Дечко Марина Владимировна

Ярослава. Знахарка

Ярослава. Знахарка

Часть 1. Светломесто.

Именем Сварога-Отца, Небесного Кузнеца,

Именем Даждьбога, Трисветлого Солнца,

Именем Перуна Громовержца. Заклинаю.

Да будет так, как речено! Гой!

Пролог.

Весенняя ночь таяла.

Зарница, занявшаяся всего с полгодины назад, пылала во весь небосвод. Алела, распускаясь подобно купальскому первоцвету. И все так же торопила: часу немного.

Высокий терем о просторной горнице раскрывал резные ставни. И в них, ставнях этих, с зарею пробирались первые лучи солнца. Скользили по широким лавкам, густо украшенным шитьем обережным, да осторожно касались ложа. Ластились.

- Гляди, - тот, что держал солнечный блик, был нарочито весел, - помнишь сказ старый? Будто бы кто поймает первый луч солнца...

- ...и сам день оседлает, - закончил тонкий голос. Нежный. - Помню. Мне все матка так говорила...

- А он ведь мне сгодится, - снова улыбался полюбок, пуская меж пальцев тепло новой зари. - Потому как день этот - особый.

Та, что голосом нежным владеет, молчит. И лицо ее, до того спокойное, покрывается тенью. Она знает и о дне этом, долгожданном, и о том, что не сказано. Боится. Разумеет: зарница эта - лишь начало всего. А ей так хочется, чтобы час остановился в светлой горнице, где на весь мир - одни они.

Но час торопится, озаряя пространство золотистыми всполохами. И тогда она вздыхает. С Симарглом не договориться о земном...

Она прикрывает наготу девичьего тела тяжелым покрывалом, что украшено шитьем из нитей живых. И оставляет на полюбке вытканный знак, который вышивала для него:

- Бережа, - диковинный символ словно бы напитывается алыми лучами, становясь теплее. И та, что лежит нагой в его объятьях, теснее жмется к телу. Вглядывается в темного колеру глаза, касаясь нежно губ:

- Ночь уходит. И мне пора...

- Не торопись, - шепот-касание, - мы ж сговорены...

- Тайно, - противится девка, - не перед людьми.

- Перед богами старыми важнее! - Нареченный приподнимается на локте, осторожно снимая русую прядь со щеки. И тут же целует. В губы. - Людей обмануть можно, небожителей - нет.

- Тише! - Девка вскакивает и оборачивается по сторонам. - Вдруг услышит!

- Мы далеко, на околице. В тереме. Мореный дуб тяжел, и стены из него прочны. Мужик, что ставил избу, все рунами дерево живое обкладывал. Говорил, чары охоронные таятся по углам. Сохранят от глаза дурного, силу заняв у самих богов старых. Укроют...

- Услышит! - Не соглашается девка. - И покарает! - Ладонь касается осторожно щеки нареченного, проводя тонкими пальцами по скуле. И обратно. Снова, снова, снова... Остановиться бы. - Ты и так не в почете! И, верно, если прознает, что не к одиному богу в храмы ходишь, но к старым... Да и о другом...

Она боится сказать в голос все, что тревожит душу. И успокаивается, понимая: меж ними слова уж не нужны.

- Друг знает. Он и сам к старым ходил.

- Верно, ходил. А нынче?

Вздох-молчание. И оба разумеют: нынче все по-другому. Потому как если о небожителях забыть, то, быть может, и они забудут о детях своих. А если так...

- Не думай, - просит нареченный. Обнимает.

Касается нежно родимого пятна, что у самой шеи. Поднимается выше. Снова к губам. И тогда зарница блекнет под напором чувства, потому как ни она, ни та, кого так боятся полюбки, не властны над ними.

И всеж-таки час останавливается, покорный воле людской. И лишь они - двое, - существуют друг подле друга. Нареченный шепчет:

- Ты должна уйти. Ненадолго. До дня, как все скончится. С батькой твоим я поговорил. Отпустит. И искать не станет, пока сама не найдешь. Ты же - девкой простой в села просись. Не говори никому, откуда. Марой зовись. Не раскрывай людям имени другого, перед небожителями данного. И про род свой молчи. Про отца, воеводство. Жди. А с первыми вестями определяйся. Коль удастся мне задуманное - воротись. Этим же летом шлюб справим. Если ж погибну...

- Тише! - Пугается та, что Марой зваться станет. - Тише!

- Я не боюсь ее! И ты не бойся!

- Не ее страшусь, - Девка зябко ежится под периной, сильнее прижимаясь к крепкому телу. - Отец вспоминал, будто бы говор людской долетает до самих Чертогов Небесных. Что даже там, свергнутые с Лесного Княжества, небожители слово человечье чуют. Они повсюду. В самой земле. И небе. И всякой плоти. А коль так, не хочу, чтобы слышали о погибели твоей...

- Старые боги справедливы, - шепчет ей полюбок. - И, коль заберут жизнь мою в уплату, то и задуманное воротят. Кровь тому залогом.

Он вкладывает в руку Мары небольшую связку с иглой тонкой, измазанной бурой уже краской. Говорит:

- Если не вернусь, ты знаешь, что делать. Кровь с кровью связать, богам старым на души указывая. Обещать...

- Не отдам тебя! - Вскрикивает девка, позволяя упавшей слезе остаться на губах родных. - Во мне дитя. Кто ж вырастит малечу?

- Я выращу, - успокаивает ее нареченный, нежно проводя ладонью по волосам. - Как все скончится...

Он верит словам своим, оттого и глядит прямо, не скрываясь. И вера эта передается Маре. Успокаивает. И тогда оба они снова забывают о тревогах, что таятся по-за дверью дубовой.

А с рассветом Мара уходит.

Глава 1.

В Небесном Чертоге догорала тонкая лучина.

Чадила, сыпала злую искру и затихала. Шипела час от часу.

Тяжелые отблески падали на сводчатые стены, а те сбегали под самый кров.

И тени плясали. Под вой ветра и крики ледяной стужи, под треск последней искры.

В узком круге блеклого огня сновали руки - торопились. Шершавая нить оплетала узлы суставов, обращаясь новой строчкой полотна. Пальцы подхватывали деревянную дощечку, вплетали ту в узор, и снова цеплялись за нить...

Ровница знаком - петлей наговор...

И полотно в руках Пряхи выходило дивным: разноколерным, цветастым. С дощечками-рунами, бренчащими друг о друга. С узлами колючими, норовившими выскользнуть из-под натруженных пальцев. С диковинным орнаментом. Знать, на счастье ручник пойдет...

Червонная лента плела узор. Он жег пальцы колючим огнем и сдерживал лучину, готовую вот-вот погаснуть.

Последняя холстина в самый короткий день уходящей зимы. И света бы хватило...

Пряха скоро глянула на витую корзину, что стояла в углу неподалеку, и заторопилась. В той плетенке, подрагивая меж тонких зеленых листьев, инеем исходил квелый огонек...

Душа людская родится...

И часу хватает, да только работы - непочатый край.

Медлить с ровницей нельзя. Как и с наговором.

Слово за слово, узел за узел.

И сила льется из-под крючковатых пальцев, сверкая в сумраке горницы тысячей звезд. Слово звучит...

И огонек души разгорается все ярче. Сияет, искрится. Того и гляди, листья вспыхнут. А за ними и стебель не удержит душу горячую.

Дитя крепкое.

И, знать, роженица в полную силу вошла. Воет не своим голосом. На лавке мечется, в муках маясь. Богам молитву кричит. И потуги крутят утробу так, что знахарка едва поспевает холстины менять, да руками головку малечи удерживать - не время пока.

А молодица уж тихо стонет, родильную мощь растеряв. Вон, только хрипы ее до Чертогов долетают.

И пальцы Пряхи несутся по полотну что ошалелые: девку жалко - не протянет долго она. И поспеть бы поскорее душу в ручничок судьбоносный завернуть. А там и дитя матке явится.

Только прясть полотно тяжко. Краски, руны - все соткать, вывязать наговором. Окрестить словом, жизнь вдохнуть. Прогнать от ниток злой ветер, чтоб не спутал чего, да изморозь смахнуть.

Судьбу выткать.

А потом и ее, судьбу эту, сплести с другими. Да не просто свести людей друг с другом...

Негоже одному дать и алтынов, и счастья, и любви.

Негоже...

Только ниток красных да зеленых на всех не хватит. Вот уж и лазурь кончается. Смоляных одних - целый клубок, да руны остались...

Пряха зачерпнула тонкими пальцами целую горсть. Какую в полотно впряжет - такой и судьбе бывать.

Дощечка, осененная рунным знаком, осела на цветастой холстине, и воздух горницы - студеный, колючий, - задрожал.

Небо полыхнуло зарницей.

Знать, Огнедержец гневается. Сыплет молниями, колет ледяной стужей. Наказ шлет слышащим. А тех все меньше и меньше. Проклинают нынче таких люди - ведьмаками да нежитью зовут, позабыв о том, как сами боги их кликали...

Ворожеями да ворожебниками.

Теми, в ком дар теплится. Чутье диковинное - слышать небожителей, разуметь слово святое.

Целить.

Волхвовать.

Снова громыхнуло - и земля под ногами запылала, алея новой зарницей.

Пряха вздрогнула, опрокинув лукошко с нитками.

И душа новородка заметалась, боязливо переливаясь серебристой нитью...

А руны кинулись врассыпную. Стали гарцевать на бревенчатом полу, что живые, греть покатые деревянные бока о рдеющие всполохи и весело подмигивать хозяйке. Та же ловила их, ругая, на чем свет стоит.

А потом стала глядеть невидящим взором. И сплетать меж собой. Воздух над корзиной задрожал, превращаясь в тугое марево, а под пальцами снова вспыхнула сила - мерцающая, переливчатая.

И огонек в корзине дрогнул, чтоб тут же затихнуть, успокаиваясь: недолго уж осталось...

Губы пряхи задрожали, оживляя наговор.

Кажется, руна Огнедержца? Или это Водяник? Клятые глаза! Мерещится!

Небожительница встала и прошла к дальнему углу горницы, где лежало особое полотно - радужное. С древними рунами, дерево которых треснуло не то от времени, не то от мощи, их переполняющей.

Со знаками, что в мире людей стали проклятыми. Отчего их боялись? Пряха не понимала. Не несли они зла, не чинили расправы.

Только давали особое уменье. Тайное.

Оттого и забыли про них что небожители, что люди.

Успокоились.

Да только может ли она, ослепшая за день работы, завернуть младенчика в черные спутавшиеся нитки, лежащие на полу? Верно, не может.

Пряха скоро схватила полотно и окутала им чистую душу, ждавшую, когда ей дадут глотнуть морозного воздуха. С надеждой заглянула под обережный ручник, в котором зарождалась новая жизнь.

Кем станет эта душа? Одной ей известно.

Потому как проклятые руны наделяли особым уменьем.

Утерянным...

***

Роженица билась в простынях.

Стонала, сжимая кулаки до белых пальцев. Хваталась руками за воздух, что стоял в горнице горячей стеной, и, не находя опоры, срывалась в холодную сырь холстин.

Давала смахнуть слезы со щек и снова заходилась плачем. Горьким, что полынь. И голосила, пока хватало сил, чтоб дышать.

А с новой схваткой рвала льняные простыни да вставала в тщетной попытке вытолкнуть дитя. Широко раскрывала рот, становясь похожей на бедолажную рыбу, что вытолкнуло море, и пыталась глотнуть воздуха с лишком. Захлебывалась что им, воздухом этим, что плачем, и тяжко откидывалась на влажный сенник.

Затихала.

Тогда лицо ее становилось почти детским, умиротворенным. И пот на нем - словно бы роса.

А потом крутая потуга - и девка мечется в руках знахарки, что шальная, просит:

- Расскажи, матка... - тело ныне не повинуется ей, и слова выходят с трудом.

- О чем? - Спрашивает Крайя, утирая адамантовую россыпь пота. И руку Мары сжимает, чтоб удержать: - О чем, хорошая?

- О Пряхе...

- Хранилице небесной?

- О ней...

И тогда старая знахарка в который раз заводит рассказ, бережно прощупывая квелую нитку пульса, да отсчитывая минуты меж потугами...

- По-над облаками, взбитыми в снежную перину, стоят хоромы.

Чертогами зовутся.

И поле, что наокол, уставлено снопами хлебными. Золотыми.

И ветер гуляет меж колосьев, да как столкнутся они меж собой, то зерно упадет...

Покатится по земле небесной, да к самому порогу Пряхиных Чертогов попадет. А там уж матка не обидит. Согреет теплом ладоней, да опустит в сырую землю, что укрывает дно вязанки.

Бают, плетенка та, заговоренная самой Хранилицей, стоит в горнице еще с той поры, когда первая душа пробудилась. И земля в вязанке не вырождается. Жирная, что южный чернозем, да родовитая.

Живая.

А как колос взойдет да пустит нежное семя, Матка сядет полотно прясть. Чтоб огонек серебристый, тлеющий в самом сердце соцветия, не угас.

Лукошко с нитками да рунами оставит у ног, начнет связывать дощечки-знаки меж собой. В судьбу младенчика их вплетать. И наговором скрепит, оживляя...

- А что нынче? - Перебивает ее Мара, привстав на локотке. И глаза ее, по-детски раскрытые, выдают любопытство, которое тут же сменяется ужасом.

Утробу девки крутит в тугой науз, и лицо Мары кривится от муки, отчего впалые щеки становятся еще тоньше, а скулы - острее.

- Нынче, - шепчет Крайя, отвлекая непорожнюю от боли, - она ручник прядет.

- Для нее?

- Для нее, - соглашается знахарка, - иль него... кто ж знает, кого ты народишь?

- Я знаю, - взгляд Мары упирается в бревенчатый потолок, словно бы пытаясь пробить что дерево это, что сами грозовые облака. - Взглянуть бы...

- Дура! - Кричит Крайя. - Не можно на Пряху!

- Не на Пряху - на дитя, - мечтает девка, и Крайя отшатывается от нее, что от безумной. - Люблю я малечу...

- Типун тебе! - Отмахивается знахарка, предчуя неладное, и шипит на баб, что столпились в сенях: - Несите еще воды. И травы, что заготовила, залейте. Да крутым только, чтоб до взвара...

И совсем тихо, так, чтоб Мара не слыхала:

- Да молока макового подайте.

- Не можно, - обеспокоенно глядит на Крайю жилистая баба, что стоит тут с раннего утра, - в ней же дитя...

Тетка эта, что так лихо спорит с Крайей, нервно теребит передник. И пальцы-ветки, сухие, что прошлогодний хворост, оставляют на измятой холстине глубокую колею. Знать, Любомила боится. Чует неладное.

- Она и сама - дитя, - лается знахарка, - и коль понадобится...

Она не говорит, что будет дальше, но продолжает рассказ, потому как Мару снова крутит в потуге:

- ...а ныне в Небесном Чертоге догорает тонкая лучина.

И в узком круге блеклого огня прядет Матка ручничок для души, что горит на тонком стебельке. Потому как ей - безгрешной - нельзя на землю без ручника судьбоносного. Чиста она.

Замерзнет от ледяной стужи, заплутает без подсказки.

Зачахнет.

И душа это - не душа пока вовсе. Сребный огонек, что дрожит меж корявых листьев. Ходит ходуном от злого ветра, разгулявшегося что на земле, что в Чертогах, да только горит.

Что держит душу эту? Так знамо: любовь маткина. Коль не любила б, давно затух. А так...

Вот обернет душу Пряха в нитки заговоренные, напишет ей рунами целую жизнь, - и тогда, гляди, дитя вздохнет. Глотнет морозного воздуха, закричит младенческим криком...

Крайя смахивает уже не капли - струйки ледяного пота и заглядывает в синие глаза Мары, шепча у самых губ:

- Погоди, хорошая, силься. Не час пока. Что Пряха?

Так торопится. Знает и про боль твою, и про любовь к малече. Хочет, чтоб матка подолом платяным поскорей дитя утерла.

Подхватывает вот крючковатыми пальцами шершавую нитку, да продевает ее в дощечку, что руной ложится в полотно.

Берет нитку другого колеру, и снова вяжет ее с бревенчатым знаком.

Раз за разом, петля за петлей....

Глиняный жбан опаляет ладони знахарки горячим отваром, и она, любовно дуя на густой пар, подвигает щербатый край к сухим губам Мары, заставляя ту сделать несколько долгих глотков:

- Вот так, моя хорошая. Скоро полегчает. То ж арника с аиром, пижмой южной сдобренные. Боль прогонят, а там и дитя явится...

И когда девка закрывает глаза, переворачивает над отваром темную банку, что роняет белесоватые капли.

Одна, две...

Двух пока хватит.

И Крайя продолжает говорить, потому как Любомила снова уходит, а Мара перестает кричать.

Нитка пульса, дрогнув под грубой кожей старухи, начинает успокаиваться. И минуты меж потугами исчезают одна за другой. Скоро уж...

- ... и когда холстина готова, Пряха поднимает лучистый огонек из плетенки, да, согрев его своим дыханием, опускает в ручничок, слово приговаривая...

И не слово - наговор...

Оттого и нитки вспыхивают, липнут к радужному свету, да срастаются с душою.

И дитя в последний раз глядит на Пряху, а потом...

- Любомила!

Крик Крайи заставляет сорочьи, испуганно-тихие разговоры баб, примолкнуть, и в горницу вбегает растрепанная баба, от кожуха которой явно тянет морозом.

- Родила? - Люба наклоняется над самой Марой, пытаясь понять, где новородок, но тут же прянет: дитячьего крика не слыхать. И на лице бабьем - испуг.

- Держи девку! - Кричит на нее Крайя, а сама падает на бревенчатый пол у ног молодицы.

В криках Мары Люба не разумеет ни того, что в этот самый миг Пряха небесная опускает младенчика прямо в руки знахарки, ни того, что крики эти, до жути ее пугавшие, затихают. И тогда Люба со страхом поднимает глаза до серого лица девки, которое ныне не серо совсем.

Румянец яркий горит на щеках. И сама девка - не девка, но матка уж - тянет тонкие руки к младенчику. И гладит малечу, пытаясь унять жалостливый плач.

И за плачем тем не слыхать, что деется за забором, как беснуется толпа.

А молодица укладывает дитя на груди. И когда то, уютно улегшись на теплом материнском теле да зажав розовый круг полной груди меж щербатых десен, успокаивается, Мара вдыхает сладкий запах, что у самой головки. Улыбается, шепчет:

- Ярослава.

И закрывает глаза.

А где-то там, в Чертогах Небесных, Пряха удивленно оборачивается за плетенку, что только-только отдала душу живую. Приглядывается, хмуря бровь, и охает. А стебель загорается огоньком сребным все ярче, все сильнее.

И Пряха бросается к вязанке, чтоб успеть. Ручник сплести? Нет, на то уж часу не хватит. И если душе родиться нынче надобно...

Небожительница поднимает с деревянных половиц полотно, что еще хранит тепло дитяти, мамке переданного. И оборачивает им другое. Дурно то? Дурно. Да только кто ж ее, душу эту в свет пустил?

Пряха не знает. Не бывало такого. Значит, связала души две меж собою?

Связала.

Судьбы переплела? Переплела.

И, стало быть, нынче их таких двое. И в каждом жизнь и погибель другого.

***

- Таких ночей давно не бывало! Анка, поглянь на небо! - Немолодая женщина устало прислонилась к холодной стене избы. - Диво!

Небесная гладь, щедро сверкавшая россыпями звездной росы, казалась бескрайней. Куда ни глянь - все одно. Но вот за самым горизонтом что-то сверкнуло. Ярко, порывисто.

Зарница? Быть не может! Где ж это видано, чтоб хлебозары сияли зимой?

- Диво... - Только и протянула баба, уставясь на темнеющее небо.

Она крепче укуталась в меховой тулуп, закрывая вспотевшую спину, и протянула руку дочери:

- Дай напиться!

Девка тут же подала матери глиняный жбан, и та шумно глотнула свежего молока. Анка поежилась от страха, глядя на неспокойную толпу у забора, и вопросительно покосилась на мать:

- Скоро-то?

- Кто ж его знает, дуреха! - Баба по-доброму обругала девку: пятнадцатая зима, а доселе жизни не знает: - Это ж как...

- Воды, девки! - Тучное морщинистое лицо просунулось в дверной проем и тут же нырнуло обратно: - Баба помирает. Плохо дело...

Она сморщилась от кусачего мороза и с силой захлопнула двери, а испуганная Анка схватила мать за толстый рукав:

- Боюсь, - промямлила она, - дай остаться!

Не оборачиваясь, мать ответила:

- Дура ты, Анка, - мертвых бояться! Дура! И дитя еще! - Она сурово глянула на дочку, заставляя ту упереть взгляд в пол: - Ладно, будь по-твоему! Но смотри, здесь не лучше! Вон, - она кивнула в сторону гудящего людского улея, - гляди в оба!

