внимание Мейси привлекла компания американцев за соседним столиком. Мужчины и женщины громко разговаривали и оживленно жестикулировали, стремясь не только выслушать чужое мнение, но и высказать свое.

— Послушай, дружище, я считаю, Германии нужен именно такой человек.

— Что? Ты читал его книгу «Mein Kampf»? Он же чокнутый! Форменный псих! — ответил его приятель, давая прикурить наклонившейся к нему девушке.

— Спасибо, Фрэнк.

— Всегда пожалуйста, — ответил тот, щелкнув крышкой зажигалки.

Меж тем девушка поспешила высказаться:

— Слушайте, почему бы всем просто не заткнуться и не дать человеку спокойно работать? Согласна, у него странные методы — чего стоят одни эти парни в коричневых рубашках! — но он вселил в немецкий народ надежду. Его партия плелась в самом конце, а теперь вторая в рейтинге. Дайте же ему шанс!

Она глубоко затянулась и хотела было продолжить, но в разговор вмешался еще один американец.

— Шанс, говоришь? Да тут такое может начаться! Если хотите знать мое мнение…

— Не хотим, Брэд.

Все рассмеялись, а Брэд продолжил, для вящей убедительности подняв руку.

— Так вот, лично я считаю, что нас ждут серьезные неприятности. Очень серьезные.

Разговор продолжался в том же духе, пока не встал парень, которого звали Фрэнком.

— Что, мне одному нужно на работу?

Его приятели рассмеялись, хлопая ладонями по столу так громко, что другие посетители лишь покачали головой, прежде чем продолжить завтрак, и недовольно развернули газеты с возмущенным шелестом, который наверняка бы услышали, не будь американцы такими шумными.

— Какие планы на сегодня, Фрэнк? Подремлешь часок, потом, к радости «Трибюн», накропаешь до обеда тысячу слов и отметишь успешно выполненную работу рюмочкой перно?

Фрэнк встал и обратился к компании, положив руки на спинку стула:

— У меня нет богатого папаши, который бы раскошелился на мою беззаботную жизнь в солнечном Париже. Увидимся здесь же вечером. — Он обвел взглядом лица приятелей. — Марта? Стью? Брэд?

Все единодушно согласились, потом, когда Фрэнк ушел, разговор перескочил на другую тему, и Мейси вдруг осенило, что для компании американцев это не ранний завтрак, а продолжение ночного веселья. Неужели Присцилла считает, что она, Мейси, должна жить подобной жизнью? И стоит ли огорчаться, если возможность так жить упущена?

— Café au lait.

Перед Мейси стоял официант.

— Ah, merci beaucoup[4].

Улыбнувшись, она взяла большую чашку. Напиток из свежемолотого кофе и горячего молока дразнил ароматом, приглашая попробовать. Мейси сдула пену к краю чашки и медленно сделала глоток. На нее вновь нахлынули воспоминания: отпуск в Руане, ужин с Саймоном. Она улыбнулась. Вспоминалось не только плохое, хорошего тоже хватало. На самом деле Мейси знала людей, которые считали, что война выявила лучшие стороны их натуры, и почти тосковали о былых днях фронтового братства, о единой цели. Мейси никогда не испытывала подобных чувств и сейчас, глядя на окружающих, думала о том, как ей повезло, и о человеке, который способствовал ее развитию и профессиональным успехам. «Ох, Морис, что происходит?» Она допила кофе, размышляя о планах на сегодняшний и завтрашний день и о том, что будет делать дальше.

Мейси и Морис позавтракали в ресторане отеля. Светлый, просторный зал, бывший внутренний двор, теперь украшали высокие стеклянные потолки, благодаря которым посетителям казалось, что они попали в огромную оранжерею времен Регентства. Утренний свет отбрасывал тени на плиточный пол, играл в фонтанчиках, встроенных в стену из грубого камня. Вдоль стен разросся плющ, а во всех четырех углах стояли большие терракотовые горшки с зелеными фикусами. Изящные букеты цветов в стеклянных вазочках украшали столики, накрытые белыми камчатными скатертями. Литые чугунные стулья были на удивление удобными. Мейси подождала, пока Морис сядет, потом заняла место напротив. Официант поставил на стол корзинку со свежими багетами, круассанами и бриошами, затем принес серебряный кофейник с крепким кофе и кувшин с горячим молоком, подернутым пенкой.

— Merci beaucoup. — Морис говорил по-французски как настоящий парижанин.

Мейси улыбнулась, когда Морис предложил ей первой приступить к завтраку. Она взяла круассан, намазала маслом и джемом. Морис налил себе и Мейси кофе, отломил кусок багета, намазал джемом и обмакнул в чашку. Мейси добавила в свой кофе молока.

— Итак, Мейси, чем вы займетесь сегодня?

— Это я должна спросить, Морис. В конце концов, у кого из нас здесь знакомые?

Морис улыбнулся, обмакнул еще один кусок багета в кофе и предложил:

— Давайте немного погуляем. Париж изумителен в сентябре, мое любимое время года. В полдень пойдем обедать. Думаю, обед затянется надолго — к нам присоединятся мои старые друзья, доктор Стефан Габен и доктор Жан Бальмен. Оба до сих пор преподают в Сорбонне. Представляете?

— Неужели? А я думала, они уже на пенсии.

Мейси познакомилась с друзьями Мориса много лет назад, когда еще работала у него помощницей, а они приезжали к нему в гости.

— Они мечтают вас увидеть.

— Меня?

Морис посмотрел на нее, стряхнул с подбородка крошку.

— Хотя первая встреча была короткой, вы произвели на них неизгладимое впечатление. Вполне естественно, что им хочется узнать, как у вас дела.

— Понятно. — Помолчав, Мейси продолжила: — Я с удовольствием составлю вам компанию, Морис, но, боюсь, долгой послеполуденной беседы не получится. Сегодня днем мне нужно съездить в гостиницу, где останавливался Рейф Лоутон, и в клуб, который он посещал. Среди вещей Рейфа я нашла коробок спичек из этого клуба.

— Если клуб еще существует.

Мейси сделала глоток кофе.

— Само собой.

Прогулка, которую предложил Морис, оказалась приятной и спокойной, хотя Мейси держалась начеку. Ведь именно Бланш говорил, что жесты и позы выдают правду, учил обращать внимание на выбор слов, показывал, как пустяковая, на первый взгляд, фраза может послужить ключом к тщательно оберегаемой тайне. Будучи его помощницей, она узнала, что от внимательного наблюдателя не скроются подсказки, которые невольно дают даже те, кто привык держать рот на замке. «Мы словно играем в шахматы», — подумала Мейси, когда шла рядом с Морисом и старалась не выдать походкой своих истинных чувств. Она изо всех сил поддерживала легкий разговор, зная, что Морис непременно заметит отчуждение. Не стоит рисковать. Мейси решила не задавать вопросов о разговоре об Эвернденах, который спустя шестнадцать лет всплыл в ее памяти. Возможно, ему бы нашлось простое объяснение, но Мейси знала, что лучше до последнего скрывать свои карты. Лишь бы получилось.

Обед прошел за непринужденной беседой на французском и английском, причем собеседники переходили на родной язык, если не могли вспомнить перевод нужного слова. Мейси быстро вспомнила французский, которому она училась вначале у Мориса, а потом в колледже. Они оживленно обменивались репликами, и стороннему наблюдателю их беседа напомнила бы партию в теннис теплым летним днем, когда играют не на победу, а исключительно ради взаимного удовольствия. На некоторых темах голоса повышались. Чтобы подчеркнуть сказанное, Стефан слегка выпячивал нижнюю губу и разводил руками; Морис порой откидывался на спинку стула, верный признак того, что он готов вставить точное и уместное замечание. Мейси улыбнулась — ни дать ни взять сюжет для картины: мужчины в возрасте, с виду французы, наслаждаются обществом молодой женщины, явно иностранки, но из их же компании.

Подали зеленый салат, потом превосходные бараньи отбивные. Трапезу сопровождало красное вино, и беседа становилась все оживленнее. Много времени уделили победе партии Адольфа Гитлера на сентябрьских выборах: мнение собеседников, хотя и более глубокое, почти совпало с оценкой компании американцев. Затем поговорили о воздухоплавании, в частности, о новом британском дирижабле «R-101»; примерно через неделю его ждали в Париже, где он должен был приземлиться по пути в Индию. Подумать только, теперь в Индию можно слетать на дирижабле!

Так они и сидели в ресторане, давно облюбованном всеми тремя французами, как вдруг Мейси вздрогнула и отвлеклась от разговора, который перешел в обсуждение общих знакомых: кто чем занимается, а кто — неизбежная тема для людей в возрасте! — уже умер. Два официанта сновали между столиками, накрытыми клетчатыми скатертями. На стенах, когда-то светло-кремовых, а теперь закопченных, висели плакаты с рекламой давно минувших событий. Где-то играла негромкая музыка, а через открытые двойные двери в ресторан проникал свежий воздух с улицы. Столиков на тротуаре не было. Осматриваясь, Мейси вдруг почувствовала, что за ней наблюдают, и бросила взгляд на ближний к двери угол, где в одиночестве обедал какой-то человек. Тусклый свет не давал возможности разглядеть его как следует, и потому Мейси не стала всматриваться, а повернулась к своим спутникам и вновь включилась в разговор теперь об экономике. Вскоре она, прищурившись, посмотрела на часы.

— Прошу прощения, господа, но мне пора идти. Я должна еще кое-что сделать.

Пока Мейси наклонялась за своим портфелем, Жан и Стефан вытерли рты салфетками.

— Ах, мадемуазель Доббс, пожалуйста, останьтесь. Общаться с вами — одно удовольствие!

— Извините, доктор Габен, не могу. Нужно работать.

Жан улыбнулся:

— Ничего не поделаешь, это, так сказать, fait accopmpli[5].

Вся компания рассмеялась. Морис продолжал сидеть, когда Мейси спросила:

— Надеюсь, вы не загуляете допоздна, Морис?

Под дружный смех Морис склонил голову и улыбнулся. Прощаясь, Мейси поочередно поцеловала воздух у щек Стефана и Жана, затем стиснула плечо Мориса. Он накрыл ее руку ладонью.

— Увидимся позже.

— Обязательно. Будьте осторожны, Мейси.

— Хорошо.

Мейси вышла из ресторана в переулок, быстро дошагала до оживленной улицы и свернула налево. Огибая угол, она вдруг почувствовала, что за ней следят, и оглянулась. Ощущение было настолько отчетливым, что Мейси шмыгнула в узкий проход между домами, который вел во двор, прижалась к затененной стене и стала ждать. Мимо торопливо прошел высокий мужчина. Он надел шляпу и внимательно осмотрелся. «Это человек из ресторана, он следит за мной!» — сообразила Мейси. Немного подождав, она заметила еще одну боковую улочку. Мейси вышла на свет, вытащила из портфеля путеводитель, полистала, чтобы сориентироваться. Затем осторожно перебежала мощеный двор, нырнула в переулок и выскочила из него, предварительно посмотрев направо и налево. Оказавшись на улице, Мейси взглянула на часы и торопливо зашагала к метро. В голове роились мысли. За ней следят. Но кто? А Морис? Обычно он всегда настороже и внимательно следит за тем, что происходит вокруг. Он не мог не заметить человека в ресторане. Мейси нахмурилась, на лбу у нее выступили бусинки пота, зажившая было рана вновь начала саднить. «Похоже, не стоило забывать о покушениях, — подумала Мейси. — Опасность существует даже здесь, на другом берегу Ла-Манша».

Мужчина, который ее преследовал, двигался по-кошачьи, легко и быстро. Мейси на миг закрыла глаза, вспоминая лондонское метро и человека, который метнулся к краю платформы. Нет, не он. Она повернулась лицом к дороге и, увидев такси, подняла руку. Поездка в автомобиле вдруг показалась куда более безопасной, чем прогулка пешком. Взвизгнув тормозами, такси остановилось, и Мейси села в машину.

— Montmartre, s’il vous pla t. L’hôtel Adrienne[6].

Водитель кивнул. Мейси откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и попыталась очистить разум. Она вновь вспомнила слова Мадлен Хартнелл: «Вас оберегают двое». Хорошо бы! Мейси открыла глаза и стала смотреть в окно. Такси долго кружило по узеньким улочкам, пока наконец не съехало на старую булыжную мостовую и не остановилось у гостиницы. Чувствуя себя одинокой и уязвимой, Мейси подняла воротник, прячась от легкого ветерка.

Она подошла к стойке из темного полированного дерева, за которой никого не было, и позвала, желая привлечь внимание:

— Attention. Attention, s’il vous pla t![7]

В дверях, ведущих в подсобные помещения гостиницы, показался старик и, шаркая, подошел к Мейси. На нем были темные брюки, галстук-бабочка и белая рубашка с чересчур длинными рукавами — впрочем, специальные подвязки не давали им пузыриться у манжет.

— Bonjour, mademoiselle[8].

Он широко улыбнулся и, положив ладони на стойку, продолжил по-английски:

— Чем могу быть полезен?

Мейси удивилась, но не стала спрашивать, как хозяин отеля догадался, что она не француженка. Похоже, одежда и манеры выдают ее сильнее, чем хотелось бы, решила она.

— Месье, мой близкий друг останавливался здесь во время войны, и я подумала, что у вас сохранилась запись о его пребывании. На следующей неделе я еду к нему на могилу и хотела бы посетить все места, где он хоть немного радовался жизни, пока его не убили. Не могли бы вы помочь?

— Для вас это вроде паломничества, так?

Мейси кивнула.

Старик вышел из-за стойки и с улыбкой взял Мейси за руки.

— Да, есть те, кто приезжает сюда, вот как вы сейчас, а есть и другие, кто бывал здесь и выжил в тяжелое время. Вы знаете, когда ваш друг останавливался у нас?

Мейси высвободила руку из цепких пальцев хозяина гостиницы и достала из портфеля маленькую, пожелтевшую по краям квитанцию, обнаруженную в дневнике Рейфа Лоутона. Старик вытащил из жилетки очки со стеклами в форме полумесяцев, нацепил на нос и уставился на листок бумаги.

— Ah, bon[9]. — Он повернулся к Мейси. — Я сам выписывал этот счет.

Его глаза наполнились слезами, он снял очки и сжал переносицу большим и указательным пальцами правой руки.

— Excusez-moi, mademoiselle. Я столько их видел: наших французских парней, англичан и шотландцев, канадцев, американцев, австралийцев… Они все приезжали в Париж на денек-другой поразвлечься. — Он улыбнулся. — Ну, вы понимаете, девушки…

Мейси с улыбкой кивнула.

— А потом их не стало. — Он щелкнул пальцами. — Не стало, и все.

— Скажите, мой друг останавливался здесь один?

Старик задумался.

— Un moment[10]. Нужно посмотреть в журнале.

Шаркающей походкой он прошел в кабинет; оттуда донесся стук открывающихся и закрывающихся дверей, шорох падающих бумаг, потом неразборчивый возглас. Наконец хозяин отеля вернулся, сдувая пыль с гроссбуха в выцветшем кожаном переплете.

— Voilà![11] Я нашел журнал. Ну-ка, давайте посмотрим.

Он положил книгу на конторку и начал листать, бормоча:

— А, вот постоянный клиент, молодой человек из Ирландии. Приезжал сюда пару лет назад с женой и детьми. — Он покачал головой. — Если бы она только знала! — Старик переворачивал страницы, вспоминая вслух тех, кто умер, и тех, кому посчастливилось вернуться, и тех, от которых были одни неприятности. — Много их здесь побывало, но я помню, все помню.

Мейси терпеливо ждала, облокотившись о конторку и время от времени отгоняя от себя облачка пыли.

— Ага! Нашел!

Старик подтолкнул книгу поближе к Мейси, и они вместе склонились над страницей.

— Да, вот он. Приходил с другом. — Хозяин гостиницы вновь надел очки и, прищурившись, наклонился к книге. — Ну и почерк у этого парня! Похоже, он совсем не умеет писать.

— Вы правы.

Мейси опустила плечи, разглядывая четкую подпись Рейфа Лоутона, и еще одну, совершенно неразборчивую. Интересно, чья это рука, мужская или женская? Мейси повернулась к старику.

— Почему вы решили, что эта подпись принадлежит мужчине?

Он выпятил нижнюю губу, совсем как Стефан час назад, и развел руками.

— Мадемуазель, разбираться в почерках — моя обязанность. Я постоянно этим занимаюсь. — Он хлопнул по книге ладонью. — Здесь расписался мужчина, — уверенно заявил он, касаясь руки Мейси. — Во время войны мы ничего не замечали и ничего не спрашивали. Через неделю они могли погибнуть. Мы видели только улыбку, улыбались в ответ и брали франки. Это война.

Мейси улыбнулась, взяла со стойки пожелтевший счет и сунула в портфель.

— Вы так любезны, мсье…

— Вернье. Меня зовут Андре Вернье. — Старик слегка поклонился. — Рад был помочь. Хотите взглянуть на комнату?

— Спасибо, мсье Вернье. Достаточно, что я видела вашу гостиницу. — Мейси помедлила, затем вновь полезла в портфель. — Скажите, а этот клуб на Монмартре еще существует? — Она протянула Вернье спичечную коробку.

Тот взял ее и поднес к самому носу, чтобы прочитать надпись.

— Кафе «Дрюк». Да, есть такое. И по-прежнему принадлежит выходцам из Индокитая. — Он с ухмылкой вернул Мейси спички.

— В чем дело?

— Теперь я абсолютно уверен, что ваш друг был здесь с мужчиной, — с улыбкой заявил Вернье.

— Почему?

— Потому, мадемуазель, что кафе «Дрюк» только для garçons, для мужчин.

— Ясно, — кивнула Мейси.

— Давайте, я вам покажу, где оно. — Вернье вывел Мейси на улицу и махнул рукой, показывая, в каком направлении идти. — Минут десять ходьбы, и то, если пойдете совсем медленно.

Они попрощались, старик расцеловал Мейси в обе щеки и только потом отпустил. Наверняка Рейф был в Париже с Джереми Хейзелтоном, но Мейси сочла неразумным делать поспешные выводы, желая рассмотреть все возможные варианты. Она понимала, что работа с фактами похожа на подбор драгоценных камней: каждый нужно выложить на ровную поверхность, беспристрастно изучить и только потом добавить к остальным самоцветам.

Судя по всему, кафе «Дрюк» знавало лучшие дни. Черные выщербленные двери украшала голова гигантского дракона, нарисованная таким образом, что когда посетитель распахивал створки, дракон широко открывал пасть. Острые зубы, созданные искусным резчиком, рельефно выступали на дверных створках; впрочем, время не пощадило деревянное чудовище — часть зубов отсутствовала. Мейси толкнула приоткрытую дверь, вошла в кафе и прищурилась, давая глазам привыкнуть к полутемному помещению с тусклыми красными фонарями на стенах, обтянутых щелком.

— Excusez-moi? Мадам? Здесь есть кто-нибудь? — Мейси осторожно шагнула в тень и натолкнулась на стул, ножки которого со скрежетом проехали по кафельному полу.

— Эй, осторожнее!

— Извините. — Мейси поняла, что за стойкой, заставленной грязными стаканами и переполненными пепельницами, кто-то есть. — Excusez-moi, s’il vous pla t.

Раздался надтреснутый смешок, вернее, почти кудахтанье, от которого едва не задребезжали стаканы.

— Я говорю на твоем языке, англичанка.

— А, вот вы где. — Мейси подошла к бару, держась очень прямо, и протянула руку поднявшейся из-за стойки женщине. — Меня зовут Мейси Доббс. Я здесь для того, чтобы…

Женщина снова расхохоталась и сжала ладонь Мейси изящными пальцами.

— В чем дело?

— Мейси Доббс… Типично английское имя. — Она приблизила лицо к Мейси, затем отвернулась и щелкнула выключателем. В центре зала зажегся свет, и Мейси наконец огляделась. Похоже, вечеринка началась неделю назад и только сейчас закончилась.

— Меня зовут Ева. Мейси Доббс нужна помощь?

— Я приехала сюда потому, что мой друг детства был здесь в увольнительной во время войны, перед тем как погиб.

Она вытащила спичечный коробок и протянула его женщине. Та повернулась к свету, и Мейси смогла ее разглядеть: на вид лет пятьдесят; черные волосы скручены на затылке в тугой узел, который удерживают две разукрашенные заколки; длинное вечернее платье, вышитый жакет. Небрежный, смазанный макияж не скрывал красоты азиатки.

— Да, твой друг приходил сюда. А чем я помогу? Люди тысячами заходили в двери моего кафе, и все топили горе, пока горе не утопило их самих. Впрочем, хорошее было времечко, Мейси Доббс, ах какое было время!

— Что вы имеете в виду?

— Люди, обреченные на смерть, живут без оглядки.

— Я тоже была на войне. Здесь, во Франции.

Ева смерила ее взглядом, затем взяла пепельницу и отыскала длинный окурок. Достала из коробка спичку, чиркнула о стену. Спичка сразу же загорелась. Женщина прикурила, затушила спичку, глубоко затянулась и только потом повернулась к Мейси.

— Значит, ты была во Франции. — Она снова затянулась, пристально глядя на Мейси. Та выдержала взгляд. — Чем я помогу? Война давно закончилась.

— Мне хотелось посмотреть, где бывал мой приятель.

— Ясное дело, не жених. Не… как там их называли? — Ева покачала головой. — Возлюбленный! Нет, он не был твоим возлюбленным.

Мейси молча смотрела ей в глаза.

— Ох, уж эти англичанки! Такие недалекие! — Она немного помолчала, затем продолжила: — Мой клуб не для тех, кто приезжает с женами или подругами.

Мейси кивнула.

— Это я уже поняла, мадам Ева. Видите ли, мне было любопытно, только и всего.

Она потянулась за сумочкой.

— Погоди. — Ева коснулась ее руки. — Пойдем.

Она повела Мейси в заднюю часть клуба, потом через арку на лестницу. Наверху Ева сняла с цепочки на шее ключ и отперла дверь в светлую и просторную комнату с окнами во всю стену, которые выходили на улицу. Бросив оценивающий взгляд на изысканные картины, фарфор и мебель в восточном стиле, Мейси поняла, что попала в другой мир. Ева достала из шкафа со стеклянными дверцами несколько фотоальбомов и положила перед Мейси. Вечерело, и Ева придвинула лампы поближе, чтобы можно было рассмотреть снимки. В отличие от Андре с его пропыленной коллекцией гроссбухов Ева дорожила своими альбомами. Каждую страницу с фотографиями защищала тонкая папиросная бумага.

— Остались с военных лет. Мои мальчики, все мои мальчики. Большинство из них погибло, но я храню фотографии. На них вечеринки, где все смеются и поют. — Она направилась к двери справа. — Не суди их строго, мисс Мейси Доббс, ведь ты жива и можешь смеяться, пусть даже через силу, — сказала Ева, сжав перед собой руки. — Английская леди хочет чая? — Она хрипло хохотнула и вышла, оставив Мейси одну.

Мейси тряхнула головой и пододвинула к себе альбомы. На всех стояли даты. Мейси выбрала один и начала листать. Перед ней мелькали юношеские лица, мальчишеские улыбки. Иногда их владельцы смущались, застигнутые вспышкой врасплох, иногда дерзко смотрели в объектив или махали Еве, ибо наверняка фотографировала Ева.

— Чай для английской мисс. — Хозяйка вернулась с подносом, поставила его на стол и добавила: — Я не держу сока коров, придется вам пить без молока.

— Прекрасно, спасибо.

— Нашла что-нибудь?

Мейси отпила чай и вздохнула.

— Нет, ничего. — Она замолчала, вновь перевела глаза на альбом. — О Господи! Вот он!

Ева обошла стол и заглянула через плечо Мейси. Теперь они обе разглядывали фотографию в альбоме, который Мейси положила на колени. Двое юношей смеются и пьют на брудершафт, переплетя руки. На стойке бара перед Хейзелтоном стоит безделушка — хрустальный шар, возможно, пресс-папье — и отражает свет столь необычным образом, что запечатленное мгновение кажется волшебным. Этот снимок напомнил Мейси другую фотографию, найденную среди вещей Рейфа в доме Сесила Лоутона. Вот они, те же самые молодые люди. И точно такое же обожание на лице Рейфа Лоутона, который в эту счастливую для себя минуту смотрел не в камеру, а на своего друга.

Глава 17

— В общем, похоже, она выкарабкалась и через пару дней будет на ногах.

Мейси приложила руку к груди, чувствуя, как по телу прокатилась волна облегчения.

— Ох, Сандра, прекрасные новости!

Она прервалась на полуслове, помахала Морису, который вошел в вестибюль отеля, и показала на трубку, давая понять, что говорит по телефону. Морис кивнул и уселся в резное кресло. Мейси продолжила разговор.

— Что сказал доктор о причине болезни?

— Сказал, что трудно определить, ведь я помогла Терезе избавиться от съеденной пищи, ну, вы понимаете, о чем я, а потом заставила ее выпить много воды. Еще он добавил, что испорченный шоколад очень редко вызывает такие же симптомы, как крысиный яд.

Мейси глубоко вздохнула, готовясь задать следующий вопрос, но Сандра ее опередила.

— Но он ничего не может доказать — трупа-то нет. И вообще это все непросто.

— Мне пора. Послушайте, Сандра, вы должны быть очень осторожны. Если вдруг принесут что-нибудь для меня, немедленно отправьте назад.

Мейси подумала, что, конечно, хорошо бы сохранить подозрительный пакет как доказательство, но решила не рисковать, оставляя в доме яд, когда ее самой там нет и она не может лично следить за развитием событий.

— Может, убрать в сарай?

— Нет. Ничего не берите. И если вдруг заметите, что возле дома слоняются посторонние, сразу же обратитесь в полицию. Предупредите всех слуг. Я еще позвоню сегодня, как только приеду в Реймс. Лорд Джулиан должен знать, что происходит.

— Вы правы, мэм.

— Тогда до свидания, Сандра.

— До свидания, мэм. И еще, мэм, — пожалуйста, будьте осторожны.

— Постараюсь.

Мейси повесила трубку, отдала деньги за телефонный разговор портье в очках. Морис, который оставался в Париже, уже оплатил счет за ее номер. Мейси махнула швейцару, показав, что готова к отъезду, и подошла к Морису. Наклонилась, положила руку ему на плечо и расцеловала в обе щеки.

— Скоро увидимся, Морис.

— Конечно. Берегите себя, Мейси, — сказал он, не сводя с нее глаз.

Когда Мейси вышла из отеля и села в такси, она все еще чувствовала на себе его взгляд.

Всю дорогу на поезде до Реймса Мейси провела в раздумьях. Перебирала в памяти все события, которые произошли за две недели с того дня, как она согласилась взять дело Рейфа Лоутона, и до вчерашних встреч с Андре и Евой. Мейси рассматривала всех людей и связанные с ними ситуации с разных сторон, чтобы не упустить ни одной мелочи. Конечно, Авриль Джарвис и Мадлен Хартнелл не были знакомы, но между ними существовала связь, словно присутствие одной женщины в жизни Мейси подчеркивало важность другой.

Мейси вспомнила, как в самом начале работы с Морисом спросила, почему он занимается двумя делами, у которых на первый взгляд нет ничего общего, так, будто бы они связаны. Он тогда выбил трубку о камин в их конторе неподалеку от Оксфорд-серкус, долго глядел на пустую чашечку и ответил, когда набил ее свежим табаком:

— Это вопрос интуиции, Мейси. Да, конечно, с виду эти дела совершенно разные. — Он вытащил спичку и чиркнул о каминную трубу. — Тем не менее связь существует: занимаясь каким-либо делом, мы должны ставить себя на место другого человека, рассматривать доказательства под другим углом. Вне всяких сомнений, это несет в себе определенный вызов, ведь мы приступили к работе, имея за плечами собственную историю, язык, в конце концов, манеру поведения, присущую только нам. И эта наша индивидуальность может помешать в расследовании.

Морис замолчал, чтобы прикурить и затянуться дубово-сладким дымом табака.

— Вдруг появляется новое дело, которое требует от нас мозговой гимнастики, способности встать на иную точку зрения, ведь оно кардинальным образом отличается от первого. Вот тут-то и обнаруживаются крошечное сходство, крупинка информации, которые помогают раскрыть одно или оба дела. — Он пристально посмотрел на Мейси. — Или может оказаться так, что тщательное, слой за слоем, изучение прошлого и все расспросы вытащат на поверхность нечто, не имеющее никакого отношения к расследованию, но касающееся нас лично. Понимаете?

Тогда Мейси рассеянно кивнула и, так как была совсем юна, не прочувствовала всей важности его слов, но сейчас, глядя на пейзаж, проносящийся за окном под монотонный перестук колес, вдруг поняла, что ей вновь и вновь придется повторять этот урок. Нынешние дела не исключение.

Добравшись до места назначения, Мейси нашла водителя такси, который согласился отвезти ее в городок Сент-Мари в нескольких милях к востоку от Реймса. Во время войны эту сельскую местность оккупировала кайзеровская армия, и, по словам очевидцев, именно на окраине Сент-Мари самолет Рейфа Лоутона рухнул на землю, объятый пламенем.

Таксист привез Мейси к маленькому пансиону, владелица которого представилась как мадам Тьерри. Невысокая, скорее худая, чем стройная, в синем хлопчатобумажном платье и белоснежном фартуке со свежеотглаженными оборками. Длинные, светлые с проседью косы обвивают голову, напоминая изукрашенный каравай.

— Комната очень удобная, и вам наверняка понравится вид.

Мадам Тьерри отодвинула кружевную занавеску. Окно выходило на огород, где среди ровных грядок бродили куры. Под яблоней дремала старая охотничья собака. Вдали виднелись два поля, разделенные полосой леса, а еще дальше — шато.

Мейси выглянула в окно:

— Какой красивый замок! Кто в нем живет?

— Мадам Шанталь Клеман и ее тринадцатилетняя внучка, мадемуазель Паскаль Клеман.

Мейси повернулась к хозяйке пансиона:

— У девочки нет родителей? Где ее мать?

— Умерла. — Мадам Тьерри покачала головой. — Война…

Мейси поняла, что дальнейшие расспросы неуместны.

— Ах да, конечно.

— А теперь, мадемуазель Доббс, я покажу вам столовую, где мы подаем petit déjeuner[12].

Первым делом Мейси отправилась в небольшой домик, где находился полицейский участок. У входа посетителей встречала стойка, за которой располагались два письменных стола и дверь, ведущая к двум или трем камерам: судя по всему, ими пользовались только для того, чтобы дать перебравшим крестьянам возможность проспаться. Мейси позвонила в колокольчик на стойке. На звонок вышел жандарм с чашкой кофе в руках, из чего Мейси сделала вывод, что в одной из камер находится кухня.

— Bonjour… — Полицейский украдкой бросил взгляд на руку Мейси. — …мадемуазель. Что вам угодно? — Он широко улыбнулся — во рту у него не хватало двух передних зубов, — поставил чашку на стойку и наклонился к Мейси. — Капитан Девинье, к вашим услугам.

Мейси отступила на шаг.

— Спасибо, капитан Девинье. Я здесь по просьбе отца одного летчика, которого во время войны сбили неподалеку от вашего города, и мне хотелось бы…

— Ужасное было время, мадемуазель. Здесь, в Сент-Мари, мы предпочитаем о нем не вспоминать.

— Понимаю. — Мейси положила руки на стойку. — Но, сэр, капитан Девинье, — неужели вы не поможете родственникам погибшего? Я хотела бы узнать, где он разбился, чтобы почтить его память. Его отец — пожилой человек, на закате жизни ему важно, чтобы кто-то посетил место гибели его сына.

Девинье отпил кофе, провел языком по оставшимся передним зубам, смахнул тыльной стороной ладони капли, повисшие на усах, достал из кармана платок и еще раз вытер рот, затем руки. Мейси терпеливо ждала. «Он думает, тянет время».

Девинье кашлянул и пожал плечами:

— Это было так давно. Надо бы забыть, но мы все равно помним, не так ли, мадемуазель?

— Я тоже была во Франции во время войны. — По-прежнему держа руки на стойке — на виду у Девинье, — она сжала ладони. — Служила медсестрой.

Жандарм поднял брови и улыбнулся.

— Какая смелость! Вы были совсем юной. — Он снял фуражку с гвоздя на стене. — Идемте, я покажу. — Он поднял откидную доску стойки, вышел к Мейси, бросил взгляд на ее обувь. — Хорошо, что у вас удобные туфли. Придется идти пешком.

Девинье открыл перед Мейси дверь, вышел сам и повернул висевшую снаружи табличку, которая теперь сообщала: «FERMÉ»[13]. По булыжной мостовой он проводил Мейси к калитке, за которой начиналась тропка, убегающая в поля.

Они прошли примерно милю вдоль поля. Капитан Девинье рассказывал Мейси историю городка и поначалу не упоминал про войну, но дружелюбное обращение и приятная улыбка сделали свое дело, и вскоре он разговорился. С наступлением вражеских войск жители попытались покинуть свои дома, но боялись оказаться на пути британской армии и подвергнуть себя еще большему риску. Местная община была небольшой, почти все старики приходились родней друг другу, а молодежь считалась залогом будущего, и потому горожане решили не отступать перед немцами.

Сперва местные жители даже жалели оккупантов, так как всем было понятно — это юнцы, которых призвали прямо со школьной или университетской скамьи и после нескольких недель в учебном лагере отправили на бойню. Но потом кайзеровские генералы решили, что обеспечить безопасность на оккупированных территориях можно только в том случае, если править железной рукой и при малейшем неповиновении жестоко наказывать непокорных.

— Весьма глупый ход, — заметил Девинье.

Мейси промолчала, не желая его перебивать.

— Как только железная рука опустилась… — Девинье ударил кулаком правой руки по ладони левой. — …Мы оказали сопротивление, полные решимости победить. — Он указал на дальний угол поля. — Вот место, где разбился ваш летчик. Мы помним тот день, все мы, кто был тогда здесь. Ничего не забыто. — Он снял с головы фуражку и прижал к груди, потом повел рукой, словно поле принадлежало ему. — Видите, как разрослась трава? Никогда не догадаешься.

Они пересекли поле, Девинье помог Мейси перелезть через изгородь. Наконец они дошли до места, куда рухнул самолет.

— Это здесь произошло? — спросила Мейси.

— Да, мадемуазель, на этом самом месте.

— А лес тоже был? Тот, что тянется вдоль берега реки?

— Да, мадемуазель. Только он был еще гуще, за деревьями ничего не разглядеть. Мы думали, что чаща выгорит, но ветер переменился, люди прибежали с ведрами и выстроились цепочкой, чтобы набирать воду из реки.

— Понятно. — Мейси ненадолго задумалась. — А кто прибежал первым?

— Садовник вон из той усадьбы. Видите, за деревьями?

— Садовник мадам Клеман?

— Да.

— Что было дальше?

— Из города подоспели другие люди.

— А немцы? Наверняка они видели пламя. Они сюда быстро добрались?

Девинье пожал плечами.

— Насколько я помню, выезд из города оказался заблокирован — перевернулась телега с овощами. — Он показал на пыльную проселочную дорогу на краю поля. — К тому же немцам было некогда — они воевали.

Мейси кивнула. Она догадывалась, что Девинье не прочь приправить правду изрядной долей вымысла и что препятствия на «заблокированной дороге» наверняка организовали сами местные жители.

— А как же огонь?

— Полыхал вовсю, мы не смогли его потушить, пришлось срочно спасать лес и поля. Немцы приехали, когда пламя уже погасло. От самолета не осталось ничего, кроме обгоревшего корпуса. Тело пилота тоже сгорело, нашли только именные жетоны, да и те оплавились.

— Были сложности с установлением личности?

Девинье вновь пожал плечами.

— Самолет идентифицировали сразу же после крушения, пока он не успел сгореть. Думаю, информации было достаточно, чтобы послать британским властям.

Мейси внимательно посмотрела на полицейского.

— Вы воевали, капитан?

Девинье вытянулся во фронт и отсалютовал:

— Конечно. Был ранен в битве на Марне в тысяча девятьсот четырнадцатом. Я — инвалид войны, как садовник мадам Клеман.

Они пошли обратно. Мейси бросила последний взгляд на место, где сгорел самолет Рейфа Лоутона, потом посмотрела на заостренные башенки шато за деревьями вдали. Странно, что после крушения самолета первым на помощь британскому летчику прибежал калека.

Капитан Девинье проводил Мейси до пансиона, поднес руку к фуражке и попрощался. Зайдя к себе в номер, Мейси скинула туфли и упала на кровать. Комната выглядела чересчур легкомысленно: кружевное покрывало, кружевные занавески, кружевная накидка на туалетном столике, где стояли фарфоровая чаша и кувшин с холодной водой, кружева на рамках картин. Пока Мейси отдыхала, она вспомнила совет, который ей дал Морис в самом начале их сотрудничества: «Никогда не делай поспешных выводов. Даже если улики ведут в определенном направлении, не давай домыслам сбить себя с толку. Очень легко попасть впросак, когда мозг перестал работать, посчитав, что работа выполнена». Похоже, она поторопилась с выводами, а с каждой встречей, с каждым разговором появлялись новые данные, порождая сомнения. Мейси потрогала голову, встала, подошла к столу, обеими руками подняла кувшин и налила в чашу воды. Взяла с края стола отделанную кружевом салфетку, намочила и, глядя в зеркало, приложила влажную ткань к повязке на лбу. Размочив заскорузлый бинт, Мейси аккуратно размотала его и убрала корпию, открыв багровый рубец и покрытую ссадинами кожу. Очистила рану, промокнула салфеткой и заколола волосы сзади, чтобы дать ране подсохнуть на воздухе. Мейси улыбнулась, вспомнив первые дни работы в лондонском госпитале: дежурные сестры милосердия ходили по палатам, превознося полезные свойства свежего воздуха, и заставляли сиделок открывать окна. «Неужели они не понимают, что чертова свежего воздуха нам и в окопах хватило?» — язвительно спрашивали солдаты друг друга, пока сиделки торопливо выполняли приказ.

Мейси села на кровать и достала из портфеля стопку карточек, чтобы внести в них мельчайшие подробности своего дня, от пробуждения и до настоящей минуты. Она упомянула о своем желании напрямую поговорить с Морисом — судя по всему, его что-то связывало с Питером, по крайней мере ей так показалось. Впрочем, полной уверенности не было, и Мейси решила не спешить: возможно, выяснится что-нибудь еще. Она сделала пометки о телефонных звонках в особняк на Ибери-плейс, лорду Комптону и инспектору Стрэттону, а потом написала о своем ощущении, что жителей Сент-Мари окружает какая-то тайна, и упомянула о садовнике мадам Клеман — любопытная фигура! Столько разных ниточек, некоторые из них переплетаются, другие ведут в новых направлениях.

Она вновь легла. Дракон затих, убаюканный ее интересом к работе.

— Мадемуазель Доббс! — Пронзительный голос мадам Тьерри сопровождался громким стуком в дверь. — Мадемуазель!

Мейси вскочила с кровати и открыла дверь. Мадам Тьерри держала конверт.

— Это письмо принесли совсем недавно. Лежало на столе, когда я вернулась с огорода, собирала овощи. Хотите супа с saucisson[14]? Очень вкусный, по рецепту моей матушки.

Мейси взяла конверт и улыбнулась:

— Мм, пряными травами даже здесь пахнет! Я охотно попробую ваш суп.

Мадам кивнула:

— Позову, когда все будет готово. Вы сейчас моя единственная гостья. Время отпусков закончилось, приезжих мало.

— Спасибо, буду ждать.

Хозяйка пансиона пошла вниз по лестнице. Прежде чем сунуть палец под клапан конверта и распечатать письмо, Мейси заперла дверь на замок. В конверте лежал листок плотной кремовой бумаги:

Добро пожаловать, мадемуазель Доббс!

Буду очень признательна, если завтра в полдень Вы составите компанию мне и моей внучке Паскаль за обедом. В нашем городке о приезжих узнают быстро, особенно сейчас, когда большинство из них уже уехало. Паскаль изучает английский и мечтает поболтать с настоящей англичанкой.

Мы с нетерпением ждем Вас.

До встречи завтра.

Мадам Шанталь Клеман.

Времени на ответ почти не оставалось, но Мейси подозревала, что приглашение Шанталь Клеман равносильно приказу. Похоже, владелица шато пользовалась уважением горожан.

Мейси задумчиво постучала пальцами по сложенному письму и подошла к окну. Огни шато едва светились в кромешной темноте над полями за садом мадам Тьерри. Внезапно краем глаза Мейси уловила какое-то движение и повернула голову влево. Не человек ли вон там, под яблоней? Не желая, чтобы ее заметили, Мейси отошла от окна, стараясь, однако, держать сад в поле зрения. Кто-то за ней следит. Но кто? Мейси еще раз вгляделась в темноту, затем покачала головой, сердясь на саму себя. Из открытой задней двери вырвалась полоса света, и послышался голос мадам Тьерри:

— Philippe! Philippe! Attention!

Старый пес, ворча, поднялся на лапы и неторопливо побрел на зов хозяйки. «Может, я приняла собаку за человека?» Прищурив глаза, Мейси бросила последний взгляд в окно и, опустив жалюзи за кружевными занавесками, повернулась к зеркалу. Плеснула в лицо воды и вытерлась полотенцем.

— Мадемуазель Доббс! Суп готов!

Мейси открыла дверь.

— Уже иду! Un moment, s’il vous pla t![15]

Глава 18

Мейси проснулась от дразнящих ароматов свежего хлеба и крепкого кофе. Дома бы она сразу же встала, но сейчас позволила себе поваляться в постели, дав волю мыслям. Она не отправила письмо Эндрю, как обещала, и решила, что непременно напишет ему сегодня. Честно говоря, Мейси беспокоили эти отношения. Несмотря на легкий характер Дина, готовность поддерживать ее в работе и то, что он понимал ее как никто другой, она чувствовала некое отчуждение. Она посмотрела на пушистые облака, между которыми синело небо. Неужели и ей суждено бесцельно плыть по жизни, находя радость только в работе? Похоже, она особо не задумывалась, когда переезжала на Ибери-плейс, да и вообще ни о чем не думала, кроме новых дел. В общем, решила Мейси, покупка квартиры — хорошая мысль, возможность… поэкспериментировать. Да, узнать наконец, что ей нравится, а что нет. Она сама выберет нужные вещи, мебель, занавески — и, конечно, никаких кружев! Мейси встала и подошла к окну. Может, проще с головой окунуться в работу? Не думать о жилье, о повседневных мелочах? Наверное, Эндрю будет лучше одному или с другой женщиной — той, чью жизнь не омрачает прошлое, той, что раньше никого не любила.

Мейси склонила голову к оконной раме. Задняя дверь распахнулась, на порог вышла мадам Тьерри, которая, глядя в сторону кухни, показывала на сад.

— Philippe! Attention! Vite, vite![16]

Старый пес протрусил из кухни через двор и устроился под яблоней. Мейси пригляделась. Кого видела она вчера вечером? Всего лишь собаку, а человеческий силуэт просто померещился из-за причудливой игры теней в пятне света? Мейси отвернулась от окна и торопливо облачилась в коричневые брюки, коричневый вязаный кардиган, удобные туфли на низком каблуке, обмотала шею шарфиком. Взяла жакет и, надев берет, сбежала вниз по лестнице во двор.

— Bonjour, Philippe.

Мейси подошла к псу и протянула руку ладонью вверх, чтобы тот обнюхал. Филипп не шевельнулся. Мейси наклонилась поближе и поняла, что пес глухой. Почувствовав прикосновение, он повернул голову и позволил Мейси присесть рядом, погладить серую морду и отвисшее ухо.

— Ага, вот почему ты не лаял. Или здесь никого не было, кроме тебя, старый плут?

Пес лизнул ее в лицо и пару раз дернул хвостом, что вполне сошло за виляние. В последний раз погладив собаку, Мейси направилась к яблоне, под которой ей вчера примерещился человек. Наклонилась, потрогала землю.

Кто-то и вправду здесь был. Похоже, следы мужских ботинок. Она окликнула Филиппа. Ничего, даже хвост не дрогнул. Пес крепко спал.

— Мадемуазель Доббс! Мадемуазель Доббс!

Мадам Тьерри вновь стояла в дверях, но в этот раз звала Мейси, а не свою собаку.

— Пардон, мадам. Я хотела поздороваться с вашим псом.

Мадам Тьерри рассмеялась.

— Ну, тогда вам придется говорить очень громко, ведь Филипп глух как пень. Это из-за него я привыкла кричать.

* * *

Утро прошло в приятном безделье. Мейси осмотрела город, неторопливо прогулялась по узким мощеным улочкам. Дойдя до городской площади, остановилась у памятника жертвам войны, на миг закрыла глаза в почтительном молчании. Ее любопытство пробудила мемориальная доска на двери церкви неподалеку, и Мейси подошла поближе, чтобы прочитать надпись.

От горожан в память о мэре Сент-Мари Фредерике Дюпоне, Жорже Борене и Сюзанне Клеман, казненных германскими оккупантами в 1918 году.

Они погибли за Францию и свободу Сент-Мари.

«Погибли за свободу Сент-Мари? Сюзанна Клеман?» — мысленно повторила Мейси. Какая связь между женщиной, которая пригласила ее в гости, и этой самой Сюзанной Клеман? Мейси взглянула на часы. Пора идти в шато к Шанталь Клеман и ее внучке Паскаль.

Мейси переоделась в черную шерстяную юбку и кремовую шелковую блузку, накинула на плечи кардиган и надела берет, закрепив его шляпной булавкой с янтарной головкой. По уже знакомой тропе дошла до места, где сгорел Рейф Лоутон. Постояла в тишине, которую нарушал только шорох ветра в кронах деревьев, попыталась представить, как все случилось. Конечно, если летчик совершал разведывательный полет над вражеской территорией, это поле выглядело вполне подходящим для аварийной посадки горящего самолета, вернее, летающего гроба, — если, конечно, он и вправду горел перед тем, как столкнуться с землей.

Удалось ли селянам помешать оккупантам окружить поле? Неужели храбрый садовник так и не добрался до Лоутона? Наверняка пытался, но смог ли победить пылающее пламя? Капитан Девинье был прав — не осталось никаких следов: ни выжженной земли, ни обгоревших деревьев. Все заросло травой, цикл посева, возделывания и сбора урожая возобновился, а о войне хотелось забыть навсегда. Тем не менее на обочине дороги виднелись груды гильз и осколков снарядов, найденных на пашне: земля отторгала орудия уничтожения, возвращала останки погибших.

В небе над полями запел жаворонок. Мейси очнулась от раздумий и взглянула на часы. Пора идти к реке. Бросив последний внимательный взгляд на землю и окружающий пейзаж, Мейси продолжила путь по тропе, что бежала между деревьев и спускалась к речушке, вернее, ручью. Он журчал по камням, разливался глубокими заводями, перетекал через запруды из валежника, построенные местной детворой, кружил у корней древних деревьев и уносился вдаль. «Хорошо, что деревья уцелели», — подумала Мейси. Во время войны обстрелы уничтожили много лесов. Интересно, мог ли Лоутон остаться в живых? Мейси прикинула, куда бы оттащила его, если бы это она подоспела на помощь. Да вот сюда. А потом? Где на оккупированной территории можно спрятать раненого летчика?

Примерно через десять минут Мейси подошла к калитке у аллеи, ведущей к дому. «Если бежать, то можно уложиться в три-четыре минуты», — подумала она. За сколько бы успел калека? Заслышав топот копыт, она оглянулась и увидела, как девочка верхом на огромном черном жеребце скачет к ограде на другом конце аллеи. Мейси ахнула, но тут же с облегчением вздохнула: взяв преграду с запасом не меньше фута, всадница умело приземлилась, перевела лошадь на легкий галоп, потом, сделав круг рысью, подъехала ближе. Девочка тяжело дышала, но улыбалась, ее темнокаштановые волосы волнами спадали на плечи. Она была одета в светлые шерстяные бриджи для верховой езды, черные кожаные сапоги, белую рубашку и коричневый пиджачок. Шею девушки обвивал шарфик.

— Здравствуйте, вы, должно быть, мадемуазель Мейси Доббс? — произнесла она на безупречном английском. Спешившись, девочка похлопала жеребца по шее и протянула Мейси руку. — Меня зовут Паскаль Клеман, и я рада вас видеть.

— Я тоже рада, мадемуазель Клеман, хотя, нужно сказать, вы меня несколько напугали.

Девушка беззаботно рассмеялась.

— Что вы! Мой Луи — умница, сделает все, что угодно.

Из ворот конюшни вышел конюх. Паскаль обняла коня за шею, скормила ему кусок сахара и отдала поводья конюху.

— Merci, мсье Шарль. — Она повернулась к Мейси. — Мы скакали по полям каких-то два часа, всего ничего. — Она замолчала и лукаво улыбнулась, слегка озадачив Мейси. — Идемте, мадемуазель Доббс, я вас познакомлю с бабушкой. Она наверняка за нами наблюдает. Мне влетит и за прыжок, и за то, что я вас не отпускаю.

По дороге к дому Паскаль спросила:

— Можно называть вас Мейси?

Мейси едва сдержала улыбку.

— Боюсь, бабушка не одобрит, мадемуазель Клеман.

Паскаль расхохоталась, запрокинув голову.

— Ах, вы правы!

Шагая рядом с юной француженкой, Мейси не могла поверить, что той всего тринадцать лет. Ростом почти с Мейси, она ступала легко и грациозно и обладала дерзким чувством юмора, хотя именно оно и выдавало ее возраст.

— Говорят, вы общались с капитаном Девинье. — Она бросила взгляд на Мейси, провела языком по передним зубам и хихикнула.

Мейси тоже не сдержала смеха.

— Да, приятный человек.

Паскаль пожала плечами. Мейси украдкой посмотрела на девочку. Да, уверенности в себе ей не занимать, хотя война лишила ее родителей. В возрасте Паскаль Мейси тоже потеряла дорогого человека, но боль утраты до сих пор не прошла, словно все случилось вчера. Авриль Джарвис лишилась матери из-за отчима, который отправил девушку на улицы Лондона. А эта юная жизнерадостная француженка весело смеется. Впрочем, возможно, так она борется с горем и не дает ему отравить свою жизнь. Вполне в духе Эндрю.

— Grandmère[17], я ее нашла!

Паскаль, махнув рукой, подмигнула дворецкому и провела Мейси в просторную гостиную, заставленную старинной мебелью. На полу стояли огромные китайские жардиньерки с цветами. Тем не менее комната была светлой, с бледно-сиреневыми портьерами. За высокими стеклянными дверями виднелся ухоженный сад. Мадам Шанталь Клеман сидела в кресле, укрыв колени сиреневым пледом. Серебристо-седые волосы элегантно собраны в свободный узел на затылке; под расстегнутым воротничком светло-серой шелковой блузки мерцало ожерелье из аметистов и жемчуга; лиловая шерстяная юбка почти полностью закрывала фиолетовые атласные туфли. При виде Паскаль с ее «находкой» мадам Клеман сняла очки и положила книгу на край стола.

— Паскаль, милая, успокойся. Я уверена, что наша гостья не потерялась и ты еще успеешь ей надоесть. — Шанталь Клеман повернулась к Мейси, приветливо улыбаясь, и взяла ее руки в свои. Темно-серые глаза пожилой женщины сияли. — Enchantée[18], мадемуазель Доббс. Рады приветствовать вас в нашем доме. Благодаря вам у нас появилась возможность попрактиковаться в английском языке.

— Спасибо, что пригласили меня, мадам.

Шанталь Клеман кивнула и посмотрела на Паскаль.

— Дорогая моя, в таком наряде ты за стол не сядешь, это не подобает леди. Будь добра, иди к себе в комнату и возвращайся к нам только после того, как станешь хоть немного похожа на элегантную девушку, какой я пытаюсь тебя воспитать.

Паскаль поцеловала бабушку в щеку, помахала Мейси и выбежала из комнаты. Пожилая женщина в притворном отчаянии покачала головой. Мейси сразу поняла, что она обожает внучку, восхищается ее энергией и жизнерадостностью и что именно эта любовь поддерживает девочку.

— Так мило, что вы пришли, но, боюсь, день будет утомительным. В нашем городке мало народу, правда, иногда туристы наезжают, да и тех не так уж много, что бы вам не рассказывали капитан Девинье или мадам Тьерри. В общем, все друг друга знают. Паскаль была в восторге, когда узнала, что среди нас появилась англичанка.

Мадам Клеман улыбнулась и по тому, как она подняла подбородок и слегка выпрямилась, Мейси уловила перемену в ее поведении. Пожилая женщина откинула плед, взяла с кресла палку и встала.

— Давайте подойдем к окну, мадемуазель Доббс. Вскоре позовут к столу, так что у нас всего несколько минут, пока егоза не вернулась.

Подойдя к окну, они какое-то время молчали. Мейси очень хотелось сказать что-нибудь про сад, декоративный пруд, скульптуры, виднеющийся справа лабиринт и дорожку к розарию, вдоль которой росли фигурно подстриженные деревья, но она ждала, когда заговорит хозяйка.

— Что привело вас в Сент-Мари, мадемуазель Доббс? Вы же не en vacances[19]?

Взглянув на нее с легкой улыбкой, Мейси ответила:

— Вы прекрасно знаете, зачем я приехала. Если новости в вашем городе разносятся быстро, то вам уже сказали, что я ищу информацию о британском летчике, который разбился на вашем поле во время войны.

— О, вот женщина, которая говорит без обиняков. Вы точно англичанка? — Мадам Клеман подняла брови и рассмеялась. — Наверняка вас заинтересовал мой садовник, Патрис.

— Патрис?

— Да. В этом случае война обернулась для меня везением — его ранило в битве на Марне…

— Капитана Девинье тоже.

— Мужчины нашего городка одновременно ушли на фронт, воевали бок о бок, пока их не убили или не ранили. Те, кому повезло, вернулись домой.

Мейси кивнула.

— Все мои садовники тоже ушли воевать, — продолжила мадам Клеман, — и я обрадовалась, когда Патрис вернулся и захотел у меня работать. Немцам нравилось гулять в саду, там они забывали об ужасах войны.

— Немцам?

— Вы же знаете, мы жили на оккупированной территории.

— Конечно.

— Мой дом реквизировали для немецких офицеров, хотя мне позволили остаться. Точнее, меня попросили остаться в роли радушной хозяйки.

— Нелегко вам пришлось.

— Да, но во всяком положении есть свои преимущества. — Мадам Клеман повернулась к Мейси. — Можно узнать много интересного от тоскующего по дому солдата, особенно если угостить его хорошим вином.

Мейси взглянула в серые глаза Шанталь Клеман, глаза, которые повидали немало горя.

— Вы очень отважны.

— Вы тоже, мадемуазель Доббс.

— Простите?

— Капитан Девинье сказал, что вы были сестрой милосердия. Очень смелый поступок, ведь вам пришлось солгать о своем возрасте.

— Да, — смущенно призналась Мейси, удивленная тем, как быстро пожилая женщина оценила ситуацию.

— Это ведь часть войны, не так ли? Нам всем приходилось лгать, чтобы добро и правда восторжествовали.

Какой-то миг Мейси молчала, потом попросила:

— Расскажите, что случилось с родителями вашей внучки. С ее матерью.

— С моей дочерью Сюзанной? Она была тихоней, не то что Паскаль. Темная лошадка, как сказали бы вы, англичане.

— Да.

Шанталь Клеман покачала головой.

— Это долгая история, мадемуазель Доббс, наспех не расскажешь. Сюзанна и другие жители нашего городка расстраивали планы врага, передавали сообщения союзным войскам и устраивали акты саботажа. К концу войны и оккупации в рядах захватчиков царил разброд. Они были в панике, и моя дочь сильно рисковала, но хотела продолжить работу отца Паскаль. Ее казнили вместе с мэром и еще одним человеком в назидание другим жителям. Немцы в последний раз продемонстрировали свою силу перед тем, как отступить. Нас освободили, но для Сюзанны война закончилась слишком поздно.

Она достала из кармана платок и вытерла глаза. Мейси хотела было задать еще один вопрос, но громкий топот, донесшийся с лестницы, возвестил, что Паскаль вот-вот ворвется в гостиную. Дверь распахнулась.

— Grandmère, я проголодалась! На стол уже накрыли, а я умираю с голоду! — Девочка обратилась к Мейси. — Правда, хорошее английское выражение? Умираю с голоду!

За едой они весело болтали, а Паскаль то и дело спрашивала: «Это ведь так называется?» и «Как будет по-английски?» Мадам Клеман заговорила о школе в Швейцарии, и Паскаль, надув губы, сказала, что предпочла бы жить на ферме, или на Ривьере, или вообще уехала в Америку.

— Хочу в Голливуд, чтобы увидеть кинозвезд!

Пожилая женщина в изнеможении вздыхала и шутливо препиралась с внучкой, но обе не забывали о Мейси и следили за тем, чтобы она тоже участвовала в беседе. Француженки оказались радушными хозяйками. По общему мнению, обед подошел к концу слишком быстро.

— Вы же еще придете, мадемуазель Доббс? Приходите завтра, пожалуйста!

— Не знаю, смогу ли. Видите ли, в четверг я уезжаю в Биарриц.

— Ой, Биарриц! Бабушка, можно, я тоже поеду, ну, можно?

— Конечно, нет! Вот только такой непоседы мадемуазель Доббс не хватает! Она едет по делам. — Мадам Клеман сурово воздела палец, показывая, что говорит серьезно.

— Честно говоря, я впервые в жизни еду отдыхать.

— Тогда вы обязательно должны прийти завтра! — Ожидая ответа, Паскаль нетерпеливо ерзала. — Ну, пожалуйста! Я покажу вам шато и расскажу все свои секреты!

— А, радости тринадцатилетних: всегда какие-то секреты, правда, Паскаль?

Мадам Клеман подошла к двери, чтобы избавить Мейси от бурной настойчивости девочки.

Мейси улыбнулась, натягивая берет.

— Вы выкручиваете мне руки, мадемуазель. Я приду завтра утром, но в полдень мне нужно будет уйти.

Мадам Клеман наклонила голову:

— Вы очень любезны, мадемуазель Доббс. Спасибо.

— Что означает «выкручивать руки»? — недоуменно спросила Паскаль.

Мейси улыбалась всю дорогу, пока шла через поля к городку. Хотя в недосказанной Шанталь Клеман истории об отваге и самопожертвовании осталось много непонятного, общество Паскаль не могло не поднять настроение. Но с другой стороны, а не старалась ли Паскаль просто обрадовать бабушку? Вероятно, девочка считает, что должна стать утешением для пожилой женщины, потерявшей единственную дочь. Мейси еще раз остановилась там, где пламя горящего британского самолета опалило землю. Да, похоже на то — Паскаль изо всех сил старается украсить жизнь Шанталь Клеман. И еще кое-что пришло на ум Мейси, когда она думала о прошлом, стоя в тишине, которую не нарушало ничего, кроме шелеста ветра в кронах деревьев и трелей жаворонка в небе. Она вдруг вспомнила первые дни в колледже и кипучую веселость своей подруги Присциллы.

Свернув за угол перед пансионом, Мейси с бьющимся сердцем торопливо шагнула в тень. На противоположной стороне, вне зоны обзора из верхних окон, стоял какой-то мужчина. Да, тот самый, которого она видела в Париже. Должно быть, вчера в саду тоже был он, а сейчас стоит здесь, наблюдает. Ждет ее, Мейси. «Впрочем, не такой уж он и хороший сыщик, иначе бы последовал за мной через поля». Увидев, что приближается автомобиль, неизвестный прижался к кирпичной стене. «А может, он и шел за мной. Или в этом не было нужды, он знал, куда я ходила». Мейси бросила на него последний взгляд, повернулась и торопливо пошла назад. Обойдя вокруг домов, она оказалась за гостиницей и вошла через кухонную дверь. Добежав до своей комнаты, Мейси схватила бинокль, выскочила на лестничную площадку и встала у окна. Опустившись на колени так, что из-за подоконника виднелась только ее голова, Мейси осторожно отодвинула кружевную занавеску и стала наблюдать за незнакомцем. Тот, напряженно озираясь, посмотрел на часы, окинул долгим взглядом дом и пошел прочь. Мейси задумчиво постучала биноклем по подоконнику. Бывает, что ты в чем-то уверен и без всякой причины. Мужчина, который шел по улице, казалось, ничем не отличался от остальных, но, как известно, походка, жесты и манера вести себя выдают происхождение человека. И незнакомец не был исключением. Мейси не сомневалась, что он англичанин, а не француз.

— Ах, мадемуазель Доббс, мадемуазель Доббс!

Мадам Тьерри зажгла газовый рожок у подножия лестницы и подошла к Мейси, которая и не заметила, что уже стемнело.

— Хотя у нас пока нет электричества, — добавила мадам Тьерри, — свет все же есть. И лучше его включить, иначе можно упасть.

— Конечно, мадам, вы правы!

Мадам Тьерри улыбнулась.

— А это вам. Как вижу, моя гостья пользуется успехом! Телеграмма из Angleterre[20].

Она протянула конверт Мейси.

— Спасибо.

— На ужин у меня суп и куриный паштет, простая крестьянская еда. Хотите попробовать или вас перекормили у мадам Клеман?

— Тарелочку супа я бы съела, примерно через час, мадам.

— Bon. Через час я вас позову.

— Merci beaucoup, madame.

Мейси пошла к себе в комнату и вскрыла телеграмму. Как и ожидалось, ее прислал Стрэттон.

КОМПТОН ПЕРЕДАЛ ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ТЧК ПРОВЕЛ НЕГЛАСНОЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ СОГЛАСНО УКАЗАНИЯМ ТЧК ДОЛОЖУ ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ТЧК БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ ТЧК СТРЭТТОН

К своему удивлению, она уснула довольно быстро, видимо, веселый смех Паскаль Клеман помог снять нервное напряжение. Но прежде чем Мейси погрузилась в сон, в ее мозгу мелькнули две осознанные мысли. Ей стало любопытно, почему Паскаль носит фамилию матери и бабушки, а не отца. А еще Мейси подумала о телеграмме Стрэттона и его предостережении.

Глава 19

Паскаль сидела на ограде у подъездной аллеи, как раз в том месте, где вчера пролетела по воздуху на своем вороном жеребце Луи. На ней было нарядное ситцевое платье в цветочек, давешний коричневый пиджак с засученными рукавами, на тронутых летним загаром ногах — коричневые кожаные сандалии. Каштановые волосы она заплела в косу, отчего выглядела совсем юной.

— Мадемуазель Доббс! Здравствуйте! — Девочка помахала рукой, спрыгнула с забора и побежала навстречу гостье. — Бабушка спит, проснется перед обедом.

— Она заболела? — спросила Мейси, приветствуя Паскаль традиционным поцелуем в одну щеку, потом в другую.

— Нет, бабушка всегда так делает. Она плохо спит, встает очень рано, вот и дремлет иногда по утрам час-другой. Она же старая.

Мейси рассмеялась.

— Да уж, в тринадцать лет все кажутся стариками!

Паскаль наморщила нос, ухмыльнулась и, взяв Мейси за руку, вприпрыжку зашагала рядом.

— Я покажу вам дом. Знаете, он очень большой!

— Вижу. А почему ты не в школе?

— Я окончила лицей для девочек в Реймсе, и сейчас ко мне три раза в неделю приходит учитель. А через год я поеду учиться в Швейцарию.

— Как интересно! Ты, наверное, ждешь не дождешься?

Девочка пожала плечами.

— Нет, я хочу остаться с бабушкой, но она говорит, что я должна расправить крылья и что жизнь со старухой не для юной девушки. Но я люблю свой дом и, если уеду, буду волноваться за бабушку.

Мейси подумала, что Шанталь Клеман — мудрая женщина, но, слушая, как Паскаль говорит о планах на будущее, ощутила болезненный укол в сердце. «Я знаю, что ты чувствуешь». Она улыбнулась.

— Тебе понравится, даже не сомневаюсь. Бабушка права, тебе пора узнавать мир.

Паскаль взбежала по лестнице, ведущей к боковой двери, открыла ее и повернулась к Мейси.

— На самом деле эта затея — пустая трата времени. Все равно я вернусь сюда, чтобы управлять имением и землями, так зачем вообще куда-то ехать? Вчера я шутила, когда говорила о разных местах. Я хочу заботиться о бабушке. А какие вечеринки я буду закатывать!

Мейси рассмеялась и тряхнула головой, еще раз вспомнив о той, что была так похожа на Паскаль.

Осмотр дома, казалось, занял целую вечность. Они поднимались и спускались по лестницам, заглядывали в галереи и залы, полные мебели, укрытой пыльными белыми чехлами, шагали по бесчисленным коридорам и даже заглянули в громадный бальный зал.

— Вы умеете хранить секреты?

Паскаль наморщила нос, отчего ее веснушки почти слились, а выражение лица стало еще озорнее, чем раньше.

— Надеюсь, что да, мадемуазель Клеман.

— Если я покажу вам то, о чем даже бабушка не знает, обещаете, что никому не расскажете? — Девочка прижала руки к груди и взволнованно посмотрела на Мейси.

— Обещаю, — сказала Мейси, приложив руку к сердцу, которое учащенно забилось.

Паскаль кивнула и пальцем поманила Мейси за собой. Пройдя по узкому, отделанному деревянными панелями коридору, она вдруг опустилась на колени и нажала на дощечку. Та со щелчком отодвинулась. Мейси удивленно подняла брови. Она знала, что такие устройства существуют, но никогда их не видела и даже не предполагала, что наткнется на нечто подобное в ходе своей работы, а не в книге.

— Осталось со времен Французской революции, — пояснила Паскаль, сунув руку в отверстие за дощечкой.

Мейси представила рычаг или ручку.

— Понятно.

Согнувшись, они пролезли через открывшуюся дверцу и оказались в темном помещении. Пока Паскаль закрывала дверь, Мейси обнаружила, что может выпрямиться во весь рост.

— Подождите, я сейчас вернусь, — сказал Паскаль и исчезла, легко ступая по деревянным половицам. Затем что-то зашуршало, и девочка вернулась с зажженной керосиновой лампой. — Идем дальше.

Узкий проход привел в обшитую досками комнатку, двенадцать квадратных футов, не больше. Тяжелые, потрепанные шторы закрывали маленькое окошко, которое выходило на шиферную крышу. За ней вдали виднелись поля и даже то место, где погиб Рейф Лоутон. Мейси ничего не сказала, но внимательно оглядела комнату. Книжный шкаф с книгами на французском и английском, с одной стороны от него — старенькая кушетка, с другой — стол и буфет. Паскаль открыла буфет, где обнаружились чашки с блюдцами, тарелки, лоток со столовыми приборами. В нос ударил запах заплесневелых одеял и подушек. Мейси чихнула. Паскаль торопливо захлопнула дверцу.

— Ш-ш-ш! Не шумите!

— Что это за комната? Про нее кто-нибудь знает?

— Ну, бабушка точно, но она не знает, что я тоже знаю.

— И этой комнатой пользовались во время революции?

— Наверное… А если спросить у бабушки, то она узнает, что мне известно про комнату.

— Как ты ее нашла?

Паскаль беззаботно пожала плечами, села и похлопала ладонью по кушетке рядом с собой.

— Случайно, когда в детстве играла с игрушками.

— Понятно.

Мейси села рядом с Паскаль.

— Думаю, сюда приходила моя мама, я нашла ее книги.

С этими словами девочка вскочила и достала из книжного шкафа несколько сборников стихов.

— Они все на английском.

Паскаль кивнула.

— Конечно, мама свободно владела английским. А я знаю пять языков.

— Неужели? — только и могла сказать Мейси, уставившись на Паскаль, которая заглядывала через плечо, пока она листала книги.

— Ну да. Видите ли, мне это совсем не трудно, я просто знаю, и все. Сложно объяснить, но когда я слышу иностранную речь, я понимаю слова и предложения. — Девочка пожала плечами. — Мне нравится упражняться в языках, особенно использовать выражения, которых нет в учебнике. Вроде «выкручивать руки».

У Мейси пересохло во рту.

— Расскажи мне о своем отце, — шепотом попросила она.

Паскаль вспыхнула и, сжав губы, пристально посмотрела на Мейси, словно пытаясь прочитать ее мысли. Мейси, не дрогнув, встретила ее взгляд. Паскаль первой отвела глаза в сторону.

— Я о нем почти ничего не знаю, разве только то, что он был героем и погиб за Францию еще до моего рождения. А моя мама вместе с другими горожанами работала против немцев, вот они ее и убили. Мне положено знать только это.

Мейси с трудом сглотнула.

— А что не положено?

Паскаль скривила губы.

— Могу ли я вам довериться, мадемуазель Мейси Доббс?

— Конечно, мадемуазель Паскаль Клеман.

Девочка улыбнулась, потом вновь посерьезнела.

— Мой отец был садовником, калекой.

Мейси кивнула. «Так я и думала!»

— Они с мамой были здесь вдвоем. Поэтому-то мне и нельзя об этом знать. Не понимаю, почему бабушка никогда мне не говорила, что они вместе работали на благо Франции. Потом отца убили, когда он пытался спасти летчика, который разбился на нашей земле, а маму казнили через год, мне тогда было всего несколько месяцев.

— Твой отец погиб, спасая летчика?

— Мне известно, что садовник пытался его вытащить, но самолет взорвался.

Мейси молча покачала головой, встала, словно собираясь уйти, подошла к буфету, затем к книжному шкафу и остановилась, бросив прощальный взгляд в окно.

— У меня есть еще один секрет.

Паскаль взволнованно дышала. Мейси видела, что девочку распирает от детского желания поделиться секретом и осознания его важности.

— Да у тебя полно тайн! — с улыбкой заметила Мейси и успокаивающим жестом коснулась ее руки.

— Про этот секрет даже бабушка не знает.

Мейси ничего не ответила, просто улыбнулась, чтобы приободрить девочку.

Та вскочила на ноги и отодвинула книжный шкаф в сторону. Поначалу Мейси ничего не увидела, но Паскаль нажала на панель, открыв маленькую дверцу. Девочка легла на живот, достала из заднего кармана спички, зажгла одну и знаком велела Мейси лечь рядом. Вдвоем они заглянули в тайник. Паскаль вытащила оттуда толстый блокнот в кожаном переплете и перевязанную лентой пачку фотографий, которую вручила Мейси.

Некоторые снимки сделали в студии, другие — любительские — где-то на природе. Сперва Мейси приняла изображенную на них женщину за Шанталь в молодости, потом догадалась, что это Сюзанна Клеман, мать Паскаль.

— Ты видела эти фотографии? — спросила Мейси.

Паскаль кивнула.

— На одних моя мама, на других — жители деревни. Еще там есть фото человека, который, возможно, приходится мне отцом.

— А, теперь понятно, почему ты так решила, — сказала Мейси, перебирая снимки.

— Думаете, я на него похожа?

Мейси улыбнулась.

— Немножко.

Она отвела взгляд. «Ты больше похожа на свою тетю».

— У бабушки есть фотографии, где я совсем маленькая, с мамой. Конечно, я родилась не здесь, а в Реймсе.

— Ясно, — кивнула Мейси, взяв блокнот в кожаном переплете. — А это что такое? Ты читала?

Паскаль вспыхнула.

— Попробовала, но там ничего не понятно.

Мейси полистала страницы, время от времени останавливаясь, чтобы прочитать предложение или ткнуть пальцем в слово.

— Да, ты права.

Она закрыла блокнот и повернулась к Паскаль.

— Не возражаешь, если я возьму это почитать? Думаю, у меня получится. Когда мы вновь увидимся, я тебе все объясню.

— Вы ведь уезжаете в Биарриц?! — удивилась девочка.

Мейси положила руку на плечо новой подруги.

— Я вернусь через несколько дней.

— Честно?

Притянув девочку к себе, Мейси сказала:

— Обещаю, что обязательно верну тебе блокнот. А я всегда держу слово.

Паскаль порывисто обняла Мейси за талию.

— Я верю вам, мадемуазель Доббс.

Мейси сунула блокнот в сумку и вышла из комнаты следом за Паскаль. Они вновь прошли по коридорам, спустились в холл по другой лестнице, и Мейси уже хотела попрощаться, как в дверях гостиной появилась Шанталь Клеман. На ней была бледно-розовая блузка с высоким воротником и длинными манжетами, шерстяная юбка в розовую и серую крапинку, на плечи накинута светлая шаль. Пожилая женщина опиралась на трость, но держалась очень прямо, не сутулясь.

— А, вот ты где. Наверное, замучила нашу гостью? — Она улыбнулась девочке, затем посмотрела на Мейси. — Рада видеть вас снова. Надеюсь, моя внучка не дала вам скучать.

— Что вы! Паскаль — превосходная хозяйка. У вас великолепный дом, мадам Клеман.

— Этот замок уже несколько веков принадлежит нашей семье, но он слишком велик для нас двоих и, конечно, слуг. Думаю, что и в Англии большие поместья остались в прошлом.

— Вы правы. Столько людей не вернулось с войны, да и экономическая ситуация…

Шанталь покачала головой.

— Везде одно и то же. А когда меня не станет, эта обуза перейдет к Паскаль.

Девочка бросилась к бабушке.

— Нет-нет, с тобой ничего не случится, я не допущу!

Мадам Клеман рассмеялась.

— Ax, chérie, а я пока и не собираюсь тебя оставлять! — Она повернулась к Мейси. — Значит, она поведала вам все свои секреты?

— Парочку. — Мейси подмигнула Паскаль. — Но я обещала никому не рассказывать.

Еще несколько минут они поддразнивали Паскаль, затем Мейси сказала, что ей пора идти — нужно подготовиться к поездке в Биарриц. Она расцеловала Паскаль в обе щеки, повернулась к Шанталь, и та обняла ее свободной рукой. Поцеловав Мейси в щеку, мадам Клеман торопливо коснулась губами другой щеки и прошептала:

— Тайны шато остаются в шато, мадемуазель Доббс.

Мейси отодвинулась, еще раз улыбнулась Шанталь и кивнула. «Хотела бы я узнать ваши секреты, мадам Клеман».

На пути в пансион Мейси несколько раз останавливалась, проверяя, не следят ли за ней. Она пересекла задний двор, вошла через кухонную дверь и очень удивилась, увидев, что капитан и мадам Тьерри пьют кофе за выскобленным сосновым столом.

— Bonjour, мадам, капитан Девинье.

— Bonjour, мадемуазель Доббс. Как ваши дела? Я слышал, что завтра вы уезжаете из Сент-Мари. — Девинье коснулся языком десны, где не хватало зубов, и улыбнулся, плотно сомкнув губы.

— Да, съезжу en vacances в Биарриц, потом вернусь в Сент-Мари. — Она повернулась к мадам Тьерри. — У вас найдется для меня комната, а может, и две? Дней через пять?

Мадам Тьерри посмотрела на полицейского и перевела взгляд на Мейси.

— Ну конечно! Я всегда буду рада видеть вас у себя в гостинице, мадемуазель Доббс. Вы приедете не одна?

— Да, со своей старой подругой. Думаю, ей понравится в Сент-Мари. — Мейси повернулась к Девинье. — Я не знала, что садовник мадам Клеман погиб, пытаясь спасти британского летчика.

— Верно. Разве я вам не сказал? — Девинье развел руками. — Неужели это так важно?

Мейси покачала головой:

— Нет. Отец летчика будет рад услышать, что кто-то пытался спасти его сына, но огорчится, узнав о гибели этого человека.

— Мы все пытались, но было уже поздно.

— Да, вы очень отважные люди. — Мейси улыбнулась мадам Тьерри и капитану Девинье. — Простите, мне пора собирать вещи к завтрашнему отъезду.

Она вышла из кухни и торопливо поднялась по лестнице. Заперев за собой дверь, вытащила из портфеля несколько листов бумаги, потом достала из сумки блокнот в кожаном переплете и положила на стол. Отодвинула стул, подошла к умывальнику, плеснула в лицо пригоршню холодной воды и вытерлась свежим полотенцем с кружевной каймой. На тумбочке у кровати стоял стеклянный кувшин с питьевой водой; Мейси налила себе полный стакан и выпила маленькими глоточками, расхаживая по комнате.

Судя по всему, садовником Патрисом был не кто иной, как Питер Эвернден. В этом Мейси даже не сомневалась. Но вот тот факт, что садовник погиб вместе с Рейфом, стал для нее новостью. Правда ли это? Мейси сосредоточенно мерила шагами комнату. Что, если… если Питер не погиб, но его положение оказалось под угрозой из-за того, что он присутствовал на месте крушения самолета? «Нет, не то, давай к началу». Что он делал в Сент-Мари? «Еще раньше». Питер Эвернден был агентом разведки? Мейси ходила, останавливалась, потом вновь начинала ходить, сводя воедино догадки, которые появились несколько дней назад, и новые факты. Сердце заколотилось сильнее, когда она вернулась к подозрению, возникшему еще до приезда в Париж. «Что, если Морис завербовал Питера потому, что узнал от меня о его способностях к языкам?» Она прижала ладонь ко рту и поставила стакан, потом вновь закружила по комнате, обхватив себя руками и потирая плечи. «Допустим, Питера перевели в разведку и он пытался сообщить об этом Присцилле на их особом с братьями языке». А вымышленное имя «Патрис» взял в честь брата, основавшего их мальчишеское тайное общество. В обличье «инвалида войны» Питер стал своим среди местных жителей, человеком, который сражался вместе с односельчанами и вернулся раненый. Он встретил Сюзанну Клеман, влюбился, от их союза родилась Паскаль. Знал ли он перед смертью, что его возлюбленная ждет ребенка? Может, и знал. Мейси вспомнила, как Присцилла объясняла, почему ее братьев назвали Питером, Патриком и Полом. «Все имена начинаются на “П”, это семейная традиция, к тому же так проще заказывать метки на школьную форму. Должно быть, все учителя вздыхали: “Ох, еще один П. Эвернден!”»

Мейси быстро сопоставила события, представила, как во время войны судьба пересекла пути двух человек, каждый из которых был профессионалом в своем деле. Она же, судьба, привела скорбящих родственников к Мейси, а потом направляла ее расследование до этой самой минуты, когда правда вышла наружу. Долгое время Мейси не спешила с выводами, но сейчас приходится признать очевидное. «Рейф мастерски выполнял посадку с последующим взлетом. Он доставил Питера на вражескую территорию. Они не были знакомы, скорее всего даже в лицо друг друга не знали». Она встала у окна. «Позже, когда самолет Рейфа подбили, он решил, что нужно попытаться сесть и лучше на уже знакомое поле, туда, где, возможно, окажут помощь, если повезет выжить».

Снизу донеслись приглушенные голоса капитана Девинье и мадам Тьерри, хлопнула входная дверь. Мейси вышла на лестничную площадку, отодвинула кружевную занавеску и в тусклом свете сумерек увидела, как Девинье пересекает мощеную улицу. Вдруг из того же переулка, что и вчера, вышел какой-то человек, присоединился к капитану, и они вместе зашагали к полицейскому участку.

Мейси вернулась в комнату, заперла дверь и утерла пот со лба, нечаянно задев подживший рубец, который тотчас начал кровоточить.

— Вот черт!

Она схватила влажное полотенце и прижала ко лбу. Нужно быть очень внимательной, постараться, чтобы никто не узнал об ее открытиях раньше времени и не усомнился в ее добросовестности. И еще нужно быть предельно осторожной. «Неужели мной интересуются спецслужбы? Война закончилась двенадцать лет назад, какие здесь могут быть секреты?»

Мейси села, открыла блокнот в кожаном переплете и взяла ручку. Когда она начала работать у Мориса, он каждую пятницу давал ей задание, которое требовалось выполнить до понедельника, как домашнюю работу в школе. Но первым делом нужно было разгадать шифр — все задания кодировались. Шифр бывал цифровым, буквенным или комбинированным. «Необходимо тренировать мозг, как спортсмен тренирует тело — мышцы растягиваются, пока не устанут, потом вновь напрягаются. Без гибкого и подвижного мышления в нашей работе не обойтись. Эти задания помогут его совершенствовать».

Она принялась за расшифровку записей.

Глава 20

Мейси подняла голову от стола. Шесть часов утра. Когда ее сморило? Поздно вечером она прервалась только для того, чтобы поужинать тарелкой восхитительного супа мадам Тьерри и собрать чемодан для завтрашнего отъезда, потом вновь продолжила работу.

Шифр в блокноте с кожаным переплетом оказался не таким сложным, как она ожидала, и основывался на замене одних букв другими в определенном порядке. Трудность заключалась в том, что для каждой страницы, а порой и для слова порядок был разный, в зависимости от содержания записи. Иногда использовался шифр пять-четыре-три-два-один, например, фамилию «Доббс» нужно было бы написать как «Итдгт» — «И» отстоит на пять позиций от «Д», и так далее. Если же первой буквой в слове была «Я», шифр начинался с первой буквы алфавита. Потом порядок менялся. В общем, несмотря на сравнительную простоту кода, расшифровка записей потребовала много времени. «Собственно, никто не должен был найти этот дневник», — подумала Мейси. Обнаружив тайник, Паскаль доказала, что детское любопытство иногда превосходит профессиональную подготовку взрослого. По правде говоря, странно, что дневник вообще существовал, но благодаря ему Мейси узнала, где найти подтверждение того, что это был именно Питер и чем он занимался.

Она протерла глаза, отгоняя остатки сна, потянулась. Ей снова снились сны. Сны или кошмары? В одном из них мать шла впереди, потом повернулась и позвала: «Давай, Мейси, быстрее! Не отставай!», но как Мейси ни старалась, догнать ее не смогла: ноги словно свинцом налились. Она бежала, оставаясь на месте, а когда взглянула вниз, то увидела, что ее ноги засасывает кровавая жижа. «Давай, Мейси, иди сюда!» Она боролась изо всех сил, пытаясь выбраться и догнать маму, но та взяла за руки двух других девочек и ушла с ними. Мать уходила вдаль, держа девочек за руки. Потом все трое обернулись и поманили Мейси к себе. Они улыбались, и Мейси узнала девочек — Авриль Джарвис и Паскаль Клеман. «Давай, Мейси, не отставай».

Она вздрогнула и посмотрела на часы. Все в порядке. Это всего лишь сон, который уже закончился. Она чересчур устала и выпустила дракона на свободу. Мейси понимала, что стоит уснуть, и кошмары вернутся. Нужно сохранять ясный ум. Такси приедет не раньше половины девятого. Времени как раз хватит, чтобы добежать до леса и найти место, о котором говорилось в дневнике Питера. Она должна сдержать данное Паскаль слово и никому не рассказывать о дневнике, зато теперь ей известно, где искать доказательства того, что Питер Эвернден был здесь во время войны.

Надев шерстяные брюки, блузку, жакет, удобные туфли, шарф и берет, Мейси в очередной раз вышла из дома через заднюю дверь. Похрапывающий Филипп втянул носом воздух и пошевелился, когда она проходила мимо, но так и не проснулся. Мейси выскользнула из калитки и торопливо зашагала к деревьям за местом крушения британского самолета. Светало, и сквозь поднимающийся над полями туман виднелись расплывчатые тени. Запели птицы, издалека доносились голоса крестьян, но Мейси вдруг почувствовала себя одинокой.

Казалось, деревья сомкнулись еще теснее, словно защищая лесной приют от холодного ветра. Мейси повернула направо, к изгороди, и, внимательно ее оглядев, принялась считать. Некоторые столбики явно меняли, но в целом изгородь выглядела так же, как в начале века, когда ее только поставили. «Двадцатый. Повернуть к лесу». Мейси подлезла под изгородь. Нужно найти приметный дуб, он очень старый, возможно, прародитель здешнего леса. Сухие листья шуршали под ногами, и всякий раз, когда Мейси слышала шорох или хруст веток, она замирала и прислушивалась, выдыхая клубы пара и чувствуя, как колотится сердце.

«Должно быть, здесь. Вот он, самый большой дуб». Мейси обошла дерево, затем опустилась на колени между двух корней, ища место у самой земли, где кора на стволе отошла, образуя подобие маленькой дверцы. «Эльфова дверь», как говорили деревенские ребятишки в Челстоуне, уж больно это напоминало вход в сказочный мир. Точно, здесь.

Мейси достала из кармана складной нож, выбрала самое большое лезвие, разгребла прелую листву и начала копать. Работать пришлось недолго — примерно на футовой глубине, когда она ладонями вычерпывала землю, пальцы задели металл. «Вот оно!» Мейси еще раз огляделась и аккуратно очистила крышку коробки. «Да, то, что нужно». На часах было около семи. Лишь бы не испачкаться, да и нельзя, чтобы кто-нибудь заметил, как она выходит из леса. За ней, похоже, все еще следят. Сунув нож и жестянку в карман, Мейси засыпала ямку землей и набросала сверху листьев. Вновь огляделась, испуганно вздрогнув, когда из кустов неподалеку выскочил кролик, и поспешила прочь. Перебравшись за изгородь, она бросила взгляд по сторонам и побежала к домам, держась поближе к стене из грубого камня. У самого двора мадам Тьерри Мейси посмотрела назад и, щурясь от яркого утреннего солнца, заметила, как какой-то человек торопливо пересек поле и юркнул в лес. Англичанин! Она взглянула на часы, искренне желая, чтобы такси приехало пораньше.

Она поднялась к себе в комнату и, тяжело дыша, прислонилась к запертой двери. Вещи Мейси собрала заранее и потому решила умыться и ждать, пока мадам Тьерри не скажет, что такси ждет. Нет никакой необходимости выходить из дома. Она положила жестянку на стол, но, подумав, сунула обратно в карман. Плеснула в лицо водой из чаши, промокнула щеки кружевным полотенцем, еще раз помыла руки и вычистила ногти специальной щеточкой, которую заранее положила вместе с мылом в фарфоровую мыльницу. Вытащила из кармана коробку и ополоснула, чтобы смыть грязь. Поначалу Мейси хотела вылить грязную воду в туалет на лестничной площадке, но потом передумала.

Вытерев жестянку кружевным полотенцем, Мейси покрутила ее в руках, рассматривая крышку. В тысяча девятьсот четырнадцатом году все британские солдаты получили на Рождество такие жестянки с рельефным портретом принцессы Марии[21], окруженным лавровым венком, и названиями стран-союзниц в войне против Германии. Солдаты и офицеры получали разные подарки. Что досталось Питеру Эверндену: унция табака и трубка или карандаш и пакетик конфет? Мейси перевернула коробку. Она была примерно пять дюймов длиной, три дюйма с четвертью шириной и глубиной в один дюйм с четвертью. Металл окислился и позеленел, но Мейси сумела открыть крышку, под которой обнаружился маленький кисет из хлопчатобумажной ткани. Кремовую ткань покрывали пятна ржавчины, но горловина кисета раскрылась без особого труда. Мейси потрясла мешочек, и на ее ладонь выпала цепочка с двумя маленькими дисками. Мейси улыбнулась. То, что она искала и знала, что найдет: именные жетоны Питера Эверндена. Секретные агенты обычно их не носили, хотя жетоны им выдавали. Как правило, разведчик прятал свой жетон неподалеку от места проведения разведоперации, рассчитывая, что в случае его поимки или гибели жетон найдут, хотя в подобных случаях родственники получали извещение о пропаже без вести. Как Мейси узнала из зашифрованных записей, Питер Эвернден отправился на очередное задание, не успев забрать из тайника жетоны, хотя надеялся, что их найдут. По странной прихоти судьбы ключ к тайнику отыскала дочь Питера, которую он никогда не видел. Мейси бережно уложила жетоны и кисет в жестянку, завернула ее в блузку и спрятала на дне чемодана.

Мейси раздумывала, как лучше поговорить с Присциллой. Вне всякого сомнения, ее импульсивная подруга немедленно примчится в Сент-Мари, чтобы увидеть Паскаль, и вряд ли это обрадует Шанталь Клеман. В серых глазах хозяйки шато светилась непреклонная решимость женщины, которая ничего не боится, даже вражеской армии в собственном доме. Нет, нужно сдержать Присциллу и обсудить сложившееся положение вещей с Шанталь, прежде чем подруга приблизится к шато хоть на милю. И все же Присцилла должна встретиться со своей племянницей.

Мейси расхаживала по комнате, ожидая, когда подъедет такси, водитель назовет ее имя и мадам Тьерри позовет ее вниз. Вдруг она вспомнила о Рейфе Лоутоне. В дневнике Питера нашлась интересная информация о летчике и разбившемся самолете. Это стало самой занимательной частью расследования. Похоже, несколько ниточек тянутся в одном направлении, а интуиция и судьба действуют сообща, хотя порой кажется, что Мейси передвигают, как пешку в чужой игре.

Водитель приехал точно в назначенное время, и, попрощавшись с мадам Тьерри и слюнявым псом, Мейси отправилась в Реймс. Билет она купила заранее и потому провела на перроне лишь несколько минут, дожидаясь, когда пронзительный свисток возвестит о начале долгого пути в Биарриц с пересадкой в Париже. Мейси нашла купе и села у окна, чтобы лучше видеть платформу. Как только дежурный по станции дал свисток и взмахнул флажком, она закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Впрочем, облегчение оказалось недолгим: едва поезд тронулся, раздался возглас дежурного, свисток, дверь вагона открылась, потом снова захлопнулась. Опоздавший пассажир на ходу запрыгнул в поезд. «Наверняка мужчина, — подумала Мейси, — женщина не стала бы так рисковать». Двое не успели бы, но никакой дежурный со свистком не остановил бы путешественника-одиночку, желающего непременно попасть в вагон. Может, это тот самый англичанин? А может, просто молодой человек, который еще не знает, как хрупка жизнь, юнец, спешащий в другой город, чтобы увидеться с возлюбленной или на поиски работы? Мейси вновь откинулась на спинку кресла, сжимая ручку черного кожаного портфеля, где лежал дневник Питера Эверндена, и закрыла глаза. «Не позволю, чтобы мне помешал страх».

Она почувствовала запах Атлантического океана задолго до того, как вдали показались барашки волн; ветер гнал их прямо к берегу. В воде отражались облака и солнце. Как только поезд остановился, на платформу высыпали уставшие с дороги мужчины, женщины и дети. Двери вагонов хлопали, носильщики таскали баулы, саквояжи и шляпные коробки, а один вез на тележке огромный кофр, на котором восседал лохматый черный пес. Вопреки всей этой суматохе Мейси не спешила, хотя прекрасно знала, что на вокзале ее с нетерпением ждет Присцилла. Мейси дождалась, пока толпа рассеется, сняла с багажной полки коричневый кожаный саквояж, подхватила портфель и сумочку и направилась к выходу из вагона. Оглядевшись, она спустилась на перрон и торопливо зашагала туда, где договорилась встретиться с подругой.

Мейси шла до тех пор, пока не увидела вдалеке Присциллу, и сразу успокоилась. Она рассчитывала, что подруга не переусердствует с приветствиями, но та, как всегда, пылала энтузиазмом. Она поспешно отбросила окурок и рванула навстречу Мейси. Мейси про себя отметила, что подруга прекрасно выглядит: распущенные волосы до плеч, кремовый берет, широкие шерстяные брюки цвета слоновой кости, свободный синий кардиган с кремовой отделкой, подпоясанный чуть ниже талии. Шею подруги обвивал синий шелковый шарф, на узких ступнях — синие туфельки в тон. Изящные запястья украшали браслеты, под звон которых Присцилла приблизилась к усталой путнице, снимая на ходу темные очки.

— Милая, почему ты задержалась? Я прождала целую вечность, не меньше! У Дугласа простуда, пришлось оставить его без присмотра — няня по-прежнему влюблена и взяла выходной, чтобы заняться бог знает чем со своим очередным ухажером. Хотя, честно говоря, мы действительно задолжали ей выходной. — Присцилла, тараторя без передышки, кивнула подбежавшему носильщику на багаж Мейси. — Да, кстати, как дела?

Она взяла Мейси под руку и повела к машине, беспечно припаркованной у вокзала: одно колесо на тротуаре, другим автомобилям не проехать.

— О Господи!

— В чем дело? — Присцилла повернулась к подруге, потом бросила взгляд на машину, черный «бугатти-ройял» с ярко-синей полосой на капоте. — Только не начинай! Да, она слишком большая и вычурная для меня. Честно говоря, я подумываю о том, чтобы ее продать и купить новую, поменьше. — Присцилла дала знак носильщику, и тот принялся укладывать багаж Мейси в машину. — По крайней мере она ездит. — Она вызывающе поглядела на Мейси. — Знаешь, на войне, когда я тащилась по грязи на своей старой санитарной машине и думала о том, сколько парней я не довезу на этот раз, я клялась, что больше никогда не сяду за руль. Потом, когда родились мои мальчики, я пообещала, что заведу приличный автомобиль на случай, если они вдруг заболеют или поранятся и нужно будет везти их к врачу.

Носильщик распахнул водительскую и пассажирскую двери. Одарив его щедрыми чаевыми, Присцилла завела мотор и повернула «бугатти» к дороге.

— Думаешь, сумасбродство? Ну и пусть! Захочу и куплю еще одну машину вдобавок к этой.

— Я уже поняла.

Присцилла посмотрела искоса на Мейси и перевела взгляд на шоссе.

— Знаю я тебя. Чуточку радостей жизни, и ты вновь готова надеть рубище и посыпать голову пеплом.

Какое-то время они молчали. Мейси расслабилась, с наслаждением вдыхая морской воздух.

— Ты, наверное, устала с дороги. Прости, что я на тебя так накинулась. — Удерживая руль левой рукой, Присцилла правой достала из серебряного портсигара сигарету, щелкнула серебряной зажигалкой, закурила и глубоко затянулась. — Это все из-за того, что я сгораю от нетерпения. У тебя есть новости о Питере?

Мейси улыбнулась. Она догадалась о страхах, надеждах и чаяниях подруги в тот самый миг, когда увидела, как та бежит навстречу. Не надо заставлять ее ждать.

— Все оказалось гораздо сложнее, Прис…

— Странно… — Присцилла нахмурила брови, отвлекшись от разговора.

— В чем дело?

Подруга посмотрела назад, потом вновь уставилась на дорогу.

— Впервые встречаю на этой дороге другую машину. Здесь всего-то два-три дома: наш, Краузеров — тоже экспаты, он служил в Месопотамии, — и какой-то испанской семьи, которая уже уехала на зиму.

Мейси оглянулась и увидела на некотором расстоянии черный автомобиль.

— Похоже, заплутавший турист, — пожав плечами, заметила Присцилла. — Ничего, доедет до конца дороги и сразу поймет, что не туда попал.

— Слушай, когда повернем, останови. А еще лучше — заедь куда-нибудь, хотя бы под деревья, так, чтобы нас не заметили.

— Что происходит?

— Присцилла…

Услышав встревоженный тон и свое полное имя, Присцилла прибавила скорость, свернула на боковую дорогу и остановилась за деревом. Подруги сидели молча, пока черный автомобиль не проехал мимо. В машине сидела пожилая пара: мужчина в сдвинутой назад шляпе и женщина, которая сосредоточенно разглядывала карту.

— Туристы, как я и говорила.

Закрыв глаза, Мейси откинулась на спинку сиденья, стиснула ладонь подруги, помолчала, затем сказала:

— Поехали домой, Прис. Я мечтаю о хорошей ванне, чашке чаю и о паре минут отдыха. Нам нужно о многом поговорить.

Присцилла завела мотор. «Бугатти» взревел и выехал на дорогу.

— К черту чай, Мейси. Мне необходим джин с тоником!

Глава 21

Хотя Мейси перенесла долгое и изнурительное путешествие, семейство Присциллы явно не собиралось давать ей спуску. Как только «бугатти» остановился у белой виллы на склоне холма, дверь открылась и трое мальчишек рванули навстречу машине. Они много слышали о подруге матери и теперь восторженно радовались ее приезду, не обращая внимания на доносящийся из дома голос отца, который просил их быть осторожнее.

— Мальчики! — громко и четко произнесла Присцилла, и дети сразу же успокоились и перестали засыпать Мейси вопросами о том, чем занимаются детективы.

— Мейси устала с дороги, и сперва говорить с ней буду я! Теперь быстро в дом, умойтесь, вымойте руки — и за ушами тоже, Тарквин Патрик Партридж! — а потом можете помочь. Скажите кухарке, что сами накроете стол к ужину. Бегом!

Присцилла покачала головой и улыбнулась. От внимания Мейси не укрылось то, что, обращаясь к сыновьям, подруга называет их полными именами, как будто хочет сохранить память о братьях. Всех троих мальчуганов назвали в их честь — Тимоти Питер, Томас Пол и Тарквин Патрик.

Мальчики послушно побрели к вилле. Вдруг Тимоти дернул Тарквина за ухо, завязалась потасовка, и вся компания побежала за дом, видимо, на кухню. Высокий мужчина спустился по ступенькам и подошел к машине, из которой Жиль, камердинер, доставал багаж. Мейси сразу же понравился Дуглас Партридж с его добродушной улыбкой и сияющими зелеными глазами. Он был одет в бежевые льняные брюки и белую рубашку с бордовым шейным платком, соломенная шляпа защищала его лицо от солнца. То, что левый рукав рубашки пустой, не бросалось в глаза благодаря его особому крою. Дуглас слегка прихрамывал и правой рукой опирался на трость. Как заметила Мейси, при разговоре он дышал тяжело и хрипло, что свидетельствовало о пораженных газами легких.

— Мейси, наконец-то! Я столько о вас слышал! Добро пожаловать в наш дом, хотя, надеюсь, Присцилла вас предупредила, что из-за трех наших лягушат он порой смахивает на психиатрическую лечебницу.

Дуглас обменялся с Мейси рукопожатием, на миг прислонив трость к ноге, потом наклонился к жене и поцеловал ее в губы. Поцелуй вышел недолгим, но Мейси смущенно отвернулась. Подруга рассмеялась, и, увидев, как она нежно гладит мужа по щеке, Мейси в очередной раз почувствовала, что события последних двух недель все глубже затягивают ее в бездонную пучину одиночества.

Сказав, что ему нужно сделать несколько звонков в Париж, Дуглас извинился и ушел. Присцилла обняла Мейси за плечи.

— Пойдем, я покажу тебе сад. Оттуда прекрасный вид на море. Дуглас будет работать у себя в кабинете до самого ужина. Через месяц в Лондоне выходит его новая книга, и он очень волнуется. Еще он написал не слишком лестную статью о выборах в Германии для журнала «Спектейтор».

Дорожка, обсаженная кустами лаванды и масличными деревьями, тянулась вокруг дома, стены которого были увиты цветущей бугенвиллией и страстоцветом. Выше по склону располагалась выбеленная терраса, к ней вели ступеньки. Еще одна лестница из грубо отесанного камня спускалась к ухоженному саду и небольшому винограднику.

Мейси не верилось, что еще вчера она пробиралась через поле в Сент-Мари, а кто-то следил за ней и, возможно, хотел убить. А сейчас, посреди всей этой идиллии, она должна говорить со своей лучшей подругой о смерти. Было заметно, что Присцилла сильно взволнована: она то и дело сжимала руки, ее пальцы дрожали, когда она показывала на местные достопримечательности, а рассказывая о том, как мальчики участвовали в сборе маслин, она нервно теребила обручальное кольцо.

— Может, присядем?

Мейси поправила челку, затем прикрыла глаза от низкого послеполуденного солнца. Яркие лучи вызывали у нее головную боль.

— Вот что тебе нужно! — Присцилла показала на свои темные очки. — У меня есть запасные, — сказала она и направилась к двустворчатым застекленным дверям дома.

Оклик Мейси ее остановил.

— Сядь, Прис. Пора поговорить о Питере. Ты больше не можешь ждать, а я не могу молчать. Я кое-что нашла.

— Я… — На Присциллу напал столбняк от одной мысли о предстоящем разговоре.

— Давай, подруга, садись сюда, рядом со мной. — Мейси, улыбаясь, похлопала по деревянной скамье, на которой лежали голубые и золотистые подушки. — А когда поговорим, отведи меня в мою комнату и, пока я буду принимать ванну, расскажешь все Дугласу.

Присцилла сглотнула. У нее пересохло в горле.

— Можно я схожу за выпивкой?

Мейси вздохнула.

— Хорошо, только быстрее.

Присцилла поспешила к вилле, а Мейси закрыла глаза. С того места, где она сидела, открывался вид на Биарриц; из открытых дверей доносилось позвякивание льда о стекло.

— На, держи! Предупреждаю, он крепкий!

Присцилла вручила Мейси бокал и села рядом с ней.

Мейси взяла подругу за руку.

— Я расскажу тебе все, что узнала, потом скажу, что мы будем делать. Но вначале хочу предупредить: в этот раз я не позволю тебе действовать без моего разрешения. Ясно?

— Понятия не имею, о чем ты, но обещаю, что буду тебя слушаться.

Присцилла сделала большой глоток. Мейси поставила нетронутый коктейль на столик рядом со скамьей и повернулась к подруге.

— Возможно, результаты моего расследования тебя ошеломят. Дата и место гибели Питера в извещении о пропаже без вести указаны неправильно. Это сделали специально для того, чтобы его прикрыть. Работая над основным расследованием, из-за которого, собственно, мне и пришлось ехать в Париж, я неожиданно узнала, что Питер был агентом британской разведки. Под вымышленным именем он действовал на оккупированной территории, в маленьком городке неподалеку от Реймса.

Мейси замолчала, давая Присцилле время свыкнуться с услышанным.

— Ох, Питер!

Присцилла поставила бокал на столик и прижала ладонь ко лбу.

— Полагаю, он сотрудничал с одной влиятельной особой из местных, которую завербовали для того, чтобы обеспечить поддержку населения и прикрытие самого Питера. Наверняка он действовал в очень опасной обстановке, хотя я мало что знаю о работе спецслужб.

Присцилла достала из кармана брюк полотняный носовой платок с голубой шелковой отделкой и вытерла глаза. Мейси глубоко вздохнула, у нее ныли плечи — на них тяжким грузом лежали результаты расследования, хотя она и делилась ими с подругой.

— И еще. Ему пришлось уехать из Сент-Мари после того, как британский летчик разбился, когда доставлял группе Питера партию почтовых голубей. Питер попытался его спасти, но был вынужден покинуть город, так как, если бы его разоблачили, все местное подполье оказалось бы под угрозой.

Присцилла покачала головой.

— Ах, мой храбрый Питер! Какие отважные люди!

— Да, очень отважные. Через год трех подпольщиков казнили.

Мейси снова замолчала, наблюдая за поведением подруги и прикидывая, как та поведет себя, когда узнает правду, потом продолжила:

— Среди погибших была подруга Питера, молодая девушка по имени Сюзанна Клеман.

— Подруга?

— Да, Питер ее любил.

— О Господи! — Присцилла заплакала и, сняв темные очки, стала вытирать слезы, которые градом катились по ее щекам.

— Присцилла, это еще не все.

— Я больше не выдержу!

— Выдержишь.

— Давай говори. — Она повернулась к Мейси, хотя так и не смогла унять слезы.

— У возлюбленной Питера родился ребенок, девочка, которую назвали Паскаль. Сейчас ей тринадцать лет, и она живет со своей бабушкой.

Присцилла перестала плакать, широко распахнула глаза, вскочила, выпустив руку Мейси, и суетливо, почти в истерике начала ходить туда-сюда.

— О Боже! Где она? Я должна к ней поехать. Должна ее увидеть! Она — моя семья, все, что осталось от Питера…

— Нет, не сейчас, — возразила Мейси мягко, но решительно.

Присцилла села, потянулась за своим бокалом и сделала большой глоток. Мейси продолжила так тихо, что подруге пришлось подвинуться ближе.

— Мы поступим так. Через несколько дней я вернусь в Сент-Мари. Я очень устала, Присцилла, а моя работа далека от завершения. Если помнишь, ты — второочередной клиент. Я поговорю с бабушкой девочки, Шанталь Клеман, попрошу, чтобы она с тобой встретилась. Готовься приехать в Сент-Мари через день-другой после меня, я тебя извещу. Девочку ты не заберешь, они с бабушкой обожают друг друга. Паскаль известно об отце, но она имеет право знать больше. Да, и еще…

— Что?

— Я пока не знаю, где погиб Питер, но обязательно выясню. Впрочем, Сент-Мари — самое подходящее место для памятника, тебе понравится.

Присцилла сделала последний глоток из почти пустого стакана.

— Думаю, ты права. Он ведь оставил там свое сердце, да? — Она покрутила бокал, почти мелодично звякнув кубиками льда, и спросила: — На кого она похожа, Мейси?

Мейси обняла подругу.

— На тебя. Вылитая ты!

После долгой горячей ванны Мейси завернулась в белый банный халат, вышла на балкон и посмотрела в сад. Уже стемнело, вдали мерцали огни города, а справа — свет в усадьбах по соседству. Время от времени огоньки автомобильных фар поднимались или спускались по склону холма. На подъездной дороге, что вела от дома Присциллы к шоссе, посторонних машин не обнаружилось.

Мейси мысленно вернулась к расследованию, решив, что оно напоминает жидкость, медленно льющуюся через воронку в подставленную чашку. В мыслях Мейси жизни Питера Эверндена и Рейфа Лоутона переплелись, словно по велению богов жизни и смерти, войны и мира. Если она правильно расшифровала дневник Питера, Биарриц хранил тайну, ключ к которой был у Присциллы, хотя сама она об этом даже не подозревала. Понаблюдав за огоньками еще немного, Мейси вернулась в комнату, чтобы переодеться к ужину.

На кровати Мейси ждал подарок Присциллы. Зная, что чересчур практичная подруга и не подумает взять с собой вечерний наряд, пусть даже и для поездки в Биарриц, Присцилла заказала у парижского модельера комплект, который идеально подходил Мейси. Длинные шелковые брюки темно-синего цвета дополняли светло-голубая блузка без рукавов и темно-синий жакет в восточном стиле длиной до бедер и с кушаком из той же ткани, что и блузка. На случай холода к ансамблю прилагались широкий светло-голубой кашемировый шарф и кашемировое вязаное пальто, которое при необходимости могло заменить шелковый жакет. Мейси покачала головой. Возможно, ей бы понравился этот костюм на ком-то другом, но сама бы она такой не купила, не говоря уже о том, что он ей не по карману.

Подарок вызвал у Мейси воспоминания о родителях. Потрогав изысканный наряд, она подумала о матери: ее безыскусная прелесть не нуждалась в роскошной оправе. По коже побежали мурашки. Мейси погладила ткань, задаваясь вопросом, сколько на самом деле стоит подарок, который придется с благодарностью принять. Ей показалось, что она вновь ощущает присутствие матери. Интересно, как бы отнесся отец к расточительности подруги, если бы вдруг узнал, что деньги, которые могли бы избавить его Жену от невыносимой боли, потрачены на одежду? Впрочем, Мейси понимала, что подарок — всего лишь попытка Присциллы заглушить свою собственную боль. К сожалению, Мейси придется усугубить эту боль, выпытывая у подруги информацию, которая, возможно, откроет правду о Рейфе Лоутоне.

Глава 22

Этим вечером мальчики не ужинали с родителями и Мейси, хотя Присцилла поспешила объяснить, что обычно они едят все вместе, — довольно редкая традиция среди их многочисленных друзей и знакомых, которые придерживались принципа «дети должны быть видны, но не слышны».

— Конечно, порой нам с Дугласом хочется пообедать, не разглядывая сопливые носы и не читая лекции о пользе овощей. К счастью, здесь еда намного лучше, и еще, если нам нужно отдохнуть от обязанностей мамочки и папочки, примерно в шесть мы пьем чай в детской, а поздно вечером, когда мальчики угомонятся и заснут, ужинаем в тишине и покое.

Слушая, как Присцилла пытается скрыть свое волнение за беззаботной болтовней, Мейси задумчиво поглаживала тонкую ножку хрустального бокала. Ее раздирали противоречия: с одной стороны, хотелось продолжить работу, с другой — вернуться в Англию, закрыть дела и двигаться дальше. Но куда? Она звонила Билли из Парижа и теперь не знала, огорчаться или радоваться тому, что дело Авриль Джарвис застопорилось. Самому Билли было известно о ходе расследования только из газет. Он сказал, что работает над интересной версией, но им пришлось закончить разговор в самый неподходящий момент — Мейси опаздывала на поезд.

Дуглас положил салфетку рядом с тарелкой для сыра и встал. Он снял трость со спинки стула и наклонился к Присцилле, которая подставила ему губы для поцелуя.

— Ну что ж, я вас оставлю, поговорите вдвоем. Только долго не засиживайтесь, денек выдался тяжелый, — сказал Дуглас и улыбнулся Мейси. — А вы, наверное, безумно устали.

Улыбнувшись еще раз, он вышел из комнаты.

— Похоже, Дуглас очень хороший человек, Присцилла. Ты сделала правильный выбор.

Присцилла потянулась за портсигаром, взяла его со стола и сразу же положила обратно.

— Дымлю, как труба. Пора бросать.

Она сделала глоток бароло, потом долила бокал до краев и хотела налить вина Мейси, но та закрыла фужер ладонью. Присцилла повернулась к подруге.

— Как я уже говорила, муж дает мне силы, он — моя опора и поддержка в этом мире, который как был, так и остался неспокойным.

Мейси кивнула.

— Дуглас знает, что я собираюсь еще больше разбередить твои раны?

— Да. — Присцилла постучала по портсигару. — Но я ко всему готова. Я даже не надеялась, что ты найдешь так много интересного. Я помогу тебе, исключительно из эгоистичных соображений: чем дальше ты продвинешься в расследовании, тем больше я узнаю о Питере и о том, где он погиб.

— Ты ведь подозревала, чем он занимается?

Присцилла вздохнула.

— Как ты догадалась?

Мейси покачала головой.

— Ты ведь знала, что здесь скрыта какая-то тайна. В Лондоне ты сама сказала мне об этом.

— Ну да, у меня были подозрения… Черт! — Присцилла схватила портсигар, вытряхнула сигарету, сунула в рот и прикурила от серебряной настольной зажигалки. — Бесполезно, не могу без сигарет.

— Расскажи мне о Биаррице.

— Что именно? Думаю, тебе лучше обратиться в туристическое агентство Томаса Кука.

— Я не это имела в виду. Почему ты выбрала именно Биарриц? Что привело тебя сюда?

— Мейси, ты прекрасно знаешь, почему я здесь. То есть…

— Ты могла бы уехать в Мадрид, в Канны, в Антиб или на Багамы — в любое место, куда сбегают люди определенного сорта, которых потрепала война. Почему именно Биарриц?

— Ну, если тебе так интересно… я подумывала о других местах, но с этим городом меня многое связывает.

Мейси подалась вперед, положив на стол крепко сжатые руки, и молча ждала, когда Присцилла продолжит.

— Наша семья часто отдыхала здесь летом. Мне было лет шесть, когда мы приехали в первый раз, как только у мальчиков закончился учебный год. Еле дождались! Папа снял виллу — примерно в миле отсюда, ближе к побережью. Мы жили там целых шесть недель, все лето! Конечно, сейчас все поменялось, настоящий курорт, а тогда это была сонная рыбацкая деревушка. Потом мы приезжали сюда каждое лето вплоть до тысяча девятьсот тринадцатого года. Конечно, нам всем было уже поздновато играть с ведерками и совочками, вот мы и шатались по местным барам с приятелями, которые снисходили до таких юнцов. Весело тогда было, прекрасные воспоминания… — Присцилла затушила окурок в пепельнице, взяла бокал и сделала глоток темно-красного вина.

— Может, скажешь, что значил для тебя Биарриц и что ты искала? Хотя бы пару слов.

— Зачем? Тебе пришла в голову очередная фантазия?

— Присцилла…

Подруга подтянула колени к подбородку, уперлась босыми пятками о край стула.

— Ладно. Прежде всего ощущение свободы. Знаешь, в юности, когда мы вырывались из школы — тебе вот не пришлось страдать в закрытой школе, счастливица! — и нас привозили сюда, в этот… этот оазис беспечности, мы делали все, что хотели, носились босиком, не знали ни забот, ни печалей. Мне захотелось все это вернуть, сбежать от кошмаров, от ноющей тоски. Я всех потеряла, и для меня было важно возвратить хотя бы частицу прошлого, хотя бы запах воздуха, пятно света на полу. Мне хотелось избавиться от горя.

У Мейси перехватило горло, она глотнула вина.

— Но, как тебе известно, я так и не нашла свободу на песчаном берегу, скорее на донышке бутылки… Пока не появился Дуглас.

— А Питер относился к Биаррицу так же, как ты?

— Да, конечно! Питеру здесь очень нравилось. Он легко сходился с людьми, не в последнюю очередь потому, что прекрасно владел французским языком и местным диалектом. Отец говорил, что к концу лета Питер больше похож на баска, чем на британца.

— Ты знаешь, что здесь было во время войны?

— А теперь обращаемся к истории? — Присцилла пожала плечами. — Конечно, в тысяча девятьсот четырнадцатом мы сюда не приезжали. Отец решил, что, судя по тому, как все складывается, лучше остаться дома. В конечном итоге мы провели лето на острове Уайт. Было неплохо, правда, погода там так себе. И мы все обожали корабли. Да, помню, когда я вернулась в Биарриц в тысяча девятьсот двадцатом, здесь еще было полно военных. «Отель-дю-Пале», бывшую королевскую резиденцию, реквизировали и устроили там госпиталь для раненых. Поезда привозили их в огромных количествах, а потом еще больше приезжало долечиваться. Некоторые остались здесь навсегда, кое-кого не смогли опознать — потеря памяти. Однажды я встретила супругов, которые надеялись найти среди раненых своего сына, пропавшего без вести. Им не повезло. И не только им.

— Ясно.

Присцилла повернулась к Мейси.

— А почему ты спрашиваешь? Какое отношение это имеет к Питеру? Будь он здесь, я бы его нашла, даже не сомневайся.

— Нет, не в этом дело. — Мейси замолчала, не зная, стоит ли делиться с подругой своими соображениями. — Я просто подумала, может, Питер…

— Не представляю, как ты справляешься со своей работой! — резко бросила Присцилла.

— Что ты имеешь в виду?

— Тычешься туда-сюда, все время ищешь какие-то объяснения, мотивы… Странно, как тебе вообще удалось расследовать хоть одно дело.

Мейси внимательно посмотрела на подругу.

— Ты не права. Иногда поиски правды похожи на гнойник, который пора вскрыть и очистить. Иногда сведения, которые я ищу, лежат передо мной, ждут, чтобы их нашли и использовали. А иногда они скрыты, прячутся, как заноза под кожей. И тогда я набираюсь терпения и жду. Жду, пока нарыв созреет.

— Как насчет Питера и того, другого дела? Что ты о них думаешь?

Мейси откинулась на спинку стула и закрыла глаза, прекрасно понимая, что выбранная ею метафора в какой-то мере отражает ее собственное смятение. Она решила сменить тему.

— Расскажи о своих друзьях, как ты здесь живешь. У нас с тобой со времен колледжа не было времени толком поговорить.

— Ну, раз уж ты просишь… — Присцилла встала, оттолкнув стул, который со скрежетом проехался по кафельному полу. — Пойдем ко мне. Покажу тебе фотографии, а потом ляжем спать. Мальчишки встанут рано и всех перебудят.

Мейси последовала за Присциллой через отделанный плиткой коридор к задней части дома.

— Эти комнаты дальше всего от детской, — пояснила Присцилла, подведя Мейси к подножию узкой лестницы и включая свет. — Сейчас плохо видно, но ничего, утром еще посмотришь.

Обе стены лестничного пролета были увешаны фотографиями, и с каждым шагом Мейси казалось, что она погружается в море радости, счастливых времен и, как сказала Присцилла, свободы. Там висели еще довоенные фотографии трех мальчиков и девочки, которые весело улыбались с одинаковым озорным выражением прищуренных глаз. На других все четверо были уже старше, часто в компании школьных друзей, а еще родителей, которые вместе со своими отпрысками катались на велосипедах вдоль берега моря. Фото семейства Эвернденов в тысяча девятьсот тринадцатом: мальчики уже взрослые, а Присцилла — сногсшибательная красавица, хотя и дерзко вырядилась в брюки брата. Свобода. Мейси молча поднималась по лестнице. А вот Присцилла в каком-то клубе, в одной руке держит сигарету, в другой — бокал, и даже в полутьме заметно, как печален взгляд полузакрытых глаз. Компания, еще одна. Мужчины и женщины, все улыбаются, но глаза смотрят серьезно. Мейси прикасалась к снимку, а Присцилла рассказывала историю дня, ночи или отпуска. Вскоре Мейси поняла, что ищет в толпе лицо юноши, который, возможно, не похож ни на кого из тех, чьи фотографии она уже видела. Интересно, не ошибается ли ее внутреннее чутье, подсказывающее, что Биарриц стал не только местом, где Присцилла попыталась вновь соприкоснуться со своей семьей, но и убежищем для другого человека?

Компании в клубах, вечеринки на белых верандах, сборища в барах. Ага, вот на фотографиях появился Дуглас, сперва с краю, потом рядом с Присциллой; еще через год они уже вместе в Пиренеях, оба прикрывают глаза, щурятся от яркого солнца. А вот они с младенцем, затем с маленьким мальчиком, а еще одного держат на руках. Семья. Прищурившись, Мейси вгляделась в лица на фотографиях наверху лестницы: в глазах Присциллы снова светилась радость жизни.

— И как тебе вся эта братия?

— Это твоя жизнь, Прис.

— Пойдем, пора спать. Завтра посмотришь. Мы тебя еще и фотоальбомами замучаем!

Мейси спускалась по лестнице, чувствуя, как внутри поднимается знакомое ощущение — сперва легкая дрожь, затем сердце бьется все сильнее и сильнее. «Стоп! Это здесь!» Присцилла ждала внизу, чтобы выключить свет.

— Что случилось, Мейси? Тебе плохо?

Мейси покачала головой, внимательно рассматривая фотографии, касаясь каждого лица, запечатленного на снимке. «Я почти нашла…»

— Пойдем, ты устала. Глаза испортишь! — встревоженно воскликнула Присцилла.

Прижав одну руку к груди, чтобы унять колотящееся сердце, другой Мейси водила по снимкам, часть из которых была в рамочках, часть — небрежно приколота к стене. Немного погодя Мейси с улыбкой повернулась к подруге.

— Похоже, веселая была прогулка! Кто это?

Люди на фотографии стояли с бокалами шампанского в руках на фоне автомобиля с поднятым капотом. Присцилла подошла поближе и взглянула на снимок.

— Ох, ну и денек тогда выдался! Наша компания решила отправиться на пикник в уютную бухточку, и вдруг прямо посреди дороги — бам! В моторе что-то сломалось, пришлось ждать, пока его починят. Конечно, мы достали шампанское, фуа-гра, сыр, хлеб, а потом еще шампанское!

— А скажи мне, как кого зовут, — попросила Мейси таким тоном, словно и впрямь интересовалась теми, кто поднимал бокал перед объективом.

— Хорошо. — Присцилла улыбнулась, радуясь возможности вспомнить тот день. — Это Полли Вудс, потрясающая девушка! А с виду — тихоня, воды не замутит. А вот Ричард — для друзей Рики — Лонгман. — Она водила пальцем по фотографии, показывая на лица. — Тадеуш Мор с женой Кэндес… вот Дуглас, такой серьезный! Мм, это Джулия Торп и ее жених — первый из многих! — Эдмунд. А парень, который возится с мотором, — Дэниел Робертс. — Присцилла замолчала и состроила гримаску. — Один Бог знает, как мы все поместились в эту машину. Вообще-то Рики и Дэниел ехали за нами, и, к счастью, Дэнни знал, что делать с мотором, когда капот поднят.

Мейси снова улыбнулась, и они с Присциллой пошли вниз.

— Так все эти люди живут по соседству? Ты с ними видишься?

Когда они оказались внизу, Присцилла выключила свет.

— Сердце Полли разбил смуглолицый испанец, потом она встретила американца — приехал сюда на все лето в двадцать шестом и слишком много говорил о нефти. Они поженились, и большую часть времени Полли проводит, кутаясь в меха и наслаждаясь жизнью. Моры вернулись в Англию и поселились в Пэнгбурне, у них двое детей. Джулия живет в Париже с третьим мужем. Дэниел Робертс занимается автомобилями, но почти ни с кем не общается. Он открыл мастерскую, и поначалу все машины чинил сам. Никто его толком не знает, как я уже сказала, он замкнутый тип, почти затворник. Мы уже давно его не приглашаем. У него хороший дом примерно в миле отсюда, «Вилла-Блю». Дэниел обитает там с камердинером, по-моему, его зовут Поль. Представляешь, мы все думали, что Поль…

— А другой молодой человек?

— Рики Лонгман? Печальная история. Он умер лет пять назад.

Мейси вздохнула.

— Да, бедняга пристрастился к бутылке. У него отказала печень. Дэниел помогал ему как мог, до самой смерти за ним ухаживал. — Присцилла уже не улыбалась. — Рики просто не мог забыть войну, не мог оставить ее в прошлом. Возможно, из-за своих рук: у него были ужасные шрамы от ожогов. — Присцилла скрестила руки на груди. — Вообще-то шрамы для мальчиков обычное дело. Возьми Дугласа. У Дэниела тоже есть шрамы, вот здесь. — Она подняла голову и провела пальцем от уха до шеи, потом покачала головой. — Честно говоря, смерть Рики потрясла меня до глубины души. Я вдруг поняла, как вовремя в моей жизни появился Дуглас.

Мейси кивнула.

— Я рада, что вы нашли друг друга.

Присцилла обняла Мейси и расцеловала в обе щеки.

— Ну не знаю, как ты, а я с ног валюсь.

— Я, наверное, выйду на террасу, немного успокоюсь перед сном.

— Ты не меняешься, Мейси, за это я тебя и люблю! Увидимся утром.

Она сжала руку подруги и повернулась, чтобы идти спать.

— Спокойной ночи, Прис.

Мейси открыла застекленную дверь и вышла на террасу. Дул прохладный ветер, и Мейси закуталась в кашемировую шаль. Подождав несколько минут, вернулась в дом, но не пошла в свою комнату, а щелкнула выключателем у лестницы. Торопливо поднялась наверх, ища среди множества снимков нужную фотографию. Подойдя поближе, Мейси прищурилась, внимательно изучила поблекшее изображение на старом выцветшем снимке, потом спустилась вниз, выключила свет и пошла к себе через затихший на ночь дом.

Глава 23

Назавтра Мейси осталась в одиночестве только во второй половине дня. Казалось, дом внезапно затих. Утром мальчики пошли в местную школу, после чего пообедали дома и еще два часа занимались с приходящим учителем, а потом, когда их так долго сдерживаемая энергия уже искала выход, Элинор, няня-валлийка, которая наконец вырвалась из лап своего баскского возлюбленного, увела их на пляж. Дуглас работал в кабинете, а Присцилла прилегла отдохнуть перед ужином. Узнав у Жиля, где живет Дэниел Робертс и как туда добраться, Мейси отправилась в путь. Спустившись вниз по склону, она повернула налево и через какое-то время вышла на узкую улочку, ведущую к «Вилла-Блю». Вдоль дороги тянулись стены, увитые плющом. За чугунными воротами в конце улицы виднелся сад, примыкающий к дому и вымощенный камнем двор с клумбами ярких осенних цветов. Скромная вилла светло-голубого цвета, казалось, отражала небо и море. К тяжелой деревянной двери вел арочный проход. Мейси открыла ворота и прошла по дорожке.

У двери стояли коричневые кожаные сандалии, плетеная корзинка для покупок и валялось мокрое полотенце. На спинке стула висел собачий поводок. Мейси дернула-за веревку, привязанную к языку медного колокола на стене. Гулкий звон нарушил тишину. Вдали гавкнула собака, потом все снова затихло. Мейси позвонила еще раз, собака опять гавкнула, и мужской голос на смеси английского с французским прокричал:

— Да иду я, иду!

В окне мелькнул силуэт, и дверь открылась. За ней стоял высокий мужчина с зачесанными назад мокрыми угольно-черными волосами. На нем была полотняная рубашка и закатанные по щиколотку льняные брюки.

— Bonjour, — коротко поздоровался он.

— Скажите, пожалуйста, вы говорите по-английски?

Мейси вдруг почувствовала, что разговор на родном языке придаст ей больше уверенности. Молодой человек сдвинул большой и указательный пальцы, оставив между ними примерно полдюйма.

— Un реи. Немного.

Мейси улыбнулась, и он широко улыбнулся в ответ.

— Я хотела бы увидеть мистера Робертса. Он дома?

— А, у вас сломалась машина? Да? Тогда вам нужно в город, в мастерскую мистера Робертса.

Мейси покачала головой.

— Нет, моя машина не здесь. Я по личному вопросу.

Мужчина пожал плечами и демонстративно посмотрел на часы.

— Заходите. Я спрошу, сможет ли он с вами встретиться. Как вас зовут?

— Мейси Доббс.

Он открыл дверь шире и впустил Мейси в дом, где было довольно прохладно от предвечерних теней.

— Ждите здесь, я узнаю у мистера Робертса.

Прежде чем закрыть дверь, он поднял сандалии, прошел через прихожую в коридор и исчез. На террасе у дома стояли белые и голубые горшки с декоративными кустарниками. Вскоре Мейси услышала голоса, приближающиеся шаги и клацанье собачьих когтей по плиткам.

Дэниел Робертс в сопровождении черного дога вышел к Мейси. Она не сразу узнала этого человека — его некогда темные волосы совершенно побелели, но не от старости, и эта ранняя седина не передалась по наследству. Скорее всего когда-то он поседел от нервного потрясения.

— Мисс Доббс?

— Да. Спасибо, что согласились встретиться со мной, мистер Робертс. — Мейси смотрела на него, не дрогнув, хотя собака встала рядом с ней, а не со своим хозяином. Мейси погладила пса по голове. — Какое великолепное животное!

— Есть в нем что-то царственное, не находите? Любимая боевая порода Аттилы, вождя гуннов. Эти псы всегда начеку, но не докучают хозяевам беспрерывным лаем. Его зовут Риц. Коротко и благозвучно. — Он немного помолчал, но не пригласил Мейси сесть. — Чем могу быть полезен, мисс Доббс? Обычно люди ищут встречи со мной, когда у них нелады с автомобилем, но Поль сказал, что вы здесь без машины.

— Извините, может, присядем? У меня к вам довольно деликатное дело.

Робертс улыбнулся, словно понял, зачем приехала Мейси, и, несмотря на заметные шрамы, она тотчас же узнала в нем человека, которого видела на фотографиях. Он провел ее через веранду и показал на пару плетеных кресел и стол между ними. Мейси села первой, Робертс последовал ее примеру.

— Давайте перейдем сразу к делу, мистер Робертс, чтобы не терять зря время.

— Хорошо.

Его голос звучал насмешливо, почти язвительно. Мейси положила руку на подлокотник и посмотрела на Робертса. Она держалась спокойно, но не слишком расслабленно. Робертс выпрямился и слегка подался к ней.

— Мистер Робертс, я занимаюсь строго конфиденциальными расследованиями. Пару недель назад ко мне обратился сэр Сесил Лоутон с просьбой собрать доказательства того, что его сын, летчик, погиб во время войны.

На какой-то миг она замолчала, наблюдая за эмоциями Робертса. Тот внимательно слушал, не шевелясь, только уголок рта дрогнул в легкой усмешке.

— Расследование привело меня во Францию, а теперь и в Биарриц. — Мейси наклонила голову и произнесла, глядя прямо в глаза Робертсу: — Я здесь именно по этой причине.

Мужчина молчал, только мышцы шеи напряглись, от чего шрамы на месте обгоревшей плоти стали еще заметнее. Какую-то долю секунды он выдерживал взгляд гостьи, потом отвел глаза.

— Рейф?

— Вы ошибаетесь, мисс…

— Доббс. — Мейси улыбнулась. — Я проделала долгий путь, Рейф.

— Послушайте, меня зовут не Рейф. Мое имя — Дэниел Робертс. — Дрожа всем телом, он встал и пошел к двери, словно хотел как можно скорее выставить незваную гостью.

— Погодите! — Мейси покопалась в сумочке, достала две фотографии и повернулась к Робертсу. — Извините, Рейф, но я все равно бы вас узнала, даже несмотря на прожитые годы, шрамы и новое имя.

Она протянула ему первый снимок из прошлой беззаботной жизни, на котором двое молодых людей весело смеялись после партии в теннис. Робертс молча взял фотографию, посмотрел, потом взял другую, с изображениями тех же юношей в кафе «Дрюк». Черный пес заскулил.

— Мистер Лоутон? Рейф?

— Да?

— Это ведь вы, не так ли?

Рейф Лоутон кивнул и заговорил, слова застревали у него в горле:

— Меня давно так никто не называл.

Он положил фотографии на стол.

— И сколько же?

Лоутон сверкнул глазами, и Мейси почувствовала исходящую от него энергию нерастраченной злости — словно ледяной ветер подул. Потом Рейф рассмеялся:

— Поверить не могу, что старик кого-то нанял, чтобы меня выследить!

Мейси чуть поморщилась, но ничего не сказала.

Лоутон расхаживал туда-сюда, сунув руки в карманы бежевых брюк.

— Мисс Доббс, вы, конечно, понимаете, что не сможете рассказать ему, где я. Вы никому не расскажете, что я здесь.

— Мой клиент…

Лоутон чуть наклонился к ней, по-прежнему держа руки в карманах. Мейси подумала, что он похож на непослушного школьника.

— На самом деле он ничего не хочет знать. Он нанял вас, думая, что вы поработаете для проформы, подтвердите мою смерть и получите свой гонорар, а он с чистой совестью будет жить дальше, как будто ничего не произошло.

Мейси тут же спросила, не давая Лоутону подумать над тем, что он сказал:

— Откуда вы знаете, как к вам относится ваш отец?

Лоутон снова зашагал по комнате, потом подошел к Мейси и раздраженно сел.

— Для вас я мистер Робертс, мисс Доббс. — Он вздохнул и наклонился к Мейси, словно обращаясь к человеку с плохим слухом. — Отец меня не любит. Терпеть не может, мисс Доббс. Он придет в ужас, если узнает, что я жив. Его мир — впрочем, как и мой! — распадется на части, если мы снова встретимся.

— Почему вы так решили? Прошло столько времени…

Рейф пренебрежительно отмахнулся.

— Да ладно вам! Обойдемся без всей этой чуши. Время лечит? Вы не представляете, о чем говорите! — Он почти кричал. — Взгляните на меня. Кто я? Что у меня есть? — Он обвел рукой веранду, показал на дом. — Посмотрите на моего друга, Поля. А потом, когда встретитесь с моим отцом, взгляните на его мир. Там нет для меня места. Мы не можем существовать одной семьей, как отец и сын.

Мейси кивнула. Да, она очень хорошо его понимала.

— Вы знаете, что ваша мать умерла?

Рейф кивнул, сжал губы и отвернулся. Мейси не видела его лица.

— Прочитал некролог в «Таймс». — Он пожал плечами и нервно усмехнулся. — Я почти не читаю газет, а тут клиент оставил одну в моем гараже. Наверное, кто-то там наверху хотел, чтобы я узнал… — Он не договорил и повернулся к Мейси. — Я ничего о вас не знаю, мисс Доббс, но, пожалуйста, не навязывайте мне своего мнения о семейных отношениях и не думайте, что здесь найдется место для Лоутона. У нас с отцом общая кровь, но мы… нас ничего не связывает. Вот тут пусто. — Рейф постучал кулаком по груди, прижал руку к губам и посмотрел на Мейси глазами, полными слез. — Неужели вы не понимаете, как мне было тяжело построить свою жизнь? Стать тем, кем бы я никогда не смог стать, если бы вернулся домой? Здесь я могу быть самим собой, а там я никто. Никто. Сын сэра Сесила Лоутона, королевского советника, но во мне нет ничего от сэра.

Повисло молчание. Едва Рейф повысил голос, огромный пес положил голову хозяину на колени, словно успокаивая. Лоутон обнял собаку, прижался лицом к мягкой шее и бросил взгляд на Мейси.

— Вы хорошо поработали, мисс Доббс. Я восхищен вашим упорством и профессионализмом. Вы же умная женщина! Поймите, я — Дэниел Робертс. Рейф Лоутон погиб в огненном вихре, когда его самолет сбили. Он похоронен в Аррасе; съездите туда, сами убедитесь. Простите, но я ничем не могу вам помочь.

Мейси кивнула.

— Последний вопрос, мистер… мистер Робертс. Как вы попали в Биарриц?

Какое-то время Лоутон задумчиво молчал, затем снова посмотрел на Мейси, щурясь от солнца.

— Честно говоря, почти не помню. Мне здорово досталось при крушении, хотя пожар начался только после того, как я с большим трудом посадил самолет. У меня были считанные секунды до того, как… — Он вздохнул, потом продолжил: — Пару дней меня прятали, даже не могу сказать где — в каком-то уединенном месте, то ли в амбаре, то ли в крестьянской хижине. Молодая женщина обработала мои раны. Человека, который вытащил меня из самолета, я видел только однажды, но вспомнил, что встречал его раньше — сам забросил его во Францию. Тогда на нем был вязаный подшлемник и совершенно другая одежда, но я все равно его узнал. Из-за него я и пролетал над этим полем — нужно было сбросить корзину с почтовыми голубями. Еле успел. — Лоутон снова едва заметно усмехнулся. — Он приходил сообщить, что меня увезут из деревни, и жители будут прятать меня по очереди. Думаю, он тоже собирался уехать: после моих воздушных трюков ему стало опасно там находиться. Он сказал, что меня посадят на санитарный поезд, отправят на побережье, в госпиталь для французских солдат. Предупредил, чтобы я все время молчал, и меня примут за контуженого. Я считал, что нужно перебраться в Швейцарию, но у них был план, к тому же тогда через швейцарскую границу уходили немецкие дезертиры. — Лоутон сунул руки в карманы и бросил взгляд на море. — Помню, что меня перевозили из одной деревни в другую под покровом темноты. Потом я очнулся в эшелоне среди раненых и притворился немым. — Он снова замолчал, качая головой. — Вы даже не представляете, сколько там было людей, не помнящих ни своего имени, ни того, что с ними случилось. Я стал очередным безымянным французским солдатом, еще одним раненым, которого привезли с фронта к морю, чтобы вылечить, а потом демобилизовать. — Он посмотрел Мейси в глаза. — Весьма удачная возможность, было грех ее упустить. Я решил, что смогу начать жизнь сначала. Даже не нужно было придумывать прошлое — люди здесь не задают вопросов, слишком ужасными могут быть ответы.

Мейси кивнула. Между ними вновь повисло молчание, потом она спросила:

— Вы знаете, кто такая Присцилла Партридж?

— Конечно, кто здесь после войны не знал Присси, любительницу вечеринок? Но с другой стороны, все понимали, что она пережила тяжелые времена, это было видно по ее лицу.

— Но вы же знаете, кто она, мистер Робертс?

— Вы о чем? И кто же она?

Решив, что пора уходить, Мейси встала, взяла сумочку, погладила собаку и подошла к человеку, который называл себя Робертсом.

— Ее брат был тем самым человеком, который пытался спасти Рейфа Лоутона из объятого пламенем самолета.

Робертс поднял руку, запустил длинные, покрытые шрамами пальцы в копну седых волос.

— Я… я не понимаю. Откуда она узнала?

— Она ничего не знает, наверное, это и к лучшему. Но я подумала, что вы должны знать. До свидания, мистер Робертс. Спасибо, что уделили мне время. — Мейси потянулась было за фотографиями на столе, но отдернула руку. Они были больше не нужны.

— Минуточку! Подождите! Слушайте, что вы скажете моему отцу?

— Понятия не имею. Клиенты мне доверяют, мистер Робертс, и я должна оправдать их доверие, отыскав истину. Поэтому я еще не знаю, что буду говорить. Но я всегда следую правилу своего близкого друга, доктора, которое гласит «Не навреди», и отнесусь с уважением к вашим желаниям и жизни.

Обменявшись рукопожатием с Робертсом, Мейси вышла из его дома и торопливо зашагала прочь, в сумерки. Небо было ясным, воздух — прохладным. По дороге на виллу Присциллы Мейси зябко куталась в новую кашемировую шаль и думала, что работа далека от завершения, а теперь еще придется нести бремя правды о том, кто такой Дэниел Робертс.

За ужином у Присциллы собралась великолепная компания: друзья со всего города — в основном экспаты, среди которых было много художников и писателей и даже ландшафтный фотограф. У Мейси пробудился здоровый аппетит, она внезапно осознала, что в последнее время едва прикасалась к еде. Вначале подали террины и паштеты с белым хлебом, затем салат, за которым последовала жареная утка с овощами, такими свежими и хрустящими, что Мейси взяла добавки. На сладкое был шоколадный мусс с засахаренными вишнями, и завершили ужин сырами. В Британии после такой трапезы дамы удалились бы в салон хозяйки дома, оставив мужчин наслаждаться сигарами и портвейном за разговорами о политике и спорте. Однако здесь, в Биаррице, женщины никуда не ушли, а одна из них, высокая статная актриса, закурила кубинскую сигару, обрезав ее с видом знатока.

Оживленный разговор изобиловал мнениями, то тут, то там раздавались голоса, слышался смех, кто-то высказывал свое суждение, другие ему отвечали. Мейси поймала себя на том, что, хотя ее по-прежнему занимают мысли о работе, она смеется вместе с сотрапезниками и участвует в общей беседе о будущем Европы — все гости были на войне и теперь страшились новой. Разошлись глубокой ночью, и Мейси уже у себя в комнате вдруг поняла, что почти весь вечер подспудно думала о Дине. Она не написала ему, как обещала, и не отправила телеграмму. Мейси решила, что займется этим завтра перед отъездом.

Вторую ночь Мейси спала как убитая, и ее сон не тревожили демоны и драконы из прошлого. Утром, после шумного завтрака в компании мальчиков и их отца, Присцилла заявила, что хочет пообщаться с подругой наедине, пока не пришло время везти ее на вокзал. Они спустились по каменным ступеням в сад и дошли до оливковой рощи.

— Не верится, что ты уже уезжаешь. Не успела толком отдохнуть, и на тебе!

— Я чувствую себя намного лучше, — улыбнулась Мейси. — Нужно продолжить работу, во Франции я почти закончила. Ненадолго заеду в Сент-Мари, чтобы уладить все с Шанталь Клеман, а потом вернусь в Париж.

Чуть замявшись, Присцилла посмотрела на Мейси.

— У тебя есть еще планы до отъезда из Франции…

Ее слова прозвучали не вопросом, а как утверждение.

Мейси потрогала траву — роса на ней уже высохла, — и села. Присцилла устроилась рядом, и они обе, не сговариваясь, подтянули ноги к груди и обхватили колени руками.

— Да, возможно, еще до Парижа. Я собиралась в Аррас, но теперь не поеду. Думаю съездить в Байель.

— Сражаешься со своими драконами?

— Да. Пытаюсь их уничтожить.

Присцилла вытянула ноги, скрестив лодыжки, достала из кармана жакета зажигалку и портсигар. Мейси покачала головой, глядя, как подруга совершает неизменный ритуал: постукивает сигаретой по портсигару, вставляет ее в мундштук, потом зажимает мундштук губами и, склонив голову набок, закуривает. Она глубоко затянулась и выпустила колечко дыма, напомнив Мейси юную Присциллу, для которой в колледже не существовало правил.

— Ты очень проницательна, Мейси. Я сразу это заметила при первой нашей встрече. Но мне тоже не чужда наблюдательность.

— И что?

Еще одно колечко дыма.

— Иногда невозможно взять и победить дракона вот так. — Присцилла прищелкнула пальцами. — Нужно уметь не тревожить его, успокаивать, если вдруг он проснется, и самое главное — научиться его уважать.

— Продолжай, я слушаю.

Присцилла повернулась к Мейси.

— Я не привыкла к таким разговорам, но вот что мне кажется: драконы — это часть нас самих. Что случилось, то случилось. Нам всем досталось от зубов ужасной твари, войны. Тебе нужно признать это и жить дальше.

— Я думала, что уже сделала это.

— Мы все так думаем… До тех пор, пока дракон вновь не начнет дышать нам в спину. Посмотри на моего мужа, поэта и писателя, чье творчество привлекает всеобщее внимание. В нем живет дракон и во мне тоже. Если ты признаешь своего дракона, то сможешь его приручить. Твой дракон, Мейси, ожил только потому, что ты не хочешь его признать. Думаешь, что если загрузить себя работой, то прошлое тебя не настигнет.

Мейси встала и отряхнула брюки. Присцилла задела ее за живое. Но на то она и Присцилла.

— Прис, я должна туда поехать.

Присцилла затушила сигарету и положила окурок в портсигар.

— Да, я понимаю. Только будь осторожна, Мейси. Береги себя. — Она взглянула на часы. — Пора отвезти тебя на вокзал. Поезд отправляется в двенадцать.

Глава 24

В поезде Мейси пренебрегла осторожностью и проспала большую часть пути, убаюканная перестуком колес. Оно, наверное, и к лучшему: времени на пересадку в Париже оставалось совсем мало. Можно было бы не делать крюк, а поехать в Реймс сразу из Биаррица, не будь расписание местных поездов таким запутанным и ненадежным. Когда Мейси покупала билет, она спросила, обязательно ли ехать через Париж, но кассир взглянул на нее поверх очков-полумесяцев и сообщил, что любой другой маршрут «только для страстных поклонников железнодорожного транспорта».

Морис все еще был в Париже, но Мейси не собиралась встречаться с ним до совместного возращения в Англию. Она телеграфировала ему, что проведет какое-то время в Реймсе и сможет увидеться с ним только в конце недели. В Биаррице Присцилла уже собралась и ждала приглашения на встречу с Шанталь Клеман и Паскаль.

В голове Мейси роились планы и мысли, требующие серьезного внимания, и когда наконец она задремала, ее сон был тревожным и беспокойным: в нем снова лилась кровь. Мейси привиделось, что она хочет сорвать спелую ежевику в челстоунском саду, но неожиданно задевает запястьем острый шип, и из разодранной вены идет кровь: тоненькая алая струйка становится ручьем, а потом рекой. Усилием воли Мейси отогнала от себя страшную картину, но в следующем сне увидела Францию тысяча девятьсот семнадцатого года. Мейси словно вернулась на эвакуационный пункт, где врачи вместо хирургических инструментов использовали мясницкие тесаки, ампутируя одну конечность за другой. Мейси подавала инструменты, чувствуя, как подол шерстяной форменной юбки пропитывается кровью, которая нескончаемым потоком льется на пол. Мейси проснулась с ясным сознанием, когда поезд уже замедлил ход перед Парижем. Глядя в окно на дождливый день, она вздрогнула: последний сон не был фантазией или исковерканным образом прошлого. В военное время мясницкий фартук считался чуть ли не частью медицинской формы, которую надевали врачи, сражаясь со смертью — с чудовищем, что сопровождало каждого раненого, вынесенного с поля битвы и доставленного на эвакуационный пункт.

Мейси встала, тряхнула головой, пригладила волосы и посмотрелась в зеркало над сиденьем. Довольно отметила, что выглядит неплохо — лицо посвежело под лучами летнего солнца в Биаррице. Новая мода на загар ей не нравилась, но было приятно, что круги под глазами стали почти незаметными. Мейси взяла сумочку, отряхнула широкие вельветовые брюки и рукава коричневого твидового жакета, подхватила багаж и пошла к выходу.

Она отказалась от услуг носильщика и вышла из вагона. Сзади хлопнула дверь. Мейси не стала оглядываться — не хотелось мешать другим пассажирам, которые хватали чемоданы и саквояжи, спускались на перрон и вливались в поток людей, движущийся к выходу. Однако сейчас она шагала вдоль платформы и испытывала непреодолимое желание повернуться и посмотреть, кто сошел с поезда следом за ней. Из своего вагона она вышла последней, значит, тот, кто захлопнул дверь, ждал в соседнем вагоне. Ладони Мейси покрылись холодным потом, ручка саквояжа едва не выскользнула из пальцев. Мейси ускорила шаг, направляясь к выходу из вокзала и ища взглядом такси.

Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, Мейси на ходу перехватила ручку саквояжа, рискуя потерять равновесие. Она чувствовала, что ее преследуют, и изо всех сил пыталась оторваться. Безуспешно — чья-то рука схватила ее за локоть. Мейси охнула.

— Мисс Доббс?

Мейси повернулась, готовая закричать. Лицо знакомое, в последний раз она видела этого человека в Сент-Мари — неужели прошло всего три дня? — когда он украдкой заходил в лес, где Мейси нашла жестянку с именными жетонами Питера Эверндена. Англичанин.

— Что вам нужно? — спросила Мейси, пряча страх за негодованием.

Мужчина крепко держал ее за локоть.

— Сохраняйте спокойствие, мисс Доббс. Пожалуйста, ведите себя так, словно рады неожиданной встрече со старым другом. — Он растянул губы в улыбку, поцеловал Мейси в щеку, но взгляд его серых глаз был холоден. — Не кричите и не пытайтесь привлечь внимание. Давайте сюда ваш багаж и идемте со мной.

Мейси высвободила руку и оглянулась на жандарма, который расхаживал у билетной кассы.

— Не стоит, мисс Доббс, не поможет. Идемте со мной, это в ваших же интересах.

Мейси не двинулась с места.

— Куда вы собираетесь меня увезти?

Голос англичанина прозвучал твердо и уверенно:

— К человеку, который знает ответы на ваши вопросы.

В ту же минуту у нее мелькнула догадка, к кому именно ее повезут и почему. Мейси отдала саквояж, но крепче сжала ручку портфеля, решив, что доверять стоит до определенных пределов.

— Тогда поехали.

Англичанин без тени улыбки взял саквояж левой рукой и, придерживая правой Мейси за локоть, вывел ее из переполненного здания вокзала к автомобилю. Водитель открыл дверь, отсалютовал англичанину, который сел в машину вслед за Мейси, и плотно задернул шторки на всех окнах, закрывая обзор. Мейси знала, что бесполезно спрашивать, куда они едут, — никто не ответит.

Автомобиль замедлил ход и остановился так осторожно, словно доставил во дворец кого-то из королевской семьи, а не привез пленницу в логово похитителя. Англичанин вышел из машины первым и подал Мейси руку. На узкой улочке, застроенной великолепными особняками, стоял типичный парижский дом: серый камень, узкие длинные окна с затейливым орнаментом на рамах. Мейси подняла голову и увидела в слегка затемненном окне второго этажа знакомое лицо. Она кивнула, и человек за стеклом поднял руку, давая понять, что тоже ее узнал.

Изогнутая лестница вела в мраморную прихожую. Из примыкающей к ней комнаты вышла женщина и взяла у Мейси шляпку и перчатки. Незнакомка была одета в строгий черный костюм из дорогой шерстяной ткани, волосы гладко зачесаны назад. Она хотела забрать и портфель, но Мейси вцепилась в него обеими руками и решительно помотала головой. Женщина молча приняла шляпу и черное пальто у спутника Мейси, он тоже промолчал. Пригладив рукой набриолиненные волосы, англичанин жестом показал, что им нужно подняться наверх. Когда они оказались на верхней площадке, он вновь взял Мейси за локоть и повел по коридору. Они подошли к высоким двойным дверям, украшенным позолоченной резьбой. Англичанин постучал и завел Мейси в комнату. В кожаном вольтеровском кресле у камина сидел человек. Перед ним стоял маленький столик, на котором был накрыт чай на двоих, напротив — второе кресло. Третье кресло находилось у окна. В воздухе витал сладковатый дымок табака с мускатным орехом, но в этот раз Мейси не улыбнулась, узнав запах.

— Спасибо, что приехали. — Морис Бланш положил трубку на столик и встал, приветствуя Мейси, которая шагнула ему навстречу.

— Мне не оставили выбора, Морис. — Она укоризненно взглянула на англичанина. — Ваш пособник был весьма убедителен.

Морис улыбнулся мудрой печальной и, как заметила Мейси, сожалеющей улыбкой.

— Мне жаль, что все зашло так далеко, но…

— Мне тоже, Морис. И я хочу знать правду! — выпалила Мейси.

Немного помолчав, Морис продолжил:

— Позвольте представить вам моего коллегу, мистера Брайана Хантли.

Англичанин дружелюбно протянул Мейси руку.

— Полагаю, вы тоже из спецслужб? — осведомилась Мейси, отвечая на рукопожатие.

Хантли ничего не ответил, но занял место у окна. Морис показал на второе кресло у камина, подождал, пока Мейси сядет, и только потом сел сам. Мейси молчала, но постаралась принять уверенный вид и посмотрела Морису в глаза.

— Для чего весь этот шпионский антураж? Неужели нельзя было просто договориться о встрече, без принуждения?

— Не в этот раз. Моя официальная работа здесь несколько отличается от той, о которой вам известно. Существует определенный порядок, формальности, которым необходимо следовать. Нужно было привезти вас сюда, как только вы вернетесь в Париж.

— Чтобы я знала свое место!

Морис оставил это замечание без ответа и продолжил:

— Если боитесь опоздать на поезд, то должен сказать, что вам не следует возвращаться в Сент-Мари.

— Ясно.

— Нет, пока вам ничего не ясно, Мейси.

— Тогда просветите меня.

Какое-то мгновение Морис смотрел на огонь, потом взял со стола трубку. Казалось, его одолевали тяжелые мысли, но Мейси решила, что не будет помогать ему с непростым разговором. Она злилась на Мориса. «Он меня так разочаровал!» — думала Мейси.

— Вначале я хотел бы рассказать вам о своей работе. Прошу с пониманием отнестись к тому, что некоторые подробности нельзя разглашать. — Морис взглянул на Мейси и слабо улыбнулся. — Моя работа началась задолго до войны, когда стало ясно, что определенные союзы могут привести к нестабильной политической ситуации в Европе. Считалось, что серьезные военные конфликты невозможны из-за роста объема торговли между странами и их экономической взаимозависимости, но, как оказалось, ткань, сотканная из доброй воли и взаимных финансовых интересов, постепенно изнашивалась.

Он замолчал, тщательно подбирая слова. Мейси видела, как тяжело дается наставнику этот необходимый разговор, который еще больше осложнили ее действия и поступки. Она налила чай, подала чашку Морису. Тот благодарно улыбнулся и продолжил:

— Меня попросили помочь в неких делах государственной важности, имеющих отношение к тому, как мы получали информацию. Когда началась война, моя роль изменилась. Собственно говоря, моя работа всегда была связана с людьми, в основном с их сущностью, опытом, жизнью и, конечно, смертью. Я занимаюсь человеческим телом, разумом и душой, посвятил всю свою жизнь тому, чтобы узнать, как они связаны между собой. Мне предложили применить свои знания для организации разведывательной службы. У моей работы было много граней, но на начальном этапе я изучал кандидатуры для вербовки, определял, подходят ли они для опасных заданий. Из-за череды разведывательных неудач, связанных с тем, что чрезвычайно важная информация о передвижениях немецких войск и их вооружении оказалась недостоверной и рассеянной по разным отделам, нам пришлось реорганизоваться и пересмотреть свою стратегию.

Мейси почувствовала, как ее вновь охватывает злость, и не только на Мориса, но и на саму себя.

— И вы завербовали Питера! Воспользовались необдуманной фразой, сказанной наивным подростком! — Она вытащила из кармана носовой платок. — Присцилла была моей подругой! Моей подругой!

— Она по-прежнему ваша подруга, Мейси. Дайте мне договорить.

Морис подался вперед, как будто хотел коснуться Мейси, но, ощутив ее отчужденность, поставил чашку с блюдцем на стол и опустил руки на подлокотники кресла.

— Мы никогда не узнаем, сколько бы прожил Питер, если бы его не завербовали. Стоит упомянуть, что батальон, где он начинал службу, был полностью уничтожен. Тем не менее вы правы: я обратил внимание на ваши слова о таланте Питера Эверндена к языкам. Довольно редкая способность и нужная в нашем деле.

— Вы могли бы мне сказать!

— Вам было всего семнадцать.

— Вполне достаточно, чтобы отправиться на фронт!

— Не совсем. Вы солгали о своем возрасте.

Мейси ничего не ответила, понимая, что теряет самообладание. Ей было обидно, скрытность Мориса ранила ее чувства. «Мы были так близки!»

Морис поспешил продолжить рассказ о работе Питера.

— Вначале он выполнял самое опасное боевое задание — под покровом тьмы пробирался к вражеским траншеям и слушал разговоры солдат. В случае чего никто не успел бы прийти на помощь, и, чтобы избежать плена, ранения или смерти, разведчик должен был действовать быстро, а также обладать изворотливостью и сообразительностью. — Он немного помолчал. — Еще одной нашей целью был сбор информации о боевом составе и дислокации войск противника. Требовалось знать о его планах, переброске военных частей, развертывании артиллерии и, самое главное, нужно было правильно оценить боевой настрой врага.

Морис потер подбородок, решая, что говорить дальше. Мейси впервые видела наставника таким опечаленным.

— Знаете, Мейси, до войны наши представления о разведке были в лучшем случае устаревшими. Генералы почти ничего не знали о современных методах ведения войны, и потому мы обратились к опыту англо-бурского конфликта, хотя лучше бы учились ведению позиционных боевых действий на примере Гражданской войны в США. — Морис покачал головой. — Впрочем, мы учли опыт Наполеона и заслали агентов на вражескую территорию. А теперь вернемся к Питеру Эверндену. Он показал себя храбрым и способным сотрудником, и его повысили, правда, только после того как он вернулся в Англию и прошел обучение в Саутгемптоне и Лондоне.

— Его тоже переправили на вражескую территорию?

— Да. Новое задание было важнее и опаснее первого. Питер не только собирал сведения о боевом составе и дислокации войск противника, но и работал с местным населением, вместе с уже действующим на этой территории агентом. От самоотверженной поддержки жителей зависел исход войны. Питер оценивал настроения и заручался поддержкой местного населения. Он не знал ни руководителя агентурной сети, ни человека, который доставил его на место. Самого Питера большинство жителей Сент-Мари знали только под вымышленным французским именем.

— Понятно.

— Еще не все. Дайте мне закончить. — Морис взял чашку и допил чуть теплый чай. — Его безопасность была под угрозой еще до того, как разбился самолет, но после катастрофы стало ясно, что Питера пора перевести из разведки в секретную службу и дать ему новое важное задание.

— Значит, он погиб не в Сент-Мари?

— Нет, Питер погиб в Германии.

— В Германии?

Мейси удивленно посмотрела на Мориса.

— Да. Перед концом войны моральный дух противника сильно пошатнулся. Дезертирство, восстания в армии, израненные, голодные, недовольные солдаты. Положение дел в Германии было ужасным, женщины и дети умирали от голода. Наряду со всеобщим горем в стране царила безработица. Питер должен был сообщать о ситуации и, самое главное, о планах и действиях антиправительственных группировок и других инакомыслящих, которые уже начинали объединяться. Эта информация была чрезвычайна важна для победы, а еще для того, чтобы мы знали, что нас ждет после перемирия.

— Что вы имеете в виду?

Морис встал, подошел к камину и протянул руки к огню, словно благословляя его.

— Щупальца войны тянутся в будущее, Мейси. Нам кажется, что она закончилась, можно оплакать павших, отстроить города, заняться мирным трудом, планировать завтрашний день и смотреть, как окопы зарастают травой, но на самом деле все гораздо сложнее. Всегда есть те, кто лишился привилегий, люди, которые считают, что слишком много потеряли и единственный способ взять реванш — захватить власть, а со временем развязать новую бойню. Война плохо сказывается на всех сторонах конфликта, приносит экономическое и моральное банкротство. Стабильность в послевоенном мире, увы, — только миф.

— Как погиб Питер и когда?

— Питер погиб в тысяча девятьсот восемнадцатом году в Германии, во время голодного бунта. Его и еще несколько человек затоптала толпа, когда люди разбегались от правительственных войск, которые разгоняли демонстрацию. Весьма прискорбно, тем более что через несколько дней его должны были отправить в Англию под видом репатриированного военнопленного. Его бы демобилизовали, и он больше бы не числился пропавшим без вести. Я уверен, что Питер стал бы преподавать иностранные языки, как всегда мечтал, выбросил бы из головы военную службу и ни одной живой душе не рассказал бы о своей работе. Такова судьба разведчика, а Питер был одним из лучших.

— Вы знаете, где он погиб?

— Да.

— Но мне не скажете.

— Не скажу. Вы и так слишком много знаете, хотя я убедил своих коллег в вашей надежности.

Какое-то время они оба молчали, потом Мейси заговорила:

— А кто из жителей Сент-Мари был вашим агентом? Кстати, Присцилла…

— Да, теперь перейдем к вопросу о Сент-Мари и Паскаль Клеман. — Морис взглянул на часы и повернулся к Хантли. — Думаю, мы готовы встретить нашу гостью, Брайан.

Хантли встал и, слегка поклонившись Морису, вышел из комнаты. Мейси посмотрела на Мориса, который уже стоял спиной к камину и ждал, когда войдет гостья. На улице стемнело. Мейси подошла к окну и пару мгновений глядела на освещенные комнаты в доме напротив, автомобили внизу и теплый свет уличных фонарей. Она знала, что разговор еще не закончен и нужно рассказать Морису о том, что удалось узнать в Сент-Мари и Биаррице. Мейси вспомнила о данном Паскаль обещании, но тут Морис прервал ее мысли.

— Миссис Партридж приедет в Париж завтра утром.

— Откуда…

Раздался негромкий стук, и Морис поднял руку. В комнату вошел Хантли и придержал дверь для элегантной Шанталь Клеман.

— Мейси, вы уже знакомы с нашим агентом в Сент-Мари, мадам Шанталь Клеман.

На мадам Клеман был бледно-серый костюм из шерстяного трикотажа, и, хотя Мейси плохо разбиралась в модельерах, она не сомневалась, что Шанталь — клиентка знаменитой Коко Шанель. Мадам Клеман величественно подошла ближе, но не стала обмениваться с Мейси рукопожатием, а взяла ее за плечи и расцеловала в обе щеки. Мейси покраснела.

— Моя дорогая, вы долго блуждали в темноте. Я рада, что теперь можно говорить откровенно.

Мейси отпрянула, посмотрела на Мориса, потом на мадам Клеман и произнесла с дрожью в голосе:

— Блуждала в темноте? Вы оба меня обманули! — Она сглотнула, пытаясь понизить голос. — Я хочу, чтобы моя подруга Присцилла встретилась со своей с племянницей. Присцилла перенесла тяжелую утрату и много страдала, я прошу вас…

Мадам Клеман улыбнулась и приложила палец к губам Мейси.

— Ш-ш. Не беспокойтесь, мисс Доббс. Вы очень хороший друг. Жаль, у меня нет такой подруги. — Она повернулась к Морису, улыбнулась, затем вновь взглянула на Мейси. — Паскаль со мной, в Париже. Я уже поговорила с ней об отце, она знает, что у нее есть другие родственники, кроме меня. Она слишком юна, чтобы знать правду, но время пришло. Должна признать, что в ее возрасте я уже встретила своего будущего мужа, хотя тогда ни он, ни я не знали, что поженимся. — Мадам Клеман покачала головой и обратилась к Морису. — В силу возраста мы не доверяем тем, кто моложе нас, и это плохо. Мы не понимаем, что у них достаточно сил, чтобы принять правду.

Морис согласно кивнул.

— Когда они встретятся? — спросила Мейси.

— Завтра, в этом кабинете. — Мадам Клеман сложила руки под грудью — жест, которому ее, должно быть, научила строгая гувернантка. — Я буду с Паскаль, она очень взволнована.

— А как же Присцилла? Кто будет с ней? Ее любимый брат был добрым другом Франции. Присцилле нужна поддержка!

Морис шагнул к Мейси, положил руку ей на плечо.

— Мейси, нам пора покинуть Францию. Миссис Партридж нечего опасаться в компании мадам Клеман. Ваша работа выполнена.

Отстранившись, Мейси переводила взгляд с мадам Клеман на Мориса. Решение принято, все улажено, но осталось еще одно дело, которое надо завершить до отъезда из Франции.

— Морис, можно поговорить с вами наедине?

Шанталь Клеман улыбнулась, коснулась руки Мейси, кивнула Морису и в сопровождении Хантли вышла из комнаты. Морис смотрел им вслед.

— Знаете, мадам Клеман очень надежный человек.

— Не сомневаюсь. Но теперь, когда насчет завтрашнего дня все решено, давайте поговорим с глазу на глаз.

— Она имеет право решать, что лучше для Паскаль.

— Конечно. Но у вас нет права указывать, когда мне уезжать из Франции. — Мейси подошла к камину, чтобы согреться. — Я должна съездить в Байель, я там служила во время войны. Мне нужно туда вернуться.

— Понятно. Хотите, я поеду с вами?

— Нет, я сама.

— Как вам угодно.

— И еще, Морис. — Мейси повернулась и посмотрела в глаза своему учителю, наставнику и другу. — Я хочу знать, пытался ли этот человек меня убить.

— Хантли? Конечно, нет.

— Значит, это не ваши друзья из секретной службы послали агента, чтобы заставить меня замолчать?

— Я за вас поручился.

— Вы настолько влиятельная фигура?

— Безусловно, — улыбнулся Морис.

Мейси вздохнула.

— Послушайте, в последнее время вам пришлось очень нелегко, — тихо сказал Морис. — Нельзя принимать работу слишком близко к сердцу. Вы уверены, что ваша жизнь в опасности? Может, вы просто переутомились и неверно оцениваете ситуацию?

Мейси тяжело вздохнула и вновь повернулась к огню. Морис погладил ее по плечу.

— Я попрошу Мари-Клод проводить вас в вашу комнату. Через полчаса можете поужинать со мной, я буду в столовой, или, если хотите, ужин подадут вам в комнату.

— Я бы предпочла побыть одной.

— Понимаю.

— И завтра утром я уеду в Байель.

— Я дождусь вашего возвращения, и мы вместе вернемся в Англию.

— Не стоит…

— Не спорьте, Мейси. А сейчас я позову Мари-Клод. — Морис дернул за шнурок звонка у камина и повернулся к Мейси. — Напоследок я хотел бы обратить ваше внимание на важность того, что вам сегодня рассказали. После того как утром вы покинете этот дом, забудьте о его существовании. Шанталь по-прежнему в работе, и, если в будущем с этой страной произойдет трагедия, опыт и знания мадам Клеман окажутся неоценимыми, равно как и помощь преданных ей людей. И еще, как я понимаю, вы встретились с мистером Дэниелом Робертсом?

Мейси молча кивнула.

— Достаточно сказать, что он не представляет интереса для нашего ведомства. — Морис помолчал и продолжил: — Но вот что я подумал…

— Что?

— Раз уж вы считаете, что вас пытались убить, возможно, стоит задаться вопросом, кому выгодна ваша смерть? Что она даст убийце?

— Я вас не понимаю.

— Если вы правы и кто-то действительно покушался на вашу жизнь, подумайте, что этот человек получит в случае вашей смерти. Ответ на этот вопрос поможет вам защититься.

Мейси покачала головой.

— Спокойной ночи, Морис. — Она хотела было уйти, но потом остановилась и посмотрела на Мориса. Взяла его руки в свои и поцеловала наставника в обе щеки. — Я никак не приду в себя после нашего разговора и думаю, что он еще не закончен, но мне хотелось бы поблагодарить вас за то, что вы помогли устроить встречу Паскаль и Присциллы.

Мари-Клод вошла в комнату и придержала дверь, чтобы проводить Мейси в комнату для гостей. Морис дождался, пока шаги женщин затихнут, снова позвонил и пригласил Хантли. Работа с Мейси Доббс продолжалась.

Глава 25

На следующий день Мейси уехала рано утром в черном автомобиле с задернутыми шторками. Дороги она не видела, с Присциллой не встретилась, но Мейси решила, что, может, это и к лучшему. Вне всяких сомнений, судьбу Паскаль должна решать Шанталь Клеман. Мейси не имела права вмешиваться. Обещание, данное Присцилле, выполнено, нужно заняться следующим делом и, закончив его, вернуться в Англию, чтобы искать ответы на другие вопросы, а еще отчитаться перед сэром Сесилом Лоутоном.

Мейси добралась до Байеля ближе к вечеру. Водитель такси привез ее к маленькой гостинице, которую держала француженка по имени Жозетта вместе со своим мужем, австралийцем. Мейси сняла номер на сутки. Пока она расписывалась в журнале регистрации, муж хозяйки, Тэд Тависток, рассказал ей, что познакомился с женой, когда приезжал во Францию и Бельгию после войны.

— Меня отправляли обратно в Сидней, но я решил ненадолго остаться в Англии. Подумал, что хорошо бы осмотреться перед возвращением домой, хотя должен был уехать со своим полком, вернее, с его остатками. — Он провел Мейси в маленькую гостиную и зажег камин. — Зябко сегодня, да? — Тэд поворошил пламя, языки которого вздымались вверх, к трубе, и встал, опершись на каминную полку. — А потом я вернулся сюда, чтобы почтить память однополчан и, честно говоря, увидеть, где все это случилось. Вначале я не понимал, зачем мне это нужно, для чего? В том смысле, что я потерял здесь юность, друзей, даже свое сердце. — Он потряс головой, словно отгоняя тени прошлого. — Но потом я его снова обрел, когда встретил Жозетту. Теперь, конечно, дела у нас идут неплохо, и все благодаря семьям, приезжающим сюда, чтобы посетить кладбища.

— Да, конечно.

Мейси улыбнулась Жозетте, которая принесла гостье чашку какао с молоком.

— Мисс Доббс, а в День перемирия[22] вы были в Лондоне?

Мейси, прищурившись, смотрела на пламя, словно пыталась увидеть прошлое, тот день, который навсегда остался в ее памяти.

— Да. Я долго восстанавливалась после ранения, и, когда выздоровела, стала работать в Камберуэллском госпитале. Помню, в тот день у меня не было дежурства. Одна из медсестер прибежала в общежитие и сказала, что война закончилась. Мы все собрались и пошли на Трафальгарскую площадь.

— Подумать только, я ведь тоже там был!

Мейси улыбнулась, потом рассмеялась — воспоминания забавным образом переплелись с рассказом Тэда.

— Помню, там было много австралийских солдат, они все держались за руки и водили хороводы. А потом все начали танцевать и кричать. Было так здорово! Война закончилась!

Тэд рассмеялся вместе с Мейси.

— Слушайте, а я ведь тоже танцевал! Старый, добрый хоровод. Еще мы махали флагами и смотрели, кто сможет подцепить девчонку, чтобы потанцевать. Вот уж точно, мир тесен!

Смех затих, и они уставились на потрескивающий огонь. Мейси знала, что они оба думают об одном: перемирие не стало предвестником радостных времен, и всеобщая эйфория сменилась осознанием того, что павшие никогда не вернутся домой.

— Именно поэтому я и вернулся, хотел почтить память товарищей и попрощаться с ними. Теперь помогаю семьям, которые сюда приезжают.

— Вы и мне наверняка поможете, — кивнула Мейси.

— Постараюсь, мисс Доббс.

— Я служила сестрой милосердия на эвакуационном пункте недалеко от Байеля. Только сейчас там все выглядит по-другому. Не знаю, с чего начать, и у меня всего один день перед возвращением в Париж, затем я уезжаю в Англию. Вы знаете, где находился эвакуационный пункт? Там должно быть кладбище…

— Вы здесь воевали?

— Да. Как я уже сказала, была сестрой милосердия.

Тэд покачал головой.

— Ох, здесь произошла настоящая трагедия! Погибло несколько врачей, в том числе и военнопленные немецкие доктора, которые работали вместе с нашими. Еще погибло пять сестер, санитары, и, конечно, много солдат полегло. Вы были здесь?

Мейси сжала губы и кивнула.

— Бедняжка! Идемте, покажу вашу комнату. Скоро стемнеет, но, если хотите, я могу отвезти вас к бывшему эвакуационному пункту. Или лучше подождем до утра?

Мейси покачала головой и поставила чашку на стол.

— Нет, Тэд. Я проделала долгий путь и хочу поехать туда прямо сейчас.

Тэд Тависток помог Мейси сесть в старенький «рено». По узким улочкам они выехали на окраину города. Дома остались позади, вокруг простирались бескрайние поля. Косой дождь хлестал землю, и Мейси беспрестанно вытирала запотевшие стекла машины. То тут, то там виднелись проржавевшие, вросшие в землю обломки, которые ждали, когда их кто-нибудь уберет. Остовы танков и ржавая колючая проволока напоминали о боях, дождь заливал рытвины на дороге. Мейси вдруг почувствовала, как стынут руки и ноги, словно ледяные щупальца смерти протянулись из прошлого, чтобы тронуть ее кожу, коснуться ее души. «Это мой ад, здесь осталась моя юность. Мой личный ад на земле».

Она еще раз протерла окно.

— Мы почти приехали, мисс Доббс. Я знаю это место как свои пять пальцев. Моя работа — помогать семьям, которые ищут здесь останки своих близких. Наверное, меня можно назвать сыщиком на полях былых сражений.

Тависток улыбнулся и подмигнул Мейси. Она кивнула и обхватила себя руками, пытаясь согреться. «Надо было подождать, пока распогодится. Светило бы солнце, не то что сейчас. И было бы не так, как тогда».

— Вот мы и на месте.

Машина остановилась у ряда домов, окруженных огородами. Постройки выглядели старыми, но Мейси не могла их вспомнить.

— Это действительно здесь? — недоуменно спросила она.

Тависток закрыл дверь машины за Мейси, которая отошла к краю газона и натянула глубже шляпку-клош, пытаясь закрыть лицо от колючих струй дождя.

— Пусть вас не смущают дома. Их построили всего несколько лет назад. Видите, вон там старые фундаменты? Их узнаешь по старым кирпичам.

Мейси кивнула. Судя по тому, что она увидела из окон поездов и такси, по всей северной Франции полным ходом шло строительство, деревни возрождались на голой, выжженной артиллерийским огнем земле, которая испытала на себе ярость гигантов и вновь стала плодородной, но шрамы на ее теле еще не затянулись.

— Где был эвакуационный пункт?

— Вон там, мисс Доббс.

Тависток провел Мейси через ворота на пустырь за домами. Там, между двух садов, возвышался памятный крест, вечный часовой на маленьком, обнесенном стеной кладбище. Мейси ахнула и прижала обе ладони ко рту, ее глаза наполнились слезами. В ушах свистел ветер. Мейси едва разобрала слова Тэда, когда тот сказал, что подождет у машины, и не слышала, как подъехал, шурша гравием, другой автомобиль и остановился у «рено».

Мейси медленно подошла к кладбищу. Это было то самое место, где она днем и ночью стояла в операционной палатке, глядя, как из страшных ран лилась кровь, как угасали юные жизни, как с губ каждого солдата срывалось имя матери, жены или любимой. Мейси зябко куталась в пальто, по ее лицу текли слезы вперемешку с дождем. Она открыла калитку и зашла на кладбище, читая знакомые имена на скромных каменных надгробиях. Казалось, тучи обволакивают ее со всех сторон. Пронизывающий ветер стонал среди домов, а дождь сек землю косыми струями. Мейси трогала камень за камнем, словно прикасаясь к живой плоти солдат. Она упала на колени, позволив чудовищному горю лавиной прорваться сквозь плотину самообладания, которую возводила много лет. «Господи, почему сейчас? Почему? Почему я выжила? Почему они погибли, а я нет? Почему ты пощадил меня, а не Саймона? Дай ответ почему?»

Холодная, липкая грязь проникала под одежду, но Мейси вцепилась в траву, словно это были воспоминания, которые нужно вырвать. Ее тело слабело, земли коснулось плечо, потом лицо. Она услышала над собой мужские голоса, попыталась открыть глаза, залитые дождем и слезами, но не смогла. Мейси свернулась калачиком, будто снова стала ребенком, который ждет, когда мать возьмет его на руки и прижмет к сердцу. Чья-то ладонь тронула ее разгоряченную щеку, и последнее, что запомнила Мейси перед тем, как погрузиться в забытье под грохочущую в мозгу канонаду, было теплое прикосновение ко лбу и тихий оклик: «Мейси!»

Сны сменяли друг друга. Мейси то проваливалась в беспамятство, то приходила в себя. У нее не было сил открыть глаза, но она слышала голоса, чувствовала прикосновения мягких рук и теплой влажной ткани ко лбу. Затем свет за веками угасал, и ей вновь и вновь виделось, что она спускается по длинной лестнице. В одном из снов ступени ведут к залу суда, окруженному пламенем и орудийным огнем. Перед Мейси сидит судья в длинной красно-черной мантии, букли серебристого парика скрывали его лицо. Судья покрывает голову черной шапочкой[23], показывает на Мейси пальцем и произносит: «Виновна!» И тут она видит, что перед ней — сэр Сесил Лоутон. В другом сне Мейси пытается сбежать, карабкается по лестнице, на самом верху которой освещенные призрачным сиянием виднеются силуэты женщины и девочки. Одной рукой женщина прижимает к себе девочку, а другую протягивает Мейси. Мейси не может дотянуться до спасительной руки и соскальзывает в пылающий ад.

Потом Мейси снова оказывается в операционной палатке, возит шваброй туда-сюда, безуспешно пытаясь отмыть залитый кровью пол.

— Мейси, милая, что ты делаешь?

— Хочу отмыть пол, но всякий раз, когда мне кажется, что он уже чистый, я поворачиваюсь и вижу, что пропустила пятно. Затем появляется еще одна лужа крови, потом еще и еще. — Мейси в отчаянии смотрит на мать. — Я никак не могу его отмыть!

— Успокойся, родная, перестань. Ты хорошо постаралась.

— Но пол же грязный! Грязный! Я должна…

— Ш-ш. — Мать прижимает два пальца к середине лба Мейси. — Твоя бабушка была права. Она увидела эту морщинку в тот день, когда ты родилась, и сказала: «Этой девочке суждено тревожиться. Она не будет знать покоя». — Она обнимает Мейси за плечи и выводит ее в длинный коридор. Вдали, словно одинокая звезда в небе, виднеется блик света. — Пойдем, милая, пора. Пойдем со мной.

Швабра падает на пол, мать ведет Мейси по коридору. Мейси чувствует себя маленькой и беззащитной и безвольно идет, куда ведут, наслаждаясь теплом материнской любви. Свет становится ярче, и чем ближе они подходят, тем яснее вырисовывается силуэт мужчины.

— Ты уже почти там, Мейси.

Когда они доходят до конца коридора, женщина замедляет шаг и разжимает объятия.

— Пора прощаться.

Мейси льнет к маминому переднику, кладет голову ей на грудь, туда, где всегда находила утешение.

— Нет!

— Пора возвращаться, Мейси. Иди, я храню тебя.

Мейси идет к мужчине, как будто ее тянут. Мать исчезает в темном коридоре. Мейси вновь проваливается в забытье и слышит, как кто-то произносит глубоким, но мягким голосом: «Мейси, Мейси!»

Вокруг посветлело. Вначале, когда Мейси только открыла глаза, свет едва брезжил, но стоило ей сфокусировать взгляд на комнате, он стал гораздо ярче. Кремовое кружевное покрывало на стеганом пуховом одеяле, белые хлопковые простыни. Мейси повернула голову к тумбочке, где стояла ваза с душистой лавандой, и глубоко вдохнула. «Я пришла в себя. Я не умерла. Я вернулась». Она сглотнула пересохшим горлом. На тумбочке рядом с вазой стояли хрустальный графин с водой и стакан, накрытый кружевной салфеткой. Мейси хотела было сесть, но не смогла из-за пульсирующей боли в висках. Немного подождав, она повторила попытку, приподнялась на левом локте и потянулась за графином. В эту минуту лестница скрипнула, дверь распахнулась и в комнату вошла Жозетта.

— Ах, мадемуазель, вы очнулись! Давайте, я вам помогу, а потом обрадую вашего друга.

Мейси покачала головой, все вокруг вновь приняло размытые очертания. Она протерла глаза.

— Какого друга?

Жозетта налила стакан воды и села на кровать, поддерживая Мейси, пока та утоляла жажду.

— Месье Бланш. Он провел много часов у вашей постели. Месье Хантли тоже ждет.

— Боже мой! — Мейси откинулась на подушки. — Сколько времени я здесь?

— Всего два дня.

— Два дня! — Мейси подалась вперед и откинула одеяло. — У меня нет лишних двух дней! — Она попыталась встать, но комната поплыла перед глазами, и Мейси снова опустилась на кровать. — О Господи!

— Отдыхайте. Я принесу вам поесть. Вы должны набраться сил. — Жозетта улыбнулась, подоткнула простыни. — Скажу месье Бланшу, что вы очнулись. Он очень беспокоился.

Мейси вжалась в подушку. В сознании постепенно всплывали снившиеся ей кошмары. Она вздрогнула. Два дня?! Неужели ей давали снотворное, или она провалилась в беспамятство и только сейчас пришла в себя? Мейси страшилась встречи с Морисом. Ступени вновь скрипнули, потом раздался тихий стук, дверь открылась, и вошел Морис.

— Как вы? — Он пододвинул стул к кровати и сел.

— Вы всегда остаетесь врачом, Морис. Летом дежурили у постели моего отца, теперь — у моей.

Морис наклонил голову и улыбнулся.

— Видимо, это призвание. — Его лицо вновь помрачнело. — Вы долго страдали, Мейси.

Мейси отвела взгляд, посмотрела в окно, потом на покрывало, нашла вытянутую нитку и стала теребить.

— У меня нет причины страдать. Мне очень повезло. А если говорить о работе, то этот год особенно удачный.

— Повезло в отличие от тех, кто не вернулся или потерял своих близких? Вы не страдали, как Саймон или Присцилла, или те, кто лежит на этом кладбище?

Мейси кивнула.

— Не знаю, почему на меня снова накатило. Казалось, все так хорошо!

— В этом-то и причина, Мейси. Очень часто мы замечаем признаки срыва у других, но только не у себя. Было видно, что вы на грани. — Он замолчал, встал со стула и, не отводя взгляда от Мейси, начал мерить шагами комнату. — Да, вы отдохнули после возвращения из Франции, выздоровели, снова смогли работать. Собственно, погружение в работу вас и спасло. Но со временем мы понимаем, что одеяния прошлого нам уже не подходят. Вы повзрослели и выросли из мантии выздоровления, которая скрывала вашу боль и чувство вины за то, что вы выжили. Этот год стал счастливым во многих отношениях: вы начали получать отдачу от тяжелой работы, к вам питает глубокие чувства прекрасный человек, у вас наладились отношения с отцом. Неудивительно, что боль и вина прорвались наружу. А эти бесконечные дела! Дитя мое, вы всего лишь человек!

Мейси натянула одеяло до самого подбородка, словно и вправду была ребенком. Она знала, что Морис заметит.

— Вам не следовало брать на себя ответственность за девочку или соглашаться на просьбу Присциллы. Да, признаю, вы добились успеха, но какой ценой?!

Мейси почувствовала во рту горько-соленый вкус и подумала, что нужно отстаивать свои решения.

— Морис, я должна была что-то делать. Должна была помочь этой девочке. Я много думала над ее делом. Знаю, что у Билли появилась новая информация, а я отсутствовала дольше, чем собиралась, но я верю, что Авриль невиновна, и хочу это доказать. Уверена, что смогу.

Морис покачал головой.

— Подумать только, я сам воспитал в вас эту целеустремленность, из-за которой вы подвергаете себя опасности!

Он подошел к кровати, и Мейси протянула ему руку.

— И правильно сделали. Я могу помочь этой девочке, могу помогать людям. Я должна вернуться в Англию и продолжить работу.

— Но какой ценой? — повторил Морис. — Сперва вы должны помочь себе самой. Вам предстоит борьба с правдой в деле Лоутона, и вы должны защититься от того, кто хочет вас убить.

— Так вы мне верите?

— Конечно! Терезу отравили. Ваша машина разбита, и кто-то пытался столкнуть вас под поезд.

— Я думала…

— Задавать вопросы — моя профессия.

— Мы можем прямо сейчас уехать в Англию? Мне нужно работать.

Морис посмотрел на Мейси, по-прежнему держа ее за руку.

— Выедем завтра утром. Я вернусь в Лондон вместе с вами. Но пообещайте, что непременно отдохнете, когда закончите работать над этими делами.

— Но я не могу снова оставить Билли!

— Вы можете ненадолго отойти от дел, пока полностью не исцелитесь телом и душой. Нам нужно многое обсудить, в конце концов, я врач, а вы сейчас моя пациентка. Вы должны выздороветь.

В комнату вошла Жозетта с подносом. Яйца пашот с хрустящим поджаренным хлебом пахли восхитительно, хотя хозяйка гостиницы приготовила гораздо больше еды, чем могла съесть Мейси.

— А теперь отдыхайте. Мы уедем завтра утром, если вы достаточно окрепнете, — сказал Морис.

Мейси кивнула и откинулась на подушки. Жозетта поставила поднос на кровать, и они с Морисом вышли из комнаты, оставив Мейси завтракать в одиночестве. Она ела медленно, тщательно пережевывая пищу и запивая ее горячим травяным чаем. С трудом съев одно яйцо и ломтик поджаренного хлеба, Мейси отодвинула поднос на край кровати. Она лежала и думала, что Морис прав. В ее сердце была еще одна давняя открытая рана, которая, казалось, кровоточила все сильнее. Мейси тосковала по матери, которая покинула ее много лет назад.

Часть третья

Англия

Конец сентября — октябрь 1930 года

Глава 26

Морис счел путешествие поездом слишком утомительным для Мейси, и они вернулись в Англию самолетом компании «Империал эйрвейз лимитед». На Кройдонском аэродроме их ждал Эрик на старом «ланчестере» Комптонов, чтобы отвезти на Ибери-плейс.

День был теплый и ясный, но листва, которая зеленела, когда Мейси уезжала из Лондона, пожелтела и побурела, а охристый, пахнущий дымом, туман стал гуще из-за того, что по вечерам все больше людей топили печи, чтобы согреться. По прибытии в особняк Комптонов Морис попросил Сандру отвести Мейси в ее комнату и велел отдыхать несколько дней. Мейси была слишком слаба, чтобы возражать, но сказала, что сама поговорит с Терезой.

— Простите, Тереза! Если бы я знала, то никогда не отдала бы вам конфеты.

— Конечно, мэм, конечно! Ну, вообще-то все не так уж и плохо. Я немного раздобрела в талии, а теперь влезаю в платья, которые месяц назад на мне не сходились. Надо же, чуть было не отдала их старьевщику!

— Довольно радикальный способ сэкономить на одежде! Ох, я очень рада, что у вас все хорошо.

— Да, но мне пришлось все рассказать инспектору Стрэттону.

— Отлично. Думаю, мы с ним скоро увидимся.

— Ах, мэм, он сказал, что придет, как только вы вернетесь. Послушайте, может, принести вам чашечку чаю?

Мейси улыбнулась и откинулась на спинку стула.

— Да, спасибо.

Хотя Морис предупредил, чтобы к Мейси не пускали посетителей, он разрешил Билли навестить ее вскоре после того, как она вернулась домой. Еще звонили Присцилла и сэр Сесил Лоутон. Эндрю Дин оставил сообщение, что едет в Лондон.

— Устало выглядите, мисс.

Билли проводили в гостиную к Мейси, и он смущенно вошел, комкая в руках кепку. Когда ему предложили сесть, он присел на самый краешек стула напротив Мейси, словно готовый в любой момент сорваться с места и убежать.

— Я в порядке, Билли. Хочу, чтобы вы мне все рассказали. Сперва про Авриль Джарвис. Расскажите о второй поездке в Таунтон. Как движутся дела у Стрэттона? Вы разговаривали с Лоутоном?

Билли кивнул, подался вперед и начал рассказывать о своих действиях и событиях, которые произошли, пока Мейси не было в Лондоне. Мейси не задавала вопросов, не желая его смущать. Она дождалась, когда Билли полностью отчитается по всем делам, и только тогда спросила:

— Думаете, мать Авриль что-то скрывает?

— Да, мисс. Как я уже сказал, она очень волновалась. К ней заходила полиция, но только для того, чтобы уточнить подробности отъезда Авриль, ну и всякое такое. К тому же бедную женщину преследуют газетчики.

— Неудивительно, это ведь захватывающие новости для маленького городка. Главное, что она вас впустила.

— Я сказал, что вы пытаетесь помочь Авриль. Но она все равно была какая-то дерганная. Конечно, ей пришлось нелегко после смерти первого мужа. Осталась вдовой в двадцать лет, к тому же беременной. Ужасно. А потом вышла замуж за человека, который избивал ее и Авриль.

— А тетка?

— Она ее золовка по первому мужу. Похоже, новый муж ей никогда не нравился, она считала, что мать Авриль совершила большую ошибку, собственно, так оно и было. Поэтому тетка в каком-то смысле взяла Авриль под свою опеку. Сказала, что ее бывшая невестка — слабовольная женщина, не способная за себя постоять.

Мейси встала, качнувшись, схватилась за стул, а потом начала ходить по комнате.

— Мисс, думаю, лучше не надо. Доктор Бланш сказал…

— Я думаю, Билли.

— Но, мисс…

— Скажите, мать девочки боится тетку?

— Полагаю, да. Конечно, тетка пыталась помочь, да и кто бы не попытался? Одна семья, чего уж там. Только тетка никогда не стеснялась в выражениях, к тому же местные считали, что это она прикончила второго мужа каким-то своим зельем.

Мейси еще немного походила, затем остановилась рядом с Билли.

— Мне надо увидеться с Авриль. Хочу ее кое-что спросить. Я поговорю со Стрэттоном.

— Но доктор Бланш сказал…

— Мне известно, что он сказал, Билли. Я отдохну, когда все закончится, но, если в моих силах вооружить сэра Сесила Лоутона информацией, необходимой для того, чтобы Авриль выпустили на свободу, отдых подождет! Я верю, что девочка ни в чем не виновата.

Билли вновь скомкал кепку и опустил взгляд.

— Да, насчет сэра Сесила…

Мейси покачала головой.

— Билли, простите, что я на вас накричала. Вы молодец, славно потрудились, пока меня не было. А сейчас расскажите мне о Лоутоне.

— Он интересуется, когда вы придете к нему с отчетом. Я сказал, что вы сильно простыли во Франции и встретитесь с ним на следующей неделе.

— Хорошо, — кивнула Мейси. — Не совсем правда, но у меня теперь есть время.

Билли посмотрел на нее.

— Странная, однако, работенка. Вам ведь только нужно подтвердить то, что старикан уже знает? Что его сын погиб.

— Можно сказать и так. Просто мне нужно немного времени, чтобы решить, как это лучше преподнести. — Мейси замолчала и, бросив взгляд на Билли, поняла — он догадался, что она лжет. — Ладно, давайте о Стрэттоне.

— Мисс, мы же не знаем, кто стоит за теми непонятными происшествиями.

— Я ничего не забыла.

— Стрэттон скоро придет повидаться с нами. Вообще-то он предлагает приставить к вам охрану.

— Только не это! Не желаю, чтобы за мной по пятам ходил детектив-недоучка из Скотленд-Ярда.

— Я только передал.

— Знаю. Что у нас еще?

Билли вытащил из внутреннего кармана пальто свернутую картонную папку.

— Еще два клиента, мисс, два новых дела. Я начал над ними работать, как вы учили. На следующей неделе оба заказчика встретятся с вами.

Билли с улыбкой передал папку Мейси. Та пролистала записи, одобрительно кивнула.

— Молодец! Вы прекрасно справились с делами, пока меня не было, и я очень довольна. Завтра утром я ненадолго загляну в контору. Через час сюда придет Стрэттон, я попрошу у него разрешение на свидание с Авриль Джарвис.

Когда Билли проводили к выходу, он остановился на крыльце и поднял воротник, кутаясь от неожиданно резкого холодного ветра. Покачал головой, достал из кармана пачку «Вудбайнз», закурил, пряча сигарету в сложенных ладонях, прищурился, когда струйка дыма попала в глаза. Он видел нечто подобное раньше, когда лечился после войны. Видел человека, который клялся, что с ним все в порядке, что врачи излечили его поврежденный рассудок. А потом в считанные часы снова слег и оказался куда ближе к нервному срыву, чем раньше.

Стрэттон и Мейси встретились в библиотеке, чтобы поговорить об отравленных шоколадных конфетах, которые наверняка бы убили Терезу, действуй Сандра не так быстро. Отправитель конфет остался неизвестным. Стрэттон не узнал ничего нового, тем более что Мейси не распространялась о своей работе над делом Лоутона и поисках места последнего упокоения Питера Эверндена.

— Конечно, нельзя сбрасывать со счетов эту чокнутую тетку. Возможно, это все связано с делом Джарвис.

— Сомневаюсь, инспектор.

— Почему? — удивленно спросил Стрэттон.

— Я не сделала Авриль Джарвис ничего плохого, наоборот, помогаю ей.

— Помогаете? Ах да, Лоутон. Да, но не забывайте, что в самом начале Скотленд-Ярд пригласил вас на Вайн-стрит, чтобы допросить девушку. Тетка наверняка считает, что вы одна из нас.

— Нет, вряд ли. — Мейси покачала головой.

— Не так уж и плохо быть одной из нас.

— А что насчет других случаев?

— Да, кстати. Вы должны были сообщить о них полиции.

— Вам известно об автомобильной аварии.

— Но ведь вас еще и пытались столкнуть под поезд в метро.

— Это вам Билли рассказал?

— Конечно. Его мучают угрызения совести, после того как он узнал об отравлении. Честно говоря, он вам не верит.

— Я уже сомневаюсь, на кого он работает.

— Не стоит, он предан вам, как овчарка. Послушайте, мне нужны все подробности. И я хочу обеспечить вашу безопасность.

— Давайте обсудим пока первый пункт, инспектор.

Стрэттон подошел к окну, потом повернулся к Мейси. Та следила за его движениями и понимала, что он хочет поднять неприятную тему. Она даже знала какую.

— Мисс Доббс, похоже, вы перешли дорогу секретным службам. Вам когда-либо приходило в голову, что вам угрожает опасность из-за полученной вами информации? Обещаю, что никому не скажу.

— Да, инспектор, приходило. Уверяю вас, с этой стороны мне ничего не грозит. Больше ничего сказать не могу, но я в безопасности.

— Хорошо. — Он выдержал паузу и закончил: — Понимаете, есть враги, от которых я могу вас защитить, но есть и такие, до кого мне не дотянуться. Главное, чтобы с вами ничего не случилось.

Мейси улыбнулась, заметив в глазах Стрэттона тревогу. Было ясно, что это не просто забота о коллеге, а чувство человека, который еще несколько месяцев назад признался, что мечтает о дружбе, выходящей за рамки совместной работы. Повисло неловкое молчание.

Стрэттон взял шляпу, которую положил на стол у стены, когда вошел в библиотеку.

— Что ж, мисс Доббс, пожалуйста, позвоните, если появится дополнительная информация. А мы продолжим расследование и попытаемся найти яд, который использовали для покушения на вашу жизнь.

Мейси встала и протянула ему руку.

— Скажите, когда я могу навестить Авриль Джарвис? Я хотела бы встретиться с ней как можно скорее.

— Доктор Бланш сказал…

— Инспектор, с завтрашнего дня я возвращаюсь к работе и могу приехать в тюрьму в самое ближайшее время, если вы договоритесь о посещении.

Стрэттон вздохнул.

— Конечно, но это займет несколько дней. — Он коснулся кончиками пальцев полей шляпы и пошел к двери.

Внезапно в библиотеку торопливо вошел Эндрю Дин.

— Мейси, милая, я приехал, как только смог!

Она ахнула и отступила, избегая его объятий, так как знала, что этот жест смутит Стрэттона.

— Эндрю, познакомься с инспектором Ричардом Стрэттоном из Скотленд-Ярда. Инспектор Стрэттон, это мой друг, доктор Эндрю Дин.

Стрэттон протянул руку Дину, который пожал ее со свойственной ему солнечной улыбкой.

— Рад встрече, инспектор. Уходите ловить преступников?

Стрэттон посмотрел на Мейси, потом перевел взгляд на Дина.

— Конечно. — Он улыбнулся Мейси. — Я сообщу вам насчет завтрашнего дня, мисс Доббс.

Как только Стрэттон ушел, Дин притянул Мейси к себе.

— Я очень волновался, а твой отец еще больше. Мейси, давай уедем в Челстоун или Гастингс. Я знаю, что Морис велел тебе отдохнуть. Позволь мне увезти тебя из Лондона.

— Нет, Эндрю, не сейчас. Я знаю, что папа волнуется, я ему уже звонила, заверила, что у меня все в порядке. Наверное, леди Роуэн тоже вне себя от беспокойства. Честное слово, я прекрасно себя чувствую. Просто перенервничала, когда ездила в Байель. Уже все прошло, мне намного лучше.

Дин хотел было возразить, но Мейси прижала палец к его губам.

— Мне нужно закончить работу, а потом я отдохну. Но моя работа важнее.

Эндрю посмотрел на пол, затем снова на Мейси.

— Да, я знаю.

Мейси выздоравливала дольше, чем ожидала, но никто, кроме нее, не удивился. Тем не менее с каждым днем она чувствовала себя все лучше и лучше и постепенно возобновляла работу. Пришло письмо от Присциллы, в котором та радостно сообщала о встрече с Паскаль Клеман, об уважении, которое она испытывает к Шанталь Клеман, и о том, что они вместе решили установить памятник Питеру в лесу. Конечно, ни Присцилла, ни Шанталь не знали о том, что Мейси нашла жестянку с опознавательными жетонами. Им было известно только, что Питер любил гулять в чаще, напоминавшей ему о детстве. Еще Присцилла писала, что ее мальчики с нетерпением ждут встречи с кузиной и уже мечтают о том, как она будет приезжать на лето в Биарриц, хотя, конечно, вначале нужно условиться с ее бабушкой.

Было еще одно неотложное дело, и Мейси поспешила его выполнить. Она завернула дневник Питера Эверндена в тонкую папиросную бумагу, затем в плотную коричневую, перевязала пакет бечевкой и положила в коробку, на которую наклеила ярлык с именем Паскаль Клеман. В сопроводительном письме попросила Присциллу проследить за тем, чтобы посылку получила и открыла Паскаль лично. Отполировав жестянку так, что она выглядела почти как новая, Мейси вернула на место именные жетоны Питера Эверндена, обернула жестянку папиросной бумагой и упаковала вместе с дневником, запечатав коробку. Оставалось только отправить посылку в Биарриц. Мейси не стала писать, как нашла спрятанное сокровище, лишь указала, что, по ее мнению, жестянка со всем содержимым теперь принадлежит Присцилле, но никто не должен об этом знать.

Стрэттон прислал сообщение, что по его просьбе Мейси разрешили навестить Авриль Джарвис тридцатого сентября в десять часов утра и поговорить с ней наедине. Черный автомобиль должен был приехать за Мейси довольно рано, в четверть десятого, но теперь у нее было время встретиться с начальником Холлуэйской женской тюрьмы. Готовясь к встрече, утром Мейси встала чуть свет для ритуала медитации, потом доехала на такси до Хэмпстеда, чтобы побеседовать с Ханом, а потом застыть на какое-то время в молчании. В эти минуты перед ней снова мерцала искра света, который становился все ярче и ярче. Мейси постепенно отдалялась от края бездны. Выздоравливала.

— Думаю, вам будет интересно взглянуть на окончательное заключение патологоанатома, хотя в Скотленд-Ярде предпочли бы, чтобы вы его не видели.

Стрэттон достал из кожаного портфеля стопку бумаг и передал Мейси — просмотреть, пока автомобиль мчится через Лондон. Вначале Мейси пролистала отчет, затем внимательно прочитала каждую страницу.

— Убийца был правшой, и второй раз удар пришелся вот сюда. — Мейси через плащ нащупала место слева от грудины. — Хм. Неужели тринадцатилетняя девочка смогла пробить ножом одежду, мышечные ткани и кость?

— Вы же знаете, злость придает сил.

— А вы бы не злились?

— Ради Бога, я же не говорю, что Авриль Джарвис заслуживает смертной казни! Ваш приятель Лоутон наверняка представит этот случай как непредумышленное убийство. К счастью, она слишком юна, чтобы увидеть черную шапочку.

Мейси помнила, что в ее снах судья надевал квадратную черную шапочку смерти поверх парика с серебристыми буклями. Она сердито вздохнула, отдала отчет Стрэттону, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, вспоминая первую встречу с Авриль Джарвис. Мейси снова и снова прокручивала в памяти движение девочки, когда та потянулась за… Что это было? Вода? И еще Мейси вспомнила, как коснулась спины Авриль и почувствовала напряженный мускул, свидетельствующий о скрытом физическом недостатке. Мейси открыла глаза.

Впереди замаячили зубчатые стены Холлуэйской тюрьмы, почерневшие от дыма. Ворота открылись, пропуская автомобиль, который остановился у входа. Мейси и Стрэттон вышли из машины и направились в здание. После встречи с начальником тюрьмы их проводили в комнатушку без окон, напоминающую допросную на Вайн-стрит, где Мейси впервые увидела Авриль. Посреди комнаты стоял стол, по его сторонам — жесткие деревянные стулья. Мейси села на стул напротив двери, через которую должна была войти Авриль.

— Я подожду снаружи, — сказал Стрэттон и вышел.

Прошло несколько минут, затем тяжелая дверь распахнулась, и ввели Авриль. Надзирательница толкнула девушку на стул, встала в углу.

— Меня не нужно охранять, — заметила Мейси. — Можете подождать снаружи.

— С вашего позволения, мэм, я…

— Пожалуйста, оставьте нас одних.

Женщина метнула на Мейси злобный взгляд.

— Я буду за дверью.

— Конечно, — улыбнулась Мейси и поблагодарила надзирательницу, зная, что той не положено выходить, но, возможно, в этот раз ее попросили сделать исключение.

Мейси посмотрела на Авриль Джарвис. Та выглядела гораздо лучше, несмотря на тюремное заключение. Похоже, теперешний ад не шел ни в какое сравнение с тем, в котором она пребывала раньше.

— Как у тебя дела, Авриль?

— Хорошо, мисс.

Мейси встала и пошла вокруг стола, не отводя взгляда от девочки, которой пришлось поворачиваться следом.

— Что вы делаете, мисс?

— Сокрушаю стены, Авриль.

Авриль обескураженно нахмурилась.

— Встань, — мягко, но настойчиво велела Мейси.

Авриль отодвинула стул и встала, опустив руки. Мейси увидела, что правая рука девочки чуть короче левой. Да, во время первой встречи Авриль вздрогнула, когда Мейси взяла ее руку, чтобы помыть.

— Это ты убила своего дядю?

— Должно быть, я.

— Ты не помнишь?

— Я так сказала. Все время это говорила.

— А ты смогла бы его убить?

— Смогла бы, мисс?

— Да, смогла бы ты его убить?

— Ну, он был далеко не святой, так что, думаю, смогла бы.

— Авриль, ты обманываешь.

— Нет, мисс, ничего я не обманываю.

— Авриль, я допускаю, что ты потеряла сознание. Да, тебе хотелось избавиться от этого отвратительного человека, но я знаю, что ты не смогла бы его убить.

Авриль понурилась. Мейси встала прямо перед ней.

— Авриль.

— Да, мисс?

— Посмотри на меня.

Девочка покорно взглянула на Мейси.

— Подними правую руку и ударь меня изо всех сил.

— Я не могу, мисс.

— Никто не увидит, здесь только мы с тобой. Давай, делай, что я сказала. Ударь меня.

Авриль сглотнула и подняла левую руку.

— Нет, ты не левша, — остановила ее Мейси. — Ударь меня правой рукой.

Авриль Джарвис подняла правую руку и, покраснев, с усилием ткнула кулаком в грудь Мейси, которая, зажмурившись, ждала удара. Он получился таким слабым, что Мейси не упала и даже не пошатнулась. Когда она вновь открыла глаза, Авриль стояла и горько плакала.

— Ты не могла убить этого человека, Авриль. У тебя не хватило сил даже сдвинуть меня с места.

Мейси обошла девочку и нажала на тот самый напряженный мускул.

— Работа этой спинной мышцы компенсирует слабость руки, Авриль. Закатай, пожалуйста, рукав до плеча.

Авриль послушно закатала рукав грубого арестантского платья, обнажив искривленную выше локтя руку.

— Что с тобой случилось? — спросила Мейси, доставая из черной сумочки платок и протягивая девочке.

— Мне было десять лет, когда отчим впервые заговорил о том, чтобы отослать меня в Лондон. Я испугалась, мисс, сильно испугалась. Хотела убежать, но он нашел меня и приволок домой. Избил и сказал, что я бездельница, только даром хлеб ем. Я тогда работала в поле, к нам даже приходил человек из школьного совета, но ничего не сделал, испугался, когда увидел отчима. Я снова убежала, и он погнался за мной, пьяный… — Авриль всхлипнула, вытерла платком глаза и нос. — Вот я и решила убить себя, думала, что так он меня больше не тронет, я умру, и все закончится.

— Продолжай, — кивнула Мейси.

— В общем, однажды он сказал, что отправляет меня на заработки в Лондон, мама плакала, кричала: «Нет, нет!» Я убежала и залезла высоко на дерево, а когда он пришел за мной, спрыгнула вниз. Сломала руку и повредила спину. Вот поэтому у меня нету силы. Денег на доктора у нас не было, отчим привязал мне к руке дощечку и обмотал бинтом. Сказал, что к тому времени, как я поеду в Лондон, все заживет. Мне было двенадцать, когда я сюда приехала. А рука до сих пор болит.

Девочка разрыдалась, и Мейси прижала ее к себе.

— Я хочу вернуться к маме, мисс!

— Обязательно вернешься, Авриль. Не плачь.

Уже почти стемнело, когда Мейси вернулась на Ибери-плейс. Ее отвез водитель Стрэттона, сам инспектор остался в Холлуэйской тюрьме. Мейси сразу прошла к себе и остановилась только для того, чтобы кивнуть, когда Сандра предложила принести ей ужин, хотя бы кусочек припущенной трески для поддержания сил.

В камине полыхал огонь. Мейси сняла плащ, повесила на спинку стула и села, потирая виски. Образы сегодняшнего дня мелькали перед ее мысленным взором, напряжение последних часов медленно отступало. Поговорив с Авриль, она позвала Стрэттона и надзирательницу, а когда те вошли, положила ладонь между лопаток девочки, заставив ее выпрямить спину. Нельзя, чтобы Авриль покорно горбилась. Она должна держаться прямо и решительно, чувствовать себя уверенно, даже если силы покинут ее по возвращении в камеру.

— Инспектор Стрэттон, я хотела бы обратить ваше внимание на физический недостаток мисс Джарвис.

Стрэттон нахмурился, но, зная, что Мейси не тратит время попусту, спросил:

— Какой же, мисс Доббс?

Мейси повернулась к Авриль:

— Закатай, пожалуйста, рукав еще раз.

Девочка послушалась и показала Стрэттону худенькую искалеченную руку.