И, выпустив наружу клуб белого пара, скрылась за дверью. Анка слышала ее тяжелые шаги и возню в доме, и на секунду ей стало легче. Зачем она здесь? Ажно мало баб в селе?

- Блудница! - Женский голос из толпы прервал ее сомнения, напомнив, отчего она мерзнет на крыльце. Мало у кого было такое же доброе сердце, как у ее матери. И мало кто согласился помочь бедной Маре.

Анка поежилась.

...принести в подоле дитя!

Самое страшное, что могло случиться с девкой! Она с ужасом представила себя на месте Мары и согрешила в мыслях: да, она бы просила старую Крайю не о родах. Уж лучше истекать кровью, только не ждать участи от беснующихся праведников!

Да и в былое такого не привечали, чтоб девка одна рожала. Зачинали-то, поди, двое. Где ж молодец? Кто обучит дитя, кто защитит малечу? Да только после прихода на эту землю новых храмов стало еще суровей.

Толпа взволновалась еще больше, и теперь Анка не знала, правильно ли поступила, оставшись на холоде.

"Ничего, - сказала она сама себе, - ничего! Здесь куда лучше".

Мириады звезд медленно таяли, уступая место багрянцу. Анка задрала голову, чтобы уйти от тяжких мыслей. Батька сдержит людей, но что станет с ними после этой ночи? Всего зиму их село не воюет, и теперь бы жить...

Вот зараза! Надо ж было Маре брюхо отрастить! И ведь чуяла Анка неладное, когда девка чужая объявилась на Пыльном Тракте. Нежданно-негаданно. Без мамки, без папки. И на вопросы отвечала, отмахиваясь: дескать, нет у нее ни избы, ни родных.

Купцова дочка, отца которой при разбое загубили. А тело купеческое показать не может...

Словно бы и памяти нет.

А сама-то на приблудыша не сильно похожа. Сарафан добротный, пурпурной нитью расшитый. И рубашка беленая, не чета тем, что девки Светломеста носили. Бусы вот перловые продала: видно, хватило разумения, что посеред села не сильно-то наденешь такие.

И на других дворах - бабы были не глупы, чуяли в ней гнильцу - Мару спровадили. Отказали что в крове, что в еде. И надо ж было Крайе пожалеть непорожнюю! А все оттого, что своего дитя не нажила. Вот и дрогнуло знахаркино сердце...

Анке стало стыдно за такие мысли, и она подняла глаза к небу:

- Господи, - попросила она тихо, - помоги Маре!

Не то чтобы девка верила, что ее услышат. Просто ей стало не по себе от дикого бабьего крика.

Бледная, закутанная в мокрые простыни Мара...

Ссохшееся, впалое лицо. Вычерненные круги под глазами - как от угля. И огромный живот.

Анку снова передернуло.

Толпа бесновалась все сильнее. Батька с дюжими мужиками стояли насмерть, только их сил уже не хватало.

Тут и там прорывался какой-нибудь мужик. С вилами. С сохой.

Как на вурдалака!

Анка перевела взгляд с обезумевших людей на необычайно тихое небо, что рождало первые лучи. Ночь прошла, уступив место морозному утру.

Девка резко вдохнула студеного воздуха. Прогнала дремоту и прислушалась.

Тихо!

Недобрая тишина, звенящая!

Анка боялась такого часу. Она чутьем понимала: вершится важное. Но бессилие пугало девку. Пугало не меньше толпы.

И тут раздался крик!

Сильный, звонкий - голодный к молоку и жизни.

Крик младенца.

Анка выдохнула.

Свершилось!

Она собралась бежать в хату, как лавина хлынула. Прорвавшись сквозь батьку, люди кинулись к избе знахарки, выкрикивая на пути жуткие ругательства. Анка так испугалась, что не смогла ступить ни шагу.

Огромными от ужаса глазами она видела и приближавшихся баб, и беснующихся мужиков. Разглядела и храмовничий знак, что летел поверх голов. А вот двинуться не могла.

Десять шагов, пять, три...

Батька далеко, он не спасет!

Анка зажмурилась.

И - ничего!

Девка открыла глаза, пытаясь разобрать, что произошло. И не поняла. Перекошенные от ярости лица всего в шаге от нее. А все застыли.

И тогда она сообразила. Только один человек мог заставить их молчать. Старая Крайя.

Знахарку в Светломесте боялись. Уважали. И, уходя из старой избы, трижды плевали по-за левое плечо: кто его знает, с какими силами она дружбу водит, чтоб скотину лечить да людям помогать. И ведь не помер пока никто, за помощью к ней пришедши. А не верный ли то знак?

И, словно в подтверждение этих мыслей, позади раздался сильный голос:

- Уходите! Вам некого судить!

- Блудница! - Голос говорившей бабы был куда слабее прежнего. И не нашел поддержки среди своих: старую Крайю боялись.

- Мара померла, - знахарка тяжко вздохнула. И резко предупредила: - дитя я не отдам!

Несколько людей отошли в сторону, пропуская вперед молодого храмовника:

- Отдай дитя блудницы в храм. Даю слово, там оно вырастет...

- Яра останется здесь! - Знахарка казалась непреклонной. Словно бы скинув зим так двадцать, она и сама походила на молодицу. Даже седина в волосах ныне гляделась не белесой, но пшеничной. - Видали хлебозары зимой? То-то и оно - знак это. Если с ней что случится - не бывать больше миру меж Княжествами.

Храмовник открыл было рот, но люди снова загудели. Взволновались, проклятьями сыпля. Многие бабы не дождались нареченных, что навсегда остались в землях Степи. И нынче, когда наступило затишье, понимали: дитя блудницы - ничто по сравнению с карой небесной.

- Оставь! - Прокричал кто-то из толпы. Голос женский, хоть Анка и не узнала, чей.

- Если старая Крайя хочет, пусть берет дитя! - Литомир, деревенский староста, решил за селян. Он был мужиком лихим. И лихость его угадывалась что во взоре диком, что в сбитой кряжистости фигуры. А оттого с ним и не связывались, почитая не только за старосту - хозяина Светломеста.

Несколько голосов ободряюще прокричали согласие, и люди стали потиху расходиться. И только храмовник остался:

- Ты навлечешь на нас гнев! Отдай младенца, и я навсегда оставлю тебя в покое!

Но Крайя не слушала. Она никогда не была матерью, но лицо малечи до сих пор стояло у нее перед глазами:

- Я помру за нее, Богослав. Запомни это.

И старуха ушла в дом, оставив удивленную Анку таращится на храмовника.

***

Руки двигались сами собой.

За то время, что Мара жила с Крайей, та успела полюбить девку. Да и как не любить-то? Такого кроткого нрава поди поищи - все одно, не сыщешь. Немногих на своем веку привечала знахарка, да только все сгинули. Вот и эта в могилу сошла...

Ночь подходила к концу, небо тут и там вспыхивало красноватыми всполохами. А Крайя торопилась. Уж как не поспеет...

Знахарка понимала: ворожба, родящаяся в час Симаргла, проведет девку в Туманный Лес, передаст в руки Хозяину Стылой Избы. А уж он не обидит, пожалеет сироту. Укроет и перинами пуховыми, и шкурами меховыми. Не останется Симаргл равнодушным перед красой юной. Да вот коль заплутает Марка, не найдет дороги...

Она бросила короткий взгляд на тощее тело, замотанное в белую холстину. Через годину за ним придут. Унесут на капище, засыплют землей. И разойдутся по домам, позабыв о поминальной вечере.

И ей поспеть бы...

Красная нитка сплеталась с синей. А знахарка все читала слово. Раз за разом. Узелок за узелком. Наговором, приказом, заклятьем питала жгущую пальцы нить. И та сверкала, впитывая ворожбу. Вспыхивала. Кололась.

Рвалась на волю. Вилась, словно бы живая.

И тяжко было знахарке удержать такую мощь. Пальцы схватила судорога, а старуха наклонилась к наузу, укрыв его телом. Выждала. А как пальцы снова стали гореть - продолжила.

Красная нить - обещание жизни младенцу.

Синяя - чтоб удержать сухие листья ольхи, дерева покойницы родового.

И желтая. Как птица, что реет на флаге чужачки-Мары...

Ярослава заворошилась в люльке, но Крайя не двинулась. Уж коль и поплачет маленько - только легкие раздышит. Да науз прерывать нельзя - сила остановится, войдет в сырую землю. А ей бы сберечь Мару даже там, в лесах Симаргла.

Старая знахарка на миг закрыла глаза. Долго она пыталась воззвать к былому дару, молила небесную матку, судьбоносную Макошь, о девке. Да впусте. Не слыхала теперь ее небожительница, не откликалась на зов. Один только Симаргл - Хозяин Туманного Леса - провожатый мертвых душ, мог чуять зов таких, как она. Да что Симаргл? Никогда он не отпустит душу, по которую пришел. Не отдаст еще пылающее жизнью сердце Пряхе, чтоб та нитки в полотне судьбы перепряла.

Оттого Крайя и плела науз, повязывая одно волоконце поверх другого.

Мощный оберег не сломать - сила в нем огромная. Не чета другим.

Да только как прознает храмовник, что она к старым богам взывает, прозовет ведьмою. Вон и так волком на нее глядит. Все ждет, когда та оступится. Крайя усмехнулась. Уж коль оступится - и ему не жить. И рука не дрогнет перед этим куском вонючего мяса, что возомнил себя выше других. Поклоны в землю шлет, песнопениями храм наполняя... Крайя сморщилась. Душу-то этим не излечишь, коль слова не от сердца идут.

И ведь есть в селе те, у кого слова святыми выходят. Тот же дядька Казимир. Он-де служил в храме, пока с воеводою спору не начал.

Верно служил, исправно.

И песнопения его не просто воздух сотрясали - до нутрей пронизывали. А люд прислушивался к речам его. Да только что чистота речей, когда человек неугоден воеводству?

Вот и Казимиру бы промолчать, оставив в покое что самого воеводу, что сына его, старым обычаем из родного дома изгнанного...

А за мальцом и самого Казимира погнали. Из храма.

И теперь вот головою всему - Богослав, человек серый, если не сказать темный. Низкий. Гнусный...

Крайя едва удержалась, чтоб не разорвать слово святое, питавшее пальцы. Готовый науз грел руки.

Старуха улыбнулась.

Верный признак - тепло. Да покалывание еще. Коль почуешь их от наговоренных ниток - знай, слово твое дошло до богов. А уж они не подведут. В Небесных Чертогах помнят о долге.

Крючковатые пальцы легко раскрутили посмертину, коей укутали покойницу, и, приподняв тяжелую голову, обвязали вокруг шеи оберег.

Так то...

Только тогда Крайя устало села на лавку, прислонив спину к остывающей печи.

Не уберегла девку. Не смогла. И ведь сердце надрывно выло, предвещая беду. А она все верила, дура старая, что сможет переломить начертанное.

Хотя начертанное ли?

Сложись судьба Мары другим образом, лежала бы она в это утро на столе?

Крайя задумалась.

И ведь спаслась девка от черного взора, от которого бежала, и все одно - померла.

Знахарка вскочила.

Может...

Нет, такому не бывать! Уж почуяла бы она - не дитя. Да и чутье еще не подводило ни разу.

Да только цепь из звеньев беды продолжала складываться. От кого бежала Мара? От чего?

Крайя не знала. Не говорила ей девка. Но и этим молчаньем сообщала пожившей бабе многое. Понимала та: сила не человечья шла по стопам несчастной. Только ведь молодица успокаивала: мол, полноте, матка, не печалься.

И когда Крайя нашла в лесу Черную Гниль, ползущую от Чертовой Ямы, думала - почудилось. Откуда взяться в этих местах такой напасти? Ведь одна только тварь может такое пустить...

Знахарка замотала головой, припоминая другое.

Вспомнила, как Мара по осени за грибами ушла. И уж вечереть стало, а ее все нет. Да и брюхо уж нос подпирало. Крайя взбеленилась поначалу: не хватало еще темнотой непослушную девку в лесу искать. Мало ей пересудов, так еще и дитя вздумала сгубить, глупая.

И знахарка бросилась вон из избы.

Петляла, искала. Бродила по нахоженным тропкам - а лес словно бы чужой. Молчит, не отзывается на слово. Только заунывно шелестит пожухлой листвой: мол, что с меня, старого, взять?

И Крайя поняла: беда приключилась с Марой. Не придет девка, коль не помочь. А где ж искать ее?

Вернулись они тогда под первые крики петухов.

Знахарка так и не смогла вылечить рану, оставленную клыками зверя. А беленица уж и в тело вошла, кормясь жизнью Мары. Заблудшая душа всегда голодна. Не наедается ничем, сколько ни съест. И если б не она, старая, не выжить бы девке.

Отпаивала тогда отварами целебными, наговорами тело увещевала да нитью края порванные шила. Спасла в тот раз.

Да только не сейчас.

Скупая слеза пробежала по глубокой морщине, упав в угол рта. Соленая. Крайя уж и забыла, каково это - плакать подобно человеку. А коль и забыла, то и теперь реветь не станет.

Ясно одно: малую спасать надобно.

Да оберегами пристанище Мары выложить, чтоб нечисть, идущая по следу той, ничего не прознала.

Уж потом, после похорон, Крайя прижимала тонкое всхлипывавшее тельце. По кому плакала новородка? Матки-то не знала. А выла горько. Как будто полынь жизни раскусила на мягких почках зубов. Да и место ли дитяти на капище?

Вот только Крайя не осмелилась оставлять малую дома одну. Знай, храмовник этот не отступится. А между ним и дрожащей крохой только она.

Знахарка обвязалась широкой холстиной вокруг груди и уложила в нее сморенное слезами дитя.

Обернулась по сторонам. Прислушалась.

Ничего.

Пальцы принялись царапать стылую мертвую землю, уже припорошенную новым снегом. Знахарка шептала, укладывая дощечки-знаки в погост. Охоронные руны - старые, как сами боги, которых изображают.

Руна Огнедержца у головы покойницы. Чтоб не проглядел девку, теплом согревая.

Руна Макоши над остановившимся сердцем - чтоб продолжало пылать любовью в Туманном Лесу, оберегая родное дитя.

Руна Симаргла в ногах. Облегчающая путь покойницы, да прокладывающая дорогу по тайным тропкам, скрытым по-за туманами.

И еще одна.

Старая.

Древняя.

Проклятая.

Та, что сможет сберечь от мрака, идущего по стопам.

***

Гибкое тело извивалось подобно змее.

Сильное, но вместе с тем податливое. Мягкое, нежное.

Он знал ее вкус, запах. Помнил каждый изгиб - и все равно не мог насытиться. Не поспевал даже за те часы, когда ставни закрывались на ночь. Вот и теперь...

Рассвет скрежетал в окна утренним холодом, замешанным на промозглой сырости. Он не любил рассветы. Лишь ночь.

Мужчина сомкнул глаза. Так ярче. Больше. Успеть бы...

Мир перед глазами полюбка заискрился, пошатнулся - и он с шумом выдохнул, произнося имя жены. Единственной.

Сладостная нега сковала все члены нагого тела, но он еще кое-что мог. Мужчина улыбнулся, и, смяв чаровницу под себя, легко коснулся горячих губ.

- Спи, - полушепот-полустон.

И он снова не заметил, как уснул, скрыв лицо в аромате пушистых волос.

Мелисса, лаванда и какая-то пряная смесь, которой он не знал.

- И ты, - тихо приказала женщина.

Она легко перекатилась на спину и бесшумно коснулась изящными ступнями колючей шерсти прикроватных шкур. Скользнула на пол, и, быстро ухватив стеклянный пузырек, вернулась обратно.

Уронила несколько капель на лицо мужа. Оцарапала палец ножом для бумаг. И принялась ждать, чертя на теле мужчины кровавые полосы: одну от сердца и три вниз.

Руна Чернобога вспыхнула всего на миг и погасла, отсвечивая на влажной коже багровым сиянием.

В прошлый раз ожидание продлилось долго. Слишком долго. Но время сокращалось. От обряда к обряду.

Мертвые души помнили запах крови. И спешили на него.

Ожидание всегда давалось ей нелегко. Она бросила мимолетный взгляд в высокое серебряное зеркало и довольно улыбнулась. Нагая, укутанная ореолом волнистых волос, она была хороша. Быть может, даже слишком.

За дверью раздалось копошение, которое тут же утихло. Хорошо. Если бы кто-то вошел в покои, ее могли обвинить в ворожбе.

Но то раньше.

Нынче против нее не осмелятся сказать дурного слова. Запах гари - разрушенных домов и тлеющих костей горелого воеводства - надолго убережет крутонравных людей от поисков истины.

Пожалуй, только один мог бы спорить с нею даже сейчас. Да только мертвые не спорят. Она знала это лучше других.

Воздух вокруг мужа дрогнул и стал ходить волнами. Запахло серой, мертвой кровью, а потом - смертью.

Женщина недовольно поморщилась.

- В последний раз, - напомнила она сама себе, - проход открывается в последний раз. Его воспоминания уйдут, и ничего уж не потревожит наш покой.

Но она понимала: чтобы закрыть проход, зиявший такое время, потребуется кровь. Много крови.

Только ведь другого выбора он ей не оставил.

Она бросила на мужа колючий взгляд, от которого повеяло холодом. О, если бы он увидел ее сейчас! Но он спал, как неразумное дитя, беззащитный перед той, кого ставил выше других.

- Роговлад, - из губ мужчины вырвалось крошечное облачко пара. Поднявшись на несколько локтей, оно тут же растворилось в промозглом воздухе. А тот, что говорил, заметался в бреду.

Вырывать воспоминания нелегко. Но еще сложнее уводить их в Туманный Лес, отдавая мертвой душе. Только ведь так надежней...

Чародейка быстро перебирала тонкими пальцами вокруг головы нареченного, как будто сплетая невидимые нити в толстую косу.

Она работала усердно, и вскоре не только его, но и ее тело покрылось холодным потом.

А потом она изнуренно прислонилась горячим лбом к изголовью. Устала. Слишком.

А еще ведь проход...

Женщина снова скользнула на пол, радуясь прикосновению кожи к заледеневшему дереву. Она ступала почти легко, почти грациозно. Так, как идет уверенный человек к своей цели. И цель-то близка...

Сладко засосало под ложечкой. Скорее!

Нагая Колдунья распахнула створки потайного покоя, предвкушая встречу. Без свежей крови морок не снять...

- Нет! - Лицо женщины искривилось гримасой ненависти и боли. - Нет! Нет! НЕТ!

Она трясла жертву, уже понимая, что ничего не выйдет.

Царство Симаргла может запереть только свежая кровь. Теплая. А бездыханный труп, что лежал у ног Чародейки, уже остывал.

Тварь! Умертвила себя, не побоявшись гнева богов!

Колдунья рвала мертвую плоть, пытаясь отомстить той за содеянное, но позади нее раздался скрежещущий шепот.

Что?!

Она кинулась к проходу, понимая, что ТАК могут говорить только боги. И если она не ошиблась...

Шепот снова повторился - на этот раз более отчетливо, и в комнату сквозь дрожащее окно потянуло туманом.

Симаргл! Почуял беглянку!

Времени у нее не осталось. Помедли хоть секунду - и...

Колдунья полоснула клинком по одному запястью, по другому. Прошлась острым лезвием по горлу, закрыв глаза от боли. И вскрыла вены на ногах.

Скорей! Скорей! Скорей!

Кровь хлестала из ран, напитывая гудящий воздух. Он колыхался, выпивал багровый дар огромными глотками и снова... дрожал, затягиваясь подобно ране.

Скорей!

Шепот стал громче, и колдунья поняла: он здесь.

Запах крови манил Симаргла, и он шел, шумно сглатывая слюну, смешанную с ее жизнью.

Туман облепил Чародейку со всех сторон, но внезапный хлопок остановил это.

Тонкие руки резко, истерично забегали по телу, срывая оставшиеся мертвенно-белые клочья смрадного воздуха. Колдунья пыталась согнать с себя даже воспоминания о произошедшем. Но это было не так-то легко! Сегодня она оказалась на волосок от гибели, и осознание этого опьянило ее.

Она вскочила с кровати, закружилась в чудном танце. Запутывалась ногами, хватала ладонями воздух. И снова танцевала.

Ликовала!

Знала ли о том, что Симаргл всегда помнит вкус крови? Знала!

Только что ей до того?

Она смогла! Смогла! Смогла!

Чародейка устало опустилась на шкуру, обхватила себя руками и принялась баюкать, мурлыча старый мотив маткиного напева.

Взглянула на девку, что уставилась в гладкие половицы стеклянным взором. Дура! Думала, что, сгубив себя, помешает Колдунье.