— Как видите, некоторое время назад мисс Джарвис искалечила руку, которая с тех пор плохо работает, хотя увечье не бросается в глаза и вполне компенсировано.

Стрэттон наклонился, рассматривая руку Авриль. Девочка задрожала, но вновь успокоилась после того, как Мейси ей улыбнулась и погладила по плечу.

— Дело в том, что правая рука мисс Джарвис очень слаба. Конечно, девочку должен освидетельствовать врач и дать заключение о ее физическом состоянии, хотя странно, что увечье не заметили на предварительном медосмотре.

— Куда вы клоните, мисс Доббс?

Стрэттон посмотрел Мейси в глаза. Он прекрасно понимал, что она хочет сказать.

— Мисс Джарвис не смогла оттолкнуть меня этой рукой, и, конечно, у нее не хватит сил, чтобы убить человека ударом ножа в сердце.

Стрэттон повернулся к надзирательнице:

— Отведите, пожалуйста, мисс Джарвис в камеру.

Женщина взяла девочку за локоть:

— Пошли, Джарвис. Давай пошевеливайся.

Дверь за ними закрылась.

— Мы уже обсуждали это, мисс Доббс. Как насчет гнева или ярости?

Мейси покачала головой.

— Как вам известно, я прошла медицинскую подготовку и могу дать предварительную оценку, хотя, повторяю, очень удивлена, что никто не обратил внимания на искалеченную руку девочки. — Мейси бросила взгляд на Стрэттона и начала расхаживать по комнате. — Заключение врача, возможно, хирурга-ортопеда, а также повторная консультация с патологоанатомом подтвердят, что Авриль не убивала — физически не могла убить! — человека, которого называют ее дядей.

— Если не она, тогда кто? — Стрэттон покачал головой.

— А вот этого сказать не могу. Видимо, девочка оказалась первой на месте преступления. Выдернула из тела нож, потеряла сознание и дальше ничего не помнит. — Мейси помолчала и разыграла следующую карту. — Инспектор, вполне возможно, что девочка ничего не знает об убийце. Ее так называемый дядя был беспутным типом с сомнительными знакомствами. Если тринадцатилетняя девочка его не убивала, то я уверена, что вы сможете составить список подозрительных личностей и уголовников, которые были бы рады свести с ним счеты.

Стрэттон вздохнул, покачал головой, повернулся к двери и жестом показал Мейси, чтобы та вышла первой.

— У меня здесь дела, мисс Доббс. Я вам позвоню. Тем не менее думаю, что если ваши подозрения подтвердятся, Авриль Джарвис освободят в установленном порядке.

Глядя на языки пламени, Мейси улыбнулась. «Авриль вернется домой, к маме».

До ужина, который принесли ей на подносе, Мейси только один раз вышла из своих комнат — в библиотеку, позвонить сэру Сесилу Лоутону. Поговорить с ним самим не удалось, и Мейси велела практиканту передать сэру Сесилу, что приедет в Кембриджшир в пятницу, и попросила предупредить, если сэр Сесил не сможет ее принять. Мейси решила ехать поездом, хотя Эрик сказал, что автомобиль уже починили. Однако Мейси чувствовала, что пока не готова сесть за руль.

Конечно, можно было бы встретиться с сэром Сесилом в его конторе, но в поместье Лоутона Мейси намеревалась поговорить не только с клиентом — отцом, который попросил найти доказательства гибели сына, чтобы успокоить свою совесть, — но и с кое-кем еще.

Глава 27

Два дня между встречей с Авриль в Холлуэйской тюрьме и поездкой в Кембриджшир Мейси провела у себя в конторе на Фицрой-сквер, хотя утром приезжала довольно поздно и уходила часа в четыре, на три часа раньше, чем обычно. Она еще раз обсудила со Стрэттоном дело Джарвис, начала работать с новыми клиентами, нуждающимися в услугах Мейси Доббс, психолога и детектива, и с которыми разговаривал Билли, пока она была во Франции. Франция… С тех пор, казалось, прошло много недель, но теперь Мейси предстояло воскресить прошлое для Лоутона — подготовить устный и письменный отчет.

Морис задержался в городе на несколько дней: наблюдал за ее выздоровлением. Он по-прежнему считал, что Мейси еще рано заниматься делами, но заметил, как возвращение к привычному распорядку помогает ей выбираться из хаоса воспоминаний. Дин вернулся в Гастингс, но добился от Мейси обещания провести выходные с отцом в Челстоуне и, возможно, остаться там до понедельника.

Утром третьего октября Мейси отправилась в Кембридж, где на вокзале ее встретил шофер сэра Сесила и отвез в поместье. Когда машина остановилась у дома, на порог вышел камердинер Лоутона, Брейли. Он избегал взгляда Мейси, лишь слегка поклонился и принял у нее пальто.

— Сэр Сесил встретится с вами в гостиной, мисс Доббс, — возвестил он, словно не было разговора на кембриджской улице и он не требовал, чтобы Мейси прекратила расследование, которым занялась по просьбе его хозяина.

— Спасибо.

Мейси прошла мимо камердинера, не дожидаясь, пока он проводит ее в гостиную. Постучала в дверь и вошла.

— А, мисс Доббс! Доброе утро! Как я понимаю, вы болели — простыли во Франции? — За преувеличенно-радушным приветствием Лоутона скрывалась тревога. — Должен сказать, что, наверное, здесь есть и моя вина, послал вас неизвестно зачем. Знаете, я чрезвычайно впечатлен тем, как досконально вы провели расследование! Конечно, не то чтобы я сомневался…

— Сэр Сесил, можно я сяду?

Мейси стало любопытно, почему этот человек, столь уверенный в себе в зале суда, чувствует себя неуютно вне привычного окружения. Впрочем, и разговор предстоял непростой.

— Да-да, садитесь, пожалуйста. Брейли сейчас принесет кофе. Признаюсь, мне он просто необходим.

— Сэр Сесил, я пришла к следующему заключению относительно вашего сына.

Сэр Сесил Лоутон сидел на краешке кожаного кресла. Осознав, что выглядит не так значительно, как должен, он откинулся на спинку кресла и постарался принять более непринужденную позу.

— Продолжайте.

— Чтобы вы поняли, что произошло во Франции, я начну со сравнения записей Рейфа с полученной информацией. Могу сказать, что ваш сын был доблестным летчиком и беззаветно служил своей родине. Он выполнял самые опасные задания.

Лоутон кивнул. Мейси на миг замолчала, анализируя его поведение. Он опечален? Выказывает сожаление?

— Полагаю, вам неизвестно, что несколько раз он доставлял агентов разведки на вражескую территорию, а это работа, которая требует умения и мужества.

Мейси заметила, что Лоутон удивленно поднял брови, но ничего не сказал. «Ему нужно, чтобы я подтвердила смерть его сына, и все».

— Конечно, эти сведения строго конфиденциальны. Мы с вами лояльны к нашей стране, сэр Сесил, а я достала эту информацию с большим риском.

— Содержание вашего отчета останется в стенах этой комнаты.

— Спасибо. Задание, закончившееся крушением самолета, было особенно опасным, так как его требовалось выполнять в сумерках. Ваш сын должен был доставить корзину с почтовыми голубями на вражескую территорию — для агента, которого забросил туда раньше. Самолет попал под обстрел и разбился. Взорвался в воздухе еще до столкновения с землей.

— И мой сын погиб.

Мейси молчала, пока сэр Сесил не посмотрел ей в глаза. Она тщательно подбирала слова.

— Я подтверждаю, что Рейф Лоутон погиб в огне.

Сэр Сесил глубоко вздохнул, но Мейси поняла, что это вздох облегчения.

— Как вы знаете, его останки похоронены в Аррасе, где увековечена память о нем и других летчиках, погибших во время войны.

— Он страдал? Думаете, он долго мучился?

Мейси вспомнила шрамы на шее и руках того, кто называл себя Дэниелом Робертсом, потом фотографию мальчика со своим лучшим другом, а еще человека, который нашел наконец подобие покоя.

— К сожалению, мне нечем вас утешить. Думаю, да, хотя сейчас он в лучшем из миров.

Какое-то время они оба молчали. Камердинер Лоутона принес в гостиную поднос с серебряным кофейным сервизом и белыми фарфоровыми чашками на блюдцах. Аромат свежего кофе напомнил о Морисе. Мейси почувствовала присутствие наставника, вспомнила его уроки о природе истины. В свое время, когда Мейси только училась у Мориса, они провели много часов, обсуждая различия между истиной и фактом, а также природу лжи. Собственно, расплывчатость этих различий и привела к недавнему разладу между Морисом и Мейси.

— Отличная работа, мисс Доббс. Жаль, что вашего отчета не слышит моя жена. Он бы принес ей куда больше пользы, чем ложь этих чокнутых шарлатанов.

— Ваша жена обращалась к ним из самых лучших побуждений, сэр Сесил, их слова не только привели ее в смятение, но и утешили. — Мейси замолчала и открыла портфель. — Я пришлю вам письменный доклад. А пока возьмите итоговый счет за проделанную работу, включая расходы.

Лоутон взял конверт, вытащил квитанцию.

— Давайте прямо сейчас покончим с этим делом. Подождите минутку, я принесу вам чек.

— Спасибо.

Мейси встала, огляделась и заметила на серванте несколько фотографий в серебряных рамках. Ступая по толстому ковру, она подошла поближе, рассмотрела по очереди все снимки. Большинство из них явно сделали в студии, сэр Сесил и леди Агнес Лоутон были на них поодиночке, парой и вместе с сыном, хрупким на вид мальчиком с печальным выражением лица. Мейси перевела взгляд на еще одну фотографию. Хотя ее сняли не в студии, было заметно, как натянуто держатся отец и сын, вынужденные соблюдать правила приличия. Мейси улыбнулась, вспомнив, увешанную фотографиями стену на вилле Партриджей в Биаррице, изображение трех смеющихся мальчишек, которые весело цепляются за отца, пытаясь залезть ему на плечи, потом другой снимок, где Дуглас со старшим сыном, засучив брюки, исследуют оставшуюся после прилива лужу: рука отца лежит на плече мальчика, головы сдвинуты. В фотографиях перед собой Мейси увидела истину, что облегчила бремя лжи, сказанной сэру Сесилу: Рейф Лоутон страдал, но теперь свободен.

— Вот, держите.

Лоутон вернулся в гостиную и вручил Мейси чек. Она взглянула на цифры и заметила, что сумма гораздо больше той, которую она указала в итоговом счете.

— Сэр Сесил, я…

Он поднял руку.

— Вы провели тщательнейшее расследование и превзошли мои ожидания, к тому же я недавно узнал, что с мисс Авриль Джарвис сняты все обвинения. Ее освободят в понедельник. Конечно, есть кое-какие административные вопросы, но моей конторе там почти нечего делать.

— Спасибо, сэр Сесил.

— Вам спасибо, мисс Доббс. Моя жена теперь может упокоиться с миром, как и мой сын.

Мейси пошла к двери, но на пороге повернулась к своему клиенту и протянула руку.

— Вы тоже можете обрести покой, сэр Сесил. Вы выполнили обещание. До свидания.

У дверей гостиной Мейси ждал Брейли, чтобы проводить к машине, которая должна была отвезти ее на вокзал. Мейси тронула камердинера за плечо и показала на коридор, ведущий на кухню.

— Можно с вами поговорить?

Брейли замялся и покраснел. При последней встрече он не скрывал враждебности, но подчиненное положение в этом доме не позволяло ему демонстрировать чувства.

— Конечно, мэм.

Они прошли по коридору до ниши с эркерным окном, которое выходило на парк.

— Здесь вполне удобно. — Мейси огляделась, чтобы убедиться, что они одни. — Вы угрожали мне, мистер Брейли?

— Прошу прощения, мэм, из-за своей преданности сэру Лоутону я допустил оплошность в суждениях. Умоляю, не говорите сэру Сесилу о том, что я приходил к вам.

— Если бы я хотела, то уже бы рассказала. А после нашей встречи вы начали следить за мной, пытались узнать, что же я обнаружила.

Камердинер замотал головой.

— Я только хотел его защитить. Его сын… у него было прошлое. Было бы ужасно, если бы люди узнали, если бы ваше расследование открыло правду.

Мейси помолчала, анализируя ход разговора.

— Это благодаря вам я разбила свою машину? Это вы выбежали мне навстречу из метро на Гудж-стрит?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — недоуменно произнес Брейли. — Да, признаю, пару раз я следил за вами и даже видел, как вы приходите домой и уходите. Думал, может, удастся поговорить с вами еще раз, но я никогда не пытался вам навредить.

Мейси кивнула. Она поверила ему, но не смягчилась.

— Вы вели себя очень глупо, мистер Брейли. Я могла бы отправить вас в тюрьму.

— Прошу вас…

— Успокойтесь, — прервала его Мейси. — Возможно, я бы тоже попыталась защитить своего работодателя подобным образом. — Она посмотрела из окна на парк, перевела взгляд на камердинера. — Никому не рассказывайте ни об этом деле, ни об обещании, которое дал своей жене сэр Сесил.

— Я никогда и не рассказывал, мэм.

Мейси надела перчатки.

— Теперь я ухожу.

Они дошли до машины. Понурый камердинер придержал дверь, пропуская Мейси вперед, она шепнула:

— Ваши тайны в безопасности. Спокойной ночи, мистер Брейли.

Автомобиль медленно ехал по засыпанной гравием дорожке, а Мейси, подавшись вперед, смотрела на проплывающие мимо торфяники. Значит, Брейли хотел ее испугать и помешать расследованию обстоятельств жизни и смерти Рейфа Лоутона, но не пытался убить. Теперь нужно двигаться дальше, рассмотреть другую версию. Мейси устала, но чувствовала, как к ней возвращаются силы. А они нужны, чтобы встретиться лицом к лицу с человеком, который желает ей смерти.

Прошел еще один долгий день. Мейси думала о том, что завтра уедет в Челстоун, но пока не решила, как будет туда добираться — на машине или поездом. Сандра сообщила, что Мейси ждет Эрик: утром он забрал из ремонта машину, и теперь ему не терпится ее показать. Как ни хотелось Мейси выпить чаю, пришлось идти к конюшням за домом, ныне переоборудованным в гараж, где стояли автомобили Комптонов. Старенький «ланчестер» сверкал. Лорд Комптон не желал с ним расставаться из-за дорогих сердцу воспоминаний, хотя сейчас в основном ездил на новом «роллс-ройсе». По слухам, в разговоре с Джорджем, своим личным шофером, его сиятельство называл «ланчестер» «чертовски хорошим автомобилем». На его фоне машина Мейси выглядела совсем маленькой, однако занимала в гараже почетное место, и Мейси сразу заметила, что она отполирована до блеска.

— Вот это да! Потрясающе!

Эрик вышел из-за машины, держа в руках кусок замши, которым то вытирал едва заметное пятнышко, то смахивал пылинку.

— Редж Мартин, скажу я вам, просто гений по части машин, специализируется на кузовном ремонте, и руки у него золотые! — Эрик замолчал и отошел назад, чтобы полюбоваться «эм-джи». — В жизни не догадаешься, как досталось этой машинке!

Мейси кивнула.

— Да, Эрик, сейчас она как конфетка! — Мейси подняла брови. — Но я бы хотела взглянуть и на счет.

Эрик покачал головой.

— Обо всем уже позаботились, мэм.

— Что вы имеете в виду? Мастер не должен работать бесплатно. Честно говоря, в подобных случаях я удивляюсь, как он вообще не разорится. Почему мне не выставили счет?

— Лучше поговорите с его милостью. Он лично пришел сюда, пока вы были во Франции. Не похоже на него, честно. Знаете, его милость не больно-то разговорчив, но тут велел, чтобы я отдал ему счет, сказал, что это он втянул вас в это дело, и если бы вы не работали на его друга, то ничего бы не случилось.

— Неужели? Терпеть не могу быть кому-то обязанной.

Она потрогала почти заживший шрам на лбу.

— А вы никому и не обязаны. Это он ваш должник, потому и заплатил за ремонт. Так когда заберете машину? Почему бы вам не проехаться завтра до Кента? Выедете прямо с утра, с ветерком…

Мейси покачала головой.

— Нет, Эрик. Может, возьму ее ненадолго в начале следующей недели.

— Хорошо, мэм. Как захотите сесть за руль, тогда и заберете.

Поблагодарив молодого человека, Мейси направилась к двери.

— Мэм! — окликнул ее Эрик.

— Да?

— Завтра с утра я выведу машину во двор, вдруг вы передумаете. Хотите, я поеду с вами, это ведь ваша первая поездка после аварии. Вернусь поездом. Я тут говорил со стариной Реджем, он считает, что после того как водитель попал в переделку, ему нужна компания.

Мейси улыбнулась.

— Очень великодушное предложение. Я обязательно скажу вам, если передумаю.

Добравшись до своих комнат, Мейси села за стол и достала из папки конверт с материалами по делу Лоутона. Внутри лежала пачка исписанных карточек, которые Мейси собиралась переложить в картотеку, когда закроет дело, — вдруг пригодятся.

Она постучала зеленой авторучкой по краю стола. В понедельник надо съездить к Джереми Хейзелтону и его жене, еще раз увидеться со старым другом Рейфа Лоутона. Мейси облокотилась о стол, сложила руки в замок и подперла подбородок. Немного подумала, затем достала запись разговора с Эндрю, которую сделала три недели назад, когда ей пришлось обратиться к его познаниям в медицине и опыту врача-ортопеда.

В камине затрещал огонь, и Мейси пересела в кресло. Она смотрела, как языки пламени тянутся к трубе, блуждала взглядом по причудливому рисунку тлеющих углей. «Наверное, я должна снова сесть за руль. Надо бы принять предложение Эрика. Посмотрим, как буду себя чувствовать утром». Вдруг, пока Мейси боролась со сном, нехорошее предчувствие кольнуло ее сердце, но она сразу же его отмела, решив, что просто боится водить машину после аварии. Мейси так устала, что не прислушалась к голосу интуиции.

Наутро Мейси встала позже, чем обычно. День обещал быть ясным, но в небе виднелись подозрительные тучки. Она приняла ванну, собрала сумку и, постучав в кухонную дверь, вторглась на территорию прислуги.

— Если не возражаете, я быстренько выпью здесь чашку чаю. В доме так тихо, и мне кажется, что я — единственный человек во всем мире!

Сандра и Тереза пересчитывали белье, а Эрик, камердинер и шофер в одном лице, стоял, опершись на раковину, и пил чай с печеньем. Он торопливо повернулся к Мейси.

— Не спешите, Эрик, пейте спокойно. Мне всего лишь нужна компания. Собственно, я хотела поговорить с вами о своей машине.

— Она во дворе, мэм, с семи утра, ждет, вдруг вы решите сесть за руль.

— Думаю, я так и сделаю. — Она улыбнулась Сандре, которая поставила перед ней чайник свежего чая и фарфоровую чашку. — Денек сегодня хороший, вот я и решила взять быка за рога. Замечательно, что мне вернули машину, поеду на ней!

— Правильно, мэм! — Эрик поставил чашку в раковину и пошел к задней двери. — Если вы считаете, что вам нужен…

— В этом нет необходимости, но спасибо за любезное предложение.

— Ладно. Еще раз пройдусь по ней тряпкой и заведу.

— Я выйду через пятнадцать минут.

Отдав честь, Эрик вышел из кухни. Сандра с Терезой переглянулись и покачали головами.

Ровно через пятнадцать минут Мейси подошла к конюшням. Мотор машины работал на холостом ходу, а Эрик усердно полировал капот.

— Если вы продолжите в том же духе, от краски мистера Мартина ничего не останется, — весело сказала Мейси.

— Надо, чтобы все было в порядке. — Он сунул тряпку в карман, взял у Мейси сумку и положил в багажник, потом открыл дверь машины. — Езжайте потихоньку, мэм, и скоро забудете об аварии. — Он стукнул ладонью по капоту.

Мейси тронулась с места и медленно выехала со двора.

На всем пути через Лондон и дальше по Олд-Кент-роуд к городку Севеноакс других машин было мало, и погода стояла довольно хорошая, впрочем, недостаточно ясная для того, чтобы бросить вызов стихии и поднять крышу автомобиля. Вначале Мейси ехала со скоростью миль десять в час, но постепенно набиралась уверенности, и к тому времени как городские улицы сменились предместьями, а потом рощами и полями Кента, ей уже казалось, что Эрик прав: никакой аварии не было. Мейси решила, что постарается забыть о ней навсегда. Скоро она проедет Ривер-хилл, затем Тонбридж, а там и до Челстоуна рукой подать. Обратив мысли к более приятным вещам, Мейси обогнала лошадь с телегой, прибавила газу и помчалась со скоростью пятьдесят миль в час по полупустой дороге.

Утром девушки на кухне только и говорили что о дирижабле, который на выходных должен вылететь из Англии в Париж. «Р-101»[24] считался выдающимся достижением инженерного искусства и символом захватывающих дух приключений. Мейси заметила, что служанки часто говорят о местах, куда бы поехали, будь у них деньги, о домах, где бы жили, если бы разбогатели, и нарядах, которые бы носили, если бы удачно вышли замуж. Кухня стала для них коконом, укрытием от суровой реальности экономического кризиса, охватившего всю страну.

Думая о том, как ей повезло в жизни, Мейси приблизилась к холму, переключила скорость и, поднявшись на вершину, нажала тормозную педаль. Раздался скрежет, за которым должен был последовать толчок от сработавших тормозов, но Мейси его не почувствовала. Еще раз вдавила педаль — ничего. Она переключилась на нижнюю передачу, подалась вперед, спускаясь по извилистой дороге, но вдруг почувствовала, что, несмотря на ее водительское мастерство, «эм-джи» выходит из-под контроля. «Господи, прошу, помоги!» Мейси вновь нажала на тормозную педаль, но безрезультатно. Она потянула ручку переключения передач, подергала ручной тормоз, однако все эти меры оказались недостаточными. Вцепившись в руль, Мейси неслась вниз по склону и чувствовала, как каждый изгиб и поворот дороги отдаются в ее теле.

Поднимавшийся навстречу автомобиль вильнул в сторону, чудом избежав столкновения, и выехал на обочину. Водитель погрозил Мейси кулаком. Время снова остановилось: так было на Тотнем-Корт-роуд, и тогда, когда чья-то рука чуть не столкнула ее под поезд, и во Франции тоже. «Эм-джи» доехал до середины холма, и с каждой секундой набирал скорость, сотрясаясь и скрежеща всякий раз, когда Мейси с трудом поворачивала руль. Костяшки ее судорожно сжатых рук побелели, из прокушенной нижней губы сочилась кровь. Лучи солнца пробивались сквозь листву деревьев вдоль дороги, и от мелькающих перед глазами пятен света Мейси стало еще страшнее. Она повернула за угол. Всего лишь в нескольких ярдах от нее вниз по склону медленно катил грузовик. Мейси рванула руль вправо, пронеслась мимо грузовика и едва разминулась с другим автомобилем. Увидев вдали подножие холма, она сплюнула соленую кровь. Спуск стал более пологим, но «эм-джи» стремительно мчался вперед. Чуть дальше обочина дороги граничила с канавой. Увидев, что еще один грузовик едет вниз, а навстречу поднимается сразу вереница машин, Мейси резко повернула налево и зажмурилась, когда «эм-джи», подпрыгнув на бордюре, тяжело переехал через канаву и врезался в живую изгородь.

Мейси с трудом сглотнула. Пот стекал со лба, глаза щипало. Мейси заглушила мотор. Неподалеку остановились две машины, из них выскочили мужчина и женщина и побежали по траве к автомобилю Мейси. Мужчина распахнул дверь, а женщина присела рядом на колени.

— Вы в порядке?

Мейси кивнула. Говорить она не могла.

Мужчина помог Мейси выбраться из автомобиля.

— Что случилось? Отказали тормоза?

Она снова кивнула, не в силах подобрать слова.

Женщина достала из кармана твидового жакета носовой платок и вытерла лоб Мейси, потом, заметив на подбородке кровь из прокушенной губы, прижала платок к ее рту.

— Водитель, который ехал за мной, остановился и побежал звонить в полицию. Они прибудут с минуты на минуту, — сказал мужчина, оглядываясь на дорогу. — Мисс, присядьте на траву. — Он снял макинтош и расстелил на земле. — Неудачное место для поломки тормозов, хуже не сыщешь. Хм, а машина-то выглядит совсем новой. — Он покачал головой и криво усмехнулся. — Признайтесь, мисс, у кого-то на вас зуб?

Глава 28

Мейси с отцом сидели за столом на кухне отцовского коттеджа, и Фрэнки молча смотрел на дочь, пока та излагала ему подправленную версию событий, которые привели «эм-джи» к последнему пристанищу у придорожной изгороди: во всем виновата шальная белка, выскочившая на дорогу перед машиной. Мейси не хотела давить безвинное создание, вот и пришлось резко свернуть в сторону. Отец слушал и кивал, отметив про себя, что глаза Мейси сверкают странно — давненько такого не было.

— Знаешь, Мейси, твоя мать могла так глянуть, что сразу поймешь — она настроена решительно, и лучше ей не мешать. Я дважды видел у тебя подобный взгляд: когда ты сообщила о своем желании учиться в университете и когда я пригрозил сообщить властям, что ты прибавила себе возраст, чтобы пойти на фронт. В общем, дочка, не знаю, что там у тебя творится с работой, но ты очень похожа на мать, вылитая она! Смотри только осторожнее, не попади в передрягу. Белка, говоришь? Надо ж такое придумать!

Чуть позже подъехал Дин на своем «остин-суоллоу» и застал Мейси за беседой с Джорджем, шофером Комптонов. История о белке, к несчастью для Мейси выскочившей на дорогу, была не единственной темой для разговоров в тот день, ибо стало известно, что «Р-101», самый большой дирижабль в мире, разбился во Франции.

Дин кивнул Джорджу и наклонился, чтобы поцеловать Мейси в щеку. Убедившись, что Мейси не пострадала в аварии, он произнес:

— Обсуждаете крушение дирижабля? Просто не верится! Прошлой ночью он пролетел над Гастингсом, хотя, честно признаться, меня не было среди тех стойких сограждан, которые жаждали взглянуть на него в темноте. Страшное горе, иначе не скажешь. Ужасная смерть. Говорят, выжило всего восемь человек.

Джордж кивнул, и разговор продолжался до тех пор, пока Дин не спросил, что он собирается делать с машиной Мейси.

— Ну, я говорил утром с владельцем автомастерской, и, как ни странно, кузов не сильно поврежден. Несколько глубоких царапин и вмятина, но ничего такого, с чем бы не справился Редж Мартин, хотя, уверен, у него найдется парочка ласковых слов, ведь он только-только починил машину после прошлой аварии! — Джордж перехватил настороженный взгляд Мейси и ничего не сказал про тормоза. — Конечно, еще есть кое-какие неисправности, но через несколько дней машина будет готова.

Дин повернулся к Мейси.

— Тебе нужно быть осторожнее. Наверное, гнала со всей скорости?

— Эндрю! — раздосадованно воскликнула Мейси, но не стала обижаться на поддразнивание, желая как можно скорее сменить тему.

Джордж вернулся к работе, а Мейси с Дином пошли к загону для лошадей.

— Как же ты будешь без машины? Придется несколько дней провести в одном месте.

— Вначале нужно завершить дело, а потом отдыхать. Я уже потеряла время после Франции и теперь должна работать.

— У тебя хватит сил?

— Я чувствую себя намного лучше, — кивнула она. — Мне необходимо найти ответ на вопрос, который не дает мне покоя, но обещаю, что приеду в Гастингс, как только закончу работу.

— А что насчет машины? Как ты будешь передвигаться?

— Завтра вернусь в Лондон утренним поездом. В понедельник днем съезжу в Дрэмсфорд, а после я смогу закончить работу, не покидая города. Буду ездить на метро и автобусах. Я вполне обходилась без машины, пока не купила «эм-джи». Не волнуйся, я и сейчас справлюсь.

— Да, общественный транспорт — одно из преимуществ жизни в Лондоне, — заметил Дин и задумчиво умолк.

Мейси заподозрила, что в глубине души он надеется уговорить ее переехать. Это наблюдение напомнило Мейси, что нужно связаться с поверенным по поводу жилища в Пимлико. Она не готова жить в другом городе, тем более вдали от Лондона.

Мейси повернулась к Дину, не желая вводить его в заблуждение.

— А еще одно преимущество столичной жизни в том, что радуешься каждой вылазке на море. Я приеду в Гастингс, когда закончу это дело, и это будет очень скоро. Тогда и отдохну, и мы сможем наверстать упущенное время.

После ужина с Фрэнки Доббсом Дин уехал из Челстоуна. Перед отъездом он крепко обнял и поцеловал Мейси, которая провожала его до машины.

— Я беспокоюсь за тебя, Мейси. Я знаю, что ты пережила во Франции, и понимаю, что это дело для тебя очень важное. — Он замолчал, прижимая к себе Мейси, потом продолжил: — Я никогда не расспрашиваю о твоей работе, но прошу тебя, будь осторожна. Я не знаю, что буду делать, если…

Мейси прижала палец к его губам.

— Я знаю, что делаю. Вспомни, кто мой учитель.

Дин кивнул и, сжав руку Мейси, сел в машину.

— Тогда до скорой встречи. Может, в следующие выходные?

— Я позвоню на неделе, — ответила она.

Мейси прощально махала рукой до тех пор, пока автомобиль Дина не скрылся из виду, и неторопливо побрела к коттеджу. Хотелось перед сном посидеть с отцом у камина, а наутро встать пораньше и успеть на поезд до Лондона. Она по-прежнему нуждалась в отдыхе и чувствовала слабость во всем теле, но отец был прав: авария придала ей сил и подстегнула решимость. Да, она встретится лицом к лицу с Хейзелтонами, сказала себе Мейси, и выяснит, кто хочет ее смерти.

Она остановилась у окна гостиной. Отец взял каминные мехи, раздул огонь, и языки пламени взметнулись вверх, отбрасывая мерцающий свет на фотографию на каминной полке. Мейси замерла, ей показалось, что мамино лицо ожило, хотя, конечно, это было невозможно. И все же в эту ночь Мейси спала крепко, как в детстве, чувствуя, что она дома, в полной безопасности, а рядом и отец, и мать.

В понедельник после обеда Мейси подъехала к дому Хейзелтонов. Ее отвез туда Эрик, сказав, что лорд Комптон просил его время от времени ездить на «ланчестере». Он припарковал величественный автомобиль у обочины, открыл пассажирскую дверь и, помогая Мейси выйти, заметил, глядя на дом и крутую извилистую дорожку к парадному входу:

— Ого, мэм, не хотел бы я таскать сумки с покупками вверх по этим ступенькам!

Мейси шагнула на тротуар, надела перчатки и поправила черную шляпку.

— Думаю, задний вход более доступный. Хозяева ставят машину возле него. Собственно, так и должно быть — глава дома не может ходить, он инвалид войны.

Эрик кивнул.

— Подожду вас здесь, мэм.

— Я ненадолго, если меня вообще впустят!

Мейси улыбнулась и пошла вверх по ступенькам. Она заметила, как шевельнулась занавеска, и поняла, что миссис Хейзелтон увидела гостью из окна гостиной и наверняка уже спешит к дверям, чтобы отправить ее восвояси. И точно — когда Мейси позвонила, ей открыла не экономка, а жена Джереми Хейзелтона.

— Что вы здесь делаете? По-моему, я вам ясно сказала, не смейте сюда приходить!

От прилившей к щекам крови обычно бледное лицо миссис Хейзелтон стало неприятным, с заметными впадинами под глазами и скулами. Сдержанная манера поведения тоже изменилась.

— Доброе утро, миссис Хейзелтон. Мне нужно поговорить с вашим мужем, хотя мои вопросы напрямую не связаны с Рейфом Лоутоном и никоим образом не скомпрометируют память об этой дружбе. Я хочу попросить его помощи в личном деле.

— Что вы имеете в виду? — Миссис Хейзелтон по-прежнему говорила сквозь узкую щель приоткрытой двери.

Мейси улыбнулась, старательно излучая доброжелательность.

— Это займет всего лишь несколько минут.

— Ради Бога, да впусти ты ее, и покончим с этим делом! — раздался из прихожей голос Джереми Хейзелтона.

Шармен Хейзелтон хмуро открыла дверь и отошла, пропуская Мейси. Джереми Хейзелтон в инвалидном кресле подкатил ближе, кивнул вбок.

— Идемте в мой кабинет, мисс Доббс. — Он посмотрел на жену. — Все будет хорошо. Я поговорю с ней.

Пока Хейзелтон поворачивал кресло, чтобы въехать в комнату, его жена стояла за Мейси и с видимым отвращением разглядывала нежданную и нежеланную гостью. Мейси вошла в кабинет и закрыла дверь, хотя знала, что Шармен Хейзелтон будет подслушивать.

— Что вам нужно?

Доехав до стола, Хейзелтон поворачивал кресло до тех пор, пока не оказался лицом к лицу с Мейси. В его глазах плескалась злость вперемешку со страхом.

— Вы узнали о Рейфе все, что хотели?

Мейси постояла, затем начала расхаживать по кабинету, не отводя взгляда от Хейзелтона.

— Да.

Она остановилась у стола, взяла стеклянное пресс-папье, посмотрела на свет. Да, это была та самая безделушка, что лежала на стойке бара перед Джереми Хейзелтоном на фотографии, сделанной в парижском кафе «Дрюк». Похоже, подарок Лоутона своему любимому. Хейзелтон занервничал, но ничего не сказал. Не выпуская пресс-папье из рук, Мейси мерила шагами комнату.

— Я понимаю всю глубину ваших взаимоотношений с Рейфом, но я здесь не для того, чтобы говорить о нем. — Она повернула пресс-папье, перекинула из одной руки в другую. — Вообще-то первый вопрос касается меня. И вашей жены. Мистер Хейзелтон, я пришла спросить, зачем ваша жена выбежала перед моей машиной из метро на Гудж-стрит. Хотела, чтобы я потеряла управление? Возможно, вы знаете.

Она посмотрела на Хейзелтона и, продолжая перекидывать пресс-папье, шире развела руки. Хейзелтон не выказал недовольства по этому поводу, но с жаром ответил на вопрос.

— Что за чушь! Моя жена уже несколько месяцев не была в метро!

— И не ездила в Белгравию в эти выходные?

— Конечно, нет!

Раздвинув руки еще шире, Мейси медленно перебрасывала пресс-папье туда-сюда, словно обдумывала ответ Хейзелтона.

— Эй, осторожнее!

Она улыбнулась.

— Я очень осторожна, мистер Хейзелтон, поэтому и не погибла в субботу.

— Я же сказал, что понятия не имею, о чем вы говорите!

Теперь Мейси подбрасывала безделушку вверх одной рукой, сперва на пару дюймов, потом все выше и выше.

— Думаю, нам все-таки придется вернуться к Гудж-стрит. Как вы считаете?

Хейзелтон вспыхнул и подкатил кресло к столу.

— Это очень ценная вещь!

— Не волнуйтесь, в детстве я неплохо ловила мяч, хотя обычно мы играли на улице, и каждый старался как мог.

Мейси подкинула стеклянный шар фута на два, поймала и хотела кинуть еще раз, но Хейзелтон, издав гортанный крик, бросился на нее. Мейси отступила к стене, глядя, как навстречу движется человек, называющий себя калекой.

— Отдайте!

Хейзелтон потянулся за пресс-папье, но Мейси сжала ладонь. Когда Шармен Хейзелтон ворвалась в кабинет, ее муж стоял перед Мейси Доббс.

— Что вы сделали? Посмотрите на него!

— Ну, я не стану утверждать, что это внезапное исцеление — моя заслуга.

Хейзелтон рухнул на колени и заплакал. Жена поспешила к нему.

— Все кончено! Мы пропали!

Мейси сохраняла спокойствие.

— Так оно и будет, если не скажете правду. — Она бросила сердитый взгляд на Шармен Хейзелтон. — Я хочу знать, что здесь происходит. — Мейси повернулась к Хейзелтону. — Встаньте, я уверена, что вы можете.

Хейзелтон неуверенно поднялся на ноги.

— Сядьте оба.

Супруги послушались. Хейзелтон добрел до своего кресла, Шармен села рядом.

— Кто из вас был на Гудж-стрит?

Пара обменялась взглядами, потом жена Хейзелтона воскликнула, повернувшись к мужу:

— Ради всего святого! Наверняка она уже все рассказала полиции. Похоже, кто-то из них ждет в машине у дома.

Мейси не стала делиться информацией о том, кому она сказала о своей встрече с Хейзелтонами.

— Миссис Хейзелтон, советую объясниться и поскорее!

— Да, это была я. Хотела поговорить с вами еще раз. Думала, что если все расскажу, вы не станете заниматься этими дурацкими поисками Рейфа Лоутона. Я начала следить за вами, узнала, куда вы ездите, какой дорогой добираетесь до своей конторы. В тот день я увидела, как вы выходите из дома, и вдруг… — Шармен потупилась и обняла мужа. — Мне захотелось вас напугать, избавиться от вас навсегда. Глупо, конечно. Я знала, что попаду на Гудж-стрит быстрее, чем вы на Тотнем-Корт-роуд. Нам с мужем было что терять. — Прикусив губу, она перевела дыхание и продолжила: — Мы построили здесь свою жизнь. Прошлое моего мужа… сейчас оно не имеет значения. Ему нужна я. Только я.

Мейси перевела взгляд с Хейзелтона на его жену, оценивая ситуацию. Потом встала и снова начала ходить туда-сюда, пока не остановилась напротив мужчины в инвалидном кресле.

— Зачем вы лгали насчет своего здоровья? Да, вас тяжело ранило, но вы вполне можете обходиться без инвалидного кресла. Удивляюсь, что вас до сих пор не раскусили.

Супружеская чета выглядела подавленной, казалось, силы покинули их обоих, и теперь они цеплялись друг за друга в поисках поддержки. Мейси ощутила укол жалости.

— Я… это случилось после войны…

— Продолжайте.

— Я тогда почти не покидал инвалидного кресла и только-только начал заниматься политикой. Ходить я мог, но плохо держался на ногах. — Хейзелтон сглотнул. — У меня была встреча с избирателями, с небольшой группой. В те времена меня видели и в кресле, и без него, но ходил я самостоятельно. Так вот, я споткнулся и упал прямо перед ними. Ужасно! Даже не знаю, что они про меня подумали.

— Скорее всего они вам искренне посочувствовали. В конце концов, упасть может каждый.

— Только не политик! — Голос Хейзелтона дрогнул. — Я свалился на глазах у всех и не мог допустить, чтобы это случилось еще раз. И тогда Шармен…

Он посмотрел на жену. Мейси проследила за его взглядом, осознав, на чем основывалось шаткое равновесие отношений между супругами.

— Шармен сказала, что на людях мне лучше пользоваться креслом, на всякий случай, а ходить только дома.

— Понятно.

— И еще. Как оказалось, образ политика-инвалида импонирует людям. Он символизирует все, что им довелось пережить. В общем, тот факт, что я могу передвигаться только в инвалидном кресле, помог мне завоевать популярность и выиграть выборы. Еще одной причиной стала моя жена. Политик не может выжить без поддержки верных людей. Если бы моя дружба с Рейфом выплыла наружу…

Он взял жену за руку.

— Из-за вас я могла погибнуть! — с нажимом произнесла Мейси, потрогав лоб.

— Нам было что терять! — вырвалось у Шармен, и она испуганно зажала рот рукой.

— А еще вы поработали над моей машиной в прошлую субботу.

— Я… я не понимаю, о чем вы говорите.

Похоже, Хейзелтон удивился совершенно искренне.

На лбу Мейси выступил пот, когда она поняла, что в своих попытках избавиться от нее Хейзелтоны не дошли до того, чтобы ломать машину.

— А как же метро? Пытаясь меня убить, вы спускались туда только один раз, на Гудж-стрит?

Супруги снова переглянулись, потом Хейзелтон произнес:

— Честное слово, мисс Доббс, мы хотели вас напугать, чтобы вы перестали искать человека, который давно погиб. Да, нам нужно было защитить свои тайны, но убивать вас мы не собирались.

Мейси сглотнула.

— Вы поставили себя в трудное и уязвимое положение.

— Пожалуйста, не выдавайте нас. Умоляю, простите, нас ослепили…

— Честолюбивые замыслы? — резко перебила его Мейси.

Хейзелтон покачал головой.

— Нет. Это не то, что вы думаете. — Он замолчал, вытащил из кармана платок и вытер лоб. — Я так боялся снова упасть, а еще я… мы хотели делать добро. Мы оба повидали немало зла. Я потерял любимого друга, а Шармен видела, как молодые люди с ужасными ранениями пытаются построить свою жизнь, невзирая на трудности. Мы подумали, что работая в команде, сможем представлять тех, у кого нет голоса, особенно сразу после войны и сейчас. Моя инвалидность привлекала внимание, укрепляла веру в мои слова.

— А вы не думали, что верить должны в то, что вы говорите?

— Мы заблуждались.

— Заблуждались? Вы чуть меня не убили! Вы лгали своим избирателям.

— Их голоса услышали!

— Тем не менее…

— Пожалуйста, мисс Доббс, не губите…

Мейси вновь начала ходить по комнате. Пару раз она останавливалась и смотрела на Хейзелтонов, пытаясь проникнуться страхами и надеждами этой пары: женщины, которая так боялась утратить свое положение сиделки и наперсника, что уговорила мужа остаться в инвалидном кресле, и мужчины, который нашел в себе смелость сражаться на поле битвы и в палате общин, но боялся, что люди узнают о его прошлом. Мейси пыталась отыскать в себе силы простить Хейзелтонов и принять правильное решение. Ей хотелось покинуть этот дом, выиграть время, чтобы обдумать поступки и жизненные цели супругов. Но она еще раз взглянула на Хейзелтонов и поняла, что слишком жестоко заставлять их ждать ответа. Всем троим и без того пришлось повидать немало жестокости.

В конце концов Мейси повернулась к Хейзелтонам и, обреченно вздохнув, сказала:

— Ладно, давайте обсудим условия моего молчания.

С этими словами она бросила пресс-папье Хейзелтону, и тот с поразительной ловкостью поймал безделушку.

Глава 29

— Доброе утро, мисс! Как приятно видеть вас спозаранку! И, должен сказать, выглядите вы отлично!

Мейси, хотя по-прежнему выглядела не очень хорошо, ожила и посвежела. Билли провел достаточно времени в госпиталях и понимал, что доброе слово творит чудеса.

— Да, мне уже лучше. — Она подняла голову от листа бумаги и закрыла авторучку колпачком. — Я заканчиваю письменный отчет для сэра Сесила. Немного запоздала, но сэр Сесил знает, что мне нездоровилось. Ладно, теперь подсаживайтесь ко мне. Хочу вам кое-что рассказать, пока меня не опередили.

Кровь отхлынула от лица Билли, он замер, так и не успев повесить пальто на крючок за дверью, потом повернулся к Мейси.

— Что случилось, мисс?

— Не волнуйтесь, Билли, я не собираюсь закрывать лавочку.

— Уф-ф, ну вы меня и напугали, мисс! Все в порядке?

Мейси откинулась на спинку стула, всем своим видом показывая, что нет повода для беспокойства и она вполне владеет ситуацией.

— Просто я хотела опередить доктора Дина или инспектора Стрэттона и сама рассказать вам о субботней аварии.

Билли нахмурился.

— Какой еще аварии? С вами? Что произошло?

Он подошел к столу Мейси, но сел только после того, как она второй раз показала на стул.

— Да, со мной, и, честно говоря, авария была не случайной. У моей машины отказали тормоза. Мне повезло — вернее, очень повезло! — но кто-то явно старается сжить меня со свету.

— Должен сказать, мисс, вы очень спокойно к этому относитесь. На вашем месте я бы, наверное, все время был начеку. Может, еще раз поговорите со Стрэттоном насчет охраны?

— Меня охраняли, Билли. Как выяснилось, человек, который побежал вызывать полицию, был полицейским. И что? Нет, думаю, ответ найдется в деле Лоутона — все покушения на мою жизнь начались после того, как я стала им заниматься. — Мейси покачала головой. — По-моему, я что-то упускаю из виду. Вот-вот, кажется, нащупаю, но…

Билли тоже покачал головой.

— Я тоже всю голову сломал, честно. — Он замолк и подался вперед. — Слушайте, не надо бы вам везде ходить одной.

— Вы говорите прямо как мой отец.

— Зря вы так к этому относитесь, мисс. Думаю, придется мне провожать вас на работу и домой. Пусть это будет частью моих обязанностей, пока этого типа не посадят. В конце концов, если вас не станет, то и я останусь без работы, так ведь?

Мейси наклонилась к нему.

— Вы правы. Ловлю вас на слове, Билли. А теперь займитесь новыми делами, а я закончу отчет. — Она достала четыре карточки и протянула помощнику. — Вот, я подчеркнула четыре имени. Посмотрим, что вы найдете по этим людям. Начните с картотеки, проверьте, нет ли чего-нибудь в досье других клиентов, потом поищите в газетах.

— Да, кстати, о газетах. — Билли отодвинул стул, подошел к вешалке, вытащил из внутреннего кармана пальто две газеты, потом вернулся к столу и положил их перед Мейси. — «Таймс» и «Экспресс». Там есть история, которая наверняка вас заинтересует. Напомнила мне про беднягу миссис Лоутон.

Мейси нахмурилась.

— Что за история?

— Оказывается, вчера был спиритический сеанс у некоего Гарри Прайса[25]. Я уверен, что видел это имя на одной из старых карточек. По-моему, он друг доктора Бланша. — Билли зачастил, не останавливаясь. — В общем, устроили спиритический сеанс — от одной мысли меня дрожь пробирает! — и там были все, кто интересуется подобными вещами, и медиум, которого этот самый Прайс назвал достойным доверия. Они пытались вызвать дух писателя, ну, того самого, что умер несколько месяцев назад. Как там его звали?

— Вы имеете в виду Конан Дойля?

Мейси подалась вперед, не понимая, что за историю хочет рассказать Билли.

— Точно, он самый! В общем, как я и говорил, собрались они там и стали делать то, что обычно делают на таких сборищах. И что бы вы думали — им пришло послание от капитана дирижабля, который разбился на выходных! — Билли провел пальцем по газетным строкам. — Медиумом была женщина по имени Эйлин Гаррет[26], и тут пишут, что Гарри Прайс из Института парапсихологических исследований понимает, кто настоящий…

Мейси взяла свой портфель.

— Мне известно, кто такой Гарри Прайс. Помнишь, я рассказывала о делах, над которыми мы с Морисом работали после войны, когда было полно фальшивых медиумов и экстрасенсов, утверждавших, что общаются с потусторонним миром, вроде тех, кто обманывал Агнесс Лоутон? Так вот, Морис консультировался с Прайсом.

Она замолчала, вспоминая, как в первый раз выступала в суде свидетелем, когда судили обвиняемых по тому делу. Закрыв глаза, Мейси прокрутила в голове особо запомнившуюся сцену: какая-то особа сидит на балконе и не сводит глаз с Мейси, дающей показания.

— Билли, я должна срочно увидеться с Прайсом, — заявила Мейси, открыв глаза.

Билли нахмурился, машинально помог Мейси надеть макинтош, взял свое пальто.

— Не понимаю, мисс, а при чем тут дирижабль?

— Вот и разберемся. — Она открыла дверь и вышла, дожидаясь пока помощник запрет контору. — Скажем так: это совпадение, которое напомнило мне о том, что нужно было поговорить с мистером Прайсом еще месяц назад.

— И куда мы сейчас направляемся?

— В лабораторию парапсихологических исследований.

Они спустились по лестнице и вышли на площадь. Мейси повернулась к Билли.

— Вы же не боитесь туда идти? Если вам…

Билли покачал головой, хотя слегка побледнел.

— Не, я в порядке, мисс. Как говорил мой папаша, мертвые тебе не навредят, живых опасайся.

Мейси с Билли приехали в лабораторию, и им удалось добиться краткой встречи с Прайсом — человеком, снискавшим известность в весьма противоречивой области знаний. Впрочем, скептики называли его чудаком. После недолгого обмена любезностями и разговора о здоровье доктора Мориса Бланша Мейси открыла истинную причину визита.

— Я очень хорошо помню это дело. — Прайс покачал головой. — До сих пор дрожь берет, когда думаю о тысячах человек, обманутых мошенницами. Во время войны доски для спиритических сеансов продавались, как горячие пирожки; добавить еще старую шаль и красную скатерть, и все, можно тянуть денежки из несчастных, потерявших своих близких! Но то дело было особенно мерзким. Насколько я помню, тогда несколько шарлатанок орудовали заодно?

Билли неловко заерзал на стуле.

— Организовали шайку и забирали у людей все сбережения в обмен на весточку из потустороннего мира, — напомнила Мейси. — Можно было бы осудить их на основании закона о колдовстве[27], но их отправили в тюрьму за махинации, которые довели до самоубийства вдову военнослужащего, хотя их защита утверждала, что женщина изначально страдала психическим расстройством. Двух мошенниц выпустили на свободу после того, как они отбыли положенный срок наказания, а одна умерла в тюрьме, по-моему, от сердечного приступа.

Прайс посмотрел на часы, затем взял у Мейси листок с именами.

— Мисс Доббс, я попрошу коллег взглянуть и сообщить вам, чем занимаются эти люди. Как вы знаете, мы собираем информацию обо всех практикующих медиумах и ясновидящих. А сейчас я тороплюсь — встреча с журналистами, да и других дел полно.

— Конечно, спасибо.

Мейси и Прайс обменялись рукопожатием, а Билли отпрянул, словно прикосновение человека, работающего с медиумами, экстрасенсами и парапсихологами, могло забросить его в потусторонний мир. Впрочем, Прайс в спешке не подал ему руки.

Несколько минут спустя в комнату вошел высокий худощавый молодой человек, одетый в темно-синий костюм в тонкую полоску и накрахмаленную белую рубашку с красно-синим галстуком. Темные, зачесанные назад волосы юноши разделял прямой пробор.

— Здравствуйте, мисс Доббс, мистер Бил! Рад вас видеть. Арчибальд Симпсон к вашим услугам. Так, давайте-ка посмотрим, что у нас есть на этих дамочек. — Он положил на стол три папки. — Вот эта будет вам особенно интересна, мисс Доббс.

Он вручил ей верхний листок из внушительной стопки бумаг. Пока Мейси читала, ее посвежевшее лицо вновь побледнело. Она вернула листок Симпсону.

— Спасибо. Думаю, этого вполне достаточно.

— Но…

— В чем дело, мисс? — Билли придвинулся к Мейси, словно готовясь ее защищать.

— Мистер Симпсон, можно воспользоваться вашим телефоном? — спросила Мейси и встала, горя желанием действовать. — Само собой, я возмещу затраты.

Молодой человек, удивленный неожиданной переменой в ее поведении, пролепетал:

— Да-да, конечно. Сюда, пожалуйста.

Он жестом показал на дверь. Мейси вышла первой, Билли поспешил за ней, как будто боялся, что его оставят одного. Симпсон проводил Мейси в кабинет с телефоном. Билли встревоженно ждал снаружи, стараясь не выпускать ее из поля зрения. Минут через десять Мейси вышла, попрощалась с Симпсоном и торопливо покинула здание. Билли шагал следом.

— Что происходит, мисс? Кому это вы звонили?

— Стрэттону.

— По поводу охраны?

Мейси покачала головой, огляделась и подозвала такси.

— Нет, Стрэттон нужен мне как свидетель. Видите ли, мои слова не в счет. И ваши тоже.

— Что происходит, мисс? Куда мы едем?

— Расскажу по дороге. Я тоже делаю ошибки, что, собственно, и произошло — не задала нужные вопросы в нужное время. А теперь вперед!

К тому времени как Мейси и Билли подъехали к дому, похожему на океанский лайнер, две полицейские машины уже стояли в соседнем переулке. Единственным свидетельством их присутствия был Стрэттон, прислонившийся к стене магазина. На противоположной стороне улицы Колдуэлл разговаривал с какой-то женщиной. Та держала в руках хозяйственную сумку и выглядела так, словно случайно проходила мимо, но Мейси заподозрила, что это переодетая служащая уголовной полиции. Мейси кивнула Стрэттону, когда вместе с Билли шла к главному входу в здание. В разговорах не было нужды, все обсудили по телефону.

— Готовы, Билли?

— Не знаю. Если честно, я чувствовал себя лучше, когда полз по нейтральной полосе и перерезал провода. На войне по крайней мере знаешь, кто твой враг, не то что сейчас, с этими ясновидящими. — Билли замолчал и прищурился. — Эй, а во что это они говорят?

Мейси украдкой взглянула на полицейские машины.

— Это новый беспроводной радиопередатчик, Билли. Его изобрели по просьбе начальника полицейского управления Брайтона. Скотленд-Ярд уже месяц проводит испытания. Похоже, очень полезная штука.

— Чего только не придумают!

Мейси вдруг показалось, что ее шею обдало ледяным ветром. Она закрыла глаза, приложила руку к груди, чувствуя, как забилось сердце. Даже сейчас нужно проявить сострадание и действовать честно. Открыв глаза, она нажала кнопку звонка и представилась в вызывное устройство. Миссис Кемп тотчас ответила.

— У меня сегодня короткий день, и я уже ухожу, но мисс Хартнелл вас примет.

Мейси кивнула помощнику и, дождавшись зуммера, открыла дверь. Вместе с ними вошли Стрэттон, Колдуэлл и женщина-полицейский. Они прошли через внутренний дворик к ступенькам. Мейси кивнула на темный уголок под лестницей, что вела в верхнюю квартиру, поманила пальцем Билли и показала на арку, где он должен был ждать. В квартиру Мадлен Хартнелл Мейси поднялась одна.

Миссис Кемп открыла ей дверь.

— Мне пора, — сказала экономка, закалывая беретку шляпной булавкой. — Мисс Хартнелл ждет вас там же, где и раньше. Она знает о вашем визите, а пока она готовится, я отнесла в комнату прохладительные напитки.

Мейси кивнула. «Пока она готовится». Прежде чем встретиться с клиентом, Мадлен Хартнелл проводила несколько минут наедине с собой, точно так же, как Мейси медитировала, чтобы успокоить мысли. Экономка поспешила к лестнице. Билли появился из укрытия и направился к двери, которая закрывалась на щеколду. Он вышел на балкон — проследить, как уходит экономка, и убедиться, что Стрэттон на месте.

Стоял серый лондонский день, в окна не светило солнце. Над городом повис густой желтоватый смог, и люди спешили по делам, закрыв рты и носы шарфами, чтобы не вдыхать отравленный воздух. В доме царил холод, от которого не спасали даже раскаленные угли в камине. Мейси дрожа от озноба, постучала в приемную Мадлен Хартнелл.

— Войдите.

Мейси распахнула дверь и вошла. На Хартнелл было длинное узкое черное платье с рельефным двойным швом на бедрах и серебряным поясом на талии. Вырез лодочкой подчеркивал ключицы, а молочно-белая кожа, казалось, отражала блеск нитки жемчуга и жемчужных сережек. Волосы цвета платины сияли, губы покрывал щедрый слой алой помады.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной, мисс Хартнелл.

Ясновидящая показала на кресло, похожее на то, в котором сидела сама, потом налила два стакана воды. Один пододвинула к Мейси, другой поднесла к губам. Мейси взяла стакан и села, откинувшись на спинку кресла.

— Вы ждали меня?

— Я предчувствовала, что вы придете.

Мейси кивнула. Она все поняла.

— Вам известно, зачем я здесь.

Это был не вопрос, а утверждение.

Хартнелл медленно улыбнулась и, томно прищурившись, посмотрела на Мейси, напомнив той кошку, чей сонный покой что-то потревожило.

Движения Мейси тоже стали неторопливыми. Она понимала: нужно не только копировать сдержанную манеру поведения Хартнелл, но и дать свидетелям время занять свои места. Она вызвала в памяти образы матери и Саймона, потом подумала об Эндрю Дине. Именно последняя мысль принесла спокойствие. Можно начинать игру.

— Как вы узнали, кто я такая? — Мадлен Хартнелл почти не двигалась.

Мейси поднялась с кресла, занимая более выгодную позицию. Взяла стакан с водой, чтобы казаться еще спокойнее, но пить не стала.

— Поначалу не узнала. Вы сильно изменились.

Хартнелл самодовольно усмехнулась, отчего сразу подурнела.

— Белокурые волосы, изысканные наряды.

— Заслуга парикмахера и хорошей портнихи, которая знает, что мне нужно. Я повзрослела, мисс Доббс.

Девушка, которая не сводила с Мейси глаз в зале суда десять лет назад, теперь выросла, стала озлобленной и опасной. Ее мать осудили на основании показаний Мейси.

— Я знаю, почему вы пытались меня убить, мисс Адель Нельсон.

Глаза женщины сузились, улыбка исчезла с ее губ. Поддавшись на провокацию, она резко встала и подошла к Мейси.

— Ничего-то вы не знаете, мисс Доббс, даже не представляете. Вы пронюхали, как меня зовут, узнали мое настоящее имя, которое пришлось поменять из-за того, что оно было запятнано судом над моей матерью, но ваш тонкий ум не помог вам проникнуть в суть дела. Впрочем, так было и в тот день, когда старый тиран и его молодая ретивая помощница отправили в тюрьму несчастную Айрин Нельсон. Вы убили ее!

— Ваша мать умерла своей смертью. Вскрытие показало, что у нее было увеличенное сердце. А медосмотр перед тюремным заключением выявил аритмию, так что…

— Увеличенное сердце! Да, его переполняло горе, но в нем еще оставалось место для сострадания, она пыталась помочь людям! Конечно, оно увеличилось! Тело повинуется душе.

У Мейси пересохло в горле. Хотелось глотнуть прохладной воды, но нельзя было медлить с ответом.

— Она выманивала у несчастных вдов их сбережения. Совершала преступления вместе с двумя сообщницами — Фрэнсиз Синден и Маргарет Окрайт. Из-за их делишек молодая вдова погибшего солдата дошла до того, что наложила на себя руки! Мисс Нельсон, поймите, ваша мать, Синден и Окрайт действовали обманом. — Раздосадованная, Мейси помолчала и продолжила: — Вы были совсем ребенком!

Лицо ясновидящей вспыхнуло, серебристые волосы оттенили гневный румянец.

— Мне было четырнадцать! Достаточно, чтобы понимать, что происходит. И я помню вас! — Нельсон ткнула в Мейси пальцем. — Да, вас. В суде! — Она с трудом сдерживала злобу. — Я помню, как вы давали показания, смотрели своими большими глазами на присяжных, взывая о жалости к обездоленным. Я скажу вам, кого обездолили: моя мать потеряла все, когда отец погиб во Франции. Она пыталась помочь себе и другим тем единственным способом, который знала.

Мейси поставила стакан на стол.

— У нее не было вашего дара.

— Вы убили ее!

Нельсон выпрямилась, обняла себя за плечи, словно пытаясь успокоиться. Мейси молчала. Перед мысленным взором предстал образ матери из сна, как та тянется к Мейси, держа руку девочки, лицо которой скрывает тень. «Неужели эта девочка лишилась материнской любви по моей вине?» — подумала Мейси и вздрогнула, но напомнила себе, что нельзя терять бдительность. Она тоже выпрямилась и посмотрела Нельсон в глаза.

— Я не убивала вашу мать. Я действовала в интересах несчастных обездоленных жертв, которые пострадали от трех мошенниц. Вы были слишком юны, чтобы увидеть правду.

Нельсон наклонилась к Мейси.

— Правду? И вы говорите мне о правде? Какая же вы эгоистичная тварь! Вот вам правда: моя мать умерла в сырой тюремной камере, в крысятнике, набитом уголовниками, проститутками, убийцами! Женщина с больным сердцем умерла среди отбросов общества, а я ее любила. Боготворила! — Голос Адель дрогнул. — И я поклялась, что когда-нибудь призову к ответу вас и того мерзкого старика. — Она запрокинула голову, расхохоталась, потом, резко оборвав смех, воскликнула: — Как же я обрадовалась, когда вы пришли ко мне, как наслаждалась удачей! Я долго выжидала удобного случая, но судьба сама привела вас сюда, и я поняла, что мой час настал!

— Мисс Нельсон. Адель…

До Мейси вдруг дошло, что Нельсон ее не слышит, ей важно выговориться, высказать то, что она повторяла себе каждый день на протяжении десяти лет. Пытаясь выиграть время, Мейси подошла к окну. Она не знала, как успокоить человека, который настолько ослеплен горем, что не способен видеть. Повернувшись, она произнесла:

— Мисс…

— Ведьма!

Адель Нельсон сжимала маленький пистолет с рукоятью из слоновой кости и целилась в Мейси. Глаза женщины пылали, алые губы исказились звериным оскалом. Она поднесла ко рту стакан с водой, по-прежнему держа Мейси под прицелом.

Мейси застыла. Она не кричала и не плакала от ужаса, а, вспомнив уроки Хана, постаралась успокоить тело и мысли. Подавив желание бежать, она приняла озабоченный вид, как если бы смотрела на ребенка, разбившего коленку. Нельсон рассмеялась, ее палец дрожал на спусковом крючке.

— Адель, милая, не глупи.

Слова сами собой вырвались изо рта Мейси. Так сказала бы мать, мягко и ласково, обращаясь не к женщине, ослепленной желанием мести, а к одинокой девочке из зала суда, что смотрела на Мейси, когда та давала показания, девочке, которая осталась в этом мире одна-одинешенька. Взгляд Нельсон затуманился, палец на спусковом крючке дрогнул, и Мейси поняла, что время разговоров прошло. Она не сможет ни успокоить измученное сердце, ни утешить измученную душу несчастной женщины. Увидев, что Нельсон готова спустить курок, она бросилась на нее всем телом, схватила за запястье и рванула, направив пистолет в воздух. Грохнул выстрел.

— Стрэттон! — закричала Мейси.

Началась суматоха, в комнату ворвались полицейские. Мейси опустилась на колени рядом с женщиной, которая назвала себя Мадлен Хартнелл.

— Черт, да у нее был пистолет! — Билли присел рядом с Мейси. — Мисс, как вы?

— Все в порядке. — Она повернулась к Стрэттону. — Почему вы не вошли раньше? По-моему, вы услышали достаточно.

Стрэттон взял Мейси за плечо, отодвинул и сам встал на колени рядом с Нельсон. Приложил два пальца загрубелой руки к сонной артерии, нащупывая под нежной кожей пульс.

— Ее больше нет.

— Знаю… Ах, зачем она…

Стрэттон встал и, взяв Мейси за локоть, отвел ее в сторону. Колдуэлл с напарницей принялись за работу — заперли комнату, вызвали по радио помощь и судмедэксперта.

— Я как раз собирался войти.

Мейси покачала головой.

— Ее можно было спасти. Всего этого могло и не быть.

Стрэттон посмотрел Мейси в глаза.

— Могло, но что вышло, то вышло. Она твердо решила себя убить. Яд был в ее стакане, не в вашем.

Мейси еще раз взглянула на безжизненное тело Адель Нельсон, затем подошла к подносу.

— Не трогайте, это вещественные доказательства!

Не обращая внимания на Колдуэлла, она взяла стакан, который Адель Нельсон налила для нее. Опустила мизинец в воду, затем коснулась его кончиком языка и покачала головой, повернувшись к Стрэттону.

— Ошибаетесь, инспектор. Она хотела убить нас обеих.

Эпилог

Октябрь и ноябрь 1930 года

В конце месяца у Мейси почти не было времени для себя: сначала долгие часы в Скотленд-Ярде, потом она закрывала дела, которыми занималась последние несколько недель. «Эм-джи» привели в порядок, и она вновь разъезжала по Лондону и Кенту, чувствуя, как возвращается былая уверенность. Мейси отчаянно хотелось побывать в Челстоуне у отца и в Гастингсе у Дина, но она понимала, что не успокоится, пока не подведет итоги. Ежедневные звонки от Эндрю напоминали, что откладывать больше нельзя.

Она предоставила сэру Сесилу Лоутону заключительный отчет и, хотя их встреча длилась недолго, увидела перед собой человека, который наконец обрел покой. Мейси вдруг поняла, что мечтает о времени, когда не будет причин для подобных разногласий между отцом и сыном, но умиротворенное лицо Лоутона-старшего напомнило о том, с какой теплотой его сын говорил о своей жизни в Биаррице, и ей стало легче мириться с принятым решением. Впрочем, Мейси знала, что у нее навсегда останется доля сомнения.

На обратном пути из Кембриджа Мейси проехала мимо дома Хейзелтонов. Его фасад украшал плакат в поддержку Джереми Хейзелтона, несгибаемого политика. На недавнем предвыборном собрании он рассказывал, как заново учится ходить после тяжелого ранения в битве при Ипре. Опираясь на палку и держа за руку жену, он честно поведал людям о своих страхах, о том, сколько сил нужно ветерану-инвалиду, чтобы совершать самые простые действия, и призвал поддержать солдат, которые вернулись домой искалеченными, а также тех, кто о них заботится, — как заботится о нем его милая жена. Почти не заглядывая в записи, он подтвердил, что будет по-прежнему защищать людей, лишенных гражданских прав, и объявил о новом направлении в своей работе, убеждая избирателей в необходимости больше помогать лондонским беспризорникам: девочкам, вынужденным идти на панель, и мальчикам, которые становятся закоренелыми преступниками, не успев достичь совершеннолетия. Хейзелтон красноречиво говорил о новых мерах против тех, кто наживается на малолетних беднягах, и пообещал сделать все возможное, чтобы покончить с жестоким обращением с несовершеннолетними. Он поклялся, что пока не выполнит свои обещания, его голос будет звучать громче и громче. Когда Хейзелтон закончил выступление, ему помогли сойти с трибуны, и его сразу же окружила восторженная толпа. В глубине души он знал, что не посмеет отступиться, ибо Мейси не только присутствовала на встрече и внимала каждому его слову, но и намеревалась пристально следить за его политической карьерой в будущем.

Мейси посетила два кладбища, чтобы отдать последнюю дань усопшим. Она положила свежие цветы на могилу Агнес Лоутон и прошептала: «Он жив. Покойтесь с миром». Позже, на кладбище в Белхэме, Мейси стояла рядом с миссис Кемп и смотрела, как хоронят Адель Нельсон, а потом оставила на могиле одну-единственную розу. На простом надгробном камне было выбито не вымышленное имя, а то, что дала несчастной девушке при рождении ее мать.

Авриль Джарвис не вернулась домой в Таунтон, ее взяли в школу Хана в Хэмпстеде, где сострадательные наставники собирались исцелить измученные тело и душу девочки. Мейси чувствовала, что у Авриль есть определенные способности и они наверняка разовьются в отличие от Адель Нельсон, которая так и не нашла покоя, прожив жизнь в темном аду. Мейси знала, что сама она не успокоится, пока не будет довольна результатом своей работы. За годы сотрудничества с Морисом она усвоила, что подобное чувство приходит медленно, вместе с извлечением уроков из происходящего.

Морис оставался в Лондоне до тех пор, пока Мейси не уехала в Челстоун, и не столько из-за своих дел, сколько из-за того, что беспокоился о ее здоровье. Они проводили время за неторопливыми беседами и старались залатать ткань былой дружбы, чтобы с теплотой вспоминать о прошлом, а также заново выстраивали отношения, дабы не потерять связь в будущем. Оба знали, что Мейси больше никогда не сможет доверять Морису как прежде, и понимали, что сделанного не воротишь, можно только приспособиться. Впрочем, размолвка обернулась неожиданным благом: Мейси почувствовала, что уже не зависит от своего наставника, больше доверяет собственному чутью и не обращается к временам своего ученичества. Тем не менее она понимала, что для полного выздоровления ей понадобится помощь Мориса. Опасность еще не миновала.

В конце октября Мейси забрала ключи от своей новой квартиры на первом этаже. У нее дрожали руки, когда она подписывала кучу бумаг, необходимых для приобретения жилья в Пимлико. После того как с документами было покончено, Мейси передали письмо от Присциллы.

Моя дорогая Мейси!

Не знаю, как тебя благодарить, я теперь в вечном долгу перед тобой. Было нечестно обременять тебя просьбой найти место последнего упокоения Питера, но, как ты, наверное, догадалась, сама бы я ничего не сделала. Не знала бы, с чего начать, и все равно пришлось бы поручить поиск другому человеку. Я хотела, чтобы это был кто-то, кому я доверяю, а тебе, Мейси Доббс, я бы доверила свою жизнь.

Теперь я любящая тетя для чудесной дочери моего брата, хотя об этом мало кто знает. Я научилась сдерживаться при Шанталь, хотя не сомневаюсь: она считает, что моим мальчикам не помешала бы хорошая взбучка. Надеюсь, ты в восторге от своей новой квартиры. Я очень рада, что мои юристы смогли тебе помочь. Честно говоря, я хотела, чтобы ты получила это письмо именно сегодня, в этот замечательный день. Я так счастлива за тебя! Поздравляю тебя, Мейси, с новым домом! Не могу дождаться, когда увижу твою квартиру. Наверняка мне захочется свободной жизни, но это между нами.

Мы с Дугласом и мальчиками собираемся на День перемирия поехать в Сент-Мари. Я заказала памятник, который должны установить в лесу, недалеко от имения Шанталь. Это место напоминает мне Англию, так и вижу, как Питер гуляет там и представляет, что он дома. Каменный памятник поставят у подножия старого дуба-великана. Питер был необыкновенным человеком, к нему все тянулись, и он заслуживает, чтобы его там помнили.

Ладно, мне пора бежать, мальчишки…

Мейси закрыла письмо, вложила в конверт и сунула в портфель, между другими бумагами. Она перечитает его позже. Пожимая руки поверенным, Мейси поблагодарила их и сказала, что знает, какую пришлось проделать работу, чтобы оформить закладную на имя незамужней женщины. Когда она ушла, поверенные с улыбкой переглянулись. Их клиентка, чрезвычайно богатая миссис Партридж, запретила говорить мисс Доббс, что поручителем по ее закладной выступил семейный фонд Эвернденов.

В понедельник второй недели ноября Мейси ушла из конторы пораньше. Она собралась в Гастингс навестить Дина (хотя обычно приезжала к нему на выходных), а на обратном пути хотела заехать в Челстоун к отцу. Прежде чем закрыть за собой дверь, она оставила на столе Билли маленький сверток. Мейси знала, что подарок смутит Билли, и представила, как помощник благодарит ее, в замешательстве теребя кепку. «Скажу, что это подарок исключительно в интересах дела, еще один инструмент для совместной работы», — решила Мейси. И все же Билли наверняка растрогается.

* * *

Над утесами Гастингса дул морской бриз. Мейси с Эндрю гуляли по Ист-Хиллу и остановились, чтобы полюбоваться панорамой Старого города. Облака всех мыслимых оттенков серого стремительно неслись по небу. Дождь пока не шел, но холодный сырой ветер едва не сорвал с Мейси шляпку.

— Похоже, эту штуковину унесет ветром, если не удержишь. А я говорил, не нужно было ее надевать.

Мейси рассмеялась, понимая, что Эндрю прав. Она сняла шляпку, высвободив черные волосы, и ветер сразу же разметал их вокруг лица. Эндрю обнял ее за плечи.

— А когда я узнаю про твой сюрприз? — спросила она, повернувшись к нему. — Ты и так его долго скрываешь. — Она сглотнула, желая поскорее разделаться с «сюрпризом», а там уж как получится.

— Ах да! — Дин весело ухмыльнулся, длинная челка лезла ему в глаза. — Я решил подождать, пока ты не закончишь со своими делами во Франции. Не знаю, как ты к этому отнесешься, но будем надеяться, что одобришь.

— Давай выкладывай, — произнесла Мейси со слабой улыбкой.

— Честно говоря, я счастлив.

— Чему?

— Меня пригласили читать лекции по ортопедии в больнице Святого Фомы. — Дин уже улыбался во весь рот. — Но не волнуйтесь, мисс Мейси Доббс-светская штучка. Занятия со студентами будут проходить раз в две недели, ну, еще спецкурсы. Так что дышать вам в затылок я не буду. — Не переводя духа, он продолжил: — Прекрасная возможность, и все благодаря той моей статье о реабилитации после травм позвоночника. Конечно, правление моей больницы не возражает, считает, что это на пользу нашей репутации. В общем, все довольны.

— Ох, Эндрю, я так за тебя рада! Замечательно, что ты будешь рядом!

Мейси говорила совершенно искренне, зная, что Эндрю как никто другой поднимает ей настроение и дарит радость, которую она не испытывала много лет. Дин снова улыбнулся, потом с притворной серьезностью нахмурил брови.

— Что, Мейси, хочешь, чтобы и волки были сыты, и овцы целы?

— Конечно, — поддразнила она в ответ.

Эндрю привлек ее к себе и поцеловал.

— Пока хватит и этого.

Мейси отодвинулась и взяла его за руку.

— Пойдем, поедим рыбы с жареной картошкой. Знаю, еще рано, но я умираю с голоду.

Они спустились по ступенькам к Тэклуэй-стрит, затем по переулку дошли до прибрежного района Рок-а-Нор, где рыбаки вытаскивали на берег лодки после утренней ловли. Мейси вдруг вспомнила, что Присцилла говорила об Эндрю Дине.

— Эндрю, ты не возражаешь, если я кое-что спрошу?

— Как всегда, на боевом посту, да, Мейси? Ну давай спрашивай.

— Эндрю, почему ты не женился? Наверняка у тебя была возможность.

Дин замолчал и слегка покраснел.

— Признаюсь, несколько раз я чуть было не сделал предложение, но, видишь ли, жизнь врача не всегда благоприятствует партнерским отношениям, хотя, конечно, здесь работа лучше, чем полный рабочий день в лондонской больнице. Честно говоря, когда возникала мысль о браке, мне сразу же казалось, что я слишком тороплюсь, вот-вот найдется идеальная женщина. И сразу становилось ясно — раз уж я об этом подумал, рядом не та девушка, которая мне нужна. Моя сдержанность подтверждала, что я не уверен в своих чувствах и было бы неправильно убеждать себя в обратном. А сейчас считаю — повезло, что я холост. Как-то моя матушка сказала про скоропалительный брак одного родственника: «Женишься на скорую руку, да на долгую муку». А я, как ты знаешь, не из мучеников. — Дин рассмеялся. — Надеюсь, ты довольна ответом?

Они шли вдоль набережной под порывами разгулявшегося ветра.

— Вполне, Эндрю.

— Хотя… есть у меня еще одна причина…

— Какая?

Он вгляделся в морскую даль, его непослушные каштановые волосы вновь ерошились, падали на глаза.

— Тебе ведь известно, что я городской мальчишка, вырос в Бермондси? — произнес он с нарочито лондонским акцентом, ухмыльнулся, затем посерьезнел. — И не все понимают, как это меня угораздило попасть оттуда сюда, ну, ты знаешь, о чем я.

Мейси отвернулась и зашагала к кафе, но потом посмотрела на Дина и с улыбкой протянула ему руку.

На следующий день, одиннадцатого ноября, Эндрю включил радиоприемник, и они с Мейси прослушали сигналы точного времени, переданные ровно в половине одиннадцатого: вся страна сверяла часы, готовясь к двухминутному молчанию, которое должно было начаться в одиннадцать. Мейси посмотрела на часы и представила, как Билли достает свои новые наручные часы и устанавливает правильное время. Приколов друг другу на лацканы ярко-красные матерчатые маки и медали за военную службу, Мейси и Эндрю, оба в черном, отправились к памятнику жертвам войны и там присоединились к собравшимся. В День перемирия люди пришли почтить память земляков, павших на поле брани. Когда зачитывали имена, Мейси огляделась. Многие прижимали к глазам носовые платки, некоторые кивали, услышав знакомое имя, кто-то участливо пожимал руки чьей-то вдове, или оставшемуся без отца ребенку, или родителям, потерявшим сына. Пока выступали с речами и читали молитву, Мейси стояла, прижавшись к Эндрю, и вспоминала события последних двух месяцев, людей, в чью жизнь ей пришлось вмешаться, и кого в военное время тоже коснулась безжалостная рука смерти. Она думала об осиротевших детях: Авриль Джарвис, Мадлен Хартнелл, Паскаль Клеман. Вспоминала тех, кто рисковал своей жизнью: Питера Эверндена, Рейфа Лоутона, искалеченного Джереми Хейзелтона.

Юноша, почти мальчик, поднес к губам горн и протрубил погребальный сигнал. Не дыша, Мейси закрыла глаза. Дин, ветеран Первой мировой войны, шагнул вперед, и его глубокий звучный голос перекрыл свист соленого ветра:

Они не состарятся, как стали мы старыми.

Не тронет их время — ему не подвластны они.

На солнца закате и утром туманным

Их будем помнить мы![28]

Перед мысленным оком Мейси возникла эвакуационная станция, потом — любимый Саймон, запертый в тесном мирке контузии. «Я была сестрой милосердия». Из-под сомкнутых век Мейси сползли две слезинки. Она коснулась бесценных часов-броши, много лет служивших ей талисманом. Дин снова встал рядом, ободряюще обнял Мейси за плечи и притянул к себе. «Я буду их помнить».

Выражение признательности

Обычно считается, что процесс создания романа — это одиночное путешествие от пустой первой страницы, вызывающей восторженный ужас, до слова «Конец». Тем не менее тот факт, что авторы выражают благодарность, свидетельствует о наличии команды, которая, оставаясь в тени, помогает советом, информацией или поддержкой, а также предлагает жилетку, чтобы поплакаться, или компанию, чтобы посмеяться. Туда часто входят старые друзья и новые знакомые, и когда я думаю о своей команде, то понимаю, как мне повезло.

Холли Роуз, моей близкой подруге и соавтору (и прекрасной писательнице!) приходится читать первые наброски всего, что я пишу. Ей давно пора дать медаль! Мой главный исследователь — он сам знает, о ком речь! — не только замечательный друг и помощник, но и тот человек, к которому я обращаюсь, когда мне нужно описать жизнь Мейси Доббс красочнее и глубже.

Многие помогали мне знаниями и опытом, когда создавался этот роман. В Великобритании: Джеймс Пауэрс из компании «Сомма бэттлфилд турс», который вместе со своей женой Аннет сделал все, чтобы моя первая поездка по полям сражений у Соммы и Ипра стала незабываемым паломничеством; толковые и расторопные сотрудники Имперского военного музея в Лондоне и Национального железнодорожного музея в Йорке; Иэн Лэнглэндс из фармацевтической фирмы «Смит и Нэфью», который был настолько добр, что отыскал в архивах компании историю создания пластырных повязок. Выражаю глубокую благодарность Кэролин Блич, заместителю директора Музея военной разведки в Чиксэндс, а также майору запаса А.Д. Эдвардсу, кавалеру ордена Британской империи, историку Музея военной разведки. Все фактические ошибки в этой книге исключительно на совести автора и никоим образом не умаляют мужества и сплоченности разведывательных подразделений. Во Франции мне помогали Паскаль Бергер из Музея железнодорожного транспорта в Лонгевиле и моя подруга Стефани Бидан, за что им большое спасибо. В США я имею честь состоять в Обществе памяти Первой мировой войны и хочу поблагодарить Майка Хэнлона, секретаря этого общества, за поддержку и находчивость.

У меня превосходные редакторы: Дженнифер Барт в нью-йоркском издательстве «Генри Холт» и Аня Серота из лондонского издательства «Джон Мюррей». Выражаю сердечную благодарность Джону Стерлингу, президенту и издателю «Генри Холт» за его вдохновляющую поддержку Мейси Доббс. Я благодарна своему агенту Эми Реннерт, которая стала для меня подругой и наставницей, а теперь еще и поклонницей Мейси Доббс. Еще хочу поблагодарить Дину Фишер из агентства Эми Реннерт.

И напоследок выражаю признательность самому дорогому человеку, моему мужу Джону Мореллу, — спасибо тебе, любимый, за неизменную поддержку.

ВЕСТНИК ИСТИНЫ

Посвящается моему Главному Исследователю (он знает, кого я имею в виду)

Я больше не художник — любопытный и вдохновенный.

Я — вестник, несущий слово тех, кто воевал, тем, кто хочет, чтобы войны продолжались. Слабым, еле слышным будет мое послание, но в нем таится горькая правда, которая, быть может, ужалит их низкие души.

Пол Нэш, художник

1899-1946

Во время Первой мировой служил в Британском добровольческом полку и в Королевском Гемпширском полку.

ЯНВАРЬ: начало лондонского года — холодно — сыро — и все-таки на набережной — чайки.

Когда едешь в Лондон. Генри В. Мортон. 1931

Пролог

Ромни-Марш, Кент

Вторник, 30 декабря 1930 г.

Такси медленно ехало вдоль ворот аббатства Кемден. Под хлестким, мокрым снегом, на фоне серых, навевавших уныние окрестностей старинное здание красного кирпича особенно напоминало убежище.

— Сюда, мадам?

— Да, спасибо.

Водитель остановил машину у главного входа, и пассажирка торопливо, словно бы спохватившись, накинула на голову шаль.

— Я не задержу вас надолго.

— Как вам будет угодно, мадам.

Хлопнула, закрываясь, парадная дверь. Проводив женщину глазами, шофер пробормотал:

— Да уж поторопись, моя радость.

С этими словами он достал газету и приготовился коротать минуты, оставшиеся до возвращения пассажирки.

Внутри оказалось тепло — огонь в камине, красный ковер на каменном полу, тяжелые шторы, призванные задерживать сквозняки, проникающие сквозь старые деревянные рамы. Посетительница, сидевшая лицом к камину, беседовала с аббатисой уже около сорока минут.

— Горе — не столько испытание, дитя мое, сколько путь, тропа, что ведет нас, как пилигримов, к умению смотреть на прошлое с высоты оставшихся в душе воспоминаний. Бывает, что тропа засыпана камнями и воспоминания больно ранят, но рано или поздно тени расступаются, мы получаем ответ на наши мольбы и обретаем счастье.

Женщина кивнула.

— Мне бы просто избавиться от сомнений.

— В таких обстоятельствах ваша неуверенность — вполне понятна.

— Как же мне достичь мира в душе, мать Констанция?

— А вы не изменились, — заметила настоятельница. — Все пытаетесь переделывать, вместо того чтобы просто быть. Вам всерьез хочется понять тайные движения души?

Посетительница начала нервно пощипывать пальцы одной руки ногтями второй.

— Я знаю, что пропускала почти все ваши занятия во время учебы в Гертоне, но сейчас мне показалось…

— Что я помогу вам обрести мир?

Мать Констанция на секунду задумалась, затем вынула из складок облачения записную книжку и карандаш и что-то написала на одной из страниц.

— Иногда помощь состоит в том, чтобы направить в нужную сторону. А мир в душе можно обрести и бок о бок с попутчиком. Полагаю, вам сумеет помочь вот эта особа. Тем более что она тоже училась в Гертон-колледже, хотя чуть позже, в 1914-м, если мне не изменяет память.

Монахиня просунула сквозь решетку сложенный листок.

Скотленд-Ярд, Лондон

Среда, 31 декабря, 1930 г.

— Увы, мадам, я мало что могу сделать в сложившихся обстоятельствах, тем более ничего особенного мы в них не видим.

— Да-да, инспектор Стрэттон, вы уже ясно дали мне это понять.

Женщина выпрямилась на стуле и рассерженно откинула назад волосы. Бросила взгляд на свою загрубевшую руку, потерла чернильное пятно у основания среднего пальца — там, куда вечно упиралась перьевая ручка.

— И все же я не прекращу поиски, тем более что ваше расследование не дало никаких результатов. Поэтому я решила обратиться к помощи частного детектива.

Читавший отчеты полицейский закатил глаза:

— Ваше право, однако я уверен, что его поиски не принесут результата.

— Не «его», а «ее», — улыбнулась посетительница.

— В таком случае будет ли мне позволено услышать имя? — осведомился Стрэттон, почти уверенный, что и так знает ответ.

— Некая мисс Мейси Доббс. Мне ее очень рекомендовали.

— Не сомневаюсь. На редкость честный человек, хорошо знающий свое дело. Время от времени мы и сами с ней консультируемся.

— Правда? — Женщина удивленно подалась вперед. — Неужто бравым сыщикам из Скотленд-Ярда бывает нужна помощь?

Стрэттон покачал головой.

— У мисс Доббс свои методы и уловки, весьма необычные, но кое-какие плоды приносят.

— Тогда не будет ли нахальством с моей стороны поинтересоваться у вас ее прошлым? Я знаю, что она училась в Гертон-колледже несколькими годами позже меня, а во время войны была санитаркой и даже получила ранение во Фландрии.

Стрэттон смотрел на посетительницу, прикидывая, стоит ли делиться с ней сведениями о частной сыщице. Инспектор был совсем не прочь перенаправить посетительницу к кому-нибудь еще и потому сказал только то, что могло бы этому поспособствовать:

— Она родилась в Ламбете. Работать начала с тринадцати лет, служанкой.

— Служанкой?!

— Пусть вас это не пугает. Незаурядный ум мисс Доббс обнаружил друг ее хозяйки, сам по себе очень талантливый человек, специалист в медицине, психолог. По возвращении из Фландрии она, насколько я знаю, лечилась, затем год работала медсестрой в каком-то закрытом учреждении, где проходили восстановление контуженые. Продолжила медицинское образование в Эдинбурге и стала работать ассистентом у своего наставника. Так что дело она знает, говорю вам, не кривя душой.

— А замужем не была? Ни разу? И сколько ей — тридцать два, тридцать три?

— Да — около того, и — да, никогда не была замужем, хотя, насколько я помню, на войне у Мейси был жених, которого серьезно ранило. — Детектив постучал себя по голове. — Вот сюда.

— Понятно. — Женщина, чуть поколебавшись, протянула руку. — Хотелось бы поблагодарить вас за все, что вы сделали, инспектор, но… Надеюсь, мисс Доббс удастся пролить свет на мое дело.

Стрэттон встал, пожал даме руку и кликнул констебля, чтобы тот проводил ее до выхода. Когда дверь за посетительницей захлопнулась, он, раздумывая о том, что они даже не удосужились поздравить друг друга с Новым годом, снял телефонную трубку.

— Да?

Стрэттон откинулся на спинку кресла.

— Вы будете рады слышать, что я удачно избавился от этой занозы.

— Замечательно. Как же вам это удалось?

— Неожиданный ход с ее стороны — собралась обратиться к частному сыщику.

— Кто такой? Есть из-за чего волноваться?

Стрэттон покачал головой.

— Если что, я справлюсь. Присмотрю за ней.

— За ней?

— Именно. За ней.

* * *

Фицрой-сквер, Лондон

Среда, 7 января, 1931 г.

Мелкая колючая снежная крупа кружилась вокруг женщины, спешившей с Конвей-стрит в сторону Фицрой-сквер. Женщина накинула на голову широкий меховой воротник и подумала, что, несмотря на стойкую нелюбовь к шляпам, сегодня утром головной убор ей бы точно не помешал. Кто-то предположил бы, что подобная непредусмотрительность вызвана желанием привлечь к себе взгляды прохожих: густые медные локоны дамы влажными волнами спускались на плечи — и ни единой мысли о благоразумии! На самом же деле именно в тот день, равно как и накануне, ей больше всего на свете хотелось остаться незамеченной.

Осторожно, стараясь не поскользнуться на заледеневших плитах, женщина перешла площадь и зашагала вдоль железной ограды парка. Частная сыщица, с которой велела ей встретиться мать Констанция — именно велела, потому что настоятельница всегда говорила в повелительном наклонении, — снимала комнату в здании, которое еще предстояло отыскать. Секретарь предложил ей подойти в понедельник, к девяти утра, на второй этаж. Когда она объяснила, что не может, он спокойно назначил то же самое время на следующий день. А когда пришлось отменить и эту договоренность, не смущаясь, перенес встречу еще на двадцать четыре часа. Она тогда удивилась, как это образованная женщина с хорошей репутацией наняла помощника с таким простонародным выговором. Хотя именно легкость в переносе договоренностей убедила ее, что она права, решив воспользоваться указаниями матери Констанции. Ей не нравилось, когда какому-то уговору придавали слишком большое значение.

Она как раз мерила шагами пространство перед зданием, раздумывая, как набраться храбрости, чтобы все-таки увидеться с Мейси Доббс — а ведь раньше боязливость никогда не входила в число ее недостатков, — когда, подняв глаза, увидела на втором этаже у большого, от пола до потолка, окна женщину, смотревшую на площадь. Что-то в ее облике заинтриговало посетительницу. Женщина в окне просто смотрела перед собой, то разглядывая облетевшие деревья, то переводя взгляд куда-то вдаль.

А посетительница, в свою очередь, изучала ее, откидывая с лица растрепанные ветром волосы. Может, это и есть тот самый загадочный метод, может, именно тут, у окна, она решает все загадки? Ведь женщина за стеклом наверняка и есть та самая Мейси Доббс. Вздрогнув от холода, посетительница спрятала руки в широкие рукава пальто — а не уйти ли? И вдруг, будто повинуясь чьей-то невидимой воле, вновь повернулась к окну. Мейси смотрела прямо на нее, еще и подняла руку так, что не посмотреть ей в глаза было просто невозможно. Сыщица словно поймала клиентку взглядом, и в тот же миг та почувствовала, как тело охватило тепло, а душу — уверенность: с первого же шага в нужную сторону она окажется под защитой.

Посетительница двинулась вперед, но споткнулась и посмотрела под ноги. Снова повернулась, чтобы уйти, когда неожиданно из-за спины ее окликнули по имени:

— Мисс Бассингтон-Хоуп…

Голос был не резким, не ломким от холода, не замороженным и бесцветным от дыхания зимы, напротив — он излучал силу, которая поддерживала так, словно вы уже в безопасности.

— Да… — Джорджина Бассингтон-Хоуп смотрела прямо в глаза той, кого заметила в окне, той, к кому ей велели обратиться, чтобы либо подтвердить, либо развеять сомнения.

— Пойдемте.

Тон не показался Джорджине ни приказным, ни слишком мягким. Мейси стояла очень прямо, придерживая на плечах бледно-голубой кашемировый шарф, не обращая внимания на снег, превратившийся в ледяную пыль, и не опуская руки, которую протягивала посетительнице ладонью вверх, предлагая войти. Мисс Бассингтон-Хоуп молча шагнула через порог в здание и прошла дальше, к двери с табличкой «М. Доббс. Психолог и детектив». Джорджина сердцем почувствовала, что она на верном пути, что тут разрешатся сомнения, терзающие ее с тех пор, как она почуяла — раньше, чем узнала наверняка, — что того, кого она любила больше всех на свете, того, кто знал ее лучше ее самой, того, кому она поверяла все свои секреты, больше нет на свете.

Глава 1

— Доброе утро, мисс Бассингтон-Хоуп. Заходите скорей, на улице холодрыга.

Билли Бил, помощник Мейси Доббс, стоял у дверей, приветствуя посетительницу, которую Мейси на крыльце пропустила вперед.

— Благодарю. — Джорджина рассмотрела секретаря. Его улыбка показалась ей заразительной, а глаза добрыми.

— Я заварил свежего чаю.

— Спасибо, Билли, то, что нужно. На улице ужасно, — улыбнулась Мейси и жестом пригласила посетительницу в кабинет.

Три стула у газового камина, поднос с чашками на столе. Джорджина сняла пальто, повесила его на крючок за дверью и села на средний стул. Между сыщиком и секретарем чувствовалась удивившая ее теплота. Помощник явно боготворил начальницу, хотя романтической любовью тут и не пахло. Тем не менее журналистский нюх Джорджины мигом уловил какую-то связь, и она предположила, что специфика работы породила доверие и уважение друг к другу, хотя кто тут главный, становилось ясно с первого взгляда.

Джорджина переключила внимание на Мейси, а та тем временем достала новую картонную папку, несколько цветных карандашей, пачку карточек и бумагу. Ее темные курчавые волосы были когда-то подстрижены под боб, однако стрижку давно пора было освежить. Не очень-то следит за внешностью? Или просто слишком занята работой? Кремовая шелковая блузка и длинный синий кашемировый жакет, черная юбка в складку и черные туфли на ремешке смотрелись достаточно стильно, но вместе с тем оставляли впечатление, что удобство для их хозяйки важнее капризов моды.

С Джорджиной Мейси не заговорила до тех пор, пока секретарь не налил гостье чаю и не убедился, что она удобно устроилась. Джорджина не позволила себе откровенно рассматривать хозяйку, однако ей показалось, что та сидит с закрытыми глазами, словно погрузившись в мысли. Посетительница вновь ощутила то же тепло, что охватило ее на улице, ей захотелось задать вопрос, но вместо этого она рассыпалась в благодарностях.

— Огромное спасибо, мисс Доббс, что согласились принять меня. Я вам очень обязана.

Мейси дружелюбно улыбнулась. Не так широко и открыто, как ее секретарь, скорее как человек, который полностью уверен в себе и чувствует себя в своей стихии.

— Питаю надежду, что вы поможете мне… — Джорджина подалась к Мейси. — Мне рекомендовал вас человек, которого мы обе знаем со времен учебы в Гертоне.

— Не мать Констанция? — склонила голову Мейси.

— Как вы догадались?

— В прошлом году мы возобновили отношения. Я всегда любила ее лекции, особенно потому, что на них надо было ходить в монастырь. Какое удачное совпадение, что орден переехал в Кент. — Мейси помолчала. — Итак, в связи с чем вы навестили мать Констанцию и что побудило ее направить вас ко мне?

— Я, в свою очередь, не могу не признаться, что ее уроки наводили на меня тоску. Зуб отдала бы, лишь бы не ходить. И все-таки именно к ней я обратилась, когда… — Джорджина сглотнула. — Когда мой брат… мой брат… — Она не смогла выговорить следующее слово.

Мейси вытащила из черной сумочки, висевшей на спинке ее стула, носовой платок и положила посетительнице на колени. Ноздрей Джорджины коснулся аромат лаванды. Она всхлипнула, вытерла глаза и продолжила:

— Мой брат погиб несколько недель назад, в начале декабря. Заключение — смерть от несчастного случая.

Она взглянула сперва на Мейси, потом на Билли, словно убеждаясь, что они оба слушают, потом уставилась на пламя в камине.

— Он художник… был художником. Трудился ночью в картинной галерее накануне первой за долгие годы крупной персональной выставки и вроде бы как свалился с лесов, возведенных для работы над самой большой картиной. — Она помолчала. — Очень хочу, чтобы кто-нибудь помог проверить мои… подозрения. И мать Констанция послала меня к вам. От полиции, как я уже поняла, толку никакого — тот, что позвонил мне, как только нашли брата, был, похоже, очень рад, когда я объявила, что намерена обратиться к частному детективу. Честно говоря, мне показалось, ему больше всего на свете хочется от меня избавиться.

— И как его имя? — Мейси с готовностью подняла ручку.

— Инспектор Ричард Стрэттон из Скотленд-Ярда.

— Стрэттон был рад, узнав, что вы решили обратиться ко мне? — подняла голову Мейси.

Джорджина удивилась, заметив, что щеки сыщицы вспыхнули, а темно-синие глаза сощурились и потемнели еще сильнее.

— Н-ну, да… Как я уже сказала, я страшно надоела ему своими расспросами.

Мейси сделала еще одну пометку и осведомилась:

— А какой помощи вы бы хотели, мисс Бассингтон-Хоуп? Что именно я могу для вас сделать?

Джорджина выпрямилась на стуле и запустила пальцы в густую влажную от снега шевелюру, завитки которой, подсохнув в натопленной комнате, выглядели еще роскошнее. Подергала лацкан твидового пиджака цвета мускатного ореха, поправила на коленях мягкие коричневые брюки.

— Я уверена, Николаса убили! Не мог он сам упасть с лесов, я знаю: кто-то толкнул его или устроил так, чтобы он упал! — Джорджина сверлила взглядом Мейси. — Моего брата окружали как друзья, так и враги. Он был вдохновенным художником, а люди, с готовностью открывающие душу, легко вызывают в окружающих как любовь, так и ненависть. Его работы собирали и похвальные, и негодующие отзывы, в зависимости от того, кто на них смотрел. В общем, я хочу, чтобы вы разобрались, отчего он погиб.

Мейси кивнула, все еще хмурясь.

— Я так понимаю, полицейские составили какой-то протокол?

— Как я уже сказала, к месту гибели вызвали инспектора Стрэттона…

— Да, и мне непонятно, почему именно его.

— Несчастье случилось ранним утром, возможно, инспектор как раз дежурил? — предположила Джорджина. — К его приезду патологоанатом уже закончил предварительный осмотр… — Она осеклась, комкая в руках платок.

— Однако я уверена, что инспектор Стрэттон провел тщательное расследование. Чем же помогу вам я?

Джорджина застыла, мускулы на шее заметно натянулись.

— Я подозревала, что вы спросите что-то в этом роде. Думаете, я хочу использовать вас в роли адвоката дьявола[29], да?

Джорджина невольно продемонстрировала напор, который когда-то принес ей скандальную известность. Мисс Бассингтон-Хоуп, бесстрашная журналистка и путешественница, прославилась в двадцать два года во Фландрии, когда переоделась мужчиной, чтобы поближе подобраться к линии фронта. Она привезла оттуда истории не о генералах и успешных сражениях, а о простых людях, об их смелости и страхе в бою, о жизни солдат на передовой. Ее очерки публиковались в газетах и журналах по всему миру и, подобно картинам брата, вызывали столько же критики, сколько и обожания, а сама она заслужила репутацию как храброго репортера, так и закоренелой карьеристки.

— Я знаю, чего хочу, мисс Доббс. Я хочу правды и, если понадобится, отыщу ее сама. Но мои возможности ограниченны. Кроме того, я уверена: делаешь что-то — используй лучшие инструменты, невзирая на цену. В данном случае лучший инструмент — вы. — Она дотянулась до чашки с чаем, взяла ее обеими руками и покачала в ладонях. — Вы зададите вопросы, которые не задали другие, и заметите подозрительное там, где они оказались слепы.

Джорджина мельком взглянула на Билли и снова обратилась к Мейси. Теперь ее голос не дрожал, да и взгляд стал твердым.

— У Ника необыкновенные работы, убеждения его были всем известны, тем более что картины говорили сами за себя. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу, Мейси Доббс, и предали его суду.

Мейси прикрыла глаза и, помедлив несколько секунд, предположила:

— Вы с братом были очень близки.

Глаза Джорджины блеснули.

— Да, мисс Доббс. Мы с Ником близнецы. Две горошины в стручке. Он работал с красками, текстурой, освещением, я — со словами. И мне кажется, что убийца брата, кем бы он ни был, хочет заставить замолчать и меня.

Мейси только кивнула в ответ на замечание, которое было сделано специально, чтобы заинтересовать ее, а потом встала и отошла к окну. Снег все шел. Коснувшись земли, он превращался в бурую жижу, которой и без того было уже так много, что кожаная обувь промокала почти мгновенно. Билли улыбнулся гостье и кивнул на чайник, предлагая еще чашечку. Он тоже делал какие-то пометки во время беседы, а сейчас его задачей было окружить посетительницу вниманием, чтобы она тихо посидела и подождала, пока Мейси соберется с мыслями. Наконец сыщица отвернулась от окна.

— Скажите, мисс Бассингтон-Хоуп, почему вы несколько раз переносили нашу договоренность? Вы отменяли ее два раза, но все-таки пришли сюда, на Фицрой-сквер. Что заставляло вас передвигать встречу?

Джорджина потрясла головой.

— У меня нет доказательств. Совершенно не с чего начать — а ведь я привыкла полагаться на факты. Никаких зацепок, сама готова признать, что все походит на обычный несчастный случай — неосторожное движение уставшего человека, которому приходится балансировать на шаткой доске, чтобы повесить работу, на которую он потратил годы и годы. — Она перевела дыхание. — У меня нет ничего, кроме этого. — Джорджина прижала ладонь к груди. — Кроме чувства вот тут, в самом сердце, что все не так, как выглядит, что брата все-таки убили. Мне кажется, я знаю время его смерти до секунды — в тот момент, когда, по словам патологоанатома, он погиб, меня пронзила жуткая боль. Причем я понимаю, что для постороннего человека все это звучит на редкость несерьезно.

Мейси подошла к Джорджине и мягко положила руку ей на плечо.

— В таком случае вы определенно пришли по адресу. У меня сложилось мнение, что ваше чувство и есть главная улика и достаточный повод взяться за дело. — Она кивнула Билли, который тут же достал новую карточку. — Итак, начнем. Сперва позвольте ознакомить вас с моим методом и условиями нашего сотрудничества.

Психологом и частным детективом Мейси Доббс стала всего два года назад, а прежде она служила ассистенткой у доктора Мориса Бланша, своего наставника с детских лет. Кроме медицины, Бланш занимался психологией и философией, что дало Мейси такие возможности для обучения, которых в любом ином случае она была бы лишена. В последнее время к ней потянулся уверенный ручеек клиентов, и Мейси воспрянула духом. Хотя страна билась в тисках экономической депрессии, представители определенных классов, вроде Джорджины Бассингтон-Хоуп, не замечали никакого кризиса, а значит, работы для детектива с крепнущей день ото дня ко дню репутацией по-прежнему было достаточно. На горизонте маячило лишь одно облачко, которое, как надеялась Мейси, там и останется. Осенью прошлого года у нее самой обострились последствия контузии, что привело к серьезным проблемам со здоровьем. И болезнь, и трещина в отношениях с Бланшем заставили ее потерять доверие к наставнику. С одной стороны, Мейси даже приветствовала внезапно свалившуюся на нее самостоятельность и независимость от учителя, с другой — частенько с грустью вспоминала ритуалы и правила предыдущей работы. Перед тем как взяться за очередной случай, Морис обычно предлагал прогуляться или, если погода не располагала к прогулкам, хотя бы перейти в другую комнату. «Подписывая договор, Мейси, мы взваливаем на плечи груз, открываем ворота и выбираем путь. Хорошо бы немного подвигаться, чтобы взбодрить свое любопытство после скучной бумажной работы».

Поскольку договор уже был подписан, а погода к прогулкам не располагала, Мейси предложила всей троице продолжить беседу за столом у окна.

Позже, когда клиентка уйдет, Мейси и Билли раскатают на столе рулон обыкновенных обоев, приколют углы к столешнице и из фактов, домыслов, чувств, вопросов и подозрений начнут составлять карту расследования. По мере работы массив информации будет расти, пока в общей мозаике не проступят невидимые ранее связи, указывающие на истину, которая и приведет к развязке очередного дела. Если, конечно, все пойдет как надо.

Мейси уже набросала на карточке несколько вопросов, заранее зная, что ответ клиентки на каждый из них вызовет волну новых.

— Мисс Бассингтон-Хоуп… — начала она.

— Зовите меня Джорджиной. На «мисс Бассингтон-Хоуп» можно язык сломать, и если нам некоторое время суждено общаться, мне было бы приятней отбросить формальности. — Джорджина вопросительно посмотрела на хозяев кабинета.

Билли бросил на Мейси взгляд, явно выдававший его неловкость.

Мейси улыбнулась.

— Да, конечно, как вам будет удобно. А я в таком случае Мейси.

По правде сказать, она не была уверена, что готова перейти к столь неофициальным отношениям, но желание клиента — закон. Если Джорджина расслабится, от нее легче будет получить необходимую информацию. Обе женщины посмотрели на Билли, чем тут же вогнали его в краску.

— Если не возражаете, я бы все-таки по фамилии… — Он глянул на Мейси словно в поисках поддержки. — А вы, ежели захотите, можете звать меня Билли, мисс Бассингтон-Хоуп.

Джорджина улыбнулась, поняв, в какое неловкое положение она поставила сыщицу и ее секретаря.

— Прекрасно, Билли! А что вы думаете насчет мисс Би-Эйч?

— То, что нужно! Договорились, мисс Би-Эйч.

Мейси кашлянула.

— Ну, раз формальности улажены, продолжим. Джорджина, не могли бы вы как можно подробней рассказать об обстоятельствах гибели брата?

— Ник готовится… готовился к этой выставке довольно долго, не меньше года. Его работы стали очень известны, особенно в Америке — несколько местных миллионеров скупают все, что осталось ценного в старушке Европе. В общем, Стиг Свенсон из картинной галереи с Албемарл-стрит предложил Нику устроить персональную выставку как давних, так и новых работ. Брат от радости чуть не до потолка прыгал, тем более когда понял, что галерея — идеальное место для того, чтобы представить картину, над которой он работал несколько лет.

Сыщики переглянулись, и Мейси спросила:

— А что такого идеального в этой галерее? Почему он так радовался?

— Стиг совсем недавно перестроил и перекрасил помещение, и брат тут же предупредил, что ему нужно сразу несколько залов. — Джорджина, помогая себе руками, попыталась описать галерею. — Понимаете, там в передней стене два квадратных эркера — огромных! — а между ними дверь, и каждый прохожий с улицы видит все, что внутри, — конечно, в общем и целом, а не каждую картину. Свенсон применил современные скандинавские принципы использования пространства. В галерее очень светло, каждый дюйм организован так, чтобы наилучшим образом показать выставленные работы. Освещение по новейшему слову техники: особые устройства направляют лучи так, что игра теней и света манит посетителя, побуждая его войти. — Она перевела дух и удостоверилась, что оба слушателя сохраняют интерес. — А дальняя стена — пустая, огромная, в два этажа — специально для больших картин. По обе ее стороны спускаются лестницы с площадками, так что вы чувствуете себя словно в театре, разве что кресел нет. Можно подойти к любому краю картины, подняться по любой из лестниц, однако все помещение разделено перегородками, и вам ни за что не увидеть весь зал целиком. Очень умно.

— Что ж, понятно, — кивнула Мейси, постукивая ручкой по ладони. — А не могли бы вы описать нам эту главную картину?

Джорджина покачала головой:

— В том-то и дело, что нет. Насколько я знаю, целиком ее никто никогда не видел. Ник строго хранил секретность. Именно поэтому он задержался в галерее допоздна — хотел самостоятельно все смонтировать. — Джорджина задумалась, прижав пальцы к губам, и добавила: — Единственное, что я знаю, — она состояла из нескольких частей.

— Мне показалось, вы говорили, что он работал над ней перед смертью. Разве она к тому времени не висела в галерее?

— Нет-нет, простите, если я вас запутала! Я имела в виду, что он работал над ее установкой: стоял на лесах и вбивал в стену крючья, на которых должны были держаться части картины, когда придет время их соединить. Ник хранил картину в Лондоне, хотя понятия не имею, где именно, честное слово.

— А кто может иметь понятие? Свенсон?

Джорджина покачала головой:

— Никто не может найти никаких зацепок и уж тем более не знает точного адреса. Вроде бы у Ника был какой-то склад… Ему хотелось держать картину в тайне как можно дольше, чтобы подогреть к ней интерес — ну, проще говоря, чтобы все рты пораскрывали.

— Понятно, а…

— Беда еще и в том, — перебила Джорджина, — что он уже обещал большую часть коллекции — конечно, кроме самой главной картины — одному коллекционеру его работ, можно сказать, за глаза.

— То есть кто-то предложил купить их, не посмотрев заранее?

— Да, покупатель видел эскизы, но не готовые картины.

— Предложение было выгодное?

Джорджина кивнула:

— Насколько я знаю, речь шла о десятках тысяч фунтов.

Мейси вытаращила глаза и взглянула на Билли, опасаясь, что тот потеряет сознание.

— За картины?!

Джорджина Бассингтон-Хоуп пожала плечами.

— Люди готовы платить большие деньги, если ожидают, что работы значительно вырастут в цене. Тем более покупатель не испытывает недостатка в средствах и уже внес Свенсону задаток.

— И кто же он?

— Рэндольф Брэдли. Американец, живущий в Париже, хотя в Нью-Йорке у него тоже есть дом.

Джорджина провела пальцами по волосам и отвернулась.

— Вскипячу-ка я снова чайник, — решил Билли.

Он вышел из комнаты, захватив с собой поднос. Мейси молча проводила его глазами. Хотя раздражение Билли при мысли о том, что такие суммы переходят из рук в руки в столь тяжелые времена, было вполне понятно, ей не понравилось, что он ушел из кабинета и оставил ее в одиночку поддерживать ничего не значащую беседу.

— Отдельные части? Это что, похоже на детскую мозаику, мисс Би-Эйч?

Билли поставил себе и Джорджине чашки, а Мейси — ее привычную оловянную кружку. Налил всем чаю и сел за стол, приготовившись снова делать записи. Видя, что он взял себя в руки, Мейси тоже успокоилась.

— Пожалуй, — кивнула Джорджина. — До войны Ник изучал искусство в Европе. Когда объявили войну, он был в Бельгии, пришлось спешно оттуда возвращаться. Именно там, в Бельгии, его очень заинтересовали триптихи.

— Триптихи? — хором переспросили Мейси и Билли.

— Да, — подтвердила Джорджина. — Такие картины из трех частей: главная по центру, две створки поменьше — по бокам. Сюжеты на створках обычно дополняют или каким-то образом разъясняют то, что нарисовано посередине.

— Вроде как зеркало-трельяж, мисс Би-Эйч?

— Похоже, — улыбнулась Джорджина. — Хотя больше, наверное, похоже на витраж в церкви. Кстати, триптихи часто пишутся на религиозные темы, хотя многие из них довольно жестоки — войны, казни каких-то известных людей своего времени…

— Да, я видела триптихи в музеях. — Мейси сделала пометку, чтобы не забыть вернуться к биографии Николаса Бассингтон-Хоупа, как только станут ясны все подробности его гибели. — Итак, что, по мнению официального следствия, случилось с вашим братом в галерее?

— Вдоль главной стены были возведены леса, или, если хотите, подмостки. Остальные картины, поменьше, Ник уже развесил и, как я уже сказала, готовил стену для самой главной.

— Он занимался этим в одиночку?

— Да, по собственному желанию. Хотя ставить леса ему помогали.

— Кто? Свенсон нанял рабочих?

— Нет. То есть обычно он, наверное, так и делает. Но не в этот раз.

— Почему?

— Вы не знали Ника, — покачала головой Джорджина. — Ему было необходимо все сделать самому, чтобы удостовериться, что подмостки выстроены в нужном месте, достаточно прочны и ни в коем случае не поцарапают картину.

— И кто же ему помогал?

— Друзья, Алекс и Дункан.

— Алекс и Дункан?

Мейси бросила взгляд на Билли, чтобы удостовериться, что тот записывает. Если оба будут делать пометки, меньше вероятность что-нибудь забыть или перепутать позже, когда придет время разбираться с полученными сведениями.

— Алекс Кортман и Дункан Хейвуд. Тоже художники, соседи Ника по Дандженессу. Еще один друг, Квентин Трейнер, не смог приехать — подвернул ногу. Споткнулся, когда вытаскивал лодку на берег. Обычно они приходят на помощь все втроем. Вроде как художник художника всегда поддержит и так далее.

— И все живут в Дандженессе, в Кенте? Там ведь довольно уныло и малолюдно, если я не ошибаюсь.

— А в это время года небось еще и промозгло! — вклинился в разговор Билли.

— Зато тихо. Им нравится, торчат там уже несколько лет. Когда закрылась железная дорога из Рая в Дандженесс, — то ли в двадцать шестом, то ли в двадцать седьмом году, — железнодорожные вагоны распродавались чуть ли не по десять фунтов за штуку. Несколько художников приобрели их и поставили на берегу в качестве домов и студий. — Джорджина осеклась и продолжила чуть надтреснутым голосом, так, что Мейси и Билли должны были наклониться к ней, чтобы расслышать: — Я называла это место «берегом выброшенных душ». — Она откинулась на спинку стула. — Художники — люди тонкие и ранимые, государство забыло о них, как только те сделали для него грязную работу, а теперь они годами не могут прийти в себя.

— В каком смысле? — уточнила Мейси.

Джорджина подалась вперед.

— Ник, Квентин, Дункан и Алекс познакомились и крепко подружились еще в школе Слейда[30]. И во Францию попали тоже все вчетвером. Ника ранило в битве при Сомме, после выздоровления он стал работать в отделе пропаганды, поскольку к строевой службе был уже не годен. Там же оказался и Алекс. Потом Ника вновь отправили во Фландрию в качестве военного художника. — Она покачала головой. — Все это изменило его до неузнаваемости, вот почему он вынужден был уехать в Америку.

— В Америку?

— Да. Сказал, что хочет ощущать вокруг себя как можно больше пространства.

Мейси кивнула и сверилась с записями.

— Мисс… то есть Джорджина, я предлагаю сегодня как можно точнее выяснить обстоятельства гибели вашего брата, а историей его жизни мы займемся во время следующей встречи. Это даст вам возможность собрать вещи: дневники, альбомы с набросками, письма, фотографии и тому подобное.

— Хорошо.

— Итак…

Мейси положила исписанную карточку на стол, возле чашки, встала и обошла стол, чтобы взглянуть на заснеженную площадь.

— Ваш брат Ник задержался в галерее допоздна, чтобы подготовить главную стену для картины — вернее, частей картины, — которую еще никто никогда не видел. Во сколько он вошел в помещение? Был ли с ним кто-то еще? Когда, по словам патологоанатома, он погиб — и как?

Джорджина коротко кивнула, отпила из чашки, поставила ее на стол и начала отвечать на вопросы сыщицы ровно в той последовательности, в которой их задавали:

— Пришел на рассвете и пробыл до ночи — развешивал картины. Днем вместе с друзьями сооружал леса, во всяком случае, так утверждают Алекс и Дункан, которых, по их же словам, он отправил ко мне домой где-то в половине девятого. Ребята часто останавливались у меня с ночевкой, вот и за день до гибели Ника явились поздно вечером, навьюченные рюкзаками. У меня дома вечно болтается уйма народу, которому надо где-то остановиться в Лондоне.

Она замолчала и сделала глоток чаю.

— Смотритель галереи Артур Левитт заглянул к Нику около девяти и сообщил, что собирается домой. На что тот ответил, что у него есть ключ и он запрет за собой, когда будет уходить.

В воздухе повисла пауза, которую Мейси не спешила заполнять, давая возможность рассказчице, потерявшей брата, собраться с силами. Джорджина Бассингтон-Хоуп потянулась за платком, который некоторое время назад дала ей Мейси, и поудобнее уселась на стуле.

— Детектив Ричард Стрэттон из Скотленд-Ярда явился ко мне в восемь утра следующего дня с известием о несчастном случае. Мне показалось, что обычно он с такими происшествиями не работает, пришел просто потому, что был на дежурстве, когда поступил звонок от мистера Левитта. Последний, кстати, и обнаружил Ника…

— Не могли бы вы повторить для меня, как он описал это событие? — мягко попросила Мейси.

— Левитт нашел брата на полу, под лесами. Часть перил была разрушена. Складывалось впечатление, будто Ник слишком сильно отклонился назад, сверяя уже вбитые крючья с планом, который он нарисовал заранее. Шея у него была сломана, и, очевидно, умер он мгновенно, как только ударился о каменный пол. Патологоанатом назвал примерное время — около десяти. — Джорджина покачала головой. — Черт бы побрал эти тайны! Нику хотелось всех удивить, услышать охи-ахи, когда он предъявит триптих миру, который в итоге его и убил. Если бы он не остался в галерее в одиночку!..

— Давайте-ка организуем вам такси, — предложила Мейси, услышав по голосу клиентки, что та уже вымотана — не столько физически, сколько эмоционально. Она потянулась и положила руку на плечо Джорджины. — Договорим завтра — может, как раз в галерее, если это не слишком тяжело для вас. В десять устроит?

Джорджина кивнула, ощущая, как от прикосновения Мейси ее охватывает уже знакомое тепло. Билли поднялся и подал клиентке пальто, затем вышел на Тоттенхем-Корт-роуд поймать такси. Мейси помогла ей одеться и собрала карточки, чтобы сделать дополнительные пометки.

— Пока все, что вы описали, и впрямь смахивает на несчастный случай. Лишь ваша уверенность в том, что погибший не случайно сделал роковой шаг, убеждает меня взяться за дело. Поэтому на завтрашней встрече или в дальнейшем — мы ведь будем встречаться не единожды — мне надлежит выяснить, не знакомы ли вы с кем-то, кто мог бы питать к вашему брату или его работе столь острую ненависть, что был бы рад видеть его мертвым — не важно, в результате ли несчастного случая или же целенаправленного убийства.

— Да, я много думала…

— Прекрасно. И последнее на сегодня: не могли бы вы подробно описать вашу семью? Мне нужно будет с ними поговорить.

— Конечно, только не ждите, что вас встретят с распростертыми объятиями — родные не разделяют моих подозрений и ужаснутся, узнав, что я обратилась к частному детективу, — ответила Джорджина, застегивая пальто.

Внизу хлопнула дверь — вернулся Билли.

— Родители живут в невероятно огромной усадьбе неподалеку от Тентердена, что в Кенте. С ними живет и Ноэль — Нолли — моя старшая сестра. Ей сорок, муж погиб на войне. Она не такая, как мы, — очень правильная, я бы даже сказала добропорядочная. Мировой судья в местном суде, заседает в куче комиссий и комитетов, занимается политикой — вы наверняка встречали людей такого сорта, из тех, что в каждой бочке затычки. Меня откровенно не одобряет. Еще один брат, Гарри, — неожиданный ребенок, во всяком случае, если верить Эмси — так мы зовем Эмму, нашу маму. Ему сейчас двадцать девять, и он музыкант. Не классический, нет, — к вящему ужасу Нолли он играет на трубе в полутемных заведениях, где развлекаются все, кому не лень.

В комнату вошел Билли со снежными эполетами на плечах.

— Такси ждет, мисс Би-Эйч.

— Спасибо, Би… мистер Бил, — поблагодарила Джорджина, подавая секретарю руку. — Значит, завтра в десять в галерее Свенсона на Албемарл-стрит, — добавила она, обращаясь к Мейси. Помолчала, снова пряча руки в рукава пальто. — Я уверена: вы доберетесь до правды и найдете убийцу.

Мейси кивнула, двинулась было к своему столу, затем остановилась.

— Прошу прощения, Джорджина, еще один, последний вопрос, если можно.

— Разумеется.

— Ваша близость с братом совершенно очевидна, но были ли вы в хороших отношениях непосредственно перед его гибелью?

Глаза у Джорджины мигом покраснели, она кивнула:

— Конечно. Мы были так близки, что не было нужды спрашивать друг у друга, как дела. Просто знали друг о друге все, вплоть до мыслей, даже на расстоянии.

Билли открыл дверь и проводил Джорджину вниз по лестнице к машине.

— Ну как, мисс, что думаете? — спросил он, вернувшись в кабинет.

Мейси уже раскатала на столе рулон обоев и приготовила цветные карандаши — рисовать схему, которой суждено расти день ото дня.

— Еще рано, Билли. Слишком рано, чтобы делать хоть какие-то выводы. Помоги мне прикрепить бумагу к столу.

Билли разгладил обои, приколол углы и спросил у Мейси, которая тут же начала делать первые отметки:

— Что дальше?

— Дальше, — улыбнулась Мейси, — дальше мы отправимся в галерею Тейт, чтобы побольше узнать о современном искусстве.

— Ох, мисс…

— Не страдай, Билли, пара часов созерцания великих шедевров — именно то, что нужно в этот серый, тоскливый день.

— Как скажете, мисс. Может, подберете и сюда что-нибудь, а то вон все стены голые.

Билли воткнул последнюю булавку, хлопнул по столешнице и отошел, чтобы принести Мейси пальто.

— Полагаю, этим стенам придется еще немного потерпеть. Первым номером у меня идет мебель для новой квартиры, — засмеялась Мейси, застегиваясь и собирая необходимые вещи: шляпу, шарф, перчатки и сумку с документами. — Что ж, пойдем, отыщем пару-другую триптихов. А если повезет — и толкового наставника, который расскажет, кто может позволить себе покупать подобные вещи, не глядя ни на цену, ни на картину!

Глава 2

На следующее утро, в половине девятого, Мейси и Билли вышли из здания на Фицрой-сквер, закутавшись в пальто и шарфы и поглубже натянув шляпы.

— Морозно, да, мисс?

Глаза у Мейси мгновенно заслезились от ветра.

— Трудно не согласиться. А так называемое центральное отопление в моей квартире работает совсем не должным образом. И заметь, я сразу заподозрила, что там все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Билли посторонился, пропуская Мейси вперед у турникета станции метро «Уоррен-стрит», затем один за другим они ступили на ступеньки деревянного эскалатора.

— Небось главный бойлер кое-как установили. Подрядчики! Экономят на всем…

Мейси повернулась к Билли, продолжая беседу.

— Что ничуть меня не удивляет. Я просто подпрыгнула, услышав, за сколько она продается, даже учитывая, что квартиры подорожали. А техническое обслуживание там совершенно на нуле, никто и не думает проверять отопление! Банкиры вообще, как я поняла, не очень-то озабочены содержанием недвижимости. Трясутся от радости при виде каждого покупателя, а как получат деньги, так плевать им на то, что будет дальше. Хорошо, хоть газ есть, потому что батареи холодны как лед!

Билли приложил ладонь к уху.

— А вот и поезд, мисс!

Сойдя с эскалатора, они перебежали платформу, вошли в подъехавший поезд и нашли два свободных места.

— У нас печка не переставая топится. Дорин уж с ног сбилась — ребята болеют один за другим. Конечно, дым от угольной печи тоже не самая большая радость, но Лиззи худо…

— А что с ней? — Мейси с особой теплотой относилась к младшей дочке Билли, которой едва сравнялось два года.

— Дорин думает, простуда. У обоих мальчишек бронхит, похоже, и Лиззи подхватила. Даже от хлеба со смальцем нос воротит, бедняжка.

Поезд замедлил ход, приближаясь к станции, и, пока они пересаживались на другую ветку, к «Грин-парку», Мейси инструктировала Билли:

— Когда все посмотрим, вернемся на работу, дополним карту. А потом уходи пораньше, помоги Дорин. И повнимательней следите за Лиззи — сейчас какая только зараза не ходит! Поплотней закрывайте окна, накапайте бальзама от простуды в горячую воду и поставьте возле ее кроватки — он вам живо носы прочистит.

— Как скажете, мисс.

Билли старательно смотрел в сторону. Дочь была для него светом в окошке, и он всерьез за нее переживал. Дальше они шли в молчании.

Выйдя на Албемарл-стрит, заговорили о жуткой ситуации с транспортом и о том, насколько же сейчас легче передвигаться на метро или на своих двоих, чем ехать на автомобиле. Галерею Свенсона заметили издалека — когда-то красное, кирпичное здание было выкрашено ослепительно белым.

— Однако! Спорю, соседям было о чем поговорить! Маленько палку перегнули, как считаете?

— Да, лучше бы оставили красный кирпич и добавили нескольких белых деталей — для контраста. А то прямо как в больнице. — Мейси огляделась в поисках Джорджины Бассингтон-Хоуп. — Послушай, Билли, сходи, пожалуйста, за дом, погляди — там наверняка должен быть служебный вход. Попробуй отыскать смотрителя, побеседуй с ним — вдруг удастся получить какие-нибудь внутренние, неофициальные сведения о Свенсоне, а еще лучше — о смерти Николаса Бассингтон-Хоупа. — Она порылась в сумочке. — Надеюсь, несколько шиллингов развяжут ему язык. Только сильно не дави, так, знаешь, дружеский разговор.

— Считайте, что все сделано, мисс, — кивнул Билли. — Закончу — вернусь сюда.

— Прекрасно. Иди, пока мисс Би-Эйч не появилась.

Билли кинул взгляд в обе стороны улицы и скрылся за углом. Мейси невольно отметила, как он сутулится под грузом страха за дочь, словно на плечах его лежит тяжелая ноша. Сама она очень надеялась, что девочка скоро поправится, хотя знала, что в Ист-Энде без конца бродят всякие болячки, по-видимому, из-за близости к сырым, болотистым берегам Темзы и из-за того, что люди живут практически друг у друга на головах. Если придется вызывать врача, это обойдется очень дорого. И потому Мейси далеко не впервые порадовалась, что дела у нее идут неплохо и она имеет возможность держать Билли на работе — в противном случае стоять бы ему сейчас в очереди на бирже труда.

— Доброе утро! — донесся из окна подъехавшего такси голос Джорджины Бассингтон-Хоуп.

— Доброе утро. Как добрались?

Джорджина выскочила на тротуар, расплатилась с водителем и повернулась к Мейси.

— Никогда бы не подумала, что от Кенсингтона до Албемарл-стрит можно так долго ехать. Бог знает откуда столько народу — а еще говорили, что появление безлошадных экипажей поможет решить проблему лондонских заторов!

Мейси улыбнулась и махнула рукой в перчатке в сторону галереи.

— Пойдемте?

Джорджина задержала ее руку.

— Минутку… Наверное, будет лучше, если Стиг не узнает, кто вы такая. Кровь викингов вскипит в его жилах, если он поймет, что я наняла специалиста для расследования гибели Ника. А поскольку Стиг обязательно выглянет из кабинета — он всегда наготове в ожидании удачной сделки, — давайте сделаем вид, что вы заинтересованная покупательница.

— Хорошо, — кивнула Мейси. — Идемте, а то я уже замерзла.

Войдя в галерею, дамы тут же наткнулись на Свенсона. Как и положено профессионалу, тот встречал каждого клиента лично — в брюках, отутюженных так, что складкой, казалось, можно резать сыр, в голубом блейзере, белой рубашке, светло-голубом галстуке и с голубым же платочком, кокетливо выглядывавшим из нагрудного кармана. Мейси заподозрила, что с подобным изяществом он одевается для того, чтобы казаться посетителям не только деловым человеком, а еще и немножко художником.

Поправляя на ходу пепельно-светлые волосы, Свенсон двинулся навстречу посетительницам.

— Джорджи, милая, ну как ты?

Взяв Джорджину за руки, он чмокнул ее в обе щеки. В его речи сквозил легкий акцент.

— Хорошо — насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. — Джорджина повернулась к Мейси, попутно высвободив руки из пальцев Стига. — Моя давняя подруга, еще по Гертону, мисс Мейси Доббс.

Свенсон качнулся к Мейси, взял ее ладонь и, вместо ожидаемого рукопожатия, вдруг припал губами к костяшкам пальцев. Мейси, как и до нее Джорджина, постаралась скорее освободиться.

— Рада знакомству, мистер Свенсон. — Мейси обвела взглядом развешанные по стенам картины, большей частью сельские пейзажи. — Что ж, очень интересно.

— Благодарю. — Стиг жестом пригласил женщин в глубь галереи. — Что-то коллекционируете, мисс Доббс?

— Нет, — улыбнулась Мейси. — Просто недавно переехала в новую квартиру и подыскиваю, чем бы оживить стены.

— Уверен, я вам помогу. Вот, к примеру, новая коллекция, только вчера приобрели.

— Целую коллекцию? Господи!

— Да, по мере того как обедневшие семьи продают фамильные ценности, их скупают в Америке — новые деньги, знаете ли. Кое-кто процветает даже в условиях кризиса.

— И часто один человек покупает целую коллекцию, мистер Свенсон? — Мейси и впрямь удивилась, хотя в душе признавала, что она новичок в мире искусства — несмотря на два часа, проведенные вчера вечером в галерее Тейт.

— И да, и нет. — Стиг улыбнулся так, что стало понятно: этот вопрос он слышит не впервые, и у него всегда наготове подборка готовых ответов, каждый из которых он готов выхватить в любую секунду, как козырь из рукава. — Чаще всего, когда коллекционеру нравится купленная картина, он обращает внимание на ее создателя, начинает искать его работы и скупать одну за другой, особенно если видит, что художник вот-вот вступит на порог славы. Как это случилось с нашим дорогим Николасом. — Свенсон кивнул Джорджине. — Однако бывает, что в продаже появляется готовая коллекция, принадлежавшая известной семье или серьезному собирателю. Ценность ее всем известна, и она вызывает немалый интерес, как, к примеру, вот это собрание Гатри.

— И в чем его ценность? — Мейси увлеклась не на шутку.

— В нашем случае, — Свенсон взмахом руки обвел стены, очерчивая коллекцию, — играет роль не только имя коллекционера, но и интересная подборка картин. И леди Алисия, и ее покойный супруг сэр Джон Гатри унаследовали серьезные коллекции от своих весьма обеспеченных родителей. Каждый был единственным ребенком в семье, а собственных детей у них нет. Поскольку сэр Джон умер в прошлом году, поверенные леди Алисии посоветовали ей кое-что продать, чтобы было на что содержать собственность в Йоркшире, которая, как я понимаю, завещана графству. На коллекцию уже нашелся покупатель — американец, привлеченный ее происхождением и тем, что в ней представлены интересные и выдающиеся художники. — Свенсон улыбнулся, словно готовясь пошутить. — Короче говоря, новые деньги покупают себе имена, связанные со старыми. Удивлен, что они не убедили леди Алисию продать поместье или даже титул. — Свенсон хохотнул, Мейси и Джорджина вежливо засмеялись в ответ.

— Надеюсь, работы Ника в хранилище? — сменила тему Джорджина.

Свенсон кивнул:

— Да, разумеется, хотя и ненадолго. Покупатель — еще один предприимчивый американец — намерен посмотреть и купить те, которые ранее не выставлялись. Даже эскизы и незаконченные работы. Я хотел позвонить тебе сегодня — вернее, даже позвонил и оставил сообщение у экономки, но ты уже ушла. Я получил телеграмму, подтверждающую серьезность планов клиента, и мне нужны твои указания. Разумеется, у тебя есть время посоветоваться с родными.

— А он рассчитывает на триптих?

— Щекотливый вопрос, особенно если учесть, что мы понятия не имеем, где триптих. Покупатель предлагал нанять частного детектива, чтобы установить местонахождение картины, но, по-моему, это несколько чересчур. Кроме того, первым делом надо дать шанс нашему другу, мистеру Брэдли.

— Ознакомь меня со всеми подробностями, чтобы я обговорила их с семьей на выходных. Думаю, предложение их заинтересует, хотя о триптихе я предпочла бы не упоминать — Ник просто в ярость приходил при…

— Джорджи, если хочешь знать мое мнение…

— Нет, Стиг. Только не триптих. Когда он найдется, я решу, что с ним делать.

Она подняла руки вверх, показывая, что разговор окончен, и взглянула на Мейси, как бы подчеркивая важность своих слов. Та решила, что пора вмешаться, чтобы разрядить обстановку.

— Мистер Свенсон…

— Если не возражаете — Стиг.

Мейси улыбнулась, показывая, что не возражает, и кивком пригласила спутников в глубь зала.

— Скажите, Стиг, а триптих должен был висеть здесь?

— Да, хотя не забывайте, что наши предположения о триптихе могут оказаться ложными.

— В каком смысле? — довольно жестко осведомилась Джорджина, догоняя Свенсона и Мейси.

— Ник упоминал только, что картина состоит из частей или секций. Мы все это время называли ее триптихом, помня о том, как перед войной твой брат работал в Бельгии, и о том, какое влияние оказал на него Босх. На самом же деле картину видел один только Ник, и она с тем же успехом может состоять из любого числа панелей, представляя собой, скажем, коллаж.

— Ясно. — Мейси взяла Джорджину под руку, стремясь ослабить напряжение, сквозившее в каждом ее слове и жесте. — А сколько всего картин на выставке?

— Если считать наброски и фрагменты, то двадцать.

— И все в одном стиле? — Мейси не была уверена, что использует правильные термины, но успокаивала себя тем, что Стигу скорее льстит ее наивность и он будет только рад показать себя великим экспертом.

— В том-то и дело, что нет: она сочетает работы разных периодов жизни и творчества Ника. Некоторые были взяты из прошлых коллекций и в комплекте с эскизами, набросками и новыми картинами свидетельствуют о раскрытии его таланта. Можно легко убедиться в том, как природные способности перерастают в высокий профессионализм.

— Дело в том, что я, конечно, слышала о работах Ника от Джорджины, но никогда сама их не видела. Надеюсь, для тебя не очень тяжел этот разговор, дорогая, — повернулась Мейси к Джорджине.

Та поняла: задушевность в голосе сыщицы призвана убедить Свенсона, что его гостьи и впрямь близкие подруги, и ответила в том же тоне:

— Нет, конечно, нет. Более того, мне даже приятно поговорить о работах Ника сейчас, когда я не могу думать ни о чем, кроме этого ужасного происшествия.

— Тогда расскажите побольше о выставке, о том, какой она должна была быть, мистер Свенсон.

— О, с удовольствием!

Свенсон откашлялся и далее вещал только для Мейси, хотя ей такое внимание показалось чересчур навязчивым, и она даже отступила на шаг назад, когда он начал расписывать этапы жизни художника.

— Сначала во время обучения в Бельгии Николас интересовался художниками так называемых Нижних земель[31]. Примечательно, что его занимала не столько техника, сколько умение рассказать в каждой картине определенную историю, которая, в свою очередь, ведет к следующей истории и следующей картине. Он очень подробно изучал построение каждого полотна, и его первые работы ярко отражали этот интерес.

— Тогда он и увлекся триптихами?

— Нет, позже. В тот период он увлекался рисованием отдельных сюжетов на одном полотне, что выглядело довольно авангардно. Юношеский период, так сказать, проба кисти, хотя и эти работы вызвали переполох, появившись тут, у меня в галерее, пусть и в рамках коллективной выставки.

— Интересно…

— Затем, к несчастью, началась война, Ника забрали в армию и отправили во Францию. Я до сих пор уверен, что ему крупно повезло, когда он, серьезно раненный, попал в госпиталь, а оттуда домой. Увы, он вернулся на фронт в качестве военного художника. Хотя поговаривают, что это был скорее приказ, чем предложение.

— Вот как… — протянула Мейси, побуждая Свенсона не останавливаться. Позже она поговорит и с Джорджиной и сравнит новые заметки с тем, что ей уже известно о погибшем.

— Именно там Ник повзрослел, именно там из юноши превратился — как ни грустно признать — почти что в старика. — Свенсон вздохнул, демонстрируя глубокую скорбь. — Однако и в этот период его работы представляют собой нечто большее, чем просто военные зарисовки, которые фиксируют определенный момент, а затем отправляются в архив. Нет, он стал… зеркалом. Да-да, именно зеркалом, отражением души, страдающей и погибающей на войне. В то время он был словно одержим, из картин пропали свет и краски, они стали темными, как у человека, переживающего тяжелейший период жизни. И — красный, работы Ника того времени полны красного цвета.

— А техника? Техника изменилась? Я не видела его работ, так что просто пытаюсь представить то, о чем вы рассказываете.

Мейси даже подалась вперед, чувствуя, что Джорджина смотрит на нее.

— У Ника сохранились элементы прежней манеры, что, однако, не мешало ему экспериментировать. Образы накладываются друг на друга, причем на заднем плане черной тенью маячит смерть. И вот что привлекало как собирателей с чутким художественным вкусом и образованием, так и внимательных неофитов — работы Ника не требовали объяснений. Вообще. Никаких. Вы понимали, что он хочет сказать, чувствовали его эмоции, видели его глазами… — Свенсон положил руку Джорджине на плечо. — Как Джорджина воссоздает все, что видит, с помощью слов, так Ник проделывал то же самое с помощью красок. Что за семья!

— А каким, на ваш взгляд, был следующий этап?

Краем глаза Мейси заметила, что Джорджина вывернулась из хватки Свенсона и отступила в сторону.

— Как вы знаете, едва демобилизовавшись, Ник покинул страну. Разумеется, поехал в Америку, там ему было самое место.

— Почему?

— Пространство. Невероятные просторы. — Стиг развел руки, показывая необъятность пространства, которую просто невозможно описать словами. — И возможности.

— Возможности?

— Да, для коллекционеров особенно интересно, что техника художника испытывала сильное влияние американской школы, да и просто потрясающей географии этой страны. Посмотрите на наброски, и вы увидите скалистые пейзажи, переливы приглушенных и буйных красок, смешанных так, чтобы передать свет, возможный только там, и больше нигде в мире. Ник спускался в каньоны, бродил по долинам и пересекал прерии. Из слякоти и мерзости, из окопов, залитых кровью и грязью, он попал в чистый воздух американского запада — Монтана, Колорадо, Нью-Мексико, Калифорния. Именно там он начал экспериментировать с фресками — логическим продолжением его интереса к триптихам. Тем более что фресками увлекались почти все известные американские художники того времени.

— И все эти стили, — Мейси в очередной раз понадеялась, что выбрала правильный термин, — можно было наблюдать прямо тут, до того, как Николас погиб? И вся коллекция будет выставлена на продажу?

— Совершенно верно.

— Знаете… Надеюсь, вы не будете против, если я спрошу… я ведь давно не видела Джорджину, а значит, и Ника, потому мне и интересно… его работы никогда не казались вам оскорбительными или провокационными?

— Разумеется, казались, — хохотнул Свенсон. — На редкость оскорбительными и самыми провокационными в мире искусства, сами знаете.

Тут он вдруг посерьезнел и даже чуть отодвинулся от Мейси, видно, сообразив, что близкая подруга, какой отрекомендовала ее Джорджина, должна бы знать такие подробности, а Джорджина меж тем давно уже не говорит ни слова. Однако все-таки ответил, лишь для того, чтобы побыстрее закончить разговор:

— Ник увлекал вас в свой мир, и когда вы расслаблялись, убаюканные пейзажем — к примеру, закатом на фоне горного озера, — он бил по вас следующей картиной, где проткнутый штыком боец разевал рот в предсмертном крике. Именно так он представлял свои работы, именно так говорил о добре и зле. Он смущал людей, он практически угрожал. — Стиг пожал плечами. — Но это же Ник, сами знаете. В жизни он был сущим ангелом; даже тот, кто чувствовал себя оскорбленным, мгновенно таял при личном знакомстве.

Мейси взглянула на пришпиленные к лацкану часики.

— О Господи, Джорджина, нам, наверное, пора бежать? А мне так хотелось посмотреть, что там наверху, на галерее!

— Тогда прошу! — Свенсон отвесил Мейси короткий поклон и повернулся к Джорджине. — Еще одну минуту твоего драгоценного времени, ладно?

Поднимаясь по лестнице, Мейси ненадолго задержалась на площадке, разглядывая стену, на которой Николас Бассингтон-Хоуп собирался разместить свою главную картину. Триптих ли это, как предполагалось, или скрытный художник готовил еще какой-то сюрприз? Она наклонилась, пристально рассматривая детали. Вот тут в штукатурку действительно были вбиты крюки, которые теперь вынули, и стена снова стала почти гладкой. На ней явственно виднеются свежие заплаты, видимо, от лесов, которые, разумеется, оставили царапины, когда рушились вместе с упавшим художником — если тот действительно упал.

Насколько же высоки были леса и на каком ярусе трудился Ник Бассингтон-Хоуп перед тем, как упал на каменный пол? От пола до потолка примерно двадцать пять футов — высота, упав с которой, вовсе не обязательно разобьешься насмерть… разве что ты на редкость невезуч. А вот если тебя толкнут… Мейси принялась разглядывать двери на втором этаже, по одной с каждой стороны. Первая скорее всего вела к хранилищу, а вторая в служебные помещения. Не мог ли кто-нибудь испортить подмостки, сделать их менее устойчивыми? Или леса расшатались случайно? Догадок множество, нужно рассмотреть все — не исключая версии, что Николас Бассингтон-Хоуп просто-напросто покончил жизнь самоубийством.

— Эй, мисс!

Мейси огляделась. Она ясно слышала голос Билли, но самого помощника не видела, и ей не хотелось окликать его по имени.

— Тс-с, мисс!

— Где ты? — как можно тише осведомилась Мейси.

— Да тут!

Мейси направилась к картине у дальнего края лестничной площадки. И чуть не подпрыгнула, когда полотно зашевелилось.

— Ой!

Голова Билли Била показалась из-за картины, фактически служившей дверью.

— Так и думал, что подловлю вас, мисс. Идите сюда, смотрите, потайная дверь! Ребятня моя визжала бы от восторга.

Мейси послушно пошла за Билли, стараясь ступать как можно тише.

— Что тут такое?

— Начал я с хранилища, поболтал там со смотрителем — Артур Левитт его зовут. Потом отыскал лестницу, поднялся, прошел по коридору. Наверное, по нему сюда таскают картины и все, что еще тут показывают. — Согнутым пальцем Билли подцепил потайную дверь и закрыл ее за собой. — Вот, посмотрите-ка.

Мейси перевела взгляд туда, куда он указывал.

— О! — Она подалась поближе, снова отступила. — Да отсюда видно приличную часть галереи! И можно выйти на балкон, который опоясывает три стены — все, кроме той, куда Николас Бассингтон-Хоуп намеревался повесить главную картину.

— Думаете, это важ… — Билли осекся — снизу раздались раздраженные голоса.

— А я говорю, это только наше с тобой дело, Стиг! Не вздумай идти на поводу у Нолли!

— Но, Джорджи, она говорит…

— Мне плевать, что она говорит. Пусть моя сестрица не смеет и носа совать. Она ничего не смыслит в искусстве.

— Нолли в своем праве, в конце концов, она тоже наследница…

— Я поговорю с ней, сегодня же. А пока запрещаю продавать картину вместе с коллекцией. Нет и нет. Если надумаю продать наброски и этюды, дам тебе знать. Раз твои богачи так жаждут получить работы Ника, потерпят пару дней, ничего с ними не случится.

— Но…

— Все, Стиг. Пойду поищу подругу.

— Встретимся на Пиккадилли через пятнадцать минут, — прошептала Мейси на ухо Билли. — Не вылезай, пока мы с мисс Бассингтон-Хоуп не распрощаемся.

Дамы покинули галерею, Свенсон простился с ними довольно радушно, хоть и не с той театральной любезностью, что при встрече.

— Пройдемся? Нужно подумать, как организовать несколько встреч, которые помогут мне начать расследование.

— Конечно.

Джорджина пошла рядом с Мейси, не подозревая, что женщина, к которой она обратилась за помощью, в это мгновение пытается разгадать ее истинную цель и оценить душевное состояние по поведению и поступкам.

— Во-первых, мне необходимо встретиться с вашей семьей. Думаю, следует использовать ту же уловку — представить меня как давнюю университетскую подругу.

— Хорошо.

Мейси украдкой взглянула на Джорджину и, не прерывая разговора, начала копировать ее походку, манеру двигаться.

— Еще мне хотелось бы — на этот раз в одиночку — посетить жилище Николаса в Дандженессе. Не могли бы вы дать мне ключи и сообщить адрес — верней, что у них там вместо адреса… какие-нибудь ориентиры?

Джорджина молча кивнула. Мейси заметила, как она ссутулилась, во всей манере держаться сквозили печаль и какое-то ожесточение, если не сказать — злость. Печаль — понятно, Джорджина только что потеряла обожаемого брата, а вот на кого ей злиться? На Мейси с ее требованиями? На сестру, какие-то слова которой спровоцировали резкий разговор Джорджины со Стигом Свенсоном? Или на самого погибшего, обрекшего ее на жизнь без брата-близнеца?

— Еще мне понадобятся сведения о всех купленных ранее картинах Николаса. Понимаю, художники — люди ветреные, переменчивые и вряд ли ведут финансовые записи, так что буду рада всему, что вы обнаружите. Мне нужно знать, кто коллекционировал его картины.

— Хорошо.

— И друзья — самые близкие, разумеется. А как у него было с личной жизнью? Он встречался с кем-нибудь?

Джорджина покачала головой и ответила:

— Ник, скажем так, гораздо ответственнее управлялся со счетами, чем с девушками, «ветреный» тут — самое подходящее слово.

— Ясно.

По опыту Мейси знала, что более активные расспросы ближайшими родственниками обычно не приветствуются. Разве ее собственный отец не удивляется до сих пор, что она не рвется обручиться с Эндрю Дином? Поэтому она лишь улыбнулась Джорджине и продолжила:

— Кроме того, я хочу посмотреть его работы, в дополнение к тому, о чем мы говорили раньше — дневникам, письмам… в общем, всему, что с ним связано.

Дойдя до Пиккадилли, они остановились — пора было расходиться.

— И последний вопрос…

— Да? — Джорджина повернулась к Мейси и посмотрела ей прямо в лицо.

— Когда человек, близкий к погибшему, предполагает, что дело нечисто, он обычно хоть кого-то да подозревает. Что вы думаете на этот счет, Джорджина?

— Боюсь, что ничего, — покраснела та. — Как я уже сказала вчера, это всего лишь чувство, тут. — Она указала на грудь. — Вот и все.

Мейси кивнула и улыбнулась.

— Мне бы хотелось попасть в Дандженесс завтра, так что, если вам не трудно, постарайтесь при первой же возможности передать мне ключи. А потом предлагаю встретиться в Тентердене в субботу. Лучше всего, если мы посетим ваших родителей вместе. Сможете?

— Ну… ну конечно. — Джорджина помолчала, охваченная каким-то беспокойством, а потом полезла в сумочку и достала конверт. — Тут фотография, сделанная летом в имении моих родителей, Бассингтон-плейс.

Мейси взяла конверт и, наполовину вытащив фото, кинула взгляд на человека с шапкой неукротимых кудрей, коротко подстриженных сзади и по бокам и почти нетронутых на макушке, который, позируя, привалился к трактору в свободной, если не сказать, расслабленной позе. Сравнив фигуру человека с трактором, Мейси сделала вывод, что ростом он был около шести футов. Просторные брюки, рубашка с закатанными рукавами, расстегнутый жилет. Николас широко улыбался. Попадись эта фотография на глаза отцу Мейси, он наверняка решил бы, что перед ним неотесанный мужлан, а никак не отпрыск благородного семейства. Хотя Фрэнки Доббс всю жизнь работал не покладая рук — сперва уличным торговцем, а с начала войны конюхом в поместье Комптон, в Кенте, — у него были строгие взгляды на то, как следует держать себя в обществе.

Мейси спрятала фото в сумочку и кивнула клиентке.

— Прекрасно. Что ж, мне пора. Позвоните, как только все выясните, чтобы мы могли назначить необходимые встречи как с теми, кого я перечислила, так и с вами. До свидания!

Мейси протянула руку, и по тому, как Джорджина ее пожала, стало ясно, что к той вернулась по крайней мере часть бойкости и уверенности в себе, в свое время принесших ей довольно скандальную славу.

Когда они разошлись на три-четыре ярда, Мейси обернулась и крикнула:

— Да! Еще мне нужен Гарри!

Момент для этой, последней, просьбы был рассчитан безукоризненно.

Лицо Джорджины вспыхнуло.

— Я постараюсь, только ведь он… Ну, не важно. Я найду его и свяжусь с вами.

И она унеслась.

Билли подошел к Мейси, которая смотрела вслед Джорджине, почти смешавшейся с толпой прохожих.

— Ушла, стало быть, мисс Би-Эйч?

Мейси довольно рассеянно кивнула.

— Все в порядке, мисс?

— Да-да, все хорошо, спасибо.

Они зашагали к станции метро «Пиккадилли».

— Что-то она прямо бегом с места сорвалась.

— Да, можно сказать, улетела. Что само по себе — интересная информация.

— Насчет чего, мисс?

— Насчет Гарри Би-Эйч. Похоже, семье есть что скрывать. — Мейси повернулась к Билли. — Итак, ты знаешь, чем заняться сегодня. Свяжись, как обычно, со своими газетчиками. — Она натянула перчатки. — Встретимся на работе, в три, обменяемся добытой информацией, и ступай домой пораньше — может, Лиззи уже полегчало.

Глава 3

Давно знакомый с газетчиками, наводнявшими пабы Флит-стрит, Билли знал, что вовремя поставленная пинта может стать неплохим вложением капитала. Покинув галерею Свенсона, он отправился разбираться со статьями, касавшимися гибели Николаса Бассингтон-Хоупа. Мейси, в свою очередь, побывала в галерее Тейт, у доброжелательного сотрудника, доктора Роберта Уикера, с которым уже консультировалась накануне. После чего сыщики встретились на Фицрой-сквер, чтобы сравнить и упорядочить записи, сделанные за день.

— Я просмотрел некрологи. Там только то, о чем мы уже знаем. Несколько хвалебных отзывов о картинах, а остальное — охи да ахи про «рано почивший талант» и так далее. — Билли явственно подавил зевок. — В паре статей были намеки, на мой взгляд, довольно гнусные. В «Скетче» писали, что Би-Эйчи вечно соревновались между собой, кто привлечет больше внимания, и теперь, без брата-близнеца, Джорджине Би-Эйч, как говорится, и карты в руки.

— С другой стороны, в соревновании нет ничего постыдного. Между сестрами и братьями, насколько я знаю, часто возникает соперничество.

— Это точно, мисс. Поглядели бы вы на моих мальчишек!

Мейси улыбнулась и хотела что-то ответить, но Билли снова заговорил:

— Зато Брайан Хикмотт, мой знакомый репортер, вспомнил эту историю, поскольку явился в галерею, как только газетчики пронюхали, что что-то стряслось.

— И?..

— По его словам, все выглядело как-то странно. Полиция надолго не задержалась, так, взгляд бросили и сразу: «Да-да-да, смерть от несчастного случая». И тут же умчались, гораздо раньше, чем он ожидал.

— Возможно, не заметили ничего подозрительного и решили, что от них ничего не требуется — во всяком случае, до начала следствия. В таком случае тело отдают родным без бюрократических проволочек.

— Ну, может быть. Хотя я все равно еще поспрашиваю.

— Договорились.

Мейси внимательно посмотрела на Билли, пытаясь оценить, проснулся ли у него интерес к делу, а значит, и к деталям. Его первоначальное недовольство социальным положением клиентки насторожило ее.

— Кстати… — Билли выпрямился, проглядывая собственные записи и явно торопясь перейти к следующему пункту. — Брайан еще говорил про младшего брата, Гарри.

— Что говорил?

— Помните такого Джикса?

— Бывшего министра внутренних дел Джойстона-Хикса? Конечно, а при чем тут младший брат?

— Да гуляет тут одна история, мисс. Этот Джикс, пока был в правительстве, велел полицейским проверять и закрывать клубы. Зануда какая-то, хорошо, что отделались от него.

— Билли…

— В общем, одним из тех, на кого имел зуб старина Джикс, был Гарри Би-Эйч. Мальчишка хорошо управляется со своей трубой — или что у него там, но еще лучше он управляется с девчонками у игорных столов. И развлекает разную шушеру, когда та садится за эти самые столы. Так что пару раз попадал на зуб журналистам, когда полиция прочесывала клубы по приказу Джикса.

— Забавно, что узнал об этом именно ты, хотя я с самого начала подозревала, что с младшим что-то не так, — глубокомысленно произнесла Мейси. — Конечно, тут вся семейка не совсем обычная, но когда Джорджина дошла до Гарри, она заметно занервничала. Ладно, завтра поглядим. Рейды по клубам ушли в прошлое, как только Джикс покинул свой пост, так что Гарри, вероятно, по-прежнему выступает. Мне нужно знать, где он, на кого работает, с кем встречается, и, если ему грозит, скажем так, скатиться на дно, насколько велики его неприятности.

Билли кивнул.

— Кроме того, я думаю, ты вполне можешь еще раз повидаться с Левиттом. Нужно выяснить, где хранятся картины Ника. Возможно, именно Левитт, сам того не зная, выведет нас на людей, которые могут быть в курсе. Секретность секретностью, но художник просто должен был подстраховаться на случай, скажем, пожара. Нет, кто-то определенно знает, где лежат работы, возможно, даже главная, которую Ник только собирался повесить. Скажем, как ее должны были доставить в галерею? На машине, которую собирался вести сам Ник, как только подготовит стену? Или он нанял водителя? Если да, то успел ли тот выехать до того времени, как Ник свалился? И что сделал, когда не сумел попасть в галерею?

Мейси смотрела на площадь, но видела только последние часы жизни погибшего, все остальное — деревья, спешащие по своим делам прохожие — ускользало от ее взора. Наконец она снова повернулась к Билли.

— В общем, здесь копать и копать. Так что завтра снова в бой.

Билли кивнул, поглядывая на часы, и спросил, принес ли что-нибудь дельное повторный визит в галерею Тейт.

— Похоже, да. Я пыталась побольше выяснить о художниках — какие черты характера могут быть свойственны тому, кто берется за подобный труд и…

— Труд? — нахмурился Билли. — Мельтешат от нечего делать с кисточкой и красками… Тоже мне труд! Труд — это что-то… серьезное. Тяжелое, разве нет? А у этих черт знает что!

Мейси поднялась и, облокотившись о стол, сверлила Билли взглядом, который длился, как ему показалось, целые годы, а на самом деле всего несколько секунд.

— Полагаю, будет неплохо, если ты поскорее избавишься от подобной занозы в душе. Если мы чего и не можем позволить себе в работе, так это оценивать, стоит клиент наших усилий или нет. Необходимо принять его таким, какой есть, отбросить личные чувства и взгляды. Они тянут за собой предубеждение, а мы не должны допустить, чтобы дым наших личных пожарищ заволок истинную картину происшествия.

Билли поджал губы, лицо побагровело. После недолгого молчания он взорвался потоком гневных слов:

— Тот тип в галерее, вчера, рассказывал, как в прошлом году кто-то потратил на картину — на идиотскую картину — полмиллиона! Как там его звали? Дувин или что-то в этом роде. Полмиллиона! В то время, когда столько людей сидит без работы, дети голодают, он тратит такие деньжищи на всякую… — Билли прикусил губу. — Такие деньги на картину. Меня это просто выводит из себя!

Мейси кивнула.

— Твоя точка зрения понятна, Билли, более чем понятна.

Она помолчала, стараясь выбрать слова помягче, способные смирить бурный темперамент помощника.

— Но вот о чем нам, сыщикам, никогда не следует забывать: мы постоянно сталкиваемся с несправедливостью. Время от времени можно что-то изменить — к примеру, как рассказывал доктор Бланш, состоятельные клиенты иногда так хорошо платят, что это позволяет помочь тем, у кого денег гораздо меньше, или тем, кто не может заплатить вообще. Порой наша работа помогает помочь несправедливо обвиненному или восстановить доброе имя умершего. И чтобы иметь возможность этим заниматься, мы должны принимать жизнь во всех ее проявлениях.

— То есть проглотить все и пахать дальше?

Мейси кивнула.

— Смотреть на мир, отстраняясь от сиюминутных эмоций. Держать себя в руках, Билли.

В кабинете воцарилась тишина. Мейси выждала какое-то время, потом вернулась к своему креслу и взяла в руки записи.

— Думаю, самое время определить, с чем мы столкнулись в деле о гибели Николаса Бассингтон-Хоупа. Нужно больше узнать о типичных для художников чертах характера; именно они могут дать ключ к пониманию того, что двигало Ником, чем он рисковал, как относился к друзьям.

Билли кивнул.

— Особенно интересно доктор Уикер рассказывал о связях между творчеством и важными вопросами, на которые любой художник пытается ответить — прямо или косвенно — своим трудом.

Последнее слово Мейси употребила намеренно, внимательно следя за Билли. Тот сосредоточенно делал какие-то пометки.

— Иногда это страсть к пейзажам, которыми автор картины хочет поделиться с теми, кто не имеет возможности посетить его любимые места. Иногда этюд на историческую тему, к примеру, о жизни до изобретения паровой машины или ткацкого станка. Иногда — и мне кажется, это случай нашего Бассингтон-Хоупа — пережитый кошмар; тогда художник старается побороть его, зарисовывая воспоминания и образы, что теснятся в памяти. — Мейси снова встала и потерла руки, застывшие от послеполуденного холода. — Каждый творец решает для себя, какие вопросы ставить, кого судить. Как и в литературе, произведение может оцениваться просто по факту, в качестве средства развлечения или считаться выражением взглядов автора, отражением его жизни.

— Значит, художники на самом деле пытаются что-то сказать?

— Да, и, оттачивая ремесло, совершенствуя технику письма, учась передавать свет, краски, оттенки, каждый из них обзаводится собственным арсеналом средств для передачи мыслей и чувств.

— В общем, сдается мне, больно уж все они нежные.

— Лучше сказать, впечатлительные.

Помощник потряс головой.

— Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что на войне таким, как мистер Би-Эйч, пришлось препогано. Если живешь одними только картинками, то все, что творилось во Франции, для него просто ужас — с этой его впечатлительностью, или как ее там. Неудивительно, что бедный парень рванул в Америку, в прерии. — Билли невесело хохотнул. — Что ж, если он вернулся с фронта хоть вполовину таким же выжатым, как мы, он хотя бы мог все это выплеснуть вот отсюда. — Билли коснулся груди, — на бумагу или холст — что там у них.

Мейси кивнула.

— Потому я и хочу увидеть все, что, как ты говоришь, выплеснулось из его души на полотно. — Она взглянула на часы. — Пора тебе домой, к семье.

Билли собрал вещи, схватил пальто и шапку и вышел из кабинета, коротко бросив на ходу: «Спасибо, мисс».

Мейси еще раз перечитала записи, подошла к окну и взглянула на темнеющую площадь. Это тихое предвечернее время было ее холстом, разум, чувства и упорный труд составляли ее палитру. С их помощью она медленно, но верно восстановит жизнь Николаса Бассингтон-Хоупа и проникнется ею настолько, что начнет видеть, думать и чувствовать, как он, и, таким образом, поймет, была его смерть случайной или же запланированной, совершил он самоубийство или кто-то помог ему расстаться с жизнью.

Через три часа, повидавшись еще с двумя клиентами, мужчиной и женщиной, которые видели в ней не столько частного сыщика, сколько психолога, и делились заботами, переживаниями и страхами, Мейси пошла домой. В новую квартиру, особенно пустую и холодную после того комфорта, к которому она привыкла, живя в лондонской резиденции лорда Джулиана Комптона и его жены, леди Роуэн Комптон. Леди Роуэн была работодательницей Мейси, оплачивала ее учебу, а позже, несмотря на разницу в происхождении и уровне жизни, стала другом и союзником.

Район Плимико, несмотря на соседство фешенебельной Белгравии, считался менее чем приличным. Однако для Мейси, ограниченной в средствах и долгие годы копившей на квартиру, решающим доводом стала приемлемая цена. Разумеется, ей очень помогли как бесплатное проживание в Белгравии, в доме лорда и леди Комптон, так и успехи в бизнесе. Первоначально вернуться в Эбури-плейс ее попросила сама леди Роуэн, желавшая, чтобы кто-нибудь из тех, кому она доверяет, присматривал за домом во время отъездов хозяйки в кентское поместье. Предложение было вызвано еще и тем, что Комптоны высоко ценили Мейси, особенно с тех пор, как она сыграла ключевую роль в возвращении в лоно семьи их сына Джеймса. Теперь Джеймс жил в Канаде и представлял интересы семейной компании в Торонто. В тяжелое послевоенное время Комптонам, подобно многим представителям их класса, стало тяжело содержать два-три больших дома. Но Мейси просто не могла представить, что леди Роуэн закроет лондонский особняк и тем самым лишит слуг работы.

Основная часть персонала жила прямо там, на Эбури-плейс, 15. Мейси знала, что будет скучать по девушкам-служанкам, хотя Эрик, лакей и по совместительству шофер, говорил, что она просто обязана время от времени показывать ему свою машину «просто так, чтобы бегала гладко». Сейчас Мейси жила в новом доме в Плимико, выбранном ею не только из-за цены, но и из-за близости к воде, к реке, которую Мейси обожала в отличие от ее подруги Присциллы, которая Темзу иначе как сточной канавой не называла.

Нынче утром Мейси поехала на метро и вечером возвращалась той же дорогой. Холод и густой желтый смог, словно сговорившись, пощипывали ее уши, губы, затянутые в перчатки руки и даже пальцы на ногах. Она пониже надвинула шляпку, так, что от станции до нового квартала шла, глядя себе под ноги, определяя путь по вымощенной плитами дорожке. Задуманные с оптимизмом, испарившимся задолго до окончания стройки, четырехэтажные дома вмещали по шестнадцать квартир каждый. Закругленные углы делали здания похожими на океанские лайнеры, круизы на которых были так популярны в двадцатых годах, когда архитектор впервые сел за чертежный стол. Закрытые черные лестницы по обеим сторонам каждого здания освещались похожими на амбразуры окошками, а посередине целая стеклянная колонна являла всем желающим красоту парадной лестницы — для жильцов и их гостей. В общем, дома планировались роскошные, для людей с деньгами, не побоявшихся жить в районе, который застройщик именовал «развивающимся», однако на деле они до сих пор стояли заселенными лишь наполовину, как владельцами, вроде Мейси, так и арендаторами, что снимали квартиры у отсутствовавшего хозяина, скупившего верхний этаж.

Повернув ключ в замке, Мейси вошла в квартиру на первом этаже. Не дворец, конечно, но довольно просторно. Коридор вел в гостиную, где хватило бы места для и для дивана с креслами, и для стола со стульями — разумеется, если бы у Мейси они были. Комнату с газовым камином украшали только два стула с гнутыми ножками да купленный на распродаже потертый персидский ковер, закрывавший паркет лишь наполовину. По левую сторону коридора располагались две спальни, разделенные ванной. Маленькая комнатка справа, видимо, предназначалась для кладовки, там висел газовый счетчик, возле которого Мейси сложила кучку монет — чтобы не шарить в темноте, если погаснет свет.

Кровать стояла только в одной из спален, кроме того, по счастью, на всех окнах висели жалюзи — венецианские, те, что неожиданно вошли в моду несколько лет назад. Мейси пощупала радиатор в коридоре, вздохнула и, не снимая пальто, прошла в гостиную. Взяла коробок спичек, зажгла камин и, подойдя к окну, опустила жалюзи.

В небольшой кухне, расположенной слева, должны были со временем появиться обеденный стол и стулья, а пока стояли новая газовая плита, деревянный столик и шкаф для посуды. Под глубокой белой раковиной прятался еще один шкафчик, а вся стена над ней была выложена черно-белой плиткой. Мейси достала еще один коробок спичек, зажгла горелку под чайником, наполовину заполненным водой, и начала греть над ним озябшие руки.

— Как холодно-то, черт побери!

Хотя Мейси давно привыкла к лишениям, еще во Франции во время войны, ей было по-прежнему трудно не обращать внимания на холод. Даже заварив чай, она не сняла пальто, пока не выпила первую чашку. Снова потянувшись к шкафу, Мейси достала жестянку супа из бычьих хвостов «Кросс и Блэкуэлл», открыла ее и вылила содержимое в кастрюлю. Ругая себя за то, что не зашла в магазин, отыскала полбатона хлеба и кусок чеддера. У задней двери нашлась початая бутылка молока, которое благодаря холоду еще не скисло.

Позже, когда в комнате наконец потеплело, а добрый ужин согрел Мейси изнутри, она решила почитать перед сном и нашла книгу, взятую в «Бутс», где было что-то вроде библиотеки, «Портрет художника в юности» Джойса. Откинула обложку, поплотнее закуталась в вязаную кофту и погрузилась было в чтение, но после пары страниц отложила книгу и уставилась на белесые языки пламени в камине. За дневными делами она совсем позабыла написать Эндрю Дину, человеку, с которым она встречалась уже более полугода. И понимала, что забывчивость эта объясняется тем, что она просто не знает, что делать дальше.

Мейси считала Эндрю прекрасным человеком — добрым, веселым, энергичным — и была уверена, что он хочет на ней жениться, хотя официального предложения пока не сделал. Некоторые — в частности, отец Мейси и леди Роуэн — полагали, что она до сих пор горюет по первой любви, Саймону Линчу, который теперь вследствие фронтовой контузии влачил свои дни в состоянии, похожем на кому. Мейси подозревала, что только Морис Бланш понимает: все гораздо сложнее, она защищает не только свое сердце, не только память об утерянной любви — она защищает себя. Мейси рано обрела самостоятельность — скорее случайно, чем намеренно — и с годами, как и многие женщины ее поколения, привыкла к полной независимости. Положение в обществе, стремление самой себя обеспечивать, профессиональные успехи значили для нее очень много. Конечно, кругом было множество и растерянных женщин, у которых не получалось шагать в ногу со временем, но для Мейси музыка новой эпохи оказалась знакомой — мелодия действия, мелодия выживания. Именно это, как она теперь понимала, ее и спасло. С самой войны работа стала ее нерушимой скалой, ее опорой, позволяющей день за днем находить силы жить дальше. Замужество лишило бы ее этой поддержки, и хотя вместо нее она обрела бы партнера — как оторваться от надежной стены, как бросить дело ради размеренной семейной жизни?

Мейси было совершенно ясно, что она должна положить конец отношениям с Дином, дать ему возможность встречаться с другой. Как бы он ей ни нравился, как бы ни казалось ей, что они могут построить совместное будущее, в глубине души она сознавала: обаятельный и беспечный Эндрю Дин в конечном итоге захочет гораздо большего, чем она может — и хочет — ему дать.

Мейси вздохнула и потерла переносицу. Зевнула, снова открыла книгу — не на первой странице, посередине. В молодости, когда жажда знаний мучила ее, как голод после поста, Морис, учитель и наставник, оживлял занятия игрой. Давал ей какой-нибудь рассказ — всегда именно рассказ — и просил прочесть любое предложение или абзац, чтобы поразмыслить над тем, что он может значить.

«Слова, мысли или характеры, рожденные фантазией автора, способны о многом поведать. Так что просто раскрой книгу и ткни пальцем в страницу. Посмотрим, на что наткнешься». Иногда ничего толкового Мейси не попадалось — какой-нибудь диалог или примечание. А бывало, выбранный наугад отрывок производил такое впечатление, что слова оставались с ней на всю оставшуюся жизнь.

Вот и сейчас, ткнув пальцем в первое попавшееся предложение, Мейси прочитала вслух — и голос ее отозвался эхом в почти пустой стылой комнате:

— «Да! Да! Да! Подобно великому мастеру, чье имя он носит, он гордо создаст нечто новое из свободы и мощи своей души — нечто живое, парящее, прекрасное, нерукотворное, нетленное»[32]. — Мейси закрыла глаза и повторила: —…живое, парящее, прекрасное, нерукотворное, нетленное…

Она знала, что сегодня ночью почти не заснет. Как будто с ней наконец-то заговорил сам Ник Бассингтон-Хоуп. Даже в объятиях Морфея она будет чутко прислушиваться к его посланиям.

Глава 4

На следующее утро Мейси и Билли приехали на работу почти одновременно.

— Утро доброе, мисс. Как дела?

Чтобы ответить Билли, Мейси стянула к подбородку шарф, которым было обмотано ее лицо.

— Все в порядке, спасибо. А как Лиззи?

Они вошли в здание, Билли прикрыл дверь и, поднимаясь по лестнице, ответил:

— Все еще не очень, мисс. Температура поднялась, ничего не ест. Дорин вчера купила малость грудинки, сварила на ней суп, чтобы каждому мяса по чуть-чуть досталось, так Лиззи даже бульону не отхлебнула.

— Каждому по чуть-чуть? — Мейси повесила пальто на крючок за дверью. — У вас прямо как в племени каком-то.

— Да ладно, мисс, чего уж там, нынче всем непросто.

Билли выложил на полированную дубовую столешницу блокнот, полез в карман за карандашом. Мейси остановилась у его стола.

— И все-таки, по-моему, у тебя что-то произошло. Прости, я знаю, что лезу не в свое дело, но очень уж ты угрюмый.

Билли продолжал стоять, пока Мейси не отошла к своему столу и не села. Только тогда он тоже опустился на стул и ответил:

— Знаете, мы с Дорин всегда были довольны тем, что имеем, нам на пятерых хватало. Домовладелец приличный, много не дерет. У ребят своя спальня, у нас — своя, вода хоть и холодная, но из крана, к колонке, как многим, ходить не надо… — Он потянулся к подносу, намереваясь приготовить чай. — В общем, благодаря вам я неплохо зарабатывал, и мы даже позволяли себе чуть-чуть пошиковать — каждому мальцу по игрушке в Рождество и…

— Так что же случилось?

— Несколько месяцев назад наш родственник — муж сестры Дорин, столяр — потерял работу. Тяжко им пришлось: с квартиры съехали, потому что нечем платить за жилье, детей — мальчик у них и девочка — кормили бульоном из кубиков да хлебом, а у них ведь еще один на подходе. Вот Джим и решил, что в Лондоне с работой лучше. Приехали к нам, жить-то где-то надо. Теперь в одной комнате спят они, в другой мы впятером, как сардины в банке. Джим никак не найдет работу, Дорин вокруг своей швейной машинки только что баррикады не строит, чтобы поработать, пока есть заказы на платья. И вот что я скажу вам, мисс: каждый день накрывать стол на девять человек — задачка не из легких. Причем Джим-то не лентяй, вовсе нет, все подметки стер, каждый день бегает — ищет.

Билли покачал головой и направился было к двери.

— Нет, оставь пока чай. Сядь, поговорим.

Помощник тяжело опустился в кресло, и Мейси, как ни удивительно, почувствовала некоторое облегчение. Всего год назад измученный ноющей болью от ран, полученных на войне, Билли начал странно себя вести, его поступки стали непредсказуемыми. Выяснилось, что дело в наркотиках — не самый редкий случай среди солдат, которых без всякого соблюдения дозировки кололи морфием на перевязочных и эвакуационных пунктах. Во всяком случае, сейчас дело в другом.

— Очень трудно? Чем я могу помочь?

— Ничего, мисс, справляюсь. Хотя трудно, конечно, что уж там. Дорин умеет наготовить еды что на пятерых, что на пять сотен, если надо. Просто когда Джим наконец встанет на ноги, будет гораздо легче. — Билли помолчал. — Бедняга воевал за свою страну, и смотрите теперь, чем она ему отплатила. Нехорошо это, мисс.

— Вы не вызывали к Лиззи медсестру? — спросила Мейси.

Медсестер часто приглашали к больным вместо докторов, хотя бы потому, что это обходилось дешевле.

— Нет. Сглупили, конечно. Но нам казалось, она вот-вот поправится, а теперь…

Мейси посмотрела на часы.

— Скоро я поеду в Дандженесс — во всяком случае, если объявится мисс Би-Эйч, а перед этим могу заглянуть к тебе, посмотреть, как там Лиззи. Ладно?

Билли покачал головой.

— Да нет, мисс, не надо, езжайте куда собирались. Вызовем мы медсестру, если к вечеру не станет лучше.

Мейси вынула из стоявшей на столе подставки несколько цветных карандашей. Она знала, что гордость не позволяет Билли согласиться, и понимала, что на него лучше не давить.

— Хорошо, но знай, что я буду только рада. Если дела пойдут хуже, тебе достаточно только сказать…

Билли молча кивнул, и Мейси моментально перешла к делу Бассингтон-Хоупа.

— Давай посмотрим, что у нас на повестке дня. Вчера мы решили, что ты еще раз поговоришь с Левиттом о галерее, о Нике и его загадочном хранилище. Посмотрим, что тебе удастся вынюхать. Кроме того, постарайся навести справки о младшем брате, чтобы проверить нашу теорию о его возможных связях с криминалом. Я, в свою очередь, намерена в самое ближайшее время, до отъезда, выпить чашку кофе со Стрэттоном — очень любопытно, почему он так горячо поддержал Джорджину, когда она решила обратиться ко мне за помощью? Если ему кажется, что дело заслуживает дополнительного расследования, почему не проведут его сами? — Потянувшись к карте, она соединила несколько заметок, кое-что обвела в кружки, которые соединила стрелками. — В понедельник попытаюсь разобраться с самой мисс Би-Эйч и ее семьей, ну и, конечно, обдумаю свои впечатления от поездки в дом Николаса. — Мейси взглянула на часы. — Скоро будет утренняя почта, надеюсь, придет письмо от Джорджины.

— А позвонить она не может?

— Может, но мне нужны от нее ключи, карта и некоторые указания.

Билли кивнул.

— А когда вы собираетесь встретиться с семьей?

— Съезжу с Джорджиной в Бассингтон-плейс в субботу.

— Бассингтон-плейс! Звучит-то как шикарно. Значит, там и посмотрите на остальных чокнутых, мисс?

Мейси была рада, что Билли начал шутить.

— Да. Не думаю, что ошибусь, если назову Бассингтон-Хоупов эксцентричными, во всяком случае, по описанию Джорджины. А сестра — как она зовет ее — Нолли? По-моему…

Тренькнул дверной звонок.

— Наверное, принесли письмо.

Билли вышел и вернулся меньше чем через три минуты.

— Там и рассыльный, и почтальон, так что вам одно толстое письмо, — он передал Мейси плотный пакет, — и несколько тонких.

Мейси потянулась за ножом, чтобы вскрыть конверт, доставленный рассыльным. Когда она вытянула листок с письмом, следом за ним выпал другой конверт, поменьше, из кремовой веленевой бумаги. В нем оказался ключ.

— Что ж, похоже, я и впрямь отправляюсь в Дандженесс, как запланировала. Интересно-интересно… — пробормотала Мейси и начала вслух читать то, что было написано на листке.

* * *

Дорогая мисс Доббс!

Несмотря на то что Джорджина с легкостью согласилась называть друг друга по именам, в письме она была куда более официальна.

Прошу прощения — пишу коротко. Сегодня вечером иду на банкет, а до этого нужно еще многое сделать. Прилагаю карту и описание, с помощью которых Вы легко доберетесь до вагончика Ника в Дандженессе. Предупреждаю: выглядит он очень и очень странно, хотя Ник был от него без ума. Если не сможете открыть — что-нибудь с замком или ключом, — справа от вагончика, если стоять к нему лицом, в старом доме живет мистер Амос Уайт, уверена, он поможет. Амос — рыбак, днем сидит у себя в сарае и чинит сети. Дункан и Квентин тоже вернулись в Дандженесс сегодня утром, так что можете их навестить. Вряд ли они задержатся там больше чем на день.

Я, как мы и договорились, встречу вас у станции в Тентердене в субботу в три. Если поедете из Челстона, то въезжать будете скорее всего со стороны Ролвендена, так что в середине Хай-стрит высматривайте указатель на станцию, как увидите — резко поворачивайте налево. Лучше будет встретиться именно там и до дома доехать вместе.

Также вкладываю в конверт приглашение ко мне домой, в Лондон, в воскресенье вечером. Собираю друзей; у вас будет возможность пообщаться с приятелями Ника. Приходите.

— Надо же…

— Что такое, мисс?

— Приглашение на вечеринку к Джорджине Би-Эйч в воскресенье.

Мейси еще раз проглядела письмо.

— Ну и хорошо, развеетесь.

Мейси покачала головой:

— Не знаю, как насчет развеяться, но идти нужно.

— Возьмите доктора Дина, устройте себе настоящий отдых.

— Нет-нет, я пойду одна, это ведь по работе, — покраснела Мейси.

Уловив невольное напряжение в ее голосе, Билли внимательно посмотрел на начальницу. Они не обсуждали личную жизнь Мейси, однако Билли, разумеется, замечал, что Эндрю явно надеется на женитьбу, в то время как Мейси отвечает ему чем-то вроде дружеской симпатии. Теперь вот собирается одна на вечеринку, чего не сделает ни одна женщина на грани помолвки — работа там или не работа.

— Ну, пора за дело. Сперва потрудимся здесь, посмотрим, не принес ли холодный свет зимнего утра свежих идей в наши головы, а потом разойдемся. — Мейси взяла пачку карточек с пометками, сделанными накануне вечером, и подошла к карте расследования. — И помни: как только Лиззи понадобится помощь — обращайся.

Билли кивнул, и они приступили к работе.

Мейси договорилась встретиться с инспектором Ричардом Стрэттоном в затрапезном кафе на Оксфорд-стрит, которое сама именовала не иначе как забегаловкой. Она явилась туда с дорожной сумкой, собираясь ехать в Дандженесс, а после в Гастингс, но потом решила переночевать в Челстоне, а в Гастингс, к Эндрю, заглянуть в субботу утром. Оттуда совсем недалеко и до Тентердена.

Стрэттон ожидал Мейси за столиком у окна — судя по всему, только что пришел. Сняв пальто и шляпу и пристроив их на вешалку у дверей, он приглаживал черные волосы, на висках припорошенные сединой. На нем были темно-серые габардиновые брюки, черный жилет, серый твидовый пиджак, белая рубашка и черный галстук. Начищенные туфли сияли, хотя в общем и целом в нем не было шика, отличающего Стига Свенсона, — ни платочка в кармане, ни запонок на запястьях. Хотя инспектор был немолод — на взгляд Мейси, около тридцати восьми — сорока, — смуглая кожа и карие глаза заставляли проходящих мимо женщин обращать на него внимание. Детектив их не замечал, а они, отойдя, продолжали размышлять, где же видели этого красавчика — не в одном ли из популярных ныне звуковых фильмов.

Стрэттон уже заказал две чашки чаю и тарелку тостов с джемом. Чай был очень крепким; очевидно, в чайнике он пробыл так долго, что успел почувствовать себя там как дома.

— Ну и чай — ложка стоит!

Мейси уселась на стул, который любезно отодвинул для нее Стрэттон, и приветливо улыбнулась. Хотя несколько раз они с инспектором обменивались весьма резкими словами, в общем и целом в Скотленд-Ярде ее уважали и приглашали для консультации в случаях, требующих особого подхода и проницательности.

— Зато в такие дни, как сегодня, помогает держаться на ногах. Холодная выдалась неделька, верно?

Их глаза встретились. Мейси сделала глоток чаю.

— И правда, неплохо!

Стрэттон посмотрел на часы.

— Вы хотели видеть меня, мисс Доббс?

— Да.

Мейси поставила на блюдце простую белую чашку, потянулась за тостом и положила на него изрядную порцию джема.

— Неужели столько съедите? — поразился Стрэттон, откидываясь на спинку стула.

— Умираю с голоду. — Мейси снова улыбнулась. — А позвала я вас, чтобы поговорить о смерти Николаса Бассингтон-Хоупа. Разумеется, первым делом я должна поблагодарить вас за то, что вы поддержали намерение его сестры прибегнуть к моим услугам. Надеюсь, мне удастся развеять ее сомнения, однако я не прочь послушать и вашу версию событий. — Мейси сопроводила последние слова коротким кивком, после чего вернулась к чаю и тостам.

Стрэттон помолчал несколько секунд, подбирая — Мейси была уверена — слова, которые устроят начальство, если инспектору придется держать ответ за свои действия. И несмотря на эту задержку, которую она попыталась сгладить, делая вид, что увлечена завтраком, Мейси знала: он сразу же догадался о причине встречи и решил выдать ей как можно меньше информации.

— Я считал и по сей день считаю, что мистер Бассингтон-Хоуп свалился с лесов, которые сам же и возвел. Он не счел нужным обратиться к строителям или другим специалистам, привычным к подобным работам, хотя кто-то ему, без сомнения, помогал. На редкость непрофессионально с его стороны, человек сам, можно сказать, напросился на неприятности. — Инспектор сделал глоток чаю. — Обидная смерть! Как будто кругом мало безработных, которые за шиллинг-другой прыгали бы от радости, предложи он им выстроить леса.

Мейси пристроила на тарелку недоеденный бутерброд.

— Я видела стену, у которой они были выстроены, в нее было вколочено немало крючьев. Я не эксперт в подобных вопросах, но, полагаю, будучи художником, Николас умел готовить картины к выставкам, не говоря уже о том, что предварительно он работал над ними у себя в мастерской. Да и вообще, не инвалид же он — служил в армии, значит, была спортивная подготовка…

Стрэттон покачал головой.

— Люди искусства! Навидался я их в свое время!.. В армии он служил тринадцать лет назад; если и вбили в него какую-то подготовку, сомневаюсь я, что что-то от нее осталось. А тут еще его склонность к секретам — знаете же, наверное, половину картин даже не нашли! Все ему хотелось делать самому — вот и не выдержал.

— Что возвращает нас к истинной цели моего приглашения: как вам кажется, может ли быть хоть крупица правды в уверенности мисс Бассингтон-Хоуп, что ее брат стал жертвой преступления?

— Сказать по правде, я страшно рад, что Джорджина обратилась к вам, в противном случае она бы с меня не слезла. Она как терьер: если уж во что вцепится, будет трепать до последнего. Да меня просто не послали бы на место происшествия, не будь с самого начала ясно — мне, во всяком случае, — что никаким криминалом там и не пахнет. — Стрэттон вздохнул. — Она просто не хочет признать, что ее брат погиб из-за собственной неуклюжести, и напускает на себя решительный вид — в точности как на войне.

— На мой взгляд, на войне Джорджина действительно проявила недюжинную храбрость. Даже половина того, что она сделала, добывая сведения для своих публикаций, — настоящий подвиг.

— О Господи, дорогая мисс Доббс, что это — нежная девичья дружба? Память об институтских годах? Надеюсь, вы просто попали под чертовское обаяние Джорджи Бассингтон-Хоуп. Я…

— Нежная дружба? Обаяние? Я разочарована в вас, инспектор.

— Фигура речи, не более. Просто она использует весь свой шарм, чтобы добиться желаемого, особенно если это связано с опасностью, с проникновением туда, куда она не имеет права даже заглядывать — и все для того, чтобы накропать статейку.

Мейси подняла бровь.

— Написать правду, вы хотели сказать?

Стрэттон помотал головой.

— От нее одни неприятности, ее публикации подрывают курс государства на…

— Но государство само…

— Мисс Доббс, я…

— Инспектор Стрэттон, если хотите, чтобы я держала Джорджину Бассингтон-Хоуп от вас подальше, чтобы дать вам возможность с удобством перетряхнуть и выстирать ваше грязное белье, вы должны мне чуть больше, чем пятнадцать минут в третьесортном кафе на Оксфорд-стрит. — Несмотря на то что щеки Стрэттона заметно вспыхнули, Мейси закончила: — У меня к вам несколько вопросов, если позволите.

Стрэттон оглянулся на стойку.

— По-моему, там заварили свежий чай. Еще по одной?

Мейси кивнула. Стрэттон подхватил чашки и двинулся к стойке. Мейси взглянула на часы. Если выехать из Лондона в половине двенадцатого, то к половине третьего она должна быть в Дандженессе. Час или около того дневного света, прежде чем на побережье опустятся неровные сумерки.

— Этот уже получше.

Стрэттон поставил чашки, подвинул одну Мейси.

— Спасибо.

Мейси старалась смотреть в сторону, пока инспектор накладывал себе сахар, сразу несколько ложек — привычка, которая всегда ее раздражала. Повернулась только тогда, когда он вернул сахарницу в центр стола.

— Итак, прошу вас рассказать все, что мне позволено будет узнать, о смерти мистера Бассингтон-Хоупа. Это самое меньшее, что вы можете сделать, если хотите, чтобы я держала вашего терьера на поводке. И кстати, хотя я осведомлена о репутации Джорджины, во время первой встречи она мне терьером вовсе не показалась. Еле набралась смелости, чтобы войти и заговорить.

— Я бы не слишком доверял ее поведению. В любом случае я, конечно же, догадался, зачем вы меня позвали. — Инспектор вытащил из внутреннего кармана макинтоша конверт и вынул оттуда несколько документов. — Результаты вскрытия. С собой дать не могу, смотрите здесь.

Мейси начала внимательно просматривать листки. Решив, что Стрэттон вполне может подождать, достала и разложила на столе карточки. Чайную чашку она взяла в руки и сидела, прикладывая ее то к одной, то к другой щеке, пока не дочитала. Сделала несколько глотков, разложила отчеты на столе, пролистала некоторые страницы еще раз. Поставила чашку, достала из сумки ручку и начала делать пометки.

— Эй, мне что, весь день тут просидеть?

Мейси улыбнулась. Не был бы Стрэттон знаком с ее манерой работать, наверняка решил бы, что она издевается.

— Минуту, инспектор. — Мейси что-то дописала и откинулась на спинку стула. — Перелом шеи вызван неудачным падением… Судя по заключению эксперта, смерть наступила почти мгновенно. А как насчет кровоподтеков на щеке и плече? Уверен ли патологоанатом, что подобные травмы характерны для падения?

— Играете в медика?

— Нет нужды напоминать вам, что я не только служила сестрой во время войны, но и долгое время помогала доктору Морису Бланшу и знаю, какие вопросы обычно задают медэксперту.

— Кровоподтеки не столь серьезны, чтобы предположить иную причину смерти, и вполне могут быть свойственны, по словам патологоанатома, таким случаям.

— Свойственны? А чему еще они могут быть вполне свойственны?

— Мисс Доббс, вы намекаете на то, что мы были невнимательны к деталям? Небрежны? Я бы не закрыл дело, если бы у меня остались сомнения…

— Неужели? — Мейси не стала ждать ответа, вопрос был риторический. — Если вам кажется, что я с вами спорю, то это только потому, что задание от клиентки — еще раз спасибо, что перенаправили ее ко мне — побуждает меня задавать подобные вопросы. Я по-прежнему уверена, что смогу найти в деле некоторые нестыковки, в то же время мне понятно, почему медик сделал именно такие выводы.

— Разрешите? — Стрэттон потянулся к документам. — Боюсь, больше ничем не смогу помочь. Подозреваю, что у вас остались вопросы, но если бы у меня было время — и желание — на них отвечать, я не закрыл бы дело. — Он вернул бумаги в конверт и сунул его в карман. — Мне пора. Сегодня трудный день, а еще домой нужно пораньше.

Мейси завязала шарф и встала. Стрэттон помог ей отодвинуть стул.

— Уезжаете на выходные, инспектор?

— Нет, просто вечером иду на банкет. Не хотелось бы опаздывать.

Они вышли из кафе и попрощались за руку, прежде чем разойтись в разные стороны. Подходя к автомобилю, Мейси обернулась и увидела, как Стрэттон переходит дорогу. На противоположной стороне его ждала черная «инвикта», сидевший за рулем полицейский распахнул перед инспектором дверь. И тут она заметила еще одну машину, припаркованную следом за той, в которую садился Стрэттон. Ей показалось, что эта модель новее и быстрее, такие обычно бывали у представителей «летучего отряда»[33]. У машины, облокотившись на дверь, стоял человек в черной шляпе и черном пальто; увидев Стрэттона, он швырнул на землю окурок, втоптал его в грязь и двинулся навстречу. Они поспешно поздоровались и обернулись в сторону Мейси, которая тотчас же притворилась, будто разглядывает витрину ближайшего магазина, пока не почувствовала, что опасность миновала, и не посмотрела в их сторону. Стрэттон и тот, второй, пожали друг другу руки и разошлись по своим солидным машинам.

Мейси подошла к «эм-джи» и взглянула на часы. Да, в Кенте она будет еще до половины третьего. В это время года лондонские дороги становятся на редкость опасными, однако Мейси вела машину твердой рукой. По дороге она снова проигрывала в голове подробности встречи со Стрэттоном — словно смотрела фильм. Вопросы есть, и немало, но если она начнет отвечать на них прямо сейчас, то потом, в нужное время, вряд ли сможет сделать полное и окончательное заключение. Вопрос первый — ибо любопытство Мейси всегда обрастало массой вопросов, как корень клубнями, — почему Стрэттон так радовался тому, что она начала работать на Джорджину Бассингтон-Хоуп? Чтобы та была занята и не закидывала серьезные газеты и журналы статьями о сомнительной работе полиции? Не собирается ли он продолжить расследование таким образом, чтобы об этом не узнали ближайшие родственники?

Тыльной стороной ладони Мейси стерла со стекла конденсат, не переставая думать о второй машине. Конечно, сотрудничество между полицейскими из разных отделов не должно вызывать подозрений — одни занимаются убийствами, другие ограблениями, воровством и так далее, — понятно, что их пути постоянно пересекаются. Но затылок и шея зудели так, будто там поселилась колония муравьев, которые прогрызали себе тропинку от одного плеча к другому. Перед глазами маячил подвал со ступенями, уводящими в темноту. Знакомая картина, очень часто появлявшаяся накануне каких-то неприятностей; Мейси передернулась, осознав, что уже шагнула на первую ступеньку. Она вошла в темноту, как только взялась за это дело, и пути назад нет.

Когда машина выехала из Лондона и пересекла границы Кента, сквозь облака пробилось низкое послеполуденное солнце, озарив окрестные леса стеклянным блеском. Перемена погоды и яркое голубое небо порадовали промерзшую до костей Мейси. Ехалось ей легко, она любовалась сельскими пейзажами, где заснеженные скошенные поля расцвечивались зелеными пятнами, на которых паслись коровы и овцы, повернувшись крупами к ледяному ветру. Кент успокаивал Мейси с самого детства, когда она приехала из Лондона работать в поместье Комптонов. Однако сейчас успокоиться до конца не удалось — она не могла забыть, как инспектор и незнакомец украдкой кидали на нее взгляды. Интересно, не на один ли и тот же вечер идут Стрэттон и Джорджина? А вдруг они сейчас вместе?

Сменив передачу и повернув, Мейси задумалась: а вдруг все происходящее — чей-то план, и она лишь пешка в игре? Вот только в чьей? И насколько она серьезна?

Глава 5

Мейси прибыла в Дандженнес в два часа дня. Прокатилась она с удовольствием — плоская каменистая равнина тянулась от Лидда до самого моря. Выражение «на семи ветрах» словно специально было придумано для Дандженесса, расположенного в самой южной точке Ромни-Марш, где хорошая погода могла в любой момент смениться ураганом.

Складывалось впечатление, что кроме ее «эм-джи» на дороге вообще нет машин, так тихо было кругом. Переезжая узкоколейки Ромни, Хита и Димчерча, она крутила головой в разные стороны, постоянно сверяясь с картой Джорджины. Мейси показалось, что с юга гораздо больше старых домов, переделанных из вагонов, так что у маяка она повернула направо и ехала по извилистой дорожке, пока не добралась до вагончика, где до недавнего времени жил Николас Бассингтон-Хоуп.

Мейси припарковала машину, закуталась в шарф и вылезла — с трудом, потому что ветер пытался захлопнуть дверцу. Дойдя до вагончика, она достала ключи. К счастью, к помощи радушного Амоса Уайта прибегать не пришлось. Чтобы закрыть дверь изнутри, пришлось навалиться на нее всем телом. Попав в дом, Мейси облегченно вздохнула, радуясь, что наконец-то спряталась от пронизывающего ветра.

— Все кости переломаешь на этих болотах! — вслух посетовала она, размотала шарф, сняла шляпку, осмотрелась и замерла. Переделанный из вагона коттедж вызывал искреннее удивление.

Не снимая пальто — тут, как и на улице, было очень холодно, — Мейси вытерла шарфом капли воды с волос и лица и обошла комнату. Честно говоря, она не помнила, что ей представилось при словах Джорджины о том, что брат жил в перестроенном из железнодорожного вагона доме, но вряд ли она вообразила себе колючую красную шерстяную обивку сидений, темные деревянные стены и двери с табличками, гласившими: «первый класс» или «третий класс». Сама она скорее вообразила бы что-то вроде усовершенствованного товарного вагона и не была готова к шикарному интерьеру, окружавшему ее теперь.

Возле масляной лампы на серванте лежали спички, Мейси смахнула с лампы пыль, подожгла фитилек. И была вознаграждена теплым пламенем, которое окружал, потеснив сумерки, расплывчатый шар света.

— Так-то лучше.

Мейси пристроила сумочку на стол и обошла большую комнату. Идеальный порядок, продуманный интерьер — совершенно очевидно, что Ник намеренно сохранил самые интересные детали обстановки вагона. Обстругал, зачистил, покрыл лаком и отполировал до блеска мощные деревянные перегородки и половицы. Стены выкрасил кремового цвета темперой, а окна, выходившие на море, закрыл темными полотняными шторами. Два кожаных кресла, которые скорее подошли бы какому-нибудь джентльменскому клубу, стояли неподалеку от дровяной печки, которая, в свою очередь, разместилась у перегородки справа от входа. На одном краю каменного, обложенного черепицей очага лежала горка высохшего плавня, на другом стояли здоровенный полный воды чайник и какая-то каминная утварь. Вдоль другой перегородки высилась деревянная кровать; бордовое покрывало свешивалось со всех сторон и словно перетекало в персидский ковер, сотканный из всех оттенков красного — от алого до почти оранжевого, от малинового до вишневого. Напротив комода стоял буфет с полкой для посуды и открытой частью внизу, где Николас Бассингтон-Хоуп расставил банки.

Небольшая комната словно излучала тепло, столь необходимое для жизни в этой части побережья в любое время года.

Открыв следующую дверь, Мейси обнаружила, что дом состоит не из одного, а из двух вагонов, стоявших бок о бок. Дверь вела в маленький тамбур — нечто вроде холла. Окна на длинной стене второго вагона были закрашены белым и расписаны на манер фресок. Оставив их на потом, Мейси продолжила рассматривать жилище Ника Бассингтон-Хоупа. Из коридорчика она попала в студию и санузел, хотя ни водопровода, ни сантехники в Дандженессе не водилось. Из удобств были деревянный умывальник, кувшин и кружка на мраморном столике и ночной горшок, прикрытый простой белой тряпкой. Мейси заподозрила, что каждое утро местным жителям приходится совершать короткую пробежку по галечному берегу до кромки моря, чтобы опорожнить горшки. В гардеробе нашлось немного одежды: три рубашки, синие вельветовые брюки, коричневый шерстяной джемпер и тяжелая непромокаемая куртка. Зарывшись в шкаф поглубже, Мейси нащупала что-то шершавое, даже колючее, и вытянула за рукав армейскую шинель Ника Бассингтон-Хоупа. Потом развернула ее и инстинктивно поднесла к носу.

«Господи, зачем я это сделала?!»

Она подняла шинель на вытянутых руках и вышла в студию, чтобы получше рассмотреть. На подоле до сих пор виднелись грязные брызги, а поднеся шинель поближе к свету, Мейси увидела на рукаве огромное засохшее пятно — кровь. «Господи, так он берег ее все это время!» Мейси прикрыла глаза и прижала шинель к себе, чуя запах смерти, засевший в складках ткани, которая хранила что-то увиденное молодым художником во время войны. Вернув шинель в шкаф, Мейси постояла, держась за его ручку и пытаясь представить, о чем думал Ник, держа тут шинель, с которой не мог расстаться.

Сумерки почти сгустились, а Мейси не выполнила и части того, что запланировала для себя сегодня утром. Мысленно пометив себе расспросить Джорджину, почему никто не забрал из дома одежду Ника, она двинулась дальше. Ей всегда казалось, что в мастерской художника должен царить беспорядок — разбросанные эскизы, подтекающая из незакрытых банок краска, тряпки в разноцветных пятнах, разбросанные по полу книги и бумаги. Теперь, глядя на чисто убранную, ухоженную студию, она осознала, что имела примерно то же представление о «людях искусства», что и Стрэттон. Мысленно укорив себя, она двинулась вдоль стен мастерской, в которой Ник Бассингтон-Хоуп создал картины, принесшие ему известность.

На стене, параллельной первому вагону, висел специальный деревянный ящик для красок. Он напомнил Мейси почтовые ящики в новостройке, которая теперь считалась ее домом. Здесь, однако, каждое отверстие было выкрашено в свой цвет, и в каждом виднелись баночки и тюбики разных оттенков синего, красного, желтого, зеленого, черного, оранжевого и фиолетового. В банках побольше, на весело расписанном чайном столике, были расставлены всевозможные кисти. Возле серванта, под окнами, стоял мольберт, а у новой перегородки, отделяющей студию от ванной комнаты, — комод, где хранилась бумага всевозможных размеров, а также дерево для рам и чистые холсты. На полу Мейси увидела корзину с чистыми, выстиранными, хотя и в пятнах краски, тряпками, а у одного из окон — удобное мягкое кресло и столик с альбомами для эскизов и карандашами.

— Так где же твои работы, Николас? Куда ты их спрятал? — спросила Мейси, нарушив тишину студии.

Держа лампу в левой руке, она попыталась правой открыть нижний ящик комода. Там обнаружились целые кипы изрисованных альбомов, и Мейси, так и не сняв пальто, уселась на пол, чтобы их пролистать. Каждый был подписан и датирован. Не успела она открыть первый из альбомов, как в дверь громко постучали.

Мейси вздрогнула от неожиданности, схватила лампу и поспешила открыть настойчивому гостю.

За дверью стоял крепкий мужчина ростом не выше самой Мейси, в длинной прорезиненной куртке и шерстяной шапке на седеющей рыжей голове. Волосы его были заплетены в длинную густую косу, штаны из той же прорезиненной материи заправлены в ботинки с отворотами. Мейси с трудом удержалась от улыбки — у нее не возникло никаких сомнений в том, кто это такой.

— Вы, должно быть, мистер Уайт, — сказала она, не дав ему возможности открыть рот и осведомиться, что незнакомка делает в доме недавно погибшего соседа.

Некоторое время он молчал, видимо, сбитый с толку ее осведомленностью, потом заговорил с грубоватым акцентом кентского рыбака:

— Да, заглянул вот. Присмотреть, чтоб чужие не шатались по дому мистера Хопа.

— Я не чужая, мистер Уайт, я подруга сестры мистера Бассингтон-Хоупа, Джорджины. Она попросила меня проверить, все ли в порядке, когда окажусь в ваших краях.

— В наших краях так просто не окажешься. Никому не по дороге Дандженесс.

— А я и не говорила, что заехала по дороге. — Мейси изо всех сил старалась быть любезной, хотя уже поняла, что мистера Уайта этим не проймешь. — Просто хорошо знаю ваши места, ехала в Гастингс и решила завернуть сюда, помочь мисс Бассингтон-Хоуп.

— Чудные они, эти Хопы, — покачал головой рыбак. — Могли бы и сами почаще приезжать, а то на тебе — всего раз! Втроем заявились и тут же укатили обратно. Не дело это. — Он сделал шаг, словно намереваясь уйти, затем вновь повернулся к Мейси. — Вы бы машинку свою за дом отогнали. А то при таком ветре к утру без крыши останетесь. — Он смерил ее взглядом. — Если бы вы и впрямь знали наши края, то с самого начала бы там встали.

Мейси глянула на часы.

— Так я ведь ненадолго. — Она ощутила на щеках капли дождя, лампа замигала. — Ох, да мне бежать пора!

Наконец-то направившийся прочь Амос бросил через плечо:

— В общем, на подветренную сторону перегоните.

Мейси закрыла дверь и вздрогнула. Возможно, он прав, и следует остаться здесь, в Дандженессе, тем более что она только начала осматривать имущество Ника, хотя, разумеется, ночуя в чужой постели, придется чувствовать себя незваной гостьей. Но времени у нее не много, а вопросов — тьма. Кто были эти трое, что приезжали сюда? Джорджина с родителями? Или оставшийся брат и сестры?

Мейси огляделась. То ли Ник был таким аккуратистом, то ли кто-то позаботился, чтобы дом выглядел предельно чисто. Кто-то, кто сумел ускользнуть от цепкого взгляда Амоса Уайта.

Мейси вернулась в комнату и, загнав вопросы без ответов подальше, начала рассматривать фрески, тщательно выписанные на месте бывших окон вагона. Каждое из них первоначально было закрашено белым, чтобы создать видимость холста, а теперь демонстрировало какой-то из пейзажей Ромни-Марш — от склоненных по ветру деревьев до одиноких церквушек, торчащих среди плоских разделенных живыми оградами полей, овечьих пастбищ, заливных лугов, — и над всем этим по бледному небу бежали серебристые облака.

Мейси поднесла лампу поближе и улыбнулась. По мере того как взгляд перебегал слева направо, от тишины болот к бьющемуся о камни морю, от мелких фигурок на заднем плане до крупных на переднем, что создавало почти натуральную перспективу, она словно бы погружалась в вечную для этих мест историю. На средних фресках день сменялся вечером, к берегу приставала рыбацкая лодка. Повязанные по-цыгански платками рыбаки выгружали улов при свете фонарей. Чуть выше на вороной лошади сидел человек в треуголке и маске, с револьвером в руке, он оглядывал улов — не треску, не камбалу и не пикшу, а бочонки и ящики, из которых сыпались золото и пряности, шелк и бутылки рома. От фрески к фреске рыбаки бежали к церкви, где приветливый викарий жестом предлагал им спрятать ценный груз под кафедрой. Очередная фреска изображала рассвет, и акцизные чиновники — люди, которых в те времена боялись не меньше чем теперь — безуспешно разыскивали контрабандистов. На последней фреске на болотистых пустошах снова царил белый день. Овцы паслись, деревья сгибались под порывами ветра, а грозовые тучи уступили место безмятежной синеве. Мир и тишина.

Мейси отступила назад, чтобы осмотреть все фрески целиком. Печально известные кентские контрабандисты восемнадцатого века ожили в красках, воскрешенные рукой художника. Она снова подошла к стене и осветила лица, восхищаясь тем, как тщательно они прописаны. Ник Бассингтон-Хоуп был настоящим талантом, это становилось ясно даже при беглом взгляде на причудливую, разбитую на картинки жизнь, бегущую по стене жилища, которое он назначил своим укрытием, своим прибежищем.

Мейси взглянула на часы и вздохнула. Ей хотелось остаться и поискать еще. И хотя был уже пятый час, на улице стемнело, она решила, что не уйдет, пока тщательно не осмотрит все кругом, даже если придется потом ехать в полной темноте, по небезопасным дорогам, тщательно выбирая путь. Дом, казалось, привык к ее присутствию, и Мейси наконец-то пришло в голову, что те, кто являлся сюда до нее, могли искать что-то очень-очень важное.

Она переставила машину за второй из вагонов, где был сооружен неожиданно крепкий навес, защищавший не только аккуратно сложенную гору плавня, но и уличный туалет, и бочку для дождевой воды, льющейся из аккуратно проложенного водосточного желоба. Закрыв машину, Мейси пошла вокруг дома обратно к двери, улыбаясь при мысли о том, что Стрэттон явно ошибся и хотя бы один художник обладал практической жилкой, если учесть, как удачно он перестроил два вагона в уютный дом — потому что, судя по всему, Ник сделал все своими руками.

Мейси опустила жалюзи, зажгла огонь в чугунной печке и поставила чайник. Когда в комнате потеплело, она открыла дверь в студию, чтобы тепло пошло и туда и продолжать поиски было приятнее. Нет, ничто из окружающей обстановки не наводило на мысль, что Ник Бассингтон-Хоуп мог небрежно сколотить леса.

Вернувшись к альбомам для эскизов, которые она начала просматривать, когда в дверь забарабанил Амос Уайт, Мейси поняла, что это ранние этюды — наброски углем, акварели, в которых еще не было глубины, появившейся позже, и чуть более поздние работы, уже сделанные уверенной рукой. Мейси проглядела альбомы и поняла, что это явно не все. Прикинув, что их должно было скопиться от сотни до двух, она начала искать, хотя мест для того, чтобы хранить большие кипы бумаг, в доме было не так уж много. Под кроватью обнаружилось несколько ящиков из-под фруктов, где действительно лежали альбомы вперемежку с книгами — художественными и документальными, — которые Ник собирал долгие годы. Мейси выволокла ящики наружу, поставила их у печки и, сидя на полу и пристроив лампу на журнальный стол, начала перелистывать страницы.