Та рассмеялась. И смех этот, вымученный, не был звонок. Тот, что спал рядом, не поверил бы в то, что смеется она - его чаровница.

И все же... она по-прежнему была сильна. Не той - физической, - силой, которая ушла в Туманный Лес вместе с кровью. Но силой духа, что жаждал мести. И Чародейка призадумалась.

Тело простой девки запросят в родительский дом, чтобы упокоить на старом капище под присмотром богов. Да только станут ли старики раскрывать посмертину, чтоб оглядеть дитя? Верно, не станут. А тем паче, когда посмертина эта будет не простою - белою, наспех вытканною, но диковинной...

Чародейка не пожелает алтынов на тонкий саван. И зашьет его самолично, чтоб ни знаки рунные, ни пятна кровавые не завидели свет. Легкая улыбка коснулась губ.

Верно, девка не понимала, что и в мертвом теле, хладном от дыхания Симаргла, есть для Чародейки польза. В крови гнилой, что запретные знаки посеред живота оставляет. И в костях, что сами рунами стать могут.

И руны те - запретные самой силою своей, ворожбою темною.

И Колдунья принялась за дело.

Отворенная кровь вышла из жил легко, по одному завету ее. Стекла в чашу, словно бы живая, повинуясь словам Чародейки. И та, обмакнув в нее тонкие пальцы, принялась чертить.

Руна Чернобога легла по центру живота жертвы. Безвинной, а оттого способной распороть силою не только землю кладбищенскую, но и саму твердь меж мирами.

Песеред лба - Нужда, что не позволит покойнице уснуть. Век будет она неупокоенной в сырой земле лежать, ожидая приказа Колдуньи.

И линией меж ними - перевернутую радугу - путь в никуда и из ниоткуда. Без начала и конца. Дорогу, что проведет за собою силу древнюю, могущественную.

Чародейка оставила на запястьях девки по руне Силы, а потом, когда те соединились меж собою тонкой нитью, подхватила ее одними лишь ноготками. Да укрыла нитью той себе голову, словно бы фатой.

Знала ли девка, что после кончины на теле остается след? Не след даже - комок силы. Эманации темной. И коль умеет кто сбирать ту энергию, да принимать в себя...

Чародейка вновь засмеялась.

Ее ладони, такие нежные и любимые супружником, ныне рвали плоть подобно острым секирам. И выкорчевывали позвонки из шеи девки, оставляя ту тряпично-послушной, неестественно мягкой для человеческой плоти. А на позвонках тех не царапинами даже - темными полосами, - выжигались знаки-руны, что запретными слыли в мире людей.

Семь рун, дивное число.

Ворожебное. Как для живых, так и для мертвых.

Чародейка испустила довольный вздох. Измазанная в крови, ныне она была покойна, тиха.

Да, теперь ей дышалось легче. Если такие, как она, и вправду могли дышать. Нет, она наполняла грудь воздухом не по надобности - скорее по привычке. Да и красота ее гляделась ярче, когда напоминала живую...

И что с того, что крови на откуп Симарглу ушло почти с саму изувеченную своей противоестественностью жизнь, едва теплящуюся в ее тонком стане?

Ей не восстановить утраченные силы ни за зиму, ни за две, ни за три. Десяток зим? Пожалуй, чуть больше.

Только все это - ничто!

Она умеет ждать.

А ожидание торжества всегда приятно...

Глава 2.

17 зим спустя...

Снег скрипел под ногами. Упругий, свежий - он доходил почти до щиколоток.

Благо, Ярослава надела высокие сапоги.

Тяжелый тулуп мешал двигаться быстро, но молодая знахарка не торопилась. В их доме не было больных, а мази и отвары готовы с вечера. Яра жалела только об одном: она снова побоялась звать за собою Свята.

И ведь знала, что тот не откажет. Напротив, заругает ее, узнав, что отправилась в лес в одиночку. А все одно... понимала, что отец его, светломестский староста Литомир, с неодобрением к их дружбе ставится.

И знала, как в селе за глаза ее, дитя Мары, кличут. Подкидышем да приблудой. А когда - и того горше. И ведь никто не желает дурного, а дитя свое пророчить в нареченные не станет...

Яра потерла ладони друг о друга, да приложила их к замерзшим щекам.

Стужень - первый месяц поры льда и снега, - на исходе, а лютые морозы только набирают силу. Зверье, изголодавшееся и утомленное долгими холодами, нынче все меньше боится. Да и с чего бояться: все одно - сдохнуть от мороза или копья охотника.

Яра поежилась.

Сегодня она шла за сосновыми почками. А для этого нужны молодые деревья.

В Темнолесье знахарка знала каждый куст, не то что дерево. Но миновав Чертову Яму, девка с опаской оглянулась.

Нет, показалось!

Яра чуть спокойнее задышала и продолжила путь. В лукошке лежало несколько побегов, только знахарка не хотела брать старые. Потому как даже та, что не училась у Крайи, знает: только молодые почки несут в себе целебну - силу для больного.

А Ярослава хотела быть лучшей. Не для себя - для бабушки. Ей так часто припоминали звездную ночь, что она как будто помнила все сама. Старушка заменила ей весь род, и Яра ни на миг не сомневалась: та любит ее как родную. Только она жила близ людей, а потому понимала: ей простили грех матери, но забыть его не смогут.

Разве что Свят.

Яра задорно улыбнулась.

Давний друг, единственный. Сорвиголова. Умелый охотник и самый близкий ей после Крайи.

Вот только друг ли? Яра терялась в чувствах к Святу, понимала одно: она, плод грешного чрева матери, не станет ему наградой - только проклятием. А проклинать Свята знахарка не хотела.

Позади скрипнула сухая ветка, и Ярослава насторожилась.

Нет, пугаться нельзя! Зверье чует страх!

Молодая знахарка растерла в руках несколько почек, чтоб заглушить дурное чувство, и в воздухе остро запахло смолою.

Это поможет выиграть несколько минут, но их не хватит, чтоб дойти до Светломеста.

Спиною ощутив движение, она заставила себя идти дальше не оборачиваясь.

Старый вяз.

От него дорога ветвится, выпуская тонкую тропку в сторону села. Яра свернула вправо, отметив, что и зверь двинулся следом. Только бы не кинулся!

Знахарка знала зверье, а потому понимала: побеги она - бросится и волк.

Краем глаза она заметила сизую шкуру, мелькавшую меж деревьев. Можно ли надеяться, что зверь пришел один? Яра не знала. От голода он мог отбиться от стаи, но другие всегда приходят за своей частью.

Зверь по-прежнему шел за ней невидимкой, не пытаясь напасть. И Яра решилась.

До села еще версты три - она ушла далеко. И шансов мало, если только не ускорить шаг. Наращивая темп постепенно, Ярослава старалась следить за волком.

Высокий, поджарый. Мощный хвост от нетерпения бьет по сильным лапам. И морда в ранах. Нет, такой не отпустит добычу.

Перехватив взгляд зверя, Яра остолбенела. Она не могла просто отвести глаза. Как и не могла глядеть на него дальше.

Знахарка осторожно оставила на снегу лукошко и медленно стала отходить в сторону села.

Волк двинулся к ней. Пригибая голову к земле, он ловил ее запах. Черные ноздри хищно раздувались, алый язык слизывал струйки слюны. Зверь шел след-в-след.

Понимая, что до села слишком далеко, Яра достала небольшой ножичек, подаренный Святом. Если воткнуть лезвие куда нужно...

Зверь не сдержался. Одним мощным рывком он сократил расстояние вдвое. И приготовился прыгнуть еще раз. Яра сильнее сжала клинок, удерживая его двумя руками. В одной не хватит сил.

Зверь оскалился. Пригнул голову к земле и, прижав уши, прыгнул.

Знахарка отступила, вытянув руку с ножом. Но лезвие так и не нашло цели.

Мертвое тело волка рухнуло к ее ногам. Из глазницы сочилась тонкая струйка крови, окропляя древко стрелы.

Яра с шумом выдохнула, чувствуя, как ее охватывает дрожь. Так близко к смерти!

Нож выпал из ее пальцев, а она продолжала смотреть на поверженного зверя. Он был сильнее ее, значит, больше заслуживал жить. Но у него не было Свята.

Старостин сын уже настиг Ярославу и сжал ее в объятьях. Только сейчас она поняла, как была напугана. Горячие слезы обожгли замерзшие щеки, и она впервые позволила себе обнять друга.

Его стан казался мощным, а от кожи веяло теплом. И Яра еще сильнее вжалась в Свята.

Тот обнял молодую знахарку, немного покачиваясь:

- Ничего, Ярушка. Потерпи, хорошая. Это страх, он пройдет. Ты уж поплачь...

Он баюкал Яру как маленькую. Гладил выбившиеся из-под старого платка волосы и смахивал крупные слезы.

Нараспев хвалил ее. Шутил. Глупо, несуразно.

Но это помогло: Ярослава расслабилась. Впервые за долгое время ей стало хорошо. Легко словно бы.

Она обмякла в руках Свята и глубоко вздохнула:

- Пойдем уже, запах крови скоро соберет здесь оголодавших зверей. Они не побоятся...

Свят немного отстранился от Яры, чтобы взглянуть на нее:

- Глаза раскраснелись и нос... Глупая, не позвала с собой, - он смахнул оставшуюся каплю со щеки знахарки, и его пальцы на миг остановились у ее губ. Свят глядел на Яру долго-долго, как будто силясь что-то понять, и Ярослава первая прервала молчание:

- Нужно идти, - она сказала это, когда тот уже решился. Остановился у самых губ, опаляя их горячим дыханием. Но Яра не могла. Она должна ему. За многое должна. За дружбу стародавнюю и веру в нее, за взгляды не как у прочих, без злости. За теплоту... значит, нужно уберечь его от себя.

И знахарка яростно вырвалась из кольца теплых рук.

Вытерев лицо рукавом, она вернулась за лукошком. А потом под удивленным взглядом Свята зашагала к селу.

- Яра! Ярушка! - Свят хватил ее за рукав, но та резко вырвала его из ладони друга. - Яра?

Свят остановился позади ошалело спешащей знахарки и с непониманием уставился на тонкую фигурку, озлобленно вырывающую ногу из очередного сугроба.

- Яра? - Он догнал подругу и развернул ее к себе. Карие глаза той упорно вглядывались ему в грудь, как будто там была редкая хворь. Меж тонких бровей залегла глубокая морщинка. И Свят едва заметно улыбнулся: упрямая. Он тепло приобнял ее за плечи, будто ненароком спросив:

- Ну что мне с тобой делать? Только отлучусь - ты в беде.

Он нарочно грубовато потрепал ее по неестественно прямой спине, понимая, что та все еще злится. А затем со слабой надеждой спросил:

- Что станется, если твоего защитника не окажется рядом?

Яра стояла, сложив руки на груди. Не заметила, как напрягся Свят. А он ждал. Даже дыхание сбилось. Ждал, что она попросит быть рядом. Защитить ее.

"Охотник, - выругал он себя, - где ж тебе на зверя ходить, коль с девкой справиться тяжко?"

- Не знаю, Святослав, - Яра впервые так назвала друга и стала вдруг очень серьезной. - Не знаю. Одно мне ясно: тебе нельзя больше ко мне. Жизнь себе испортишь. Не ходи, Свят. Прошу тебя.

И знахарка бросилась бежать, оставив лукошко рядом с растерянным Святом.

Остановилась только в сенях. Отдышалась.

- Яра? - Крайя открыла дверь, и на ее измученном лице проглянуло удивление. - Ты чего?

Та мигом вошла в избу, не позволяя старой мерзнуть:

- Ничего, бабушка, со мной все хорошо.

Она стянула с головы шерстяной платок и сняла тяжелый тулуп, уложив все поверх широкого, сбитого из темного дуба, сундука - просохнуть. Взглянула на знахарку, волосы которой в последние зимы еще больше заискрились серебром. И обняла ее, расслышав:

- А где лукошко?

- Лукошко? - Яра не заметила, как оставила его и сейчас мысленно корила себя за это. - Верно, оставила в сенях.

Вот, соврала. Теперь придется новое плести. Или покупать на выставе, отдавая накопленные деньги. А их всего-то - пара алтынов...

Крайя внимательно оглядела внучку. Хороша той дивной южной красотой, которой не встретить в Земле Лесов. Стан стройный, тонкий да гнущийся. И не скрыть его гибкости ни тяжким меховым тулупом, ни грубого кроя платьями. Ей бы сукна дивного, словно жидкое золото, струящегося. Разноколерного, искристо-яркого. Того, что в Южных Землях плетется особыми жуками, скатывающими нить в кокон.

Купцы говорили, будто нити те, в полотна уложенные, везли в Лесные Княжества по Шелковому Пути. И защищали от ворья дорогою ценою, потому как алтыны те на рынках окупали втрое.

Да только от взора старой знахарки не укрылись и красные глаза с мокрым лицом, но она не стала докучать. Придет время - сама расскажет. Потому как нынче - болит.

Яра тоже это поняла. И была в душе признательна той за понимание.

Она собиралась пройти в горницу, как ее ухватили за кожух:

- Ярка! Ярка! - Десятилетний Нег скакал как чертенок, увиваясь от рук молодой знахарки. - Поймай меня, Ярка!

Звонкая оплеуха заставила того обиженно надуть губы, искоса поглядывая на обидчицу:

- Не приставай к Яре, - сурово сказала Крайя, но тут же смягчилась: - На вот лучше, пряники нынче свежие.

Мальчонка тут же схватил лакомство грязными пальцами и потянул в рот. А Яра присела рядом, заботливо поглаживая белобрысую головку:

- Опять болит?

- Угу, болит. Только не сейчас, - мальчонка спохватился, что у него могут отнять пряник и мигом затолкал его в рот. - Фыфот пофти профел.

Несколько крошек упали на чисто вымытый пол, и Яра тут же их собрала.

- Ну, хорошо, шалопай! - Она достала небольшую склянку с темной жидкостью и протянула Негу: - Пей, как и в прошлый раз. Не поможет - скажешь.

- Поможет, - отмахнулся малый, прожевав лакомство, - твои снадобья всегда помогают.

И, довольный, выскочил из избы, запустив в нее порцию студеного воздуха.

- Озорник! - Протянула Крайя, накрывая на стол. - Ему бы матку с папкой радовать, взрослея на глазах. Да что дитя? Воевода приказу подчинился, старый обычай чтя. Отдал единственного сына в сельскую семью на воспитание. И прав был дядька Казимир, когда сказал тому в глаза, что не можно дитя лишать матки. Только вот и поплатился...

Знахарка на миг задумалась:

- Видишь, как в жизни бывает? Один поступок - бездна исходов. Не быть бы Богославу храмовником, коль бы не совесть Казимира. И кто знает, что горше? - Она спохватилась своим словам, словно стыдясь их: - Я много не сготовила, в проклятый холод спину не разогнуть...

Яра тут же бросилась к старушке, забирая из ее рук глиняную посуду:

- Зачем, бабушка? Я ведь сама, - она с укором поглядела на Крайю, с трудом опустившуюся на скамью.

Та была стара. Разменяла восьмой десяток, зажилась. И тело уж износилось, покоя требуя, тишины. Знахарка поправила выбившиеся из-под платка пряди седых, как изморозь, волос и откинулась на спинку стула. Почти выцветшие глаза были полны усталости, и - Яра знала это - коль не она, та уже покинула бы этот свет. Да только любовь к внучке не позволяла Крайе уйти, пока не передаст свою малечу в руки защитника.

И ведь Свят всем хорош был, статен. Сердце вон отдал знахарке молодой. Да только берегла его Яра от злых языков, что о ней судачили. Берегла от себя самой. Оттого и держала Крайю среди живых...

Ярослава расставила глиняные миски на белом льне и подошла к печи, от которой шел душистый пах печеной капусты. Ухватом достала небольшой чугунок, где все еще кипело варево, и опустила на железную подставку. Положила в тарелку еды и протянула старушке:

- Так пахнет, бабушка...

Она намеревалась сказать что-то еще, но старуха подняла ладонь. Лицо сосредоточено, черты заостряя - в такие минуты в облике старой знахарки появлялось нечто странное, пугающее. Звериное словно бы.

Беда приключилась.

- Быстро убирай посуду, Яра. Быстро!

Молодая знахарка уже и сама почуяла неладное: громкий говор все приближался. Только сейчас стали слышны еще и крики баб.

Она скоро прибрала чугунок и миски. Накинула тулуп, покрыла волосы платком - и выбежала на мороз.

Поперед всех шел Литомир - деревенский староста, батька Святослава. Его суровое лицо никогда не прояснялось, и Яра часто испытывала неловкость рядом с ним. Мохнатые, светлого колеру, брови почти полностью закрывали глубоко посаженные глаза, широкие усы же вплетались в густую бороду.

Литомир был высок и могуч, словно бы исполинский дуб. И сила в нем - дюжая. Говорили, что и много зим назад он был таким же. И время над ним не властвовало, с уважением склоняя голову перед такой мощью.

Он вел хилую кобылу под уздцы. Но даже железная хватка Литомира не могла заставить животину идти спокойно. Та дергала ушами и изредка ржала, силясь избежать ноши.

Полугнилой воз, тянущийся за лошадью, скрипел от каждого ухаба. Да так печально, что Яра на миг испугалась: уж не помер ли кто? Но нет, мертвяка к ним не повезут. Да еще и всем селом.

А народу, и правда, набралось немало.

Краем глаза Яра заметила Святослава, вышедшего из лесу. Только тот быстро скрылся за деревьями. Селянам лучше не знать, как они дружны. Уж и так домыслов гуляет...

- Что там? - Старая Крайя только сейчас высунулась из избы, укрывшись тяжелым тулупом, местами прохудившемся от изжитого сроку. Взволнована - плохо. Опять сердце разболится.

- Ты иди, бабушка, я сама.

И Ярослава направилась к Литомиру.

Хор голосов, в основном, бабьих, заверещал еще сильнее. Разобрать что-то не представлялось возможным. Да Яре это и ни к чему. Она бегом направилась к возу и вмиг остановилась. За ним тянулась нитка крупных бусин крови.

И знахарка поняла - раненный.

- Зверь? - Молодая лекарка ухватилась за запястье бедолажной, даже не взглянув ей в лицо. Пульс слабый, неровный. Рваный словно бы. Плохо дело. - Несите ее сюда.

Свят, подобравшись к остальным с другого конца леса, поднял женщину на руки и прошел в дом вслед за Ярой.

- Анку нашли в лесу, - Литомир, не дождавшись приглашения, сам вошел в сени. - Кругом - кровь. А следов-то почти и нет. Весь снег перемешали возней!

Староста хотел было сплюнуть от негодования, но вовремя вспомнил, что он в избе. Нахмурился. Глянул на сына:

- Где был? Не сыскать тебя!

И Святу бы не избежать трепки, но Яра повернулась к ним, смахивая белую скатерть со стола:

- Сюда, Свят! Скорее!

Тот быстро уложил раненную на стол и взглянул на Яру, ожидая дальнейших указаний.

- Надо раздеть, смыть кровь...

- Свят - мужик. Не станет раздевать баб! Сами с Крайей справляйтесь! - Литомир гневался. Он давно боялся за сына, все чаще замечая того рядом с лекаркой молодой. А теперь еще и это. Не хватало, чтоб и сына знахарем сделала. - Пошел вон!

Свят упрямо вздел подбородок и решительно взглянул на Яру, ожидая распоряжений. Не послушает отца, поняла знахарка. Гордый.

- Уходите, - согласилась Яра, - у меня много работы.

И она развернулась к старухе:

- Ты сиди, я сама. Тут раны, тебе все равно ничего не разглядеть, - и уже совсем тихо, для себя: - горячая вода, брага и игла...

Знахарка не проследила за тем, как вышли мужики из дому. И не видела, как исчезла куда-то Крайя. Она наскоро трудилась. Сняла с Анки кожух. Распорола порванное платье.

И задохнулась.

Зверь?

Рваные края ран тянулись от горла к животу, лишь изредка прерываясь куском здоровой плоти. Сгустки крови сворачивались мгновенно, и, сползая с покатого живота, тут же нарастали снова.

...жива, жива, жива!

Словно молот, слова старой Крайи звучали в голове Яры: обмыть, зашить, оставить примочки.

И знахарка решилась. Бросилась к печи, доставая из нее чугун горячей воды. Обмакнула чистую тряпицу да стерла кровавый сгусток с груди. Прикрывавший края раны, он открыл страшное: из-под кожи торчали не мышцы - ребра. Ярославе впервые довелось видать такую рану. Если то был зверь, почему не съел добычу? А коль человек - почему не убил? Что сталось с девкой? Недоброе предчувствие зашевелилось в утробе, только медлить знахарка не могла.