В отличие от того порядка, который царил во всем остальном доме, альбомы были свалены в ящики кое-как, и Мейси предположила, что недавно их уже кто-то просматривал. Припомнив разговор с Джорджиной, она подумала, что Бассингтон-Хоупы скорее всего ищут то же, что и она, — тайное место, где хранится главная картина.

Ранние наброски Ника пестрели пасторальными сценками: лошади на полях Кента, фермы и сушильни для хмеля, коровы, бредущие к хлеву, женщины, собравшиеся у сарая — корсеты на шнуровке, испачканные глиной ботинки, грубые юбки с передниками. Сильные, как мужчины, они размалывали хмель: две женщины забрасывали шишки в дробилку, две крутили здоровенную ручку.

Попадались и отдельные детали: лицо, нос, загрубевшая рука фермера, сжимающая пухлую детскую ручонку. А потом пошла война.

Мейси с трудом заставила себя смотреть на рисунки: в голове застучало, шрам на шее запульсировал. Поняв, что больше не может, она перешла к наброскам того периода, когда Ник вернулся из Франции, когда он, все еще не оправившийся от ран, был снова призван на военную службу в качестве военного художника-пропагандиста. Эти рисунки воодушевили Мейси. Ей даже пришлось отодвинуться от печки, так горячо все ее существо отозвалось на подписи под рисунками. Вот маленький мальчик сидит на коленях у отца — «РАССКАЖИ МНЕ О ВОЙНЕ, ПАПА!». Молодой человек с девушкой, женщина, глядящая вслед мужчине в военной форме: «ОНА ДОЖДЕТСЯ!» А вот в мирный дом вламывается немецкий солдат. «ОСТАНОВИ ЕГО!» — гласит подпись. Мейси видела эти плакаты во время войны, но никогда не задавалась вопросом, кто их придумывает, кто побуждает людей кидаться в битву.

А теперь вот они, в ее руках, идеи и ростки. Десять, пятнадцать набросков разной степени проработки для каждого из плакатов, которые она рассматривала на железнодорожных станциях, в кинотеатрах, витринах магазинов и на афишных тумбах. Сперва Мейси даже разозлилась на художника. Затем подумала, что у него, возможно, просто не было выбора, и принялась гадать, как мог чувствовать себя человек, знающий, что война — это настоящая мясорубка, и все-таки вынужденный призывать туда других. Когда пожар внутри немного утих, Мейси снова подвинулась поближе к печке и задумалась, не грызла ли Ника изо дня в день совесть.

Наброски из Америки показались ей самыми интересными — не только потому, что они демонстрировали чужие, загадочные земли, но и потому, что рисовал их человек, обретший, казалось, мир в душе. Великолепные каньоны, залитые солнцем; деревья — настолько большие, что она с трудом могла представить себе прогулку в таком лесу; равнины — даже на беглых эскизах, карандашом, углем, пастельными мелками, акварелью, она буквально чувствовала жару, ветер, гуляющий по кукурузным полям и сеющий водяную пыль у реки, что скачет по крутым порогам. И тут Ник Бассингтон-Хоуп уделял огромное внимание деталям — каплям воды, разбивающимся о камень, орлиному крылу или даже перу из крыла. А в углу одного из листочков Мейси увидела надпись: «Я снова танцую с жизнью».

Закрыв альбом и потянувшись за другим, она вдруг ощутила, что из глаз текут слезы — незнакомый художник глубоко тронул ее сердце. Путешествие на другой край света, судя по всему, вылечило душу Ника Бассингтон-Хоупа.

Взяв пачку альбомов, стянутых резинкой и подписанных «Конструкции», Мейси вытерла глаза и начала с интересом листать страницы. Выходит, художник тщательно размечал не только расположение фресок и частей триптиха, но и то, как их развешивать, продумывая все, до последнего крюка и шурупа. Значит, она была права, Ник явно знал, что делает. Такое внимание к деталям скорее можно было счесть навязчивой идеей. Листая страницы, Мейси поняла, что альбом относился к прошлой выставке, не к той, что должна была открыться в галерее Свенсона. Тогда где следующий? Забрали? До сих пор где-то здесь? Или в тайном убежище?

Мейси отодвинула книги и альбомы, встала и положила руки на спинку сперва одного, потом другого кресла и улыбнулась. Стоило ей дотронуться до кресла, что стояло слева от печки, как оно потеплело под ее руками — и не потому, что она каким-то образом его согрела. Это было не обычное тепло, а ощущение, которое вряд ли смог бы испытать кто-нибудь другой. Стоило Мейси опустить пальцы на кожаную спинку — и она уже знала, что это и есть любимое кресло Николаса, что он явно предпочитал его всем другим. Мейси села на его место, закрыла глаза, расслабленно опустила руки на колени, сделала три глубоких вдоха-выдоха, стараясь выдыхать до предела, прежде чем сделать следующий вдох. А потом просто сидела в тишине, нарушаемой лишь биением волн снаружи и потрескиванием плавня в печи.

Выгнав из головы все мысли, она ждала. В нужное время — хоть Мейси и не могла сказать, когда именно, ибо ее учили, что минуты и часы, проведенные в молчании, дают ищущему возможность отринуть чисто человеческие измерения — к ней явился образ художника, переходящего из комнаты в комнату. В гостиной — той, где она сидит — тепло и уютно, как и сейчас, только за окном не зима, а жаркое лето, и в окна льется яркий свет. А вот художник уже в студии, с палитрой в руке, возле столика с кистями и ящика с красками. Образ дрожит и расплывается, и теперь Ник сидит на стуле у комода, рисует эскиз углем. Из глаз капают слезы, тыльной стороной ладони он трет красные глаза. Несмотря на теплый день, Ник в шинели, кутается в нее, стараясь справиться с эмоциями, которые вызывает в нем собственный рисунок. Останавливается, откладывает работу и начинает мерить комнату шагами. Вынимает из кармана какой-то листок. Смотрит на него и тут же прячет обратно в карман. Образ снова расплывается и исчезает. Бьется о камни море, кричат чайки.

Мейси открыла глаза и помассировала пальцами виски, чтобы прийти в себя. Половина восьмого! Поднявшись со стула, она направилась было в мастерскую, но почти тут же остановилась, осознав, что для вечернего времени чайки кричат что-то слишком уж громко и возбужденно. Воскресные визиты к Эндрю Дину в Гастингс научили ее разбираться в поведении прибрежной живности. Мейси шагнула к окну, на ходу погасив лампу, и чуть-чуть отодвинула занавеску.

По берегу метались огни, вокруг только что вытащенной на берег рыбацкой лодки кипела бурная деятельность. Человека три-четыре вытаскивали из нее груз. Мейси часто наблюдала рыбаков с утренним уловом, поэтому многое показалось ей странным. Ни сетей — во всяком случае, в поле ее зрения, — ни бочонков для рыбы, да и вообще время для лова неподходящее. Загрохотал по каменистому берегу подъехавший задом грузовик. Мейси прищурилась — видно было плохо, хотя место действия освещали керосиновые лампы. Что ж, возможно, перед ней и впрямь вечерняя рыбалка. А остальное — просто игра теней и ее собственного воображения. Да и усталость дает о себе знать. Хотя даже усталость не помешала ей сделать все, чтобы остаться незамеченной — на всякий случай.

Погасив печку, Мейси перенесла лампу в студию, снова засветила фитилек и порылась в складках кресла. Ее тонкие пальцы выудили оттуда сперва несколько пенни, потом и флорин, а потом высохший тюбик с краской и карандаш. Засунув руку как можно дальше, Мейси разочарованно признала, что больше тут ничего нет, хотя она была почти уверена, что медитация дала ключ к разгадке. Она вернулась в гостиную, надела пальто и шляпу, вымыла чашку с блюдцем, поставила на буфет. И приготовилась ждать. Ждать, пока единственным светом на побережье не останется свет маяка, пока дорога не будет свободна. Только тогда, нащупывая дорогу вытянутой рукой, Мейси пробралась на задний двор, к машине. Звук двигателя показался ей очень громким, надежда была лишь на то, что грохот волн заглушит шум машины, пока она будет выбираться с побережья на главную дорогу.

Мейси направлялась из Кента в Челстон. Когда она почти выехала с болот, фары на миг осветили заднюю часть грузовика, который съезжал с дороги куда-то на проселок. Водитель вроде бы не заметил ее, хотя сама она немедленно опознала грузовик. Именно его она видела на берегу.

Несмотря на темноту, Мейси постаралась запомнить это место. Сюда придется вернуться.

Глава 6

К дому Фрэнки Доббса Мейси подъехала поздно, и отец с дочерью досидели почти до рассвета — говорили о работе Мейси, о старых временах или просто молчали. «А помнишь…» — начинал Фрэнки и рассказывал историю о ком-то, кого знал еще мальчиком, во время работы на ипподроме или о покупателе, которому когда-то доставлял овощи и фрукты. С 1914-го Фрэнки жил в Кенте, однако его произношение наводило на мысли о колоколах Боу и легко выдавал в нем истинного кокни.

В последнее время Фрэнки не расспрашивал Мейси про отношения с Эндрю Дином, про то, не присоединится ли к его небольшой семье еще и зять.

— Хотя парень-то мне нравится, — объяснял он миссис Кроуфорд, поварихе из Челстона, пока она не уволилась, аккурат на Рождество. — Наш, лондонец, с какой стороны ни взгляни. Крепко стоит на земле обеими ногами, и с Мейси по-хорошему, а вот она…

Тут Фрэнки умолкал, глядя в никуда, и миссис Кроуфорд, похлопывая его по плечу, успокаивала:

— Не переживайте вы так. Наша Мейси, я всегда говорила, непростая девочка. У нее своя дорога. И была, и будет.

Про то, сколько раз сама миссис Кроуфорд переживала из-за Мейси Доббс, она предпочитала умалчивать.

— Свежие яйца да два ломтика бекона — все, что нужно, чтобы заправиться перед дальней дорогой, моя девочка.

— Ты меня балуешь, — шутливо упрекнула Мейси отца, тем не менее с удовольствием набросилась на завтрак.

Фрэнки посмотрел на часы.

— Мне сегодня к лошадям пораньше, я говорил? Там кобыла должна ожеребиться, все вроде ничего, но спроси меня, я бы ему посоветовал еще посидеть, невесело будет малышу в такой мороз на свет появляться. Так что я все время слежу, чтобы в стойле тепло было.

— Только не перетрудись, папа.

Фрэнки потряс головой:

— Да нет. Не больше обычного.

И, пресекая возможные разговоры о травмах, полученных им год назад, Фрэнки быстро перевел разговор на гуляющие в поместье сплетни:

— Ну что, разворошила ты наш курятник?

— Я? — Мейси отложила нож и вилку. — В каком смысле?

— Кругом только и жужжат: мол, как только ты уехала из Эбури-плейс, ее светлость решила, что нет смысла содержать дом, тем более что никому, кроме тебя, она его доверить не может, и потому лучше его законсервировать, во всяком случае, до тех пор, пока Джеймс не вернется в Англию.

— Так ведь она не для меня его содержала. Я просто присматривала за порядком, хотя мне, конечно, было удобно — удалось кое-что скопить. А людям только дай повод посплетничать, сам знаешь.

— Ну, на этот раз повод у них есть. Содержать такой дом — дело недешевое; если хозяева его закроют, кое-что выгадают… — Фрэнки глотнул чаю. — Мне кажется, дело тут не в деньгах. Просто ее светлость не хочет проводить много времени в городе. Общаться с этими самыми, которые так и не поняли, как сейчас жить тяжело. По-моему, единственные, кого она уважает, — это люди вроде доктора Бланша, те, у кого голова на плечах имеется. — Фрэнки постучал пальцем по лбу. — Ей все равно, какого человек звания, лишь бы соображал, о чем говорит. Так что про дом, думаю, правда, тем более что миссис Кроуфорд уволилась и уехала к брату, в Ипсвич. Вместо нее уже позвали какую-то Терезу, и все-таки сейчас никому много слуг не нужно, не то что несколько лет назад.

— Надеюсь, всерьез меня никто не винит, — сказала Мейси.

— Нет, милая, просто все как-то совпало. Ну и поговорить у нас любят, это ты верно заметила. — Фрэнки снова посмотрел на часы. — Тебе выходить через минуту-другую, так что я прощаюсь. Пора в конюшню.

Мейси поцеловала отца и помахала вслед, глядя, как он уходит по тропинке прочь от дома. Фрэнки терпеть не мог, когда дочь уезжала, поэтому она всегда провожала его, прежде чем трогалась в путь сама. Ему становилось все труднее работать, и Мейси была очень благодарна леди Роуэн, которая ясно дала понять, что коттедж грума останется домом Фрэнки Доббса до конца его жизни в благодарность за то, что во время войны он не позволил забрать ее лошадей.

Наведя порядок в кухне, Мейси собрала сумку и вышла еще до девяти утра, намереваясь попасть в Гастингс к десяти. В тишине пути к сассекскому побережью она собиралась поразмыслить над делом Ника Бассингтон-Хоупа. День намечался морозный и ясный, ветер расчистил небо до синевы, под ногами похрустывал ледок.

Мейси любила методично раздумывать над делом, одновременно пуская в ход интуицию, чтобы правда словно бы сама выплыла наружу. Иногда озарение вызывали такие вроде бы простые вещи, как незнакомый запах или давно известные факты о поведении одной из жертв. Ибо Мейси и преступника считала своего рода жертвой. И все-таки это дело явно требовало иного подхода, заставляло ее «подходить к нему с разных сторон», как она объясняла отцу, когда он спросил, что привело ее в Дандженесс. О подробностях Мейси, конечно же, умолчала, просто отметила, что случай не похож на другие.

Непохож тем, что приходится выстраивать общую картину, восстанавливать образ жизни погибшего, не имея на руках обычного набора фактов, которые в других случаях были доступны. По дороге Мейси думала о том, что в этот раз она не могла прибыть на место преступления вскоре после гибели, поэтому и в обстановке, и в ближайшем окружении не было той напряженности, которая обычно чувствуется в воздухе после недавней смерти. В общем, она только начинает прорисовывать линию жизни Ника Бассингтон-Хоупа. Придется сперва сделать набросок пейзажа и лишь потом, когда появится больше информации, добавить картине красок и глубины.

Мейси переключила скорость и начала неторопливо съезжать с пологого холма в Седлскомб. Мысли ее, напротив, бежали все быстрее и быстрее. Может быть, текущее дело — тоже фреска, каждая из картинок которой добавляет жизни и смысла в общую задумку?

Она начала прорисовывать в своем «наброске» более тонкие детали. Во-первых, Дандженесс: действительно ли там творилось что-то незаконное, или зловещая темнота побережья распалила ее воображение? Не фрески ли Ника, написанные им в окнах бывшего вагона, раздразнили Мейси, заставили ее увидеть то, чего нет на самом деле, заподозрить честных рыболовов, достающих из сетей улов под порывами безжалостного зимнего ветра? Возможно, грузовик на дороге — вовсе не тот, что был на берегу, а если и тот, то он вполне мог ехать на какой-нибудь склад или на местную фабрику, где рыбу замораживают, прежде чем отправить в Лондон. Морис частенько предупреждал, что перевозбужденное или склонное к фантазиям сознание способно принять невинную реплику за повод к спору, а безобидное или даже хорошее событие счесть дурным предзнаменованием. А разве Мейси не взбудоражена найденной в шкафу шинелью, вещью, прошедшей через грязь и кровь Фландрии, вещью, рукава которой согревали руки молодого офицера, помогавшего своим солдатам или снаряжавшего их в последний путь?

К тому времени как Мейси съехала на узкую дорогу, ведущую к окраине Старого города, проехала трущобы Борн-стрит с рядами полуразрушенных домов и красивые коттеджи по берегам Ла-Манша, она набросала себе список необходимых эскизов: семья Бассингтон-Хоуп, друзья и недруги Ника, те, кто коллекционировал его картины, и те, кто их ненавидел. Кроме того, необходимо было узнать, из-за чего ее клиентка ссорилась в галерее со Стигом Свенсоном. Прокручивая в голове подробности первой встречи, Мейси вспомнила слова Джорджины: мол, убийца Ника теперь охотится за ней. Что за события заставили ее так думать? Или она сказала это только затем, чтобы подхлестнуть расследование? Не делают ли из Мейси дурочку? И кто? Джорджина? Стрэттон?

С момента первой встречи с Джорджиной Бассингтон-Хоуп прошло всего два дня, а у Мейси уже было полно работы, если не для клиентки, так для себя. Потому что теперь она была твердо убеждена: даже если Николас пал жертвой несчастного случая и собственной небрежности, это дало Свенсону повод поругаться с его душеприказчицей, что, в свою очередь, породило разлад между сестрами Бассингтон-Хоуп и заставило инспектора Стрэттона вести себя на редкость подозрительно.

— Мейси!.. А я уже, честно говоря, решил, что больше тебя не увижу. И вдруг смотрю — сидит в красной машинке, уставилась на море…

Мейси потрясла головой.

— Прости, Эндрю. Задумалась.

Дин открыл дверь «эм-джи», взял Мейси за руку и помог вылезти.

— Ты меня совсем забросила, — шутливо пожаловался он, явно ожидая возражений.

Мейси смущенно улыбнулась.

— Конечно же, нет, не выдумывай. — Она снова посмотрела на море. — Пойдем прогуляемся. Мне придется уехать около двух, так что давай не будем тратить времени зря.

На секунду лицо Дина вытянулось от разочарования.

— Прекрасно. Только пальто надену. — Он протянул Мейси руку, приглашая ее зайти в дом. — Жаль, что ты не останешься до завтра.

Мейси промолчала — ни извинений, ни объяснений. А Дин не стал повторять своих слов, решив, что их унес ветер, — возможно, и к лучшему.

Всего за пятнадцать минут они дошагали до Хай-стрит, а оттуда по Рок-э-Нор к Стейду, где остановились, чтобы посмотреть, как вытаскивают на берег лодку. Сети из других лодок были свалены тут же в кучу, готовые к чистке, починке и укладке для завтрашнего дня.

Хотя Дин работал неподалеку, в больнице Всех святых хирургом-ортопедом, он регулярно ездил в Лондон читать студентам-медикам лекции о травмах позвоночника и реабилитации пострадавших от несчастных случаев, болезни или ранений. Протеже доктора Мориса Бланша, Дин думал, что общее знакомство поможет им с Мейси быстро укрепить завязавшиеся отношения, однако многообещающим оказалось только начало, а теперь приходилось признать, что он был чересчур оптимистичен. Несколько раз за сегодняшнее утро он порывался заговорить на серьезные темы — и закрывал рот.

Гуляя вдоль берега, Мейси и Эндрю наблюдали за рыбачками, торгующими рыбой, улитками и моллюсками. Покупателями были лондонцы, приехавшие на один день за деликатесами — добавкой к субботнему чаю с хлебом и смальцем. Некоторые платили несколько пенсов за мисочку заливного угря или несколько моллюсков и съедали их тут же, облокотившись о прилавок и запивая крепким чаем.

— Неплохие улитки…

— А угрей пробовали?..

— Хороший денек, еще бы ветер стих…

Отовсюду слышались обрывки разговоров, но парочка их почти не замечала. Не успел Дин завести очередную беседу, как заметил, что Мейси напряженно всматривается в одну из лодок. Вот она прищурилась, поднесла ко лбу ладонь козырьком, загораживаясь от солнца.

— Что такое, Мейси? Кто-то наловил рыбы, которая тебе нравится? — поддразнил Эндрю.

Сперва Мейси даже не шелохнулась, продолжая разглядывать лодку, потом все-таки перевела взгляд на Дина.

— Прости, что ты сказал? Я задумалась.

— Если мне позволено будет выразить свое мнение, — суховато, без выражения проговорил Дин, — я скажу, что ты задумываешься с тех пор, как приехала. В чем дело? Неужели мы не можем провести один выходной без того, чтобы тебя не посетило очередное озарение — относящееся, разумеется, к работе или по крайней мере к чему — то столь же далекому от меня и нашей прогулки?

Вместо ответа Мейси задала очередной вопрос:

— Эндрю, а ты знаешь местных рыбаков? Имена, фамилии?

— Я… да, знаю, — осознав, что она вряд ли его слышала, пробормотал Дин. — Я знаю большинство здешних семей просто потому, что я врач и живу неподалеку от Борн-стрит, где селятся простые люди.

Он почувствовал растущую неловкость от разговора — смесь раздражения оттого, что Мейси его не слышит, и боязни, что она сама может заговорить о собственных чувствах — чувствах, к которым он может оказаться не готов. Поэтому, когда Мейси просунула свою руку ему под локоть и двинулась дальше, по направлению к той самой лодке, ему явно полегчало.

— Заглянем в чайную? Я бы выпила чашечку перед тем, как ехать в Тентерден.

Мейси улыбнулась и даже заговорила о чем-то еще, но Эндрю видел, что ее внимание по-прежнему приковано к трем рыбакам, стоявшим возле лодки, спинами к ветру. Те, казалось, были заняты собственным разговором — стояли, почти касаясь друг друга лбами. Но, поравнявшись с ними, Эндрю заметил, как дружно все трое подняли глаза, а потом словно бы снова вернулись к беседе. Мейси упорно глядела только на него, будто не хотела, чтобы рыбаки поняли, что она их заметила.

— Ну что, ты знаешь их, Эндрю? — спросила она, как только они с Дином перешли дорогу.

— Да что происходит?! Я догадываюсь, что это не мое дело, но…

— Хотя бы имена!

Дин вздохнул — отнюдь не впервые за сегодняшний день.

— Того, что в середине, с рыжим хвостом, я не знаю, а другие два — братья Дрейперы, Роланд и Том. Они ходят на «Туманной розе», той самой лодке, у которой стояли.

Мейси ускорила шаг, выдернула руку у Эндрю из-под локтя.

— А ты не знаешь, есть тут контрабандисты?

Дин хохотнул и потряс головой. Они как раз дошли до чайной.

— Ну и вопросы у тебя, Мейси, ну и вопросы!

Высыпав монеты на прилавок и заказав две чашки чаю, Дин подождал, пока его нальют, нашел два свободных стула и только тогда ответил:

— Разумеется, на побережье контрабанда процветала начиная со Средних веков. Когда-то возили ткани — тонкую шерсть или шелк. Потом пряности, алкоголь или даже фрукты. Как в книжках — рыцари плаща и кинжала, доктор Син и так далее.

— Какой доктор?

Дин отпил глоток чаю.

— Читала бы побольше приключенческих книг, может, отпала бы охота искать приключений в жизни. — Он подождал, не ринется ли Мейси в бой, но увидев, что она лишь внимательно слушает, затараторил как пират из кукольного спектакля: — История доктора Сина, викария и контрабандиста с болот Ромни-Марш, история всадников дьявола и ведьм, мои золотые!

Мейси засмеялась, обрадовав этим Эндрю, но тут же снова стала серьезной:

— А сейчас? Что контрабандисты могут возить сейчас?

Дин откинулся на спинку стула.

— Честно говоря, Мейси, я не уверен, что сейчас они вообще существуют. Если не считать болтовни о том, что вон те пещеры в скалах — входы в тоннели, ведущие прямо в подвалы Старого города, и именно по ним утекает награбленное.

— И все-таки, что бы ты ответил, если бы тебя попросили предположить, что теперь в цене?

Эндрю покрутил головой, пожал плечами:

— Правда не знаю. В принципе контрабандой обычно доставляют вещи, которые трудно достать иначе, и потому люди готовы заплатить за них хорошую цену. В их число больше не входит ни алкоголь, ни шелк, ни специи. — Он немного подумал. — Возможно, конечно, есть и другие причины… Не знаю, Мейси, ты поставила меня в тупик. Рассуждать о том, о чем не имеешь почти никакого понятия… — Настала очередь Дина взглянуть на часы. — Тебе пора, если хочешь вовремя успеть в свой Тентерден.

До машины они дошли в молчании. Перед тем как открыть дверцу, Мейси повернулась к Эндрю:

— Прости. Похоже, я просто не могу дать тебе того, что ты хочешь, да?

Она смотрела ему в глаза, словно пытаясь прочесть ответ на свой вопрос, на свое видение ситуации.

— Наверное, мы те самые люди, которые хотят одного и того же, но в разное время, — невесело отшутился Дин.

Ссутулясь, он смотрел себе под ноги, пытаясь улыбаться, однако было ясно, что это улыбка человека, который смирился с ситуацией и уже не надеется ее переломить.

Мейси погладила его по щеке, но целовать не стала. Она уже села в машину, когда Дин вдруг наклонился и поцеловал ее прямо через окно. Выпрямился и сказал:

— Насчет контрабанды… Я все-таки поразмышлял, и единственная причина, которая приходит мне в голову, все та же — есть люди, готовые дорого заплатить за желаемое, за то, чего они страстно жаждут и что трудно, почти невозможно достать.

Дин хлопнул на прощание по крыше машины и проводил ее взглядом, когда та тронулась прочь.

«Есть люди, готовые дорого заплатить за желаемое, за то, чего они страстно жаждут», — повторяла про себя Мейси по дороге в Тентерден. Третьим собеседником на берегу, тем, кого не знал Эндрю, был Амос Уайт из Дандженесса. Интересно, у рыбаков принято собираться вот так, группками? Ну конечно, принято. Наверняка все знакомы — рыбачат в одном районе, возможно, торгуют вместе. Ее, безусловно, заметили и обсуждали, пока она проходила мимо. Обсуждали шепотом, но напряженные позы, манера, с которой эти трое сбились в кружок, словно бы защищая свои секреты, ясно сказали Мейси, что к чему, яснее, чем если бы они прокричали это вслух. Да, она видела их раньше. И Ник Бассингтон-Хоуп тоже. Теперь Мейси была в этом уверена.

К тому времени как Мейси доехала до Тентердена, небо слегка затянуло, но вместо того чтобы стать предвестником дождя, туманная дымка замерцала, залитая светом низкого солнца, под которым поля стали казаться зеленее, а голые деревья четче вырисовывались на фоне окрестностей. Идеальные условия для льда на дорогах и, возможно, последующего снега. Времени на путешествие из Гастингса Мейси отвела достаточно, даже с запасом, так что теперь у нее была возможность сделать еще парочку дел. В цветочном магазине она купила букет для миссис Бассингтон-Хоуп. Цветы в это время года были, конечно, тепличные, с островов Джерси и Гернси, и очень дорогие. Выходя на улицу, Мейси задумалась, сколько еще сможет протянуть магазин, учитывая, что в излишествах вроде цветов отказывало себе все больше и больше людей — бедным не до украшений.

Маленький книжный тоже, судя по всему, едва сводил концы с концами. Мейси захотелось посмотреть, что же это за доктор Син, о котором упоминал Эндрю. В продаже оказалось целых две книги, и Мейси присела на стул, чтобы пролистать несколько страниц. Если этот роман вдохновил художника, нужно понять почему. Перед тем как покинуть магазин, она черкнула пару слов на одной из своих карточек, вернула ее в сумку и поблагодарила продавца за то, что позволил ей полистать книгу.

— Мейси! — Джорджина помахала сыщице, увидев, как та подъезжает к станции, подбежала к машине, открыла дверь и устроилась на пассажирском сиденье. — Уговорила Нолли подбросить меня в город. Ей все равно надо было ехать по делам — посетить арендаторов на фермах и так далее, — но как только я попросилась в машину, она сделала такое лицо, будто я заставляю ее добровольно отдаться на съедение львам.

Мейси оглядела дорогу и тронулась.

— Ой, подождите! Я хотела сперва поговорить.

— Хорошо. — Мейси проехала несколько ярдов, припарковалась, заглушила двигатель и потянулась за шарфом и перчатками, которые лежали на заднем сиденье. — Только давайте пройдемся, вместо того чтобы сидеть в машине. Вижу, на вас прочные туфли — то, что нужно для прогулки!

Джорджина не спорила, хотя казалась несколько озадаченной. По-видимому, обычно все было наоборот — это она принимала решения и генерировала идеи.

— Итак, о чем вы хотели поговорить?

— Ну во-первых, о вагончике Ника. Накопали что-нибудь полезное?

Мейси кивнула, подбирая слова для ответа и пытаясь понять состояние Джорджины. То, как она шла, как держала руки, сжимая и разжимая кулаки и время от времени пряча их в рукава, выдавало крайнюю напряженность — но что еще? На ходу Мейси подстроилась под походку клиентки, скопировала ее осанку. И почувствовала, что Джорджина в страхе, и боится она каких-то грядущих неприятностей. В своей работе Мейси не единожды пришлось столкнуться со страхами, и она четко уяснила, что они могут быть разными: сильнее или слабее, различаться в зависимости от ситуации и в зависимости от того, кто именно их испытывает. Ожидание дурных новостей окружает человека более тяжкой аурой, чем, скажем, того, кто боится других людей или страшится не сделать чего-либо вовремя, или опасается последствий сделанного. Джорджине, похоже, было страшно оттого, что вот-вот откроется что-то неприятное, и она уже начинала жалеть, что влезла в расследование смерти брата.

— Честно говоря, накопала больше вопросов, чем ответов. Что на этой стадии расследования — обычное дело. Очень любопытно выглядят работы Ника. Он был интересным художником?

Джорджина вытащила из кармана носовой платок и промокнула мелкие бисеринки пота на лбу и переносице.

— Да, интересным и неожиданным. Хотя… что вы имеете в виду под словом «интересный»?

Мейси отвернула лацкан пиджака и взглянула на приколотые изнутри часы.

— Я заметила, что время от времени Ник изображал людей, которых встречал на самом деле, в ситуациях, в которые те никак не могли попасть. Разве не интересно? На мой взгляд — только учтите, что я ничего не знаю об искусстве, — художник должен делать примерно то же самое, что и писатель, изображающий в книге героя, в точности похожего на его приятеля, и, чтобы не обидеть этого приятеля, дающий герою полностью вымышленное имя — он должен приложить все усилия, чтобы замаскировать человека, послужившего прототипом персонажа картины. А Ник, похоже, делал все в точности до наоборот.

— Какую картину вы имеете в виду?

— Фрески на стене дома.

— Контрабандистов?

— Да. Полагаю, на их создание его вдохновил вымышленный герой, доктор Син, из книг Рассела Торндайка. Но если посмотреть на остальных, то увидишь реальных людей.

— Ну да, разумеется. Знаете, мне кажется, Ник сделал так всего один раз. Сказал, что у рыбаков такие грубые, обветренные лица — как скалы, иссеченные морем, — что он хочет использовать их в каком-нибудь историческом сюжете. Говорил, что при первом же взгляде на них ему в голову приходят все легенды тех мест. Потом еще прочел ту книгу, о которой вы говорите, и так впечатлился, что украсил дом фресками по ее мотивам. Весьма к месту, должна заметить, учитывая, что он жил на самой окраине знаменитых болот.

— Да, очень умно, — кивнула Мейси. — И знаете, меня особенно заинтересовало одно событие.

Они уже шли обратно к машине, Мейси повернулась к Джорджине и вновь увидела у нее на лице капельки пота.

— Какое же?

Мейси заняла водительское сиденье и перегнулась через соседнее, открывая Джорджине дверь.

— Я вычислила трех рыбаков, послуживших прототипами контрабандистов на фресках, но не их бесстрашного предводителя на коне.

Слова повисли в воздухе. Мейси проверила, свободна ли дорога, и поехала от станции к Хай-стрит.

— Налево или направо?

Глава 7

По обе стороны главного въезда в Бассингтон-плейс высились покрытые мхом колонны, с которых свисали створки ворот, не запиравшихся, по-видимому, уже много лет, судя по тому, как густо обвил их плющ.

— Гауэр, наш лесник и по совместительству лакей и доверенный слуга, живет тут с женой, нашей же экономкой. Честно говоря, я не понимаю, зачем нам сейчас экономка, но Нолли твердо настроена поправить денежные дела, пуская в поместье охотников. Местные, понятное дело, охотились тут и раньше и даже чуть-чуть платили, однако Нолли хочет развернуть дело шире — подцепила идею от одного из клиентов Ника. Давайте вот сюда, — Джорджина указала направо, — а потом вон туда, к дубу.

Следуя ее инструкциям, Мейси повела машину по дороге, окаймленной рядами заснеженных рододендронов, медленно, чтобы не скакать по многочисленным колдобинам.

— Один из клиентов Ника? — переспросила она.

— Да, американский магнат, который жаждет заполучить триптих. Говорит, что за океаном даже сейчас полным-полно людей с деньгами, мечтающих о кусочке старой Европы. Подозреваю, если дать сестре волю, она продаст все поместье с родителями заодно — вот вам старушка Европа, кушайте!

— Сюда?

— Да, приехали. И Нолли, слава Богу, пока не вернулась.

Мейси еще больше сбросила скорость, чтобы рассмотреть здание — великолепный образчик средневекового сельского дома, пусть и сильно обветшавшего. Казалось, будто в одно целое соединено не меньше трех домов — столько тут было крутых скатов и явно добавленных позже каминных труб времен Елизаветы, украшенных спиральным орнаментом. Забранные решетками окна с годами несколько изменили форму, а балки перекосились там, где здание осело под собственной тяжестью и грузом веков. Если не считать великанских размеров, обвитый плющом дом выглядел теплым и уютным и чем-то напомнил Мейси Челстон.

Она припарковала «эм-джи», и тут тяжелая дубовая дверь отворилась, да с таким ужасающим скрипом, что стало ясно — чугунные петли требуют смазки. Вышел высокий мужчина лет семидесяти. Прежде чем он успел подойти к машине, Джорджина наклонилась к Мейси:

— Простите, наверное, надо было предупредить раньше, но я решила не скрывать от родителей, что наняла вас в связи с гибелью Ника. Разумеется, попросила никому не рассказывать, но они тут же поделились с Нолли, которая начала рвать и метать. Не то чтобы я боюсь Нолли, но она может достать до печенок, хоть и жалко ее бывает… В общем, надоело мне вокруг нее выплясывать.

Джорджина выбралась из машины, подошла к отцу и чмокнула его в щеку.

— Привет, Пирс. Позволь представить тебе мою давнюю подругу по Гертону, Мейси Доббс.

Патриарх семейства Бассингтон-Хоупов протянул Мейси руку — теплую и крепкую. Ростом не меньше шести футов, двигался он до сих пор как молодой. Чуть вытертые вельветовые брюки вполне гармонировали с клетчатой рубашкой, может быть, излишне ярким лиловым галстуком и толстым вязаным пуловером. Пепельно-седые волосы Бассингтон-Хоупа были зачесаны назад, а в серых глазах, обрамленных многочисленными морщинками, светилась добрая улыбка. Хотя Джорджина предупреждала, что родители у нее не совсем обычные, и Мейси была к этому готова, она все равно удивилась, услышав, как дочь называет отца просто по имени.

— Рад познакомиться, мисс Доббс.

— Спасибо за приглашение, мистер Бассингтон-Хоуп.

— Не за что. Мы очень рады, что вы приехали и что вообще согласились помочь Джорджине. Надеюсь, ей станет легче.

Бассингтон-Хоуп улыбнулся — приветливо и, судя по всему, искренне, — но и улыбка не могла скрыть сероватой бледности человека, недавно потерявшего старшего сына. Мейси поняла, что улыбкой он словно бы подчеркивает значение своих слов: мол, любое участие в расследовании — лишь уступка Джорджине и ее расстроенным чувствам. Судя по всему, на этом тема закрыта и задавать какие-либо вопросы отцу Ника просто-напросто бесполезно. Интересно, как перенесла тяжелую утрату мать?

— Пойдемте же, миссис Гауэр приготовила нам чай — мы такого много лет не видели! Твои любимые эклсские слойки, Джорджи! — Он повернулся к Мейси. — Дети давно выросли, а миссис Гауэр все считает своим долгом набивать их под завязку любимой едой, когда они приезжают на выходные. Только бедная Нолли живет тут изо дня в день, а если бы еще и Ник… — Его голос затих.

Еще не дойдя до гостиной, Мейси поняла, что ей понадобилось бы не меньше недели, чтобы привыкнуть к окружающей обстановке. В Челстоне или в любом другом из великолепных домов, которые ей приходилось посещать в связи с работой, обстановка была бы куда более сдержанной, более приличествующей тому, что принято называть хорошим вкусом. Скажем, некоторые приверженцы викторианского стиля уделяли внимание каждой ножке стола и заполняли каждую комнату тяжелой мебелью, комнатными цветами и бархатными портьерами. Другие выбирали более легкий вариант, к примеру, используя ту же тяжелую старую мебель, но оживляя ее яркими занавесками и светлыми кремовыми стенами вместо устаревших тисненых обоев. Были и те, кто первым подхватил направление, названное французами «ар деко». Однако большинство обставляли жилище, балансируя между собственными представлениями о хорошем вкусе и своими же денежными возможностями, так что даже в самых великолепных домах по мебели и фурнитуре можно было проследить всю историю семьи, заканчивая самыми современными приобретениями: граммофоном, радиоприемником, коктейль-баром. Но то, что она увидела в доме Бассингтон-Хоупов, и очаровало, и немного напугало Мейси.

В вестибюле каждая стена была выкрашена в свой цвет, и не только выкрашена: кто-то — возможно, целая группа людей — разрисовал стены цветами и листьями, растущими, казалось, прямо из плинтусов. На другой стене дверной проем окаймляла радуга, и даже занавески были раскрашены в яркие цвета, под стать стенам. На старый шезлонг натянули новую парусину и разрисовали его треугольниками, кругами, шестиугольниками и квадратами. Авангардные гобелены на стенах и подушечки для кресел — красные с желтыми кругами или оранжевые в салатовую полоску — добавляли еще больше нот буйству красок.

Гостиная походила скорее на мастерскую, чем на комнату, где гостям подают чай или напитки. Стены были покрашены бледно-желтым, потолочные плинтусы — темно-малиновым, а двери и плинтусы у пола — бутылочно-зеленым. Позже, оглядевшись более внимательно, Мейси заметила, что дверные и оконные рамы оттенены красным.

Мать Джорджины, сидевшая за одним из двух стоявших у застекленных дверей мольбертов, повернулась к вошедшим, вытерла руки тряпкой и встала, чтобы поприветствовать Мейси, которая нашла хозяйку не менее яркой, чем дом. Ее седые волосы были заколоты на макушке свободным узлом; там и сям из него выбивались непослушные пряди. Забрызганный краской синий халат скрывал почти всю одежду, кроме краешка бордовой вышитой юбки. В ушах болтались сережки-кольца, на запястьях — золотые и серебряные браслеты, как у цыганки. Мейси тут же вспомнились беженцы-калдераши, которые наводнили лондонский Ист-Энд около двадцати лет назад и принесли с собой моду, тут же подхваченную теми, кто устал от строгого и надоевшего викторианского стиля.

— Слава Богу, Джорджина вас встретила. Мы боялись, что Нолли решит сперва переделать все дела, а уж потом везти Джорджину на станцию. И торчали бы вы сейчас там… — Эмма Бассингтон-Хоуп стиснула ладонь Мейси своими перепачканными в угле руками. — Как видите, миссис Гауэр приготовила роскошное угощение — ты уже сказал им, Пирс? Давайте присядем, выпьем чаю, и вы расскажете нам о себе. — Она повернулась к мужу и дочери. — Сбросьте эти книги на пол, ребята!

Удобно устроившись на кушетке с цветочным узором, она похлопала рядом с собой, приглашая гостью садиться. Джорджина и ее отец выбрали кресла, которые напомнили Мейси о пожилых джентльменах, задремавших во время послеобеденного отдыха. Пружины кушетки посередине немного ослабли, поэтому, несмотря на большие перьевые подушки, Мейси все время заваливалась на гостеприимную хозяйку, словно бы кушетка решила внести в их отношения некоторую близость.

— Эмси, Мейси тут по делу, не забывай. Ей нужно задать тебе несколько вопросов, — заметила Джорджина.

— Ничего страшного, — с улыбкой махнула рукой Мейси, — можно и попозже. Времени достаточно. У вас такой интересный дом! — искренне сказала она, повернувшись сперва к Эмме, а потом к Пирсу.

Джорджина разлила чай, подала чашки и предложила всем сандвичей с огурцом.

— Замечательный дом для тех, кто любит рисовать, — согласилась Эмма. — Вокруг живописнейшая сельская местность — у нас, кстати, все овощи со своего огорода, — рисуй сколько угодно. Мы с Пирсом всегда были сторонниками идеи, что холст — это не обязательно квадратный кусок ткани, натянутый на деревянную раму. К примеру, когда Джорджина — она указала на дочь, — была маленькой, она записывала прямо на стенах в детской разные истории, а Ник делал к ним иллюстрации, и мы все это сохранили. Не смогли закрасить, а теперь, конечно, вообще… — Она зажала рот руками, потом, чуть успокоившись, углом той же тряпки, которой вытирала руки, промокнула глаза.

Пирс Бассингтон-Хоуп уперся взглядом в носки ботинок, встал с кресла и подошел к мольберту. Поднял валяющийся там уголь, добавил несколько штрихов к наброску жены, а потом двумя пальцами растер уголек в пыль. Джорджина разглядывала свои ладони, изредка бросая взгляды на Мейси, не делавшую никаких попыток успокоить Эмму, которая всхлипывала, уткнувшись лицом в собственный халат. Через несколько минут — отец Джорджины успел открыть застекленную дверь и выйти наружу — Мейси взяла руки Эммы в свои, как сделала сама хозяйка, когда они знакомились.

— Расскажите мне о сыне, Эмма.

Женщина немного помолчала, затем шмыгнула носом и покачала головой.

— Странно, мы только повстречались, а я чувствую себя так, будто рядом кто-то близкий, давно знакомый.

Мейси ничего не ответила, ожидая продолжения и баюкая ладони женщины в своих руках.

— Я просто не знаю, как жить после его гибели. Ник был очень похож на меня, понимаете? Джорджина вся в отца — тот тоже пишет, но кроме того еще и конструирует мебель, рисует, сочиняет музыку. Думаю, способности Гарри тоже от него. Однако Ник был художником, и только художником. Это стало понятно еще в детстве. Его работы были не по возрасту глубокими — наблюдательность, чувство перспективы, пронзительность восприятия. Я помню, как поразилась, что мальчишка способен изобразить не только крестьянина в поле, но и каждую мысль, что бродит у крестьянина в голове. Я могу показать вам детские картинки Ника, и вы сами увидите, как его душа вливалась в каждый штрих углем, в каждый мазок кистью. Ник — это его работа, а работа — это Ник.

Она подавила рыдание и качнулась вперед, уткнувшись лбом в свои колени и в руки Мейси. Ее порыв был столь искренен, что Мейси тоже подалась вперед, чтобы разделить материнское горе, прижалась щекой к затылку измученной женщины и сидела так, пока не почувствовала, как рыдания ослабевают. Тогда она выпрямилась, но не разжала рук. Через несколько минут, когда Эмма подняла голову, Мейси посмотрела ей в глаза.

— Господи… я… я… извините, я…

— Вам не за что просить прощения, — мягко сказала Мейси. — Лучше и впрямь найдите для меня несколько работ Ника и расскажите о нем побольше.

Через час Мейси и мать Джорджины вернулись в гостиную. За это время гостья познакомилась с домом, поняла, что каждая комната оформлена в своем стиле и цвете, и пришла к выводу, что живущая тут семья полностью подходит под определение «богема». Старшие Бассингтон-Хоупы выбрали стиль жизни, который, несомненно, когда-то привел в ужас их собственных отцов и матерей. К счастью, они унаследовали землю и недвижимость и с помощью немалых ресурсов сумели воспитать детей такими, что для тех не было закрытых дверей. Впрочем, Мейси еще не успела взглянуть на старшую дочь, которая, похоже, не разделяла семейных взглядов.

Работы Ника — подарки родителям — висели по всему дому, хотя Эмма пожаловалась, что Нолли продала несколько штук еще до несчастного случая. Из-за этого у них с Ником случилась громкая ссора, а Джорджина так просто пришла в ярость. Хотя сделано это было с молчаливого позволения родителей, сознававших, что семейные финансы порядком истощены. За все время беседы имя Гарри почти не упоминалось, что вызвало у Мейси еще большее любопытство.

Мейси и Эмма вернулись на кушетку, где экзальтированная хозяйка вновь схватила ее за руки, рассказывая о военной службе Ника, о том, как он решил внести свой вклад в дело защиты короля и отечества и вступил в добровольческий полк, так называемый полк художников[34] в 1914 году.

— Думаю, он решил так еще в Бельгии, перед войной. Разумеется, мы были категорически против — Ник был таким чувствительным мальчиком!.. — Она улыбнулась. — Я бы не беспокоилась так, призови они Нолли или Джорджи. Тем более что Джорджи потом сама ввязалась в эту мясорубку да еще влипла в неприятности. А что касается Нолли…

— Что там касается Нолли?

Дверь хлопнула, и в гостиной появилась высокая женщина лет сорока, одетая в твидовую юбку, коричневые кожаные туфли и коричневый же шерстяной жакет. Сняв берет, она провела рукой по бесцветным, подстриженным в короткий боб волосам, ругая снег, который опять начал падать за окном, и уставилась на Мейси, как раз наливавшую себе очередную чашку чаю. Черты у Ноэль Бассингтон-Хоуп были резче, чем у Джорджины, она выглядела жесткой и непреклонной, и в то же время недовольной и встревоженной.

— Итак, мама, что там меня касается?

— Перестань, Нолли, — фыркнула Джорджина, вошедшая через стеклянную дверь вместе с отцом. — Видишь, у нас гостья — мисс Доббс.

Мейси протянула Нолли руку и в последний момент сообразила, что не знает ее фамилии.

— Миссис…

— Грант. Видимо, вы и есть частная сыщица Джорджи, хотя непонятно, что тут искать.

Она выбрала себе лепешку, поставила тарелку на стол и протянула руку. Тон ее показался Мейси безразлично-оскорбительным, с легкой ноткой пренебрежения. Впрочем, возможно, это объяснялось странной неуверенностью, Мейси даже почудилось, что Нолли почему-то ее боится.

— Рада познакомиться, миссис Грант. — Мейси запнулась. — С нетерпением ждала нашей встречи.

— Пф-ф! — Нолли уселась возле матери, на место, с которого только что встала Мейси. — Удивлена, что такая образованная женщина позволила втянуть себя во всю эту чепуху — в конце концов, наша семья переживает тяжелую утрату. Нет, не понимаю я, когда предположительно умные женщины чем только не занимаются! Да, Джорджи?

— Ради всего святого, Нолли! — закатила глаза младшая.

Хотя ссора между сестрами могла бы приоткрыть много интересного, Мейси предпочла не впутываться в родственные перепалки и потянулась за своей сумкой.

— Миссис Грант, я сознаю, что решение Джорджины прибегнуть к моим услугам стало для вас полной неожиданностью. Разумеется, ваша семья понесла серьезную утрату, кроме того, вы взвалили на себя серьезные обязанности по поддержанию мира и порядка в поместье ваших родителей. Поэтому мне очень хотелось бы поговорить с вами, тем более что вы, как мировой судья, должны быть очень внимательны к деталям, не так ли?

— Ну… я… раз вы так считаете…

— Прекрасно. — Мейси махнула рукой в сторону погруженного в сумерки сада. — Тогда пойдемте прогуляемся? Там вроде немного потеплело, и снег не очень сильный. Мне было бы весьма интересно ваше мнение по некоторым вопросам.

— Хорошо. — Ноэль Грант поставила чашку и тарелку; комплименты Мейси явно смягчили ее. — Я свистну собак, заодно и их выгуляю. Секундочку, только возьму шарф и перчатки. — Она посмотрела в окно. — Давайте выйдем через заднюю дверь, я подыщу вам резиновые сапоги и какой-нибудь старый дождевик — лишним не будет.

Ноэль отвела Мейси в чулан, где пахло мокрой псиной, резиновыми сапогами и застарелым трубочным табаком. Одевшись по погоде, Ноэль вынула из старого глиняного горшка две трости, отдала одну Мейси, и они вышли под легкий снежок.

— Надеюсь, он все-таки кончится. Иначе утром придется звать старого Дженкинса с лошадьми, чтобы расчистить дорогу. — Ноэль шагала рядом, почти не глядя на Мейси. — У человека в сарае стоит новехонький трактор, а он все гоняет своих тяжеловозов. «Идите в ногу со временем, Дженкинс, — не устаю я ему повторять, — а то прогадаете!»

Мейси, в свою очередь, старалась идти в ногу с Нолли. Они миновали пикап, который, судя по всему, использовался для поездок на собрания и к арендаторам.

— Бывает, что люди больше уверены в знакомых вещах и инструментах, поэтому на лошадях он может выполнить работу лучше, чем на тракторе.

— Пф-ф! Ну вот завтра утром и посмотрим.

Тропа впереди едва просматривалась за летящим снегом, и Мейси поняла, что если она хочет, чтобы ее «эм-джи» с низкой посадкой добралась до главной дороги из Челстона, надо поторопиться.

— Миссис Грант…

— Зовите меня Нолли, как остальные. У нас тут, в Бассингтон-плейс, все по-простому.

— Нолли, не могли бы вы рассказать мне о брате, о Нике, со своей точки зрения? Мне хочется узнать о нем побольше, а ведь вы, наверное, разбирались в его характере лучше, чем другие, учитывая, что ваш муж служил с ним во время войны.

Мейси искоса взглянула на спутницу. Нолли сжала губы так плотно, что у рта залегли складки. Лоб, закрытый шляпой, тоже скорее всего был нахмурен.

— Ник был не таким легкомысленным, как Джорджи. Конечно, они близнецы, но Ник всегда отличался здравым смыслом. — Она помолчала пару секунд и пояснила: — Конечно, вы интересуетесь Ником, но если начинать с самого начала, придется говорить об обоих, поскольку Ник и Джорджи всегда были рядом, и хотя каждый — совершенно отдельная личность, у них было много общего, и люди привыкли обсуждать их одновременно.

— Понимаю.

— Джорджи всегда была — да и осталась — этаким блуждающим огоньком. Каждые пять секунд новая идея, вроде нынешней, с наймом частного сыщика, — не в обиду вам будет сказано. — Ноэль повернулась, и оказалось, что лоб ее действительно нахмурен. — Разумеется, война ее здорово притушила — нет, сама мысль о том, чтобы делать то, что она делала, была прекрасной, но Джорджи откусила больше, чем смогла проглотить. Пришлось ей немного втянуть голову в плечи, и неудивительно — угодить в центр такого кошмара! Не поймите меня превратно, я очень уважаю сестру за ее поступок, однако… Впрочем, вы спрашивали о Нике.

Она задержалась, перешагивая упавшую ветку, и позволила Мейси пройти немного вперед, потом догнала ее, и они снова двинулись по тропе рядом.

— Ник перенял эмоциональность Эмси, ее впечатлительность, но все это смягчалось чем-то унаследованным им от отца, какой-то основательностью, что ли. Разумеется, вся моя семья — художники, богема, но у Пирса больше… Господи, как же это назвать-то?

— Практичности? — подсказала Мейси.

— Точно! Пирс, может, и творческий человек, однако практичности не лишен. К примеру, делает мебель — и для творчества простор, и дело серьезное. Теперь возьмите меня. На свой счет я иллюзий не питаю, я — сама практичность, ни единой творческой жилки. В Нике же, как я сказала, было и то и другое. Он всегда ловил ветер всеми парусами, даже в детстве.

— Как Джорджина?

— Нет, иначе. Джорджина не задумывается о том, кого она может обидеть, в то время как Ник был более избирательным. Он пытался встряхнуть людей — определенный тип людей, — заставить их отказаться от иллюзий. Джорджина пуляла бесцельно, Ник всегда имел перед собой мишень. Не думайте ничего дурного, я его обожала. Просто мне кажется… даже не знаю… некоторых спящих собак лучше не будить, вот и все.

— Это вы насчет войны?

— В первую очередь — да. — Нолли поглядела вверх, на небо, потом на землю, покрытую тонким, нежным слоем снега. — Скоро пора будет поворачивать. Темнеет, снег зарядил на всю ночь. Вернемся — включим радио, послушаем прогноз погоды.

Некоторое время они шли, разговаривая о многочисленных обязанностях Нолли, о ее планах по развитию Бассингтон-плейс и прилегающих земель. Поместье было обширным, они шагали довольно долго, прежде чем показалась первая соседская ферма. Хотя многое скрывал снег, Мейси разглядела луга и рощи, где, наверное, весной цвели примулы, колокольчики и вездесущие белые лесные анемоны. Неподалеку вилась река, впадавшая, по-видимому, в Ротер, текущий дальше через болота.

На обратной дороге Мейси продолжила расспросы.

— Так что там про войну?

— Ник записался в армию в первые же дни, да еще и сагитировал друзей-художников, даже того, который не подходил по возрасту, как же его… — Нолли подняла воротник. — Кортман, вот как, Алекс Кортман. Однако всех их распихали в разные полки, в зависимости от подготовки, так что это было скорее неожиданностью, когда Годфри и Ник обнаружили, что будут служить вместе.

— Мне очень жаль, что вы потеряли мужа.

— Никого я не теряла! — сердито тряхнула головой Нолли Грант. — Его убили. И похоронили во Франции, так что я прекрасно знаю, где он. Мой муж погиб как герой, на поле боя, сражаясь за свою страну, и я горжусь этим! Давайте уже называть вещи своими именами без всяких там «пропал». Я сыта по горло подобными танцами вокруг правды. Людей убивают, они не теряются и не пропадают неизвестно куда!

— Я так понимаю, Ник был рядом с вашим мужем, когда его убили?

— Ника ранили вскоре после смерти Годфри. Я получила телеграмму о том, что стала вдовой, и мне тут же пришлось ухаживать за братом, которого отправили домой лечиться. Некогда было страдать. Живи и думай о живых, так я считаю.

— Разумеется, — согласилась Мейси и спросила, осторожно подбирая слова: — Нолли, а вы одобряли Ника?

Та лишь вздохнула, глядя на булыжники под ногами.

— Какая разница: одобряла, не одобряла? У нас в семье каждый делает что хочет и когда хочет, без оглядки на других. Если мне не дадут осуществить планы по переделке поместья, мы все окажемся на пороге ночлежки! — Она помолчала. — Утрирую, разумеется, но кроме меня никто не соображает, сколько стоит содержать такую усадьбу, как не позволить арендаторам сесть тебе на шею… Одно время мне очень помогал Годфри — пока он не ушел на войну, мы делали все вместе. Потом я пыталась привлечь сюда людей, посетителей. Но кто станет приезжать, если двое из Бассингтон-Хоупов — или даже трое, не стоит забывать про Гарри — постоянно, что называется, гладят тебя против шерсти? Итак, вы спрашиваете, одобряла ли я их? Нет, не одобряла. Они рвались изменить то, что лучше вообще не трогать. — Она взглянула Мейси прямо в глаза. — Неужто Джорджи и Ник всерьез верили, что смогут остановить войну своей болтовней и картинками? Идиотство, вот что это такое!.. Держите, снимайте сапоги.

Они разулись, сняли плащи, и Нолли выглянула в окно, пытаясь определить, что творится снаружи.

— Знаете, Мейси, я считаю, что сегодня вечером вам один путь — в комнату для гостей. Аллея, ведущая к главной дороге, совершенно засыпана снегом. Нужно перегнать вашу машину на задний двор и поставить под навес.

— Но я должна…

— Не спорьте, прошу вас. Мы никогда не позволяем гостям ехать в плохую погоду или после выпитой рюмки. А Пирс наверняка намерен поразить вас бузинным вином 1929 года!

— Нолли совершенно права, ехать в такую погоду в Челстон просто невозможно, а в другую сторону, в Тонбридж, еще хуже. Вам придется остаться, правда, Эмси, Пирс? — Джорджина переводила взгляд с отца на мать, в то время как ее сестра разливала по бокалам херес, принесенный миссис Гауэр.

— Ну хорошо, спасибо за гостеприимство, — уступила Мейси. — Хотя мне придется попросить об одолжении — я оставила у отца сумку, надо позвонить ему, сказать, что сегодня не приеду, а то он забеспокоится.

— Разумеется, дорогая. Нолли, проводи Мейси к телефону. Будем надеяться, линия работает, а то всякое бывает. Кстати, как только вы ушли, явился Дженкинс и обещал завтра утром все расчистить. Сказал — это, мол, разве снег, просто пух, так что Джек и Бен легко с ним справятся.

— Не трактор?

— Нет, кони.

— Глупец! — в сердцах бросила Нолли и повела Мейси в вестибюль, к телефону.

Уверив отца в том, что она в безопасности и у друзей, Мейси переставила «эм-джи» на свободное место в конюшне, изначально построенной для пятнадцати лошадей. Теперь в ней жили четыре охотничьи собаки, а остальная часть конюшни использовалась как склад. Время от времени в ней появлялись лошади гостей, приглашенных Нолли Грант. Когда она вернулась в дом, Джорджина показала ей спальню.

— Камин разожгли, миссис Гауэр принесла вам свежие полотенца. Следующая дверь по коридору — ванная комната. Сразу прошу прощения — там все старое, придется повертеть ручки так и сяк, чтобы вода полилась. Я принесу ночную сорочку и платье — переодеться к ужину, только оно, наверное, будет немного велико. Нолли любит, чтобы все было как положено, меня это жутко бесит, но теперь домом правит именно она, ничего не поделаешь. Когда мы были маленькими, родители таких церемоний не разводили, и Нолли вечно стыдилась приглашать друзей. Позор! — Джорджина ухмыльнулась и махнула Мейси, выходя из комнаты. — Напитки будут через полчаса, потом ужин. По-моему, жареная утка.

Мейси огляделась. Комната была обшита деревом, когда-то темно-коричневым и отполированным до сияющего блеска. Теперь дерево было выкрашено в разные цвета — шахматная доска из зеленых и желтых клеток с голубой каймой. В каждой из желтых клеток были схематично нарисованы бабочка, мошка или жучок на цветке. От каймы вверх, на потолок, тянулась золотистая паутина, центр которой приходился на проведенное не так давно электрическое освещение.

— В сетях у Бассингтон-Хоупов! — усмехнулась себе под нос Мейси, рассмотрев удивительное оформление гостевой.

Ванная, к ее облегчению, оказалась не в пример проще: белые стены, белая плитка на полу вокруг старинной ванны на львиных лапах. В одном углу темный дубовый стул, в другом такая же вешалка. Однако когда Мейси потянулась к кранам, чтобы открыть воду, она заметила, что оба предмета явно задуманы так, чтобы гармонировать с комнатой для гостей, где насекомыми были расшиты даже покрывало и подушечка на кресле. В ванной же на спинке стула красовалась резная бабочка, а по вешалке полз резной паук. Ожидая, пока нальется горячая вода, Мейси повернулась и заметила на двери стихи — простенькие, явно детские. Нет сомнений, комнаты оформляли Джорджина с Ником, мебель сделал Пирс, а покрывала и подушки вышила Эмма. Неужели каждая комната в доме — образец творчества Бассингтон-Хоупов? И как всю жизнь чувствовала себя бедная Нолли, выключенная из общего ритма жизни? Потому что следов ее деятельности Мейси так и не увидела.

Пирс показал себя настоящим джентльменом — ловко отставил локоть, чтобы Эмма взяла его под руку, проводил ее в столовую и отступил, пропуская дочерей и Мейси. Повел Эмму на ее конец стола, убедился, что ей удобно, подождал, пока сядут остальные женщины и только тогда занял свое место напротив жены. Эмма облачилась в бордовое бархатное платье, накинула на плечи черную шаль и зачесала волосы назад, ничем их, однако, не сколов.

— Итак, время папиных вин! — потянувшись за салфеткой, объявила Джорджина. — Чем мы облагородим сегодня утку, папа?

— Терновник прошлого года, — улыбнулся Пирс.

— Фруктовый вкус с дубовой ноткой, — кивнула Джорджина.

— Ерунда! — Нолли потянулась за бокалом, в который Гауэр, одетый на этот раз в парадное платье, уже налил кроваво-красное вино из графина. — Не вино, конечно, папа, а описание Джорджины: вечно у нее все в каких-то рюшечках.

— Девочки, хватит! Хотя бы при гостье не цепляйтесь друг к другу.

— Точно-точно, Эм! — Пирс нахмурил брови в притворном недовольстве и накрыл ладонями руки обеих дочерей. — Возможно, они выглядят как солидные дамы, Мейси, но до сих пор грызутся точно кошки!

— А когда тут бывал Ник…

Мейси переводила взгляд с Эммы на Пирса. Глава Бассингтон-плейс отпустил руки дочерей и покачал головой.

— Ох, милый, прости, я нечаянно. — Эмма явно расстроилась и ругала себя. — Зря я так — за общим столом, при гостье.

— Если позволите…

Пирс положил салфетку возле так и нетронутого бокала и вышел из комнаты. Нолли отодвинулась от стола, готовая рвануться следом за ним.

— Ноэль! — Полное имя дочери в устах Эммы заставило ее немедленно обернуться. — Дай отцу прийти в себя. Мы все горюем, и никто не знает, где нас застанет печаль. Пирс — отец, потерявший сына, и мы можем только догадываться, насколько ему плохо.

— Эмси права, Нолли. Вечно тебе кажется, что…

— Хватит, Джорджина, хватит! — Эмма улыбнулась Мейси. — Я слышала, вы хороший друг леди Роуэн Комптон? А знаете, что нас одновременно представляли ко двору?

Мейси улыбнулась хозяйке в ответ, подняла бокал за ножку и чуть отодвинулась, давая Гауэру возможность налить ей из супницы горохового супа.

— Надо же, какое совпадение! Она, наверное, была чистый ураган в молодые годы.

— Да уж! За это я ее и любила. Честно говоря, мы обе отнюдь не тянулись к такому времяпрепровождению, однако понимали, какая это честь — быть представленными ее величеству. Потом Роуэн уехала — вышла замуж за Джулиана Комптона. Все сочли их прекрасной парой. Моя мама говорит, ее мама боялась, что она выйдет за того странного человека, как же его? — Эмма нетерпеливо постучала по столу, припоминая.

— Морис Бланш? — предположила Мейси.

— Да, именно. Конечно, теперь он очень знаменит, правда?

Мейси кивнула.

— А я — слава небесам — повстречала художника, который видел мир так же, как я, и, к радости моих родителей, тоже обладал уважаемым именем.

— Рассказываешь, как тебе повезло, что заполучила меня, а, Эмма?

— Да, дорогой! — Глаза Эммы Бассингтон-Хоуп блеснули, когда муж вошел в комнату и вновь занял место за столом.

— Готов пуститься в путь по тропе воспоминаний, Пирс? — закатила глаза Нолли.

— И нет на свете путешествия прекрасней — если наша новая знакомая, конечно, не возражает.

— Разумеется, нет. И заодно похвалю вино — великолепное.

— Вина будет сколько хотите… Где там Гауэр? — снова вмешалась Нолли.

Еще два графина превосходного домашнего вина смягчили непростые нравы хозяев и превратили их в прекрасную компанию. К одиннадцати вечера перешли к сырам, Пирс по просьбе Эммы ослабил галстук, а сестры наконец-то перестали поддевать друг друга.

— Давайте расскажем Мейси про постановку! Помните, когда Ник чуть не утопил Гарри?

— Жаль, не продержал под водой подольше!

— Ну хватит, Нолли! — Джорджина шутливо хлопнула сестру по руке, и обе расхохотались.

— Нолли тогда было около шестнадцати, потому что Гарри было всего четыре, — повернулась Джорджина к Мейси.

— Не около шестнадцати, а ровно шестнадцать, дурочка! Это же был мой день рождения!

— Точно! — засмеялся Пирс. — Дата замечательная, и мы пригласили кого только можно. Ну какая девчонка может похвастаться тем, что на ее шестнадцатилетие пришли два члена парламента, три актера, целая куча поэтов и писателей и не знаю уже сколько художников?

— И ни одного ровесника, — хихикнула Нолли, и Мейси подумала, что она, когда смеется, становится очень похожа на сестру.

— Мы решили устроить речную постановку! — подхватила Джорджина.

— Как это — речную? — не поняла Мейси.

— А вот так, поставить спектакль прямо на реке! Серьезно, пришлось подбирать пьесу, которую можно было играть, сидя в лодках, поэтому мы остановились на постановке из жизни викингов.

— Жалко, что тогда мы были не знакомы с этим твоим Стигом.

— Нолли, — предостерег Пирс, опасаясь, что Джорджина рассердится, но та только махнула рукой, словно отгоняя муху.

— И вот мы плывем, разодетые в пух и прах, актеры с лодок выкрикивают высокопарные тексты и практически бьются в конвульсиях, делая выразительные жесты, и тут Ник, поддавшись всеобщему ажиотажу, решает внести в пьесу немного реализма. А Гарри, малыш Гарри, только что освоил флейту и был назначен придворным шутом — он всегда играл или шута, или собаку. — Джорджина едва говорила сквозь смех, подогретый, как подумалось Мейси, парой стаканчиков тернового вина.

— Ник хватает Гарри, — вступила Нолли с того места, на котором прервалась сестра, — и с криком: «За борт жалкого слугу!» швыряет его в воду! Гарри, разумеется, камнем идет ко дну, кругом все хохочут — пока с берега не раздается дикий крик Эммы, и только тут все вспоминают, что Гарри не умеет плавать!.. Идиотская выходка, что там говорить.

— Ник, конечно, тут же прыгнул за братом, — справившись с хохотом, подхватила Джорджина, — тем более что там было совсем неглубоко, и вытащил бедняжку, с которого ручьем лилась вода.

— И вот так они хулиганили все детство, представляете, Мейси? — с улыбкой сказал Пирс. — Некоторые шутки вроде этой заставили нас понервничать, зато теперь есть что вспомнить.

Мейси согласно наклонила голову, хоть вряд ли бедный Гарри так уж рад, что теперь ему есть что вспомнить.

— Гарри вопил, как резаный, — словно отвечая на мысли Мейси, продолжила Джорджина. — «Я тебя ненавижу! Ненавижу! Вот вырасту — получишь у меня!», а Ник, разумеется, начал дразниться: «Да-да-да, Грозный Гарри и его храбрые полки!»

Смех постепенно затих, и Эмма предложила выпить кофе в гостиной, где уже горел камин. В тепле все разомлели, хозяйка достала альбомы с фотографиями и подробно рассказывала, что запечатлено на каждой из них. Вскоре, однако, вино, вызвавшее такое веселье час назад, погрузило всех в сонливость.

Мейси вернулась в свою комнату, там тоже горел разожженный Гауэром камин, было тепло и уютно. В кровати лежала бутылка с горячей водой, рядом — запасное одеяло. Мейси переоделась в принесенную Джорджиной ночную рубашку и нырнула в постель. Прежде чем выключить лампу, она откинулась на подушки и некоторое время рассматривала золотую паутину на потолке. Бассингтон-Хоупы оказались столь же пьянящими, сколь и вино Пирса, хотя за ужином она сделала всего несколько глотков. Мейси согрели их задушевные разговоры, очарование семейных воспоминаний и фотографий. Однако не поддалась ли она первому впечатлению, не среагировала ли на внешнее — яркое и блестящее? И если так, не заморочило ли это семейство ей голову, не пропустила ли она чего-то важного, о чем обычно предупреждала ее интуиция?

Ник тут явно был любимчиком. А между Нолли и Джорджиной, несмотря на их несхожесть и вечные споры, царит взаимное уважение, словно каждая принимает во внимание заслуги другой. Хотя Ноэль считает, что сестра неоправданно рискует, и откровенно недовольна ее образом жизни, она гордится ее журналистскими успехами. Джорджина, со своей стороны, не одобряет командирских замашек сестры, ее высокомерия даже по отношению к родителям, но глубоко сочувствует ей как женщине, в ранней молодости потерявшей горячо любимого мужа. Джорджина тоже не замужем, и ей понятны желания Нолли обустроить свою жизнь иным способом, добиться уважения и финансовой независимости.

Нолли нисколько не скрывала от Мейси амбициозных планов по развитию поместья, в том числе уверенности в том, что надо пустить наследие Ника на поправку денежных дел и потратить вырученное на ремонт и другие нужды, на которые вечно не хватало денег от сданных в аренду ферм и продажи урожая. Совершенно ясно, что и Ника, и Джорджину она считала чересчур беспокойными, а на Гарри вообще махнула рукой. «Музыкант — что вы хотите!»

По мере того как Мейси восстанавливала их беседу — вспоминала, как Ноэль двигалась, рассказывая о чем-то, как ждала, когда Мейси сформулирует вопрос, — ей все более странным казалось, что старшую из детей, ту самую, что пыталась в весьма стесненных обстоятельствах управлять родовым гнездом Бассингтон-Хоупов, гораздо более мудрую и зрелую женщину, чем ее мать, ни разу не пригласили побеседовать с человеком, обнаружившим тело Ника, а сама она держалась подальше от галереи и даже отказалась от поездки в Лондон для прощания с братом. Пока старшая сестра предавалась воспоминаниям об одной из выставок, Джорджина, будучи под действием спиртного, привалилась к Мейси все на той же самой кушетке и шепнула: «Она даже в морг не пришла».

Нет, с Нолли все не так просто, не стоит сбрасывать ее со счетов, так же, впрочем, как и любого из Бассингтон-Хоупов, включая Джорджину. А есть ведь еще и Гарри. Что там сказал про него отец, разглядывая фото детей, сделанное летом 1914-го, и по очереди указывая пальцем на Ноэль, Джорджину, Николаса и Гарри, которому тогда было около двенадцати — лет на десять меньше, чем близнецам и почти вдвое меньше, чем Нолли? «А вот и наш замыкающий, Гарри. Всегда последний, всегда в конце».

Поглубже зарывшись под одеяло, Мейси про себя повторила последние слова, прежде чем ее свалил сон: «Всегда последний, всегда в конце».

Глава 8

Утренняя оттепель совместно с усилиями моторизованного фермера и его лошадей расчистила дорогу из Бассингтон-плейс часам к одиннадцати, и в полдень Мейси и Джорджина, напросившаяся к ней в машину, тронулись в обратный путь. Не спеша они добрались до Челстона. По дороге непринужденно болтали, хотя в моменты пауз Мейси ловила себя на том, что в присутствии Джорджины чувствует себя несколько неловко, словно возвращаясь в тот день, когда та впервые появилась на Фицрой-сквер. Тогда Мейси прогнала странное чувство, теперь, однако, оно усилилось, и избавиться от него оказалось не так-то просто. Наряду с уважением к смелости Джорджины и сочувствием к ее горю Мейси испытывала какое-то странное недовольство. И вдруг на въезде в Челстон в голову ей пришло верное слово — пришло так внезапно, что она чуть не выпалила его вслух. Сомнение. Ее доверие к Джорджине что-то подтачивало, хотя Мейси пока не могла определить до конца, в чем сомневается: в собственных способностях, в отношениях с клиенткой и всей ее семьей или в деле как таковом. Она пожалела, что нельзя прямо сейчас остаться в одиночестве, чтобы все обдумать и найти источник неприятных ощущений.

— Ну и домина у вас, Мейси! А я-то думала, у нас Бассингтон-плейс большой! А вы и молчали! — громко восклицала Джорджина.

— Мы едем не в главный дом. Отец живет в коттедже грума. — Мейси свернула влево, миновала Доуэр-Хаус, где проживал Морис Бланш, и подъехала к небольшому домику отца. — Я на минутку.

— Ну уж нет, я не останусь тут на таком морозе! Пойдемте, вы ведь познакомились с моей семьей, теперь моя очередь!

Джорджина распахнула пассажирскую дверь и почти бегом бросилась к дому, на ходу потирая озябшие руки.

Прежде чем Мейси успела сделать хоть шаг, из дома появился Фрэнки Доббс, который вышел встречать дочь, но вместо этого столкнулся нос к носу с Джорджиной Бассингтон-Хоуп. У Мейси вспыхнули щеки. Всего лишь в третий раз со дня смерти матери она привезла домой человека, которого могла бы представить как друга. В первый раз, во время войны, это был Саймон, потом, в прошлом году, Эндрю, а теперь…

— Папа, это… — Мейси хлопнула дверью машины.

— Джорджина Бассингтон-Хоуп. Страшно рада познакомиться, мистер Доббс.

Немного ошарашенный, Фрэнки, однако, быстро пришел в себя и поприветствовал гостью.

— Рад видеть, мисс. — Он широко улыбнулся Мейси и обнял ее, когда она потянулась, чтобы поцеловать его в щеку. — Заходите скорее, сегодня холодно.

Войдя в комнату, Фрэнки подвинул к камину еще одно кресло.

— Что ж ты не сказала, что будешь с подругой? Купил бы к чаю чего-нибудь вкусненького.

— Мы и сами не знали, что будем вдвоем. Нас засыпало снегом, а то бы я уехала еще вчера.

— Я поставлю чайник.

— Не нужно, мы ненадолго. Я только…

— Ерунда! — Джорджина скинула пальто и шарф, повесила их на ручку кресла и встала спиной к камину. — Чашка чаю — то, что нужно перед долгой дорогой. Помочь?

Мейси снова покраснела, возмущенная бесцеремонностью Джорджины — сперва чуть ли не ворвалась в дом, теперь творит здесь что хочет.

— Спасибо, я сама.

Пока Мейси хлопотала на кухне, из комнаты доносился смех, который раздражал ее до такой степени, что она буквально швыряла на поднос чашки и блюдца, не заботясь о том, что они могут разбиться. Разумеется, она понимала, что ведет себя по-детски, и со стороны ее поведение могло показаться негостеприимным, но когда Мейси слышала, как Джорджина расспрашивает отца то об одном, то о другом, как этот обычно немногословный человек захвачен беседой, ей хотелось ворваться в комнату и прервать их. «Почему я так разозлилась?» Неужто она ревнует отца к Джорджине, к ее яркой, необычной семье, к легкости, с которой та прикинулась желанной гостьей?.. Сняв с плиты тяжелый чайник, Мейси залила кипятком заварку и, отшатнувшись от струи пара, поняла, что хочет защитить отца, хочет прекратить разговор, пока он не коснулся подробностей их личной жизни. Она накрыла заварочный чайник крышкой и помедлила. «Я ей не доверяю». Да, именно. Вот он, источник всех сомнений.

Позволив себе расслабиться в Бассингтон-плейс, Мейси дала Джорджине возможность использовать их знакомство, перейти границы, представиться отцу близкой подругой дочери — чего на самом деле не было, да и быть не могло.

Мейси взяла поднос и, пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, вернулась в гостиную, полная решимости взять ситуацию в свои руки.

Настоять на отъезде ей удалось только через полчаса, упирая на то, что на дорогах в такую погоду очень непросто. Фрэнки накинул тяжелую шерстяную куртку и вышел их проводить. Доехав до поворота, она по привычке посмотрела влево, прежде чем свернуть направо, и увидела леди Роуэн, выгуливавшую по заснеженной лужайке трех собачек на поводках. Та помахала Мейси тросточкой.

— Кто это? — спросила Джорджина.

— Леди Роуэн Комптон. Пожалуйста, посидите тут, Джорджина, я только поздороваюсь.

Джорджина открыла было рот, но Мейси уже выскочила из машины, захлопнула за собой дверь и почти бегом бросилась к бывшей хозяйке.

— Как я рада тебя видеть, Мейси! Почему же ты не сказала, что заедешь в Челстон? Тебя так давно не было! Посидели бы, поболтали о том о сем.

— Я буквально на бегу, леди Роуэн! Заехала за вещами. Пришлось заночевать у знакомых — дороги засыпало снегом, поэтому я не добралась до отца вчера вечером. А сейчас тороплюсь в Лондон.

Леди Роуэн кинула взгляд в сторону автомобиля.

— Там, в машине, твой друг, доктор?

Мейси покачала головой:

— Нет, это та самая приятельница, у которой я вчера останавливалась, Джорджина Бассингтон-Хоуп.

— Бассингтон-Хоуп? — Выражение лица хозяйки заметно изменилось, она напряженно выпрямилась. — Не дочь ли Эммы и Пирса Бассингтон-Хоупов?

— Да, именно.

— Вот не ожидала.

— А почему? Что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке, — улыбнулась леди Роуэн. — Ладно, не буду тебя задерживать. День, похоже, выдался славный — солнце и снег. Дороги уже почистили, так что вы легко доберетесь до города.

Собаки загавкали и стали дергать поводки в сторону коттеджа грума, заметив Фрэнки, который вечно баловал их лакомыми кусочками.

— О Боже, только я обрадовалась, что они научились себя вести!.. Всего хорошего, Мейси!

Мейси попрощалась, вернулась к машине и завела мотор. Оглянувшись, перед тем как повернуть на Тонбридж-роуд, она увидела, что отец и леди Роуэн смотрят ей вслед. Фрэнки махал рукой, леди Роуэн — нет, и даже отсюда было заметно, как она хмурится.

Вернувшись домой, Мейси с удовольствием обнаружила, что батареи теплые. Это хоть как-то оправдывало расходы на центральное отопление и позволяло не включать газ. Хорошо, что строители не поставили в квартиры модные, но страшно дорогие электрокамины.

Мейси села в кресло, поджав ноги, положила на колени блокнот и добавила несколько пометок. Пока ничто не убедило ее, что Ник Бассингтон-Хоуп пал жертвой чьего-то злого умысла. Однако если предположить, что нападение все-таки было? Возможно, это даст новый толчок ее мыслям и действиям? Что ж, тогда нужно подумать об уликах, мотиве и убийце. Сперва она не собиралась двигаться в эту сторону, так как метод, основанный на допущениях, мог привести к неверным выводам, заставить видеть ключ к разгадке в самых невинных деталях, считать подозрительным любое вскользь брошенное слово. Такое часто происходит в полиции, особенно когда начальство давит и требует поскорее арестовать подозреваемых. Хотя ее способ обычно требовал больше времени, аккуратность и тщательность подкрепляли доверие к результатам. Однако сейчас она позволила себе попробовать альтернативный метод.

Закрыв глаза, Мейси представила себе галерею и работающего на лесах художника, который вбивает крюки для огромного триптиха. Огромного ли? Студия в его доме-вагоне могла бы вместить полотно максимум восьми футов высотой, если вешать его так, чтобы удобно было работать. Она вспомнила стену, где должен был висеть триптих — что ж, подходяще, как раз около восьми, и четыре-пять футов шириной. А теперь боковые панели. Все считают, что пропавшая картина состоит из трех частей, а если их больше? Меняет ли это что-нибудь? Она попыталась вспомнить стену в мельчайших подробностях, стараясь понять, какие именно приготовления делал Ник. Отметки на штукатурке, там, где были вбиты крюки, могли подсказать количество панелей, хотя гвозди и шурупы, которыми крепились леса, тоже оставили следы, заметные, несмотря на последующий ремонт.

Часы на камине пробили шесть. Пора собираться в гости к Джорджине. Мейси знала, что будет некомфортно себя чувствовать — и не только из-за подозрений, одолевавших ее в течение дня. Одна мысль о вечеринке вызвала в памяти воспоминания о Гертоне, куда она вернулась после войны продолжать учебу. Время от времени ее и других девушек приглашали на вечеринки студенты, также возобновившие учебу после армии, или более молодые, поступившие позже. Казалось, все танцуют до упаду, стремясь скорее забыть страшное прошлое. А Мейси обычно пару часов подпирала стенку, потягивая напитки, прежде чем тихонько уйти, даже не попрощавшись с хозяевами. Ей понравилось лишь на одной вечеринке, где она позволила себе сбросить привычную броню самозащиты, и было это в самом начале войны.

Подруга Присцилла позвала Мейси к родителям капитана Саймона Линча, который решил таким образом попрощаться с семьей, прежде чем отбыть во Францию. Воспоминания рождали сладкую горечь. С тех пор, несмотря на годы, отмеченные учебными и профессиональными заслугами, она так и не научилась свободно чувствовать себя на многолюдных мероприятиях.

Мейси надела черное платье, длинный, до колен, голубой кашемировый кардиган и подходящее к нему по цвету меховое боа, подаренное ей Присциллой в прошлом году. Расчесала волосы, подрумянила щеки, подкрасила губы. Положила в карман часы, достала из гардеробной в спальне темно-синее пальто, нашла черную сумочку, сунула ноги в стоящие у двери черные туфли.

Мейси никак не могла сообразить, когда удобнее приехать на вечеринку; согласно приглашению, та начиналась в семь, а в девять должны были подать легкий ужин. Ей не хотелось быть первой, но и опаздывать так, чтобы упустить гостей, с которыми следовало бы поговорить, тоже не стоило.

Оказалось, что по набережной Виктории передвигаться можно исключительно ползком — таким густым был охристый смог, окутавший автобусы, повозки, машины и пешеходов. Мейси припарковалась возле особняка из красного кирпича так, чтобы видеть людей, заходящих к Джорджине, и дать себе время осмотреться. Даже в машине было очень холодно; она потуже затянула шарф и подышала на замерзшие пальцы.

Вот в автомобиле с шофером прибыла элегантная пара, женщина оказалась не в вечернем, а — к облегчению Мейси — в более коротком, коктейльном платье. Только по пути в Челси Мейси вдруг сообразила, что вечерний наряд куда уместнее — мысль столь же мудрая, сколь и бесполезная, так как его у нее попросту не было. Очередная машина со свистом подлетела к соседнему особняку, водитель, мигом сообразив, что подъехал не туда, лихо развернулся, завизжали тормоза, и автомобиль замер у нужного дома. Из него вылезли две женщины и мужчина, судя по всему, в легком подпитии; водитель крикнул им, что поищет место поудобнее, проехал еще футов пять, поставил машину и ушел, оставив фары включенными.

Мейси взяла сумку и уже собиралась выходить, когда на стоянку подъехали еще две машины. Из «инвикты» вышел Стрэттон и направился ко второй машине, из которой уже появился тот самый человек, который говорил с ним около кафе после встречи с Мейси. Они не пожали друг другу руки, из чего Мейси заключила, что встретились они раньше и приехали вместе. Хотя — внезапно поняла она — это могло значить и то, что им нет особого дела друг до друга. Следом за незнакомцем из машины появилась девушка в вечернем платье, мужчины заговорили с ней, она закивала. Мейси заподозрила, что это одна из набранных недавно женщин-полицейских, работающих в Скотленд-Ярде. Девушка направилась к дому Джорджины, мужчины разошлись по машинам и уехали. Когда они проезжали мимо, Мейси втянула голову в плечи, надеясь, что ее не заметят.

Она пропустила еще два автомобиля, оба с шоферами, высадившими гостей возле особняка. Затем откуда-то из тени и клубящегося смога вышел помахивающий тросточкой мужчина. Походка выдавала в нем молодого человека, весельчака, который, судя по всему, напевает себе под нос. Шляпы на нем не было, расстегнутое пальто открывало вечерний костюм и небрежно намотанное на шею кашне. Мейси предположила, что это Гарри Бассингтон-Хоуп. Когда он взбегал по ступеням к парадной двери, из темноты вынырнула еще одна машина — медленно, как крадущийся за жертвой хищник — и, подобно льву, который подолгу выслеживает добычу, не трогая ее, проехала мимо. Видимо, кто-то пока не торопится, лишь наблюдает и следит, не делая решающего прыжка. Пока не делая.

Несмотря на то что улица была плохо освещена, шофер загадочной машины, проезжая мимо, посмотрел прямо на «эм-джи». Мейси откинулась назад и вжалась в спинку кресла, постаравшись застыть, как камень. И в этот момент в окнах дома слева от нее вспыхнули лампы, ярко осветив профиль водителя. Мейси смотрела на него украдкой, искоса — и все-таки узнала в тот же миг.

— Мейси, как я рада вас видеть!

Джорджина взмахом руки отослала одного из официантов и подхватила гостью под руку с фамильярностью, которая несколько вывела ту из равновесия, хотя Мейси, конечно, понимала, что за последние десять лет правила этикета в кругах, где она сейчас вынуждена вращаться, сильно поменялись.

— Позвольте мне вас кое с кем познакомить.

Джорджина повернулась к другому официанту, взяла бокал шампанского, протянула Мейси и похлопала по плечу одного из гостей. Фамильное сходство оказалось очевидным, кроме того, это определенно был тот самый молодой человек с тросточкой, которого Мейси приметила на улице. Пальто он, конечно, снял, а вот кашне осталось.

— Гарри, познакомься с Мейси Доббс.

Гарри протянул руку.

— Польщен. Всегда рад встретиться с кем-нибудь из амазонок Джорджины.

— Амазонок?

— Ну да, современных женщин. Все из себя образованные, независимые, даже кавалеры у многих и те заграничные. А мужчины пускай подвинутся, так?

— Не заставляй меня жалеть, что позвала тебя, Гарри. — Джорджина покачала головой и повела Мейси к трем мужчинам у камина. — Сейчас я познакомлю вас со старыми друзьями Ника. Жаль, что вы разминулись с Дунканом и Квентином в Дандженессе — они только что оттуда. А Алекс, как всегда, напросился ночевать! — Подойдя поближе, Джорджина окликнула: — Джентльмены! Позвольте представить вам мою старую подругу по Гертону, мисс Мейси Доббс. Мейси, перед вами Алекс Кортман, Дункан Хейвуд и Квентин Трейнер. — Джорджина оглядела комнату и тут же нашла повод отойти. — Прошу прощения, приехали Сэндлингсы.

Мужчины проводили ее взглядом. Мейси заговорила первой:

— Судя по всему, все вы давно знакомы?

Дункан шагнул к каминной полке, чтобы затушить в серебряной пепельнице недокуренную сигарету. Он был ниже друзей, гибкий, двигался быстро и точно. Резкие черты лица, небольшой нос, светлые, зачесанные назад волосы, маленькие мышиные глазки. Да и весь он напомнил Мейси мышь-полевку. Он уже открыл было рот, чтобы ей ответить, но Алекс успел первым:

— Да, встретились еще до войны, в Слейде. Дункан, Квентин, Ник и я. — Перечисляя друзей, Алекс кивнул на каждого из них, а при упоминании Ника опустил глаза. — Когда в армии обнаружили, что я еще не дорос до того, чтобы служить — рвался присоединиться к соотечественникам в схватке с врагом, но был отослан домой по требованию мамы, которой не терпелось хорошенько надрать мне уши, — меня взяли на работу в министерство. Ник после ранения оказался там же, мы придумывали рисунки для поднятия боевого духа, потому что к середине войны многие здорово скисли. Потом Ника опять послали на передовую, на этот раз с кистью вместо штыка.

— Понятно.

Алекс расписывал военную пору почти вдохновенно, и неудивительно, с такой-то романтической внешностью: темные волосы растрепались в художественном беспорядке, как у поэта или актера — Лесли Говарда, к примеру. Из трех друзей он был самым высоким, сохранив какую-то юношескую долговязость. Зубы сверкали, глаза щурились при улыбке. Квентин — коренастый, среднего роста, со светло-русой шевелюрой и глубоко посаженными глазами в тяжелых веках, держался в стороне от остальных, посматривая на гостей или просто глядя себе под ноги. Мейси почудилось, что он ее будто бы побаивается.

— …в общем, это надо было видеть: мы, свеженькие новобранцы, колонной топаем по Лондону, — вещал Алекс, описывая первые дни после призыва. — Следом за полковым оркестром по Истон-роуд, мимо стадиона «Лордз», по Финчли-роуд и в парк Хэмпстед-Хит. Все продавщицы, конечно, в восторге, кидают нам сладости и сигареты — а мы и рады!

— Как вечно повторял Ник, — подал голос Дункан, — самыми страшными и неодолимыми врагами, с которыми нам пришлось столкнуться, стали крысы и грязь.

— А помнишь, как Ник заставил всех петь? — обратился Алекс к Квентину, поглядывая на Дункана и Мейси. — Скорее всего ему хотелось поучаствовать в концерте новобранцев 1915-го, но к тому времени мы уже были в разных местах.

Он откашлялся и запел про бравых ребят, всегда готовых защитить королеву и отечество.

Стоявшие неподалеку гости обернулись и зааплодировали, требуя продолжения, однако Алекс покачал головой и раскланялся.

— Больше ничего не помню, — признался он Мейси. — А про королеву там, потому что «полк художников» был создан во времена Виктории.

— И разумеется, — неожиданно жестко добавил Квентин, — мы ни к чему не были готовы. Особенно к тому, что творилось во Франции.

Возникла неловкая пауза. По счастью, положение спас официант с подносом, полным шампанского.

— Сюда, сюда! — Алекс передал бокалы друзьям, Мейси приподняла свой, показывая, что он еще наполовину полон.

— А теперь вы все живете в Дандженессе?

— Да нет, похоже, переезжаем, а, ребята? — Алекс не дождался ответа. — Дункан недавно женился на одной очень терпеливой девушке и переехал в идиллический коттедж в Хите. А Квентин только собирается. — Алекс подался к Мейси и закончил комическим шепотом: — К трижды разведенной прекрасной даме, в Мейфэр.

— Хватит, Алекс, — довольно резко оборвал его Квентин.

Начали обсуждать лондонское жилье, а Мейси задумалась, как бы ей побеседовать с каждым из друзей по отдельности, чувствуя, что здесь, на вечеринке, серьезного разговора не выйдет. Достаточно и того, что их представили друг другу, теперь она может, пользуясь знакомством, встретиться с ними еще раз в течение ближайших нескольких дней.

Вскоре Мейси, извинившись, отошла — якобы поздороваться со старой приятельницей, которую увидела только что, вон там, в углу.

По наступившей за спиной тишине она поняла, что друзья ждут, когда она отойдет подальше, чтобы обсудить новое знакомство.

— Добрый вечер, мы ведь встречались? По-моему, на скачках, в прошлом году.

— Э-э… да. Думаю, да. И скорее всего действительно на скачках.

— Если не ошибаюсь, вы правили лошадью по имени Убойный Отдел, — улыбнулась Мейси.

— Господи! — Девушка подавилась тарталеткой, закашлялась и затрясла головой.

— Не пугайтесь, я вас не выдам, просто в следующий раз не стоит прикидываться, что познакомились с кем-то в том месте, которое не посещаете. Лучше признайтесь, что не помните, и начните разговор с чистого листа. Откровенная ложь быстро выдаст вас, разве что вы очень умны.

— Кто вы?

Мейси улыбнулась так, словно действительно болтала со старой подругой.

— Мейси Доббс.

— О Боже!

— По крайней мере вы знаете, что я друг, а не противник. Работаете на Стрэттона?

Девушка кивнула.

— Я… я не имею права открывать подробности. И вообще мне пора идти.

— Не торопитесь, а то потеряете место или закончите свои дни машинисткой. Скажите-ка, за кем вы следите? Хозяйка знает, кто вы?

— Нет. Я вошла и тут же спряталась за одного из вон тех здоровяков.

— Дальше.

— Меня прислал Стрэттон, — вздохнула девушка. — И Вэнс из «летучего отряда».

— А за кем следите?

— За Гарри Бассингтон-Хоупом.

— Для чего?

— Не знаю. Я просто должна доложить, во сколько он пришел, во сколько ушел, с кем говорил. Как приехал, как уехал — на такси или нет.

— А как же вы собирались выяснять насчет такси, если появились тут раньше Гарри?

— Спросить у него самого.

— Спросили?

— Нет.

— Как вас зовут?

— Дорис Уоттс.

— Прекрасно, Дорис, я вам помогу. Гарри явился пешком, с дальнего конца улицы. Судя по всему, приехал на метро из дома или откуда-то еще — хотя вряд ли от вас ожидают таких деталей. Сейчас он напивается и беседует с каждым, кто пожелает, так что самое время подойти и представиться.

— Вы скажете Стрэттону, что видели меня?

Мейси нашла глазами Джорджину.

— Я скажу ему, что вы вели себя безупречно, и я поняла, что вы из полиции, только потому, что случайно видела, как вас высадили из машины — откровенный непрофессионализм с его стороны.

Дорис Уоттс хотела сказать что-то еще, но в это время у двери возникло волнение. С приходом нового гостя шум начал стихать. Люди расступались, давая дорогу хозяйке, которая подвела его к группе у окна. Мейси почувствовала какой-то пронизывающий холод.

— О Господи, смотрите, кто там! — Дорис дотронулась до ее руки.

Но Мейси и сама обернулась — полюбопытствовать, что за гость заставил целое море окружающих расступиться, а ее саму заледенеть до костей.

— Мосли, — прошептала она.

— Так это и вправду он? Непременно доложу Стрэттону, что хозяйка знает Мосли!

Как только гость заговорил, к нему начали стягиваться слушатели. По мере того как аудитория росла, тихий поначалу разговор превратился в настоящее выступление. Мейси тоже потянуло в гущу народа — не для того, чтобы послушать, а чтобы посмотреть, какое впечатление один человек способен произвести на целую толпу — потому что теперь вокруг него собрались все гости, за исключением Алекса, Дункана и Квентина, которые демонстративно отошли в сторону, бросая на говорящего хмурые взгляды.

Освальд Мосли, прекрасный оратор и бывший представитель партии лейбористов в парламенте, обладал почти гипнотическим обаянием. Черные волосы оттеняли его горящие темные глаза; он напоминал кобру, зачаровавшую невинную жертву.

— Новая партия поведет нас по новому пути, друзья мои! Не станет безработицы, которую лишь увеличила политика лейбористов. Мы установим новые, крепкие связи с бывшими противниками, и никогда больше наши солдаты не будут погибать на чужой земле, стараясь защитить свою. Мы отстроим страну и защитим границы! И пойдем вперед, чтобы занять подобающее нам место — предводителей нового мира!

Аплодисменты, крики «Ура!», женщины и мужчины выстроились в очередь, чтобы пожать руку харизматичному политику, словно Мидасу, оделяющему их бесчисленным богатством. Мейси решила, что ей пора, однако на полдороге к двери ее перехватил Алекс Кортман, который подошел к официанту за очередным бокалом шампанского.

— Мисс Доббс! Не могу поверить, что вы уже уходите, ведь сейчас начнутся танцы!

Словно по его сигналу тихий музыкальный фон сменился оглушающим регтаймом.

— Видите, как здорово!

Алекс выхватил из рук Мейси бокал, поставил его на поднос рядом со своим и повел девушку в центр комнаты, где остальные уже отплясывали в такт музыке.

— Только один танец — перед уходом!

— Нет-нет, я…

Но прежде чем Мейси успела подобрать слова для отказа, ее захватило всеобщее веселье. И хотя она давала себе слово больше не танцевать, ноги сами поймали ритм, тело повторило движения окружающих, и Мейси слилась с потоком танцоров. Кортман одной рукой обхватил ее за талию, другой взял за правую руку, и они закачались туда-обратно в ритме регтайма. Мейси рассмеялась, когда наступила партнеру на ногу и он скорчил уморительную гримасу, притворяясь, что ему ужасно больно. Она отбросила утренние тревоги, позволила музыке поднять ей настроение и согреть душу.

Протанцевав еще два танца, Мейси знаками показала Алексу, что теперь ей действительно пора. Он прижал руку к сердцу и отвесил театральный поклон. Улыбаясь, Мейси сошла с импровизированного танцпола, а ее партнер тем временем подхватил перепуганную Дорис Уоттс. Музыка грянула еще громче.

Все еще улыбаясь, Мейси двинулась разыскивать хозяйку, чтобы попрощаться. В вестибюле было пусто и гулко, Мейси завернула за угол и услышала возбужденные голоса из комнаты неподалеку. Она заглядывала туда, когда вошла в дом, и увидела заставленную книгами берлогу журналиста. Теперь оттуда слышалась перебранка Джорджины и ее младшего брата.

— Ради Бога, Джорджи, вечно ты делаешь из мухи слона! С каждым днем ты все больше походишь на Нолли!

— Если вопрос о том, что ты вытворяешь, делает меня похожей на Нолли, — пусть. Думаешь, я печатаю деньги, чтобы оплачивать твои долги?

— Брось! Только и знаешь, что фыркать, а тут, между прочим, вопрос жизни и смерти.

— Не драматизируй. — Мейси услышала шорох бумаг. — Держи. Это все, чем я могу тебе помочь.

Наступила пауза, затем Гарри проговорил:

— Ник мог душу из меня вытрясти, зато после выволочки карман ощутимо тяжелел.

— Что ж, я — не Ник. И между прочим, скажи спасибо.

Приоткрытая дверь отворилась настежь, и Мейси отступила подальше, чтобы никто не догадался, что она подслушала разговор. Хлопнула входная дверь, закрывшись за Гарри, который даже не попрощался с сестрой.

— Джорджина, мне пора, я…

— Уже?

Джорджина выглядела уставшей, но, как воспитанная хозяйка, сделала вид, что расстроена ранним уходом гостьи. Через плечо Мейси она улыбнулась очередному пришедшему:

— Минуту, Малькольм! — и снова Мейси: — Надеюсь, вы хорошо провели время, дорогая.

— Да, конечно, — кивнула Мейси. — Кстати, я очень удивилась, увидев здесь сэра Освальда Мосли. Вы его знаете?

— Как вам сказать? Каждый, кто хоть что-нибудь собой представляет, знает Освальда. Будущий премьер, ничего не поделаешь.

— И что вы о нем думаете?

— Блестящий политик, на редкость интересный человек. Мне очень повезло, что он сегодня пришел. Любой рад заполучить такого гостя. — Джорджина пожала плечами, как будто другого ответа и быть не могло.

Мейси снова кивнула и поменяла тему:

— А я была бы рада видеть вас у себя завтра утром, желательно пораньше. У меня к вам несколько вопросов, да и некоторые аспекты дела надо обсудить.

— Как скажете. Хотя надеюсь, что это будет не слишком рано. В десять устроит?

— Вполне. Сможете прийти ко мне в контору?

— Конечно. В десять, у вас в кабинете.

— Что ж, спасибо за приглашение на вечер, — улыбнулась Мейси.

Джорджина подалась к ней, на миг прижалась щекой к щеке и быстро огляделась, чтобы удостовериться, что они одни.

— Я рада, что вы пришли. Знаю, со стороны это, наверное, выглядит бессердечным — устраивать прием, когда у тебя только что погиб близкий человек, но…

— Не стоит, Джорджина, вам не в чем оправдываться. Я все понимаю. — Мейси положила руку Джорджине на плечо. — Жизнь продолжается, так и должно быть. Уверена, Ник был бы не против — вечер получился очень приятным, я, к примеру, прекрасно отдохнула.

Джорджина кивнула, еще раз уверила Мейси, что будет у нее завтра в десять, и знаком показала дворецкому, что гостья уходит. Когда дверь за Мейси уже закрывалась, она услышала в отдалении голос хозяйки:

— Уже? Так рано, Освальд?

Мейси скользнула на водительское сиденье и перевела дух. Несмотря на утренние подозрения, ранимость Джорджины ее тронула. Мейси по-прежнему была настороже, но это не помешало ей посочувствовать клиентке, когда она услышала ее разговор с манипулятором-братом. Очередное доказательство того, что правда, всегда лежащая между белым и черным, не может быть прямой и однозначной. И хотя Мейси по-прежнему безотчетно не верила Джорджине, она привыкла искать в каждом самые лучшие качества.

Смог сгустился еще сильнее; передвигаться безопасно можно было разве что ползком. Мейси вела автомобиль, сильно наклонившись вперед. Доехав до набережной Виктории, она остановилась, готовясь повернуть направо. И именно тогда заметила непонятное шевеление возле стены шлюза, какую-то возню, которая заставила ее съехать на обочину и выключить фары. В тусклом свете газовых фонарей Мейси еле-еле разглядела, как два человека разговаривают с третьим, прижавшимся спиной к стене. Один из них настойчиво похлопывал третьего по плечу, пока тот не вытащил что-то из кармана и не отдал ему. Тогда первый снова похлопал его, уже одобрительно, сел вместе со вторым в машину, и они уехали. Третий еще немного постоял, пытаясь обрести равновесие — казалось, он изрядно пьян, — затем отлепился от стены и заковылял по набережной так неуверенно, словно не знал, куда идет. Это был Гарри Бассингтон-Хоуп.

Сперва Мейси хотела подвезти его, затем передумала. Ни к чему Гарри знать, что она видела, как он передавал кому-то деньги сестры. Даже пьяные что-то да помнят, пусть и смутно. Кроме того, теперь, после оплаты долга, Гарри, судя по всему, в безопасности. Кому же он платил? Опыт показывал, что люди вроде тех, что окружили младшего брата Джорджины, обычно служат другим, более влиятельным, а подслушанный ранее спор говорил о том, что Нику тоже приходилось вытаскивать братца из неприятностей.

Мейси припарковалась на обычном месте, как можно ближе к своим окнам. Вышла из машины, хлопнула дверцей и улыбнулась, вспоминая танец — даже сделала несколько па под музыку, до сих пор звучавшую в ушах. Но улыбка быстро увяла. Мейси постояла, прислушиваясь к внезапной вспышке страха, прежде чем снова двинуться по дорожке. Ей показалось, что страх мог относиться к сцене на набережной — а вдруг тот, кому задолжал Гарри, давил и на Ника? А если нет, то не искал ли он слабые места, чтобы нащупать к нему подход? Мейси вспомнился водитель машины, следивший за младшим Бассингтон-Хоупом у дома сестры, и она поняла, где была ахиллесова пята старшего. Необходимо поговорить с его друзьями — как можно скорее.

Чувствуя, как растет страх, Мейси нащупала в сумке ключ и кинула взгляд на ярко освещенную лестничную площадку, по которой сновал туда-сюда мужской силуэт. Так вот что ее напугало! Билли Бил мог ждать ее у квартиры поздним субботним вечером только в одном случае.

Глава 9

Хотя видимость была шага на три, не больше, Мейси гнала машину на предельной скорости, и так стремилась быстрее попасть к дому Билли, что шла на маневры, на которые в другое время не решилась бы. Чуть не сбив извозчика, притушившего огни на экипаже по случаю возвращения домой, она повернула на нужную улицу. Услышав визг покрышек, жители наверняка решат, что это полицейские ловят бандитов. Автомобиль в здешних краях до сих пор считался редкостью, дома были сырыми и темными, большей частью без водопровода, а окна плотно запирались от зловонного воздуха из доков.

Мейси выпрыгнула из машины, схватила лежащий на заднем сиденье медицинский чемоданчик и вбежала в заранее открытую дверь, где ждала жена Билли.

— Мы перенесли ее вниз, мисс Доббс, — плача, объясняла Дорин, спеша вслед за Мейси по узкому коридору через кухню. В задней комнате сидела беременная женщина с Лиззи на руках. Девочка постанывала и, судя по закатившимся глазам, была на грани обморока.

— Протрите стол, постелите одеяло, на него — простыню. Билли, неси сюда вон ту лампу, я осмотрю ребенка. — Одной рукой Мейси подхватила Лиззи, второй начала разматывать шаль, в которую та была завернута, и расстегивать пуговицы на фланелевой пижаме. — Малышка вся горит и еле дышит. Неужели не нашли ни медсестры, ни доктора?

Дорин расстелила на столе одеяло, накрыла его чистой простыней. Мейси перенесла туда Лиззи.

— Нет, мисс, — покачал головой Билли. — Каждый раз, когда мы пытались поднять Лиззи, она кричала так, что у нас сил не было везти ее в больницу. Если они вообще примут.

Мейси кивнула, жалея, что поблизости нет ни одной из клиник Мориса. Достала из чемоданчика, который Билли поставил на стул, и надела белую марлевую маску. Оттуда же появились термометр, деревянная лопаточка для осмотра горла и маленький узкий лоток с двумя ручками, в который Мейси щедро плеснула перекиси водорода — хоть какая-то дезинфекция, — встряхнула термометр и поставила его Лиззи под мышку. Наклонившись пониже, подняла ей сначала одно, потом другое веко, исследуя зрачки. Покачала головой, осторожно приоткрыла ярко-красные губы ребенка, нажала на язык.

— Ближе свет, Билли.

Билли подался к ней, обеими руками держа масляную лампу.

— Болеет уже четвертый или пятый день, верно? — Мейси вынула изо рта Лиззи лопаточку, положила на стол, ладонью потрогала лоб, вытащила градусник, поднесла его поближе к лампе.

Билли и Дорин закивали.

— Сперва нам даже показалось, что ей лучше, — ответила Дорин. — А потом… — Она прижала ко рту платок и оперлась на плечо мужа. — Как думаете, что с ней, мисс Доббс?

— У Лиззи дифтерия. В горле характерная серая пленка, гланды и аденоиды воспалены, сильный жар. Ее надо срочно отвезти в больницу. Нельзя терять ни минуты, болезнь зашла слишком далеко. Если я не ошибаюсь, ближайшая инфекционная больница в Стокуэлле. Если повезем в другую, могут не принять даже за деньги. Дорин, вы едете со мной — в машине хватит места только для одного пассажира, а вы — мама девочки.

Мейси сняла маску, подошла к раковине, вымыла инструменты, завернула их в чистое холщовое полотенце и убрала в чемодан.

— Еще одна важная вещь: необходимо продезинфицировать весь дом. В другое время я бы настаивала на том, чтобы сжечь постельное белье, но оно нынче дорого, так что соберите все простыни, одеяла и прокипятите — и когда я говорю «все», я имею в виду все, и когда я говорю «прокипятите», я имею в виду в крутом кипятке с дезинфицирующим средством. Отмойте и отскребите всё, Билли, буквально всё. Себя, детей, всех и вся. Выбросьте из кладовки молоко. Переверните буквально каждый камень. У вас дома еще четыре ребенка, и все они в опасности. Убедитесь, что у каждого есть носовой платок, и осмотрите на предмет царапин — их надо будет перевязать. Вот. — Мейси достала из чемоданчика невскрытый рулон бинта. — Дети часто царапаются, и сейчас это верный путь к распространению болезни. Скорее всего завтра к вам придет санитарный инспектор. А теперь пора ехать. — Она сгребла свои вещи, но остановилась, чтобы дать еще одну, последнюю инструкцию беременной сестре Дорин, которая уже разожгла огонь, чтобы вскипятить воду. — А вам надо быть вдвойне аккуратной! — Мейси достала из чемоданчика еще одну, чистую маску. — Пожалуйста, надевайте ее каждый раз, когда будете с детьми. По крайней мере до тех пор, пока их не осмотрят.

Около полуночи Мейси вновь села за руль и на этот раз поехала чуть тише, стараясь, чтобы, с одной стороны, пассажирам было как можно удобнее, а с другой — чтобы Лиззи скорее попала в больницу. Она ни словом не упрекнула Билли и его жену, хотя знала точно: шансы Лиззи выжить были бы во много раз выше, если бы врач осмотрел ее три дня назад. Каждый день без лечения увеличивал процент смертности среди детей. Мейси знала: каждый пятый ребенок, оставленный без медицинской помощи в течение пяти дней, умирает.

Припарковавшись у больницы, она выскочила из машины, помогла выйти Дорин, и они вместе ринулись ко входу в строгое викторианское здание. Попав внутрь, вызвали доктора, Мейси описала симптомы, и Лиззи Бил немедленно унесли прочь. Им с Дорин велели ждать в приемной, пока не выйдет врач, который даст прогноз на ближайшее время. Мейси подозревала, что ожидание затянется, так как ребенка наверняка отвезли в операционную, где ей сделают укол антитоксина, чтобы уберечь жизненно важные органы от страшной болезни, проведут трахеотомию, чтобы очистить верхние дыхательные пути, а также удалят миндалины и аденоиды. Выдержит ли ее сердечко такую сложную операцию?

— Бедная девочка, бедная моя Лиззи! — Дорин почти упала на руки Мейси, заливаясь слезами. — Надо было продать что-нибудь — да хоть обручальное кольцо! Ну почему, почему я не велела Билли заложить кольца? Если бы я знала, если бы я только знала!..

Тяжелые рыдания сотрясали ее грудь.

— Не ругайте себя, вы ни в чем не виноваты. Бывает, что до поры до времени болезнь не проявляет себя и походит на обычную простуду.

Мейси обняла женщину, пытаясь влить в нее силы, которые непременно понадобятся Дорин в ближайшие несколько часов, а если повезет, то и дней. Вечер оказался невероятно длинным; топчась в приемной, Мейси вспоминала гостей Джорджины, тех, кому никогда не приходилось раздумывать, тратить ли деньги на врача для ребенка. Несмотря на то что ей страшно не нравился Мосли, она понимала, почему человек, коего Джорджина назвала будущим премьером, пришелся по душе как богатым, так и бедным. Он обещал правительство, которое в первую очередь позаботится о своих. Он давал надежду.

Мысли Мейси повернули к Билли.

— Дорин, Билли должен быть здесь, с вами и дочкой. Врач скорее всего после разговора отправит вас домой. Я сейчас съезжу за Билли, а вот, — она порылась в кармашке сумки, — вот деньги на такси до дома.

Дорин принялась было возражать, но Мейси прервала ее:

— Пожалуйста, возьмите. Я слишком устала, чтобы вас уговаривать, а вы слишком измучены, чтобы играть в благородство.

Женщина, всхлипывая, кивнула, и Мейси ушла.

Позже, доставив Билли в больницу и взяв с него слово, что он немедленно даст ей знать, если она сможет еще хоть что-нибудь сделать, Мейси уехала домой. Ледяная тишина гостиной почти не тронула ее — чувства словно онемели, как всегда бывало с ней при близком соседстве смерти. Она винила себя всю дорогу: надо было настоять на том, чтобы ей позволили вовремя осмотреть Лиззи. Но и теперь, сидя дома, вдали от больницы, она могла кое-что сделать. Сыграть свою роль в битве маленькой девочки за жизнь. Мейси даже не потрудилась снять пальто, просто села в одно из кресел и закрыла глаза. Положив руки на колени, она позволила себе погрузиться в глубокую медитацию, как учил ее мудрый Хан. Окунулась в безвременье, в котором, как говорил ей учитель, возможно все.

В иные дни Мейси сомневалась, нужно ли ей такое странное умение, недоумевала, для чего доктор Бланш заставил ее получить столь бесполезный и неоднозначный опыт. Однако позже, в трудные минуты, он не раз пригодился ей, и она поняла, как много значат для нее слова учителя.

Она представила личико Лиззи Бил — копну кудряшек, звонкий смех, румяные щеки, розовый ротик — и объяснила лежащей в больнице девочке, что сердце у нее сильное, что сейчас ей нужно отдохнуть, а когда она проснется, то снова будет здорова. Представила, как Лиззи весело хихикает дома, в своей кроватке, а рядом сидят мама и папа. Прежде чем открыть глаза и вернуться в реальность, попросила Лиззи выбрать жизнь.

Только после этого Мейси наконец-то скользнула в ледяную кровать и закуталась в одеяла, но заснула не сразу — события и разговоры последней недели вертелись в голове, будто пластинка на граммофоне, когда заест иглу. Как ни странно, среди чувств главным оказался гнев. Мейси сознавала, что ее мысли отравлены событиями сегодняшнего вечера, но все равно, подобно Билли, злилась на тех самых людей, что обеспечили ей и хлеб с маслом, и крышу над головой. Разумеется, в жизни ей повезло, она сумела преодолеть классовые различия, получить образование, а с ним и новые возможности. Но когда она думала о деньгах, переходящих из рук в руки, о неравенстве в обществе, где люди готовы потратить тысячи и тысячи на картину, в то время как неподалеку от них умирает ребенок, родителям которого не хватило нескольких фунтов на врача, во рту у нее появлялся неприятный привкус. По большому счету все сводилось к бедным и богатым, к тому, кто умеет, а кто не умеет делать деньги. И какими бы приятными ни были богатые люди, честно ли это, что они могут рисовать в свое удовольствие и не заботиться о завтрашнем дне, в то время как другие знают только горечь безработицы, гнетущий голод и постоянные ожидания?

Покрутившись с боку на бок, Мейси наконец начала погружаться в сон. Она знала, что в ее работе часто присутствует определенная тема: словно в танце с судьбой различные дела приходили к ней вроде бы случайно, хотя на самом деле были связаны между собой — то чувствами, которые они вызывали, то схожестью обстоятельств. С того самого дня, как Джорджина Бассингтон-Хоуп решила воспользоваться ее услугами, Мейси постоянно думала о паутине связей, опутавшей общество богатых и влиятельных, о тех, кто жаждет добиться высокого поста, и тех, кто помогает им его получить, о тех, кто мечтает о чем-то так страстно, что готов заплатить любую цену, и тех, кто готов предоставить им желаемое.

И разве можно спорить, что художник обладает необычайным влиянием? Достаточно взглянуть на плакаты Ника Бассингтон-Хоупа. Именно его дар заставлял людей думать определенным образом, совершать определенные поступки. Перед тем как окончательно заснуть, Мейси вспомнила группу студентов, сгрудившихся перед листовкой на стене вокзала в Кембридже осенью 1914-го. Листовка призывала выполнить свой долг перед страной и королем «ПРЯМО СЕЙЧАС, ПОКА НЕ ПОЗДНО!». Мейси беззастенчиво подслушала, как молодые люди обсуждают призыв, который восприняли как прямое руководство к действию и, решив, что это будет «забавно», ушли со станции прямо на призывной пункт. Вот какова была сила листовки, и в ответе за нее именно Ник Бассингтон-Хоуп. А сама Мейси? Нет ли ее вины в том, что она обеспечила себе отдельную квартиру, в то время как Билы пытаются разделить жилье, пищу и жалованье одного добытчика сразу на две семьи?

На следующий день Мейси приехала в контору не в лучшем настроении. Встала она рано, из дома вышла еще до шести утра, и все для того, чтобы, подъехав к дому Билов по узкой вымощенной булыжником улице, увидеть серый санитарный фургон. Она припарковалась прямо за ним, когда из дома вынесли трех детей, завернутых в красные одеяла. Вместе с ней на эту сцену глазели соседские ребятишки, которые немедленно спрятали носы в воротники и заверещали:

Зараза — вон,

Меня не тронь!

Зараза — вон,

Меня не тронь!

Из дома вышел Билли и погрозил мальчишкам кулаком — те бросились врассыпную. Лицо у помощника Мейси было серым, под стать фургону, в который как раз бережно укладывали его среднего сына вместе с двумя детьми сестры Дорин. Повернувшись, чтобы вернуться в дом, он заметил Мейси.

— Не стоило вам приезжать, мисс. Вы и так здорово помогли нам ночью.

— Как дела? Про Лиззи новости есть?

— Я вернулся часа два назад, Дорин осталась в больнице. Им это не понравилось, но она не смогла уйти, очень уж Лиззи плохо. Лежат там эти бедные малыши, кроватка за кроваткой — ну где за всеми усмотреть!.. Хотя Лиззи, говорят, под особым наблюдением, из-за операции. — Билли потер глаза. — Ее прямо сразу оперировали, как только привезли — вот тут отрезали. — Он провел пальцем по горлу. — Гланды. И вкололи анти… чего-то там.

Мейси кивнула.

— И что говорят?

— Что все висит на волоске. Вообще не понимают, как она до сих пор жива… Такая маленькая. Сказали, что боялись потерять ее прямо в операционной, но она выдержала. Врачи чуть не свихнулись от удивления. В общем, как я сказал, все на волоске. А теперь и остальных забрали, один старший остался, у него никаких признаков. Инспектор сказал, все дело в том, что он повзрослее, школьник. Они вроде меньше болеют… как же это он назвал? — Билли наморщил лоб.

— Наверное, инспектор имел в виду иммунитет. А остальные просто не успели дойти до такой стадии, как у Лиззи. Подвезти тебя обратно в больницу?

Билли постучал носком ботинка о ступеньку.

— А как же работа, мисс? Мне же, наверное, в контору пора?

— Не беспокойся, — покачала головой Мейси. — Сейчас тебе важнее быть с женой, я довезу. Но будь готов к тому, что старшая медсестра скорее всего попытается тебя выставить, они не любят, когда родители торчат в больнице. Наша, к примеру, все время ворчала, как ей мешают родственники — и это в часы посещений! Ее даже врачи боялись… А на работу вернешься, когда сможешь.

Уже у больницы, выходя из машины, Билли повернулся к Мейси.

— Любой другой начальник давно выкинул бы меня за дверь за такие вот… выходные. Спасибо. Я этого не забуду.

— Да ладно, Билли! — вздохнула Мейси. — Постарайся почаще представлять Лиззи дома, такой же, как раньше. Не всматривайся в болезнь. Всматривайся в жизнь своего ребенка. Это лучшее, что ты можешь сделать.

Мейси одолевали прежние мысли. Происходящее вокруг только подстегивало их — по всему Лондону люди стояли в очередях за пособием или к фабрикам, на которых, по слухам, есть работа. А ведь как поговаривают, может стать еще хуже!

Кто-то из бедолаг хромал, у кого-то виднелись шрамы, по лицам многих было понятно, что они дошли до последней черты. Мужчины и женщины, которые не так давно были так нужны своей стране, теперь оказались без средств к существованию. Забытые герои, ведущие очередную битву.

Добравшись до конторы в окончательно расстроенных чувствах, Мейси подошла к телефону, позвонила в Скотленд-Ярд и попросила соединить ее со Стрэттоном.

— Да! — раздался в трубке запыхавшийся голос инспектора.

— Инспектор Стрэттон, мне бы хотелось встретиться и переговорить с вами. Не могли бы вы подойти в то же кафе, скажем, к половине одиннадцатого?

— Хорошо. Но надеюсь, дело важное.

— Важное? Вот и скажете мне при встрече, важен ли вам Гарри Бассингтон-Хоуп. — Мейси не стала дожидаться ответа и бросила черную блестящую трубку на рычаг.

Посмотрела сперва на наручные, потом на настенные часы. Через полчаса должна прийти Джорджина. Надо собраться перед встречей, которой Мейси боялась, потому что какая-то часть ее вовсе не желала успокаиваться, а, напротив, желала бросить с лицо гостье всю ярость, копившуюся в ней со вчерашнего вечера. И тут зазвонил телефон.

— Фицрой…

— Мейси!

— А… Здравствуй, Эндрю.

— Судя по голосу, ты не очень рада меня слышать.

Мейси отрицательно покачала головой, будто Эндрю Дин мог ее видеть.

— Нет, вовсе нет. Занята немного, вот и все.

— Ты всегда занята.

Зря он это сказал. Обидные слова в неподходящее время сыграли роль спички, поднесенной к сухому дереву.

— Да, Эндрю, вполне возможно. Возможно, умирающий ребенок стоит того, чтобы им заниматься, равно как и убитый художник. Возможно, тебе есть смысл вернуться к собственным делам и оставить меня наедине с моими.

— Это несправедливо, Мейси. Ты не единственный человек в мире, у которого есть важные дела, и далеко не единственный, кто часто сталкивается со смертью. Приезжай ко мне на работу — увидишь!

— Эндрю, я…

— Поговорим при встрече. Судя по всему, нам нужно многое обсудить.

— Ты прав.

— Тогда до свидания. По опыту знаю, что когда ты занята, разговора не получится. Позвоню в другой раз.

В трубке щелкнуло. В бессильной ярости Мейси швырнула ее на рычаг и потерла переносицу. Нет, не так представляла она себе решающее объяснение с Эндрю. Конечно, она понимала, что была чрезмерно, непростительно резка. Позволила тревоге за больного ребенка вылиться в скандал, который все равно ничего не решал. Но так или иначе, сейчас не время терзаться — впереди рабочий день.

Другая женщина ждала бы нового звонка и разговора, полного взаимных извинений, или позвонила бы сама, чтобы сказать, что раскаивается. А Мейси уже вовсю обдумывала свою собственную фразу. «Убитый художник». Она старалась оставаться нейтральной как можно дольше, говорила Билли, что версию о насильственной смерти они будут рассматривать только для того, чтобы подстегнуть расследование, и до этой минуты не высказывала своего личного отношения к делу. Возможно ли, что теперь, на волне гнева, у нее наконец-то сработала интуиция?

Эндрю Дин был забыт. Мейси склонилась над картой, готовясь к встрече с Джорджиной, которая и сама находилась под подозрением, несмотря на то что в первую встречу прижимала руку к сердцу, демонстрируя свои чувства.

Мейси готовилась сделать очередную пометку, когда телефон снова зазвонил. Сперва она решила не отвечать — не была готова к разговору с Дином, понятия не имела, что ему скажет, — однако звонивший не унимался, и она сдалась.

— Я страшно рада, что поймала тебя, — сказала леди Роуэн еще до того, как Мейси успела поздороваться.

— Леди Роуэн! Как приятно вас услышать. У вас все в порядке?

— Да. Хотя нет, не совсем, именно потому я и имела нахальство позвонить тебе на работу.

Мейси присела на стол, наматывая на пальцы телефонный провод.

— Перестаньте, никакое это не нахальство. Чем я могу помочь?

— По-моему, это я могу тебе помочь. Понимаю, дело не мое, наверное, не стоило звонить, но ты же меня знаешь: если что-то крутится в голове — не могу не поделиться! — Она помолчала, потом заговорила вновь: — Я видела тебя с этой девушкой, Бассингтон-Хоуп, и решила уточнить: вы близкие подруги?

— Нет, недавно познакомились. Меня пригласили к Бассингтон-Хоупам на чай в субботу, а когда погода испортилась, уговорили остаться на ночь.

— Еще бы!

— В каком смысле?

Леди Роуэн вздохнула.

— Я знаю Бассингтон-Хоупов долгие годы, с тех пор как они поженились. С первого взгляда — брак, заключенный на небесах, два художника встретили друг друга и так далее. Выглядит очень романтично. Однако я обязана тебя предостеречь.

— Насчет чего?

— Господи, как же трудно объяснить, чтобы не выглядеть сплетницей!.. Я просто хочу, чтобы ты знала, что это за люди, как они, если можно так сказать, действуют.

— Действуют?

— Да-да, сейчас я поясню — в конце концов, это мой долг, по крайней мере я буду знать, что попыталась.

— Слушаю.

— Бассингтон-Хоупы всегда отличались некоторой развязностью — и до женитьбы, и, разумеется, после. Их образ жизни подхватили и дети. Понятно, что закон они не нарушают и все-таки могут быть опасны. Не впрямую — они не агрессивны, — а из-за своей манеры использовать других. Я видела, как это происходит. Бассингтон-Хоупы словно коллекционируют людей, людей, которые им интересны. Даже художники могут устать друг от друга, понимаешь? Высасывают тех, кто им любопытен, а потом выплевывают и переходят к следующим.

— О Господи… звучит устрашающе.

— Нет, я не хочу сказать, что в них есть что-то зловещее, тем более сейчас, когда они так горюют, потеряв по трагической случайности сына. Я видела некролог. — Леди Роуэн перевела дух. — И они могут быть на редкость обаятельны, ты наверняка в этом убедилась. Но когда им с тобой больше неинтересно, когда они взяли все, что ты можешь им дать, они отбрасывают тебя прочь. С ними никогда не чувствуешь себя в безопасности.

— Понятно.

— Ты правда поняла, Мейси? Я не кажусь тебе старой клушей? Я просто встревожилась, ведь то же самое может случиться и с тобой. Конечно, ты невероятно умна и сама в состоянии почувствовать подобное отношение, но все-таки хотелось подстраховаться. Именно такого человека — интересного, способного рассказать что-то новое — Бассингтон-Хоупы могут попытаться втянуть в свой мир. А потом, стоит тебе поверить, что ты окружена близкими, вдруг обнаруживается, что интерес иссяк и друзья уже больше не друзья. Конечно, это не делает их преступниками, возможно, они даже не отдают себе отчета в том, что творят. Как я уже сказала, дети продолжили ту же линию, за исключением старшей — ей, наверное, сейчас лет сорок. Она вроде потеряла мужа на войне? Бедняжка. Помню, нас пригласили на праздник, когда ей исполнилось шестнадцать или семнадцать. В доме было полно народу — как кукол в кукольном театре, подумала я тогда, — и никого из ее ровесников. Зато пруд пруди ярких личностей — политиков, писателей, художников, профессоров… даже кто-то из королевской семьи.

— Мне кажется, я поняла. И уверена, что вы не стали бы волноваться без причины, леди Роуэн, так что благодарю за звонок — за откровенность и за заботу обо мне.

— То есть ты не считаешь, что я сую нос в чужие дела?

— Конечно, нет. Надеюсь, вы всегда будете предупреждать меня о подводных камнях. А этот разговор останется между нами.

— Я всегда тебе доверяла.

Мейси положила трубку и посидела, обдумывая услышанное. Предостережение леди Роуэн пролило свет на темные углы ее впечатлений от Бассингтон-Хоупов, на заброшенные пустыри, где взошли семена сомнений и недоверия. «Вот почему я не чувствовала себя в безопасности». Мейси стала зрителем для спектакля Бассингтон-Хоупов, постановки, которая шла, несмотря на омрачившую ее тень смерти. Она подумала о Нике с Джорджиной и поняла, как проявились в них черты характера, о которых говорила леди Роуэн. Ник использовал в картинах лица подлинных знакомых, не думая о том, что может обидеть или смутить их — хотя в большинстве случаев ему все прощали. А теперь Джорджина устраивает прием, полный «интересных» гостей, включая сомнительного политика, и подпитывается энергией приглашенных звезд.

К своему удивлению, Мейси даже ощутила к ней какую-то теплоту. Там, где леди Роуэн узрела любительницу использовать людей в собственных целях, Мейси видела человека, который отчаянно требует внимания. Возможно, потому, что прошлые успехи не играли для нее особой роли?

Мейси встала и начала мерить шагами комнату. Взглянула на часы. До прихода Джорджины надо хорошенько обдумать слова леди Роуэн. И впрямь очевидно, что в потомках Бассингтон-Хоупов расцвели разнообразные пороки. «Как и во всех нас», — напомнила она себе. Однако связаны ли эти пороки со смертью Ника? Вот в чем главный вопрос, вот что важно для того, чтобы построить уважительные отношения с Джорджиной. Мейси вспомнила давние слова Мориса, когда между ним и очередным клиентом возникла явная антипатия. «Да, этот человек мне не нравится, — сказал тогда учитель. — Однако я его уважаю. Надеюсь, что и он испытывает ко мне нечто подобное. Я давно пришел к выводу, что любить людей, с которыми мы вынуждены сотрудничать, вовсе не обязательно. А вот обоюдное уважение необходимо, равно как и терпимость к чужому мнению, и глубокое понимание особенностей характера».

Раздался звонок в дверь. Пришла Джорджина Бассингтон-Хоуп.

Глава 10

— Я была очень рада, когда вы пришли, Мейси. Боялась, что мы вам и так уже надоели. — Джорджина уселась в кресло возле газового камина. — Тяжелые времена бывают у всех, и Ник наверняка не хотел бы, чтобы жизнь остановилась. Еще и сказал бы: веселитесь на здоровье!

— Вечер вышел блестящий, повеселились на славу, — признала Мейси, вешая пальто клиентки на крючок за дверью. — А я смогла поговорить с друзьями Ника и познакомиться с Гарри. В общем, спасибо за приглашение. Чаю?

— Пожалуй, нет. — Джорджина огляделась. — А где сегодня ваш помощник?

Мейси подвинула стул, чтобы сесть поближе.

— У него серьезно заболели дети, пришлось остаться с семьей. Как только все наладится — вернется на работу.

— О Боже, сочувствую… Ну что — к Нику?

— Да. К Нику.

Мейси поразило, как легко Джорджина переключилась с разговора о семье Билли. Впрочем, может быть, ей просто не хотелось обсуждать тему болезни… и смерти.

— Итак, позвольте задать вам несколько вопросов, если не возражаете.

— Поехали. — Джорджина поерзала в кресле, скрестила руки на груди.

— Первым делом мне надо получить более полное представление об отношениях Ника с теми, кто был ему близок, и с теми, кто каким-то образом влиял на его жизнь. Начнем с работы и Стига Свенсона.

— Ну да, Стиг… — кивнула Джорджина. — Он поддерживал Ника с самого начала, почти с тех пор, как тот закончил Слейд. Сперва выставлял по одной картине — то на той, то на другой крупной выставке, и постоянно побуждал его совершенствовать мастерство. Именно Стиг помог Нику съездить в Бельгию, а потом, после войны, в Америку.

— Как помог? Деньгами? Связями?

— И тем и другим. Стиг верил, что талант можно вырастить, особенно если не спускать с него глаз. Он великолепно разбирается в своей работе и умеет предложить каждому клиенту то, что не только в точности соответствует его вкусам, но и становится прекрасным вложением капитала. Знает и рынок, и «своих» художников.

— Понятно. А друзей Ника тоже он представлял?

— В какой-то мере да. Во всяком случае, они то и дело мелькали в галерее и знают Стига долгие годы.

— Как мистер Свенсон отреагировал на то, что Ник завербовался в армию?

— О-о, ярость викингов! Пыхтел и плевался огнем из-за того, что события вышли из-под контроля и замаячила угроза потерять деньги. Кричал Нику, что тот портит себе жизнь и карьеру, да еще на пороге славы, как так вообще можно… Но когда это привело к такому сногсшибательному рывку в работе, Стиг спал и видел, как выйдет с этим на рынок и продаст по максимальной цене.

— То есть Свенсону общение с Ником было выгодно?

— Более чем. Он вообще умеет делать деньги на чем и на ком угодно.

Мейси кивнула, встала, подошла к окну, постояла там и вернулась к камину, чтобы задать следующий вопрос.

— Джорджина, мне очень важно знать, что на самом деле творилось в душе у вашего брата. — Она дотронулась рукой до груди. — Я понимаю, война серьезно потрясла его — да и могло ли быть иначе? Но возможно, вы вспомните какие-то разговоры, которые дали бы мне более полное представление о том, как он себя чувствовал.

— Это обязательно?

— Мм… да. Для установления мотивов убийства необходимо мысленно слиться с жертвой настолько тесно, насколько возможно. Таков мой метод.

— Ясно.

Джорджина молча потерла руки; Мейси немедленно наклонилась и прибавила огонь в камине.

— Сказать, что Ник потерял на войне невинность, значит, сказать слишком мало, — начала наконец Джорджина, — однако примерно так оно и произошло.

— Что ж, понятно, — мягко отозвалась Мейси. — Продолжайте.

— В первый раз — когда его ранили — все еще было не так плохо, хотя и это он перенес достаточно тяжело. А вот возвращение его просто добило.

— Расскажите сперва о ранении.

— В плечо, шрапнелью. Ника, естественно, отправили в тыл. Кроме того, он отравился газом и… — Она тряхнула головой. — Не то чтобы он стал неуравновешенным, как контуженые, о которых я писала, но что-то в нем надломилось. Потом его привлекли к работе над пропагандой. Отказаться не было возможности.

— А если поподробней насчет надломленности? Не проскакивало ли в ваших разговорах что-то конкретное?

— В то время он больше молчал, хотя иногда, конечно, проскакивало, если у кого-то было желание слушать.

— И что?

— Разные истории. — Джорджина прищурилась, словно вглядываясь в прошлое. — Ник стал свидетелем жутких происшествий. Как и все мы в общем-то. Но у него все было как-то страшнее. Он почти не говорил об этом, но я-то знала, что он помнит…

— С вами все в порядке? — обеспокоилась Мейси, заметив, что клиентка как-то осела на кресле.

Джорджина кивнула.

— Будучи художником, Ник видел любое событие как картинку, сюжет. Понимаете? Вот рядом с ним умирает солдат, а в то же время в небе над битвой парит маленькое пятнышко — жаворонок. Это трогало и волновало его — неоднозначность каждой минуты.

Мейси промолчала, ожидая продолжения.

— Ник рассказывал, что наблюдал случаи невероятной жестокости — и тут же, словно другую сторону медали, невероятного же самоотречения, что трогало его до глубины души. — Джорджина подалась вперед. — Одну историю я даже включила в статью. Вы никогда не прочли бы ничего подобного в «Таймс», а вот в американский журнал ее взяли. После серьезной перестрелки человек, которого Ник толком и не знал, так как сам только что попал на фронт из учебки, совершенно потерял разум — бегал из стороны в сторону, дергался… Ник был уверен, что остальные проникнутся к нему сочувствием, но нет — все случилось ровно наоборот. — Джорджина помолчала, словно тщательно подбирая слова. — Кто-то обозвал его симулянтом, другой сказал: «И куда мы его теперь, парни?»; в конце концов было решено отправить бедолагу при свете дня проверять провода. Он поковылял к линии связи, где его тут же снял вражеский снайпер.

Мейси покачала головой и уже хотела что-то сказать, когда Джорджина продолжила:

— И это не все. Тело притащили обратно, повесили на столб у траншеи, и солдаты использовали его как мишень для тренировок, выбив пулями буквы НБД у него на спине. В официальной прессе о таком не прочтешь.

— НБД?

— Неустойчивый боевой дух.

Мейси сглотнула вдруг заполнившую рот солоноватую слюну.

— Вы сказали, что Ник не очень знал жертву, а как насчет тех, кто придумал столь жестокое развлечение, или их командира?

— Наверное, кого-то он мог знать, — нахмурившись, попыталась сообразить Джорджина. — Помню, однажды он сказал, что это ужас, как меняет людей война, что она порождает анархию и страшно подумать, какие жуткие вещи люди — солдаты — могут совершать просто от страха.

— Какого страха?

— Страха оттого, что их товарищ так дико изменился. Ник всегда говорил, что ему интересно показать общность людей, как они похожи, что их объединяет. И вот напуганные люди — вроде этих солдат — видят, что с каждым из них может случиться такой же кошмар. И им хочется избавиться от него, уничтожить его. Психология толпы.

— Ник ничего не рисовал по мотивам этих событий?

— Уверена, что рисовал. Я искала что-нибудь подобное, когда приезжала в вагончик после смерти Ника. Однако нашла только общие наброски на тему войны, которые и вы наверняка видели.

— Я бы не назвала их общими.

— Да.

Мейси взглянула на часы и снова села рядом с клиенткой.

— А примеры сопереживания? Ник рисовал что-нибудь на эту тему?

— Честно говоря, я просто уверена, что существует целая подборка работ, которых мы не видели. Ник хранил эти наброски и эскизы в безопасном месте, потому что они послужили материалом для большой картины, которую мы не можем найти, — для триптиха.

Порывшись в своих записях, Мейси поняла, что продвинулась вперед.

— К работе Ника мы вернемся в следующий раз, а сейчас еще несколько вопросов. Спрошу прямо: Ник в последнее время ни с кем не ссорился? Я помню, я уже об этом спрашивала, но мне необходимо переспросить.

— Ну, несмотря на соседство в Дандженессе, ребята — Квентин, Алекс и Дункан — уже не так близки, как когда-то. Похоже, они разбегаются все дальше и дальше. Насколько я поняла, Дункан и Квентин переезжают в среду. Наверное, собираются, пакуют вещи. А Ник в последнее время вообще от всех отдалился, что, впрочем, типично для художника, готовящегося к большой выставке.

— А в семье?

— Ник часто ругался с Гарри. Вы, наверное, и сами уже догадались. Гарри у нас этакий мужчина-мальчик, и мальчик в нем постоянно одерживает верх. А еще он играет, причем имеет гнусную привычку проигрывать, а потом приходить к нам с Ником за помощью. К Нолли обращаться бессмысленно. В последний раз Ник устроил Гарри порядочную выволочку за то, что тот вляпался в крупные неприятности.

— Что вы называете крупными неприятностями?

— Несколько сотен фунтов.

— Но помог?

— В последнее время его картины продавались по высокой цене. С тех пор как Ник погиб, Гарри являлся ко мне дважды. Я аккуратна с финансами и удачно инвестировала бабушкино наследство, а потом вовремя вытащила деньги, так что не желаю выбрасывать все на Гарри. Хотя помогла ему совсем недавно.

— А где он работает?

— В разных клубах — «Кит-Кат», «Трокадеро», «Эмбасси»… Знаете?

Мейси не знала.

— Мне очень надо с ним поговорить, вы не дадите адрес?

— Да у меня его и нет.

— Ясно. А список клубов написать сможете?

— Это пожалуйста. Честно говоря, Гарри всегда появляется сам, когда ему что-нибудь понадобится.

Мейси просмотрела несколько заметок.

— А как насчет Ника и Нолли?

Джорджина вздохнула.

— Как вы знаете, с Нолли порой трудно. Так было не всегда, хоть она и отличалась от всех нас. Нолли обожала Годфри, своего мужа, и полностью погрузилась в обожествление его памяти.

— Да, она мне говорила.

— Это и вправду очень грустно. Он был неплохим парнем, пусть и излишне мягким. Мы все шутили, что задача Нолли — привнести в семью здравый смысл, нарожать нам фермеров, бухгалтеров и адвокатов. Если вдуматься, ей нелегко быть одной из Бассингтон-Хоупов… Знаете, после возвращения Ника они одно время были очень близки.

— Неужели?

— Да-да. Я была далеко, и Нолли почти каждый день навещала Ника в больнице, а потом поселилась в Лондоне, чтобы приглядеть за ним, когда он начал работать в Информационном бюро. Наверное, то, что Ник был рядом с Годфри, когда тот погиб…

— Ник был рядом с мужем Нолли?

— А вы не знали? Я думала… в общем, да. Годфри уже служил в полку, когда там появился Ник — чистой воды случайность, бывает такое. — Джорджина нахмурилась. — Страшно жаль, что потом Нолли и Ник рассорились и даже не попытались сгладить свои разногласия.

— Разногласия из-за чего?

— Я все время пытаюсь понять, когда они начали расходиться. Помню, Нолли страшно невзлюбила работы Ника, требовала, чтобы он перестал постоянно думать о войне.

— И когда это было?

— Незадолго до отъезда Ника в Америку они уже цапались, как кошка с собакой. Точно, именно тогда, я даже помню, как Нолли сказала за обедом, когда Ник отплыл: «Надеюсь, с проклятой войной покончено, и его воображение захватят индейцы и ковбои». И папа с ней согласился. Папа всегда за нее. Она старшая, и он вечно ее защищает, старается понять все ее недовольства, хотя, на мой взгляд, в итоге понимает не больше остальных… Мейси?

— Простите Джорджина, я слушаю, просто в то же время обдумываю ваши слова… А вы с Ником? Не ссорились незадолго до его смерти?

— Конечно, нет. У нас бывали мелкие разногласия, разные мнения насчет пьесы, которую мы посмотрели, или заметки, которую прочли в газете, но мы все равно оставались очень близки. Никогда не враждовали.

Говоря все это, Джорджина размеренно водила ногтями одной руки по пальцам другой.

— Осталось всего два-три вопроса. Ник с кем-то встречался? Была у него дама сердца?

— Какое старомодное выражение — «дама сердца»! — улыбнулась Джорджина. — Ник почти полностью принадлежал работе, а когда отвлекался, погуливал то с одной, то с другой, ни к кому особо не привязываясь. Если нужно было сходить на вечеринку, какая-нибудь девица всегда оказывалась под рукой. Именно какая-нибудь — я не запомнила ни одной, все это было несерьезно.

— А что вы знаете о Рэндольфе Брэдли?

Джорджина пожала плечами, глядя в сторону, и Мейси заметила на ее щеке легкий румянец.

— Типичный американский делец. Мешки денег, которые он умеет не только заработать, но и удержать — настоящий талант, учитывая, что там, за океаном, дела, по слухам, еще хуже, чем у нас. Брэдли — давний клиент Стига — начал коллекционировать работы Ника много лет назад. Насколько я поняла, у него галерея прямо в доме — миллионеры любят хвастаться друг перед другом своими приобретениями.

— Серьезно?

— Честное слово! Я слышала, Брэдли ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемую картину.

— А триптих он желал?

— Да, но когда он найдется, мы его не продадим. Ник был против. После его смерти Нолли ухватилась за мысль избавиться от всего разом. Что странно — она всегда считала, что картины Ника надо скрыть от людей. Уверена, не последнюю роль в такой резкой перемене мнения сыграл нависший над поместьем финансовый кризис. Плюс тот факт, что картины уедут за океан. Как я уже говорила, она ненавидит работы Ника о войне, считает, что их нельзя выставлять в Британии и вообще в Европе.

— Ясно. — Мейси снова посмотрела на часы. — Последний вопрос — во всяком случае, на сегодня. Вы намекали, что, если Ника убили, ваша жизнь тоже в опасности. Что заставило вас так думать?

Джорджина тряхнула головой.

— Интуиция, страх… Мы с Ником делали одну и ту же работу, для нас важны были одни и те же вещи. Мне не хотелось просто играть словами, хотелось в точности описать все, что я видела во Франции. А Ник пытался достичь того же с помощью кисти, будь это красота природы или жестокость людей и зверей.

— Да, я заметила.

— Как вам кажется, его все-таки убили? — Джорджина требовательно смотрела на Мейси.

— Многие факты говорят, что патологоанатом прав, и смерть наступила в результате несчастного случая. Однако сердцем, — Мейси приложила руку к груди, — я чувствую то же, что и вы: правда не так проста и очевидна. Что ж, за утро мы сильно продвинулись вперед. В среду я снова съезжу в Дандженесс, но прошу вас никому об этом не говорить. Кроме того, хочу еще раз зайти в галерею, а также нанести визит мистеру Брэдди. К сожалению, я не смогу больше притворяться, что испытываю к Нику случайный интерес. Рано или поздно люди, не относящиеся к вашей семье, тоже поймут, что я расследую его гибель.

— И чего вы планируете достичь этими визитами?

Мейси побарабанила ручкой по карточкам.

— Если Ник всю жизнь предпочитал выражать одну только правду, на свете множество людей, которых тронуло его искусство. Часть из них благодарна за просвещение, но, как научила Ника служба в армии, люди не всегда рады видеть жизнь такой, как она есть, особенно если самих себя им показывает суровый и честный художник. Мне очень любопытно узнать, что о работах Ника думало его ближайшее окружение — друзья, коллеги. Потому что, если он стал жертвой преступления, более чем вероятно, что он знал своего убийцу. И тогда вы тоже его знаете.

— Простите за опоздание, инспектор. Предыдущая встреча немного затянулась. — Мейси размотала шарф и повесила его на спинку стула, Стрэттон уже сидел напротив, попивая чай. — Еще чашку?

— Нет, спасибо.

— Тогда подождите чуть-чуть, принесу себе.

Мейси вернулась с чашкой крепкого чаю и тарелкой тостов с джемом.

— Итак, мисс Доббс, что на этот раз?

— Я уже благодарила вас, инспектор, за то, что вы поддержали решение мисс Бассингтон-Хоуп прибегнуть к моей помощи — хотя, как мы установили, вашей целью было просто чем-нибудь ее занять. Однако недавно мне стала известна любопытная информация. Разумеется, ваше расследование — не мое дело, но все-таки поставлю вас в известность: я обнаружила, что вы с еще одним типом из «летучего отряда» следите за Гарри Бассингтон-Хоупом.

— А ведь говорил я им, что вы докопаетесь, — покачал головой Стрэттон.

— Кому говорили — Вэнсу?

— И что имя запросто узнаете, тоже говорил.

— Так кто же придумал высадить Дорис из машины практически у всех на виду?

Стрэттон только вздохнул.

— Выходит, вы узнали, что мы интересуемся юным Гарри.

— И, полагаю, вы объясните мне этот интерес, инспектор. Потому что меня втянули в вашу работу, даже не поинтересовавшись, согласна ли я!

— Гарри Бассингтон-Хоуп связался с очень неподходящими людьми. Неподходящими — еще мягко сказано. История типичная: музыкант, весь такой не от мира сего, любит проводить время на скачках или за карточным столом, увлечение быстро входит в привычку, а азарт игрока с помощью типов, с которыми он знакомится в клубах, все глубже заводит его в долги к людям, которым лучше все отдавать вовремя.

— И как это связано с его братом?

— Дойду и до брата, хотя прямой связи пока не наблюдается, если не считать, что старший Бассингтон-Хоуп время от времени вытаскивал младшего из передряг. Нет, причина того, что мы работаем в связке с другим отделом, с Вэнсом, — найденный пару месяцев назад труп еще одного мечтателя — того же типа, что и наш трубач, — который, по нашим данным, должен был тому же человеку, что и Гарри.

— Значит, Гарри — наживка, на которую предстояло попасться крупной рыбе?

— Да. Поэтому мы просто следим и выжидаем.

— И все-таки, инспектор, нет ли тут связи со смертью художника?

— Ник Бассингтон-Хоуп, насколько мы установили, споткнулся и упал с собственных лесов. Но время поджимало, и меньше всего нам нужна была его безумная сестрица, потрясавшая своими связями в парламенте и никак не желавшая поверить, что ее обожаемый, непогрешимый братец убился из-за собственной неуклюжести. Бегала бы как ненормальная, в поисках убийцы и испортила бы нам несколько месяцев серьезной работы.

— А если все-таки несчастный случай ни при чем?

— Вы имеете в виду наших клиентов? Нет, Николас им был не интересен. Эти преступники далеки от мира искусства.

— А чем они занимаются?

— Собирают дань с клубов, прячут краденое — золото, бриллианты. Просматривается связь с ограблениями банков. Хотите — назовите их криминальными баронами Лондона. Пирамида, в основании которой мелкие сошки, таскающие по паре фунтов то тут, то там, а на вершине те, кто правит бал.

— Ясно…

— Что вам ясно?

— Ну как же… ясно, почему вы стараетесь не открывать карты, хотя я была бы рада, если бы неделю назад вы были более откровенным.

— Должен сказать, — вздохнул Стрэттон, — что с задачей утихомирить Джорджину вы справились блестяще.

— Разве?

— Да. Я уверен, что скоро мы засадим за решетку всех, кто дергает за ниточки. Надо только не спускать глаз с Гарри, и настанет миг, когда мы возьмем их всех тепленькими, прямо на месте преступления.

— Хм…

— Что это вы хмыкаете, мисс Доббс?

— Нет, ничего. Ничего, инспектор. — Мейси допила чай, доела тост и потянулась за шарфом. — Кстати, как там Дорис?

— Думаю, какое-то время ей придется отдохнуть. Женщины вообще не слишком подходят для розыскной службы.

Мейси встала так резко, что ножки стула с визгом проехались по полу.

— Я бы не списывала Дорис со счетов, инспектор. Женщина способна подметить такое, что пропустит любой из вас.

Мейси нашла Билли и Дорин в приемной больницы.

— Как мальчики? Как Лиззи? — спросила она еще на ходу, разматывая шарф и снимая перчатки.

Билли обнимал Дорин, поддерживая ее. Лица у обоих были усталыми, под глазами темнели мешки.

Билли покачал головой.

— Мы провели тут всю ночь — то одно, то другое. Старший дома, с сестрой Дорин, бодр и весел, остальные — наш Бобби и двое детей Джима и Ады — не так уж плохи. А вот Лиззи… как я уже говорил, все висит на волоске. Только мы хотели пойти ее проведать, как нас выставили, говорят, дело срочное.

Мейси кивнула и огляделась вокруг в поисках медсестры или врача.

— А они не объяснили, в чем срочность?

— Да на бедной малышке места живого не осталось. Хотят, наверное, вколоть ей очередную порцию этого анти… — Билли запнулся, — как его там. И дело не только в том, что ей трудно дышать, или в сердце, или в почках. Дело в том, что она вся больная. И борется за жизнь, Господи помилуй, все еще борется.

— Попробую что-нибудь узнать. — Мейси погладила Дорин по плечу, кивнула Билли и пошла разыскивать медсестру. Но не успела она дойти до двери приемной, как туда вошел врач.

— Вы — миссис Бил?

— Нет, — ответила Мейси. — Мистер Бил работает у меня. Я служила медсестрой, так что понимаю серьезность ситуации. Именно я привезла сюда ребенка.

— Господи, если бы вы знали, как тяжело бывает с родителями! Особенно из Ист-Энда — ни бе, ни ме…

— Нет, не знаю! — вспыхнула Мейси. — Родители — такие же люди, как и все, но они взволнованы и напуганы и полагаются на вас, на ваше сострадание и откровенность. А теперь, если хотите, можете перечислить мне подробности, а с родителями я объяснюсь.

— Простите, я вовсе не имел в виду… Ночью поступило очень много детей. Половина из них истощены от недоедания, потому что отцы не могут найти работу, и ситуация становится все хуже. У них просто нет сил побороть болезнь.

Заметив, какое восковое у врача лицо, как он потер пальцами виски, Мейси смягчилась, осознав, что разговаривала слишком резко, еще не остыв от предыдущей встречи со Стрэттоном. Такие лица она видела несколько лет назад во Франции, хотя те врачи пытались побороть смерть от боевых ранений, а не от болезней, расцветших среди нищеты и упадка.

— Как себя чувствует Лиззи Бил?

Доктор вздохнул.

— Хотел бы я сказать вам что-нибудь обнадеживающее. Совершенно непонятно, как этот ребенок еще жив. Судя по всему, болезнь долго себя не проявляла и развивалась до тех пор, пока не обрушилась на бедную девочку, как обветшавшая кирпичная стена. Мы начали с немедленной трахеотомии, тонзилэктомии и аденоидэктомии, даем антитоксин. Организм борется за функционирование важнейших органов. Больше мы ничего сделать не можем — только ждать, наблюдать и создать для нее условия получше.

— А прогнозы?

— Каждая минута ее жизни — очередная монета в копилку. Но я даже не могу обещать, что она доживет до утра.

У Мейси появился ком в горле.

— А остальные дети?

— Их привезли вовремя — ранняя стадия, так что, думаю, поправятся.

— Можно родителям навестить Лиззи?

Врач покачал головой.

— Правила у нас строгие, сами знаете. Старшая медсестра с меня самого шкуру спустит, если выяснит, что я пустил родных в неположенное время.

— Доктор, я прекрасно знакома со старшими медсестрами и их повадками, у вас есть все основания бояться. Однако ребенок цепляется за жизнь, а родители — за тонкую ниточку надежды. Неужели им нельзя побыть вместе хотя бы несколько минут?

— Ох, и влетит мне из-за вас, — снова вздохнул врач. — Ну ладно. Зовите.

Медсестры укоризненно качали головами при виде врача, ведущего Билов по коридору — сперва в небольшой бокс, где им было велено помыть руки и надеть маски, а потом в палату для особо тяжелых больных. Там рядами выстроились казенные железные кроватки, на каждой лишь простыня да суровое одеяло, прикрывающее горящее от жара тельце. Вонь антисептика перебивала другой омерзительный запах — запах смерти, поджидающей новую жертву.

— Постерегу в коридоре, на случай если появится старшая медсестра, — сказала Мейси. — Приму на себя ее гнев, если она заметит, что мы нарушили правила.

Врач кивнул и только собрался проводить Билов к Лиззи, как Мейси шепнула им:

— Не бойтесь до нее дотронуться. Возьмите за руку, скажите, что вы здесь, разотрите ноги. Дайте ей вас почувствовать. Это очень важно.

Мейси вышла из больницы через полчаса, оставив Билов, которые хотели попытаться навестить Бобби, прежде чем ехать домой. Билли настоял на том, что завтра утром выйдет на работу. По дороге в Ритц, где она собиралась встретиться с Рэндольфом Брэдли, Мейси решила, что визит Стигу Свенсону нанесет завтра, перед поездкой в Дандженесс. Если с ней в галерее будет Билли, она сможет потолковать со смотрителем. Тем более что Мейси не хотелось приезжать на побережье слишком рано. Нет, там надо появиться на закате. И подождать.

Глава 11

Клерк с тщательно напомаженными, зачесанными назад волосами сдвинул черепаховые очки на кончик носа и уставился на визитную карточку Мейси.

— Так вы говорите, мистер Брэдли вас не ожидает?

— Нет, но я убеждена, что он примет меня, как только прочтет, зачем я приехала. — Она потянулась за визиткой. — Разрешите, я напишу несколько слов на обороте. У вас есть конверт?

Мейси что-то нацарапала на карточке, положила ее в конверт и вернула клерку вместе с монетой.

— Уверена, вы сможете устроить так, чтобы Брэдли прочел это прямо сейчас.

Молодой человек коротко кивнул и удалился. Через двадцать минут к Мейси, ожидавшей в фойе, подошел высокий, около шести футов ростом, видный мужчина лет сорока пяти, одетый в безукоризненно сшитый английский костюм. Небесно-голубой платок продуманно выглядывал из нагрудного кармана, гармонируя с галстуком. Туфли сияли. Обаятельная улыбка, сияющие глаза. Сразу видно: преуспевающий делец, человек, который изо всех сил культивирует в себе «английскость», хотя чересчур свободные манеры все равно выдают в нем уроженца иных земель.

— Мисс Доббс? — Он вытащил руку из кармана и протянул Мейси. — Рэндольф Брэдли.

Мейси улыбнулась. До сих пор она встречала только одного американца, Чарлза Хейдена, врача, друга Саймона. Тот же расслабленный стиль, несмотря на напряженную работу.

— Очень любезно с вашей стороны увидеться со мной, мистер Брэдли.

Тот огляделся, подыскивая место для разговора с глазу на глаз.

— Вон там мы пьем кофе.

В столовой официанты накрывали к ленчу. Без малейших колебаний Брэдли подошел к столу, подождал, пока официант отодвинет стул для Мейси, и, усевшись, заказал большую чашку кофе.

— Итак, мисс Доббс, вы хотели побольше узнать о моем интересе к работам Ника Бассингтон-Хоупа?

— Да. Когда он — и его картины — впервые попали в поле вашего зрения как коллекционера?

Брэдли полез во внутренний карман пиджака, достал пачку сигарет и зажигалку.

— Можно задать свой вопрос прежде, чем я скажу что-либо в ответ на ваши? Вы работаете на ребят в голубом?

— Что, простите?

— На полицию?

— Нет. Я частный детектив, как было сказано в записке и отпечатано на визитной карточке.

— Тогда на кого? Кто вам платит?

— Джорджина Бассингтон-Хоуп попросила меня провести собственное расследование гибели брата. Ей кажется, что многие вопросы так и остались без ответа. Для того чтобы окончательно пережить потерю и строить жизнь дальше, мисс Бассингтон-Хоуп прибегла к моим услугам.

— И вы решили расследовать меня…

— Мистер Брэдли, — улыбнулась Мейси. — Вы видный коллекционер произведений мистера Бассингтон-Хоупа, он наверняка проводил с вами много времени, ведь любой художник постарается, чтобы покупатель был доволен, разве нет?

— Суть вы уловили, — кивнул Брэдли. — Ник никогда не был дурачком и понимал, откуда берется хлеб с маслом. Может, он и жил в вагончике на берегу — я никогда там не бывал, но много слышал об этом, — однако торговать умел.

— В каком смысле?

Американец кивнул официанту, который появился у их стола с серебряным кофейником, молочником и сахарницей, и не произнес ни слова, пока тот не отошел, разлив кофе по чашкам.

— Сливки?

— Нет, спасибо. Вы говорили о Нике, о его коммерческой жилке.

Брэдли сделал глоток.

— Большинство художников ничего не соображают в продажах. Отдают все в руки агентов, ребят вроде Свенсона. А Ник был заинтересован — заинтересован в моем интересе, понимаете? Он сам искал встреч со мной, мы много говорили и неплохо узнали друг друга.

— Ясно, — кивнула Мейси, поставив чашку на блюдечко.

— Что вам ясно?

Мейси кашлянула, непривычная к подобному, чересчур прямолинейному стилю разговора и смутившись при мысли о том, что точно такой же вопрос задавал ей недавно Стрэттон.

— Это просто фигура речи. Пытаясь понять натуру Ника Бассингтон-Хоупа, я пришла к выводу, что в нем было что-то от хамелеона. Художник — а не зря говорят, что художники оторваны от реальности очень впечатлительный человек, встретивший на войне ужасные вещи, но не побоявшийся их нарисовать. А еще он без страха изображал реальных знакомых. Поэтому, говоря «ясно», я просто имею в виду, что мне открылась еще одна, прежде незнакомая черта характера Ника. А если я не соберу все черты воедино, я не смогу помочь своей клиентке. Кстати, когда вы впервые узнали о картинах Ника? Почему решили собирать коллекцию? — без всякого перехода спросила она.

Брэдли затушил сигарету, потянулся было за следующей, но передумал.

— Непременно обращусь к вам, когда в очередной раз решу проверить кого-нибудь из потенциальных партнеров. — Он помолчал и продолжил: — Первым делом позвольте сообщить, что я тоже побывал на войне. К тому времени у меня уже был свой бизнес, но правительство завербовало меня советником по… скажем так, по всему на свете, пока первые пехотинцы не отправились за море в семнадцатом году. Я мог бы остаться в Штатах, однако предпочел лично посетить Францию, чтобы удостовериться, что работа выполнена на отлично. И оставался там до самого конца. Так что я разного насмотрелся, мисс Доббс, я знаю, что видели на войне попавшие туда мальчишки. А ведь здешние мальчишки пробыли там намного дольше наших.

Мейси не ответила — знала: на этой стадии разговора лучше всего дать собеседнику выговориться. Американец откинулся на спинку стула, его настороженность улетучилась. Он наконец-то вытащил вторую сигарету, подлил себе и Мейси кофе и, щелкнув серебряной зажигалкой с монограммой, прищурил глаз от тонкой струйки дыма.

— Свенсон предложил мне взглянуть на Ника, если не ошибаюсь, в двадцать втором. В галерее у него как раз висело несколько работ — разумеется, намного меньше, чем сейчас. Кроме них, Свенсон занимался старыми мастерами, которых скупал у семей, стоящих на грани банкротства. Меня он пригласил к себе одним из первых, я как раз был в Англии и тут же пришел в галерею, где убедился, что Ник — художник, которым я могу увлечься. Я ведь не из тех коллекционеров, что скупают все подряд. Нет, мисс Доббс, я беру только то, что мне действительно нравится. И тогда уж, — он посмотрел Мейси прямо в глаза, — ничего не пожалею. А работы этого парня мне понравились.

— Почему?

— Он сумел меня удивить! Писал просто и при этом — как там говорил Свенсон? — взвешенно. Ник не просто пугал зрителя кровавыми кишками, нет, он показывал… показывал… сущность! Да, сущность происходящего. И не шарахался от того, что видел на войне, вот что я сразу оценил, а добавлял чего-то такого…

— Истинности?

— Точно. Пытался добраться до истины.

— И вы начали его покупать.

— То тут, то там, как я уже сказал. Мне хотелось посмотреть на все, что он делал раньше, получить все, что он станет делать потом. Американский период — это, конечно, уход в сторону, но стиль все равно узнаваем, тем более не забывайте, там мои родные места, я знаю их вдоль и поперек.

— А как насчет последней коллекции? Насколько я помню, вы скупили ее целиком, не считая главной картины.

— Да. Заплатил, даже не видя. Я знаю, что беру, когда дело касается этого парня, а теперь, после его смерти, цена вообще подскочит. Хотя продавать я не намерен.

— Почему же насчет главной не договорились?

— Ник не захотел. Но я все равно ее получу, вот увидите. Пусть только найдут.

— Говорят, есть еще покупатель.

Брэдли только плечами пожал.

— Мелкая сошка. Нет, картина будет моей.

— А что вам о ней известно, кроме того, что она должна была состоять из нескольких частей?

— Ничего, Ник открыл мне только это, да я и сам подозревал…

— Почему?

— Посмотрите сами — он любил рисовать серии. Так что я уверен, что это триптих. Триптих о войне. Потому он мне и нужен.

Мейси никак не отреагировала, когда Брэдли, затушив сигарету, подался к ней, поставив локти на стол.

— Уверен, картина, чем там она в итоге ни окажется, стала квинтэссенцией — да, мне думается, я подобрал нужное слово, квинтэссенцией всех мыслей и чувств Ника о войне. Не забывайте, я видел, как он рос, менялся, пытался наладить свою жизнь с помощью искусства. Мне кажется, этой, последней картиной Ник прощался с прошлым, понимаете, он был готов шагнуть навстречу тому, что ждало его впереди, навстречу…

— Воскрешению? Перерождению? — предложила Мейси.

— Наверное. Да. Что-то подобное случилось с Ником в Америке. Но то стало скорее разведкой, краткой поездкой, а не переселением. — Брэдли кивнул. Помещение заполнилось людьми, пришедшими на ленч. — Еще вопросы, мисс Доббс?

— Еще парочка, если не возражаете. Мне хотелось бы знать, как давно вы сотрудничаете со Свенсоном? И каково это — с ним работать? Обещаю, все останется между нами.

— Со Свенсоном я познакомился перед войной, мы оба только начинали. Я как раз сделал первые деньги и желал побаловать себя. Когда я был мальчишкой, на нашей улице жил один сосед, настоящий джентльмен. — Брэдли ухмыльнулся, видя, что Мейси уловила намек. — Небогатый — у нас в округе богатых вообще не было, — но каждый день, уходя на работу, он оставлял дом в таком образцовом порядке, точно отбывал в Английский банк. Одежда его, хотя и не новая, была хорошего качества. Ничего о нем не зная, я считал его, как вы тут, в Англии, говорите, щеголем. Да, щеголем. И мне хотелось на него походить. Когда он умер, его семья продала все и уехала из города. И знаете что? Работал он на фабрике. Не в какой-нибудь шикарной конторе, а на обычной фабрике. И тратил жалованье на картины — картины разных-разных художников, начиная от таких, о которых никто никогда не слышал. Я тогда был очень молод, но все-таки купил парочку самых дешевых из тех, что мне понравились. Они и положили начало коллекции. К Свенсону я явился в девятнадцатом, когда жил в Лондоне, незадолго до отъезда домой. Приобрел у него кое-что, очень выгодно — в то время, после войны, вам тут было не до торговли, — и мы остались на связи. Мой бизнес пошел в гору, я стал проводить тут времени не меньше, чем дома. — Брэдли замолчал, потянулся было за очередной сигаретой, но передумал и, прежде чем продолжить, посмотрел Мейси прямо в глаза. — И хотя мы со Свенсоном сотрудничаем довольно давно, я уверен, он снял бы с меня последнюю рубашку, если бы мог. Мы уважаем друг друга, что не мешает мне ясно понимать, кто он такой. Жесткий бизнесмен, который прекрасно знает, что сейчас продается — а прямо сейчас хорошо продается европейское искусство, которое ваши герцоги, графы и принцы спешно достают с фамильных чердаков. Бог знает, откуда он их столько набрал, и только он, Свенсон, знает, что кому перепродать. Если где и есть сейчас кусок пирога с монеткой — в Лондоне, Париже, Риме, Генте или Амстердаме, — ищите в нем палец Стига Свенсона, не ошибетесь. — Американец встал и обошел вокруг стола, чтобы помочь Мейси отодвинуть стул. — Ник тоже видел его насквозь. Терпел, потому что знал, что Стиг всегда приведет покупателя, но следил за ним в оба глаза, как сокол.

Они вернулись в вестибюль.

— Спасибо, что не отказались от беседы, мистер Брэдли. Вы мне очень помогли, крайне любезно с вашей стороны уделить мне столько дорогостоящего времени.

— Счастлив познакомиться, мисс Доббс. — Брэдли протянул Мейси визитку. — Звоните, если что-нибудь понадобится. И конечно, — хохотнул он, — если найдете эту чертову картину! Я от нее не отступлюсь, заплачу семье столько, сколько они затребуют, и Нолли Бассингтон-Хоуп об этом знает. Она спит и видит, как бы поскорей отправить ее подальше из страны.

Мейси глубоко вздохнула, чтобы задать американцу еще один вопрос, но тот уже повернулся и зашагал прочь. Двигался он легко, однако так резво, что это здорово смахивало на побег.

Мейси с большим трудом пробивалась через нынешнее дело. Она чувствовала, что упускает какие-то ключевые моменты, и понимала, что никакие размышления на свете не облегчат ей задачу. Оставалось одно: планомерно работать, надеясь, что капля камень точит, хотя этот случай походил скорее на раковину, панцирь, который время и обстоятельства натянули на ясность и простоту. К сожалению, на планомерную работу не было времени. Конечно, следовало сразу начать с рекомендательного письма от Джорджины, свидетельствовавшего, что Мейси расследует смерть Ника с ее разрешения. Но Джорджина хотела скрыть истинную роль Мейси, потому и пришлось на первый разговор со смотрителем посылать Билли, вместо того чтобы расспросить его самостоятельно. С другой стороны, может, так оно и лучше, хотя завтра все равно придется с ним побеседовать.

По словам Джорджины, три лучших друга Ника все еще были в Лондоне, Алекс Кортман — так и вообще у нее дома. По дороге в Кенсингтон Мейси вдруг сообразила, что все трое переезжают, причем двое явно поправили денежные дела, хотя творения художников обычно покупают не из надобности, а из чистой любви к искусству. С другой стороны, думала Мейси, она уже убедилась, что на свете полным-полно людей, позволяющих себе предметы роскоши даже сейчас; наверное, они считают, что нынешнее время — самое удобное для пополнения коллекций по низким ценам. Мейси на ходу покачала головой, жалея, что слабовато разбирается в мире искусства.

Ник Бассингтон-Хоуп выбирал для проживания безлюдные места. Его прошлое походило на такую же безрадостную, бесплодную равнину, как те, среди которых он жил. У него бывали женщины — девицы, как назвала их Джорджина, — но истинной любовью всей его жизни оставалась работа. Кстати, от безденежья он тоже не страдал, иначе не вытаскивал бы Гарри из долгов. Джорджина подтвердила, что работы Ника продавались неплохо, один Брэдли вплел в его гнездо немало перышек, однако не могло ли тут быть иных источников дохода? И что связывало Ника и Гарри с человеком из машины, следившим за младшим братом? Мейси узнала его. Вряд ли Стрэттон прав, считая, что преступный мир, наложивший лапу на Гарри Бассингтон-Хоупа, не протоптал дорожку и к дому Ника.

Мейси припарковала «эм-джи», вышла и нажала на звонок. Открывшая дверь экономка проводила ее в гостиную и ушла за Алексом Кортманом.

— А, мисс Доббс, моя партнерша! Как приятно видеть вас снова!

Алекс протягивал Мейси руку. Сегодня, в габардиновых брюках, белой рубашке без ворота и кирпичного цвета вязаном свитере, он выглядел еще моложе. Галстука на нем не было; он вообще, казалось, не заботился о том, как выглядит, даже причесаться, судя по всему, не удосужился.

— Не уделите ли вы мне пару минут своего драгоценного времени, мистер Кортман?

— Разумеется!

Алекс махнул рукой в сторону кресла, а сам примостился на краю дивана. Мейси огляделась, прежде чем посмотреть ему в глаза. На вечере у Джорджины было столько людей, что она едва рассмотрела комнату, которая теперь показалась ей невероятно богемной, хотя и не столь причудливой, как фамильное гнездо Бассингтон-Хоупов. Кругом стояли антикварные предметы, наводившие мысль о старинных корнях, но вместо мрачных, плохо освещенных интерьеров гостя окружали висевшие на каждом окне светло-золотистые шелковые шторы. В одном из углов резная ширма была задрапирована восточными тканями, и на ней красовались маски со всех концов света.

Осмотревшись, Мейси решила, что комната ей нравится. Стены были светло-желтыми, карнизы и облицовка камина — белыми: сдержанные цвета, призванные служить лишь фоном для произведений искусства. Тут висели три картины брата хозяйки и еще несколько неизвестных Мейси художников.

— Чем же я могу помочь вам, мисс Доббс?

— Как вы знаете, по просьбе мисс Бассингтон-Хоуп я стараюсь выяснить обстоятельства смерти ее брата. Для этого я должна узнать как можно больше о его жизни. Вы были одним из самых близких друзей Ника, так что, наверное, сможете, — Мейси улыбнулась, — нарисовать картину его жизни, ответив на несколько моих вопросов.

— Конечно!

Алекс откинулся на спинку дивана — жест, зацепивший внимание Мейси. Ей показалось, что они с Алексом выступают на сцене, и он, прочитав собственные слова, ожидает от нее ответной реплики. Мейси тут же захотелось выбить его из колеи.

— Итак, все вы покидаете Дандженесс. Ник умер, Дункан переезжает в Хит, Квентин купил квартиру вместе с трижды разведенной дамой сердца, а вы проводите здесь все больше и больше времени. Вряд ли причиной послужила гибель Ника — слишком мало прошло времени. Переезды явно запланированы ранее.

— А так обычно и случается — все и сразу, — спокойно ответил Кортман. — Стоит одному выскочить из лодки, как остальные тоже спешат на берег. Дункан встречался со своей избранницей целую вечность, она, бедная, небось отчаялась ждать, когда он сделает ее честной женщиной. Потом Квентин ухватился за возможность сделать нечестной женщиной ту, что все еще расписана со своим третьим мужем, а я вдруг заметил, что все чаще и чаще живу здесь. — Он посмотрел в окно, потом на Мейси. — Наверное, скоро куплю себе квартиру.

— У всех вас неплохо идут дела?

Алекс пожал плечами.

— Работы Ника всегда хорошо продавались, а мы скорее всего просто ассоциировались с ним, поймали, так сказать, немного звездной пыли. Свенсон выжал все, что мог, из нашей дружбы. Проведете с ним побольше времени — наверняка услышите, как он толкует о «школе Бассингтон-Хоупа» и о том, как повлияло на нас творчество Ника.

— А оно повлияло?

— Нисколько. Мы все очень разные, но я, к примеру, не отказался от возможности подняться повыше, уцепившись за известность друга.

— На вечеринке вы сказали, что познакомились несколько лет назад.

— Да, в Слейде, — кивнул Алекс. — Честно говоря, в те времена я намного лучше знал Дункана, чем Ника и Квентина. Я чуть моложе остальных и вошел в компанию позже. Теперь это не играет никакой роли, однако в те времена я в полной мере чувствовал себя новичком. Потом мы вместе вступили в добровольческий полк, почти одновременно, что скрепило дружбу, хотя Ник, Дункан и Алекс все равно оставались чем-то вроде трио. Но когда доходит до переездов — что в Дандженесс, что оттуда, — стоит тронуться одному, как за ним подхватываются остальные.

— И кто стал первым?

— Ник. Именно он решил, что мы должны выполнить свой воинский долг. Тогда все только об этом и говорили — о долге. Беда в том, что мы оказались должны слишком много, во всяком случае, на мой взгляд. Старики вечно твердят молодым, что те обязаны исполнить свой долг, когда ничего не хотят делать сами.

— Бывает, — кивнула Мейси, уловив знакомое разочарование, которым так часто сопровождались разговоры о войне. Порой оно было вызвано кошмарами самой войны, но чаще — невозможностью объяснить себе, зачем она вообще понадобилась, почему те, кто бился за страну, теперь не нужны и брошены, во всяком случае, чувствуют себя таковыми. Не это ли отношение использовал Мосли на вечере у Джорджины? И не потому ли люди тянулись к нему, что им казалось: он знает ответы на их вопросы?

— Может быть, вы расскажете мне о службе в армии? Именно там вы по-настоящему узнали друг друга?

— Да, только не во Франции, а раньше, во время учебы. Мы все попали в разные места. Ник в итоге служил вместе со своим зятем. Сперва он не знал, как к этому относиться, а потом вроде бы даже полюбил его. — Кортман смотрел в окно, то на цветочные горшки, украшавшие подоконник, то дальше, на улицу. — Написал мне, что считал родственника мямлей, а тот оказался просто очень добрым парнем. Ник тяжело переживал, когда его убили.

— А вы знаете, как это случилось?

Кортман резко повернулся к Мейси.

— Как случилось? Вы не в курсе, что на войне люди стреляют друг в друга?

— Я имела в виду…

— Да понял я, о чем вы. Шутка. Когда говорят о войне, я всегда начинаю ерничать. Как погиб Годфри Грант? Фактически во время прекращения огня.

— То есть?

— Вы знаете, что такое рождественское перемирие? На самом деле, перемирия случаются довольно часто, особенно краткие — чтобы обе стороны успели выйти на поле боя, подобрать раненых, похоронить убитых. Представьте: люди, как муравьи, мечутся туда-сюда, пока какой-то самоуверенный офицеришка не позовет их всех обратно для новой схватки.

— Супруга Нолли убили во время перемирия?

— Да, насколько я понял. Точно не знаю, что стряслось — наверное, не успел вернуться на свою сторону до открытия огня.

— Ясно. — Мейси отметила что-то на карточке и заменила ее новой. — А теперь вернемся к Нику. Как проходила учеба? Он успевал рисовать?

— Никогда не видел его без блокнота. Поймите, мы — художники, блокнот всегда с собой, а Ник уже тогда собирался превратить наброски во что-то более существенное.

— Вы не продавали свои картины про войну?

— Мисс Доббс, я не закончил ни одной картины про войну. Свенсон может сколько угодно распинаться о школе Бассингтон-Хоупа — я лучше буду рисовать жизнь здесь и сейчас, чем оживлять кошмары каждый раз, когда берусь за кисть. В любом случае я только что получил новую работу. Промышленный художник — самое оно при нынешней жизни. — Он помолчал, тщательно подбирая слова. — То, что делал Ник, — своего рода экзорцизм. Он изгонял, выплескивал войну из своей души наружу, в мир. Каждый раз, когда у него рождалась новая картина, еще одно страшное воспоминание уходило в прошлое. А то, что какие-то денежные мешки приходили в восторг от этого выплеска темноты, — приятное дополнение, эдакая глазурь на торте.

— Что вы знаете о триптихе?

— Если вы в курсе, что это триптих, мы знаем примерно одно и то же.

— Как считаете, мог он стать последним из военных полотен Ника?

Кортман помолчал, размышляя, потом поднял глаза на Мейси.

— В общем-то да. Я не думал над этим в таких выражениях, но сейчас, когда вспоминаю, как Ник говорил о своей работе — хотя он никогда не говорил о ней ничего особенного, — мне тоже кажется, что это была последняя картина о войне. Великолепная догадка, мисс Доббс. Вы на редкость проницательны.

— Не я. Я только повторила вам предположение Рэндольфа Брэдли.

— Надо же! Того американского толстосума? Ну с другой стороны, кому и знать, как не ему, верно? Он буквально всего Ника скупил, картину за картиной. С ума сходил по этому триптиху — или что там на самом деле. Пришел в галерею, когда мы ставили леса… Кстати, поверьте на слово, мы знали, что делаем, леса вышли что надо, крепче не бывает.

— А чего хотел Брэдли?

— Отозвал Ника в сторону. Сперва бормотал негромко, похлопывал его по спине, словно старый приятель, нахваливал изо всех сил и все такое. А потом, после паузы, вдруг говорит: «Я не я буду, если не получу эту картину! А нет — так и твоей карьере, парень, конец!» Теперь, после смерти Ника, звучит и впрямь подозрительно. Хотя на самом деле — чем он мог навредить? Я тогда просто удивился, ведь обычно этот Брэдли — весь из себя джентльмен, словно решил показать нам, как должен выглядеть истинный британец.

— А дальше?

— Выскочил Свенсон, замурлыкал что-то умиротворяющее и всех помирил. Брэдли извинился перед Ником: мол, его работы вызывают сильные эмоции.

— А Ник что ответил?

— Вот тогда-то он и вытащил кота из мешка.

— Правда? — Мейси наклонила голову, демонстрируя легкое любопытство — отнюдь не волнение, вызванное словами Алекса.

— Улыбнулся, словно знал что-то, чего не знают другие, и произнес, очень спокойно… Я удивлен, что Джорджи вам не рассказала…

— А она знает эту историю?!

— Бога ради, она же там была! В общем…

— Она была в галерее, когда все это случилось?

— Ну да, пришла с Брэдли. — Алекс ухмыльнулся. — Только не говорите, что не знаете про Джорджи и Брэдли!

— Нет, не знаю, — покачала головой Мейси и вернулась к теме разговора, решив обдумать новость про Джорджину и американца позже. — Так какого кота вытащил из мешка Ник?

— Огласил свои намерения относительно картины — мы все считали ее триптихом, а там, возможно, и еще части были…

— И?..

— Он сказал, что такая работа не должна попасть в частную коллекцию, что он собирается подарить ее народу — передать в Тейт, или в Национальную галерею, или даже в музей войны в Ламбете, где раньше была психушка — подходящее место для музея войны, не находите? В общем, Ник объявил во всеуслышание, что это его дар погибшим на войне и тем, кто захочет снова повести нас в бой — чтобы мы не забывали, кто мы такие.

— Он объяснил, что имеет в виду?

— Да, пришлось, потому что Брэдли пристал к нему: «Ну и кто же мы такие, дьявол тебя забери?» Не очень вежливо, что там говорить, но Ник ответил совершенно спокойно, несмотря на то, что американец тратил состояния — целые состояния! — на его картины. Ответил без улыбки, с бесстрастным лицом, очень простыми словами: «Мы — люди». И вернулся к лесам, а мы с Дунканом, переглянувшись, за ним. У нас в руках был план, на котором Ник разметил, куда вбивать крючья для картины — или картин. В общем, все поворчали, да и разошлись по местам. Свенсон даже не прочитал Нику лекцию о том, откуда приходят деньги. Думаю, хотел переждать, когда все успокоятся, а после уже не успел…

Алекс откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и сидел так, пока Мейси не сказала мягко:

— Спасибо за бесценную помощь, мистер Кортман. — Она взяла черную сумку для документов и посмотрела на часы. — А теперь мне пора идти.

— Конечно. — Кортман поднялся с дивана. — Слушайте, наверное, мне не стоило лезть не в свое дело, в смысле, намекать вам на Джорджи и Брэдли. Не говорите ей… то есть, если у вас зайдет об этом разговор, не выдавайте меня.

— Разумеется. — Мейси протянула Кортману руку. — Последний вопрос, если не возражаете.

— Да?

— Джорджина и Ник не ругались перед его смертью?

— Черт, так и думал, что до этого дойдем. — Он вздохнул прежде, чем ответить. — Перед открытием у них действительно было несколько стычек. Ник переживал из-за связи сестры с Брэдли — тот ведь женат, понимаете, в Нью-Йорке у него супруга, которая не любит ездить в Европу. В день, когда мы собирались в галерею, чтобы ставить подмостки, я сидел в комнате для гостей вместе с Дунканом и слышал, как Джорджи и Ник орут друг на друга: ты, мол, — то, а ты — сё… ну как обычно. — Алекс пожал плечами. — Честно говоря, мне жаль Джорджину. Теперь, когда Ника не стало, представляю, как ей паршиво из-за этих ссор. Удивительно, что она к вам обратилась.

— Почему? — Мейси подошла к выходу, и Кортман потянулся, чтобы открыть ей дверь.

— Ну, если бы я был детективом, я бы точно обратил внимание на ее взрывной характер.

Мейси улыбнулась.

— Расследование — странное дело, мистер Кортман. События редко бывают такими, какими кажутся, а когда все очевидно, мы этого не замечаем. Я сохраню наш разговор в секрете; надеюсь, вы сделаете то же самое.

— Безусловно! Положитесь на меня, мисс Доббс, а снова понадобится помощь — обращайтесь.

— Да, чуть не забыла! Дункан и Квентин сегодня здесь будут?

Кортман покачал головой:

— Нет, они оба в Дандженессе. Дункан продает вагончик, к нему должен приехать покупатель — наверное, очередной одинокий художник. А Квентин все никак не упакует вещи. В общем, у обоих куча дел.

Мейси еще раз поблагодарила Кортмана и наконец уехала. У нее добавилось нитей, которые надо было разобрать и намотать на катушки. Она казалась себе ткачихой, стоявшей перед станком с мотками шерсти, каждый из которых готов стать частью общего узора, сплетенного из обстоятельств гибели Ника Бассингтон-Хоупа. Оставалось только натянуть основу, и челнок заснует туда и сюда, вверх и вниз среди нитей, пальцы ощупают ткань, чтобы не пропустить внезапную слабину или, напротив, слишком сильное натяжение.

Проезжая по улице, Мейси размышляла, почему Алекс Кортман был столь откровенен. Кроме того, ее очень заинтересовал тот факт, что оставшиеся два друга вновь уехали в Дандженесс. Это укрепило ее решение самой наведаться туда еще раз — и быть вдвое осторожнее.

Глава 12

Вечером, подъезжая к дому, Мейси миновала знакомый «остин-суоллоу». Заперев машину, она лицом к лицу встретилась с Эндрю Дином. В развевающемся пальто и со встрепанными от ветра волосами, он привычно улыбался, но за этой улыбкой чувствовалось нешуточное напряжение. Эндрю положил руку Мейси на плечо и поцеловал в щеку. Любой прохожий принял бы их за кузенов или близких друзей, даже не заподозрив той близости, которая когда-то отмечала их отношения, ныне идущие ко дну.

— Какой сюрприз, Эндрю! — Руками, дрожащими от предчувствия надвигающейся ссоры, Мейси нашарила ключи и пошла к главному входу. — Пойдем, я поставлю чайник.

Эндрю вошел следом за ней в фойе.

— Пора нам во всем разобраться, — сказал он, глядя, как она отпирает вторым ключом дверь квартиры.

Мейси кивнула и по привычке пощупала радиатор. Положила шляпу и перчатки на маленький столик, стянула плащ.

— Конечно, ты прав. Давай пальто. Проходи, располагайся.

Она приняла у Дина пальто и перчатки и положила их вместе со своим плащом на стул в кладовке.

— Выпьем чаю?

Дин, уже сидевший в одном из кресел, покачал головой:

— Нет, спасибо. Сомневаюсь, что наш разговор будет долгим.

Мейси кивнула, усаживаясь во второе кресло. Сперва она решила не снимать туфли, но потом, напомнив себе, что она дома и может вести себя как ей заблагорассудится, сбросила их и забралась в кресло с ногами, потирая заледеневшие ступни.

— Мне кажется, пора обсудить наши отношения.

Мейси не ответила, давая Эндрю возможность свободно выразить свои мысли. Когда-то давно она узнала от Мориса, что лучше всего позволить человеку, который решился сказать что-то важное, выговориться, не прерывая его. Перебить — значит, заставить собеседника ходить по кругу, начиная снова и снова. Она ведь сразу заметила, как нервничает Эндрю, и не хотела неловким замечанием превратить разговор в ссору — пусть Дин не думает о ней плохо, если это еще возможно.

— Когда мы только начали встречаться, я надеялся, что рано или поздно ты станешь моей женой. — Дин с силой сглотнул, и Мейси подумала, что он зря отказался от чашки чаю перед разговором. — Возможно, со стороны не скажешь, но я никогда не пользовался серьезным успехом у женщин, я не ловелас, что бы там обо мне ни говорили. Очень долго я ждал встречи с девушкой, которая в состоянии оценить, каково это — подняться с самых низов, вырваться из своего социального слоя. И мне показалось, что ты и есть та самая девушка. — Голос у него задрожал и Дин откинув волосы со лба, подался вперед. — Я видел, как важна для тебя твоя работа, но надеялся, что когда-нибудь наши отношения выйдут на передний план. А теперь не знаю, что и думать. — Он повернулся к Мейси, его глаза блестели. — Я был просто ошарашен твоим тоном, когда мы в последний раз говорили по телефону. Хотя и до того покупка квартиры, — он повел вокруг себя рукой, — словно бы указала мне мое место.

Мейси по-прежнему молчала, внимательно глядя на сидящего перед ней мужчину. Его слова не оставили ее равнодушной, пробудили в сердце жалость. Однако вместе с жалостью в душе росло еще одно чувство: сладкая боль облегчения, от чего Мейси было еще грустнее.

— Так что прежде, чем продолжить разговор, я хочу знать, есть ли у меня — у нас — хоть какое-то будущее, если я сделаю тебе предложение?

Несколько секунд Мейси не отвечала. Несмотря на то что она репетировала этот диалог ночами, ворочаясь с боку на бок и пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить все, что творилось у нее на душе, сейчас, когда дошло до дела, на нее навалилась беспомощность. И все-таки Мейси начала — негромко, взвешивая каждое слово.

— Эндрю, ты прекрасный человек, я всегда наслаждалась твоим обществом и по-прежнему рада нашим встречам… — Она помолчала. — Ох, как же трудно…

Дин открыл было рот, но Мейси покачала головой.

— Нет, пожалуйста, Эндрю, я должна объяснить тебе — так, чтобы ты понял. — Она закрыла глаза, подбирая слова. — После прошлогоднего срыва — а теперь я понимаю, что это был именно срыв — я изо всех сил старалась опять найти свою дорогу. И ты, и Морис считали, что я должна отдыхать как можно дольше, но это не в моих привычках. Когда я работаю, я чувствую, что… что владею ситуацией. Необходимость… Нет, неверное слово. — Мейси прикусила губу. — Потребность работать позволяет мне чувствовать себя защищенной, служит мне крепостью, окруженной рвом. Однако правда и то, Эндрю, что работа забирает у меня все силы, а ты заслуживаешь большего. В какой-то момент я испугалась, что со временем общество начнет навязывать нам привычные для него роли — врача и его жены, а значит, мне придется выбирать. Поэтому я выбрала. Я ведь замечала, как обязательства перед людьми, которые доверились мне, портят радость наших встреч, как моя занятость заставляет страдать нас обоих. Хотя ты каждые две недели бываешь в Лондоне, а я стараюсь почаще ездить в Гастингс, этого мало для полноценных отношений.

Дин внимательно рассмотрел свои ладони, вытянул длинные красивые пальцы.

— Не обижайся, Мейси, но я бы предпочел, чтобы ты была правдива со мной с самого начала. Ты понимала, что я не настроен на такие… несерьезные отношения, так почему же первым пришел, чтобы разобраться в них, все-таки я? Не хватило смелости?

Не готовая к таким суровым словам, Мейси прервала Дина, чувствуя, как слезы туманят ее взгляд:

— Мне казалось, я была с тобой честна.

— Ты не была честна с собой — до настоящего момента, полагаю. Теперь-то мне ясно, что ты никогда не воспринимала наши свидания всерьез, а ведь я в это время мог познакомиться с кем-то еще в попытке наладить свою жизнь. Собственно, я и встретил одну женщину, только хотел сначала прояснить, что происходит между нами.

— Что ж, Эндрю, поступай как тебе удобно. От себя могу сказать лишь, что я была искренна с тобой и…

— Искренна?! Мейси, ты меня поражаешь! Я стал для тебя удобным спутником — выходные там, обед здесь, прогулки, когда ты пожелаешь… Сплошная выгода!

Мейси вскочила, дрожа.

— По-моему, Эндрю, тебе пора. Мне хотелось расстаться более мирно, но, судя по твоим словам, это невозможно.

Эндрю Дин тоже поднялся на ноги и ответил, не скрывая сарказма:

— Что ж, так тому и быть, Мейси Доббс, психолог и детектив. — Он осекся и добавил, вздохнув: — Извини, это я, наверное, зря.

Мейси кивнула и без единого слова проводила Эндрю к дверям. Достала из кладовки пальто, подала ему.

— Поезжай осторожней, на дорогах скользко.

— Я остановился неподалеку, в больничном корпусе, так что все будет в порядке.

— Удачи, Эндрю.

— И тебе, Мейси.

Дин повернулся и ушел.

Мейси включила свет в спальне, открыла гардероб. Ей не хотелось сейчас думать о Дине или размышлять над обстоятельствами их разрыва. Она вытащила голубой кашемировый кардиган, палантин, села на край кровати, прижала их клипу и расплакалась. Несмотря на облегчение, в сердце гуляло холодное дыхание одиночества, барьером от которого и служило знакомство с Эндрю. Но использовать его в качестве буфера перед страхом остаться одной и впрямь было нечестно. В роли поклонника Дин был чудесен и обожал Мейси с первых дней их знакомства, однако она просто не могла поступиться работой.

Отвернув покрывало, Мейси залезла в постель и закуталась в одеяла, подарив себе несколько минут уюта, перед тем как встать и прожить остаток вечера. Ее била дрожь, хотя в спальне было тепло. Когда слезы почти иссякли, она призналась себе, что именно работа на Бассингтон-Хоупов дала ей ключ к пониманию того, чего она хочет от жизни, того, чего раньше она не могла определить, чего-то неуловимого, чего она никогда не смогла бы достичь рука об руку с Эндрю Дином. Она полюбила цвет — в пейзажах, характерах людей, да просто цвет: на полотнах, ткани, бумаге. Эндрю, конечно, милый и жизнерадостный, но мир, в который она случайно заглянула, встретившись с Джорджиной, походил на взрыв свежести: в нем была сила, был порыв, заставивший Мейси почувствовать себя бабочкой, порвавшей кокон и ждущей, пока высохнут крылья, чтобы взлететь. И как же ее раненая душа возродится, если сейчас она привяжет ее, запретит себе этот полет?

Вот что лежало в глубине ее недовольства. Мейси выбралась из кровати и отыскала книгу, в которой делала пометки: «…гордо создаст нечто новое из свободы и мощи своей души…» Сможет ли она поступить так же с собственной жизнью? И если сможет, не рухнет ли наземь, подобно Икару? Как там говорила в прошлом году Присцилла? «Вечно ты норовишь держаться в безопасности». Теперь Мейси попала в круг людей, для которых эти слова стали бы проклятием. Голова шла кругом, ее кидало от душевного подъема к отчаянию, она осуждала себя за то, что так много думает о себе, в то время как семья Билов и сотни подобных ей борются с настоящими бедами. Мысль о Присцилле только добавила грусти — Мейси очень не хватало их глубокой и искренней дружбы. В прошлом году она съездила к Присцилле во Францию и убедилась, что по-прежнему скучает без близкой подруги.

После срыва Мейси почувствовала то же одиночество, что и после смерти матери. Знакомство с Эндрю подарило ей возможность протянуть нить в будущее, дало якорь, который помог укрепиться в настоящем, в жизни вдали от войны, от потери Саймона, от преследующих ее зловещих образов. Но сейчас Мейси поддалась соблазну поднять якорь, чтобы плыть туда, куда потянет ее влияние Джорджины, ее семьи и друзей.

Она снова вздрогнула, замерзшая до мозга костей, и вспомнила предупреждение леди Роуэн. Не похожа ли она, Мейси, на Джорджину, если сил ей неожиданно придал мир красок, слов, творчества? Может ли она стать похожей на тех людей, относительно которых предостерегала ее леди Роуэн, людей, использующих своих близких?

Обессиленная, Мейси откинулась назад. Морис не советовал ей брать на себя чрезмерные нагрузки, учитывая неустойчивость ее выздоровления. И хотя он в принципе одобрял переезд на собственную квартиру, ему казалось, что время выбрано неудачно, что Мейси следует еще хотя бы три-четыре месяца пожить в особняке Комптонов. Но Мейси рвалась вперед, привлеченная хорошей ценой и желанием подчеркнуть независимость, подчеркнуть способность крепко, обеими ногами, стоять на земле. Даже если эти ноги совсем недавно подгибались.

Осознав, что она уже готова приписать себе все смертные грехи, Мейси встряхнулась, вытерла слезы и глубоко вздохнула.

— Что ни делается, все к лучшему, — произнесла она, имея в виду разрыв с Дином, и улыбнулась, вновь вспомнив о Присцилле. Мейси точно знала, что сказала бы подруга, стряхивая пепел с сигареты и размахивая свободной рукой, чтобы подчеркнуть свои слова: «На твоем месте я бы наревелась до последней капли соленой воды, потом напудрила бы нос, оделась шикарней некуда и порвала бы этот город!..»

Утирая ладонью глаза, Мейси подошла к зеркалу, завернувшись в изящный голубой палантин. Да, вкупе с черным платьем вполне приличный вечерний наряд для самостоятельной женщины.

Мейси вышла из дома в десять, зевая на ходу. Женщин, которые развлекались по вечерам в одиночку, становилось все больше и больше. Они уже не встречали осуждения, тем более что мужчин на всех просто-напросто не хватало. По собственному опыту Мейси знала, что после войны многие холостяки довольно легкомысленно относились к девушкам, предпочитая ни к чему не обязывающие отношения. Судя по всему, Ник Бассингтон-Хоуп исключением не являлся.

Мейси взяла с собой список клубов Джорджины, намереваясь заглядывать во все по очереди в поисках своего якобы друга Гарри Бассингтон-Хоупа. К счастью, теперь, после ухода Джойстона-Хикса с поста министра внутренних дел, заходить в клубы можно было безбоязненно, игры в «кошки-мышки» закончились.

Два клуба находились в Челси, два — в Сохо и один — на Мейфэр. К тому времени как Мейси добралась до «Станислава» в Сохо, она уже наловчилась заглядывать внутрь, перебрасываться словами с мужчиной у входа и улетучиваться, услышав, что Гарри ожидают позже или вообще на следующий день. Судя по всему, за ночь он успевал выступить в нескольких клубах, но ей не хотелось сидеть и ждать, когда он появится.

Платье она решила все-таки не надевать, а вместо него выбрала черные брюки и длинную блузу без рукавов с вырезом-лодочкой и подходящим по цвету поясом на бедрах. Комплект также был подарком Присциллы; подруга прислала его незадолго до Рождества вместе с некоторыми другими вещами в свертке с припиской: «Рождение детей просто-напросто уничтожило мою талию. Одежда несколько старомодна, но вдруг все-таки пригодится?» Брюки оказались едва ношены и, учитывая, что женщины вообще недавно стали носить брюки, не могли быть такими уж старомодными, как утверждала Присцилла. Блуза, по мнению Мейси, сидела «с запасом»; с другой стороны, не пришли Присцилла вещи, они валялись бы где-нибудь в глубине ее шкафа. А теперь Мейси благодарна ей за комплект, который, может, и не сидит идеально, зато очень подходит для вечерних выходов.

Мейси глубоко вздохнула и толкнула дверь «Станислава», хотя стоявший тут же верзила шагнул вперед, чтобы услужливо распахнуть ее. Из-за черно-серебристой стойки, окруженной квадратными серебряными лампами, ей улыбнулась девушка в черном бархатном платье с блестками по вороту, манжетам, поясу и краю подола. Волосы ее были стянуты в небольшой узел, глаза подведены, губы накрашены. Мейси поморгала, привыкая к тусклому рассеянному свету, и улыбнулась девушке в ответ.

— Вы — член клуба? — приветливо осведомилась та.

— Нет-нет, меня пригласили. Гарри Бассингтон-Хоуп. Он уже здесь?

— Минуту, сейчас узнаю, — кивнула девушка.

Она приоткрыла дверь у себя за спиной, заглянула туда и спросила.

— Эй, а Гарри уже пришел? — Подождав ответа несколько секунд, она снова повернулась к Мейси со словами: — Будет здесь с минуты на минуту, мадам. Прошу вас, пройдемте со мной к столику, где вы сможете подождать.

Мейси с облегчением увидела, что стол находится в углу, у задней стены — превосходная позиция для наблюдения за тем, кто вошел, кто вышел. К ней поспешил официант, и она заказала имбирное пиво с лимонным соком. Кто-то объяснил ей, что такой напиток популярен в Штатах, где запрет на спиртное заставляет посетителей скрывать любой намек на запах алкоголя; Мейси заказала его не потому, что собиралась пить, а для того, чтобы создать впечатление подкованного завсегдатая клубов, который потом закажет что-нибудь еще, покрепче. Безвредный коктейль принесли, и Мейси принялась осматривать помещение.

Столики разных размеров, для компаний от двух до восьми человек, были расставлены по трем сторонам комнаты вокруг небольшого паркетного танцпола, где уже двигались под квартет первые пары. Потягивая пиво, Мейси притопывала ногой. Из дома она выходила уставшей, а тут неожиданно взбодрилась и решила, что место совсем неплохое, вполне годится, чтобы прийти сюда с друзьями. Конечно, для того, у кого куча друзей.

Ее глаза обшаривали зал в поисках знакомых лиц, и вскоре за столиком у бара она заметила Рэндольфа Брэдли и Стига Свенсона. Швед наклонился вперед, словно что-то доказывая, американец в сером шелковом костюме и темно-сером галстуке привольно раскинулся на стуле. Мейси встревожилась, что к ним может присоединиться Джорджина, и еще сильнее забилась в тень. Брэдли поднял указательный палец, к столику тут же подскочил официант. Американец поднялся, сунул ему в ладонь банкноту, дружески хлопнул по спине. Пожал руку Свенсону и ушел. Стиг посидел несколько секунд, глядя в бокал, а потом, запрокинув голову, допил содержимое одним глотком. Вытер рот платком, который достал из кармана брюк, и тоже покинул клуб.

Осмотрев помещение второй раз, Мейси заметила, что за уходом Свенсона наблюдал какой-то незнакомец. Закрыв глаза, она воссоздала в памяти зал, каким он запомнился ей во время первого осмотра несколько минут назад; мужчина уже был в клубе и внимательно следил за Свенсоном и Брэдли. Кто же это?.. Тем временем незнакомец встал, извлек из кармана банкноту и рассмотрел ее при свете настенной лампы, прежде чем положить на стойку бара. Взял шляпу, лежавшую на соседнем стуле, и вышел.

— Как насчет потанцевать, мисс Доббс?

— Господи, как вы меня напугали!

Алекс Кортман подсел за столик Мейси.

— Знаю-знаю, вы тут по работе, иначе и быть не может. Выглядите, однако, сногсшибательно.

Мейси подняла бровь.

— Спасибо за комплимент, мистер Кортман. Извините, я дожидаюсь знакомого…

— Знакомого? Но знакомый ведь не будет против, если я похищу вас на один танец?

— Нет, спасибо, мистер Кортман. Думаю, не стоит.

— Да бросьте! Прийти в клуб и ни разу не потанцевать?

Кортман взял Мейси за руку и вывел ее, покрасневшую и протестующую, на танцпол. Популярная мелодия подняла из-за столиков и другие пары, так что места было совсем немного, однако это не мешало Кортману с воодушевлением размахивать руками в такт музыке, как бы обнимая и ее, и, иногда, Мейси. Та, присмотревшись к его движениям, попыталась повторить. Мелодия достигла крещендо, и тут к ней присоединилась труба, выдав высокую звонкую ноту под аккомпанемент пианино, баса, барабанов и тромбона. Танцоры взвыли от восхищения, зааплодировали, не переставая извиваться на танцполе. Прибыл Гарри Бассингтон-Хоуп.

Кортман уговорил Мейси еще на два танца, прежде чем она, обессиленная, подняла руки в шуточной капитуляции и вернулась к столу, сопровождаемая партнером.

— Можете ведь, когда захотите, а?

Мейси покачала головой.

— Сказать по правде, не считая вечера у Джорджины на прошлой неделе, последний раз я танцевала… Наверное, еще перед войной.

Кортман поднял руку, подзывая официанта.

— Дайте угадать. Вы танцевали с любимым, и он не вернулся из Франции.

Улыбка покинула лицо Мейси.

— Это не предмет для шуток, мистер Кортман.

Алекс коснулся ее руки.

— Простите, я вовсе не хотел вас обидеть. Просто теперь, после войны, много таких историй.

Мейси кивнула, принимая извинения, и убрала руку.

— Так вы здесь завсегдатай? — поменяла она тему разговора.

— Так, прихожу время от времени. Обычно, когда мне должны денег.

— Гарри?

Кортман кивнул.

— Хочешь не хочешь, он ведь брат Ника. Занял у меня несколько фунтов в субботу. Обещал отдать дня через два, самое время ему об этом напомнить.

— Несколько фунтов?..

— Двадцать, если быть точным. И поскольку я не миллионер, мне бы хотелось получить их обратно. Надеюсь, получу.

Мейси оглянулась на по-прежнему забитый людьми танцпол и на Гарри — ноги вывернуты, галстук ослаблен, наклонился назад, высоко задрав сияющую трубу и извлекая из нее невероятно высокий и чистый звук.

— Если бы он обращался с деньгами так же бережно, как с трубой, был бы богачом. — Кортман потянулся к коктейлю, принесенному официантом.

— Надо же, как блестит! — отметила Мейси. — А когда у него перерыв?

— Минут через пятнадцать. Вы можете передать записку с официантом, за небольшую плату, и он пригласит Гарри за ваш столик.

Мейси так и сделала, сунув в ладонь официанту сложенный клочок бумаги и пару монет.

— Мне подождать, пока он подойдет? — Алекс улыбался так искренне, что Мейси почти простила ему недавнюю бестактность.

— Да, пожалуйста, мистер Кортман. Честно говоря, я непривычна к таким местам.

— Вижу. Но я останусь только при одном условии.

— Каком же?!

— Вы потанцуете со мной еще раз, как только наш трубач вернется обратно к танцполу.

Гарри Бассингтон-Хоуп слез со сцены и направился к стойке, по дороге пожимая руки завсегдатаям, целуя в щечку девушек и получая как дружеские хлопки по спине, так и ответные поцелуи; вскоре его лицо украсили следы помады. Мейси увидела, как к нему подскочил официант и что-то сказал на ухо, после чего Гарри закрутил головой, пытаясь найти Мейси. Кивнул официанту, взял стакан, заранее выставленный для него на стойку бара, и подошел к ее столику.

— Надо же, мисс Доббс, опять мы встретились! Ни в жизнь бы не подумал, что вы ночная птица. — Он поставил стакан, перевернул задом наперед один из стульев и уселся на него, положив руки на спинку. Заметив, что Мейси глядит на прозрачную жидкость в стакане, пояснил: — Содовая. За работой не пью ничего крепче. Правда, добираю потом, на отдыхе. — Гарри повернулся к Кортману. — Алекс, старина, все еще ошиваешься в квартире моей сестрицы? Я-то думал, янки тебя давно вышвырнул.

Кортман встал.

— Переезжаю на следующей неделе в новую квартиру, в Челси.

— Как называют художника, у которого нет подружки? — повернулся Гарри к Мейси.

— Понятия не имею.

— Бродягой! — Он захохотал над собственной шуткой; Мейси только улыбнулась, покачивая головой.

— Любишь анекдоты с бородой, да, Гарри? — Кортман допил коктейль. — Я подойду за обещанным танцем, как только юный трубач снова вернется на сцену.

Младший брат Джорджины проводил глазами Алекса, который двинулся к стойке, и спросил у Мейси:

— Итак, чем я могу вам помочь, мисс Доббс?

Мейси подумалось, что Гарри Бассингтон-Хоуп вовсе не походит на человека, который месяц назад похоронил единственного брата.

— Как вы знаете, Джорджину не устроило полицейское расследование, она считает, что Ник мог стать жертвой преступления. Она попросила меня заняться этим делом и…

— И обычно убийцей оказывается кто-то из близких жертвы, да?

— Не всегда, мистер Бассингтон-Хоуп. Дело в том, что родные и друзья слишком тесно общаются с потерпевшим и потому не замечают ничего подозрительного. Мои вопросы оживляют память, и даже самое мелкое воспоминание может пролить свет на важную информацию, которая в итоге и откроет истину.

— Полагаю, ни для кого не секрет, что мои взаимоотношения с братом — как бы дорог он мне ни был — нельзя было назвать безоблачными?

— Серьезно? — Мейси говорила ровно столько, сколько требовалось, чтобы Гарри не замолчал.

— Когда Ник ушел в армию, я еще учился в школе, а девочкам — Джорджи и Нолли — не было до меня никакого дела. Вернее, Джорджи тоже бросилась на поиски приключений, а Нолли не обращала на меня ни малейшего внимания. Я вообще в семье четвертый лишний. Кстати, знаете, я ведь искренне любил Годфри, мужа Нолли! Он никогда не отказывался от партии в крикет и вообще походил на старшего брата гораздо больше, чем Ник.

— А что вы думаете о смерти Ника?

— Нелепая случайность.

— Разве?

— Конечно. Если бы он не секретничал и разрешил ребятам помогать ему до самого конца, все было бы в порядке. — Гарри потряс головой. — Нет, не верю ни во что, кроме несчастного случая, да и того можно было избежать.