Теряясь в догадках, она торопилась: минуты были на счету. А она должна Анке и ее матери. Должна за себя и свою мать, за ночь звездную, когда бабы не побоялись гнева толпы.

Яра мгновенно обмыла раны, и, обтерев края брагой, начала шить. Игла так далеко уходила в мускул, что знахарке приходилось колоть палец, чтоб нащупать ее. Стежки выходили ровными, но руки все равно дрожали.

Анка стала приходить в себя, а работа еще и наполовину не закончена.

Бедная, она едва приоткрывала глаза и все время стонала. Знахарка влила ей в рот немного браги, чтоб притупить боль, и принялась за работу с еще большим упорством.

Кафтан взмок и измазался густой липкой кровью, а она все спешила.

Последний укол. Спасение.

Только Анке хуже.

Лицо серое, осунувшееся. На лбу - крупные капли холодного липкого пота. Слабый голос сорвался на крик.

И Яра не выдержала. Схватила бабу за руку, прокричав Крайе:

- Бабушка, макового молока! Скорее!

Яра понимала, что это - крайний выход. Но по-другому нельзя. Иначе та помрет от боли.

Старуха поднесла небольшую склянку с беловатой жидкостью, и Яра влила несколько капель в рот несчастной. Та болезненно скривилась, но ту же проглотила снадобье. Смолкла.

- Ты сделала все, что могла, - сухая ладонь опустилась на плечо Яры, а голос прозвучал еще нежнее: - Не каждая знахарка справится с такими ранами. Ты сдюжила.

И Крайя погладила внучку по голове, пытаясь успокоить:

- Иди, приляг. Тебе тоже нужен отдых. Я попрошу Свята переложить ее на лавку.

Яра не слушала. Она просто выполняла волю Крайи. Как всегда. Потому что знала - та любит ее.

Старая знахарка уложила на раны примочки, а затем укрыла раненную тонким полотном. Скоро у нее начнется жар. И незачем ей гореть под пуховым покрывалом.

Старуха вышла во двор и оглядела застывших селян.

- Яра помогла девке. Теперь та в руках богов. - Крайя оглядела толпу, и, не заметив в ней храмовника, даже не спросила - сказала: - Богослав знает об Анке? Скажите, что нареченная его жива. Пусть песнопения за здравие звучат в храме его. - Она указала рукой на Свята и махнула головой в сторону избы: - Помоги.

И ушла.

Свят тут же бросился за ней, пропустив уговоры батьки мимо ушей.

- Переложи девку на лавку, - попросила старуха, когда он вошел. - Бережно!

Она скатала небольшой валик из льняной ткани, уложив его под голову Анки.

- Яра оставила лукошко, я вот принес... - Свят указал рукой на плетеную корзинку, оставленную им в углу. - Сердится...

Крайя внимательно поглядела на Свята и тихо проговорила:

- Дай ей часу, дитя. Она поймет.

И открыла дверь, провожая того внимательным взглядом.

***

Гай обернулся по сторонам.

Руки бегали привычно, сноровисто. И что с того, что забирали не только то, что принадлежало хлопцу?

Знать, барины при хоромах княжеских и так не голодают. А ему семью кормить. Мамку, обессиленную за долгие зимы болезни, что свела остатки разума не просто во тьму - в безумие. И двух сестер, что уже сейчас маялись теми же головными болями, как и у самой родительницы.

И коль так пойдет и дальше, сестры станут безумными скоро. Спустя зиму или две. Три от силы.

А тогда не только добыча еды - вся работа по дому на него тяжелой сумой ляжет.

И ведь у отца хватило совести оставить не только супружницу, потерявшую разум, но и детей своих. И на кого оставил? На Гая, которому всего-то семнадцать зим минуло?

Помнится, раньше он, рыжий олух, храбрился, зим себе добавляя. Все хотелось поскорее старше стать. Не хлопцем голодраным - мужиком статным себя ощутить.

Оттого и бородку огненно-рыжую, жиденькую пока, растил, напоказ выставляя. Это теперь он ее сбривал начисто, потому как все чаще промышлял воровством что в палатах княжеских, куда посыльным доставлял еду, что средь выставы. А тут дело такое: как поймают за мелочь такую, как воровство хлеба, изобьют. За ту самую бородку жиденькую и оттягают, пока палками спину отхаживать станут.

И это еще ничего. В былые времена, говорят, за такое казнить могли. Да тавром клеймить. А нынче спокойно...

И руки Гая снова поползли к корзине, воруя хлеб да оставляя его за пазухой льняной рубашки. Не первой свежести. С пятнами жирными, оставленными что хлебом свежеиспеченным, что редким кусманом мяса копченого, при палатах балыком прозванного. С парой заплаток, которые Гай старался укрыть ладонями, прося кухонных о работе. Кухонные при княжьем дворе не любили голодранцев.

Голодранцев вообще никто не любил. А оттого и выходило: раз родился в семье простой, сельской, то и помирать там придется. И хорошо бы, чтоб с хозяйством сладить...

Гай вспомнил покошенную избенку, оставленную на обочине Камнеграда, и тягостно вздохнул: нет, с хозяйством ему не сладить. Это ж где его раздобыть?

На скотном дворе не в один десяток алтынов такое добро станет. А алтыны в карманах Гая появлялись редко: еще реже, чем еда. И не задерживались надолго.

Значит, и думать об том нельзя. Что с дум-то? Верно, ничего.

И тогда рукам мыслями мешать не стоит. Глядишь, и наберет в запас съестного, чтоб мамка с сестрами с голоду не отошли на старое капище. А там будет новый день. И новые помыслы.

Гай снова обернулся.

И ведь оставался незамеченным не только благодаря везению. Та болезнь, что лишила его мамку остатков разума и уже принялась за сестриц, у него самого развернулась иначе. Дивно.

Как заметил?

Так еще в детстве, когда папка с ними жил. Бывало, зим этак в пять заберется на колени к тятьке да таскает петушков сахарных из-за пазухи. Смеется, нити силы выпуская да окутывая ими родительский взор. И ведь отец потом все дивился: куда петушки делись? Вот те были, а так-то - и нет.

А малец все усмехался, шалил.

И как рос - шалости все больше становились. А с ними и нити силы сырой росли, прочнели.

К десяти зимам Гай мог не только взор отводить.

Бывало, у матки голова разболится. Кричит и плачет она. А Гай не выносил ее слез. Потому и забирал боль ееную. Сначала себе, потом научился в землю жирную отдавать, к капищу привязывая. На капище землица старая, святая. Она на многое способна - Гай это знал наверняка.

С зимами и других умений прибавилось.

А вот с мамкой не сладил. И с сестрами не сладит. Удержать пару зим - это да, но ненадолго.

Отчего-то проклятие баб в их семье не поддавалось дару Гая. Не оттого ли, что оба они - одинаковы?

Гай не разумел. Не было у кого спросить подмоги. Да и к кому с таким сунешься? Мало ли жизнь научила его держать язык за зубами? Уж и в храм не пустят, как прознают о таком. И он бы, Гай, не расстроился, да только девки егоные реветь станут. А с ними и мамка, не разбирая рева. Эта-то ревела часто...

Гай снова выпустил нити силы, закрывая от кухонного люда что себя, что лиходейство свое. А сам продолжил.

Еды в этот раз набралось много. И рубашка выдаст его. Вот если бы удалось личину сменить. Хоть ненадолго. Поправить черты, исказить фигуру. Расширить в талии, чтоб рубашка не из-за хлеба топорщилась, а словно бы из-за живота...

Гай улыбнулся. Такой живот был бы для него благостью. Это ж где видано, чтоб человек мог не просто поесть, а раздаться в поясе? Невиданная блажь. И подвластна она лишь баринам. Те вот все как один - румяные да широколицые...

Личина меняться не хотела. Плыла - это Гай чувствовал, а вот так, чтоб по-настоящему - с трудом. Хлопец вспомнил знакомого барина. А что, может, и получится?

Усы дорисовались легко. Завились широкими кольцами, в бороду вплетаясь. И сама борода та не жидкой рыженькой стала, но густой да русой. И волос отрос.

Пальцы на руках раздулись, словно бы колбаски, что подают в высокие покои. И живот...

Гай так увлекся, что не сразу заметил: за ним наблюдают. Пристально да внимательно. С одобрением. Дурак! Ведь если бы заметил, остановился: кто на кухонном дворе хором княжеских мог наблюдать за ним с одобрением?

Ворье тут же схватили бы, а этот...

Гай встретился с ним взглядом лишь тогда, когда закончил. Удивился. И ответил улыбкой на улыбку, зубы показавши.

Оскалился, значит. Предупредил.

Пусть барин знает, что Гай ему так просто не отойдет. И коль шкуру придумает с него снять, то шкура та дорого обойдется.

А барин подошел. И рука его правая, в кожаную высокую перчатку облаченная, привлекла внимание хлопца:

- Не бойся, дурень. Уж коль хотел бы я с тебя шкуру содрать, не ждал бы завершения твоих метаморфозов. Что умеешь?

Он подхватил рыжего хлопца под руку и вывел во двор. Ладонь в кожаной перчатке была крепкой и отчего-то... холодной?

От удивления Гай растерялся, ввиду чего сила его ненадолго выбилась из-под власти. И принятый облик поплыл.

Проходящая мимо кухарка взглянула на него с неодобрением, неладно. На что он оскалился в ответ.

- Ты, Лада, иди по своим делам, - отговорил бабу барин, что вел Гая под руку, - видишь, малохольный? И стражу звать не след. Сам справлюсь. Не буйный он.

И барин вывел Гая за ворота палатные. А там - в переулок к Площади Головной, с которого, впрочем, быстро убрался. Видно, не хотел, чтоб видели его с таким оборванцем. А Гаю что? Ему почести ни к чему были. Палками по спине за воровство не отходили - и то ладно. А что барин задумал неладное, это и он понимал. Уж не стал бы с таким оборванцем дело иметь...

И Гай выпустил на пальцы силовые потоки. Так, для всякого случая.

- Ты не дури, - тут же откликнулся барин. - Твоей силы мне на поиграть хватит, пока не пробудили. Хотя потенциал в тебе огромный. Госпожа будет довольна.

И он потянул Гая дальше, уводя все глубже и глубже в зловонные проулки, среди которых обитались такие вот отребья, как и сам Гай. А он расслаблялся - дома и стены, как говориться, помогают.

К слову, стены, к которым вывел барин Гая, были на редкость обшарпанными. Проредившимися. Такие даже в его собственной избенке выглядели бы гадко. А барин-то не чурается ни стен, ни проулков. Тоже из таких, как он?

Дивность ситуации уже не завораживала - заставляла чутье рыжего хлопца собраться, держа силу наготове. А барин лишь усмехнулся:

- Не поможет. Да ты не бойся. Глядишь, и оценишь то, что будет предложено.

Как же, оценит. Гай не сомневался. Дармовый хлеб бывает только...

- Хлеба дармового ты уже набрал, - словно бы читал мысли провожатый. - Я предложу тебе нечто иное...

И он с силой толкнул прохудившуюся дверь.

В лицо Гаю пахнуло чем-то смрадным. И вроде запах сладковатый, напоминающий медуницу, да только все одно - пахнет мерзко. Гнильцой.

И гнильца эта подобна капищенской. Откуда знал? Так часто к земле святой обращался, маткину боль спроваживая. Оттого и запомнил что запах этот, что само ощущение тумана Симаргла, который стелется под земляными холмиками да насыпями.

- Вижу, сила в тебе немалая, - откликнулся барин. - Дивная. Знаешь, что это все - от них? Он указал рукой куда-то в сторону околицы, но Гай так и не разобрался, куда. - От богов старых. Это они так щедро даром делятся. А ты вот его на воровство...

- Сам бы подумал, куда тратить, когда б дома три голодных рта были, - огрызнулся рыжий, - да и собственный рот не меньше жрать хочет. Чего тебе?

Барин внимательно вгляделся в скуластое лицо, на котором единственным украшением - изумрудные глаза, в коих сила плещется. А так... холоп холопом. И ничего-то дивного в нем нет. Даже девка, и та не останется под вечер, как бы хорошо не пахло сиренью. Этаким в жизни везло мало. А вот то, что дар выпал...

- Сделку предложить хочу, - барин внимательно вглядывался в черты заостренного рыжего лица, сплошь усеянного веснушками. - Выгодную. Заплачу за нее.

- Заплатишь? - Гай никогда не был глупцом. Суровая жизнь и предатель-папка научили его тому, что помочь себе можно лишь самому. Но этот ведь и не помощь предлагает. Как там оно? Сделку? Что ж, выкладывай, барин, что нужно...

- Сила твоя нужна. И служение. Кому? Позже, все позже. Поначалу пробудить ее надобно, да усилить. Как? Вот это-то и оно. Сила твоя на четверых поделена, и лишь ты один с нею справляешься. Другим - одна мука.

- Мамка?

- И сестры. - Знать, по-за чародейтвом дивным барину открывалось многое. - А как объединить все, тогда ворожебником станешь. Мощным. На редкость мощным. Хочешь? Сможешь получить все, чего только пожелаешь. Думаешь, я барином родился? Такой же холоп, как и ты! И воровал так же, только попадался чаще. И били сильнее. Ты все же глаз отводить умеешь.

- А что с ними? - Гай махнул головой в сторону избы, где его ждали три полоумные бабы. - С ними что станется?

- Это как когда. Не стану врать, бывает всякое. Мамку твою не спасти, она и так почти мертва. А вот сестры... этих спасти можно. Дар в них лишь проклевывается. И если изъять аккуратно...

- И мамку спасти надобно, - заупрямился Гай. - Без того не соглашусь.

- Сил потребуется...

- Мамку с сестрами спасти! И хата чтоб новая, на хоромы похожая. Убранство. Сарафаны багровые да еды вдоволь. Это мое слово. Сделаешь - забирай что дар мой, что меня самого. Служить тебе стану, честь по чести. Нет - откажусь!

- Не мне служить, - поправил Гая барин, - Госпоже.

И по-другому засмотрел на рыжего. Ишь, не побоялся за матку просить. Недурен. И страсти в нем - хоть отбавляй. Жалко только, что все это - для Нее!

- А мне все равно, для кого служить! - Вскинулся Гай. - Коль нужен, платите. Сам говоришь, дара такого не сыскать...

- Хорошо, - согласился барин, с прищуром вглядываясь с хлопца, - попробую. Жди меня сегодня ночью у своей избы. И не думай отказаться от слов. Иначе изведу, понял?

- Понял, - буркнул Гай. - А звать-то тебя как?

Барин задумался. Имя свое он почти забыл. За ненадобностью. А еще за тем, что уж давно не осталось никого, кто знал бы его по назвищу. А уж тем паче - звал так.

- Она зовет меня "Слуга", - откликнулся он. - Но ты продолжай "барином" кликать. Так оно всяк веселее.

И он размашистым шагом вышел из избы, оставив Гая в полном недоумении.

Рыжий воротился домой скоро. Его подстегивал странный ужас, что комком сырым засел в горле. А еще - тревога. Не терпелось узнать, все ли в порядке с маткой да сестрами.

Сестры встретили его как обычно. Тихо и ласково. Не тревожны, не печальны. Заговорили, о мамке рассказывая, да еду из рубахи принимая, и лишь тогда Гай немного отошел.

Раздышался.

И рубаху скинул, потому как от волнения взопрел. Облокотился на столик худенький, что вот-вот грозился упасть, развалившись не на доски даже - на щепки, и позволил себя накормить. К маткиной лавке подошел, по волосам слипшимся бережно оглаживая. Наклонился близко к уху:

- Я помогу. Думаю, теперь у меня получится.

И отстранился, взглянув в безумные глаза. Не узнала. И шепчет что-то свое, стеклянными очами водя одинаково что по сыну, что по стенам избы, неотесанным деревом выделанным.

И Гай засомневался: а не причудился ли ему тот барин, что обещался помочь? И хватит ли у него сил? Сомнения превратились в недоверие, а то - в убежденность: вот и он, Гай, сын Доброжира, нынче умом тронулся. Да только тогда все одно. Умалишенному и помирать, видно, легче.

И рыжий отошел к себе в угол, чтобы, улегшись на сбитый сенник, немного отдохнуть. Этак, глядишь, и ночи ждать веселей будет.

Сон хлопца был крепким.

Таким крепким, что он едва разлепил глаза, когда за околицей погасли последние огни. Говор людской стих, оставив на улицах лишь редкий лай худых шавок.

А ведь его ждут.

Гай вскинулся на ноги, и, ухватив в рот краюху зечерствевшего хлеба, накинул тулуп. Вышел во двор. Замер.

Околица Камнеграда была все такой же: зловонной, тихой. И унылой, потому как не обещала своим постояльцам ничего хорошего. Оттого и рыжий задумался: что он-то делает здесь? Какие дела у него с барином? Верно, то привиделось ему. От голода или начинающегося безумия.

И он уж собрался уходить, как расслышал знакомое:

- Куда?

"Туда!", - про себя огрызнулся он. Но, надо признаться, был рад появлению гостя. Так хотя бы от безумия открестился ненадолго.

- Войдешь? - Уже в голос спросил он нового знакомого и приоткрыл дверь.

Тот вгляделся в зияющую щель с недоверием, а после сказал:

- Не приглашай в дом кого попало. Люди не только добро несут. Да и не гостевать я пришел. Пойдем. Прихвати только с собою вот что...

Гай слушал внимательно. Хмурился, обдумывая слова барина. И недоумевал. Еще маткиных волос он возьмет - та все равно безумная, не спросит. А вот сестры...

- Ты ж мужик. Сказал: надобно. И все тут, - начинал сердиться барин. - Скорее, нам бы поспеть.

И Гай вошел в избу, чтобы спустя пол-оборота годины вернуться под рев сестер.

- Это ж почто столько оскуб? - Удивился барин. - Небольшой пряди хватило бы...

- Небольшой пряди, твою... - Ругнулся рыжий, - а до того, как оскуб сестер, сказать нельзя было?

Когда он злился, был похож на дикого быка. Глаза наливались гневом, и, барин нынче видел это отчетливо, силу контролировать не мог.

- Кто ж знал, что ты такой тупой, - беззлобно откликнулся он, - пойдем. На капище час Симаргла настал, надобно успеть.

И они вышли за околицу Камнеграда.

Старый погост встретил их немым укором: дескать в такой час люди спать должны, а не тревожить упокоенные души. А вы...

- Боязно, - отозвался Гай, - неспокойно на душе.

- А ты успокойся, - тихо посоветовал барин. - Это место - святое. Здесь никому ничего дурного не сделают. По крайней мере, сегодня. Неоскверненное капище безопасно. Не бойся.

И он прошел вглубь тропинки, что вилась меж невысоких холмиков, щедро припорошенных хрустящим снегом.

- За мною, не отставай, - услышал Гай. - А то как потеряешься, так и до утра искать стану. А там уж и не надобны те поиски...

И хлопец припустил за барином что было мочи. А тот лишь усмехнулся. Понимал ли рыжий, какую силу в себе таит? Верно, нет. Потому как не рисковал бы семьею, на старый обычай серед ночи выдвигаясь.

И барин остановился:

- Хватит. Вот она!

Он указал рукою на старую могилу, которая, как и прочие, была заметена снегом. Отчего могила была старой? Гай понял это сразу. Те, что лежали здесь давно, светились темно-синим колером. Другие же - светлее, искрясь и переливаясь белесыми огоньками.

Эта же чернильная.

Смерть давняя. Уж и плоти на теле не осталось. А вот кости еще не истлели. Да только что это?

Гай не мог понять. У него свербело престранное ощущение, будто бы в могиле чего-то не хватало. Словно бы пустовала она местами. Кому понадобился покойник? И почто?

Дико...

А барин пояснил:

- У девки не хватает позвонков. Шейных. Семи, как и положено новым рунам. Руны ведь не только дощечками могут быть.

И он присел на край могилы, приказывая Гаю:

- Рой давай. Земля должна быть снесена твоими руками. Я лишь помогу.

И хлопец, словно завороженный, присел у края земляного холма. Откинул замерзающими пальцами слой свежего снега, и вгрызся ногтями в заледенелый пласт.

- Силой своею помогай, - наставлял его барин. - Все, что оставишь в могиле, должно остаться в ней навсегда. А коль птицы иль иная живность растащат это, и ворожбе твоей придет конец.

И Гай вырывал что комья земли заледенелой, что то, другое. Скрытое.

Покойница лежала ровно. Как и положено покойнице.

И только кости ее белели в свете луны, оставляя прореху между черепом и грудной клеткой:

- Госпожа особенно любит эти руны. Говорит, они служат ей исправно. Исправнее прочих. Хотя и девка не покорилась. Кость - материал прочный. А теперь привязывай локоны эти. Прочнее. Узлами вяжи наподобие наузы. И слова приговаривай.