— Вы с Ником часто ругались из-за денег?

— Хм-м. Ну, об этом-то все знают. — Гарри взглянул на часы. — Мы с братом жили совершенно по-разному. Да, у меня возникли кое-какие денежные проблемы, и Ник помогал мне из них выпутываться, но каждый раз считал своим долгом прочесть мне мораль. Даже не знаю почему, уж его-то нимб давно сиять перестал.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего особенного. Просто не был он тем мальчиком-колокольчиком, каким пытается выставить его Джорджина. Ему всегда было наплевать, кого он может обидеть своими картинами, а он обижал, можете мне поверить.

— Кого же?

Гарри бросил взгляд в сторону сцены, где музыканты занимали свои места, встал со стула и допил свой стакан.

— Да хотя бы нас, семью. То одного, то другого. Папа пару раз утихомиривал Нолли — это надо было так ее расстроить после всего, что она для него сделала!

— А как…

— Простите, мисс Доббс. Мне правда пора, ребята уже ждут.

Гарри повернулся и побежал, стараясь держаться вдоль стен, чтобы его не перехватили поклонники, одним прыжком вскочил на сцену, поднял трубу и выпустил к потолку новую трель. Квартет подхватил мелодию, труба заиграла ниже. Танцоры оживились и задвигались. Мейси начала было собирать сумку, когда Алекс придержал ее за локоть.

— Нет-нет-нет! Вы обещали мне еще один танец!

— Но…

— Никаких «но»!

Мейси покинула клуб только через час. По холодным, затянутым смогом улицам она доехала до дома, припарковала машину, удостоверилась, что заперла ее, и пошла к главному входу в здание. Огляделась на пороге, и по спине прошел противный холодок. Мейси рывком захлопнула за собой дверь и рванулась к квартире. Вбежав, она заперлась, потом, не включая света, подошла к окну и осмотрела небольшой газон перед входом и деревья, что окружали дом, отделяя его от проезжей части. Постояла, глядя на улицу, но там никого не было, хотя Мейси чувствовала, что за ней следят.

Постаравшись успокоиться и выбросить из головы лишние мысли, она села на подушку, скрестив ноги, и погрузилась в медитацию, надеясь, что освободившееся сознание позволит по-новому взглянуть на расследование. Конечно, она не расспросила Гарри так подробно, как хотелось бы, однако и с пустыми руками не ушла. Теперь она точно знала, как его искать, если он снова ей понадобится, и на руках у нее был список клубов, где он выступал. В разговоре она сумела не затронуть скользких тем, которые могли бы насторожить Гарри — о его связях с преступным миром и так далее, — а кроме того, была уверена, что один из тех, кто прижал его в прошлую субботу, был знаком и с Ником.

Беседа пролила новый свет на семью Бассингтон-Хоуп. Хотя это выходило за рамки поведения благовоспитанной дамы, Мейси собиралась заскочить к ним завтра без предупреждения на обратном пути из Дандженесса. Примут, куда денутся, не выгонят же! Ник периодически портил отношения то с одним, то с другим членом семьи и, похоже, за несколько недель, предшествующих смерти, успел поссориться с каждым — особенно с Гарри. Кроме того, он обидел человека, который являлся не только его постоянным покупателем, но и любовником сестры. Стиг Свенсон наверняка получил несварение желудка на нервной почве — ему было что терять, если бы Ник взбунтовался.

Алекс Кортман — тоже интересный случай. Не столь близкий к Нику, как остальные два друга, он честно оценивал свои художественные способности и был откровенен настолько, что Мейси задумалась, не водит ли он ее за нос.

Пожалуй, на сегодня хватит. Мейси решительно изгнала из головы расследование и стала думать о Лиззи Бил. Возможно, Билли завтра утром выйдет на работу — Мейси изо всех сил надеялась на хорошие вести. Некоторое время она лежала без сна, в тревоге: попытавшись вызвать в памяти образ девочки, она обнаружила, что не может этого сделать. Мейси видела красное пальтишко, кожаные башмачки на шнурках, даже светлые кукольные кудряшки. Но не лицо.

Глава 13

Утром, когда Мейси паковала сумку для поездки в Дандженесс, запах новой кожи напомнил о Дине, сделавшем ей этот подарок всего несколько месяцев назад. Она пробежалась пальцами по ремешкам, погладила коричневый бок. День намечался непростой; как было бы приятно, если бы вечером она вернулась к тому, кто любит ее, кто скажет: «Ну вот ты и дома. До завтра мы вместе, и не думай о плохом».

Над Фицрой-сквер висело серо-стальное небо, бросая тусклый серебристый отсвет на серые же плиты мостовой. Словно все другие цвета иссякли, словно время остановилось до завтра, а может быть, и дольше. Отпирая дверь, Мейси взглянула на приколотые к лацкану часики. Хотя сама она опоздала на несколько минут, что-то внутри ее твердо знало: Билли еще нет на работе. И сегодня не будет. Мейси начала подниматься по лестнице и вдруг резко остановилась. «Куда я иду, зачем?!» Она развернулась, выскочила из здания, снова заперла за собой дверь и побежала к машине.

Пошел дождь — мелкая водяная пыль, которая так и будет падать до конца дня. Мейси не поехала в больницу — нет смысла. Направилась сразу к маленькому дому Билов в Ист-Энде.

Поставив машину на улице, она сразу увидела, что занавески задернуты. Окна соседей тоже были занавешены, но, вылезая с водительского сиденья, Мейси заметила, как тонкая истертая ткань колышется оттого, что за ней скрываются любопытные лица, отмечающие, кто и когда пришел. Мейси постучала в дверь. Никто не ответил. Она постучала снова. Послышались шаги, дверь отворилась, на пороге показалась сестра Дорин. Только теперь Мейси осознала, что их так и не познакомили и она не знает, как к ней обратиться.

— Я пришла… надеюсь…

Женщина кивнула и сделала шаг в сторону. Глаза у нее были красными, огромный живот мешал движениям, заставляя ее хвататься за спину, пока она разворачивалась в тесном коридорчике, пытаясь уступить Мейси дорогу.

— Они о вас говорили, мисс. Будут рады вас видеть.

Мейси погладила женщину по плечу и подошла к кухне. На секунду закрыла глаза, настраиваясь на то, чтобы сделать и сказать именно то, что нужно, дважды постучала и открыла дверь.

Билли и Дорин сидели за столом, перед обоими стояли чашки с остывшим чаем. Мейси вошла и, ни слова ни говоря, встала у них за спиной, положив руки им на плечи.

— Какое несчастье… Мои соболезнования.

Дорин всхлипнула, прижала передник к распухшим глазам и разрыдалась, упав грудью на край стола, так что стул отъехал назад. Потом обхватила себя руками, словно пытаясь унять боль, кипевшую, казалось, в том самом месте, где она носила Лиззи до того, как та родилась. Билли закусил губу и встал, уступая свое место Мейси.

— Я так и знал, что вы почувствуете, мисс. Я знал, вы сразу поймете, что Лиззи ушла. — Голос его дрожал, он едва говорил. — Это просто кошмар. Просто ужас какой-то. Не должны умирать такие крошки, как наша Лиззи.

— Да, Билли, ты прав.

Мейси прикрыла глаза, еще раз мысленно испросив нужных слов, которые смогли бы утешить, излечить сломленных горем родителей. Едва войдя в кухню, Мейси сразу же поняла, что трещина скорби уже разделила мужа и жену; каждый замкнулся в своем страдании, не зная, что сказать другому. А ведь именно разговор о том, что с ними случилось, — ключ к тому, чтобы принять потерю, а принятие, в свою очередь, поможет им выстоять в те дни и месяцы, что ждут их впереди. Как же ей хотелось сейчас поговорить с Морисом, как же ей нужен был его совет!

— Когда?..

Билли тяжело сглотнул, Дорин вытерла глаза передником и потянулась к чайнику.

— Мы совсем не привечаем вас, мисс Доббс. Уж простите. Сейчас поставлю чай.

— Давай я, Дори, — выступила вперед сестра.

— Нет-нет, Ада, ты лучше посиди.

Дорин захлопотала у плиты, зажигая огонь. Когда она схватилась за ведерко для угля, Билли остановил ее:

— Ну, уж это я сделаю.

— Да справлюсь я! — Она дернула ведерко к себе. — А ты ухаживай за гостьей.

Мейси вспомнились первые дни после смерти матери, когда они с отцом почти не могли говорить друг с другом. Старались занять себя делами, крутились по дому, ни словом не упоминая об утрате, избегая встречаться взглядами, потому что каждый не мог видеть отчаяния на лице другого. Прошли годы, прежде чем затянулись душевные раны, нанесенные им этим молчаливым страданием.

— Вчера вечером мы вернулись в больницу. Оказалось, малышке хуже, и нас к ней пустили. От нее просто ничего не осталось, мисс. Бедняжка.

Билли замолчал и потянулся к остывшему чаю как раз в тот момент, когда Дорин повернулась, чтобы забрать его чашку. Жена кивнула ему, чтобы он продолжал говорить, взяла чашку и вымыла ее в раковине. Воздух в кухне был дымным и спертым, пар от чайника добавлял влажности.

— Доктор и сестры пытались выставить нас, но мы не ушли. Как тут уйдешь, когда твоя кровинка вот так лежит.

Мейси шепотом поблагодарила Дорин за чашку свежего чая и похлопала по стулу, чтобы та садилась. Ада сидела у огня, поглаживая тяжелый живот.

— Так тянулось несколько часов, все ждали, ждали, — продолжал Билли, — а потом… честно говоря, не помню, во сколько…

— В одиннадцать. Я посмотрела на часы, — сказала Дорин, помешивая свой чай и даже не пытаясь сделать глоток.

— В одиннадцать к нам подошла медсестра и сказала, что доктор зовет. Мы вышли, и он сказал нам, что ей недолго осталось. Что ничего больше они сделать не могут. — Билли всхлипнул, прижав ладонь ко рту и зажмурившись.

Некоторое время все сидели молча, потом Дорин выпрямилась.

— Мы вернулись к ней, мисс Доббс. Мне разрешили подержать ее на руках, пока она не перестала дышать. Знаете, я этого никогда не забуду — что нас пустили к ней, чтобы она не была одна. — Дорин подняла глаза на Мейси. — Хотя сказали, к концу они уже ничего не чувствуют. Зато и никакой боли. А как вам кажется, мисс Доббс? Вы были медсестрой, как вы считаете — поняла она, что мы пришли к ней?

Мейси взяла Дорин за руку, переводя взгляд с нее на Билли и обратно.

— Поняла. Я точно знаю. — Она помолчала, подбирая слова, которые передали бы, что она чувствовала, когда сама каждый день сталкивалась со смертью. — На войне мне всегда казалось, что умирающий словно сбрасывает с себя толстую суконную шинель. Словно на него навалился груз от ран, причиненных пулями, осколками, кошмарами… Грузом Лиззи стала болезнь, которая оказалась сильней, чем ее тело, и хотя врачи сделали все возможное, чтобы помочь ей преодолеть эту атаку, бой оказался неравным. — Голос Мейси дрогнул. — Думаю, она знала, что вы с ней, что пришли поддержать ее, пока она сбрасывает свой тяжкий груз. А потом душа малышки освободилась и улетела.

Дорин повернулась к мужу, который стоял возле нее на коленях. Они обнялись и заплакали. Мейси тихо встала, сделала Аде знак, что уходит, и бесшумно прошла по коридору к дверям. Выйдя на тротуар, она повернулась и попросила Аду:

— Передайте Билли, что он может не появляться на службе, пока не придет в себя.

— Хорошо, мисс Доббс.

— Ваш муж нашел работу?

Женщина покачала головой.

— Надеется, что к концу недели получит что-нибудь в доках. Знаете, профсоюзы…

Мейси кивнула.

— Когда похороны?

— Через несколько дней, если не через неделю — какие-то там сложности.

— Пожалуйста, дайте мне знать. И если вы в чем-нибудь нуждаетесь… — Мейси протянула Аде свою визитку.

— Спасибо, мисс. Билли и Дорин повезло, что вы так хорошо к ним относитесь.

Мейси попрощалась. Когда она покинула Ист-Энд, руки ее уверенно лежали на руле. Но вместо того чтобы ехать на Фицрой-сквер, она повернула к набережной, поставила машину и подошла к воде, которая оказалась такой же серой, как нависшие над ней облака. Смог так и не развеялся, Мейси подняла воротник плаща и потуже затянула шарф на шее, закрыла глаза и представила Лиззи Бил такой, какой видела ее год назад, когда Дорин пришла в контору, волнуясь за Билли. Мейси обхватила себя руками, стараясь сдержать слезы и не рухнуть снова в ту черную яму, из которой однажды еле вырвалась.

Постояв у воды еще немного, она вернулась к машине. То, что Билли и Дорин потянулись друг к другу, немного успокоило ее тоскующую душу, и она тут же подумала про Эмму и Пирса Бассингтон-Хоупов. Кинулись ли родители Ника друг к другу за утешением, узнав о смерти сына? Художник — существо эмоциональное, а поскольку в этой семье художников несколько, можно предположить, что они от души разделяют друг с другом горести и радости. С другой стороны, старшие вполне могли унаследовать линию поведения своих родителей и закрыться друг от друга. Тогда неудивительно, что Эмма так расплакалась наедине с Мейси, схватившись за руки совершенно незнакомой женщины в поисках сочувствия. Если это правда и Бассингтон-Хоупы после гибели сына действительно возвели между собой стену молчания, тяжесть, которую они несут, действительно нестерпима.

Приехав на работу и упав в кресло, Мейси уставилась на ненастье за окном и почувствовала, как ее заливает волна беспомощности. И все-таки отчаиваться было еще рано. Если бы сейчас ее увидел Морис, обязательно отругал бы за то, что она так нагружает себя после недавней слабости.

Мейси наклонилась, чтобы зажечь камин, достала из старой черной папки с документами ежедневник и пролистала записи за неделю. Джорджина прилично заплатила ей за отчет, в котором были собраны все имеющиеся на сегодняшний день данные. Часть из них говорила в пользу того, что Ник действительно стал жертвой собственной опрометчивости, а часть, напротив, могла навести на мысль, что его столкнули. На основании собранных фактов Мейси предположила, что смерть могла наступить и в результате убийства по неосторожности, а человек, который случайно толкнул Ника, скрывается, боясь последствий. С другой стороны, убийство могло быть и спланировано, и тогда вставал вопрос, не связана ли смерть Ника с темными личностями, преследующими Гарри. Или Гарри ни при чем, и все дело в работе Ника?

Мейси воспроизвела по памяти биографию Ника: учеба в Слейде, Бельгия, патриотические листовки, которые он рисовал на службе в отделе пропаганды. Инстинкт говорил ей: во всем, что касается его военных работ, она видела едва ли верхушку айсберга, а ведь ей без конца рассказывали, как Ник сделал войну своей фирменной темой и без передышки пугал и расстраивал людей с тех пор, как вернулся во Францию. Действительно ли Америка излечила его душу? Или великолепные просторы лишь чуть-чуть утихомирили пожирающий ее огонь? Прав ли Рэндольф Брэдли, предполагая, что последней картиной Ник хотел распрощаться с военной тематикой? Возможно ли, что новая тропа, на которую он ступил, ставила под угрозу семейные отношения? Когда человек меняет свою жизнь, он часто отдаляется, отходит от близких, и те чувствуют себя покинутыми. А может быть, бескомпромиссность, жесткость работ Ника так сильно кого-то задела, что это послужило причиной смерти?

Мейси еще несколько минут посидела у огня, а потом, вздохнув, подошла к столу, набрала номер Джорджины и попросила Дункана. Ей повезло — он был на месте и согласился принять ее через час. Мейси не сомневалась, что друзья обязательно поделятся друг с другом подробностями ее встреч с ними, поэтому напрямую спросила у Дункана, где можно найти Квентина, и получила ответ: тот скорее всего играет в снукер в клубе «Челси артс».

Интересно, рассказывал ли Алекс приятелям о разговорах с ней? Мейси по-прежнему казалась подозрительной легкость, с какой он отвечал на вопросы и открывал подробности. Не пытается ли он просто-напросто заболтать ее, направить по ложному пути? Она припомнила беседу на вечеринке, молчание Хейвуда и Трейнера, в то время как Алекс Кортман развлекал ее байками о прошлом. Не нарочно ли он увел разговор к былым дням?

Повернув выключатель газового камина, Мейси окинула взглядом кабинет. Все в порядке — заметки и карточки аккуратно разложены, все предметы на своих местах. Она постояла немного, думая о Билли и Дорин, о том, как неслись они в больницу, пытаясь спасти Лиззи, о жаре и лихорадке, приведших к трагическому концу, об ужасе потери ребенка. Каково им было вернуться домой, взять в руки одежду Лиззи и, учитывая опасность заражения, сжечь всю без остатка?

Мейси закрыла дверь на два замка и на всякий случай подергала ручку. На улице щеки сразу же защипало от холода. Мейси заперла и наружную дверь — она не собиралась возвращаться в контору до завтрашнего утра, когда к ней присоединится Билли. Потом она посмотрела на часы и пошла к машине, которая стояла за углом, на Уоррен-стрит. Подожди Мейси еще секунду, увидела бы двух мужчин, идущих через площадь к зданию, от которого она только что отошла, и с легкостью открывающих запертую ею дверь. Одного из них она бы даже узнала, хотя не смогла бы назвать его имени.

Дункан Хейвуд отворил Мейси еще до того, как она успела постучать. Как и во время первой встречи, Мейси подумала, что он похож на мелкого зверька, мельтешащего туда-сюда в поисках припасов на зиму. Одежда его отличалась завидной аккуратностью: безупречно сшитый, хоть и поношенный, твидовый костюм с галстуком, чистая рубашка, блестящие туфли. Готовился, чтобы произвести на нее благоприятное впечатление? А в обычной жизни выглядит более расслабленным, как Кортман или Ник Бассингтон-Хоуп? Мейси в который раз подумала, что Ник был явным предводителем компании.

— Рад видеть вас снова, мисс Доббс. — Дункан пожал ей руку. — Ваше пальто?

— Спасибо, что согласились встретиться, а пальто я, пожалуй, оставлю — очень замерзла, — улыбнулась Мейси, вошла в квартиру и села в то же кресло, что и в прошлый раз. Дункан выбрал ту же кушетку, где сидел Алекс. — Полагаю, дома нет ни Алекса, ни Джорджины? — Мейси сняла перчатки, размотала шарф.

— Да, Алекс ищет квартиру со студией, а Джорджина, наверное, у лорда Брэдли.

— Лорда?

Дункан фыркнул.

— Это прозвище, мисс Доббс. Мы прозвали его «лордом» — Квентин, Алекс, я и, конечно, Ник. — Он помолчал, словно давая Мейси время оценить шутку. — Этот тип старается выглядеть британцем до мозга костей: костюмы для Сити, твид для охоты… Кстати, видели бы вы его на лошади! Одежда для верховой езды сшита на заказ, охотиться он ездит в западный Кент, в крайнем случае — в Старый Суррей. А потом откроет рот и…

Мейси отметила, что Дункан-то — изрядный сноб, и чуть не высказала это вслух.

— Не могли бы вы рассказать мне побольше о вашей дружбе с Ником, о жизни в Дандженессе, — хотя сейчас вы женились и переехали в Хит. Кстати, поздравляю, — улыбнулась она.

— Спасибо. — Хейвуд улыбнулся в ответ и начал отвечать, немного колеблясь, словно взвешивая каждое слово. — С Ником я познакомился еще перед войной, это вы знаете, так что не буду утомлять вас новостями с бородой.

Мейси склонила голову, показывая, что поняла его намек: он знает о разговорах с остальными, и секретов между друзьями не много. Однако «не много» — не значит «нет совсем», какие-то факты вполне могли остаться неозвученными, да и Алекс вряд ли пересказал Дункану все подробности своей встречи с Мейси.

— К Нику я был настолько близок, насколько близок может быть друг. Конечно, главной его подружкой была Джорджина, но ведь мужские секреты сестре не откроешь, верно? — Вопрос был риторическим, и Дункан, не делая паузы, продолжил: — Мы все были в одной лодке, честно. Потрепанные, желающие лишь покоя и тишины, — а побережье манило в точности тем пейзажем, которого нам не хватало. Плюс дополнительная приманка в виде продающихся по дешевке вагонов, позволившая создать коммуну художников. Большинство из них давно съехали, многие не выдержали погоды — на берегу вечный ветер. Ник, конечно, постоянно мотался в Лондон, как только получил возможность наслаждаться достатком, о котором мы трое могли только мечтать. Имейте в виду, что успех для художника — слово расплывчатое. Успех — это когда на столе у вас появляется еда, на теле — новая рубашка, и вы можете запросто позволить себе новые холсты и краски. Но Ник достиг совсем другого уровня, его картины начали приносить действительно серьезные деньги.

— Мне казалось, Брэдли начал скупать его полотна довольно давно?

— Начал-то начал, однако страсть к торговле в крови не только у лорда Брэдли — Свенсон тоже не промах урвать свой куш, да и много кому еще надо заплатить, когда принимаешь участие в выставке. Кроме того, вы наверняка в курсе, что Ник с завидной регулярностью оплачивал долги брата.

— Да, я слышала, что он ему помогал.

— Точнее, спасал!

Дункан подошел к камину, встал перед ним на колени и зажег заранее сложенные туда бумагу, лучину и угли. Огонь занялся неохотно, так что внимание Дункана некоторое время было приковано к камину. Среди растопки Мейси заметила потрепанный ящик, поперек изношенных досок шли черные буквы, которые она машинально сложила в слово: «Стайн». Пока Дункан чиркал спичками, Мейси осмотрела комнату, заинтересовавшись, в свете нынешнего расследования, картинами. Над баром появился новый пейзаж — слишком уж современный, не в ее вкусе. В который раз Мейси попыталась представить, каково это — иметь столько денег, чтобы запросто покупать не только то, что нужно, но и то, что просто нравится.

Дерево наконец занялось, и, потянувшись за мехами, Дункан повернулся к Мейси, продолжая отвечать на ее вопрос:

— Жизнь в Дандженессе стала настоящим приключением, но в какой-то момент я начал поглядывать в сторону Хита, и логичным оказалось переехать туда, как только подвернулся подходящий дом.

— То есть вы наконец-то добились настоящего успеха, — поддела Мейси, понимая, что заходит слишком далеко, намекая на финансовое положение собеседника.

Тот сделал вид, что ничего не заметил.

— Кручусь как могу. Преподаю рисование сразу в двух школах, а по вечерам еще и в церкви. Здорово выручает. Ну и родные жены помогли с домом.

— Как все удачно сложилось, — кивнула Мейси и тут же, без всякой паузы, задала следующий вопрос: — Вы ведь были с Ником и Алексом в галерее в день трагедии?

— Да… Слушайте, мисс Доббс, вы все знаете, к чему экивоки? Подозреваете, что я причастен к его смерти? Если да, то не вытанцовывайте вокруг да около, а кидайте карты на стол. Мне скрывать нечего, и я не стану отвечать на вопросы, заданные в такой манере!

Взорвался Дункан бурно, но для Мейси отнюдь не неожиданно, она раздразнила его вполне сознательно.

— Вы считаете, что Ника убили?

— Скажем так, беспечным и неосторожным он не был никогда и каждую выставку планировал сам, до последнего гвоздя. С другой стороны, он работал на износ, очень устал и хотел, чтобы эта выставка стала лучшей, чтобы о ней говорили по всему Лондону.

— И как, получалось?

— Я видел все, кроме главной картины; по-моему, это просто блестяще. Теперь, наверное, большую часть заграбастал Брэдли. И готов пойти по трупам, чтобы заполучить триптих — или что там должно быть.

— Вы не знаете что?

— Нет.

— Ник рисовал главную картину в Дандженессе?

— Если и так, то я никогда этого не видел. Разве вам не рассказывали, какой он был скрытный?

— А гости в вагон приходили?

Хейвуд пожал плечами.

— Я же ему не швейцар. Несмотря на то что мы все жили рядом, я могу по пальцам пересчитать, сколько раз мы встречались, допустим, в прошлом году. Так что простите, о его общественной жизни я не скажу ничего.

— А Гарри не приезжал — ну, насколько вы знаете? Даже если вы сами его не видели, может быть, Ник упоминал?

— Да, приезжал несколько раз.

— А когда в первый?

— Не помню.

— Лондонских друзей он с собой не привозил?

— Нет, зачем? Для лондонских клубных завсегдатаев у нас слишком дикие места. Странные люди — проводят вечера в душных темных барах, чтобы потом вернуться во дворцы.

Не сводя с Дункана глаз, Мейси наращивала темп вопросов.

— Знаете Старый город в Гастингсе?

— Бывал. Угри в желе, моллюски. Лондонцы, приехавшие на выходные.

— С рыбаками когда-нибудь говорили?

— Что?

— С братьями Дрейпер, к примеру?

Изумление Дункана было так велико, что он не мог его скрыть.

— Я… понятия не имею, о чем вы!

— Что вы знаете о фресках в вагончике Ника? — немного свернула в сторону Мейси.

Хейвуд в который раз пожал плечами.

— Доктор Син. Нику нравились старые легенды, истории о контрабандистах; он, разумеется, встречался с Торндайком — автором.

— Так что насчет Дрейперов?

— А что с ними?

— На фресках.

— Понятия не имею, о чем вы.

— Точно?

— Да.

Мейси помолчала, прежде чем завести новую тему.

— Тогда, может быть, вы объясните мне… — Она наклонилась вперед. — На приеме у Джорджины в зал вошел Освальд Мосли и был тут же окружен поклонниками. Однако вы, Алекс и Квентин дружно повернулись к нему спиной. Мне он тоже не нравится, но интересно, чем он не угодил именно вам.

Хейвуд ответил почти незамедлительно:

— Да меня от него тошнит! Напыщенный, болтливый позер, а обожающие его болваны ничего не видят сквозь внешнюю шелуху, так же как немцы не в силах разглядеть своего тирана — герра Гитлера. По мне, так эти двое слеплены из одного теста, и с ними надо держать ухо востро. Поразительно, что Джорджина его пригласила, не верит же она, что Мосли выполнит хотя бы половину того, что обещает! Он просто рвется к власти.

— Ясно. Откуда такая уверенность?

— У меня есть друзья в Гейдельберге, Мюнхене и Дрездене, и все думают то же самое. Гитлер и Мосли — люди одного типа, мисс Доббс.

— Огромное спасибо за потраченное на меня время, мистер Хейвуд, — улыбнулась Мейси. — Очень любезно с вашей стороны.

— Но…

— Но?..

— Я думал, у вас будут еще вопросы…

Мейси покачала головой:

— Нет, это все. Я задаю вопросы лишь до тех пор, пока ищу на них ответы, а ваша помощь оказалась неоценимой. Спасибо.

Мейси намотала шарф и немного постояла у камина, согревая руки, прежде чем надеть перчатки.

— Мне пора бежать. Надеюсь перехватить Квентина в клубе «Челси артс».

— Да, конечно.

Дункан встал с дивана, проводил Мейси к выходу и пожелал всего хорошего. Когда заурчал мотор «эм-джи», Мейси взглянула на окна дома и увидела, как мужской силуэт метнулся к телефонному столику.

Она, в свою очередь, спешить не стала. В клуб она поедет просто на всякий случай, хотя нет почти никаких сомнений в том, что тот, кто ей нужен, сбежит еще до ее приезда. Извинится перед партнерами за то, что вынужден прервать интереснейшую партию в снукер, рванется в гардероб, схватит пальто и, вылетев на улицу, поймает такси. Да еще и рявкнет на шофера, чтобы не полз, как черепаха.

Повернув на Фицрой-сквер, Мейси с удивлением заметила у двери в контору одну из горничных леди и лорда Комптонов.

— Сандра! Что случилось?

Мейси всегда было непросто общаться со слугами в Эбури-плейс. Хотя никто из нынешнего персонала не работал в доме в дни ее юности, все знали, что она сама начинала там прислугой. Путем проб и ошибок Мейси выработала манеру, сочетающую уважение с дружелюбием, и Сандра была одной из тех, кто охотно поддержал ее. Но теперь приветливая улыбка девушки исчезла, было ясно, что что-то не так.

— Мне бы поговорить с вами, мисс. — Пальцы Сандры нервно тискали ручку хозяйственной сумки. — Вдруг вы мне поможете.

Мейси видела, что девушка собрала всю свою храбрость, чтобы прийти. Она хотела вставить ключ в замок, но дверь вдруг отворилась от легчайшего прикосновения.

— Странно… Заходи, расскажешь, что тебя беспокоит. — Мейси растерянно покачала головой. — Может быть, кто-то из соседей забыл запереть?

— Наверное, те двое, что выходили отсюда, когда я свернула с Шарлотт-стрит.

— Возможно, они приходили к профессору, который принимает прямо над нами.

— Что-то не похожи на профессорских гостей.

— Ладно, не важно. — Мейси улыбнулась Сандре. — Пойдем в кабинет, там и поговорим. — Она зашагала вверх по лестнице. — Ты ведь у нас впервые? Ну да, конечно. Жаль, что моего помощника — помнишь, Билли? — сегодня нет, но… О Господи!

Отпирать замок ключом и нажимать на ручку не было никакой надобности — дверь оказалась широко распахнута, замок вскрыт. Вскрыт кем-то, кого не волновало, что карточки аккуратно разложены, а папки расставлены в определенном порядке. Комнату завалили бумагами и письмами, ящики стола вытащили, стулья перевернули, разбили даже чашку, расшвыривая все подряд в поисках… чего?

Сандра шагнула вперед, на ходу расстегивая пальто.

— На самом деле, мисс, у вас не такой уж…

— Не трогай! — Мейси обозревала бедлам в кабинете. — Это взлом. Оставь все как есть.

— Позвоните в полицию?

Мейси подумала, что двое незнакомцев вполне могут и сами оказаться полицейскими, учитывая загадочное поведение Стрэттона накануне и его сотрудничество с Вэнсом. Придется разбираться самой.

— Нет. — Она вздохнула, обозревая кавардак и прикидывая, сколько времени понадобится на то, чтобы его убрать. — Сандра, ты не знаешь какого-нибудь умельца? Надо бы врезать новый замок.

— Знаю, — кивнула девушка. — Я к вам, можно сказать, потому и пришла.

— Прости, вот разберусь с этим, тогда и…

— Ждите меня тут, мисс. Постараюсь быстро.

— А куда ты?

— Эрик теперь работает не в Эбури-плейс, а у Рега Мартина в гараже. Он ведь все на свете умеет, наш Эрик, вот я его сейчас и приведу, он вам замок сделает. — Сандра надела перчатки и добавила уже у выхода: — А на вашем месте, мисс, я бы закрыла дверь и придвинула к ней вон тот столик, пока мы не придем. На всякий случай.

Мейси услышала, как хлопнула за ней наружная дверь. Стараясь не наступать на разбросанные бумаги, она подошла к столу, где работала вместе с Билли над картой расследования. Обычно, покидая контору, они запирали ее в шкаф. Однако этот раз Мейси оставила лист приколотым на столе, чтобы Билли, когда вернется на работу, смог сразу оценить, насколько она продвинулась. А теперь карты не было.

Глава 14

Домой Мейси добралась совершенно измученная и, войдя в пустую квартиру, повалилась в кресло, даже не сняв пальто. Смерть Лиззи ощутимо подкосила ее, а ограбление добило окончательно. Мейси с трудом дотянулась до выключателя газового камина и рухнула обратно, откинувшись на спинку кресла. Уход Лиззи потряс ее не только потому, что смерть столь юного существа всегда удручающа — особенно при мысли о правительстве страны, где ребенку позволяют умереть просто потому, что родители не могут позволить себе нормальную медицинскую помощь, — нет, кроме всего этого, Мейси вспомнила, как впервые держала Лиззи на руках. Прильнувшая к ее плечу головка, пухлая ручонка, крутившая одну-единственную пуговицу на блузке Мейси, растрогали ее и заставили остро почувствовать свое одиночество.

Соскользнув на пол, Мейси оперлась спиной на сиденье кресла и протянула руки к огню. Она чувствовала себя уязвимой, незащищенной. Перед глазами то и дело возникал вскрытый замок, расщепленное дерево — там, где взломщики нажали на дверь, — раскиданные по полу бумаги и карточки. Кто же похитил карту? Те люди, которых она видела с Гарри Бассингтон-Хоупом? Нет, тем карта вроде бы ни к чему. Или ее взяли в качестве утешительного приза, потому что вломились, сами не зная зачем, и не нашли ничего более подходящего? А может быть, грабителей нанял Брэдли в попытке установить местонахождение триптиха? Или у нее побывали Дункан и Квентин, которых она недавно напугала? Судя по всему, им есть что прятать.

А что, если это убийца Ника? Нет, Сандра видела двоих. Хотя кто сказал, что убийца был один?.. Мысли вернулись к Гарри и его сомнительным дружкам. Вдруг это они убили художника?

Мейси потерла глаза и стянула с плеч пальто. Сандра! Ошарашенная происшедшим, она так и не узнала, зачем приходила Сандра, хотя без лишних слов приняла ее помощь.

К тому времени как девушка вернулась с Эриком, который нес чемодан с инструментами, Мейси очистила пол и начала расставлять по местам карточки и папки с бумагами. Дверь быстро починили. Чувствуя, как каждая косточка в ее теле стонет, Мейси вернулась домой. И только сейчас, глядя в пламя камина, она осознала, что так и не поинтересовалась причиной, которая привела девушку к ней в контору. Зато отметила, что когда парочка направлялась к станции «Уоррен-стрит», рука ее бывшей горничной лежала в руке спутника.

Хотя Мейси проверила и перепроверила крепость замков на дверях и окнах, спала она мало и плохо. Раньше ей нравилось жить на первом этаже, потому что задняя дверь квартиры выходила на газон величиной с почтовую марку, однако теперь она усомнилась в правильности своего выбора. Не то чтобы она собиралась и дальше иметь дело с теми, кто вломился в ее контору, но жизнь показала, что ее могут и не спросить.

На следующее утро, стоя на четвереньках в собственном кабинете, она услышала, как хлопнула наружная дверь и по ступенькам застучали знакомые шаги Билли Била. Мейси едва успела подняться на ноги, как он вошел в комнату:

— Черт возьми!..

— Большую часть я уже убрала, но и оставшегося достаточно, чтобы сегодня больше уже ничем не заниматься. — Мейси улыбнулась и легко тронула Билли за рукав. — Как ты? Сможешь?

Билли кивнул — так тяжело, словно ему было не за тридцать, а по крайней мере за шестьдесят.

— А что делать, на жизнь-то кто за меня заработает, мисс?

Он снял пальто и повесил его на крюк за дверью, туда же отправились кепка и шарф. На рукаве пиджака оказалась черная траурная ленточка.

— Да и легче мне тут, честно говоря, — то одно, то другое. А дома сестра Дорин рожать собралась, им не до меня и не до Джима, — парень снова отправился работу искать. Дорин хоть отвлечется, готовясь к появлению малыша. Повитуха, что принимает детей по всей нашей округе, как раз входила в двери, когда я убегал, так что я домой совсем не тороплюсь.

— Как Дорин, крепится?

— Старается держать голову над водой, мисс. Как может. Вообще странно все это: только мы свою девочку потеряли, как уже новый малютка в этот мир просится. А для чего? Что за жизнь его ждет? Так что мы, мисс, судили-рядили, да и придумали — для нашей семьи, для мальчишек наших.

— Придумали что?

— План, мисс. — Билли облокотился о свой стол. — Здесь нам ничего не светит, верно? Поглядите вокруг, поглядите, что с людьми творится. Вот я работаю с вами, жилы рву — и не могу даже ребят своих толком обеспечить. Нет, мисс, мы решили. Накопим кое-чего да уедем.

— Уедете?

— Приятель мой, на фронте вместе служили, вскоре после войны в Канаду уплыл. Ему ребята оттуда все-все рассказали, как и что. Собирался-собирался и в двадцать первом укатил. Он на письма-то не мастак, приятель мой, — Билли покачал головой, вспоминая друга, — а тут прислал открытку и пишет, что там людям вроде меня есть чем заняться — таким, кто от работы не бежит и для своих родных стараться готов. Думаю, мы с Дорин сумеем кое-что отложить — как только лишние рты пропадут — да и уедем. У Фреда все в порядке, понимаете — работа, жилье нормальное, не сидят друг у друга на головах, как мы в Ист-Энде, где еще и река эта гнилая…

Мейси хотелось попросить Билли не рубить сплеча, подождать, пока утихнет первая боль тяжелой утраты, не бросать дом второпях, не продумав все до конца. Но она лишь улыбнулась:

— Ты хороший отец, Билли. И выберешь для детей самое лучшее. А теперь, если ты не намерен отплывать в Канаду прямо сейчас, пора приступать к работе. Я сегодня собираюсь в Дандженесс, надо вовремя закончить уборку. — Она повернулась к столу. — И кстати: вот ключи от новых замков.

Билли поймал связку ключей, которую кинула ему Мейси.

— Ничего серьезного не пропало, мисс?

— Пропало. Карта расследования.

Спустя два часа Мейси и Билли придали хаосу какое-то подобие порядка и уселись за дубовый стол, раскатав на нем рулон чистой белой бумаги для оклейки стен.

— Поехали, Билли. Все с чистого листа. Возможно, в этот раз мы нащупаем какие-то ниточки, которые упустили прошлый раз.

— Да уж надеюсь, мисс, иначе вся работа псу под хвост.

Красными чернилами Мейси начертила круг, в который вписала имя Ника Бассингтон-Хоупа.

— Мне бы хотелось поговорить с Артуром Левиттом, а еще я попрошу тебя снова посетить друзей с Флит-стрит, Билли.

— Как скажете, мисс.

— Значит, договорились.

Они работали над картой до десяти утра, потом скатали ее, завязали шнурком и дружно, не сговариваясь, окинули взглядом комнату.

— Мамаша моя, мисс, всегда говорила: «Прячь на виду».

— В прошлый раз из-за спешки я именно так и сделала. Смотри, чем кончилось! Нет, нам нужно укромное место — домой я карту брать не хочу.

— Знаю!

Билли шагнул к камину, аккуратно отодвинул газовый камин, поставленный так, чтобы загораживать настоящий, для дров и угля.

— Вот. Часто так делать не стоит, а то разболтается, однако разок можно спрятать по старинке, в каминной трубе.

— Слишком уж очевидно, но на один раз, пока не придумаем что-нибудь получше, действительно годится. Держи.

Билли засунул карту за газовый камин, придвинул его на старое место и удостоверился, что газовый шланг не пострадал от этой процедуры. Несколько раз подергав дверь, чтобы убедиться в целостности замка, сыщики покинули контору.

— Надеюсь, ты понимаешь, как глупо мы выглядим, проверяя замки?

— Почему, мисс? — Билли поднял воротник, пытаясь укрыться от ветра.

— Люди, которые к нам вломились, возможно, уже получили все, что хотели. А если нет, они вполне могут в следующий раз залезть совсем в другое место.

— Сдается мне, нужно вам попросить этого парня, Эрика, поменять вам замки и в квартире.

— Так и сделаю. Как только вернусь из Дандженесса.

Хлопнув дверью машины так, что Мейси вздрогнула, Билли добавил:

— Ну, вообще-то вы ведь знаете, чего не хватает женщине, живущей в одиночку, верно, мисс?

— Чего? — Обычно Мейси взвивалась в ответ на упоминание ее статуса — мол, спасибо, до свидания, я отлично справляюсь сама, — но в этот раз, сочувствуя утрате Билли, позволила ему продолжать.

— Здоровенной псины. Кто вам нужен — так это огромный лохматый зверь, который прогонит всех бандитов.

Мейси только засмеялась.

Увидев повязку Билли, Артур Левитт снял кепку.

— Что случилось, сынок?

Мейси заметила, как Билли сжал губы. Она понимала, что каждый раз, когда ему приходится рассказывать о семейной утрате, боль охватывает его снова и снова.

— Потеряли младшую, мистер Левитт.

— Соболезную, сынок.

— Не мы первые, не мы последние. Моя мамаша лишилась четверых, и до двух лет не дожили. Хоть и думалось, что все это осталось в прошлом, — а оно вон как. Но что ж делать, надо жить. Растить мальчишек, да и у жены сестра вот-вот еще одного принесет, будет чем заняться. Артур, это мисс Доббс, моя начальница, — сменил он тему.

Мейси шагнула вперед, протянула руку. Левитт поднял бровь, но поздоровался вежливо.

— Чем могу служить, мисс Доббс?

— Мистер Левитт, я провожу частное расследование смерти Николаса Бассингтон-Хоупа по просьбе его сестры, Джорджины Бассингтон-Хоуп. Мисс Бассингтон-Хоуп считает, что официальное следствие оставило немало белых пятен, так что мне бы очень хотелось с вами побеседовать.

— Ох, мисс Доббс, даже и не знаю… — Левитт огляделся. — Мистера Свенсона нет, а ему такое точно не понравится.

— С мистером Свенсоном я поговорила. — В каком-то смысле это была правда, хотя фраза явно намекала на то, что Мейси якобы получила от Свенсона разрешение на беседу со смотрителем. — Я знаю, вы уже рассказывали полиции, как обнаружили тело, однако у меня есть еще несколько вопросов.

Глаза Левитта заметались между Мейси и Билли. Наконец он вздохнул:

— Ладно, что уж там. Надеюсь, вреда от этого не будет, а если мисс Бассингтон-Хоуп поможет, то и совсем хорошо.

— Вам нравился мистер Бассингтон-Хоуп?

Смотритель кивнул:

— Хороший парень. Толковый, вежливый. Не то что большинство здешних художников — в поле ветер! Носятся туда-сюда, как зяблики перед грозой. Нет, мистер Бассингтон-Хоуп крепко стоял на ногах. И тяжелой работы не боялся, картины всегда вешал сам — берег их очень.

— Ясно. — Мейси взглянула на Билли, делавшего пометки, на его трясущиеся руки и на мгновение задумалась, когда он в последний раз ел. — Мистер Левитт, не могли бы вы рассказать все, что помните о последнем дне мистера Бассингтон-Хоупа?

Смотритель помолчал, косясь в окно.

— Приехал он рано. В фургоне.

— Это было необычно?

Левитт кивнул.

— Как правило, он приезжал на мотоцикле — «скотт флайинг сквиррел» у него был, мистер Бассингтон-Хоуп холил его и лелеял. Они с мистером Кортманом — знаете ведь мистера Кортмана, у того «бро» — вечно спорили, чей мотоцикл лучше.

— И правда, как тут выберешь? — буркнул Билли.

Левитт отлично понял его сарказм, но продолжил:

— А в тот день мотоцикл не понадобился, слишком много надо было тащить — инструменты и так далее, потому он и взял напрокат старый фургон.

— Ясно. И что дальше? — подбодрила Мейси смотрителя.

— Я пришел еще до семи, а мистер Бассингтон-Хоуп появился, думаю, в восемь. Разгружались долго. Мистера Хейвуда он подхватил по дороге, из дома сестры, а мистер Кортман следом приехал, на мотоцикле.

— Я думала, мистер Бассингтон-Хоуп накануне и сам ночевал у Джорджины, — пробормотала Мейси, глядя в пол и не обращаясь конкретно ни к Билли, ни к Левитту.

— Да, мисс, так и было, только он, видимо, еще спозаранку уехал на склад, загрузился там — и сюда.

— И как прошел день?

— Сперва развесили большую часть работ — это у них легко вышло. Хорошая, кстати, была бы выставка, правда, продавать почти что нечего, мистер Брэдли скупил все на корню.

— Понятно. А что там с лесами?

— Как развесили все, что мистер Бассингтон-Хоуп привез, он снова поехал на склад, за оставшимися картинами, а те двое вышли перекусить. Мистер Кортман спросил сперва, не нужна ли помощь, а мистер Бассингтон-Хоуп отказался. Потом доставили доски и все, что нужно, для лесов, и остаток дня все их и сколачивали.

— Заходил кто-нибудь?

— Да, конечно. Родственники заскакивали — то один, то другой. Мистер Свенсон, понятное дело, появлялся, раздавал указания. Кстати, с мистером Бассингтон-Хоупом он всегда малость язык прикусывал. Тот горяч был, мог вскипеть, если ему диктовали, что делать, чего не делать, и не стеснялся высказать все, что думает. Один раз мистера Свенсона прямо на людях отчитал, это уж было чересчур. Тот обиделся, тоже вспыхнул. Я еще про себя подумал, не довел бы его мистер Бассингтон-Хоуп когда-нибудь до ручки. Он такой был, мистер Бассингтон-Хоуп — если что себе в голову вобьет, то нипочем его не отговорить. В этом смысле они с братом похожи. Да и с сестрами.

— Вы знали его брата?

— Да я здесь долгие годы служу, мисс! Вся семья у нас выставлялась: то один, то другой. Мать очень хорошо рисует. Только старшая сестра скорей с жизнью расстанется, чем кисть в руки возьмет. — Левитт почесал затылок, вспомнив, что вопрос был насчет Гарри. — Брат тоже забегал, то на открытие, то просто на выставку. — Он поджал губы, словно прикидывая, сколько из того, что ему известно, следует открывать Мейси. — Вы вот что знайте, мисс Доббс: ключи от сундука с деньгами тут держит мистер Свенсон, и младшему братишке следовало быть повежливей, если он хотел хоть что-то получать от старшего.

— Ясно, — кивнула Мейси. — Так что там насчет лесов? Как их возводили?

— Добротно их возводили, точно. Мистер Бассингтон-Хоуп всегда был очень осторожным, без конца вымерял да проверял все эти подмостки. Сам ведь хотел на них полезть, картину вешать. Говорил мне: «Больше всего на свете, Артур, я боюсь сломать руку, которой рисую». И учтите, — Левитт строго посмотрел на Мейси, словно проверяя, достаточно ли внимательно она слушает, — учтите, он понимал, что леса — дело временное, в лучшем случае их используют еще раз — чтобы снять картину, — и прочными, как при строительстве дома, их не делают. Прыгать с носилками, полными кирпича, по ним не станешь, но для своей задачи они вполне подходили, сзади даже загородка была, чтобы опереться — легонько, конечно — и проверить расположение крючьев, а потом и картины.

— Когда же все помощники ушли?

— А вот смотрите: сначала была та шумиха — наверняка вам рассказали: мистер Брэдли раскричался из-за того, что большая картина не продается. Потом он ушел, а остальные работали часов до восьми.

— Не знаете, когда мистер Бассингтон-Хоуп собирался ехать за главной картиной?

— Нет. Я сам ушел около девяти, как обычно. Хотел было задержаться, да мистер Бассингтон-Хоуп сказал, чтобы я не выдумывал, пора домой, день назавтра будет очень тяжелым, а с ним тут ничего не случится, он изнутри закроется, а когда уйдет — запрет за собой. Я спросил, точно ли он решил, ведь самому затаскивать куски триптиха на лестницу — не шутка…

— На лестницу?

— Вот сюда. — Левитт показал на лестничные пролеты, идущие по обеим сторонам склада, а в середине переходящие в коридор, ведущий в выставочный зал. — Коридор выходит на балкон галереи, там двери с каждой стороны. Он должен был втащить куски картины по ступенькам, отнести по коридору на балкон и оттуда переставить на подмостки. А потом и сам либо сверху перепрыгнуть, либо снизу подняться, но это уже легко. А дверь наружную внизу велел закрыть — чтобы никто не помешал.

— Еще раз: во сколько ушли Кортман и Хейвуд?

— По-моему, около восьми. Кортман торопился на встречу с девушкой, а Хейвуд попросил подкинуть его на мотоцикле.

— И до самого вашего ухода никто больше не заглядывал?

— Почему никто? Мистер Свенсон. Очень он волновался перед открытием, хотя вообще-то умеет ладить с клиентами. К каждому ищет свой подход, как говорится. И мистеру Бассингтон-Хоупу доверял.

— А тайком кто-нибудь мог проникнуть?

— На первом этаже задняя дверь была заперта, а вот на втором открыта — и неудивительно, ведь мистер Бассингтон-Хоуп собирался еще ездить туда-сюда.

— Он загонял фургон во двор?

— Нет, оставил на улице. И главную картину, конечно, так и не привез. Скорее всего малость не рассчитал время, закопался. Хотя и с самого начала собирался ехать попозже, чтобы никто не видел — секретничал.

Мейси задумалась.

— Мистер Левитт, а теперь опишите мне, пожалуйста, утро, когда вы нашли мистера Бассингтон-Хоупа.

— Я пришел задолго до семи, но почти не сомневался, что и он уже здесь, следит, чтобы никто ничего не разглядел до открытия. Фургон стоял на улице, входная дверь была не заперта, — точно здесь. Поставил чайник, — Левитт кивнул на маленькую газовую плитку, — и пошел по коридору внутрь. Постучал в запертую с той стороны дверь, чтобы мистер Бассингтон-Хоуп знал, что я тут. Ответа не дождался и пошел наверх, надеясь, что верхнюю дверь он оставил незапертой. Так и оказалось. Вышел я на балкон… и тут-то его и увидел. Подмостки под ним проломились, и бедный парень упал… — Левитт осекся, словно у него перехватило дыхание, Мейси и Билли молча ждали, когда он возьмет себя в руки и продолжит. — Кинулся я вниз во весь дух, а он уже как лед холодный. И гадать нечего — шея сломана. Я открыл внутреннюю дверь — ключи и впрямь торчали в замке, сбегал в кабинет мистера Свенсона и вызвал полицию. Тогда-то инспектор Стрэттон и пришел.

— А куда делся фургон? — спросила Мейси.

— Хозяин узнал, что случилось, и забрал его у полицейских через пару дней. Там, кроме инструментов, ничего не нашли.

— А ключи? Ведь у мистера Бассингтон-Хоупа должны были быть ключи от его хранилища.

Левитт покачал головой.

— Это вы лучше у мисс Бассингтон-Хоуп спросите. Что до меня, я считаю, ничего у него не было.

— Почему?

— Я же стоял тут с инспектором, когда двое полисменов обшаривали тело. Не было там ключей, я такие вещи всегда слышу, я же смотритель, мисс Доббс. У меня, как у тюремщика, — от того связка, от сего связка. Так что кроме ключей от фургона, которые он на полку еще при мне положил, никаких больше в то утро не нашли. Да и потом тоже.

— А вам это странным не показалось?

Смотритель только вздохнул.

— По правде, мисс Доббс — и больше я этого никому не скажу, — мне все здесь кажется странным, не сходится как-то. С другой стороны, будь вы тут, тоже подумали бы, что он случайно упал.

Билли и Мейси наскоро перекусили. Добрая порция пирога с угрем и картофельного пюре с соусом из петрушки вернула немного краски побледневшим щекам Билли, и, выйдя на улицу, он объявил, что «прилично подзаправился» перед дальнейшей работой.

Вернувшись в контору, Мейси решила разобраться с рутиной: подготовить счета, составить расписание на будущую неделю, разобрать почту. Два письма ее обрадовали — в них предлагалась интересная работа.

Когда до отъезда осталось полчаса, она подошла к столу у окна, но не вытащила из тайника карту, а с карандашом в руке начала раздумывать над тем, что происходит в Дандженессе, делая пометки, когда в голову приходило что-нибудь важное. Ее догадки основывались всего-навсего на фресках Ника — Мейси упорно казалось, что Ник знал о темных делишках, творящихся на побережье. Но насколько он сам был в них вовлечен? Хейвуд и Трейнер явно пытались что-то скрыть, а вот Кортман, всегда болтавшийся чуть поодаль от основной тройки, мог оставаться в неведении.

А Гарри? Мысли Мейси полетели в другую сторону, к музыканту-самоучке, и ответ пришел сам собой: он знал, что происходит. Ей, однако, по-прежнему казалось, что прежде всего Гарри запутался в собственной паутине. Она знала этот тип людей, сталкивалась с ним ранее. Каждый поступок Гарри толкал его все дальше и дальше по скользкой дорожке, и он запросто мог утянуть с собой кого угодно, не важно, кого — друга, брата, сестру. Его влекли взлеты и падения игры, сладкий яд риска, возможность поймать счастливый шанс, а те, кто, в свою очередь, играл на его слабостях, не теряли времени, используя Гарри ради собственного обогащения. Но каким именно образом? Мейси потрясла головой, запустила руки в волосы. Вряд ли они просто охотятся за деньгами семьи. Она отодвинула стул, встала, подошла к окну. Не мог ли Гарри получить от Ника что-то такое, что заинтересовало бы его окружение? И не потому ли погиб Ник?

Мейси повернулась, чтобы собрать вещи и отправиться в путь. В такие минуты, готовясь шагнуть во тьму, она всегда раньше говорила с Морисом, полагаясь на его советы, прежде чем пойти на риск, сыграть с судьбой. Не испытывает ли она ту же зависимость от остроты ощущений, что и Гарри, с одной лишь разницей: ей их дает не игра, а работа? Не желание ли снова и снова ходить по краю испортило отношения с Эндрю Дином? Мейси прижала руку ко рту. Она всегда твердила себе, что работает для того, чтобы помогать людям. Разве не учил ее Морис, что самый главный вопрос, который должен задать себе человек: «Какую службу я могу сослужить?» Однако если бы ее устраивал простой ответ, она осталась бы медсестрой и, возможно, помогала бы детишкам вроде Лиззи Бил. Но Мейси быстро затосковала бы без того волнения, без азарта — ведь это не что иное, как азарт! — с которым собирала улики к очередному делу.

Разве не чувствовала она, как растет внутри нетерпение, когда высматривала в ночном клубе Гарри Бассингтон-Хоупа? А когда незнакомый тип отлепился от барной стойки, чтобы проследить за Свенсоном или Брэдли, кожу стали покалывать мурашки. Последний раз знакомый подъем она чувствовала совсем недавно, в галерее, во время беседы с Артуром Левиттом. А перед вечеринкой, у дома Джорджины, разве не охватило ее неодолимое желание выждать, подсмотреть, открыть правду, которую пытается утаить кто-то другой? Кстати, Джорджина ее поняла бы, она такая же, хотя в ее случае крупинка правды становится основой для статьи. А роман с женатым мужчиной? Тоже игра, да еще какая! Таким же был и Ник — разве не балансировал он без конца на грани всеобщего осуждения, разве не рисковал потерять своих покровителей?

Так и есть. Не поэтому ли Мейси ухватилась за этот случай? Не ощутила ли она знакомую нотку, когда Джорджина, положив руку на грудь, сказала про чувство «вот тут, в самом сердце»? Ведь незнакомка сразу стала ей ближе. Мейси шагнула тогда к ней, положила руку на плечо, думая, что все понимает. В словах Джорджины была загадка, вызывавшая тот самый азарт, который заставлял Мейси браться за работу. За поиск правды. Однако что, если она ошибается? Что, если все подозрительные обстоятельства — лишь незначительные совпадения: беспутный брат, богатый меценат, друзья, которым, похоже, есть что скрывать?.. Господи, неужели все что-то скрывают? Мейси вздохнула, чувствуя, что размышления готовы завести ее на неприятную тропу, тропу сомнений. Она никогда не обманывалась насчет того, чем именно привлекает ее работа, но вряд ли была так же честна с другими — например, с Эндрю Дином.

Почти инстинктивно Мейси потянулась к телефону — и тут же отдернула руку. Нет, она не станет звонить Морису. Надо стать самостоятельной. У нее свое дело, ей вовсе незачем искать его советов, его голоса, его мнения, прежде чем отправляться в путь.

Мейси надела пальто, шляпу и перчатки и взяла помимо сумки еще и черный портфель с документами. Подошла к двери и едва коснулась ручки, как зазвонил телефон. Сперва она твердо решила не брать трубку, но потом ей пришло в голову, что это Билли.

— Фицрой-сквер.

— Мейси!

— Морис… — Она закрыла глаза и вздохнула. — Я так и знала.

— Собираешься уходить?

— Да. Еду в Дандженесс.

Пауза.

— Расследование достигло той точки, когда ты готова рискнуть? Я прав?

Мейси закрыла глаза и вздохнула.

— Как всегда.

— А еще мне послышалась в твоем голосе нотка раздражения.

— Ничего подобного. Просто я уже убегаю — вернулась от двери с полными руками.

И снова пауза.

— Ясно. Что ж, не стану задерживать. Будь осторожна и помни все, чему научилась.

— Разумеется. До свидания, Морис.

Трубка щелкнула, ложась на рычаг, звук эхом разошелся в полупустой комнате. Мейси несколько секунд постояла у стола, сожалея о том, что не смогла говорить дружелюбнее, и вышла из кабинета.

Она уже садилась в машину, когда увидела Билли, летевшего к ней по Уоррен-стрит.

— Мисс! Мисс! Погодите минутку!

— Да ты на всех парах, Билли! — улыбнулась Мейси. — Что стряслось?

— Ничего, мисс, просто кое-что… как это вы всегда говорите?.. а, зацепило меня кое-что!

— Слушаю.

Билли, прижав руку к груди, переводил дух.

— Ох, думал, не поймаю вас. Сейчас отдышусь.

Он хрипло откашлялся.

— В общем, так. Вот что сказал сегодня мой приятель с Флит-стрит. В полицейских рапортах нет ничего ни на нашего Гарри Би-Эйч, ни на его брата, ни на сестру. Все чисто. Тогда я ему говорю: «А вообще какие новости на этой неделе ветром принесло?» А он мне: мол, ничего особо интересного, разве что слухи ходят, будто наш Гарри связался с шахтерами.

— С шахтерами? Что ты имеешь в виду?

— Словечко такое, — ухмыльнулся Билли. — Как сами думаете, что значит?

— Неужели с теми, кто добывает уголь?

— Тепло, даже горячо. Приятель имел в виду алмазы — контрабанда.

— А разве грабители не всегда охотятся за алмазами?

— Нет, не такими, не теми, что из короны ее величества. Необработанными алмазами — привозят их откуда-то, а здесь сдают скупщикам.

Мейси помолчала, обдумывая его слова.

— Что ж, очень интересно, Билли. Пока не знаю, как связать все это с Гарри и нашим делом, но…

— Что «но», мисс?

— Просто мысли. Еще что-нибудь?

Билли покачал головой.

— Больше ничего. Мой приятель следит за тем, что творится на континенте, там, говорит, сейчас интереснее, но все это Би-Эйчей не касается.

Мейси села в машину, открыла окно и завела двигатель.

— И что же там, на континенте?

— Как обычно — несколько ограблений, в основном фамильные драгоценности.

— Что ж, спасибо за сведения, Билли, по дороге обдумаю. До завтра ты один на страже, договорились?

— Как скажете, мисс. Буду на посту.

Мейси посмотрела в его выцветшие от горя серо-голубые глаза и улыбнулась:

— Знаю, что будешь. Только и о себе не забывай, и о семье.

Билли проводил взглядом машину Мейси, которая удалилась по Тоттенхем-Корт-роуд. Начальница не посвятила его в свои планы на вечер, не сказала, зачем едет в Дандженесс, но Билли знал: она просто не хотела его волновать, и оттого волновался еще больше. Он достаточно изучил Мейси, чтобы понять: она уже догадалась — насколько это вообще возможно, — что случилось с Ником Бассингтон-Хоупом в ночь его смерти, хотя до сих пор может не знать, кто еще замешан в этом деле. Скорее всего у нее два-три подозреваемых, и сейчас она ждет, кто из них сделает неверный шаг.

Глава 15

Внезапно Мейси решила поехать в Дандженесс чуть позже — ей определенно не хотелось прибыть туда слишком рано. В любом случае все ее планы основаны лишь на предположениях. Нет никаких доказательств, что именно сегодня вечером, под покровом тьмы она определит, верны ли ее догадки о том, чем занимаются некоторые жители маленького прибрежного поселка. Она могла опереться лишь на историю отчаянных авантюристов, красочную фреску в доме, переделанном из железнодорожного вагона, да на легенды этих заброшенных мест — в общем, одни оборванные нити и никакого четкого сюжета. Однако несколько фактов Мейси все же сумела собрать, и они говорили, что пришло время съездить в Дандженесс, особенно если ночь выдастся ясной.

Мейси припарковалась у дома Джорджины и не забыла посмотреть на себя в зеркало, прежде чем подойти к парадной двери. Открывшая ей экономка улыбнулась при виде знакомого лица:

— Мисс Доббс! Я доложу мисс Бассингтон-Хоуп, что вы пришли.

— Благодарю.

Мейси сняла шарф и перчатки, но присаживаться не стала. Через несколько минут в комнату вошла Джорджина. Волосы, зачесанные в свободный узел на затылке, открывали бледное лицо, почти что детские веснушки на носу и темные круги под глазами.

— Мейси! Вот так сюрприз. Есть новости?

— Нет, только несколько вопросов, если вы не против. Мне бы хотелось кое-что уточнить по поводу событий, произошедших перед смертью вашего брата.

— Разумеется. — Джорджина повела рукой в сторону дивана, приглашая садиться, и Мейси увидела у нее на среднем пальце чернильное пятно.

— Похоже, вы писали. Работали? Я вам помешала?

Журналистка покачала головой.

— Хотелось бы сказать, что да. На самом деле я рада любой помехе, что спасает меня от сидения над пустым листом.

— Почему над пустым?

— Пытаюсь писать, а слова не идут, — вздохнула Джорджина. — Обычно я печатаю на машинке, а тут подумала: вдруг авторучка поможет вернуть вдохновение?

— А что пишете? Что-то определенное?

— Да, подрядилась сочинить для американского журнала статью про Освальда Мосли, но никак не сдвинусь с мертвой точки.

— Возможно, тема не очень?

— Вряд ли. Появление Мосли всюду встречают с восторгом. Не могу понять, почему у меня ничего не выходит. Хочется донести до читателей, какой это благородный, честный человек.

— А если предположить, что не такой уж благородный и честный? Может, потому и не пишется? — улыбнулась Мейси.

— Как это? — Джорджина подскочила, спина, до сих пор сутулившаяся под грузом невыполнимого задания, возмущенно выпрямилась. — Да он…

— Просто тема для размышлений. Вы раньше когда-нибудь вот так застревали?

— Нет. — Джорджина заложила за ухо выбившуюся прядь волос. — Хотя, возможно, вы и правы. Раньше у меня все получалось — особенно статьи с фронта, — но со времен мирной конференции 1919-го вдохновение стало убывать.

Джорджина покачала головой и встала, подошла к камину, взяла кочергу, помешала жаркие угли.

— Выходит, для того, чтобы писать, мне нужна война? Прямо хоть уезжай куда-нибудь, где все еще стреляют!

Мейси улыбнулась. Улыбка вышла невеселой, сыщицу переполняли эмоции сродни тем, что испытал Билли, когда впервые встретился с мисс Би-Эйч. Неприязнь к Джорджине росла, но Мейси упорно заставляла себя помнить, что та, несмотря ни на что, остается ее клиенткой.

— Итак, Джорджина, у меня к вам несколько вопросов. Во-первых, друзья Ника до сих пор гостят у вас?

— Нет, Дункан уехал сегодня утром. Насколько я знаю, они с Квентином, как и планировали, отправились в Дандженесс, подчистить какие-то хвосты. Вы ведь тоже туда собирались?

— Совершенно верно, — не вдаваясь в подробности, согласилась Мейси. — Они прожили у вас где-то около недели, я права?

Джорджина еще раз перемешала угли и поставила кочергу на подставку, рядом с ведерком для угля.

— Да, отлучались всего на день — как раз когда вы приходили. Я еще, помню, подумала: какая досада, что вы не встретились. Совсем чуть-чуть разошлись.

— Понятно, — задумчиво кивнула Мейси, мысленно отметив для себя: «Все-таки я права. Именно сегодня».

— Могу я задать вам очень личный вопрос?

Джорджина напряглась, подбородок вздернулся, выдавая напряжение, которое ей скорее всего хотелось бы скрыть.

— Личный? Какой же?

— Во-первых, почему вы не рассказали мне о стычке между мистером Брэдли и Ником в день гибели?

— Я… я просто забыла. Неприятная вышла сцена, так что мне, честно говоря, не хотелось об этом вспоминать.

— А не явилась ли причиной забывчивости ваша связь с мистером Брэдли?

Джорджина закашлялась и, по своему обыкновению, стала нервно теребить пальцы.

— Строго говоря, на тот момент между нами не было… как вы выражаетесь, связи.

— Хорошо, пусть будет симпатия.

— Мне… мне давно нравился Рэндольф — в смысле, мистер Брэдли. Но к моменту смерти Ника мы еще не были близки.

— А трения с самим Ником? Разумеется, я уже спрашивала, но теперь я знаю, что вы вернулись в галерею после ссоры, во время которой приняли сторону брата. Очевидно, вы поддержали его решение не продавать триптих.

— Да. Мы всегда поддерживали друг друга.

— Так почему вернулись?

— Как вы… — Джорджина вздохнула, сложила руки на коленях. — Хотя какая разница? В конце концов, я плачу вам за то, чтобы вы задавали вопросы. — Она сглотнула и ответила: — Я хотела поговорить с Ником.

— О чем?

— Он знал, что нас с Рэндольфом тянет друг к другу, и не одобрял этого. Рэндольф был его преданнейшим поклонником, Нику не хотелось, чтобы начались всякие сложности. Что особенно мило, если вспомнить его собственные грешки.

Мейси молчала.

— Он ведь крутил роман с невестой Дункана, а несколько лет назад вообще встречался с замужней. В общем, не так он чист, как белый снег, что бы там ни твердила Эмси. Папа, разумеется, все понимал и не раз отчитывал Ника.

— Серьезно?

— Да. Правда, когда это было… — Она рассеянно махнула рукой. — В общем, я пришла мириться, сказать, что я поддерживаю Ника, и мне хотелось, чтобы он меня тоже поддержал.

— А он не стал?

— Насчет Рэндольфа — не стал. Мы и раньше из-за него ругались. Ник порой мог заупрямиться так, что мало не казалось. Его бросало из стороны в сторону: то рядом со мной веселый, легкомысленный брат, то вдруг человек с моралью викария, который при этом сам ведет себя не лучше Гарри.

— Ясно.

— Кроме того, Ник никогда ничего не забывал, и временами это проявлялось в его картинах. Можете представить себе, что я чувствовала. Мне постоянно мерещился какой-нибудь портрет любовников, списанных с меня и Рэндольфа. Мы обменялись неприятными словами, что утром, что вечером, перед его смертью, и я ушла не попрощавшись, не извинившись, не… В общем, так и ушла.

Джорджина всхлипнула. Мейси помолчала, давая ей время справиться с набежавшими слезами.

— А не могла ваша ссора так расстроить Ника, что он споткнулся, сделал неверный шаг?

— Ни в коем случае! Ник был слишком сосредоточен на выставке, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Он и меня-то почти не стал слушать потому, что думал только об одном: как повесить триптих.

— Понятно. — Мейси встала, взяла с дивана шарф, перчатки, сумку и повернулась, словно бы собираясь уходить, но при этом не сводя взгляда с Джорджины. — А когда вы возвращались в галерею, вам больше никто не встретился?

— Стиг. Выйдя на улицу, я увидела, как он идет по Албемарл-стрит. Честно говоря, мне не хотелось с ним встречаться, а тут, очень кстати, и такси подвернулось.

— Во сколько это было? Мистер Левитт уже ушел?

— Да. — Джорджина прикрыла глаза, восстанавливая события. — То есть я думаю, что он ушел, потому что мне пришлось стучать в парадную дверь, чтобы Ник открыл. Задняя оказалась заперта.

— А ушли вы тоже через парадную?

— Да.

— Ник запер за вами?

— Хм… не знаю. — Джорджина прикусила губу. — Понимаете, он просто велел мне оставить его в покое, мол, единственное, что он хочет, — закончить работу. Я чуть не задохнулась, почти говорить не могла. Это так несвойственно для нас — быть на ножах друг с другом.

Мейси только вздохнула.

— Джорджина, ну почему же вы сразу не рассказали мне о романе с Брэдли? Вряд ли ведь не представляли, как важна эта деталь.

Джорджина пожала плечами.

— Скажу вам честно, связь с женатым мужчиной — не совсем то, чем я могла бы гордиться.

Мейси задумчиво кивнула и подошла к картине, висящей над баром.

— Новая, не так ли?

Джорджина непонимающе подняла глаза.

— Что?.. А, да, новая.

— У Свенсона купили?

— Нет, это вообще не моя. Попросили временно подержать у себя.

— Что ж, приятно полюбоваться. Пусть и временно.

— Да. Хотя надеюсь, это ненадолго.

В голосе хозяйки прорезалась тоска, словно чужая картина принесла с собой сожаление и непонятную грусть. Она не сводила с нее глаз, и Мейси вдруг осознала, что еще один кусочек в мозаике, которую представляла собой жизнь Ника Бассингтон-Хоупа, лег на свое место. Во всяком случае, ей хотелось надеяться, что на свое.

Больше вопросов к Джорджине у нее не было. Сильнее всего Мейси была недовольна собой — как это она до сих пор не выяснила, что дверь главного входа какое-то время оставалась открытой?

Когда они выходили из комнаты и Джорджина взмахом руки отослала экономку, показывая, что проводит гостью сама, Мейси решила подбросить некогда знаменитой журналистке полезную идею.

— Вы обмолвились, что для вдохновения вам нужна война.

— Да, но…

— Тогда вы можете найти ее прямо здесь, не выезжая за пределы города, разве что придется выйти за рамки привычного окружения.

— Как это?

— Младшая дочь мистера Била недавно умерла от дифтерии. В доме, еле-еле вмещающем одну семью, живет еще и вторая, из четырех человек — фактически из пяти, сегодня к вечеру у них должен появиться новорожденный, — причем кормилец второй семьи потерял работу. А ведь Билы считают себя не самыми обездоленными. Ваш друг, Освальд Мосли, изо всех сил использует сложившуюся ситуацию для карьеры в политике, и все-таки те, кому есть, что терять, не понимают тех, кому терять уже нечего. Война все еще идет, Джорджина, идет здесь и сейчас. Это война против нищеты, болезней, несправедливости. Разве такую жизнь обещал Ллойд Джордж тем, кто воевал за свою страну? Возможно, вам стоит поискать вдохновения в этой теме? Уверена, заокеанский издатель оценит столь неожиданный ракурс.

— Я… я никогда не думала…

— Я скоро выйду на связь. Думаю, в течение двух дней.

Джорджина кивнула и уже готова была закрыть дверь, когда Мейси повернулась к ней в последний раз.

— Да, кстати, вы знакомы с мистером Стайном?

Джорджина нахмурилась и довольно резко покачала головой:

— Нет. Я знаю человека по фамилии Стайн, но ее зовут Гертруда.

Мейси раздумывала, не зашла ли она слишком далеко, давая советы профессионалу?.. Но, поразмыслив, успокоилась. Джорджина, несомненно, сама не своя после смерти брата, но ясно и то, что ей очень хочется восстановить былую хватку. Бодание с полицейскими привело ее к матери Констанции, которая, в свою очередь, направила ее к Мейси. Наверное, запретный роман служит той же задаче — подогреть застывшие эмоции. Во время войны Джорджина слыла бунтаркой, которая заходит слишком далеко и позволяет себе слишком много, — самая нашумевшая среди выпускниц Гертона. Даже недоброжелатели не могли не восхищаться ее храбростью. Но теперь, без того азарта, который вызывала в ней война, без риска, что толкал к перу и бумаге, ее язык стал вялым и невыразительным, интерес к работе угас.

Мейси думала о Джорджине всю дорогу. Очевидно, она поддалась тому же чувству, против которого предостерегала Билли, — отвращению к людям, обладающим большими возможностями, к тому, как они ублажают себя, в то время как столько людей из последних сил цепляются за любую надежду. Проезжая сперва новые кварталы, затем яблоневые сады Кента, Мейси вспомнила ночной клуб, танцы, квартиру, в которую возвращалась каждый вечер, и покраснела. Чем она, если вдуматься, лучше? И снова ее охватили сомнения по поводу того, насколько ценна для людей выбранная ею профессия.

Сгущались сумерки, когда Мейси миновала Лидд и подъехала к Дандженессу. Хотя место было довольно открытым — всего несколько домов, торчавших на дующем с моря ледяном ветру, — ей удалось поставить машину на обочине дороги так, чтобы ее скрыло нависающее дерево. Мейси поплотнее намотала шарф, пониже надвинула шляпу, взяла с пассажирского сиденья рюкзак и направилась к берегу. Из рюкзака она достала маленький фонарик, однако светить не стала, положившись на свое умение видеть в темноте и память, подсказывающую ей путь к вагончику Ника.

Мейси старалась ступать быстро и неслышно. В конце концов, ощущая на лице соленый ветер, она добралась до двери в дом и постаралась встать так, чтобы не быть пойманной лучом маяка. Онемевшими от холода пальцами вытащила из кармана ключи. Шмыгнула замерзшим носом, сморгнула слезы, появившиеся от ветра. Прижавшись к стене, чтобы луч фонарика не был заметен, посветила на замочную скважину, вставила ключ, отперла и, войдя, тут же выключила фонарь. Закрыв за собой дверь, Мейси метнулась к окнам и опустила частые жалюзи, хотя свет зажигать даже не собиралась — ее мог выдать любой блик.

Снова включив фонарик, она обследовала дом, чтобы понять, был ли тут кто-нибудь со времени ее предыдущего визита. Плита выглядела так, как она ее и оставила, покрывало казалось нетронутым. Мейси перешла в студию, поводила лучом по стенам, креслу, краскам, мольберту. В шкафу по-прежнему висела шинель, и, притронувшись к жесткой, колючей шерсти, Мейси вздрогнула. Она вернулась в гостиную и осветила фреску. Да, Ник Бассингтон-Хоуп, несомненно, был талантливым художником, хотя интересно было бы знать, что думали остальные, глядя на цепь картинок. Замечали ли то же, что и она, задавали ли себе те же вопросы? А Амос Уайт? Бывал ли он в гостях у Ника? Видел ли фрески? Если да, то он не мог не чувствовать угрозы. Пересказывая старую историю, художник добавлял в нее лица тех, кого знал, оживляя давние мифы и легенды. Рисуя их, Ник, возможно, думал о триптихе. Но что, если история повторилась вновь, а лица знакомы не только самому художнику? Что ж, тогда он сильно рисковал.

Мейси подвинула одно из кресел к окну и стянула с кровати покрывало. Она с удовольствием разожгла бы камин, но боялась, что даже тонкая струйка дыма будет заметна снаружи, поэтому просто завернулась в покрывало и села. Достала из рюкзака сандвичи с сыром и пикулями, бутылку лимонада. Сквозь просветы в жалюзи виднелась часть берега — на данный момент этого было вполне достаточно.

Мейси впилась зубами в сандвич, время от времени переставая жевать и прислушиваясь. Чтобы не поддаться сну, она начала прокручивать в голове все этапы расследования, начиная с прихода Джорджины. Круг друзей клиентки очень интересен — Мейси никогда раньше не сталкивалась с такими компаниями, хотя чувствовала себя с ними немного неловко. Дело было не только в деньгах или общественном положении, просто эти люди жили по другим правилам, их поведение одновременно и привлекало, и отталкивало Мейси. На память ей пришел дом в Тентердене. В его укладе не было ничего знакомого — ничего такого, что вызвало бы чувство защищенности. До чего бы ни дотрагивалась Мейси, все било по ее чувствам такими насыщенными красками, которых ей раньше не случалось видеть. Разве не манили свобода и смелость семьи Бассингтон-Хоуп, позволявшей себе быть не такой, как все?.. Мейси вздохнула. В памяти всплыл поход в галерею Стига Свенсона, спланированную таким образом, чтобы с любого места посетитель мог видеть только одну картину, чтобы его внимание не распылялось. Так и она — рассматривала по очереди только один ключ к разгадке, одну улику, не в силах свести их вместе.

Почувствовав, что в глаза от усталости словно песку насыпали, Мейси, поплотнее завернулась в покрывало, стараясь спастись от холода. И в ту же секунду услышала шорох подошв по тропинке, ведущей к галечной отмели. Приникнув к щели между оконным стеклом и краем жалюзи, Мейси попыталась рассмотреть, что происходит. Смутные фигуры направлялись к берегу, держа направление на идущий оттуда яркий свет. Послышались громкие голоса, фырчанье грузовика. Что ж, пора действовать.

Быстро вернув на место кресло и покрывало, Мейси бегло осмотрела обе комнаты при свете фонарика и выскочила через заднюю дверь. Хотя звук каждого шага, казалось, разлетается вокруг, подхваченный эхом, она не беспокоилась, зная, что весь шум уносится ветром. Ступала она осторожно, прячась за старые бочки и стены соседних вагончиков, чтобы незаметно подобраться к освещенному фонарями пятачку, на котором собрались люди.

Высунувшись из-за угла старого сарая, Мейси убедилась, что путь свободен, и перебежала к остаткам старой рыбацкой лодки — ее обшитые внакрой борта уже прогнили, и лодка валялась на берегу, брошенная и никому не нужная, дожидаясь, пока кто-нибудь не пустит ее на топливо для костра. Мейси задержала дыхание, чувствуя, как ледяной воздух острым лезвием врезался в горло и легкие, и на секунду прикрыла глаза, перед тем как выглянуть из своего укрытия.

Большую рыбацкую лодку с помощью лебедки вытащили на берег. Братья Дрейперы из Гастингса и Амос Уайт бегали по палубе, выгружая тяжелые деревянные контейнеры, которые подхватывали и грузили в машину Квентин и Дункан. Контрабандисты почти не разговаривали; если и слышался громкий голос, то это были выкрики четвертого человека с лодки — человека, который организовал травлю Гарри Бассингтон-Хоупа, человека, чье лицо смотрело с фресок в доме погибшего художника. Мейси внимательно разглядывала каждого, определяя, кто есть кто и где здесь главный. Понятно, что рыбаки — всего лишь куклы, марионетки, которые делают то, что веками делали их предки, зарабатывая свои жалкие гроши. Художники выглядели уверенно, как люди, знающие, что и зачем они делают, а вот последний, пришелец из Лондона, — кто он, какова его роль? Мейси присмотрелась внимательнее. Он не слуга, но и не хозяин, хотя явно обладает какой-то властью. Что ж, пора уходить, готовиться к тому, что — как она была уверена — последует дальше. Кулак разжат, игральные кости брошены на стол.

Мейси пробралась к дороге, ведущей к Лидд-роуд, подбежала к «эм-джи», отперла машину и нырнула на водительское сиденье — зубы у нее стучали от холода. Некоторое время она сидела неподвижно, чтобы удостовериться, что проскочила незамеченной, потом потерла замерзшие руки, завела двигатель и поехала в сторону дороги, по которой когда-то двигалась вслед за грузовиком. В этот раз она собиралась успеть первой.

Времени на тщательные розыски нужного места не было, Мейси просто полагалась на свою догадку о том, что это должен быть какой-то амбар или другое строение, где можно спрятать привезенные контрабандой товары, пока, как говорится, на горизонте не станет чисто. Возможно, именно там происходит дележка между лондонцем и художниками. Мейси снова поставила машину под каким-то раскидистым деревом, обычным для этих мест, и пошла пешком. Под ногами чавкала ледяная грязь, кожаные туфли начали промокать, пальцы ног защипало, а отогревшиеся было в машине руки снова онемели. Мейси поднесла их ко рту и согрела дыханием, не снимая перчаток.

Несмотря на то что темнота была хоть глаз выколи, она сумела рассмотреть очертания стоявшего в полях амбара и побежала к нему. Прижалась к стене и постояла минуту, прислушиваясь. Стены, похоже, были выстроены из корабельного леса несколько веков назад, Мейси подумалось, что каждая балка, возможно, со времен Средневековья несет на себе римские цифры, нанесенные изготовившим их мастером. До прибытия грузовика еще есть немного времени, надо поискать укрытие.

Хотя у амбара были большие двустворчатые двери, Мейси догадывалась, что где-то должна быть еще одна, поменьше, для человека, который входит один, без груженой телеги или стада скота. Отыскав ее, она прислушалась, а потом нырнула внутрь. Зажгла фонарик и увидела стоявший в амбаре старый фургон. По полуразрушенной лестнице Мейси вскарабкалась наверх, под самые стропила, и нашла укромное место между тюками сена, закинутыми сюда еще летом. С этой удобной позиции она должна была заметить любое шевеление на дальнем краю амбара, там, откуда она ожидала появления людей. Фургон явно припарковали таким образом, чтобы на него было легко перекинуть груз с другой машины. Что ж, все идет по плану. Мейси вздохнула с облегчением — ей повезло, что прибытия контейнеров никто не ждал, и она была рада удостовериться, что все рассчитала правильно. Оставалось только ждать.

Тишина. Сколько прошло — полчаса? Час? Сердце стучало почти что в нормальном ритме. В конце концов вдали послышалось ворчанье двигателя и постукивание — грузовик с трудом пробирался по разбитой дороге. То, как он взревывал, когда водитель подбавлял газу, давало повод предположить, что машина маневрирует задним ходом. Скоро Мейси положит на место очередную деталь пазла. Скоро она узнает то, что знал Ник.

Грузовик, затрясшись, остановился, затем, примеряясь, несколько раз проехался взад-вперед и наконец окончательно затормозил у дальнего входа в амбар. Послышались голоса, двери отворились. Брезентовый задник на кузове грузовика откинулся, и оттуда выскочили Дункан и Квентин. Хотя водителя, который вышел следом, Мейси не узнала, она решила, что он из тех людей, которые на ее глазах прижали Гарри к стенке.

Из грузовика вытащили деревянные ящики, очень напоминавшие те, что она видела в служебных помещениях галереи Свенсона, где Артур Левитт распаковывал картины.

— Эй вы, двое, пошевеливайтесь! Мы заберем свое да слиняем. Вы знаете, в котором оно ящике, так что бегом, бегом! — торопил водитель.

Квентин указал на два контейнера, и Мейси вдруг заметила, что наверху у каждого черной краской нанесены цифры и имя. Она смогла разобрать только три надписи: «Д. Розенберг», «X. Катц» и «Стайн». Квентин взял лом, протянутый ему Дунканом, и взломал несколько дощечек. Затем просунул руку внутрь и вытащил, судя по внешнему виду, картину, обернутую в тонкую парусину и слой мешковины. Дункан помог Квентину развернуть полотно. Оба замешкались, разглядывая изображение.

— Да шевелитесь же, потом свои картинки посмотрите! — рявкнул главарь банды.

Художники переглянулись и подстелили на пол оба слоя обертки, прежде чем положить картину изображением вниз. Мейси изо всех сил подалась вперед, чтобы разглядеть, что происходит.

Дункан достал из кармана нож и протянул его Квентину.

— Смотри, осторожней, старина.

— Не впервой!

Лезвие разрезало толстую бумагу на оборотной стороне картины. Придерживая рукой раму, чтобы резать ровнее, Квентин начал отделять задник. Выходит, он фальшивый!.. Мейси закусила губу, наблюдая, как Квентин достает из пространства между поддельным и настоящим задниками мешочек и бросает его главарю, а потом повторяет те же действия со второй картиной.

— Можете передать своему боссу, что это в последний раз, Уильямс. Какое-то время доставок больше не будет. Мы сделали все, что могли.

Главарь покрутил головой.

— Да ладно! Думаете, я поверю, господа мазилы? Мистер Смит не любит, когда ему врут. Вы даже с этим типом из Германии не закончили; там, откуда привезли, наверняка есть еще, на нашу долю хватит.

— Не в том суть, — ответил Дункан. — Мы сами решили завязать с этим делом. Пока вы в него не впутались, все было более или менее честно, а теперь — нет. Слишком много ненужных сложностей, как для нас, так и для наших друзей в Германии и Франции.

— Ладно, нет у меня сейчас времени чесать с вами языком, парни. Захотите — знаете, где меня найти. Да! Вот вам еще для пущей сложности. — Он ухмыльнулся, доставая из кармана пачку банкнот и швыряя их Дункану. — Благодарствуем. А на вашем месте я бы тут хорошенько все припрятал. Мало ли кто что может подсмотреть.

Контрабандисты уехали на грузовике, снаружи послышалось его удаляющееся рычание.

— Черт побери этого Гарри! — в сердцах воскликнул Квентин. — И черт побери Ника, который рассказал ему, чем мы занимаемся.

— Ладно, ладно, — поднял руку Дункан. — Уже ничего не попишешь — Ник рассказал, и Гарри влез в наши дела. Теперь надо думать, как выпутываться. Безумно жаль, что мы не сможем больше помогать Мартину, Этьену и их друзьям. — Он вздохнул. — В общем, сейчас надо все запаковать и убираться восвояси.

Они снова закрыли распакованные ящики. Дункан встал у дверей, а Квентин забрался в фургон и задом выехал из амбара. Они заперли двери снаружи, но Мейси не шевелилась до тех пор, пока гул фургона не затих вдали.

Спустившись с лестницы, она стряхнула с одежды сухие травинки и пробралась к тому месту, где выгружали ящики и передавали контрабанду. Ей удалось мельком взглянуть на развернутое полотно, и хотя в амбаре было темновато, Мейси поняла: даже если оно не принадлежит кисти известного мастера, стоимость его будет немалой. Чья же это картина? И если ее провоз в страну не был преступлением — как она поняла из разговора между Квентином и Дунканом, цели их были далеки от личной выгоды, — зачем ее вообще ввезли?

Мейси достала из рюкзака очередную карточку и занесла туда цифры, подсмотренные на ящиках. Интересно, что они обозначали — порядковые номера владельцев или просто-напросто стоимость? Она обдумывала этот вопрос, записывая на всякий случай примерные размеры каждого ящика, и только хотела спрятать в рюкзак ручку и карточку, как вдруг замерла, затаив дыхание. Снаружи донеслись голоса, и Мейси снова метнулась к лестнице, но успела подняться только до половины, когда двери распахнулись и в амбар влетела лохматая овчарка. Она тут же кинулась прямиком к девушке, однако вошедший человек этого не заметил. Мейси застыла, сидя на средней ступеньке, закрыв глаза и не издавая ни единого звука. Она расслабила каждый мускул, отпустила и мысли, и чувства, чтобы не испытывать страха. Собака замедлила бег и остановилась, словно выучка боролась в ней с симпатией к Мейси, а потом, укрощенная, легла у ее ног. Мейси быстро сунула карточку между балками.

К сопящему псу подошел хозяин.

— Ну, что здесь у тебя, Брут?

За первым человеком шел второй, судя по осанке и тону — начальник. Вся его одежда, вплоть до шапки и перчаток, была черной. В амбаре появились и другие люди, и Мейси поняла: все они одеты так, чтобы сливаться с ночной темнотой, включая двух человек в форме, отнюдь не полицейской. Подошедшего вторым она узнала сразу — тот самый тип, что ушел вслед за Брэдли и Свенсоном из бара, где выступал Гарри. Мейси наконец сообразила, с кем ей придется иметь дело. Возможности этих людей значительно превосходили любые возможности полиции.

— Если вы связаны с только что бывшими здесь мелкими жуликами, мисс Доббс, вам полагается сделать испуганное лицо.

Мейси встала на ноги, стараясь не выказывать удивления в связи с тем, что ее назвали по имени. Потрепав собаку за ухом, она ответила:

— С «мелкими жуликами» я не связана, напротив — так же, как и вы, я стараюсь понять, что у них на уме.

— Дженкинс! — крикнул ее собеседник одному из коллег, обшаривающих амбар. — Захватите-ка леди в контору, нам придется задать ей несколько вопросов. — Он повернулся к Мейси, а потом, словно спохватившись, добавил, обращаясь к Дженкинсу: — Да, и пока вы здесь, уведите эту пародию на собаку с глаз моих и верните ее в питомник. Джек-рассел-терьер моей жены и то справился бы лучше. Тоже мне, Брут!

Мейси молча дала препроводить себя в машину. Не было смысла требовать какого-то ордера или других документов. Полномочия управления таможенных пошлин были широко известны и появились раньше, чем у полиции. В период создания этой службы она была чрезвычайно важна для правительства страны, обремененной военными долгами.

Сопровождающий убедился, что Мейси разместилась в машине если не с удобством, то хотя бы безопасно.

— Простите, сэр, не могли бы вы потом вернуть меня обратно, чтобы я смогла забрать свой автомобиль?

Тот усмехнулся, и в свете фонариков и фар окружающих машин усмешка показалась зловещей.

— Это та красная малютка? Не беспокойтесь мисс. Один из наших людей сядет за руль и доедет на ней до места.

— Ясно.

Мейси откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Даже если уснуть не удастся, можно попробовать отдохнуть и набраться сил перед встречей с инквизиторами, которая ее, несомненно, ожидает. Придется делать вид, что она делится с ними информацией, тогда как в реальности нужно, напротив, выудить у них новые факты, чтобы добавить к уже известным. И действовать как можно осторожнее. Нет сомнений, что эти люди работают совершенно независимо от Вэнса и Стрэттона, которыми ловко управляют, так, чтобы их расследование не пересекалось с расследованием таможенников. Что ж, — Мейси улыбнулась, — в течение ближайших нескольких часов за ниточки будет дергать именно она.

Глава 16

Как ни странно, ее завели не в черно-белую камеру, а в уютную гостиную и даже подали чай с печеньем. Она чувствовала усталость — неудивительно, в три часа ночи! — поэтому, предполагая, что ждать придется долго, стянула туфли и легла на диванчик, подложив под голову диванную подушку.

— Вздремнули, мисс? — Кто-то тронул Мейси за плечо, отчего она вздрогнула и подскочила. — Пора к начальству, если вы не против.

Сев и наклонившись, чтобы обуться, Мейси с трудом засунула ноги в холодные, задубевшие от грязи туфли и не спеша зашнуровала их, прежде чем последовать за человеком без формы.

— А, мисс Доббс! Входите! — Хозяин кабинета показал рукой на стул, открыл какую-то папку и выдернул из нее несколько листков. — Всего парочка вопросов. Если ответы нас устроят, мы тут же вас отпустим.

— Где мой автомобиль?

— С ним все в порядке. Хотя небольшой техосмотр не помешал бы. Симпатичная машинка, небось стоила хозяйке кругленькую сумму?

Мейси не приняла подачу, просто склонила голову, улыбнулась собеседнику, явно занимавшему высокий пост, и не преминула продемонстрировать осведомленность в методах, которыми пользовалось управление:

— Полагаю, осмотр не помешал бы не только машине, мистер…

— Такер. Моя фамилия — Такер. Вы имеете в виду свою контору?

— Да, именно. Ваши люди вломились в кабинет и переворошили все записи, нимало не заботясь об их сохранности.

— Дело в том, что вы водите знакомство с личностями, в отношении которых ведется расследование. Мы пришли к выводу, что в интересах государства следует как можно скорее ознакомиться с вашими материалами. Насколько я знаю, получать ваше согласие я не обязан.

— Могли бы просто предупредить, вместо того чтобы заставлять меня покупать новый замок.

— Могли. Но не захотели. — Такер сверился со своими записями и вытащил из папки сложенную в несколько раз бумагу. — Думаю, стоит начать вот с этого, мисс Доббс.

Мейси удержала себя от того, чтобы податься вперед, напротив — откинулась на спинку жесткого деревянного стула, совсем чуть-чуть, чтобы обозначить свое равнодушие к итогам допроса. Ей не хотелось, чтобы собеседник понял, насколько она в них заинтересована.

— Мне почему-то так и казалось, что я увижу здесь эту вещь.

— Какую — эту?

Мейси кашлянула, думая про себя: «Прекрасно, он уже выбит из колеи».

— Мы с помощником называем ее картой расследования, — ответила она вслух. — Вы наверняка в курсе моей работы и в состоянии понять, почему мне важно, чтобы все улики и связи расследуемого дела постоянно находились перед глазами. — Мейси старалась, чтобы тон ее голоса не выдавал напряжения. — Поэтому мы чертим вот такую диаграмму и заносим туда каждый шаг расследования. Подписанные рисунки и схемы дают куда больше материала для размышлений, чем бесконечные разговоры, хотя в общем и целом я стою за сочетание разных методов… А вы, мистер Такер?

Собеседник не сразу нашелся что ответить.

— И о чем же говорит ваша карта? — наконец произнес он.

— Мне не дали ее закончить, — довольно жестко заметила Мейси, приведя Такера в еще большее замешательство. Он был явно не готов к тому, что контроль над ситуацией начнет уплывать из рук.

— Хорошо, а как насчет парней из Дандженесса?

— А что с ними?

— Что вам известно, мисс Доббс, об их деятельности в темные безветренные ночи?

— Полагаю, меньше, чем вам, мистер Такер, — пожала плечами Мейси. — Я интересовалась только двумя, друзьями мистера Бассингтон-Хоупа — Николаса, не Гарри. Его сестра наняла меня, чтобы проверить утверждение полицейских — якобы смерть наступила в результате несчастного случая.

— Так вы в курсе, чем они занимаются?

— Контрабандой.

— Разумеется, контрабандой, не прикидывайтесь дурочкой, мисс Доббс!

— Я далека от того, чтобы валять дурочку, мистер Такер, я действительно откопала куда меньше, чем вы. Однако должна донести до вас, что Дункан Хейвуд и Квентин Трейнер — отнюдь не злонамеренные контрабандисты и ввязались в это занятие исключительно из благородных побуждений. А вот преступные элементы тут же сообразили, как использовать их деятельность в своих целях.

— Выходит, об алмазах вы знаете.

— Догадываюсь. — Мейси подалась вперед. — И давно вы следите за контрабандистами?

Такер кинул ручку на стол, разбрызгав чернила на картонную папку.

— Уже три месяца, и учтите — это секрет, держите рот на замке! Я выяснил, кто вы такая, и понял, на чьей вы стороне, но предпочел бы, чтобы вы не лезли в это дело. Мне плевать, что ваши художники таскают туда-сюда свои картинки. Могли бы запросто посылать их почтой, хотя тогда немцы и французы, конечно, сунули бы нос в посылку, чтобы понять, что происходит. — Он цинично хохотнул. — Нет, мы следим за тем, кого вы назвали преступными элементами, чтобы схватить их с поличным. Но медленно, все идет слишком медленно! — Он захлопнул папку.

— А что вы знаете о картинах?

— Теперь моя очередь задавать вопросы, мисс Доббс, — усмехнулся Такер. — Думаю, вы знаете о них больше нашего, нет нужды расспрашивать меня.

Однако он смилостивился и рассказал Мейси, что управление действительно гораздо сильнее интересуют те, кто использовал бестолкового Гарри и поспешившего ему на помощь Ника, чем сами художники. Мейси, в свою очередь, подтвердила, что Ник был готов на что угодно, лишь бы вытащить брата, — даже пойти на требования преступников. Такер согласно кивал, слушая, как она делится с ним подробностями подсмотренной операции. Когда стало ясно, что у обоих больше нет сведений, которыми можно было бы обменяться, Мейси отпустили.

Забрав машину, она вернулась в Дандженесс. Все встало на свои места. Вскоре каждая улика займет свое место на карте, которую она держала в голове — той, которую никто не сможет украсть. Мейси часто казалось, что карта похожа на детскую раскраску, где нужно соединить точки линиями, чтобы получить картинку. Следует внимательно следить за тем, чтобы точки были соединены в правильном порядке, иначе конечный рисунок может приобрести совсем другой смысл.

В этот раз Мейси без опаски зажгла свет и согрела воду на плитке. Увидят ее или нет — уже не важно. Вскоре в вагончике потеплело, зашумел чайник, Мейси нашла вилку и поджарила оставшиеся бутерброды над горелкой. После еды и горячего чая ею овладела усталость, и она поняла, что просто обязана поспать, прежде чем закончит намеченные дела. Жалюзи не пускали в комнату лучи зимнего солнца, которое только-только начало карабкаться на небосвод; Мейси только и оставалось, что откинуть покрывало и свернуться в постели Ника.

Проснулась она после десяти, отдохнувшая и готовая приступить к поискам таинственного хранилища, потому что была уверена: обнаружить ключ к его местонахождению предстоит именно здесь, в доме художника. Мейси нашла глиняную кружку, принесла воды из стоявшей за дверью бочки и, дрожа, умылась. Из сумки появилась запасная одежда, более подходящая для предстоящего визита в Бассингтон-плейс. Освежившись, Мейси приступила к поискам.

Образ, представившийся ей во время предыдущего визита — клочок бумаги, застрявший где-то в складках кресла, — не давал ей покоя. С первых же уроков Морис научил ее верить интуиции. Мейси обладала редким даром, который временами казался ей проклятием — острым внутренним взором. Полученные навыки позволяли ей видеть там, где другие оставались слепы, а уверенность в своей правоте вела туда, где она в итоге и находила искомое.

Сняв с кресла подушки, Мейси засунула руки за пухлое сиденье. Пальцы заскребли по деревянной раме. Монетка, какие-то крошки, карандаш, пробка… Пустота! Ее пальцы прошли слишком далеко. Мейси с досадой перевернула кресло. Снизу деревянная рама сиденья была обтянута мешковиной. Старая, запятнанная, кое-где чуть протершаяся ткань была, однако, еще вполне крепкой, так что все, что провалилось в кресло, наружу не выпадало. Сунув палец в одну из прорех, Мейси разодрала ее чуть посильнее, чтобы легче было шарить в поисках мелочевки. Здесь она обнаружила целую коллекцию пыльных монет, кисточку, непонятно как ускользнувшую в недра кресла, и еще один карандаш. Мейси отодрала мешковину окончательно и направила в глубины кресла луч фонарика. Пусто. Она попыталась поставить кресло на ножки, но вспотевшие ладони скользнули, и оно с грохотом упало на пол.

— Черт! — выругалась Мейси, видя, как одна из деревянных половиц выскочила со своего места. Меньше всего ей хотелось что-нибудь в доме испортить. Стоп! Не это ли она ищет?

Мейси встала на колени, чтобы получше разглядеть подскочившую деревяшку, и тут же поняла, что это не целая половица, а отпиленный от нее кусок, который не был заметен до тех пор, пока его загораживало отодвинутое теперь кресло. Схватив фонарик, Мейси посветила в образовавшееся отверстие и запустила туда пальцы. Просунув руку поглубже, она сумела ухватить и вытащить довольно плотный конверт, посветила на него и прочла надпись: «ДЖОРДЖИНЕ». Мейси закусила губу, раздумывая, прилично ли заглянуть внутрь, потом тряхнула головой и вскрыла конверт. Из него выпал завернутый в бумажку ключ и адрес в юго-восточном Лондоне. Мейси шумно вздохнула. Интуиция — хорошо, а везение — лучше!

Снова закрыв тайник половицей и поставив на место кресло, так чтобы нанесенный ею урон не был замечен сразу, Мейси собрала вещи, последний раз оглядела вагончик, убеждаясь, что оставила все как было, и уже взялась за ручку двери, как вдруг бросила сумки на пол и вернулась. Ее порыв нельзя было объяснить логикой, она старалась не думать, что подтолкнуло ее к такому поступку, — просто открыла дверцу шкафа и вытащила шинель. Слушая, как волны бьются о берег, а в вышине кричат чайки, Мейси зарылась лицом в грубую шерсть и вдохнула застарелый запах, вернувший ее в совсем другое место и время.

И хотя она никогда не встречалась с Ником Бассингтон-Хоупом, в эту минуту он стал ей близок и понятен. Пережив смерть, он снова открыл для себя жизнь, но, стремясь избавиться от засевшего в нем ужаса перед войной, искал успокоения среди широких просторов, в размеренном ритме природы. В его работах послевоенного периода Мейси явственно замечала тяжелую руку страха. Однако, достигнув душевного равновесия, за которым он ездил так далеко, Ник вернулся с новой легкостью, с более широким взглядом на мир. Наступившая зрелость принесла ему не только умение, но и прозорливость, с какой он писал свои самые лучшие образы, предпочитая держать их при себе до окончания работы. И хотя они уже никогда не встретятся, Мейси знала, что это расследование, как и все остальные, таило какой-то дар, урок, столь же осязаемый, как и шинель, которую она прижимала к сердцу.

Аккуратно повесив ее обратно в шкаф, Мейси улыбнулась и в последний раз погладила колючую ткань, словно живое существо, каждой шерстинкой впитавшее чувства и переживания хозяина.

* * *

Нолли удивилась, однако тепло поприветствовала Мейси, без приглашения заехавшую в дом Бассингтон-Хоупов. Отец с матерью, по ее словам, вышли на прогулку, захватив альбомы для набросков, чтобы выжать все возможное из ясного морозного дня.

— Сегодня холодно, возможно, придут пораньше, но вообще это их многолетняя привычка, прогулки явно идут им на пользу.

Нолли проводила Мейси в гостиную и, извинившись, вышла, чтобы дать указания прислуге.

Мейси побродила по комнате, радуясь, что осталась одна и может не спеша рассматривать то какую-нибудь из картин, то подушку, расшитую оранжевым, лимонно-желтым, лиловым, красным и зеленым в сочетаниях, которых она никогда бы не встретила в Челстоне. Интересно, каким этот дом был до войны? Пестрые стайки художников и интеллектуалов всех мастей как мошки слетались к яркому свету, который излучали Пирс и Эмма. За обеденным столом право голоса было у каждого — даже у Ника и Джорджины, и свободомыслящие друзья родителей слушали и поддерживали их. Купания в реке, пикники у мельницы, импровизированные спектакли, рождающиеся на каждом шагу, малыш Гарри со своей трубой, развлекающий гостей — разумеется, тогда, когда его не дразнят близнецы. А как же Ноэль? Джорджина говорила, что сестра всегда держалась особняком, но у Мейси сложилось ощущение, что она просто другая, и Пирс с Эммой любят ее не меньше остальных детей. Разговор с Ноэль в прошлый приезд получился слишком коротким, образ старшей сестры выходил каким-то бледноватым. Что ж, пора раскрасить получившуюся картинку.

На буфете стояла коллекция семейных фотографий в серебряных, деревянных, черепаховых рамках. Мейси подошла поближе, чтобы рассмотреть лица, которые могли рассказать многое, пусть и профессиональных, сделанных в студии фото. Она быстро переводила взгляд с карточки на карточку, торопясь запечатлеть их, пока не вернулась Ноэль. Одна из фотографий, задвинутая за остальные — юная пара в день собственной свадьбы, — привлекла ее внимание. Очевидно, глядя на себя и своего свежеиспеченного мужа, сестра Джорджины вспоминает счастливые и беззаботные времена. Мейси взяла фотографию, закрыла пальцем нижнюю часть лица и жениху, и невесте и увидела в их глазах любовь и счастье, радость и надежду. Сколько таких же фото вытирают от пыли женщины средних лет — вдовы или те, кто так и не успел до войны выйти за своих любимых. Мейси поставила фотографию на место. Как раз вовремя.

— Держу пари, вы жалеете, что приняли предложение моей сестры! — Одетая в шерстяную юбку, шелковую блузку и вязаный кардиган, Нолли замотала шею красным шарфом, который, казалось, освежил цвет ее волос, пусть и не таких ярко-медных, как у Джорджины, но не менее пышных и красивых, вовсе не бесцветных, как показалось Мейси в первый раз.

— Напротив, оно позволило мне посетить множество интересных мест.

Ноэль протянула руку в сторону лабрадора; пес, увидев ее жест, встал со своего места у камина и подошел к хозяйке.

— А-а-а, наверное, вы искали Гарри. Да, он бывает в интересных местах.

Мейси засмеялась.

— Совсем неплохо немного поразвлечься — там, где выступает ваш Гарри.

Ноэль немного оттаяла и засмеялась вместе с Мейси.

— А ведь он и правда неплох, верно?

— Неужели ходили слушать?

— Любопытство, сами понимаете. — Она помолчала. — Ну и сестринская опека, куда же без нее.

— Что ж, ясно.

— И мне. Очень тяжело сознавать, что я ничего не могу сделать для Гарри, хоть и пытаюсь его вытянуть.

— Боюсь, такого на экзамен в филармонию не затащишь.

— Это уж точно, — вздохнула Ноэль. — Он снова влип в историю? Вы потому приехали?

— Я приехала потому, что второй раз побывала в вагончике Ника, и у меня возникло несколько вопросов, если вы не возражаете.

Разговор был прерван приходом экономки, которая подала чай с кексом и лепешками.

— И что от меня требуется? — спросила Ноэль, передавая Мейси чашку.

— Похоже, после смерти Ника в его доме побывали три члена семьи. Полагаю, это вы, Джорджина и ваш отец.

— Да, — кивнула Ноэль. — Там было так тяжело находиться, что мы вскоре уехали. Собирались вернуться еще раз, попозже. Вагончик, конечно, придется продать, но пока Эмма просит оставить все как при Нике, и я не могу не пойти ей навстречу. — Она наклонилась, ставя чашку на поднос. — Скажу вам честно: дай мне волю, я бы продала все немедленно, нет смысла рыдать над прошлым, нужно жить дальше. Думаю, Ник и сам хотел бы того же.

Мейси покивала в знак того, что поняла практичную позицию Нолли.

— Значит, вы почти ничего не взяли?

— Джорджина оказалась не в состоянии даже осмотреть дом, не говоря уже о том, чтобы выбрать какие-то вещи. Я не могла позволить себе так раскиснуть, а вот она буквально развалилась на куски. — Нолли посмотрела Мейси прямо в глаза. — Неожиданно для бравого репортера, не правда ли?

— Значит, вы оставили все как было?

— В основном. Честно говоря, дом по большей части осматривал Пирс. Ник был довольно аккуратен, все лежало на своих местах. Влияние армии. С Годфри произошло то же самое, он успел домой только на одну побывку, до того как его убили, но я сразу заметила.

Мейси обратила внимание, что когда Ноэль говорит о погибшем муже, у нее каменеет лицо.

— Пирс начал просматривать альбомы для набросков — и быстро прекратил, сочтя, что это слишком тяжело. Правда, пару-тройку все-таки прихватил.

— Ваш отец забрал наброски Ника?!

— Да, хотя не скажу вам, куда он их положил, может, где-то у себя в студии. — Она задумалась. — Это важно?

Мейси пожала плечами, изображая безразличие.

— Я пролистала те, что остались в доме, так что любопытно было бы взглянуть на те, что ваш отец выбрал, чтобы сохранить. Искусство вашего брата завораживает, если не сказать больше.

Ноэль невесело хохотнула.

— Как вы знаете, я — не художница, но жить под крышей Бассингтон-Хоупов и не проникнуться искусством просто невозможно. Разумеется, я видела, что брат преображается каждый раз, когда берет в руки кисть или мел. Глядя на его работы, вы видели, о чем он думает, каким видит мир, он не боялся быть открытым.

— А другие? Боялись?

— Хороший вопрос, мисс Доббс. Да, были и другие. И они боялись. — Она взяла с блюдца лепешку, разломала ее на кусочки и скормила лабрадору. — Я прекрасно понимаю, что Джорджина описала вам меня как закованную в твид, до срока постаревшую вдову, но глаза-то у меня есть. Некоторые приходили на выставки лишь для того, чтобы убедиться, что их лиц нет ни на одной из картин. Как я уже упоминала, Ник постоянно играл с огнем, иначе не скажешь. В любой момент кто-нибудь мог не выдержать и взорваться. С другой стороны, поглядите на его фрески, пейзажи. Я безмерно восхищалась его талантом, равно как — и пусть вас это не удивляет, мисс Доббс — и талантом Джорджины. Я ценю ее смелость, пусть мы и не всегда согласны друг с другом. Но все-таки ей не следовало приходить к вам, в смерти Ника нет ничего подозрительного, а цепляние за прошлое просто-напросто не дает нам жить дальше.

— Возможно, хотя…

— А вот и Пирс.

Ноэль быстро подошла к двери в сад и отворила ее, впуская отца.

Когда Мейси видела Пирса и Нолли в прошлый раз, рядом были Эмма и Джорджина. Теперь отец семейства оказался наедине со старшей дочерью, и Мейси поразили царившие между ними близость и понимание. За те короткие минуты, пока Ноэль забирала у Пирса пальто, подав ему взамен изрядно поношенный кардиган, снятый со спинки стула, Мейси успела понять, какое место занимают эти двое в сердцах друг у друга. Много лет назад она читала одну книгу. Как же она называлась… Ну конечно — «Радуга в небе», роман Дэвида Лоуренса. Один эпизод запал Мейси в душу, заставил задуматься о собственной жизни. С появлением в семье младших детей один из героев книги, Уилл Брэнгуэн, стал старшей дочери, Урсуле, и отцом, и матерью. Разве не то же самое Мейси видит теперь, глядя на Пирса и Ноэль? Наверное, когда родились близнецы, Эмма полностью посвятила себя младенцам, а Ноэль осталась на попечении папы. Конечно, Пирс любит всех детей, сомнений нет, но только Ноэль, серьезную и рассудительную Ноэль, он взял под свое крыло.

Не отец ли больше всех утешал ее, когда она узнала о гибели мужа? Как же он сам, наверное, страдал, держа в объятиях убитую горем дочь, руку которой он сам вложил в руку добрейшего Годфри Гранта под слова «Кто отдает эту женщину?». Разве не Пирс больше всех поддерживал Нолли, когда та, отринув отчаяние, занялась раненным, привезенным из Франции Ником? А теперь сама Ноэль берет на себя заботу о стареющих родителях, зная, что у нее уже никогда не будет другой семьи, собственных детей, и все, что она может, — это попытаться наладить жизнь в кругу близких.

— Рад вас видеть, милая Мейси. Эмма в студии — срочно понадобилось что-то зарисовать. — Пирс повернулся к дочери, которая одной рукой протягивала ему чашку, а другой придерживала лабрадора. — Спасибо, Нолли.

— Я решила, что вы не будете против, если я загляну к вам по дороге, — сказала Мейси.

— Друзья детей — желанные гости в нашем доме, хотя я предпочел бы, чтобы Джорджина не втягивала вас в расследование гибели Ника.

— Я сказала то же самое. — Ноэль предложила Пирсу кекс, тот изумленно поднял брови, словно увидел запретный плод, и отрезал ломтик. Ноэль поставила тарелку на колено вместе с салфеткой и добавила: — Наверняка Мейси в итоге согласится с полицией — это просто несчастный случай. Но если у Джорджи денег больше, чем здравого смысла…

Мейси повернулась к Пирсу.

— Говорят, вы забрали из вагончика несколько альбомов Ника. Нельзя ли их увидеть? Я в восторге от его картин.

— Я… я… Господи, я совершенно не помню, куда их положил. — Доев кекс, Пирс дрожащей рукой поставил на поднос тарелку. — Вот он, возраст, — все забываешь. — Пирс улыбнулся Мейси, но дружелюбный покой гостиной уже был нарушен. Ноэль тут же напряглась, готовая защищать отца.

— Что ж, буду рада полистать, если найдете, — мягко сказала Мейси. — Мне очень понравились работы вашего сына. Один из плюсов моей профессии: узнаешь столько нового о вещах, над которыми раньше и не задумывался! Признаюсь, до встречи с Джорджиной мои знания об искусстве были сильно ограничены.

Ноэль встала, и Мейси потянулась за сумкой.

— Мне пора бежать. Вечером ждет отец, наверняка придумал что-нибудь эдакое на ужин.

— Простите, не поинтересовался раньше… Ваш отец одинок, Мейси? — Пирс поднялся, опираясь о валик дивана.

— Да, мама умерла, когда я была еще ребенком, нас осталось двое.

— Сочувствую. — Пирс улыбнулся и взял Мейси за руку. — Беда нашей семьи — мы так заняты друг другом, что забываем уделять должное внимание гостям.

Мейси улыбнулась и пожала руку ему в ответ.

— Это случилось очень давно, хотя мы до сих пор по ней тоскуем.

Заведя мотор, Мейси посмотрела в зеркало заднего вида на отца с дочерью, вышедших помахать ей на прощание. Потом Ноэль с улыбкой обняла отца за плечи, и они вернулись в дом.

Несмотря на то что разговор вроде бы вышел ни к чему не обязывающий — неожиданный, пусть и радушно принятый гость, чай у камина, — еще один кусочек мозаики лег на свое место. Даже не заглядывая в покинувшие дом Ника альбомы, Мейси теперь знала, зачем Пирс их оттуда захватил.

Глава 17

У отца Мейси стали известны новости, объяснявшие недавний визит Сандры. Комптоны решили закрыть дом на Белгравии до тех пор, пока их сын Джеймс не вернется в Лондон из Канады. Хотя рано или поздно так и должно было случиться — цены на содержание жилья в Лондоне ощутимо били по карману, — этот шаг означал, что вечная покровительница Мейси леди Роуэн Комптон отказалась от роли хозяйки одного из самых известных домов Лондона. Утром, на обратном пути, Мейси испытывала и беспокойство, и душевный подъем. Дверь в прошлое закрылась — грустно, ничего не скажешь. Дом, куда она пришла девочкой-сиротой, теперь пуст и уже не распахнет дверей до возможного возвращения наследника с женой и детьми. С другой стороны, Мейси чувствовала, как прошлое отпускает ее, несмотря на то, что отец до сих пор живет на территории поместья Челстон. Но это его дом, его работа, его заработок. А для нее дом на Белгравии закрыт и в прямом, и в переносном смыслах, ее словно выпустили на волю.

По словам Фрэнки, все пошло кувырком как раз после ухода Мейси, и прислуга заговорила о том, что дом «вот-вот накроется». Всем предложили места в Челстоне, однако согласились только двое. Эрик нашел работу в гараже у Рега Мартина. Эрик и Сандра обручились, и Сандра отказалась от работы в Кенте, чтобы остаться в Лондоне, хотя никто не знает, где и на что она будет жить до свадьбы, после которой переедет в однокомнатную квартиру Эрика над гаражом.

Заехав на Фицрой-сквер, Мейси припарковала машину, взглянула на окна конторы и увидела свет. Значит, Билли уже на работе.

— Утро доброе, мисс. Удачно съездили? — Билли встал из-за стола и подошел к начальнице, чтобы помочь ей снять пальто.

— Да, у меня куча новостей. Здесь все тихо?

— Тихо и безветренно. Чайку, мисс?

— Нет, спасибо, не сейчас. Давай работать. Доставай из камина карту. Впрочем, должна сказать тебе, что к нам вернулась старая!

Мейси помахала сложенной бумагой.

— Где вы ее взяли, мисс? — ухмыльнулся Билли.

— Все объясню. Пойдем к столу.

Через пять минут Мейси с помощником сидели перед двумя картами с карандашами в руках.

— Значит, говорите, Ник Би-Эйч и все его приятели связались с контрабандой?

— Судя по всему, Алекс Кортман в деле не участвует, не знаю почему. Возможно, просто потому, что он младше всех, да и в Слейд поступил позже.

Билли кивнул.

— Так откуда же карта?

Мейси собралась было ответить, когда ее прервал настойчивый звонок в дверь.

— Посмотри, кто там.

Билли пошел к двери. Мейси нарочно не интересовалась его детьми или Дорин, зная, что еще будет время поговорить о семье. Задавать вопросы прямо с утра значило расстроить Билли. Пусть лучше день идет своим чередом, а там между прочим можно будет и порасспросить. Холодный рассвет и так каждый день напоминает несчастному отцу о том, что он потерял дочь.

Билли вернулся в кабинет с посетителями.

— Инспектор Стрэттон! — Мейси поднялась, чтобы приветствовать гостя, но остановилась у камина, увидев, кто вошел следом.

— Полагаю, официально вы еще не знакомились с моим коллегой, инспектором Вэнсом.

Инспектор представил напарника, который оказался примерно того же роста, хотя несколько субтильнее.

Манерой одеваться Стрэттон напоминал бизнесмена средней руки, и сторонний наблюдатель вряд ли отличил бы его от других людей на улице. Вэнс выглядел куда более франтовато — галстук был гораздо ярче, чем следует носить с серым саржевым костюмом, а камни в запонках сверкали так, что сразу становилось понятно: до драгоценных им далеко.

— Очень приятно, инспектор. — Мейси пожала Вэнсу руку и повернулась к Стрэттону. — Чему я обязана столь ранним визитом?

— У нас к вам несколько вопросов, и ответы нужны немедленно, — вмешался Вэнс таким тоном, будто подозревал Мейси в бандитизме.

Стрэттон бросил на него выразительный взгляд и обратился к Мейси. Девушка с интересом наблюдала, как каждый из них старается показать, кто здесь главный.

— Как вы знаете, мисс Доббс, мы следим за Гарри Бассингтон-Хоупом, а еще вернее, за теми, с кем он знаком. По-видимому, вы располагаете информацией, которая может нам помочь. Советуем поделиться ею, даже если вам кажется, что она не заслуживает внимания, — могут добавиться какие-то детали к тому, что мы уже имеем. — Стрэттон выразительно посмотрел на Мейси, словно намекая на то, что, будь он один, он бы с ней так не разговаривал. Она коротко кивнула, показывая, что поняла.

— У меня действительно есть для вас новости, инспектор, только вам они, боюсь, не понравятся: вас не только обскакали на повороте, но и работали вы с завязанными глазами.

— О чем вы?! — Вэнс даже не пытался скрыть раздражения.

— Присаживайтесь. — Мейси посмотрела на Билли, и тот принес от стола два стула, сообразив, что сама Мейси хочет остаться на ногах. — Дело в том, господа, что управление таможенных пошлин копает туда же, куда и вы, пусть и немного с другой целью. Ваши расследования, можно так сказать, пересекаются. — Мейси сделала паузу, оценивая произведенный ее словами эффект. — Удивительно, что вы об этом не знаете, так как, на мой взгляд, работать всем вместе было бы полезнее.

Стрэттон покачал головой. Последнее замечание было сродни тычку под ребра — Мейси дала понять, что знает о его непростых отношениях с Вэнсом.

— Какого черта!.. — Вэнс вскочил, словно собираясь шагнуть к Мейси, которая стояла, опершись спиной на газовый камин. Билли тут же подался вперед.

— Успокойтесь, мистер Вэнс, я расскажу вам все, что знаю, боюсь только, этого будет мало. — Мейси нарочно поддразнила Вэнса, обратившись к нему просто «мистер» — если бы он начал ее поправлять, выставил бы себя невежей.

— Продолжайте, мисс Доббс, нам не терпится вас выслушать. — Стрэттон старался сохранять спокойствие.

— Забрать бы их в участок, да и дело с концом! — Вэнс кинул бешеный взгляд на Мейси и Билли, но все-таки сел.

Мейси проигнорировала выпад и продолжила, обращаясь к Стрэттону:

— Управление интересуется теми же людьми, хотя, возможно, по другим причинам. Знаю только, что они держат Гарри Бассингтон-Хоупа в поле зрения вместе с теми, кто использует его в своих целях. Пристрастие к игре сделало Гарри — и его родных, без их ведома — уязвимыми. Я бы предположила…

Вэнс вскочил на ноги.

— Нам пора, Стрэттон, не весь же день ее слушать! Выясним все сами, особенно про парней из управления.

— Я спущусь через минуту, заводите машину.

Лишь когда хлопнула входная дверь, Стрэттон вполголоса обратился к Мейси:

— И как это связано с гибелью Ника Бассингтон-Хоупа? Вы должны открыть все, что вам известно. Я понимаю: моя репутация под угрозой, но если его смерть связана с тем, что Гарри связался с этими типами…

— Прямой связи я не вижу, — покачала головой Мейси.

— Слава Богу. По крайней мере утихнет его сестрица, когда услышит и от вас, что это был несчастный случай…

— От меня? — Мейси помолчала. — Наверное, вам лучше идти, а то Вэнс уже извелся, который раз сигналит. Буду на связи.

Стрэттон хотел сказать что-то еще, но передумал, кивнул Мейси и Билли и вышел.

— Черт побери, как вы их умыли, мисс! — Билли тряхнул головой. — Слушайте, а не рано мы достали кота из мешка?

— Да я почти ничего и не сказала. А того, что сказала, им хватит, чтобы сперва обсудить между собой, а потом и с управлением. На время они от нас отстанут. Пусть седлают коней и кидают карты на стол — все лучше, чем топтаться на месте, наступая друг другу на ноги и боясь, что другое управление успеет куда-нибудь первым.

— Так что происходит? И что делаем мы?

Мейси посмотрела на первоначальную карту, взяла карандаш и перечеркнула слова и небрежно набросанные версии, ведущие к операции контрабандистов, потом обвела в круг оставшиеся записи и соединила их вместе красным цветом. Билли встал рядом и повел пальцем вдоль новых линий, отражающих мысли начальницы.

— Даже в голову не приходило, мисс.

Мейси нахмурилась.

— Мне тоже. Во всяком случае, сначала. Пойдем, у нас много работы. Я не смогу ничего доказать, если мы хорошенько не побегаем.

Она пошла к двери и сняла с крючка плащ.

— Кстати, я ведь тебе не сказала — я нашла хранилище. Сперва отправимся туда, а потом — к Свенсону.

Билли помог ей одеться, взял свое пальто и шляпу и открыл дверь.

— И зачем нам Свенсон?

— Мне нужны доказательства, Билли. И если я права, придется организовать очень необычную выставку.

Хранилище оказалось в районе, который Мейси назвала «ни то ни се». Не трущобы, но и далеко не самое приятное местечко. Особняки, выстроенные около века назад преуспевающими торговцами в удобном месте, на южном берегу реки, позже стали многоквартирными домами. Когда-то ухоженные сады одичали, хотя кое-где виднелся то островок зеленой травы, то разросшийся розовый куст. В пабах и магазинчиках по-прежнему толпился народ, и люди не выглядели настолько обнищавшими и доведенными до отчаяния, как соседи Билли. Хотя еще год экономического кризиса — и им грозит то же самое.

Сыщикам встретился только один автомобиль — явный знак того, что они покинули Уэст-Энд. Проехал торговец на тележке, запряженной лошадью; на ходу он выкрикивал названия товаров и махал проезжающим мимо — повозкам, не машинам, — в то время как лошадь вяло тащилась вдоль по улице.

Сбросив скорость, Мейси высматривала номера домов по правой стороне, а Билли, сжимая в руке бумажку с адресом, вглядывался в те, что по левой.

— Должно быть, где-то здесь.

— Стойте, не оно?

Они только-только миновали паб на углу и на клочке земли перед следующим домом увидели одноэтажное кирпичное строение с двойными дверями, полускрытое разросшейся ежевикой. К дверям вела разбитая дорожка, на стене краской был намалеван номер.

— Оно. — Мейси нажала на тормоза и огляделась. — Не хотелось бы привлекать внимание…

— Отъедем немного назад и поставим старушку у того, первого поворота. Там машин побольше, а то здесь такую красную штуковину точно углядят.

Они так и сделали, после чего вернулись к хранилищу пешком.

— Как думаете, чей это сарай?

— Какого-нибудь трактирщика или пивовара. Наверное, Ник бродил по округе, подыскивая подходящее место, и хозяин с восторгом согласился сдать пустующее здание в аренду.

Сыщики осторожно прошли по дорожке, и Мейси присела, роясь в сумке в поисках конверта, найденного под половицей. Найдя, вытащила из него ключ, вставила в замок и повернула. Раздался щелчок.

— Сработало, мисс?

— Сработало!

Они толкнули дверь, вошли и сразу закрыли ее за собой.

— Я почему-то думал, тут темнее.

— Нет-нет, — покачала головой Мейси. — Нику требовалось освещение, он ведь художник. К тому же, когда он снял дом, верхнего света, возможно, и не было — смотри, лампы совсем новые, да и установить их — дело не дешевое. Видимо, Ник рассчитывал обустроиться здесь надолго.

Они осмотрели потолок над хранилищем, которое протянулось не менее чем на тридцать футов, и удостоверились, что поднять и установить лампы и впрямь непросто. Мейси осмотрелась в комнате — ибо изнутри дом действительно больше напоминал комнату, чем просто обустроенный сарай.

— Судя по всему, он вложил сюда немало денег. Посмотри, — Мейси повела рукой, — как аккуратно сложены и убраны ящики. И полки прибиты, чтобы хранить холсты и краски. Тут и плита, и шкафы, и ковер, и старая кушетка. Ник часто работал здесь, и не только над большими картинами. Вот на столе план выставки… Если Дандженесс — его убежище на берегу моря, то это — настоящая мастерская. Тут он сводил все свои замыслы воедино.

— А порядок какой! — Билли проследил за рукой Мейси. — Клянусь вам, мисс, здесь места больше, чем у меня дома! Странно, почему он не разбил снаружи сад?

— Наверное, чтобы не привлекать внимания. Хотел приходить сюда потихоньку, работать и снова уходить незамеченным. — Мейси сняла перчатки. — Нужно осмотреть каждый угол, каждую щелочку. Свет хороший, хвала хозяину, — она кивнула на лампы, — а у меня с собой еще и фонарик. Давай посмотрим, оправдаются ли мои подозрения насчет вон тех ящиков.

Они подошли к ящикам разных размеров, но примерно одинаковой толщины — дюймов восемь. Билли достал блокнот.

— Давай их сперва посчитаем. Говори как можно тише. И не забывай прислушиваться к голосам с улицы.

— Ясно, — кивнул Билли и тронул номер на крышке одного из ящиков. — Как думаете, для чего это?

Мейси изучила номера: 1/6, 2/6 и так далее, до последнего ящика, подписанного 6/6.

— На первый взгляд, все понятно, хотя, чтобы удостовериться, надо заглянуть внутрь. Судя по всему, это та самая главная картина для выставки, и нумерация говорит о том, что она состоит из шести частей.

— Выходит, никакой это не триптих?

— Сейчас узнаем.

— Все будем открывать?

— Возможно. А потом придется обшарить мастерскую в поисках ключа к тому, в каком порядке их развешивать. Где-то должен быть план и наброски, которые Ник использовал для написания основной работы.

— Разве наброски не в альбомах, что вы видели в Дандженессе? — осведомился Билли, осматривая подставку для инструментов. — Гляди ты, даже все кисти по порядку!

— По тем альбомам можно было проследить его развитие как художника, увидеть образы, которые его вдохновляли. Но хотя там тоже есть рисунки на тему войны, я уверена, что где-то лежат другие, непосредственно относящиеся к последней картине.

— Вскрываем, мисс?

— Пожалуй, только будь осторожен.

— С какого начать?

Мейси дотронулась до ящика под номером один. Билли воткнул лом между двумя досками и нажал. Когда доски затрещали, и Мейси, и ее помощник замерли и прислушались к тому, что происходит на улице. Убедившись, что все спокойно, они открыли ящик, и Мейси вытащила картину, упакованную так же, как и те, что она видела у контрабандистов. Билли помог прислонить ее к соседнему ящику и снял упаковку.

Им открылось горизонтальное полотно, примерно три на шесть футов, в простой деревянной раме.

— Черт.

Мейси ничего не ответила — сдавило горло.

Билли шагнул вперед, чтобы потрогать картину, и хотя Мейси подумала, что лучше бы этого не делать, остановить его не смогла — в ней тоже ожили воспоминания.

— Мне как будто прямо вот сюда стрельнуло, мисс. — Пальцем, которым он трогал картину, Билли ткнул себя в Грудь.

— И мне.

На полотне развернулась панорама битвы: две армии бросились навстречу друг другу. Каждая деталь была прописана так тщательно, что Мейси могла рассмотреть лицо любого солдата, словно бы заглянуть ему в душу. Люди бежали вдоль колючей проволоки, рвались через нее навстречу врагу, слева и справа солдаты уже начали падать, раненные в голову, руки, ноги, убитые прямым попаданием в сердце. Ник не стал показывать, как армии столкнулись в схватке; вместо этого он нарисовал пехотинцев, превратившихся в санитаров, которые бежали к раненым, пытались облегчить страдания умирающих, хоронили убитых. Муравьи в форме цвета хаки метались, вспугнутые войной, и все, что их ожидало, это тяжелый и грязный труд, который не предполагал ни побед, ни поражений, ни правых, ни виноватых. Два батальона просто двигались навстречу друг другу, чтобы умереть. Сочетая талант со страстью, Ник Бассингтон-Хоуп изобразил войну во всей ее мрачной неприглядности — подсвеченное взрывами небо, грязь, стекающая с тех, кому удалось остаться на ногах, и санитаров-храбрецов, которые сновали по нейтральной полосе, пытаясь спасти чьи-то жизни.

— Если это — первая, не уверен я, что хочу видеть остальные.

Мейси кивнула и прошептала, словно громкий голос мог бы оскорбить убитых:

— Мне нужно взглянуть еще хотя бы на пару, а потом запакуем обратно.

— Хорошо, мисс.

Билли поднял лом и принялся открывать следующий ящик.

Завершив дело, они привалились к полкам, чтобы отдохнуть.

— Знает кто-нибудь, как мистер Би-Эйч назвал эту картину?

Никто даже не представлял, как она выглядит, но, помня об интересе Ника к триптихам, зародившемся еще в Бельгии, считали, что это он и есть.

— В жизни больше не желаю слышать слова «триптих».

— Боюсь, я тоже. Ну что ж, если ты пошаришь тут, на полках, я займусь ящиком стола.

Они молча приступили к работе. На помощь пришел солнечный луч, клинком пробивший облака и упавший к ним через окно в крыше. Просмотрев несколько стопок бумаги с беглыми набросками, Мейси оглянулась на помощника, который доставал с полки кипу готовых неупакованных картин.

— Как дети, Билли? Скоро домой?

— К выходным обещают отпустить. В больнице толкуют, мол, им теперь нужно восстанавливаться — поехать на море, подышать воздухом и всякое такое. Если бы не брат Дорин со своей семьей, мы бы, может, и наскребли бы на поездку, а сейчас — нет. Дорого. Но ребята и так поправятся, вот увидите. — Поколебавшись, он добавил: — Они уже знают. В смысле, про Лиззи.

— Понятно, — кивнула Мейси, вытаскивая из ящика стола кипу пухлых альбомов. Пронумерованы они были в той же манере, что и ящики, где хранилась главная работа Ника.

— Смотри-ка… один, два, три, четыре… — Мейси листала страницы. — Да, вот они, этюды, по которым Ник рисовал картину. Но…

— Что такое, мисс?

— Двух не хватает.

— Может, мистер Би-Эйч оставил их в Дандженессе?

— Да, наверное, они там.

— Вы их видели?

— Нет…

Билли промолчал, поймав ход мыслей Мейси. Она сложила альбомы.

— Эти возьмем с собой. Думаю, можно идти.

— А разве не нужно искать какую-то схему, на которой показано, как развешивать части картины?

— Судя по тому, что я видела, каждая часть имеет свою форму и может встать только на одно место — как кусочки в детской мозаике. Разберемся.

Они убедились, что оставляют все так, как было перед их приходом, вышли и, заперев двери, зашагали к машине. Билли краем глаза поглядывал на Мейси, потом откашлялся, словно собираясь что-то спросить.

Она ответила еще до того, как он заговорил, глаза ее были полны слез:

— Ничего-ничего. Просто эта картина…

Глава 18

В галерею Свенсона Мейси и Билли прибыли еще до полудня. Открыли дверь и сразу окунулись в атмосферу полной суматохи — коллекцию Гатри снимали со стен и упаковывали, готовя к отправке за океан, к новым хозяевам. Свенсон, элегантный как всегда, в очередном прекрасно сшитом костюме, галстуке глубокого синего цвета и снежно-белой шелковой рубашке, кричал что-то Левитту, инструктируя того, как обращаться с особенно ценной работой, и тут же выговаривал какому-то юнцу за то, что у него «пальцы, как сосиски, и хватки никакой, не руки, а вареная рыба», добавляя, что картина в этих самых руках стоит несколько больше, чем портрет его бабушки дома, над камином.

— Прошу прощения, мистер Свенсон! — Мейси помахала рукой, чтобы привлечь внимание хозяина галереи.

— А, мисс… э-э… мисс… — Он подошел, улыбаясь и по пути продолжая раздавать указания.

— Мисс Доббс, а это мой коллега мистер Бил.

— Рад видеть вас снова, и рад знакомству, мистер Бил. — Свенсон кивнул Билли и спросил у Мейси: — Чем могу быть полезен? Надеюсь, с Джорджиной все в порядке?

— Да, — кивнула Мейси. — Хотя, конечно, времени прошло еще совсем не много.

— Да, смерть бедняги Николаса сильно подкосила Джорджи. — Он помолчал, затем, вспомнив, что Мейси явно пришла не просто так, осведомился: — Простите, мисс Доббс, чем я могу вам помочь?

— Нельзя ли поговорить с вами наедине?

— Да, разумеется. — Свенсон указал рукой на дверь кабинета и крикнул Левитту: — Следи, чтобы эти недотепы не угробили портрет!

В кабинете, как и во всей галерее, было светло. Белые стены, мебель из темного дуба и сияющего металла. Небольшой бар в одном из углов, шкафы для документов — в другом, в центре — огромный стол с двумя тумбами и кожаным бюваром. На бюваре две хрустальные чернильницы, рядом хрустальный же стакан для перьевых ручек. Черный телефонный аппарат располагался так, чтобы быть под рукой у сидящего. Хотя напротив стола стояли два стула для посетителей, Свенсон жестом пригласил гостей направо, к кофейному столику и стоящим вокруг него креслам.

— Итак, что привело вас ко мне, мисс Доббс?

— Сначала я должна сделать признание. Первый раз я пришла к вам вовсе не потому, что дружу с Джорджиной. Мы действительно обе учились в Гертоне, но познакомились ближе лишь благодаря моей профессии. Я — частный сыщик, мистер Свенсон, и веду расследование…

— Но… — У Свенсона запылали щеки, он привстал с кресла.

— Позвольте мне закончить, — улыбнулась Мейси. — Уверяю вас, нет никаких причин для тревоги. — Она подождала несколько секунд, убедилась, что он не собирается прервать ее снова, и продолжила: — Джорджина обратилась ко мне через несколько недель после смерти Ника. Ее не оставляло чувство, что его гибель не могла быть простой случайностью. Узнав о моей работе и моей репутации, она попросила меня провести расследование — разобраться, есть ли у нее почва для подозрений, так как сама понимала, что ее эмоциональное состояние не дает ей видеть факты с должной ясностью. — Мейси тщательно подбирала слова, чтобы не перепугать Свенсона — в конце концов, Ник погиб на его территории.

Свенсон задумчиво кивнул.

— Жаль, что она не доверилась мне. Я бы постарался ей помочь. Бедная девочка…

Билли кинул взгляд на Мейси и вздернул брови. Мейси коротко кивнула и вновь обратилась к Свенсону:

— Пожалуйста, не сочтите это знаком недоверия, но мне бы хотелось задать вам несколько вопросов. Я выяснила, что в тот вечер, когда погиб Ник, вы возвращались на работу, чтобы с ним поговорить, — это так?

— Да. Я действительно вернулся.

— И не признались в этом полиции?

Свенсон пожал плечами, махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху, и покачал головой.

— Честно говоря, они и не спрашивали. Когда мистер Левитт обнаружил тело… — Он потер руками лицо. — Я до сих пор не могу поверить, что наш любимец Ник ушел навсегда. Все жду, что вот-вот он ворвется в дверь со свежей идеей, новой картиной, немедленно возмутится, что какую-то из старых не так повесили… — Свенсон помолчал. — Левитт вызвал полицию, потом позвонил мне домой. Я прибыл вскоре после инспектора Стрэттона, который был заметно раздражен, что его вызвали на столь очевидный несчастный случай. Патологоанатом произвел первичный осмотр, и они уехали, забрав Ника с собой. Тут настала такая жуткая тишина… Только что все бегали, и вдруг никого. — Он воздел руки. — Человек умер, а вся его жизнь — на стенах, вокруг нас. Странно и невыносимо.

— То есть вас вообще не расспрашивали о том, когда вы в последний раз видели Ника? — вернулась к своему вопросу Мейси.

— Конкретно об этом — нет. А вообще я плохо помню. Все как в тумане. Да и дел было невпроворот — сообщить семье, связаться с газетами, разместить некролог. Я ведь агент Ника, все на мне.

— Итак, вы виделись с Ником в ночь его смерти?

Свенсон вздохнул.

— Да. Ранее, днем, между ним и мистером Брэдли — это, если вы не знаете, самый серьезный покупатель его картин — возникли некоторые трения. Разговор пошел насчет триптиха — картины, которая, судя по таинственности, что развел вокруг нее Ник, должна была оказаться очень важной и ценной. Ник объявил, что не собирается продавать работу никому, даже Брэдли, которому обычно предлагал все в первую очередь. И тут, ни с того ни с сего, мы узнаем, что картина предназначается музею в Ламбете, а если они не возьмут, то галерее Тейт или любому другому государственному музею. Его слова для Брэдли прозвучали как удар грома, он вскипел, и потому оба не стеснялись в выражениях.

Свенсон нервничал, потирая руки и переводя взгляд с Мейси на Билли и обратно.

— Вернулся я как раз для того, чтобы немного охладить вулкан, если можно так выразиться. Мне было очень важно, чтобы эти двое продолжали вести дела, чтобы между ними сохранилось взаимное уважение. Если Ник решил сделать подарок — прекрасно, пусть делает, но следовало найти решение, устраивающее всех, — быть может, предложить Брэдли выкупить картину и повесить ее в каком-нибудь музее с указанием своего имени. У меня бывали такие сделки.

— И как Ник отнесся к вашему предложению?

— Немедленно отверг. Разумеется, намечающаяся интрижка между Джорджи и Брэдли сильно усложнила дело. Ник страшно разозлился на сестру.

— Как вы вошли — через парадную дверь, через заднюю?

— С главного входа.

— А заперли за собой, когда уходили?

— Я… я… — Свенсон нахмурился и замолчал.

— Мистер Свенсон, вы помните, как запирали дверь?

Хозяин покачал головой.

— То, что я не помню, как именно повернул ключ в замке, не означает, что я ее не запер. Я ведь всегда так делаю, дело привычки.

Легкий скандинавский акцент, проявившийся в его речи на этих словах, показал Мейси, что он сомневается.

— Вы никого не видели снаружи, когда покидали галерею? — поднажала она.

Свенсон прикрыл глаза, стараясь припомнить детали.

— Я закрыл дверь… Махнул зонтом, пытаясь привлечь внимание шофера такси, которое как раз вырулило из-за угла. Обрадовался, что так повезло — и…

— Да-да?

— О Господи! Нет!

— Что такое?

— Я бросился к такси! Лил дождь. Я даже не взглянул на пассажира, который вылезал с другой стороны. Помню только, что обрадовался, что он или она выходит через левую дверь, так что я могу нырнуть в правую и — вот только что вспомнил, Господи… Наверное, не запер. Приезд такси именно в тот момент, когда я в нем нуждался, выбил меня из колеи, я заспешил, я…

Мейси положила ладонь на предплечье Свенсона.

— Не волнуйтесь. Если кто-то хотел попасть в галерею, он вошел бы, даже если бы вы заперли дверь. Это просто очередная информация, которая поможет мне в работе.

— Так вы предполагаете, что Ника могли убить?!

Мейси и Билли снова переглянулись. Пока Мейси расспрашивала Свенсона, Билли делал пометки. Пришло время перейти ко второй цели их визита.

— Мистер Свенсон, есть новости, которые на данный момент должны остаться между нами. У меня к вам предложение, и мне нужна ваша помощь.

— Какая же? — пожал плечами Свенсон.

— Я знаю, где шедевр Ника, я хочу выставить его здесь, у вас в галерее и…

— Триптих?!

— Это не триптих. Прошу вас, дайте мне закончить, мистер Свенсон. Следует разослать неофициальные приглашения небольшой группе людей — друзьям Ника из Дандженесса, его семье, мистеру Брэдли, возможно, пригласить по одному представителю от каждого музея. Уверена, что позже вы сможете провести открытую выставку, вероятно, показать работы, найденные Нолли и Джорджиной. Кстати, на мой дилетантский взгляд, даже эти альбомы для зарисовок могут принести неплохие деньги — разумеется, если вы получите разрешение семьи и сестер-наследниц.

— О Боже, необходимо подготовиться! Я должен увидеть работу! Просто обязан!

Мейси отрицательно покачала головой.

— Нет, мистер Свенсон. Вам надо довериться мне, ибо это необходимо для расследования и успеха задуманной мной камерной выставки.

— О чем вы?

— Я попрошу вас не только разослать приглашения всем, кого я назвала, но и обеспечить мне постоянный доступ в галерею. Я сама выберу тех, кто поможет мне вешать картину. Придется действовать по жесткому графику, в какой-то момент нужно создать впечатление, что в галерее никого нет. Не могу описать, мистер Свенсон, как важно, чтобы мои инструкции выполнялись дословно, до единой буквы!

— А Джорджина? Ее вы оповестите?

— Мы сегодня увидимся. Как клиента, я держу ее в курсе дел. С другой стороны, пока расследование идет нормально, я не обязана отчитываться о каждом шаге.

— Вы многого требуете от меня, мисс Доббс.

— Я знаю. С другой стороны, вы многого требовали от Ника, и хотя временами он был невыносим, ваша известность тысячекратно возросла в результате этого знакомства. Думаю, вы ему должны.

Свенсон какое-то время посидел молча, а затем поднял глаза на Мейси.

— Итак, что от меня нужно?

Джорджина, к счастью, оказалась дома. Когда экономка доложила ей, что в гостиной ожидает мисс Доббс, она выскочила из кабинета с уже знакомыми Мейси чернильными пятнами на пальцах.

— Прошу прощения, если помешала вам работать.

— Проклятие любого автора: чужое вмешательство и раздражает и приносит облегчение. Я трачу уйму времени, прочищая клавиши пишущей машинки или промывая перьевую ручку — в общем, делаю вид, что работаю, хотя двух слов связать не могу. — Джорджина улыбнулась, достала из кармана платок и вытерла чернила. — Скажите, вы с новостями?

— Думаю, нам лучше сесть.

Джорджина села в кресло, по-прежнему оттирая с пальцев пятна. Ее руки заметно тряслись. Мейси присела на диван, поближе к ней.

— Итак?

— Первым делом я должна спросить вас о картине, которая висит над баром, той, что принадлежит мистеру Стайну.

— Я ведь говорила, не знаю я никакого…

— Джорджина, не притворяйтесь! Вы обязаны были сообразить, что работа по вашему заказу рано или поздно выведет меня на то, что в самом деле происходит в Дандженессе.

Джорджина встала и начала мерить шагами гостиную.

— Мне и в голову не пришло, что это может быть как-то связано с расследованием.

— Разве? Где ваша журналистская хватка?

— Я просто знала, что участие Ника не предполагает…

Мейси встала, чтобы посмотреть в глаза клиентке.

— Возможно. Но мне пришлось проверить и эту линию, раз уж я на нее наткнулась. Далеко не сразу выяснилось, что она действительно не имеет отношения к смерти Ника.

— Простите. Ребята делают доброе дело.

— Да, я уже поняла. Однако вы сознаете, что Гарри увяз по уши и Нику пришлось рисковать вместе с ним?

— В таком случае не могло ли это и впрямь иметь отношение к его смерти?

— Нет. — Мейси вздохнула. — Но если вы и впрямь хотите помочь Гарри, а также Дункану и Квентину, найдите их как можно скорее и скажите, что мне надо срочно с ними поговорить. Надеюсь, я сумею им помочь.

— Конечно, я…

— Кроме того, у меня несколько новостей лично для вас.

— Насчет гибели Ника?

— Не совсем. Я обнаружила склад, где он хранил большую часть своих работ, включая пропавшую картину.

Джорджина схватила Мейси за руку.

— Вы нашли триптих?!

— На самом деле там целых шесть частей.

— Так идемте, я хочу посмотреть!

Мейси покачала головой.

— Пожалуйста, сядьте. У меня другой план, он уже в действии, и я очень прошу вас принять в нем участие.

Джорджина послушалась и села, голос ее, однако, стал жестким:

— Что вы имеете в виду? У вас нет права составлять «другие планы» без согласования со мной! Если кто и должен что-то планировать, так…

— Подождите! — Мейси тоже повысила голос, потом наклонилась и взяла Джорджину за обе руки. — Успокойтесь и послушайте.

Джорджина кивнула, но руки отняла и скрестила на груди.

— Я понимаю, почему вы вскипели, и знаю, что вам не терпится увидеть работу брата. Но для того чтобы успешно закончить расследование, мне нужно поторопить события.

— Так ведь это я вас наняла! Я оплачиваю ваше дурацкое расследование! — Джорджина возмущенно подалась вперед.

— Безусловно, однако в моей работе порой наступает момент, когда мне приходится действовать от имени мертвых, а не живых. И вот он настал. Я долго и тяжело думала, как поступить, и сейчас прошу вашего разрешения и вашей помощи.

В комнате воцарилась тишина. Джорджина Бассингтон-Хоуп несколько раз притопнула ногой и наконец глубоко вздохнула.

— Не знаю, Мейси, что движет вами, но вопреки здравому смыслу я вам почему-то верю. Хотя что уж скрывать, вы здорово меня разозлили.

Она потянулась к Мейси и, в свою очередь, взяла ее за руку.

— Спасибо за доверие, — улыбнулась та. — Моя работа кончается не тогда, когда раскрыто очередное преступление или найдена необходимая информация, а когда всех, кого коснулось расследование, устраивают его итоги.

— Что вы имеете в виду?

— Ни один мой клиент не понимает, что я имею в виду, пока я не достигну своей цели.

Несколько секунд Джорджина просто смотрела в пламя камина, затем повернулась к Мейси:

— Что ж, выкладывайте свои планы.

Уходила Мейси уже в сумерках, и на улице вихрился холодный зимний туман. Подойдя к автомобилю, она вдруг ощутила тяжелую тоску — предчувствие того отчаяния, которое придется испытать Джорджине и ее семье. Может быть, еще не поздно сделать иной выбор, повернуть ход времени и солгать, чтобы спасти тех, кто остался жить? Раньше Мейси приходилось принимать и такие решения, но… Снова игра, снова риск, только на этот раз она играет на стороне умершего художника и истины, которая вела его, когда он рисовал свою главную картину. Интересно, была бы она так же уверена, если бы картина ее не зацепила? Теперь уже не узнаешь. Мейси понимала, что мечта Ника о том, чтобы его работу увидело как можно больше людей, не дает ей покоя, даже пробившись из могилы, и она чувствовала себя заговорщицей, напарницей погибшего, помогая ему добиться правды.

По дороге Мейси затормозила у телефонной будки, чтобы оставить сообщение инспектору Стрэттону, и нисколько не удивилась, когда, подъезжая, увидела его «инвикту» возле своей конторы на Фицрой-сквер. Проходя мимо, она постучала ему в окно, Стрэттон вылез из машины и двинулся вслед за ней.

— Надеюсь, у вас для меня что-нибудь полезное, мисс Доббс.

— Кое-какая информация, инспектор, однако в ответ мне понадобится ваша помощь. Честный обмен.

Стрэттон только вздохнул.

— Уверен, что не услышу ни звука, пока не пообещаю помочь, так что — буквально с выкрученными руками — даю слово. Надеюсь, конечно, что ваша просьба не подорвет мою репутацию.

— Не подорвет, напротив, вы, полагаю, добьетесь одобрения. Итак, вот что я выяснила насчет деятельности контрабандистов в Кенте…

Мейси поставила два стула у газового камина и зажгла горелки. Когда их охватило пламя, она заговорила:

— Начнем с самого начала. Художники — Николас Бассингтон-Хоуп, Дункан Хейвуд и Квентин Трейнер — занимались контрабандой. Им помогали три рыбака — двое из Гастингса, владельцы большой лодки, и один пожилой, из Дандженесса, знающий все мели и впадины, а также бухты, пещеры и другие секретные места на берегу. Видимо, именно он нанял двух остальных, выбрав тех, кто больше всего подходил для такой работы.

— Ясно, — не поднимая глаз, сказал Стрэттон.

— Основная странность этой операции в том, что контрабандисты, в сущности, не делали ничего противозаконного. Конечно, таково лишь мое предположение, выросшее из собранных фактов и осознания миссии — именно миссии, которую взяли на себя художники. — Мейси замолчала, пытаясь понять, какое впечатление произвели ее слова. — Как вы, наверное, знаете, наиболее ценные художественные коллекции и у нас, в Британии, и на континенте сейчас скупаются группой американцев, которые извлекают выгоду из того, что аристократия ослаблена войной и экономическим кризисом, во многих семьях погибли сыновья, и линия наследования, таким образом, прервалась. Инвестиции в искусство выглядят надежнее, чем в акции и облигации, поэтому сотни известных и любимых картин уплывают за океан, в то время как наши музеи стараются сохранить хотя бы то, что у них есть. И вот художники, обычные люди вроде Бассингтон-Хоупа, Трейнера, Хейвуда, видят массовый исход полотен, которые восхищали и вдохновляли их с самого детства. Ника особенно впечатлило то, с какой уверенностью богатеи действуют на рынке произведений искусства. С одной стороны, ему самому кое-что перепало, с другой — он не мог не возмущаться происходящим. И это еще не все. Существуют люди, у которых свои причины бояться за собственное имущество. Честно говоря, я точно не знаю, какая именно группа обратилась к художникам первой, да это и не важно. — Мейси сжала губы, тщательно выбирая слова. — Как вы знаете, на политическую обстановку в Германии очень влияет новая партия под руководством Адольфа Гитлера. На многих это наводит страх, они, образно выражаясь, увидели письмена на стене и чувствуют, что могут все потерять. Но нашлись те, кто готов им помочь. Я выяснила, что ценные произведения искусства пересылают по всей Европе в безопасные места, чтобы сохранить до тех пор, пока их нельзя будет вернуть хозяевам. До возвращения могут пройти годы, десятки лет. Наши художники состоят в контакте с двумя группами людей — во Франции и в Германии, которые собирают картины и готовят их к эвакуации. Здесь, в безопасности, картины раздают сочувствующим, согласным без особой огласки хранить их у себя до окончания смутных времен, когда можно будет вернуть ценности истинным хозяевам. Закон ничего такого не запрещает, но заговорщикам явно не хочется привлекать к себе внимание тех, кто заинтересован в произведениях искусства, будь это человек, надеющийся купить картины обедневших семей, или политическая партия, которая ущемляет какую-то часть населения.

— Все это очень интересно, мисс Доббс, но тех, за кем мы охотимся, интересуют вовсе не картины. — Стрэттон протянул руки к огню.

— Знаю. Алмазы, — спокойно ответила Мейси, наклоняясь, чтобы повернуть ручку и увеличить пламя горелки. — Гарри Бассингтон-Хоуп влип в неприятности…

— Ради Бога! Неужели вы думаете, мы не знаем?

— Следите за моей мыслью, инспектор. Гарри влип в неприятности — и не совсем обычные. Прижатый к стене, он выдал секрет, которым поделился с ним брат. Преступникам в общем-то нет дела до картин — они привыкли работать с чем-то знакомым, желательно таким, что легко передать посредникам, которые сбывают контрабанду и превращают ее в деньги. К примеру, с алмазами. И ввозить их в страну стало намного легче, как только удалось припугнуть Ника Бассингтон-Хоупа тем, что его брат серьезно пострадает, если сам он не станет сотрудничать с преступниками. А уж Ник, как руководитель всей затеи, убедил остальных. Короче говоря, художники создали систему, контрабандисты же просто пришли на готовенькое, заручившись молчанием в обмен на безопасность Гарри. А как только перевозка алмазов заработала, регулярные платежи от тех, кто держал Гарри на поводке, повязали всех одной цепью.

— Предположим, вы правы, мисс Доббс — хотя все это еще требует доказательств, — но как, черт побери, вы об этом узнали?

— Внимательно наблюдала и оказывалась в нужное время в нужных местах — к примеру, в Дандженессе во время операции. А еще мы с помощником несколько часов провели в галерее Тейт, изучая произведения искусства. Главное — верить в себя и не бояться риска. Все равно что спорить о чем-то, не страшась проиграть. — Мейси улыбнулась. — И конечно, я своими глазами увидела, как алмазы достали из картины и передали преступникам, так что поняла, что происходит. В управлении тоже поняли, и хотя — насколько я знаю — еще никого не арестовали, думаю, это дело ближайших дней. Добавлю также, что ваши коллеги подробно допрашивали меня, и я вполне могла рассказать им столько же, сколько сейчас вам.

— Это все, мисс Доббс? — помолчав, осведомился Стрэттон.

— Почти. Я передала друзьям Ника, чтобы они связались со мной. Когда мы встретимся, я постараюсь убедить их как можно скорее явиться к вам. И надеюсь, что добровольная помощь следствию им зачтется.

— Договориться со мной — полдела. Если бандиты поймут, откуда ветер дует, они постараются утащить художников за собой.

— Я думала об этом. Их буквально втянули в преступление, шантажируя жизнью Гарри. Теперь, когда Ник умер, а Гарри должен всем подряд, Хейвуд и Трейнер вполне могут выкинуть белый флаг.

— Давая художникам деньги, контрабандисты сделали все возможное, чтобы те увязли по самую шею, — а друзья и не отказывались, как высоки бы ни были сначала их помыслы.

— А кто отказался бы в наше время? — парировала Мейси. — Нет, я понимаю, что тут и есть камень преткновения, но если они помогут вам в расследовании, и вы арестуете кого надо…

— Сделаю, что смогу, — вздохнул Стрэттон. Он пожал плечами, разглядывая собственные ладони, затем поднял глаза на Мейси. — А какая помощь требуется лично вам?

— Думаю, вам это тоже поможет, — загадочно ответила Мейси. — Только все должно остаться между нами.

Свенсон решил, что возводить леса для найденной картины удобнее всего в субботу, и Мейси собрала мужчин — и одну женщину, — которые должны были ей помочь. Хотя оригинальный план Ника так и не нашли, Мейси не хотела прибегать к помощи Дункана и Алекса, поэтому работами руководил Артур Левитт, показывая, на какой высоте должны быть подмостки, чтобы правильно развесить все части картины. После ее осмотра Мейси сумела нацарапать для помощников примерную разметку, но подробностями не поделилась даже со Свенсоном и Левиттом.

Свенсон, в свою очередь, подготовил обещанные письма: мол, «триптих» найден, и получатель приглашается на закрытый показ, который состоится на следующей неделе, после того как в воскресенье картина будет вывешена в галерее. Обещалось, что точную дату назовут в следующем письме. Подчеркивался необычный характер выставки, который, несомненно, будет правильно понят всеми, кто знал Ника, — галерея приняла решение почтить память художника, пригласив его друзей и близких. Письмо также уведомляло, что, согласно распоряжениям самого Николаса Бассингтон-Хоупа, на показе будут присутствовать представители ведущих лондонских музеев.

Мейси сама отнесла письма на почту. В субботу утром их получили все члены семьи Бассингтон-Хоуп, хотя сообразить, на какой адрес выслать приглашение для Гарри, оказалось не так-то легко. Кроме того, были подготовлены письма для Трейнера, Хейвуда и Кортмана, а также сделано все возможное, чтобы на подносе для завтрака, который субботним утром принесут Рэндольфу Брэдли, рядом с выпуском «Интернэшнл геральд трибюн» тоже лежал конверт.

Свенсон благородно взял на себя обязательства по финансированию как закрытого показа, так и дальнейшей выставки. Родственник Билли и Дорин впервые за месяц получил работу, а Эрика наняли в качестве водителя фургона, арендованного у Рега Мартина. Сандра помогла Мейси закупить гвозди, шурупы, крюки и блоки. План выходил на финишную прямую. Близилось воскресенье.

Когда Мейси, Билли, Эрик, Джим и Сандра пришли в галерею, рабочие доделывали конструкцию из деревянных подмостков, стоек и лестниц, необходимую для того, чтобы повесить творение Ника Бассингтон-Хоупа.

— Вполне достаточно, мистер Левитт. Дальше мы сами.

— Вот ключи, — кивнул Левитт.

— Спасибо.

Как только смотритель ушел, Билли удостоверился, что парадная дверь заперта, а задняя просто прикрыта. Эрик и Джим задернули тяжелые занавеси, чтобы задняя стена не была видна с улицы, а Мейси и Сандра расстелили на полу тяжелые хлопчатобумажные полотнища, какие обычно используют маляры.

— Разгружаем, мисс?

— Да, Билли.

Мейси и Сандра открыли принесенную с собой коробку и вытащили инструменты, необходимые для следующей части плана. Мужчины вернулись с шестью панелями, которые разложили на полотнищах, и пошли в фургон за остальным оборудованием. Женщины тем временем принялись за работу, надев халаты и повязав волосы платками.

Часа через три Мейси подняла глаза на Билли.

— Время запускать Стрэттона, мисс?

— Да. А потом поднимайся на лестницу.

— А вы тут как?

— Со мной все будет в порядке.

Спрятавшись за одной из перегородок, Мейси почувствовала, как у нее сосет под ложечкой. Всегда есть шанс на ошибку… Что ж, играть так играть.

В половине десятого по часам Мейси, которые она на секунду подсветила фонариком, с улицы послышался шум автомобильного мотора, потом скрежет дверной задвижки. Ловя каждый шорох, Мейси подняла голову. Послышались тяжелые шаги, словно человек, явившийся в галерею, тащил с собой какой-то груз. Шаги приближались, заскрипела внутренняя дверь. Пауза. Частое тяжелое дыхание, затем натужный стон, как будто пришедший поднимал что-то невероятно тяжелое.

Вздох облегчения. Металлический стук, эхом отозвавшийся по всей галерее. И запах. Мейси чуть не закашлялась. Керосин. Судя по шагам, человек быстро бегал туда-сюда; запах горючей жидкости распространялся под картинами. Леса могли вспыхнуть в любой момент, но Мейси не двигалась. Следовало дотерпеть, дотянуть до того момента, когда нежданный гость заговорит. Во всяком случае, она очень надеялась, что интуиция ее не подвела и он заговорит, обратится к Нику, словно тот присутствует здесь, в галерее. В конце концов, когда запах горючего стал уже невыносимым, раздался громкий ясный голос. Мейси стянула с головы платок и прижала к лицу.

— Как же так? Почему ты никогда не мог вовремя остановиться? А ведь я просил, умолял… Все сделал, чтобы тебя отговорить. Но ты просто не умел отступать, да, Ник?

Загрохотала канистра с остатками керосина, чпокнула, открываясь, вторая.

— Поверить не могу, что ты не стал меня слушать! Стоял здесь, не обращая на меня внимания. Я ведь не хотел, чтобы так вышло… Просто не мог допустить, чтобы ты ее обидел, это ведь твоя родная кровь…

Человек потряс канистру, застучали спички в коробке, который он, по-видимому, достал из кармана.

— Черт! — Судя по всему, спичка не зажглась, поджигатель попытался вытащить следующую и рассыпал весь коробок. — Черт тебя побери, Ник! Даже с того света ты пытаешься спасти это чудовище! Даже мертвого я не могу тебя остановить…

Мейси вышла из укрытия и окликнула человека, который пытался уничтожить главное творение своего любимого сына:

— Пирс…

Полуосвещенный фонарями с улицы, Пирс нахмурился, не понимая, что происходит.

— Какого дьявола…

Ждать было невозможно — риск был слишком велик.

— Билли, Стрэттон!

Галерея тут же ожила, ворвались люди Стрэттона с ведрами песка, Пирса мгновенно обыскали, изъяли все, чем можно было бы поджечь разлитый керосин.

— Он сам был виноват, слышите? Я не хотел, я…

— Расскажете в участке, сэр, — оборвал Стрэттон.

Он кивнул сержанту, тот завел руки старика за спину, щелкнули наручники, и убийцу Ника Бассингтон-Хоупа увели.

— Я хотела поговорить с ним!.. — Мейси огляделась. Полицейские уже вызвали пожарных, чтобы обезвредить галерею.

— Тут нельзя оставаться, мисс Доббс, слишком опасно. Разумеется, вам позволят поговорить с ним в месте заключения.

— Да, конечно, но еще мне нужно срочно позвонить Свенсону и убедиться, что галерея в безопасности. Боюсь, никто из нас не ожидал такого урона.

Стрэттон поднял глаза на картину.

— Честно говоря, жаль, что он не успел избавиться от этой мазни.

К ним присоединился Билли, уже переговоривший с полицейскими и пожарными.

— Вы об этом бесценном произведении искусства? — уточнила Мейси.

— О нем, а то как же.

Мейси возвела глаза к потолку.

— Будем считать, джентльмены, что мои эксперименты с красками помогли спасти прекрасную картину.

Все повернулись и посмотрели на шесть листов фанеры, загрунтованные Сандрой и расписанные Мейси.

— Слава Богу, он пришел без фонаря!

С тяжестью на сердце и во всем теле Мейси рано утром вернулась домой, в квартиру на Плимико. Пирс Бассингтон-Хоуп отчаянно верил, что один из его любимых детей услышит его мольбу не обижать другого. Отказ так разочаровал и обидел его, что он совершил непоправимое и стал невольным убийцей старшего сына. Жаль, что ему не пришло в голову то, о чем сразу подумала Мейси, — тот ребенок, о котором он больше всего пекся, был настолько силен духом, что выдержал бы любое изображение жизни и смерти, написанное его братом.

Глава 19

Словно бы сами ангелы решили расчистить небеса для Лиззи Бил — в день ее похорон сквозь туман пробилось низкое, но яркое зимнее солнце. Служба в маленькой церкви, закопченной от дыма и заросшей лишайником, тронула собравшихся. Казалось, все соседи вышли из дома, чтобы сказать последнее «прости» маленькой девочке с сияющей улыбкой. Родители, деля тяжесть утраты, внесли маленький белый гроб, на который, словно стараясь украсить его, садились снежинки.

Позже на кладбище Билли держался изо всех сил, Дорин припала к нему, боясь, что ноги у нее подломятся. А рядом, держа закутанного в одеяло ребенка, стояла Ада, словно пыталась облегчить сестринским теплом тоскливый холод проводов в последний путь. Другие родственники тоже столпились вокруг Билов, так что Мейси стояла поодаль, хотя Билли жестами подзывал ее поближе. Когда гроб начали опускать, Мейси прижала руку к губам, слушая, как священник, с мягкостью, которая могла быть рождена только внутренней силой, произносит: «…прах ты и в прах возвратишься…», а потом читает молитву.

Билли выступил вперед, чтобы кинуть горсть холодной глинистой земли. Он посмотрел на комок в своей руке, достал из петлицы розу и кинул в яму, которую вот-вот должны были забросать. И только когда цветок упал и остался лежать среди белых снежинок, бросил туда же землю, в знак прощания. Его жест повторила Дорин, а за ней и все остальные. Пропустив членов семьи Билов, к могиле медленно подошла Мейси, вспоминая, как мягкие кудряшки Лиззи щекотали ей подбородок, а маленькая ручонка крутила пуговицу. Она тоже набрала в ладонь горсть земли, которая с мягким стуком упала на крышку гроба, и пожелала Лиззи покоиться с Богом.

За день до похорон, перед тем как посетить Скотленд-Ярд, Мейси заехала к Джорджине Бассингтон-Хоуп и сообщила клиентке, что ее отец взят под стражу по подозрению в убийстве собственного сына.

— Я уверена, вы захотите с ним повидаться. Могу захватить вас с собой.

— Да-да, конечно. — Побледневшая Джорджина приложила руку ко лбу, будто не в силах сообразить, что ей делать дальше.

— Я возьму ваше пальто. — Мейси сделала знак экономке, которая принесла пальто, перчатки и сумку. — Может, вам нужно позвонить кому-то перед уходом?

— Да, наверное… Хотя нет, сперва повидаю отца. Нет смысла говорить с кем-то прежде, чем я увижу его и инспектора Стрэттона. Нолли из меня душу вынет, если я не доложу ей обо всем в подробностях. Не удивляюсь, что я стала журналистом — с такой-то сестрой! — Джорджина коротко хохотнула, затем посмотрела на Мейси. — Хорошенькую жизнь я устроила семье, ничего не скажешь. Надо было оставить все как есть.

Мейси молча открыла клиентке дверь и поддержала ее, когда они спускались по ступенькам к машине. Она ничего не сказала ей про поиск истины, про интуицию, заставившую ее искать помощи Мейси. Не время было говорить про внутренний голос, побуждающий нас следовать выбранному пути, даже когда мы знаем — пусть и не признаемся самим себе, — что этот путь может повергнуть в печаль тех, кого мы любим.

Войдя в комнату для свиданий Скотленд-Ярда, Джорджина буквально упала в объятия отца. Ее всхлипы смешались со всхлипами Пирса. Мейси повернулась, чтобы уйти, но услышала:

— Нет, пожалуйста, останьтесь!

Мейси взглянула на Стрэттона, стоявшего за спиной Пирса, тот кивнул. Усевшись рядом с Джорджиной — так близко, что видно было, как трясутся ее руки, — Мейси стала молча слушать. Пирс, откашливаясь и теребя седую шевелюру, вспоминал обстоятельства гибели сына.

— Я навестил Ника в его вагончике в начале ноября. Нам редко выпадала возможность поговорить наедине, как отцу с сыном. Знаешь ведь маму, вечно она хлопотала вокруг Ника, я и подойти-то к нему не успевал. — Он сглотнул, снова откашлялся. — Ник пошел к бочке наливать чайник, а я уселся и начал листать альбомы для этюдов — как всегда, завороженный талантом твоего брата. Я так им гордился…

Джорджина погладила отца, потом достала из кармана платок и промокнула глаза.

— Ник где-то замешкался, так что я продолжал любоваться набросками, готовый в любой момент вернуть альбомы на место — ты же помнишь, каким скрытным он был, мне не хотелось, чтобы он рассердился. А потом я наткнулся на… — Пирс прижал руку к груди, всхлипнул и закашлялся так сильно, что надсмотрщица вышла и вернулась со стаканом воды.

— Я сразу же понял, что на рисунке, ни минуты не сомневался. И потребовал от него объяснить, какого дьявола он вытворяет. Как ему такое в голову пришло, как мог мой сын вообще об этом подумать? А он ответил, что эта картина — кульминация всей его работы, и он не может кривить душой. Поверь, Джорджина, я молил его выбрать другую модель — незнакомого человека, — однако Ник отказался: мол, он хочет воспеть правду, он долго думал и пришел к выводу, что это единственно верное решение. Я пытался достучаться до него, но он лишь отмахнулся, заявив, что мои взгляды устарели, что я ничего не смыслю в современном искусстве, что мне пора на покой. — Пирс стиснул зубы, пытаясь удержать слезы. — Мой родной сын счел, что мне грош цена как художнику, он с презрением отверг мои мольбы! — Пирс протянул руки к дочке. — Ты же знаешь, Джорджи, каким несговорчивым он мог быть, каким упрямым!.. Я приезжал еще, через пару недель, просил его передумать, остановиться, быть… быть добрее. Тщетно.

Пирс отпил из стакана и принялся описывать последнюю попытку переубедить сына. Он пришел в галерею вечером, накануне открытия выставки, когда там уже никого не было, зная, что кроме него никому не известно содержание картины, и понимая, что его первоочередная задача — отговорить Ника. Войдя через главную дверь, которую забыл запереть Свенсон, Пирс увидел сына на подмостках и решил, что лучше будет не кричать снизу, а оказаться с ним на одном уровне — Мейси очень хорошо поняла это желание, хотя сам Пирс не мог объяснить, откуда оно взялось. Он поднялся на лестничную площадку и оттуда, проворный, несмотря на возраст, перелез на леса, желая еще раз поговорить с Ником и попытаться донести до него всю важность своей просьбы. Но тот лишь повернулся к отцу спиной, продолжая работать.

— Тем не менее, — всхлипывая, продолжал Пирс, — я успел заметить холодный и упрямый блеск в его глазах. Как можно вести себя настолько бездушно, думать не о людях, а только о своей работе? И я не сдержался…

Джорджина подала отцу чистый платок.

— Не знаю, как это вышло. — Он покачал головой. — Я просто ничего не соображал. Поднял руку и ударил его по щеке, а потом еще раз, тыльной стороной ладони. Ударил родного сына. — Пирс вновь схватился за грудь. — Подмостки затряслись, мы оба зашатались, еле удерживаясь на ногах, а потом… Ник выругался мне в лицо, и я окончательно потерял голову. Меня ослепил гнев. Ярость пронзила все тело, взорвалась перед глазами. Я снова почувствовал, как моя ладонь соприкасается со щекой Ника, а потом схватился за поручень, чтобы удержать равновесие. И тут Ник исчез. Все случилось внезапно. Секунду назад он был здесь, с ошарашенным лицом, — и вдруг пропал из виду. — Пирс посмотрел на Стрэттона. — До этого я ни разу не поднял руки ни на одного из своих детей, инспектор. Ни разу. — Он помолчал. — Ник свалился. Прежде чем он успел переступить ногами в поисках опоры, прежде чем я успел схватить его — перила проломились, и он упал. Я услышал жуткий, глухой стук, когда он ударился о каменный пол.

Пирс обвис, постанывая, словно теряя сознание. Констебль сделал шаг вперед, готовый поддержать его.

— Когда вы поняли, что ваш сын мертв, мистер Бассингтон-Хоуп? — осведомился Стрэттон, в тоне которого не было ни жалости, ни осуждения.

— Я все думал — он закричит, вскочит, начнет проклинать меня, на чем свет стоит за то, что я его ударил. Я даже хотел, чтобы он орал, ругался — все, что угодно, лишь бы не эта зловещая тишина.

— И вы ушли из галереи?

Пирс возмущенно поднял глаза.

— Нет-нет! Я бросился к Нику и… и понял, что он умирает. Жизнь утекала из его глаз. Я держал сына в объятиях, пока… пока его тело не остыло.

Пирс объяснил, что на рассвете он вдруг испугался, подумав о жене и остальных детях, о том, какие страдания доставит им весть о смерти Ника. Когда Стрэттон объявил, что свидание закончено, Пирс добавил:

— Он был моим сыном, инспектор. Моим сыном. И я любил его.

Последняя выставка Ника Бассингтон-Хоупа в галерее Свенсона состоялась в начале февраля 1931 года. Небольшая группа родных и друзей была приглашена на закрытый показ, ставший одновременно и вечером памяти художника, который, по словам открывшего выставку Свенсона, навсегда запомнится тем, что сумел воспеть как природу, так и людей. Посетители с удивлением увидели Пирса Бассингтон-Хоупа, помогавшего жене выйти из подъехавшей к галерее «инвикты». Когда гости собрались, Гарри Бассингтон-Хоуп — сперва словно примериваясь, а потом смело и уверенно поднял трубу и заиграл пронзительную мелодию, которую сочинил после того, как впервые увидел картину брата под названием «Нейтральная полоса».

Дункан и Квентин, стоявшие вместе, благодарно кивнули Мейси. Та практически выкупила их свободу, дав полное описание событий, свидетелем которых стала в Ромни, и подтвердив, что художники были всего лишь невольными пособниками в контрабанде алмазов. Алекс Кортман тоже пришел в галерею и присоединился к друзьям. Нашел глазами Мейси и поднял руку в приветствии, но тут же перевел взгляд на дверь, куда уже входил Рэндольф Брэдли. Его сияющий автомобиль «эмерикэн дюпон мерримак таун кар» привлек внимание всех прохожих. На Брэдли красовался элегантный английский костюм с двубортным пиджаком, и Нолли не смогла до конца скрыть осуждения во взгляде, который бросила на сестру, подставившую щеку для поцелуя. Труба Гарри пропела последнюю ноту, он отступил в сторону. По группе собравшихся прошел неясный шум и смолк, когда Стиг Свенсон поднялся по ступеням на небольшую кафедру. Рядом с кафедрой висел шнур; потянув за него, можно было раздвинуть тяжелый бордовый занавес, скрывающий «Нейтральную полосу».

Свенсон прижал к глазам белоснежный платок и обратился к гостям, которые вытянули шеи, чтобы лучше слышать.

— Спасибо всем, кто сегодня сюда пришел. Самые близкие, вы, конечно, не могли упустить возможности увидеть картину Ника «Нейтральная полоса» до того, как она станет доступна более широкой аудитории. Не секрет, что самым большим желанием Ника было преподнести работу в дар всему народу, и я горд сообщить, что мистер Рэндольф Брэдли благородно выкупил «Нейтральную полосу», чтобы передать ее в бессрочное владение Имперскому военному музею.

Раздались аплодисменты, Свенсон откашлялся и продолжил:

— Все мы знали Ника. Знали, что он мог ходить буквально по краю, считая, что с помощью своего таланта обязан донести до людей правду о том, что он видит и чувствует. Вы видели его ранние этюды, видели фламандские деревушки, роскошные пейзажи, фрески, работы невероятной сложности, каждая из которых отмечена невероятным чувством времени, места, проникнута мыслями автора о любви и ненависти, о войне и мире. С одной стороны, Ник был человеком своего века, с другой — поднялся над ним. Годы войны, с 1914 по 1918-й, дались ему нелегко. Эта работа, по-видимому, главная в его творчестве. Думаю, на большинство из вас она произведет неоднозначное впечатление. Будьте готовы к тому, что последнее послание Николаса Бассингтон-Хоупа разозлит, восхитит, расстроит вас, но не надейтесь, что оно оставит вас равнодушными.

Казалось, все в зале затаили дыхание, когда хозяин галереи потянул за шнур и отдернул занавес с картины, которую искали со дня смерти художника. Общий вздох сменился тишиной, и Мейси открыла глаза, потому что, когда Свенсон взялся за шнур, она не выдержала и зажмурилась. В зале стояло молчание. Мейси уже видела картину целиком, но и со второго взгляда она приковывала внимание, более того — по задумке художника, при каждом новом просмотре в глаза бросалась новая сцена, вызывающая новые чувства.

Та часть, что отбила у Билли желание смотреть другие, когда он открыл ее в хранилище, оказалась внизу. Каждое лицо на ней было выписано ясно и четко, художник достиг уровня старых мастеров, которых изучал в Брюгге и Генте. Три большие панели — вожделенный триптих — формировали следующий уровень, Ник придал им такую форму, что они напоминали витражное окно огромного собора. Вертикальная панель слева повторяла часть сцены с нижней панели, эмоции на лицах солдат были выписаны еще четче — страх, паника, решимость. А огромная и величественная центральная часть притягивала к себе взгляды всех собравшихся в галерее. Мейси казалось, что она сама попала в картину, что это ее ноги вязнут в кровавой грязи нейтральной полосы, а руки тянутся к упавшим раненым.

Изображение не требовало расшифровки. На передовой объявили о прекращении огня, и солдаты с обеих сторон бросились подбирать раненых, в то время как другие, вооруженные лопатами, хоронили убитых. Недавние противники действовали плечом к плечу и зачастую помогали друг другу предать тела земле. Им, измученным схваткой, надо было успеть закончить все до того, как орудия снова изготовятся к бою, и люди кинутся друг на друга, пытаясь убить первым. Ник Бассингтон-Хоуп запечатлел миг перемирия, миг, когда два пехотинца, англичанин и немец, подобрались каждый к своему мертвецу, рядом лежащих на земле. Измазанные в глине и крови, с измученными лицами, с глазами людей, заглянувших в ад, они поступили так, как подсказала им душа, — и вместо того чтобы вскинуть оружие, обнялись над трупами товарищей. Это мгновение и схватил Ник, так живо, словно использовал фотоаппарат, а не краски. Солдаты стояли на коленях, вцепившись друг в друга, словно, держа в объятиях другого человека, пытались удержаться за саму жизнь. В глазах, в открытых ртах, в искаженных лицах, в побелевших костяшках пальцев художник показал всю глубину горя и отчаяния, все осознание того, что солдат напротив — не только враг с оружием, но и просто человек, такой же, как ты. И каждый, кто знал семью Бассингтон-Хоуп, тотчас понял, что англичанин, обнявший немца, — не кто иной, как Годфри Грант.

Ноэль уже видела работу брата. Не дрогнув, рассмотрела она картину и тут же поняла, почему Пирс пытался защитить ее, свою старшую дочь. Мейси стояла рядом, пока глаза Ноэль перебегали с центральной панели на боковую, ту, где была рассказана правда о смерти ее мужа. Ник Бассингтон-Хоуп так и не смог признаться сестре, что ее супруг был замучен и убит своими, теми, с кем он служил бок о бок. Добряк Годфри, увидевший в чужом солдате не противника, а брата, вернулся в расположение британцев, чтобы встретить там либо молчание, либо насмешки. Люди, испуганные тем, что и во враге можно увидеть человека, предпочли увидеть врага в своем товарище. Годфри окончил жизнь с буквами НБД, вырезанными у него на теле. Неустойчивый боевой дух.

Кисть Ника рассказала историю, которую невозможно передать словами. На двух последних, треугольных, панелях, расположенных слева и справа так, что вместе вся картина образовывала прямоугольник, красовались дикие пейзажи, которые излечили душу художника. До окопов и колючей проволоки на земле зеленели поля и густые леса, и после битвы там вновь будет вольно расти трава, потому что земля принадлежит не людям, какие бы права те на нее ни предъявляли, — а лишь красоте и любви. Всегда нейтральная, всегда ничья.

Часть зрителей подошла поближе, чтобы рассмотреть детали, другие, включая Пирса и Эмму Бассингтон-Хоуп, отошли подальше, чтобы составить общее впечатление. Никто не разговаривал, не заводил дискуссий о глубине и цвете, о мазке или выборе оттенка. Мейси вспомнился ответ доктора Уикера, эксперта из галереи Тейт: «Когда картина талантлива, слова не нужны. Работа мастера легко пробивает барьеры, возведенные происхождением или образованием. Она поднимается над взглядами зрителя о том, что хорошо, что плохо, что дозволено и не дозволено в искусстве. Если художник достиг настоящего мастерства, его работы говорят сами за себя».

Мейси какое-то время постояла вместе со всеми, а потом уехала в контору — внести последние штрихи в завершающий доклад, который пойдет Джорджине Бассингтон-Хоуп вместе со счетом. У дверей стояли два полицейских в штатском, ожидая Пирса Бассингтон-Хоупа, чтобы отконвоировать его в камеру до суда по обвинению в непредумышленном убийстве. Хотя один из них держал наручники, он вряд ли собирался пускать их в ход. Шагая к машине по ночному холоду, Мейси осознала, что была рада уйти из галереи.

Позже, закончив доклад, Мейси спрятала заметки в папку, завязала шнурки и положила папку в ящик стола. Через несколько дней она их перечитает, поправит, если нужно, и подготовит счет. Образовавшееся время Мейси тратила на своеобразное подведение итогов — посещала места и людей, с которыми она столкнулась во время расследования. Этому методу она научилась у Мориса Бланша, и он служил ей верой и правдой, позволяя браться за следующее дело с новой энергией и прозорливостью.

Перед тем как уйти из конторы, Мейси написала благодарственное письмо матери Констанции в аббатство Кемден. Она выражала признательность за рекомендацию, приведшую к ней Джорджину, и кратко отчитывалась об исходе дела. Бассингтон-Хоупы переживали нелегкие времена: шок, горе, сожаление, злость, сочувствие. Доставалось как Пирсу, так и Нику, в семье чередовались ссоры и примирения, создавались и тут же разрушались альянсы, однако семейство дружно встало на защиту своего главы, хотя не все пока смогли до конца его простить. Суд неожиданно сплотил Ноэль и Джорджину, которые стали понимать друг друга лучше, чем раньше. Мейси предположила, что Джорджина вскоре навестит мать Констанцию, и добавила, что и сама была рада бы заехать, как только представится случай.

Домой она ехала не спеша, соблюдая осторожность, — город опять укутал смог. Проезжая мимо вокзала Виктория, Мейси, повинуясь внезапному порыву, повернула к Белгравии и вскоре остановилась у дома номер 15, Эбури-плейс. В зданиях по обе стороны от дома Комптонов кипела жизнь — в окнах горел свет, хлопали двери, впуская и выпуская слуг и гостей. А дом, что когда-то приютил ее, напоминал пожилую даму, которая рано отходит ко сну, ибо для нее и короткий день долог. Ни освещенных окон, ни каких-либо других признаков жизни. Однако Мейси, даже не закрывая глаз, слышала голоса, которые звучали тут, когда она была девчонкой, — ворчание Инид, заметившей, что Джеймс, приехавший в Англию перед уходом на войну, таскает печенье, голоса миссис Кроуфорд, мистера Картера — и тех, кто пришел в дом после них, когда Мейси вернулась, чтобы жить наверху. Ей подумалось, что все это похоже на ее собственное подведение итогов — разве не проверяет она каждую комнату, прежде чем запереть дверь, не выглядывает из окна, чтобы напоследок насладиться видом? И разве не напоминает каждый новый случай, возбуждающий ее интерес, нынешнюю квартиру в Плимико? Мейси улыбнулась, бросила последний взгляд на дом, завела мотор и поехала в свою новую обитель.

На следующий день Мейси прокатилась в Дандженесс и не таясь поставила машину возле вагончиков, один из которых служил домом Николасу Бассингтон-Хоупу. Около него уже появилась вывеска «ПРОДАЕТСЯ», приколоченная к вбитому в землю столбику. Мейси обошла вокруг вагончика и, козырьком прижав ладони ко лбу, заглянула в окно. Внутри осталось немного мебели — хватит на первое время тому, кто захочет поселиться в этом продуваемом всеми ветрами, но все-таки уютном жилище.

Сияло солнце, но воздух был морозным, и Мейси, зная, что ей предстоит прогулка по берегу, оделась потеплее: шерстяное пальто, плотная юбка, ботинки и перчатки. Выйдя из-за вагончика на открытое пространство, она подняла воротник и мимо вытащенных на берег лодок зашагала к маяку, слушая, как похрустывает под ногами галька. Пустые неводы были сложены аккуратными стопками, чайки кружили над рыбаками, которые чистили рыбу и чинили сети. Прищурившись и чувствуя, как щеки пощипывает соленый ветер, Мейси радовалась морю и прогулке, радовалась, что приехала сюда, на границу земли и воды. Как там сказала Присцилла всего несколько месяцев назад?.. А, что она вечно рыщет по берегу, пытаясь отыскать сокровища в грязи. Что ж, так оно и есть, хотя Темза отсюда довольно далеко. Мейси остановилась у самой кромки воды, так что волны, набегающие на берег, почти касались ее обуви.

Вот оно — начало, и вот он — конец. За это ей и нравятся места, где вода встречается с сушей: они всегда обещают новое, свежее, уверяют, что любые страдания не навсегда, и за ними обязательно начнется что-то еще.

Въезжая в Гастингс, Мейси понимала, что может наткнуться на Дина, но ей было очень важно попрощаться с этим городом. Ехать на приметной «эм-джи» по улице, где жил Эндрю, она, впрочем, не рискнула — припарковалась у волнореза и дальше пошла пешком. Поглазела на туристов, выпила чашку крепкого чаю, поданного ей женой рыбака в прибрежном киоске. И уже повернувшись, чтобы возвращаться к машине, увидела их — пару, спешившую к канатной дороге. Они бежали, хохоча, держась за руки. И хотя горло у Мейси перехватило, вид Эндрю с другой женщиной, женщиной, которая совершенно свободно болтала и смеялась с ним, не поверг ее в тоску. Видя, что они замечают только друг друга, Мейси, проследив, как кабинка фуникулера поднялась на самый верх, шепнула: «Прощай» — и медленно пошла назад к волнорезу.

Мейси проехала Уинчелси, Рай и вскоре оказалась неподалеку от Тентердена, но не заехала, а просто сбросила скорость, проезжая мимо ворот в усадьбу. Сейчас вся семья залечивает раны, нанесенные «Нейтральной полосой», да и Пирс не скоро появится дома. Впечатление такое, что Ник по-прежнему жив, настолько он влияет на жизнь родных через свои картины. Мейси заглянула за ворота и подумала, что однажды она, быть может, снова навестит этот дом вместе с Джорджиной. А возможно, ее пригласят и одну, на субботний чай, заманят в паутину Бассингтон-Хоупов, благодаря которой в ее душе зажглось что-то новое. Если сравнить душу с комнатой, в одном из ее углов, доселе темном, теперь светится огонек. Мейси приобрела тут нечто нематериальное, ее подкупило общение с людьми, считающими нормальным рисовать на стенах деревья, — возможно, свободу идти намеченным путем и в любом жизненном повороте видеть не столько риск, сколько новые возможности.

Ночь в отцовском доме стала приятной передышкой после напряжения последних дней. Помня, что отец беспокоится о ее здоровье, подорванном недавним срывом, Мейси весь вечер поддерживала легкий, ничего не значащий разговор — о лошадях, которые вот-вот должны были ожеребиться, о закрытии дома Комптонов в Лондоне. Плотно поужинав кроличьим рагу с клецками и собрав подливку свежим хрустящим хлебом, они уселись у камина, где Фрэнки задремал, а на Мейси навалилась такая усталость, что вскоре и она последовала его примеру, только после полуночи смутно ощутив, как отец потушил лампы и укутал ее пуховым одеялом.

На следующее утро Мейси выехала рано и направилась прямо в контору, где перечитала окончательный отчет для Джорджины. Билли оставил ей записку с перечнем дел, которые необходимо было закончить до конца дня — в основном по менее срочным и потому отложенным расследованиям.

Для семьи Билов похороны стали своеобразной точкой отсчета. У Джима появились подработки — не постоянные, день там, день сям, — но деньги платили, и это была существенная прибавка к жалованью Билли. Пошли разговоры о том, что гости могут даже вернуться в Сассекс, так как убедились, что в столице, увы, ничем не лучше. Билли с Дорин тоже не бросили мыслей о том, чтобы покинуть Ист-Энд, да и вообще Лондон.

— А как всерьез задумаешься, то вроде и грустно, тут же мои корни, — разводил руками Билли. — Дорин, правда, не отсюда, ей не жаль. В общем, решаем, не рвануть ли нам через океан, как только денег подкопим. Как считаете, мисс?

— Я считаю, Билли, что в нужный момент сердце подскажет. Суждено вам уехать — уедете. По-моему, если ты всерьез настроишься на то, что твои дети достойны лучшей жизни, и не дашь сбить себя с этой мысли, то в нужный момент перед тобой обязательно откроются новые возможности. И тогда ты легко примешь решение, каким бы оно ни было.

— Как-то все это… рискованно. Нет?

— А разве не рискует тот, кто сидит на месте?

Эпилог

В следующий раз Мейси встретилась с Джорджиной только в конце февраля. Подъехав к дому, она с удивлением увидела возле него мотоцикл Ника с притороченными сумками.

Ожидая, пока хозяйке доложат, что к ней пришла гостья, Мейси услышала звук, который невозможно было спутать ни с чем иным — стрекот пишущей машинки. Судя по всему, у журналистки был насыщенный день. Экономка вышла из кабинета и жестом пригласила туда Мейси. Уставленная книгами комната напоминала улей, настолько энергично, как пчела, работала в ней Джорджина. Мейси тихо вошла, Джорджина просительно повернулась к ней:

— Одну секунду, буквально одну секунду — мне только закончить мысль…

В конце концов она выдернула из машинки лист бумаги и добавила его к стопке, уже лежащей на столе.

— Ну, как поживаете? — Джорджина взяла Мейси за руку. — Пойдемте, посидим у огня.

Они уселись в кресла у ярко горящего камина.

— Я-то хорошо, а вот вы как?

Откинув назад медную гриву, Джорджина закрутила волосы в узел на затылке и заколола его карандашом.

— Честно говоря, сперва я боялась, что уже никогда не выберусь из ямы, в которую сама себя загнала. Жуткие, просто жуткие результаты расследования — не думайте, я вас не виню! — довели меня до того, что я хотела последовать примеру Ника и уехать как можно дальше, в Америку или еще куда.

Лицо Мейси, по-видимому, отразило ее мысли, потому что Джорджина воскликнула:

— Вы прямо как Нолли! Так вот, можете радоваться — с Рэндольфом Брэдли покончено. Порвала с ним буквально за минуту. Кстати, Пирс возвращается домой через несколько месяцев. Учитывая, что убийство было совершено по неосторожности, плюс возраст и обстоятельства, к осени его должны выпустить.

— Я рада. А остальные? Пришли в себя? Как Эмма и Ноэль?

Джорджина вздохнула.

— Как сказать? Потихоньку. Собираем себя по кускам, сами понимаете. Что делать — Рим не сразу строился. Нолли, конечно, огромная поддержка для всех, краеугольный камень. С Эммой и Пирсом просто творит чудеса. Да и со мной. Даже Гарри призвала к порядку.

— Поговорим и о Гарри, а пока скажите, как она сама?

Джорджина долго молчала, глядя в огонь словно в поисках ответа.

— Пирс единственный из нас понимал — понимал всерьез, на самом деле, — что броня из твида — единственное, что стоит между Нолли и тем горем, которое обрушилось на нее, когда погиб Годфри. Когда она заводила речи о его геройской смерти, она пыталась убедить в первую очередь себя, а мы, как я вижу теперь, толком об этом не догадывались. Так удобно было считать, что с Нолли всегда все в порядке… — Джорджина снова вздохнула. — Пирс не учел, что Нолли крепче всех нас, когда дело доходит до правды, пусть и жестокой. Да, картина потрясла и удручила ее, но мне показалось, что в глубине души она тут же поняла, почему Ник выбрал именно Годфри. Знаете, всегда считалось, что мы с Ником очень близки. Так и было, мы ведь близнецы, а Нолли — старшая, словно еще одна мама. Она выхаживала Ника, когда он вернулся домой раненым, и хотя могла сколько угодно нудеть и ругаться по поводу его работы, всегда в итоге понимала и принимала ее.

— Да, я заметила.

— А теперь она и волнуется, и радуется по поводу того, что Гарри взялся за ум.

— Каким же образом?

Мейси чувствовала, как ее согревает тепло беседы и неожиданно бодрое и жизнерадостное настроение Джорджины.

— Не поверите — поступил в оркестр, развлекающий пассажиров на корабле, идущем из Саутгемптона в Нью-Йорк. — Джорджина пожала плечами. — Надеюсь, музыкантов не допустят к игорным столам. Представляете, заявил, что подумывает остаться в Нью-Йорке — ведь оттуда родом его музыка, значит, там его место.

— Пошел по стопам брата?

— Да, Ник нашел вдохновение именно там; возможно, то же ждет и Гарри.

— А вы, Джорджина? — Мейси кивнула в сторону машинки. — Вы, похоже, поймали свою музу?

— Моя муза — это Ник. Идемте, покажу!

Они вернулись к столу. Джорджина взяла пачку больших черно-белых эскизов, которые лежали так, чтобы она могла смотреть на них, печатая статью.

— О Боже…

— Всего-навсего наброски, но до чего талантливо, верно? Насколько детально! Вполне годится для выставки.

Мейси кивнула, поворачивая настольную лампу, чтобы лучше видеть рисунки. Ник запечатлел повседневную жизнь тех, кому не на что было надеяться. Грязные уличные мальчишки, очереди из мужчин, ожидающих хоть какой-то работы, женщины, пытающиеся выстирать белье в ледяной воде уличной колонки… — с черно-белых рисунков Ника смотрели забытые, брошенные на произвол судьбы лондонцы.

— Прямо как фотографии Фрэнка Херли[35], а не рисунки художника.

— Точно, — кивнула раскрасневшаяся Джорджина.

Мейси подняла на нее глаза.

— И в чем они вам помогают?

Джорджина заговорила, быстро и возбужденно:

— Когда вы отдали мне ключи от хранилища, я сходила туда одна, посмотреть. Там и нашла эти наброски. Сидела и ревела над ними — не только потому, что их рисовал Ник, по которому я по-прежнему очень скучаю, но и просто из-за того, что на них нарисовано. Вы были правы, Мейси, это тоже война, это поле боя, и я хочу чем-нибудь помочь. У меня только одно оружие — слово. Я чуть-чуть рисую, но в основном действую вот этим. — Она выдернула из прически карандаш и продемонстрировала Мейси, словно подкрепляя свои слова. Освободившиеся волосы волной упали на плечи. — Вот мой план — и заметьте, я не только договорилась со Стигом о выставке, но и заключила контракт с издателем! — Джорджина разложила рисунки на столе. — В каждом из них — некая история, некий персонаж, о жизни которого интересно будет узнать читателям, во всяком случае, я сделаю так, чтобы им было интересно! И это еще не все. — Увлекаясь, она говорила все быстрее и быстрее. — Тут в основном Лондон и немножко Кента, Ник мало что успел. А я поеду по всей Британии, от Лондона до Бирмингема, Ньюкасла, Лидса, Шеффилда и дальше — в Шотландию, расскажу всем, что творится там начиная с 1929-го, что происходит теперь. Нет времени ждать, пока чертов Мосли пробьется в короли — или куда он там метит — и спасет всех и каждого!

— Это потому вы порвали с Брэдли? — решилась на бесцеремонный вопрос Мейси.

Джорджина пожала плечами.

— Наш роман кончился, едва начавшись. Сказать по правде, меня мало что всерьез волновало со времен войны — тут вы попали в точку. — Поглаживая рисунки, Джорджина пристально вглядывалась в окно, словно всматриваясь в прошлое. — На фронте я лезла в самые опасные места, рисковала, конечно, зато здесь, — она похлопала себя чуть повыше пряжки ремня, — было такое чувство, что все правильно, пусть меня могут убить, но игра стоит свеч. После войны мне недоставало этого чувства, наверное, я попыталась вернуть его, закрутив роман. Ничего не вышло. — Она пожала плечами. — Конечно, это тоже риск, и волнение — он ведь женат, да и его интерес ко мне был приятен, однако меня не покидало ощущение, что все это какая-то фальшивка. Пустая, ничего не значащая связь. В ней не было… правды, не было ничего, ради чего стоило бы играть, рисковать. Понимаете?

— Да-да, понимаю.

— Теперь, занявшись работой, да еще с помощью рисунков Ника, я вновь обрела внутренний голос, который твердит: «Все правильно. Не бросай, оно того стоит». Да я и сама чувствую, что передо мной новый шанс, новое приключение, достойный вызов.

Мейси кивала и улыбалась, поощряя Джорджину, всем своим видом показывая, что она одобряет задуманное ею путешествие и будет рада пожелать ей доброго пути. Затем, вручив клиентке отчет, она собралась было дальше, когда Джорджина взяла ее за руку.

— Я для вас кое-что приготовила. Считайте это подарком от Ника. — Она подала Мейси перевязанный бечевкой сверток в коричневой бумаге. — Призов за правильную догадку не будет, это картина. Мне кажется, вы найдете ее необычной.

— Картина? Мне?

— Да, я нашла ее в хранилище. Акварель. Удивительно, что Ник написал к ней пояснение, которое напомнило мне о вас, а так как вы говорили, что стены вашей новой квартиры пусты, я отдала ее в мастерскую вставить в раму. Не понравится — можете просто выбросить.

Мейси открыла дверь в квартиру и крикнула:

— Есть кто дома?

Из боковой комнаты выглянула Сандра с тряпкой в руках.

— Наводишь порядок?

— Да, мисс. Не могу сказать, как я вам благодарна. Надеюсь, я не очень помешаю.

— Нисколько. Не селить же тебя в гостиницу до свадьбы, она ведь только в июне.

Сандра улыбнулась.

— Зайдите, я вам все покажу. Эрик помог мне привезти кровать и столик. Купили дешево, на распродаже.

Мейси заглянула в комнату, стараниями новой квартирантки и впрямь ставшую довольно уютной.

— А еще после работы в магазине я хочу ходить на вечерние курсы и учиться печатать. Ведь машинистка — хорошая профессия? Вот прямо сейчас побегу записываться.

— Беги, Сандра. До встречи.

Мейси улыбнулась, глядя, как девушка натянула пальто, шапочку и выскочила за дверь. Хотя сперва она колебалась, стоит ли предлагать Сандре пожить у нее до свадьбы, но в конце концов решила протянуть руку помощи, как протянули когда-то ей. А поскольку раз уж везет — так во всем, Сандра тут же нашла работу в магазине готового платья.

Повесив картину над камином, Мейси подтащила к нему одно из кресел и уселась перед огнем. Попивая чай из жестяной кружки, она прочла приписку, сделанную Ником Бассингтон-Хоупом к акварели, которую он закончил год назад:

Зима, но по ощущениям — первый день весны. Сияет солнце, все вокруг готово к возрождению. Я только что вернулся из Лидда, где и наткнулся на сюжет для этой картинки. Несмотря на сильный холод, по берегу гуляла женщина. Остановившись, она загляделась на Ла-Манш так, будто вглядывалась в будущее. Не могу объяснить почему, но мне показалось, что она стоит на пороге чего-то нового, свежего, оставляя прошлое за спиной. И ощутив то же самое в весеннем воздухе, я бегом кинулся в дом и принялся за работу.

Мейси гадала, кого же Ник встретил в тот день, потому что будто это ее, Мейси, сфотографировали во время прогулки по берегу моря в Дандженессе. Она допила чай и еще посидела в кресле, разглядывая акварель и думая о человеке, который сумел так четко поймать миг раздумья. Перечитала описание, закрыла глаза. «Все вокруг готово к возрождению». За зимой приходит весна, земля покрывается новой зеленью после войны, после смерти одного ребенка рождается другой. Время идти вперед, время вновь танцевать с жизнью.

Выражение признательности

Как обычно — огромное спасибо моей приятельнице и помощнице Холли Роуз, которая побуждает меня писать, ободряет и поддерживает. Да здравствует твой желтый маркер, Хол, где бы мы с Мейси без него были? Благодарю Тони Броадбента за чудесные беседы о «старом Лондоне», за материалы, благодаря которым мне удалось вдохнуть жизнь во время и место, где живет Мейси, — книжная полка моя преисполнена[36]! И спасибо моему Главному Исследователю (он знает, о ком идет речь), что таскает мне золотые самородки, историческое значение которых трудно переоценить.

Имперский военный музей манил меня с детства и продолжает вдохновлять и удивлять до сих пор, особенно когда я пользуюсь архивом и библиотекой, где отзывчивые и благожелательные служащие без проблем находят нужную книгу или письмо, помогающие лучше понять, что творилось во времена Первой мировой и сразу после нее.

Ипр, Бельгия, — воздаю должное вашей работе по организации выставки «На полях Фландрии» в музее Клот-Холл. Это необыкновенное здание — точная копия средневекового строения, разрушенного во время войны. Местные умельцы постарались воссоздать город таким, каким он был ранее. Именно на выставке я впервые прочитала цитату из Пола Нэша, ставшую эпиграфом этой книги. После того как я три дня бродила по местам битв при Сомме и Ипре, его слова глубоко тронули меня, равно как и все, что я там увидела.

Моему агенту, Эми Реннерт, с любовью и благодарностью за невероятный сплав знаний, умений и доброжелательности. Моим редакторам, Дженнифер Барт из Нью-Йорка и Ане Сироте из Лондона — спасибо за искусное и бережное редактирование, за интуицию и точное понимание того, что я хотела сказать.

Благодарю свою семью — за все. Мужа, Джона Моррела, брата Джона и невестку Анджелу, моих замечательных родителей, Альберта и Джойс Уинспир, которые ездили со мной в Дандженесс и бродили по галечному берегу в холодный ветреный день, пока я делала заметки к книге, — ведь именно это и зовется поддержкой!

ЗОЛОТОЙ ВЕК АНГЛИЙСКОГО ДЕТЕКТИВА

Покойная леди Агнес Лоутон так и не смогла поверить, что ее сын Ральф, военный летчик, погиб на полях Первой мировой.

И теперь ее муж, которому необходимо выполнить последнюю волю жены, просит Мейси отправиться во Францию и найти доказательства смерти Ральфа.

Мейси начинает расследование и оказывается в запутанном лабиринте опасных тайн прошлого…

Полиция считает, что смерть скандального художника Ника Бассингтон-Хоупа — результат несчастного случая. Однако его сестра убеждена: Ника убили. Она просит о помощи Мейси, и расследование затягивает детектива все глубже в страсти и интриги мира искусства…

Вы любите книги Ф.Д. Джеймс? Тогда вы полюбите детективы Жаклин Уинспир!

«Boston Globe»

www.ast.ru

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Одно из презрительных прозвищ, которые во время Второй мировой войны британцы дали немцам. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Ах, прошу прощения, мадемуазель! Извините, пожалуйста (фр.).

3

Кофе с молоком, пожалуйста (фр.).

4

Большое спасибо (фр.).

5

Свершившийся факт (фр.).

6

Монмартр, пожалуйста. Гостиница «Адриенн» (фр.).

7

Прошу внимания! (фр.).

8

Здравствуйте, мадемуазель (фр.).

9

А, хорошо (фр.).

10

Секундочку (фр.).

11

Вот! (фр.).

12

Завтрак (фр.).

13

Закрыто (фр.).

14

Колбаса (фр.).

15

Минуточку! (фр.).

16

Филипп! Сюда! Скорее! (фр.).

17

Бабушка (фр.).

18

Здесь: очень приятно (фр.).

19

В отпуске (фр.).

20

Англия (фр.).

21

Принцесса Мария (1897–1965) — член британской королевской семьи, дочь короля Георга V. В 1914 году стала учредителем «Фонда рождественских подарков», разославшего более 100 тысяч посылок британским военнослужащим на фронтах Первой мировой войны.

22

День подписания Компьенского перемирия (11 ноября 1918), положившего конец военным действиям Первой мировой войны.

23

Церемониальный головной убор, квадрат черной ткани, накрывающий голову. Английские судьи надевают его, вынося смертный приговор (до фактической отмены смертной казни в 1969 году) или в особо торжественных случаях.

24

Крупнейший британский жесткий дирижабль, построенный в 1929 году. Потерпел крушение 5 октября 1930 года, выполняя первый межконтинентальный перелет из Кардингтона в Карачи.

25

Английский писатель и исследователь паранормальных явлений. Приобрел известность как разоблачитель лжемедиумов.

26

Ирландский медиум и парапсихолог.

27

Закон о колдовстве, принятый в 1735 году, гласил, что лица, претендующие на обладание магической силой или занимающиеся колдовством, могут быть оштрафованы или заключены в тюрьму сроком на один год. Закон отменен в 1951 году.

28

Лоуренс Биньон (1869–1943), «Павшим» (пер. А. Карабанова).

29

Термин часто употребляется для обозначения людей, защищающих позицию, которой сами не придерживаются.

30

Художественное училище при Лондонском университете.

31

В Средние века область на северо-западе Европы, на территории современных Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и части северо-восточной Франции.

32

Джеймс Джойс. Портрет художника в юности. Глава 4. Перевод М. Богословской-Бобровой.

33

Отделение департамента уголовного розыска, которое задействуют в особо важных и экстренных случаях.

34

Создан в 1859 г. большей частью из людей искусства — художников, скульпторов, архитекторов.

35

Австралийский фотограф и путешественник.

36

Автор переиначивает слова Библии «чаша моя преисполнена», Псалтирь, глава 23.

Content

ЖАКЛИН УИНСПИР
ПРОСТИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ
ВЕСТНИК ИСТИНЫ

ЖАКЛИН УИНСПИР
ПРОСТИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ
ВЕСТНИК ИСТИНЫ

ПРОСТИТЕЛЬНАЯ ЛОЖЬ

Часть первая Лондон Сентябрь 1930 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая Франция Сентябрь 1930 года

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть третья Англия Конец сентября — октябрь 1930 года

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Выражение признательности

ВЕСТНИК ИСТИНЫ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Выражение признательности

Примечания