Гай потом не вспомнил, что говорил. Повторял за барином заклятие диковинное, а сам чуял, как в нем все ярче разгорается пожар горячкой лихою. Уж и взор гаснет, и уши забиты то ли завыванием вьюги, то ли криками сестер, которые долетают до него на капище. Или то мерещится?

Стало быть...

Очнулся Гай в хоромах.

Вокруг - мамки-няньки, с перинами пуховыми бегают, под голову подкладывая для пущего удобства. И еду ему несут. Не ту, что он воровал - но свежую, духмяную. С крупными мясными кусками, с которых жирной жижей в тарелку стекает сок пахучий.

И губы его сразу же вытирают платком шелковым. И не жалко ткани такой?

- Не жалко, барин-батюшка. Для тебя - ничего не жалко.

Уж не рехнулся ли он?

Ан нет.

Не рехнулся.

Гай ощупал себя ладонями, а няньки снова засуетились. Выбежали из покоев, родню его клича.

Это ж надо...

Живой. Сильный. Нынче силу он чувствовал. И не так, как раньше. Сила диковинной была. Искристой. Мощной. Не в пример той, которая прежде...

А няньки привели к нему родных - сестер с маткою. На каждой - сарафан-бархатник, пунцовой нитью расшитый, а под ним - рубашка шелковая. В ушах да на шее - лалы, перлами сдобренные. И кокошник поверх волос... узорчатый, кружевной словно бы.

Сестры наперебой полотняными холстинами лоб его утирают, да все щебечут от радости. А у матки-то глаза не безумные. Прежние глаза, синие. Глубоко посаженные, внимательные, способные разглядеть любую тайну гайкину.

Те, что остались было в его детстве.

И Гай улыбается. Хохочет, как безумный. Потому как не это ли - счастье?

И что с того, что цена может оказаться непомерно велика?

Он отдаст все, что попросит у него барин, потому как в эту ночь рыжий воришка сгинул на капище, уступив место мужику статному.

И погибель та целебная.

***

Ночь близилась к концу.

Воздух, колючий, ледяной, приносил горсти крошечных снежинок, осторожно ложащихся на расписной пол. Россыпь алых звезд на синем небе. Почему так? Ей нравилось ходить по ночным блесткам, которых касались ноги богов. Если все сложится, скоро и она станет вровень с ними. А пока...

Снежинки кружились, вздрагивали от новых ветряных потоков, но не таяли.

В покоях было холодно.

- Стыло, - тот, кто произнес эти слова, не надеялся быть услышанным. Не здесь, среди могильной сырости, зимний холод которой был теплее.

В ее покоях он старался быть незаметным, словно не самим собою. И вся его слава, вся мощь куда-то испарялись, оставляя единственным желание укрыться. Помнится, раньше в нем горели другие желания подле нее. Но то - в прошлом...

А Чародейка все равно обернулась. Смерила его колючим взглядом и медленно направилась к окну.

- Это пройдет, - голос Хозяйки казался еще более беспощадным, чем злой озимок - суровый морской ветер, налетавший с Севера. - Еще немного, совсем немного...

Мужчина вздрогнул.

Ставни, словно испугавшись Госпожи, жалобно заскрипели, застучали. Но она все равно подошла. Провела тонким пальцем по многолетнему дереву, выдержанному смолой, и от ее прикосновений пошла изморозь.

Легкие узоры складывались в картинки, и ему бы залюбоваться, но он не мог.

Боялся.

Знал, что все это - для него. Понимал, какова власть Колдуньи. Дрожал, страшась гнева и выполняя приказы.

И что с того, что за дверью горницы Госпожи он снова становился собою, иногда вспоминая, что и у него когда-то было имя. Но приходил час. Госпожа звала его. И личина человека снова уступала место запуганному Слуге, чей удел - лишь страх. Покорность вот тоже.

Мужчина испуганно потер правую ладонь. Она, украшенная таким же чудным узором, что и ставни, давно перестала чувствовать, все больше леденея. Но Госпожа обещала все исправить, вот только...

Он протянул Хозяйке онемевшую ладонь, в которой был зажат небольшой свиток, и удовлетворенно выдохнул, когда та забрала непосильную ношу. Все-таки, заклятие такой силы нелегко сдержать бумагой:

- Еще Ворожебник, он готов...

Чародейка жадно развернула бумагу, быстро скользя пытливым взором по тайным письменам. Удовлетворенно выдохнула.

- Сегодня ты заслужил ласку. Может быть, даже прощение, - говорившая это даже не взглянула на Слугу.

А он превратился в слух. Неужели вернет ему руку?

Ожидание длилось почти бесконечно, но вот уже Колдунья идет к нему, протягивая миниатюрные ладошки к сильному стану. В глазах - смешинки, на губах - полуулыбка.

Мужчина обмер. Когда он увидел ее в первый раз, ему показалось, будто нет на свете никого прекрасней. Да и сейчас он не знал таковых. Тонкостанная, изящная. И ведь ее звериная грациозность могла насторожить его - того, кто не был обделен даром небожителей. Но любовь лишает не только разума. Зрения и слуха. Осторожности...

Только нынче слепая любовь и преданная нежность сменились липким страхом, дрожащим у него в животе.

Госпожа повела носом, положив ладонь аккурат на то место, где страх сворачивался в гадюшное кольцо. Живой, послушный ей...

- Боишься, - довольно улыбнулась она. Повела носом, отчего пригожие черты сложились в хищный оскал. И закончила: - Верно. Боишься.

Она коснулась холодными пальцами подбородка Слуги, заставив того склонить голову. Обвела липким языком дрожащую губу и с удовольствием сглотнула.

- Так вкуснее.

Госпожа сомкнула губы вокруг побелевшего рта Слуги и долго, с упоением целовала его. Обмершего, испуганного. И остановившееся сердце его снова забилось.

Затем чаровница прервалась, вложив в теплеющую ладонь несколько бумаг:

- Свезешь их как уговаривалось, до того привязав к капищенской земле. По одной на воеводство. Да отдай в руки. Не читай, не разворачивай по дороге. И ничего не бойся: Струпный Мор, он лишь для живых. Ты ж ни жив, ни мертв...

Небо полыхнуло. Раздался раскат грома. За ним - другой, третий...

И шепот божественный. Тихий, едва различимый. Знакомый...

Когда-то он мог слышать его. Иногда - их. Голоса разные - диковинные, не похожие на людские. И говорили-то всегда на наречии странном, которое не повторить, но лишь разуметь можно. И Слуга, будучи слышащим, понимал говор небожителей. Нес в мир слово святое.

И руны читать умел. Судьбу человеческую по ним распознавал, хотя и знал: не любит того Пряха-матка. Не для таких, как он, ручнички судьбоносные расшивает.

Подворовывал, как тот рыжий хлопец, которого он нынче ночью ворожебником сделал. Но все больше - гадал. На выставах крупных обитался, в городах великих, где люду - тьма. И всегда найдется тот, кто отдаст алтын за развлечение. Особенно если развлечение то - не дурость вовсе.

А это понимали вскоре все, кто подходил к провидцу Путяте.

И молва о нем шла, а горстки алтынов в карманах росли. Видно, так и встретились они с Чародейкой. Неспроста та встреча состоялась, как теперь понимал он. А дальше...

Разве возможно противиться любви, впервые по-настоящему сердце тронувшей. Когда-то он думал, что нельзя...

Когда-то, да только не сейчас. Колдунья заглушила в нем дар небожителей. Только может ли смертная лишить того, что дали сами боги?

Слуга прислушался, пытаясь разобрать хоть слово. О, если бы он снова мог слышать!

Но Госпожа болезненно сжала руку, заставляя ту снова онеметь. Напомнила ему о том, кем была. Смертной? Нет! Но и не божиней...

Глаза того испуганно опустились к ладони и в ужасе расширилась.

Узорная изморозь побежала дальше, вот-вот достигая плеча. И рука снова опустилась - безвольная, лишенная жизни.

- Ты больше не услышишь Его, понял? И имя свое не вспомнишь!

И он обреченно кивнул.

Глава 3.

Пронзительно кричал ворон, созывая сородичей на пир.

- Кар-рр! Кра-аа! Кар-рр! Кра-аа! Кар...

Тонкая короткая стрела - не чета здешним - оборвала надоедливый крик жадной птицы. Слетятся еще? Пусть! Лишь бы молчали!

Запах гари, казалось, пропитал гиблое место. Он витал в воздухе, забирался в ноздри, небольшими хлопьями оседал на снег.

Нестерпимо хотелось снова ощутить сладкий аромат тонких лепешек, что старая Айша пекла на широком камне. Щедро сдобренные медом и россыпью кедровых орешков, они всегда нравились детям. В Шатровом Городе подчас поднималась резвая беготня шустрых ножек - каждый спешил угоститься лакомством.

Нельзя думать о доме. Не время еще!

Высокий статный мужчина задумчиво стоял посреди выжженного села. Медвежью шкуру, что покрывала его плечи, окрасило в сизый цвет. И темные волосы, ниспадавшие до самых плеч, гляделись седыми от гари. Только кожа его гляделась еще темнее, измазанная кровью да сажей. И лишь по ней, да по короткой изогнутой сабле можно было догадаться, что стоящий - степняк.

Несколько домов еще тлели, остальные же давно превратились в угли. За время странствия по Земле Лесов он думал, что привык к вони гари, но сегодня его мутило.

Так много павших. С обеих сторон. Только селян многим больше.

И кровь. Повсюду.

Этот терпкий сладковато-соленый запах разбередил старые видения, не раз терзавшие его в забытой жизни. И ведь они уже было оставили его, но нет!

Где-то сбоку вспыхнула солома, спрятанная под крышей добротной избы. И эта вспышка оглушила воина.

Крики. Чьи?

Степняк не понимал. Был ли он здесь, или сознание уносило его в те видения, от которых он едва спасся?

С треском обрушилась небольшая пристройка, осыпая воина снопом искр. Боль полыхнула яркой зарницей, приведя его в чувство.

А ведь боль всегда была его спутником. Хранителем, не допускающим главного - забытья. Нет, тело больше не чувствовало страданий. Но дух... помнил и чтил, как чтят предков. Ведь когда-то и эта боль стала предтечей воина. Она схоронила того, другого юношу, которым он был когда-то. И породила нового.

Он смахнул осевшую на ворот широкой рубахи сажу и принял протянутую фляжку с водой:

- Знаешь, Ашан, - сказал тот, что остановился рядом, - ты ведь всегда можешь вернуться. Отец бы желал этого, да и я всегда видел тебя рядом с собой. Степняки ждут твоего слова как моего, и не мне сказывать, как преданны.

Говоривший глядел на Ашана узкими глазами, в которых тот видел свое отражение. Почерневшая под солнцем Степи, кожа казалась еще одним пятном сажи среди свежего снега, выпавшего накануне. Кожей он походил на Элбарса, да только сердцем - никак.

- Нет, брат, - закачал он головой, - клятва прозвучала. Огнедержец слышал ее, значит, помнит. Гнева богов побойся...

И он сжал предплечье Элбарса:

- Пойдем, брат. Нам бы до Белограда к ночи добраться. За ним Белое Княжество падет.

Элбарс сокрушенно покачал головой, только Ашан уже не видел этого. Он шел к воинам, стоявшим в стройном порядке. Уцелевшие лошади пытались встать на дыбы, чуя запах крови и смерти, но всадники крепко держали поводья.

Затянутые в скуряную броню, они несли на стягах морды барса, оскаленные и хищные. И Лесное Княжество почти легло под копыта лошадей. Остался Белоград. За ним - желанная цель.

Степняки приветствовали военачальника поднятием пик и грохотом железа, но Ашан поместил саблю в ножны. Сигнал молчать.

Воины замерли, а над ними разнесся грозный голос командира:

- В Белограде многих ждет смерть. Стены его высоки, а камень крепок. В бойницах - лучники, и, слышал я, мастерство их едва ли не равно нашему. Только Белоград боится. Чуете смрад этого города? Княжество Унислава Белого пало - пришло время степняков. Вы возьмете из города дары и отвезете своим темноглазым женам, а уж они вас обласкают.

В войске послышались голоса одобрения, но Ашан высоко поднял руку, прося тишины:

- Если повезет - спустя оборот луны будете дома. Победителями, одаренными славой.

Ашан ни минуты не сомневался в воинах, бок о бок с которыми провел не одну битву, подле которых ночевал в Степи и ел из одной миски. Нет, не за то он боялся. Страх сковывал душу потому, что цена была слишком велика.

Острые пики поднялись в небо все как одна, и Ашан поблагодарил степняков, прижав кулак к сердцу. Братья - в жизни и в смерти.

Он резко вскочил на гнедого скакуна и склонился к тревожной морде:

- Тише, тише, - Ашан гладил лошадь по холке, успокаивая животное и ободряя его, - скоро все закончится. Тебе не долго осталось носить на себе проклятого.

Он шептал что-то еще, пока скакун не перестал дыбить шерсть. Дыхание животного чуть выровнялось, и только тогда воин позволил проклятью взять над собой верх, едва заметно выпустив личину скакуна наружу - так, чтобы понял лишь конь. Чтоб почувствовал: Ашан сильнее. А затем командир резко хлестнул по бокам:

- Вперед!

Лошадь мгновенно сорвалась с места, и горелое село осталось позади.

Морозное утро сыпало в лицо горсти колючих снежинок, и степняк упивался этим чувством. Он вдыхал полной грудью, пытаясь прогнать из легких запах гари и смерти, и вскоре ему это удалось.

Рядом с Ашаном летели его воины. Рассыпанные по полю широким полумесяцем, степняки несли смерть Униславу Белому.

Почему именно это Княжество?

Командир знал, что в отрядах шептались. Только его авторитет не позволял им усомниться в силе решения. Он - свой. Брат по сабле и духу.

И незачем степнякам знать о мести, ради которой Ашан принял проклятье. В городе их ждут дивные дары. Старый Князь долго обворовывал соседей, чтоб собрать полную казну. Только негоже дряхлеющей плоти носить редкие каменья самоцветные. Куда краше они будут сиять на тонких смуглых пальчиках рдеющих от удовольствия степнячек.

Командир на скаку склонился к лошадиной гриве и громко заговорил. Скакуну не важно, что ему скажут. Главное, чтоб успокоили. И он успокаивал животину, гладя ту по мускулистой шее.

Ашан понимал: животное чует звериную натуру. Как и понимал, что с каждым днем удержать норов гнедого будет все сложнее. Проклятие тяготило его, но он ни разу не пожалел, что принял его.

Да будь цена выше стократ - он не пожалел бы ничего! Сладкое предвкушение разливалось по телу, и командир позволил себе насладиться им.

Воин устремился в лес. Конечно, можно и через Тракт, да только там их наверняка ждут. А терять братьев больно. Хотя и говорят, будто нет у проклятого души. Есть она, и болит как человечья. Хоть и воет по-волчьи.

Ашан остановил скакуна. Не сказать, что услышал - скорее, почуял. Да, за прожитые зимы он научился чуять страх. А здесь его боялись. Он отчетливо ловил ноздрями зловонный запах, понимая, что и на этой дороге их ждут.

Подозвал знаком Элбарса:

- Впереди засада. Нужно разделиться, идти звериными тропами, чтобы встретиться у ворот.

- Разделиться? - Брат глядел на него в недоумении. - Если мы разделимся, то потеряем боевой строй. Разбитых на несколько групп, нас будет проще убить. А Унислав и так знает, что мы идем. Ты уверен? Что сказало тебе о засаде?

Степняк почти знал - догадывался - о проклятии брата, да только такой человек, по поверью Степи, заслуживал смерти. Любой из его воинов, узнай он о подобном, мгновенно занесет стрелу в тетиву. И не дрогнут пальцы, отпуская тонкое древко на смерть проклятому. Убить зверя почтут за честь. Только зверь ли его брат?

Он недоуменно потер низкий лоб и с надеждой спросил:

- Брат, я пойду за тобой. Скажи только, куда?

И Ашан ответил:

- Разбей войско на небольшие отряды. В каждом - по сотне человек. Обойдем Белоград с восьми сторон. Обрушим на него рой горящих стрел, а затем сожжем дотла.

- Ашан...

Элбарс протянул имя брата с надеждой, но тут же понял: зря.

- Ашан, может случиться так, что кто-то из нас не вернется...

- Если это буду я, - ответил воин, - тогда уводи братьев в Степь. Забери дары, которыми щедро поделилась Земля Лесов, а об остальном забудь. Это не твоя война. Почти мою душу, и не вспоминай о проклятии. Я хочу остаться для тебя человеком.

Ашан впервые заговорил о содеянном. Вгляделся в знакомые черты, пытаясь найти в них осуждение, но лицо брата осталось неизменным. Знал? Знал. А все одно любил и почитал его.

Элбарс закрыл глаза, а когда открыл их - проклятый уже скрылся с отрядом.

Степняк сплюнул горькую слюну на снег и воззвал воинов в путь. Что ж, чутье Ашана никогда не подводило его. Умный и смелый, он не зря получил это имя от отца.

"Ашан".

Волк.

Что ж, пусть ему везет!

***

Осада Белограда длилась уже несколько часов, и потери с обеих сторон росли. Нельзя сказать, что отряд Ашана утратил многих воинов: всего около десятка. Но каждого он знал в лицо, как и помнил их жен, ожидавших у горящих очагов.

Здесь тоже пахло огнем и дымом, но с каждой годиной все больше - смертью.

Он устало потер жгущие от усталости глаза и решился на крайнее.

- Ты, - командир указал рукой на ближайшего воина, что стоял почти бок о бок с ним, - скачи по войску, прикажи оставить осаду. Пусть ждут. Я открою ворота. Наступать мгновенно!

И он зашагал глубоко в лес, пытаясь не замечать удивленного взгляда, сверлящего спину. Если люди прознают о проклятье, ему не сыскать места на земле Степи. Даже те, кто был ему братом всего минуту назад, оголят пику, чтоб пронзить звериное сердце. Да только жизни братьев дороже куска плоти, тревожно бьющейся о ребра.

И Ашан продолжил путь.

Ночью в лесу он был не единожды, но каждый раз помнил: здесь живет сила, которая неподвластна живым. И от нее не спастись, не укрыться. Только, может, удача и на этот раз не покинет его?

Он все углублялся в девственный лес, и его ноги утопали в снегу уже по колено. Еще с десяток шагов - и он почти замер, не смея двинуться дальше. Если войдет глубже - встретит беленицу. Иль гадюшницу. Кто его знает? Слава богам, хоть огневики пока не показались...

Воин ненавидел Земли Лесов. Люто и истово. Ненавидел за то, что они когда-то предали его.

Он мигом сбросил с себя одежду и обернулся.

Кровь горного орла тут же загрохотала в голове, а в горле появился вкус добычи.

Да, голод всегда терзает такого, как он.

Голод и запах крови.

Орел повел головой и взмахнул крылом. С ночного неба ему был виден лес и высокие стены Белограда. Унислав не ждет его в палатах белокаменных. Что ж, это его ошибка. Правитель должен быть готов ко всему.

Ашан видел восемь степных отрядов с войском. В глазах же орла отражались огни над телами убитых. Огонь, мерцающий багрянцем, - так проклятый видит кровь. Запах багрового цвета жижи резко ударил в ноздри, и орел чуть не сбился с курса. Терпкая, солоноватая. Совладать с собой - редкостный дар. И, пожалуй, не знай Ашан столько смертей, он бы подчинился проклятью. Да только смерти он видел едва ли не больше, чем самой жизни.

Взмахнув крыльями, горная птица скрылась за облаками. Конечно, в Белограде не верят в проклятых Степью, да только и рисковать не стоит.

Под ним раскинулись белые стены из гладкого камня, какого не достать среди песчаной Земли Шатров. И орел замер. Притих и встречный ветер, боясь спугнуть удачу. А внизу суетились люди. Кричали. Плакали. Кто-то молился, только совсем тихо.

В основном, женщины и дети. Мужики все были на стенах. Среди них тоже пахло кровью, но страхом - больше.

На площади рассыпана еда, повозки брошены. И раненные лошади ржут, понимая, что их добьют.

Страх.

Больше всего Ашан ненавидел именно его. Не смерть и голод - страх.

Он бросился вниз, и, обернувшись, кинулся к воротам.

Стража в четыре воина. Наверное, остальные расставлены по периметру стен. Княжество захлебывалось в бессилии, и стоило только подтолкнуть...

Ашан обернулся волком, метнувшись в сторону самого крепкого мужа. Один рывок - и горло того порвано, оголяя изношенные сосуды с кровью. Воин стар, и не его вина, что продержался так недолго.

Два других пытались сражаться, да только где им тягаться с волком?

А вот четвертый...

Этот сильный. Лицо в шрамах, изуродовано. От рук тянет гарью и тисовым деревом лука - стрелок. Значит, спустился помочь.

Ашан ранил его, уже обернувшись. В лютую стужу он сражался нагим. Человеком. Без оружия и стрел - по-другому не мог. Братья научили его уважению к крови противника. Воин Белограда же бился достойно, заслужив тем самым кровавую дань. И степняк преподнес ее. Позволил ранить себя, лишь затем нанеся последний удар. Когда же окровавленное тело стрелка упало на истоптанный снег, проклятый смахнул багряную каплю с брови и надавил всем весом на рычаг. Его воины успеют. Он знал это, как и знал, что должен вернуться в лес. Там остались одежда и скакун.

И в небо снова взвился горный орел.

***

Отчетливо пахло воском и пылью. Затхлостью, сыростью, сквозняками...

Палаты Белограда казались капищем в тусклом свете догоравших свечей. На троне, укутанный в дорогой куний мех, сидел Унислав. Его спина была пряма, а лицо сурово. И хотя другие испугались бы, Ашан слышал, как сильно стучит его сердце. И как оно пропускает удары, заслышав звук шагов.

Унислав разумеет, что проиграл. Знает, но надеется на мир. Хотя и править-то уже нечем.

А когда-то он был статен, могуч. Князем звался в Северных Землях, и его боялись не только степняки - соседние Княжества платили дань. Кто золотом, кто кровью, кто землей. Все одно, плату взимали.

Дитя в проклятом воине помнило те дни. Как и то, за что понесло кару.

Пробужденный гнев разъярил волка, и воин едва совладал с собой. Уж и кровь забила в глазах, затягивая их багровой пеленой. Да только гниль и падаль он рвать зубами не станет. Противно.

Ашан шагал тихо, аккуратно ступая по каменным плитам. Тот, кого он купил, уговаривал его ступать лишь по белым...

Да только кровь, пущенная из живота, развязала язык: лишь красный узор был безопасен.

- Вижу, ты купил моих людей, - с неодобрением в голосе проскрипел Унислав. С каждым шагом Ашана его лицо становилось все старше, и когда до ступеней оставалось несколько шагов, степняк понял: перед ним - старик. Седой и сгорбленный. Хоть и пытается выгнуть спину к каменному трону.

И пальцы судорожно сжимают позолоченные головы волков, украшающих княжье место. На ладонях - россыпь грубых узлов, окаймляющих суставы. И запах болезни...

- Нет, - спокойно ответил воин, - за деньги он соврал. Ты хорошо держал слуг. Да только смерти они все одно боятся больше.

Старик кивнул. Он поменял положение тела, и Ашан понял: Князь устал.

- Я не стану убивать твоих людей, Унислав. Как и не стану грабить их дома. Мои воины возьмут дары из дворца. Падут лишь покорные тебе. Ты вдоволь испил крови, теперь твой черед кормить воронье.

- Даже не выслушаешь?

Вот, изношенное сердце стучит сильнее. И пот уж пропитал ценный мех.

- Нет, Унислав, твой час пришел. Как и мой - найти прощенье. Испить месть за брата.

- Брата? - Князь с интересом подался вперед, понимая, что это, быть может, его единственный шанс. - Расскажи.

Ашан устало потер лоб. Перерождение и битва отняли у него много сил. Да и брата уже не вернуть. Вот только...

- Два мальца, которых заковали в цепи из-за украденной еды. Суд в Белограде. Головная Площадь, кишащая любопытными носами. И приговор. Помнишь, Князь? Нет? Вспоминай! Младшего изгнали из Княжества, а старшего, взявшего вину на себя... Казнь за краюху хлеба - это справедливо, Унислав, Князь великого Белограда?

Воин чувствовал, как гнев снова восстает, будит дурную кровь. Но боль... она была сильнее.

Проклятый двигался плавно. Подобно огромной дикой кошке. Его взгляд завораживал, как завораживает глаз змеи. Нет, ты понимаешь, что перед тобой - смерть. Только двинуться не можешь.

И Унислав сидел неподвижно, вглядываясь в суровые черты. До гибели его разделяло крошечное пространство - всего в несколько шагов - когда на лице появилось понимание.

- Ты изменился, - прокашлял он. - Из маленького воришки стал вторым сыном Хана. Это заслуживает уважения.

- Мне ни к чему твое уважение, Князь.

- Верно, - отозвался тот. - Зато у меня есть кое-что, что тебе необходимо. Интересно?

- Нет! - Ашан рывком пересек преграду, уколов дряхлую шею острым клинком.

Он уже было хотел завершить начатое, когда Князь сдавленно проговорил:

- Твой брат остался жив, степняк.

Лезвие проделало небольшое отверстие в коже, из которого тут же засочилась кровь. И как бы не был уверен во лжи Ашан, надежда оказалась сильнее. Глупые люди! Жизнь ничему не может научить их!

- Говори! - Коротко приказал он, услышав сбивчивое дыхание в ответ.

- В утро казни во дворец пришел командир одного из трех огромных суден - катергонов, торговавших от моего имени за Морем Северного Ветра. Все они попали в дикий шторм, и уцелело только это. Правда, товары и рабы, спасавшие их, утонули...

- Все это мне неинтересно, Князь.

- Погоди! - От Унислава еще больше завоняло потом, и он липкой ладонью уцепился в руку воина. - Погоди, степняк, дослушай! Чтоб восстановить катергоны, мне нужно было золото. А его можно раздобыть одним лишь путем... Всех заключенных освободили, отправив Дорогой Алтынов к Морю.

- Дорога Алтынов?

- Так зовут ее моряки. Это путь, соединяющий Белоград с Морем. Широкий Тракт, огибающий Камнеград, на пути которого разбросаны Соляные Копи и Торфянники. Дорога рабов.

- Мой брат стал рабом?

Ашан едва сдерживался. Боги! Одному ему было известно, каких трудов стоило заглушить ядовитый голос внутри себя.

- Да.

- Где?

- Не знаю, - Унислав затрясся от страха. - Кто-то из них попал в Копи, кто-то - на Торфянники. Самых дюжих отправили на катергоны.

Ашан не верил своим ушам. Все эти зимы он думал, будто его брат умер. Все эти бесценные зимы он вспоминал его в заупокойных молитвах вместо того, чтобы прийти на помощь.

- Сколько твоих рабов выжило за это время? Отвечай!

- Сколько? Я не знаю, степняк. Я - Князь. Не мне считать рабов...

Унислав говорил самозабвенно, но тут же осекся. Понял, что лишь сильнее будит гнев воина.

- Значит, Камнеград. Ты не заслужил легкой смерти, Князь. Мне бы привязать тебя к четырем лошадиным крупам, да растащить старые кишки по улицам города...

Дрогнувший Князь понял: ему не спастись. Но смерть ведь можно облегчить.

- Собираешься на Камнеград? - Старик закряхтел, и Ашан понял: смеется. - Тогда я спокоен. Моя смерть искупится твоею. В Камнеграде тебя встретит другое зло. Ты боялся за набеги? За землю степняков? Опасайся другого, второй сын Хана. Бойся сокрытого в Лесных Землях зла.

И он снова закряхтел. Воин не совладал с гневом. Лезвие, не найдя препятствия, вошло в податливую шею, разрывая жизненные нити. Кровь забурлила в свежей ране, а Ашан остался пораженным.

Сокрытое зло?

Он многое слыхал, да только о Камнеграде боялись говорить. Его сила была велика, почти сравнима с белоградской, и мало кто желал тягаться с нею. Похоже, бродяги не врали. Тогда что ждет Ашана?

Старый лис даже перед смертью оставил ему загадку.

Ярость снова заклокотала в горле, принося на язык привычный солоноватый привкус. И Ашан не сдержался. Знал ведь, что проклятье высвобождать опасно. Но это помогло спасти жизни многим.

Только сам он...

Глаза привычно заносило красноватым маревом, а тело ломало. Резкая, оглушающая боль ворвалась в сознание, заменяя все остальное. А затем... пришло затишье. Та тишина, которая бывает в мыслях не у него, Ашана, а у того - проклятого.

И запах крови...

Кинжал, услужливо лежавший в руке, раз за разом входил в податливую плоть. Резал, рвал, вонзался...

А теплая жижа омывала руки воина, смывая с них содеянное.

И остановиться не было бы сил, если бы не...

- Командир...

Еще рывок, еще рана...

- Командир!

Чья-то сильная ладонь схватила воина за плечо, и пелена спала. Ашан с ужасом воззрился на то, что осталось от его гнева, когда услышал:

- Элбарс зовет тебя.

Ашан не взглянул на брата. Понимал, что тот опасается его гнева. А жажда крови еще не утихла...

Он глубоко вздохнул и вышел из зала.

Коридоры в замке длинны и узки, в заулках гуляет ветер и запах гари.

Ветер совсем распоясался в эту ночь...

Ашан миновал несколько проулков, пока не вышел к главной лестнице. Озаренная огнями войны, она была освещена так ярко, что воин не боялся споткнуться. Тридцать пять ступеней - каждая из белого камня. И почти на каждой остановилось сердце степного воина. За что? За дряхлого старика, не способного сдержать алчность?

Ашан сурово свел брови и вышел на свет.

Кричать уже перестали. Испуганные стайки осиротевших мальцов жались к стенам домов, уцелевших от огня. Они обнимали друг друга, пытаясь хотя бы так сохранить тепло тощих тел.

И командир с болью закрыл глаза.

Невинные, они всегда больше страдают в войне. А ведь когда-то и он жался к брату, сберегая жалкие крохи тепла...

Он подошел к Элбарсу, указав едва заметным движением головы в сторону детей:

- Я был таким же когда-то. Пригляди за ними.

Но брат словно не слышал его, с ужасом уставившись на кровавые брызги, украшавшие одежду воина. Осознание читалось в глазах Элбарса. Осознание и страх. А потом он попросил:

- Не буди больше эту силу, брат. От нее не спастись. Не знаю, что заставило тебя, только ты не ведаешь, что творишь... Народ Степи не зря боится проклятья! Оно медленно пожирает душу, пока не оставит ничего живого. Ничего от личины человека, понимаешь?

- Не буду, - сухо пообещал Ашан. - В этот раз не мог по-другому.

Брат кивнул, уточняя:

- Сам-то куда?

- Я возьму с собой десяток воинов, Элбарс. Поведу их на границу Княжеств - туда, где начинается Камнеградское. Старый поганец рассказал о брате - будто жив он. Нужно проверить...

- Нельзя сразу на Камнеград. Дорога через лес лежит, а час нынче поздний. Да и братья устали. Похоронить бы своих...

- Этим займетесь вы.

Ашан не слушал, он знал: Элбарс все сделает правильно. Доверял ему, как себе, а потому упросил:

- Я должен кое-что разведать. Белый Князь со страхом говорил о Земле Лесов. Упомянул о зле, что ждет там степняков. Чуял, собака, верную смерть. Вот и брехал, - воин на мгновение застыл, прогоняя прочь отголоски памяти, - Я пойду первым. И коль мне суждено сложить голову в Лесах, так моя история погибнет вместе со мной. До этого путь в Княжество Тура закрыт. Ничего не бойся, брат. Жди меня здесь десять дней и десять ночей. Не приду - уноси дары лесные в Степь на радость темнооким женам. Женись. И почитай меня как усопшего. И лей слезы, брат, потому что грудь моя уж не дышит.

***

Крайя наведывалась к Маре часто. С каждым оборотом луны. И обязательно ночью.

Склонялась над землею, под которой покоилась девка, да, не прибрав снег, стояла. Долго, пока студеный мороз не гнал со старого капища. Иль пока лунная дорожка чертила тени от исполинских деревьев, что окружали тихое место.

А как солнце взойдет - уходила знахарка. Чтоб не прознали и не вспомнили о той, которой так спокойно тут.

И ведь у всех-то могилы обычные - земляными насыпями-бугорками, где украшенными камнем, где - так. И только у Мары - земля землею. Не потому, что не хотела для нее Крайя другого. Так спокойнее. И руны, что хоронят девку ейную от глаза темного, справятся с наговором вслепую.

Да, нынче только она, Крайя, помнила, где лежит ее Мара.

Приходила, говорила с нею, словно бы с живой, да о дитяти ее сказывала. А уж Яркой старая знахарка гордилась. Оттого и поведывала матке, чтоб и та знала. И вот нынче пришла...

Как пришла - не дошла даже, ворожбу почуявши...

Насторожилась, поведя носом. И остановилась, замерев.

Настоящей ворожбы Крайя давно не видала - ни темной, ни светлой. Да и у кого сил хватит на такое? Улада стара, она таким уж и не балуется. Да и светлой силою та обладала.

Тут же...

Крайя почуяла тьму еще до того, как подошла к капищу. Эманации темной силы рваными кусками стлались по-над землею, скапливаясь сизыми, а где и чернильными клубами. Ползли, выставив щупальца. И пытались ухватить старую знахарку за ногу.

- Пшел! - Старуха поддела ногой клуб тумана, что вился у ее ног, и тот обиженно зашипел, отползая. Да и что он мог? Ничего. Ни навредить, ни напугать - обычная людина и не заметит вовсе. Только что Крайя...

Значит, ворожба творилась накануне. И ворожебник, что принес ее с собою, был силен. А еще - темен. Потому как при светлой ворожбе так не пахнет.

Знахарка повела носом.

Сладко, приторно.

Медуница...

Светлая ворожба пахнет свежо. Мятой да росою. Утром ранним. А эта вот - сладостью. Искушением...

Крайя пригляделась. Дорога к капищу выложена следами крупными, подобными на звериные. Да только есть в них то, что отличает звериный след от колдовского. И не просто туманом.

Вот, здесь.

Пригнувшись к самой земле, знахарка вгляделась в четкий след. Округлый, отпечатанный плохо. Пожалуй, рысь?

Верно, она. Да только...

Внутри ореола лапы Крайя четко различила не четыре - пять пальцевых впадин, на одну больше положенного. И пятая - длинная, идущая сбоку от остальных.

Мизинец с руки ворожебника, что не уместился в лапе звериной...

Дивно.

Давно Крайя не слыхала, чтоб ворожебник в перевертыша мог перекидываться. Силы это тянуло немеренно. И еще больше потуг уходило уже после, когда лиходей людиной обращался. Говорили, на такое могла уйти целая седмица...

Но все то - домыслы, пересуды пустые. Потому как кому доводилось видать настоящего перевертыша? Видно, немногим. А тогда что привело его сюда, в Светломесто? И не он ли подрал Анку?

Вопросов в голове Крайи рождалось много - с каждым шагом все больше. А она все шла, обходя могилы кругами.

Наследил. Грязно. Верно, не боялся, что его кто-то почует. Значит, уверен в силе своей.

Дурно все это.

А след все петлял, извивался. И - Крайя понимала это точно - ворожебник не просто ходил меж могил. Искал что-то. Уж не ее ли Марку?

Крайя бросилась к тому месту, где покоилась девка. И облегченно выдохнула. Снег оставался нетронутым, свежим. И следов кругом никаких.

Значит, хорошо укрыла старая баба девку свою. И руны, которые уложила в то утро вокруг Мары, не подвели. Вот только...

Остановится ли ворожебник, не найдя желаемого?

Крайя сомневалась. Да только, может, и не станет рыскать больше здесь, раз чутье отвело? Уж он бы оставил Светломесто да искал себе дальше. А там бы и ее Ярка подросла, возмужала...

"Не найдет, - успокаивала себя Крайя, - не найдет!".

А сама размашисто шагала в сторону Светломеста. Уж как повадилась сила темная в ихнее село, надобно предупредить внучку. Иль хотя бы приглядеть за девкой.

Наузу сплести. И ее, само дитя молодое, обрядам старым обучить.

Потому как небожители святые уберегут Яру лучше ее самой.

***

Скакун все чаще цеплял усталым копытом то и дело выныривавшие из земли кочки, пока не остановился вовсе. Все тело - от длинной морды до покатого крупа - лоснилось, а на таком морозе это верная смерть.

- Ну, давай! Еще немного!

Всадник тянул поводья, заставляя животное сдвинуться хоть на локоть, но лошадь упрямо стояла на своем. Проклятье!

До воеводства оставалось совсем немного, но то - по меркам скакуна. А человеку пробираться сквозь завьюженный лес придется долго. Слишком долго.

Мужчина вспомнил о том, что может встретить в лесу и бросил поводья. Понимал, что кобыла сдохнет, да только выбора у него не оставалось.

Шаг, другой...

Сугробы настойчиво хватали непрошенного гостя за сапоги, разматывали холстины и засыпали целые пригоршни снега на и без того заледеневшую кожу. Но он шел...

Замок показался внезапно. Как будто выскочил из-за густой сосновой пелены.

И путник облегченно выдохнул.

Высокие, крепко сбитые стены из потемневшего от времени камня, увенчанные четырьмя грубыми башнями. Замок казался несуразным, даже жалким. Темным, грязным и... ненадежным. Словно дунь только что на старые стены, что на узкие бойницы - и рухнет он, превратившись в груду темной пыли да извести.

Только посланник знал, что взять его осадой почти невозможно.

Покорить эту твердыню можно лишь изнутри- Чародейке то было известно.

Слуга покачнулся, терзаемый смешанными чувствами. Он выполнит приказ Колдуньи, а потом...

Страх подкатил к горлу рвотными спазмами, и бедолага не сдержался. Его рвало недолго - к концу дня в желудке не осталось ничего, кроме утренней каши, да и та давно перекочевала в кишки. Что станет, если Она узнает?

Воспоминания пытались прорваться сквозь заслону памяти, но Путята их изгнал. Выругался про себя, что снова вспомнил имя свое. Да постарался укрыть разум пеленой. Оно-то и раньше у него выходило неладно, а теперь и вовсе неизвестно, получится ли.

Чародейка сильна. Прозорлива. Умна, изворотлива. И хитра, что сам лис. И коль ему не удастся сокрыть содеянное...

Мужчина прогнал эти мысли.

Прознает - и он не станет волноваться. Ни о чем и никогда. Потому как мертвые не беспокоятся.

Какой будет его смерть? Он не знал. Понимал только, что нелегкой.

Но был готов.

Тяжелый мост со скрипом опустился, и усталый путник, едва волоча ноги, прошел внутрь цитадели. К нему сбежались слуги и чернь, предлагая еду и отдых, но он отмахнулся:

- Воеводу мне надобно видеть...

А потом покачнулся, выронив из руки берестяную грамоту.

В дремотном полусне, что пленил Слугу, тот видел разное. Былое - оно казалось светлым, ненастоящим. И таким желанным, что мужчина отказывался выныривать на свет божий. Выплевывал отвары, что вливали ему девичьи руки прямо в рот да отказывался жевать травы, заваренные на меду.

Смеялся.

Глупые. Думают, вытянуть его можно настоями да травами. И не понимают, что те не справятся с силой темной.

Слуга приготовился умереть. Позволить тому, что свернулось клубком в берестяной грамоте взять верх не только над замком с его домочадцами, но и над ним. А то, что Струпный Мор принялся, Слуга видел. И что с того, что пока люди дышат все также - темное зерно уж проросло что в душе, что в теле. И спустя всего седмицу замок полыхнет. С воеводы, конечно,- он первым читал послание, выхватив его из уставших рук.

Да только...

Глаза открылись с болью, с неохотой. И приглушенный свет огня отозвался в них новой резью.

Нет, он должен завершить начатое. Потому как, если план Колдуньи удастся, противостоять ей не сможет никто. И Слуга встал с сенника, тяжко опираясь на дубовое дерево. Да приказал кобылу запрячь.

А спустя пять оборотов годин - во времени он уверен не был- принес Колдунье благую весть.

***

Чародейка нежилась на постели.

Теплые лучи пробирались под тяжелое меховое покрывало, лаская кожу. Согревали вечно зябнущие пальцы, и снова выныривали на поверхность.

- Госпожа...

Она перекатилась с одного бока на другой и снова уткнулась лицом в перину.

- Госпожа?

Тот, что кликал, нервно переминался с ноги на ногу. Боялся? Пожалуй. Только ведь сама приказала.

- Госпожа!

Голос говорившего дрогнул, а затем и вовсе стих. Потому как она обратила на него внимание. Скользнула вроде бы невидящим взглядом и снова закрыла глаза. Не увидела? Нет, на это он рассчитывать не станет.

Наконец, Колдунье надоело нежиться. Она легко опустила босые ноги на шкуры и потянулась. Лениво, томно.

А затем в одно мгновение перескочила расстояние, разделявшее ее с говорившим. Взгляд стал звериным, жадным. И чутье не подвело...

- Кровь.

- Поранился на рассвете, во время...

Он не успел договорить, когда обманчиво нежные губы прикоснулись к шее. Пропорхали сотней бабочек по дрожащей жиле - и вонзились острой иглой.

Она пила жадно.

Глоток за глотком.

А затем, когда в глазах того потемнело, устало приказала:

- Говори.

- Твоя воля исполнена. Берестяные грамоты переданы в замки, и сами воеводы читали их...

Ему не дали договорить.

Зачем? Главное прозвучало.

Глава 4.

Повозка мерно раскачивалась, подпрыгивая на засыпанных снегом кочках. Скоро проселочная дорога кончится, и начнется Пыльный Тракт. Там будет ехать легче.

Яра умышленно долго глядела вдаль, стараясь быть отчужденной. Да и что сказать Святу? Что она не знает своей семьи? Что понимает только одно - жить нахлебницей? Медом такую жизнь не назовешь. А ведь Ярослава даже не знала мать. Не то, что отца.

Она силилась представить его себе, но гнев за поломанную судьбу Мары не рисовал в мыслях ничего путного, и Яра сдавалась.

Нет, Святу незачем все это.

- Кончился воск? - Верный друг в который раз пытался наладить разговор, но тот упорно сходил на нет. Он перегнулся, и, схватив шкуру убитого прошлой зимой медведя, укрыл ею ноги знахарки. - Яра, ну что ты?

Он нарочно остановил рябую лошадь у верстового столба. Та опасливо повела ухом и заржала. Кругом - лес. Снова волки? Животина попробовала вырвать поводья из рук Свята, только быстро поняла: тот сильнее. Опустила голову, загребла копытом мокрый снег.

- Яра, мы больше не дети.

- Знаю, - согласилась та. - А значит, и тяжбу за поступки нам нести самим.

- Какую тяжбу, Яра? - Свят резко схватил ту за руку, отчего она поморщилась: - Ты - это ты. Не селяне Светломеста. Не мать и не батька. Ты не можешь нести их грехи на себе.

- Могу, - запротестовала она яростно. И уже тише продолжила: - И несу. Все эти зимы.

- Так дай помочь! - Свят не отпускал руку знахарки из ладоней, хотя та и отчаянно сопротивлялась. - Иль не люб?

- Свят... - Яра так тепло протянула его имя, что охотник все понял. - Мы с детства вместе. Как можешь такое?..

- Прости. Никак. Дурень я, Ярка. Дурень!

И он звонко чмокнул ее в щеку, отчего та мгновенно покрылась румянцем. Поводья с силой натянулись, и животина продолжила путь.

Вскоре впереди показался Покошенный Трактир, и Свят остановил лошадь.

- Погоди, Ярка, я сейчас.

Он быстро спрыгнул с повозки и скрылся за массивной дубовой дверью. Яра поглядела кругом: никого. Слишком рано. Да и на небе едва поспели явиться вишневые ленты.

Девка хотела было спрыгнуть с повозки, чтоб немного размять ноги, но Свят опередил ее:

- На вот, - он протянул знахарке увесистый жбан, от которого поднимался уютный парок. - Зверобой. Как ты любишь.

И, перевернув ладонь Яры, всыпал в нее сладкой смолы.

- В дорогу, - пояснил он, - пей, нам ехать еще.

Яра благодарно улыбнулась Святу и сделала маленький глоток. Чудесно! Она уже немного замерзла, и горячий напой вернул ей бодрость. Еще версты две - и выстава. А там можно приглядеть ткани и бус. Если, конечно, останутся алтыны после воска.

Напой скоро закончился, и Свят вернул кружку хозяину трактира. Сладкий гостинец доедали стоя, и молодая знахарка щедро делилась им с другом. Улыбалась, потому как смола хорошею была, целебной. А впереди - целый день, и силы им понадобятся.

- Садись, - он приподнял Яру за талию, задержав ладони всего на секунду. Но и этого хватило, чтобы лицо Ярославы снова покрылось румянцем. - Поедем.

Выставу было слышно за версту. А уж здесь, у ворот, гомон стоял невероятный. Яра спрыгнула с повозки. Нужно торопиться! Свят глазами искал сторожа для животины, когда знахарка махнула ему:

- Ступай в лавку оружейника, а я загляну к Хвалимиру отдать снадобья да краску. Жди меня у ворот, как справишься.

Знахарка заспешила. Солнце уже стояло высоко в небе, а ей столько поспеть!

Выстава встретила Ярославу шумом перебивающих друг друга голосов и выкриками торговцев. В загонах блеяли овцы да визжали поросята, которых раз за разом отрывали от сородичей, вынося оценщику на лютый холод. То и дело мимо пробегал мужик, несущий в клети разъяренного петуха, а уж лошади...

Яра едва успела отпрыгнуть в сторону, как на нее налетели:

- Ишь, окаянная! Под ноги гляди!

Здоровый детина в одном кафтане торопился: мороз пощипывал его за голые руки и раскрасневшиеся щеки, а запах браги недвусмысленно говорил, откуда его вырвали на свет божий. Небось, к отхожему месту спешил... Знахарка пробормотала извинения, вжавшись в яркий лоток торгового ряда. Но тут ее поджидала новая напасть. За рукава тулупа стали дергать со всех сторон, выкрикивая:

- Ткани! Чистый лен. Тонкий хлопок. Ситец!

- Лукошки! Корзины из бересты и луба!

- Сало! С майораном, тмином, кардамоном и чесноком, свежее...

Привычная к такой напасти, Ярослава быстро собралась с мыслями. Она миновала ряды с едой и тканями, завернув в небольшую улочку, где плотно жались друг к другу деревянные лавки. Толкнула локтем дверь, вошла. В ноздри ударил яркий запах сухих трав, и Яре на миг показалось, что она дома.

В лавке было много народа. Во всех углах слышался говор, ругань. Девки. Молодые. И все за краской.

Хвалимир кивнул высокому худому мальчонке - сыну - и, оставив его за себя, подошел к молодой знахарке:

- Ярушка, поздно ты сегодня. Вишь, сколько баб намело. И все за твоей краской. Принесла?

Та кивнула, поздоровавшись.

- Принесла, Хвалимир. Есть еще снадобья от жара и простуды, для примочек к язвам...

- Мы ж не договаривались! - И старый Хвалимир хитро оглядел лукошко Яры. - Сколько взяла?

Жадный лис! Сейчас станет говорить, что их не берет никто. Лишь бы цену сбить. Яра знала это. Как и знала, что за отварами станут в очередь.

- Тут десять брусков с краской для губ и столько же с целебной. За все - двадцать алтынов.

- Двадцать? - Мужик вытаращил глаза, как будто думал вот-вот задохнуться. Даже морда покраснела. - Двадцать? Ярка, пожалей!

- Жалею, - улыбнулась знахарка, - что не сама торгую своим товаром. Тогда бы и у меня живот не застегивался в кафтан.

Хвалимир и впрямь задохнулся, но тут же пришел в себя:

- Пятнадцать, Ярослава, и мы оба будем довольны.

Он тут же перестал хилеть, и перед знахаркой появился настоящий Хвалимир - расчетливый, жадный.

- Двадцать, - отрезала та. - Иначе - уйду.

- Куда?

- Да вот хотя бы к порогу. Сяду там и стану продавать свое. Глядишь, и купят как-нибудь.

Хвалимир только вошел в дело, чтобы уступать гроши сопливой девке. Но их спор уже стал привлекать внимание молодых баб, а те мгновенно раскупят товар у Яры за полцены. Выставец тут же опустил руку в карман, и, нащупав в нем нужные монеты, отдал знахарке.

- Ступай, девка. И подумай о том, что будет есть бедный Хвалимир.

- Не буду, - по-доброму усмехнулась Яра, - иначе захлебнусь по дороге. А уж больно хочется купить бус.

- Бусы, краски. Эх вы, девки! - И Хвалимир, сокрушенно качая головой, отошел от знахарки. Он нацепил на раскрасневшееся лицо лучшую из своих улыбок, в которой было заметно отсутствие только одного зуба, и подошел к девке в самом богатом тулупе. Эта купит многое, не пожалев для выставца пригоршни алтынов.

А Яра заспешила дальше. В лавку с воском.

- Здравствуй, Ярушка, - пожилая жена выставца встретила знахарку радостно, - ты сегодня поздно. - Аль случилось чего?

- Не случилось, тетка Стася. Все хорошо. Снега мокрого по колено - где ж этой хилой кобыле вытянуть целую повозку. И сани-то у нас не новые...

- И то правда, - согласилась баба, - сколько сегодня надобно?

- Десять слепков, коль по прежней цене, - Яра по пути отсчитала половину заработка и уже держала гроши наготове.

- Муж поднял цену, - Стася обернулась по сторонам. - Так его ж нет пока. Бери по старой. Вы с Крайей много нам помогли.

И она завернула в тряпку воск, аккуратно уложив его на дно яриного лукошка.

- Не нужно, тетка Стася, - запротестовала знахарка. - Как муж прознает, худо будет.

- Ничего-ничего, - та скоро вытолкала Ярославу из лавки. - Беги скорее, а то все сукно разберут. Сегодня лен пригожий!

И она махнула рукой, отпуская Яру с хорошим заработком. Десять алтынов! Этого должно хватить и на ткань, и на бусы. Знахарка улыбнулась. У нее так давно ничего нового не появлялось, что она не дошла - долетела до бабьей лавки.

И если у Хвалимира народу было много, то тут - тьма.

Бабы толкали друг друга, выкрикивая большую цену за понравившийся товар. Выставец, плотный седой мужик, то и дело вытирал широким платком влажный лоб. Но тот снова покрывался испариной. В лавке и вправду было жарко.

Яра расстегнула тулуп и подошла к прилавку:

- Мне бы льна. На платье. Сколько будет?

Выставец без обиняков раскрыл ярин тулуп и бегло оглядел фигурку знахарки:

- Десять алтынов. Почти даром.

- Десять? Но пол-луны тому было восемь, - Ярослава расстроилась. - Она рассчитывала, что хватит еще на бусы - алые, в крупную рябиновую ягоду. А так - только платье.

- За восемь нужно было брать тогда. Нынче - десять, хорошая, - выставец полуобернулся к другой девке: - Тебе чего?

Он явно дал понять: бери за десять. Или иди. Здесь не торгуются - вон, сколько сорок слетелись на яркое.

И Яра протянула алтыны, выбрав светло-зеленую ткань. Зеленый всегда ей шел. К темным, цвета спелых каштанов, волосам да зеленым глазам. Оттого такого льна и оставалось завсегда много - другие бабы, светловолосые и белолицые, не любили этот колер. А в ней - южная кровь неведомого батьки.

Яра положила небольшой сверток к воску и направилась было к Святу, как ощутила чью-то руку на своем локте. Знахарка обернулась. Зеленые глаза встретились с синими.

Зарина.

Единственная дочка знатного купца. Богатая да пригожая - едва в невестину пору вошла, а от женихов уж и отбоя нет.

Яра увидела на шее девки те самые бусы, что хотела, и снова подняла взгляд. Ну и что, что достались другой? Мало ли таких побрякушек? И она ласково улыбнулась сельчанке:

- Здравствуй, Зарина. Чего тебе? Краску всю раздала, но могу сварить еще...

- Я не за краской, - красивое лицо приветливо улыбалось, располагая к себе. И Яра поддалась чарам. - Мне бы поговорить.

- Народу тут тьма, - протянула знахарка, - приходи сегодня вечером к нам с Крайей, там и поговорим.

- Не могу, Яра. - Зарина мялась, не договаривая, и Ярослава согласилась. Людей и впрямь много. Все заняты, никто не станет слушать говор двух девок. - Надо сейчас.

- Говори, - кивнула знахарка. - Только быстро.

- Хорошо. - Зарина явно не знала, как начать, а потому получалось рвано: - Вчера батька с Литомиром пили брагу... в избе... сговорились. Что со Святом у тебя?

- Со Святом? - В сердце неприятно кольнуло. И Яра поняла, к чему этот разговор. - У тебя были сговорины? Вы обещаны друг другу?

Зарина потупила глаза в пол, но кивнула:

- Я только не знаю, как он... ко мне, понимаешь? В селе говорят, что вы - полюбки с ним. А я не хочу такого. Не хочу ждать его с твоей лавки. Хочу, чтоб только мой был. Яра, ты любишь его?

Знахарка не могла двинуть и пальцем. Она знала, что такое должно когда-то случиться, но только не сегодня. Не тогда, когда она решила быть с ним!

И девка укорила себя. Он не подкидыш. Не нахлебник. И не грешное семя неведомого батьки.

Что до нее? Она переживет. Отпустит. Поможет Зарине родить его дитя. И будет радоваться за них. Издалека.

Только отчего сердце так ноет?

Перед глазами поплыли рябые круги:

- Ты не думай, Заринка. Ничего не думай. Не полюбки мы - друзья. С детства. Выходи за него, а я порадуюсь. Дитя ваше приму, облегчив тебе потуги.

И Яра, не прощаясь, вышла. Кое-как миновала надоедливых выставщиков, уверенно идя к воротам.

У телеги ждал Свят с новым луком. Завернутый в кожу, он лежал поверх других покупок. Знахарка знала, друг давно приглядел его...

Яра потрепала того за локоть, но тут же одернула себя: нет права. Он теперь другой обещан. И, нахмурившись, бросила:

- Поехали, дорога долгая впереди. А тут еще тучи.

Свят глянул на небо. Поначалу такое ясное, оно медленно затягивалось тяжелыми сизыми клубами. Солнце то и дело проглядывало из-под тяжких кружев, но тут же пряталось: ему холод ни к чему.

И Свят сел в повозку.

Ехали долго. Молчали. Свят не знал, отчего Яра снова обиделась на него. А молодая знахарка думала. О том, как станет жить. И о том, как отпустит друга. Как скажет ему обо всем. А потом решилась. Когда до дома оставалось всего - ничего.

- Ты не ходи ко мне больше, правда, - она заглянула ему в глаза. Пронзительно. - Ты больше не мой, Свят. Твой батька... вы с Заринкой сговорены. Я не стану мешать.

И она ловко спрыгнула с воза. Улыбнулась удивленному другу и нарочито весело махнула рукой:

- За меня не бойся. Мне защитники не нужны - ты сам всему выучил.

И ушла.

Свят не стал спорить и бежать следом. Не она виновна в их ссоре - отец. И охотник сжал кулаки. Бешено, люто. Ненависть проснулась к родичу.

О том, что батька задумал женить его на Заринке, известно давно. Да кто ж знал, что старый черт провернет все за его спиной?

Он погнал и без того измученную кобылу к дому, а Яра поглядела вслед.

Вот и хорошо. А то натворили бы...

С тяжким грузом на сердце знахарка вошла в дом, оставив позади сырой промозглый вечер.

- Здравствуй, бабушка, - она потянулась руками к косынке, но передумала, увидев лицо старухи. - Что сталось?

- Погода нынче... - Крайя силилась рассказать все спокойно, только голос подвел: - животные что сдурели! Кобылы, корова, даже кошка - и та на месте не сидит. А коза, - она замерла, чтобы добавить: - коза пропала. Волки, наверное, на них все так беснуются. Или лис прокрался...

- Как пропала? - Яра в ужасе уставилась на старуху: - Когда?

- С час назад. Я уж и к Святу прибегала...

- Так привязана ж была - я сама утром проверяла.

Но старуха, пожав плечами, проговорила:

- Ты только не ходи за ней, я сама. Поищу у леса. Уж коль ей и удалось выжить, то ушла зверина недалеко. Я о другом с тобою хотела поговорить...

Старая знахарка заметалась по горнице. Яра впервые видела ее такой взволнованной:

- Бабушка, ты чего?

Крайя остановилась. А потом, подойдя так близко к Яре, что та отшатнулась, проговорила:

- Я от Мары сегодня, - Крайя подняла ладонь, словно бы предупреждая Ярославу: она должна договорить, - на капище дурное творилось. Не думаю, что звери взбеленились сами по себе. Там...

Крайя остановилась, не находя слов, а потом сказала:

- Дурное твориться в Светломесте. Не поспела я тебе поутру сказать. Ты не ходи больше ни к капищу, ни к лесу. Ворожба. Темная.

Яра задохнулась.

В Светломесте шептались, будто старая Крайя могла наговоры шептать да силой целебной людей к жизни возвращать. Говаривали, будто у старых богов она силу ту просила, обряды древние совершая. Да только и об ней, Яре, тоже шептались. А она ж ни о чем таком не ведала...

- Ты, бабушка, присядь, - ей всегда удавалось успокоить старушку, да только сейчас стало понятно: та взволнована не на шутку.

- Берегись, Яра. Не ходи со двора после захода солнца. Без Свята не ходи...

- Он обещан, бабушка. Заринке, купеческой дочке.

- Обещан! - Крайя сморщила лицо, словно бы эти слова для нее ничего не значили. - Не сам давал слово сговорное. Батька. Вот пусть Литомир и забирает...

Ярослава не стала спорить. Она понимала, что Крайя заботиться о ней. Но молодая знахарка знала и другое: она не станет рушить обетов. Не подведет Свята. Уж коль сговорили его...

- Тебе, Ярослава, одно знать надобно: матка твоя неспроста объявилась в Светломесте. Бежала она из дома родного. От чего бежала? Не ведаю, не говорила она. Видно, и мне сказать боялась. Да только сила за ней темная шла. И теперь, стало быть, тебя искать станет... А оттого и передать тебе науку свою я должна.

- Так ты ж всему научила, бабушка, - Яра снова обняла старуху, - мази, примочки... я не подведу!

- Не о том я! - Отмахнулась Крайя. - В былое знахари другое творить могли. Наузы плести, заговором нитки скрепляя. Да руны читать. Обряды богам старым служить. Я кое-что помню. Вот теперь и ты знать должна. Пригодиться!

И она, обхватив ладони Яры горячими руками, взмолилась:

- В Камнеграде нынче старых богов не чтят. И, коль прознают об умении твоем, на костер сведут. А оттого и молчать тебе надобно будет.

- Хорошо, бабушка, - Ярослава в недоумении уставилась на старушку, - коль ты говоришь так...

- Говорю! - Заупрямилась Крайя. - И учить тебя стану!

Яра обняла старуху. И, разжав объятия, снова накинула тулуп:

- Я скотину только накормлю. В хлев, не дальше. Ты не тревожься.

И она выскользнула на двор.

Вьюжило. И коль еще годину назад Яра понимала: быть непогоде, то нынче...

Порывы ветра налетали дуг за другом, срывая с Ярославы что меховой тулуп, что головной платок. И снега намело во двор. А о том, что деется за воротами, и думать страшно. И уж животина, что сбежала, явно издохнет - еще до ночи.

- Была одна коза, и та сгинула, - Ярослава прислонилась спиной к двери и задумалась.

О том, что зима выдалась тяжкой, и Крайя с Ярой едва выживали, знахарке говорить не нужно было. И она точно понимала: если пойдет сейчас, может найти плутовку. Только вечер...

А вот коль она не отыщет зверину, той не выжить. И за Святом идти - только время терять. Да и Литомир... и снова в старостиной избе разгорится раздор, потому как Свят не оставит ее одну. А час идет...

И она закрыла лицо руками. Выдохнула. И, набрав полные легкие студеного воздуха, решилась.

До околицы, до лесной кромки. И если не найдет козу, сразу вернется. А быть осторожной... Яра будет.

И она двинулась в сторону черной полосы деревьев Темнолесья. А те гудели под напором сурового ветра, усиливающегося час от часу.

Яра сильнее куталась в тулуп, только пурга становилась все злее, налетая на знахарку сплошной стеной, вьюжила. Глаза почти ослепли от белых хлопьев. Снег попадал везде: за шиворот, в рукава и сапоги. Набивался в рот. Дышать становилось тяжко.

Но Яра шла.

Ей показалось, что она почуяла слабый стон, и Ярослава пошла на звук. Вряд ли это животина. Но что, если кто-то из селян пропал?

Идти пришлось недолго.

Яра не увидела его - наткнулась.

А когда присела, охнула. Посреди снега лежал нагой мужчина. Измученное тело было рябо от сухих пятен крови. Кое-где багровая жижа все еще сочилась, орошая снег смертельным подношением.

Торс сильный, мускулистый. Видно, воин. Плотные клубки мышц под кожей. И ноги мощные, с крепкими икрами. Босой.

Яра подняла взгляд к лицу, но смогла разобрать только одно: он был также темен, как и она. Значит, чужой. Только кто? Воин из соседнего Княжества? Степняк? Неужто снова быть войне?

Яра отпрянула. Коль она принесет его домой, в селе не поймут. Скажут, предала.

Мужчина застонал. Лишенный сознания, он был полностью в ее власти. И Яра решилась. Крайя не раз повторяла: "Поперед людины болячку разгляди. В уж потом, как вылечишь, можешь и дружбу водить. Знахарка не выбирает - она лечит тех, кого послали до нее небожители". И Яра упала рядом с ним.

Резким движением сорвала с себя тулуп и тут же задохнулась от суровой вьюги, налетевшей единым порывом. Кожа под кафтаном заледенела быстро, но знахарка не сдавалась. Она бросила тулуп на снег у тела незнакомца, а затем перекатила его на одежду. Так будет проще тащить.

И Яра потащила. Тело воина лежало на меху, а кожаная часть скользила по снегу подобно саням. Но Яре все равно было тяжко. Руки немели, пальцы давно перестали слушать. Она впервые тянула такую ношу, и теперь понимала, что у нее может не хватить сил.

Знахарка глотала ртом студеный воздух, смахивала пригоршни снега и шла дальше.

Упорная.

Говорила себе, что должна спасти бедолагу. Ведь если не она, то кто? Когда-то и ее так спасли. Тяжко. Но жива ведь. И он станет жить! Знахарка поклялась себе, что не отпустит воина.

И дотащила же!

Толкнув ногою дверь в хлев, из последних сил внесла незнакомца. Уложила на толстый пласт сена. Убрала волосы со лба.

Красивый.

Сильный.

Здесь тепло, он не замерзнет. Скотина живет, и он станет жить. О том, чтобы рассказать о нем кому-то, не было и речи. Любой, узнав о воине, ту же обвинит Яру. И спрашивать не станет. Да и что отвечать? Нашла в лесу. Израненный весь был. Не поверят!

Яра бросилась в избу. Хорошо, что Крайи нет - пришлось бы оправдываться, теряя время. Она все расскажет старушке потом, когда будет час. А нынче...

Молодая знахарка наскоро перевязала раны Анки, и, захватив все необходимое, метнулась к хлеву.

Обтерла мужчину мокрой тряпкой. Осмотрела, поражаясь все больше.

Воин сильный, дюжий. Яра не знала таких. Даже Свят был намного меньше его. Рост почти в три аршина. Широкий разворот плеч. Массивный подбородок, высокие скулы. Кожа темная, как у степняка, да только глаз не раскосый. Ярослава слышала, что такие люди живут на Пограничных Землях, рождаясь от союза степняка с лесной девкой, да только кто ж его знает наверняка?

Крепкий. Такого нелегко сломить.

Только раны... подобны анкиным.

Все тело разодрано, истерзано. Да не просто так - там, где больнее. Ржавая рябь смешана со свежим багрянцем. Как выжил-то? Любой из того, кого Яра знала в селе, не протянул бы и годины, а этот - дышит.

Яра провела мокрой тряпкой по коже, обмывая воина, и тот всколыхнулся. Приоткрыл глаза:

- Прости... не пришел за тобой, не выдюжил...

В бреду. Худо.

Яра погладила его по лицу, и, наклонившись к самым губам, тихо прошептала:

- Спи, мой хороший. Отдыхай.

И она влила ему в рот несколько капель макового молока. Пусть так. Чтоб выдержал.

Знахарка долго возилась с ранами, а когда те были зашиты, положила на них руки. Старая Крайя говорила, что учить ее станет наузу плести, да к небожителям взывать. И что с того, если она, Яра, попробует сама? Уж если и готовы они услышать молитву простой девки, да помочь ей, то и силу проведут в ладони. А коль нет...

Яра сомневалась. Нет, однажды она уже чувствовала нечто подобное, да только все отговаривала себя. Не чародейка она, не ведьма. И ворожбу творить не умеет. Да только, может, и не ворожба вовсе это? А если и она, то светлая, от самой Пряхи идущая?

Девка не знала. Боялась, вспоминая, как в прошлый раз под пальцами забежали иголки. И, коль сосредоточиться, они заколют в руках сначала легко, потом - резко, нестерпимо. До боли. А затем - тепло. Жизнь. Целебна.

Яра так верила в это, что почувствовала, как воин расслабился. Но когда убрала руки - дернулся. Болит.

Она снова погладила его по щеке, лаская как младенца:

- Ничего, воин. Пройдет. Все проходит - и это пройдет.

Знахарка с жалостью провела кончиками пальцев по скуластой щеке, боясь нарушить шаткий покой раненного:

- Знаешь, - она склонилась так низко, что почувствовала его запах. Пряный, терпкий. Непривычный, мужской. Ярослава впервые была так близко к нагому мужчине.

Вдохнув глубже, Яра прошептала:

- Люди Лесов верят, будто когда нарекают дитя, тому даруют судьбу. - Она набрала в легкие еще больше воздуха, ощутив небывалый прилив сил: - Я нарекаю тебя Даром. Ты был послан мне, а я - тебе. Моли небесных повитух достать гусиные перья да тонкую белую ткань. Пусть макают перья те в кровь твою, пишут руны. Много, чтоб жизнь не короткою была.

Мужчина, словно слыша ее слова, попытался встать. Вскрикнул от боли, и снова рухнул на сенный подстил, лишенный сознания.

- Кричи, Дар. Зови новую судьбу!

И Яра, боясь обернуться, начертила на лице воина всего один символ.

Тот, что ей когда-то показала Крайя.

Проклятый. Запретный.

***

- Барин!

Гай шел по выставе широким шагом. С тех пор, как в нем пробудилась сила, да он перебрался в новые хоромы, минула целая седмица.

Много или мало? Наверное, мало. Да только к хорошему привыкают быстро. И Гай тоже привык. Что к жизни сытой, что к силе, гуляющей по венам хмельным напоем. К назвищу вот этому...

- Барин! - Малец, что бежал за ним - резво, по-крысиному ловко, скакал нынче перед Гаем то на одной, то на другой ноге. Гримасничал. Притворялся, что болит, дескать, то нога, то еще что. И руку тянул к кошелю за пазухой, который нынче был набит доверху. И ножичек уж достал, проходимец...

Гай стукнул мальчонку по руке резко, до боли. И тот взвыл. Не то, чтобы ему так больно было - просто для виду. Чтоб люд честной обратил внимание что на дядьку злого, что на крик мальца. А там, глядишь, в сутолоке и получится у него срезать кошель.

- Не выйдет, - упредил его Гай, - на вот.

Он достал из кошеля один алтын - по меркам мальца деньги немалые, видимые редко, - да отдал в грязную раскрытую ручонку:

- Не потому, чтоб откупиться, - он взглянул в глаза мальчугана пристально, не отводя взгляд. Позволил силе соскользнуть с ресниц да коснуться детского взора. И почуял, как дитя робеет. Остолбеневший малец был не так резв. - А потому, что помню голод. И безысходность.

Он достал еще один алтын. Подумал, покрутил им перед носом малого, а потом тоже оставил его на детской ладони:

- А хочешь по-честному, приходи служить. На скотном дворе всегда работы сыщется. И коль понравишься мне, голодать не станешь. Понял?

Малец кивнул. И по цвету воздуха, что искрился кругом дитяти, Гай понял: придет.

Ворожебник зашагал дальше, дивясь многообразию того, что лежало на прилавках. И часто останавливался, чтоб приглядеть какое диво. Нет, дворовые при покоях его уходили что на выставу, что в другие хозяйства. И ему, знатному барину, не было нужды в чем-либо.

Да только не привык Гай к такой жизни, когда все само в руки идет. Оно и приятно, а вот сноровка теряется. А он помнил что о договоре, что о цене, которую придется заплатить за добро.

Внезапно рыжий остановился.

Посреди улицы, на которой купцы торговали платьями да бусами, он увидел девку. Светловолосую, синеглазую. Печальную.

Нос раскраснелся и глаза, а она гордая - слезинки не кажет, все держится, чтоб не разреветься на виду у всех. И одета хорошо, пригоже. Даже тулуп мехом лисьим, ценным, оторочен. И шапка золотом горит, отчего волосы ее девичьи еще светлей кажутся.

Гай пригляделся.

Девка шла скоро, не разбирая дороги. Знать, гнала ее беда. И такой она тонкой да беззащитной казалась, что рыжий не выдержал. И ведь понимал, что нынче для него девку сыскать ничего не стоит. И любая из дворни пойдет с ним в сумерках. Да только любую не хотелось.

Точнее, не хотелось сейчас, когда он увидел эту золотоволосую. А до того Гай не брезговал простыми. Он и сейчас бы не брезговал - поправил себя - вот только... расхотелось?

Да, расхотелось. А ее вот - наоборот.

Захотелось укрыть от забот, что так расстроили. Да обнять. Захотелось...

Гай пошел следом. Вел носом, чуя в воздухе по-за девкой и стыд, и отчаяние, и гнев. Гнева - меньше, все больше - обиду. Стало быть, на хлопца? Ан нет, на девку обиду светловолосая держит.

Гай это разумел. Дивная сила, которая прорвалась после обряда, давала ему многое. Он и сам не понимал, как разумел все это. Да только мысли словно бы сами собою рождались в голове. И - Ворожебник знал это точно - им можно было верить как себе.

Сила не подводила его. Ни разу.

А девка остановилась у харчевни. И тогда Гай решился.

***

Заринка глотала слезы.

И пусть все говорят, что соленые они, но Зарина знала: горькие. Полынные.

Но все ж глотала, потому как выстава - не то место, где бабам реветь положено. Это на лавке дома, под образами: тогда и рев, и легче становится. А тут что? Стыд один.

В лужу вот вступить еще можно. И хорошо еще, если лужа та водой талой заполнена, а то на скотном дворе не только водяные лужи бывают...

Девка шмыгнула носом. Дура дурой. И знала ведь, что ничего с разговора того не выйдет. А все равно попыталась. Решительная, чтоб ее! За счастье свое придумала бороться. А того, что счастье то не желает ееной борьбы, как-то не подумалось...

Вот и сейчас Заринке думалось о другом.

Горе-то, конечно, было сильным. Невыносимым даже. Да только холод все равно пробирал до костей. А где холод, там и болезнь. И хорошо, если одной водой из носа отделаешься. А бывает и так, чтобы жар...

Заринка завернула в людный проулок, где высились добротного вида лавки да харчевни. Пахло здесь куда лучше, чем среди скотины. И луж все ж таки меньше было...

Девка не стала долго выбирать. Она знала, что батька ее, купец Светломеста, распродастся скоро и станет ждать у лавки с деревянным клевером перед дверью, потому и прошла к тяжкой двери. Ухватилась рукою за увесистую ручку, и, только хотела дернуть, как ладонь обхватили крепкие пальцы.

Зара обернулась. К ней шагнул статный хлопец о наряде дорогом. Шагнул и улыбнулся открыто:

- Здравствуй, - сказал, - кто ты?

Заринка оглядела молодца с ног до головы. Нашла его хорошим, да только не таким, как Свят. А потому упрямо вздернула подбородок:

- Ты бы шел себе, барин, куда идется. И дорогу не занимал.

И она легко проскользнула в харчевню, оставив удивленного хлопца позади себя.

В лицо пахнуло жаром очага, что горел посеред тускло освещенного зала, да пахом добротной снеди, что готовилась в Клеверной Лавке.

Девка выбрала небольшой столик у самого огня - часто ее здесь ждал отец, пока она выбирала себе бусы да сукна. А теперь вот ей не до бус. Да и ткань богатая так не радуют...

Тут же появилась пышногрудая разносчица, дочь харчевника. Принесла снеди и стакан горячего травяного взвара на меду. И Заринка впервые за этот долгий день в удовольствии прикрыла глаза.

- Отчего плакала? - Голос был приятен, бархатист. Но глаза открывать совсем не хотелось. - Что стряслось?

И Заринка бы не открывала очей, коль не горячая ладонь, что опустилась на руку ее. Злобно одернув тонкую ладошку, девка в недоумении уставилась на нарушителя покоя. А это все он, статный хлопец, что открыл перед нею двери лавки.

- Так почему слезы лила? - Вновь спросил он. - Что, бус не досталось?

Он смешливо уставился на нее, и его рыжие усы растянулись в довольной улыбке. Но Зарину это лишь позлило.

- Чего тебе надобно, барин? - Спросила она. - Аль не видишь, не хочу с тобой говорить?

- Не хочешь? - Притворно удивился тот. - Отчего же? Не мил?

И он подмигнул Заре.

- Не мил, - отрезала девка. - Надоедлив.

- Даже так? - Улыбка больше не трепала рыжих усов. И вид хлопца сделался серьезным. - Отчего ж?

- Другой мил, - отрезала Заринка. - И вообще, я есть хочу.

- Значит, слезы по хлопцу лила? - Не удержался собеседник. Взор его стал темен, и он зорко вгляделся в раскрасневшиеся глаза девки. - Так я и думал. Бросай это. Дурное. Все равно моей будешь.

- Твоей? - Задохнулась от возмущения Зара.

- Моей, - повторил барин. Он резко встал. Достал из-за пояса кошель с монетами, и, выбрав блестящий алтын, вложил его в ладонь проходящей разносчицы: - Это за обед барыни.

А потом развернулся на каблуках резко и мгновенно покинул лавку, оставив в недоумении что Заринку, что дочку харчевника.

***

Гость, принесший берестяные грамоты, уехал с неделю назад. Лицо воеводы, провожавшего того, было чернее тучи. Даже молодая жена боялась потревожить его своею лаской. А уж чернь...

В тот же день в замок пожаловали три всадника. И если доселе они приезжали с полными обозами, а в замке их ждало гулянье и пир, то на этот раз старосты спешились со взмыленных скакунов, чтобы скорее пройти в зал.

Говорили долго. Кажется, кричали, спорили. Только господин запретил и близко подходить к тяжелой двери. Правда, нескольких слуг все равно выпороли - гнев искал выхода.

А потом случилось страшное.

Здоровый, кряжистый воевода, разворотом плеч обходивший любого мужика в округе, захирел. Первыми прознали про то слуги, потому как молодицу больше не впускали в мужнины палаты.

Воевода второй день не спускался в трапезную.

В замке готовили вкусно. А уж теперь - и подавно. Кухар изгалялся как мог. Страшился расправы. Обыденные харчи, горячо любимые широкоплечим хозяином, не ставили в высокую печь. Все больше заморские блюда. И травы душистые везли с самих Южных Земель, чтоб пахло...

Только это не помогало.

Выставлял воевода у двери посуду с остывшей едой, к которой почти не притрагивался. И только воду пил. Много, жадно. И все равно сох.

Спустя неделю вышел постаревшим и осунувшимся. Не худым - тощим даже. Ухватился рукой за пробегавшую мимо девку, упал без сил. А на руку той прыснула зловонная черная жижа, сбежавшая из лопнувшего струпа.

Девка тогда кричала. Долго и истошно.

А потом и она слегла.

Несмотря на студеный воздух, ставни в замке держали раскрытыми настежь. Ждали здешнего знахаря.

А как тот приехал - уразумели, что не поможет. Только делать-то что-то надо...

Люди справлялись, как могли.

В коридорах пахло травами. Только теперь не заморскими - своими, родными. Полынью вот, шалфеем, зверобоем...

Можжевеловые ветки развешивали по углам горниц. И тоже жгли, проливая слезы от едкого дыма - окуривали палаты.

Пили отвары, сыпали в еду пахучие соцветия - до горечи, до потери вкуса. И покрывали дощатые полы ковром из сухих листьев да веток.

А хворающих становилось все больше.

Потом пришли три грамоты. В них размашисто, небрежно было написано то, о чем в замке догадывались. Хворь пошла по селам. Умерших покамест было немного, но заболевали все больше.

И знахарей не хватало.

Кто-то вспомнил про старых богов.

В закутках шептались, что, мол, Огнедержец бережет детей своих. Говаривали, будто в иные времена посреди болезни рождался в людях дар, который ворожеи несли в села. Да только часы те прошли. И вспомнит ли Огнедержец о слове, данном людям?

Может, и вспомнит.

Но примут ли они, глупые дети, этот дар? Припомнят ли, что ворожеи с ворожебниками не зараза какая, не гнусь, а спасение?

Люди шептались все больше. И говор этот летел поверх голов, проникая сквозь тяжкие створки храмовых дверей. За ними денно и нощно возносились напевы да песнопения, а храмовники все чаще раздевали младенчиков. Метки черные искали. Зачем? Потому как ворожеи - ведьмы, значится - всегда отмечены черным знаком.

Только могли ли знать храмовники, что метка Огнедержца лежит не на плоти, а в душе?

И что просыпается дар не у одних младенцев...

Глава 5.

Смеркалось.

Сиреневый воздух дрожал меж деревьев, сливая стволы близкорастущих сосен в густой частокол. Тонкая нахоженная тропка, вившаяся между столетними исполинами, вот-вот грозилась оборваться, оставив всадников в густой чаще.

Ашан опасался ночного леса.

Ему помнилось, как усталые торговцы, засыпая у огромного костра, рассказывали странные истории о древнем зле, живущем в Темнолесье. Степняки тогда долго смеялись над купцами народа Лесов. Говорили, что у них, людей перекати-поле, уж и земли-то родной не осталось. А она - матка - бережет не только тело, но и душу.

Но Ашан помнил и другое. Старый Хан, что принял его в войско, улыбался в тот вечер мало. Жестом отказывался от браги, завезенной с Темнолесья, да легко потягивал кумыс. Слушал.

А воин знал - уже тогда понимал - Хан мудр и хитер.

И легенды те уж больно походили на правду. Почему командир так думал? Не знал. Чудилось, будто слышал уже это. Когда? В другой жизни, наверное...

Лошади шли долго. Утомленные дорогой и непогодой, они все настойчивее загребали копытами, силясь хоть на миг облегчить ношу. Но всадники как будто становились только тяжелее.

Белоград давно остался позади, как и два воеводства, что лежали на их пути. По рассказам старожилов, впереди ждало последнее село, за ним - Камнеградское Княжество. Только лес все не хотел заканчиваться. Уж не заплутали ли степняки?

А воспоминания снова нагрянули, заставляя опасливо обернуться.

... - Э-э-э, не. Погоди, брате, ржать, - тянул кряжистый мужик с седыми волосами и тощей бородой, торчащей в складках жирного подбородка. - Все вы - степняки - одинаковые. Говоришь вам, говоришь... тьфу на вас!

И мужик лихо махнул рукой. Не рассчитал силы, да и упал пьяным на тяжелую подстилку у костра. Лбом стукнулся гулко, заматерился. Барахтался долго, словно бы жук, под насмешки и гоготанье степняков, а потом, как вовсе рассвирепел, разодрал на груди рубаху.

- Глядите, окаянные, коль не верите! Глядите!

Он все водил жирными от жареного мяса пальцами по располосанной груди, украшенной корявыми шрамами, а гогот становился лишь громче. И только Хан внимательно пригляделся, отставив золотой кубок с кумысом.

- Ну и дурень ты, лесник, - протянул один из воинов. Старый дядька давно не ходил с луком за спиной, все чаще обитаясь у таких вот костров. Оттого-то и знал больше других. - То ж когти зверя. Думаешь, коль живем в Степи, зверья не знаем?

Дядька тоже заржал, поднимая согласный хохот более молодых степняков. А купец только больше взбеленился:

- Зверье! Конечно! Кто ж говорит, что девка меня так подрала. Да только в лапы к зверью не сам я попал...

- Не пей ты больше, лесник.

- А ну тебя! - Обиженно махнул рукой торговец, но внезапно на его сторону встал Хан:

- Пусть говорит, Абзал. Гость он. Дай рассказать.

И мужик заговорил.

- ...Летом то было. Гуляли мы долго. Купалу встречали, как-никак. Брагу пили, хороводы с девками молодыми водили. Я всегда был охоч до девок, хоть и постарел давно...

Скакали чрез огонь. А потом...

В общем, поспорили мы со Славкой, что один из нас папарать-кветку найдет. Поверье есть такое. Ста-а-а-рое. Как сам черт. Ну и мы, это, как черти драные, по лесу поскакали. Брага, так и та еще сил поддавала. И знали ж ведь про лес, да страх потеряли от дурмана.

В общем, мужики, очнулся я первым. Как прознал? От криков-то егоных. Кричал Славка на все Темнолесье, а откуда - поди разбери. И ор такой дикий... кровь в жилах стыла.

Кинулся я шукать его тогда. А нашел вот что, - и мужик снова ткнул рукою в изуродованную грудь.

Иду, иду, зову Славку, и тут - голос. Чистый, пригожий. Тоненький как колосок. И говорит так хорошо, складно. По любовь, ласку, про полюбство.

И женка у меня ж тогда была, и сам я староват для такого. А вот удержаться - никак.

Иду на голос, а у самого аж поджилки трясутся. Страшно. Да с каждым шагом все сильнее. А полюбства хочется - просто страсть. И справиться с собой нету сил. Уж и про Славку забыл, и про крики егоныя.

И тут передо мною - девка. Пригожая такая. Ласковая. Все льнет к телу, погладить норовит. И губы алые подставляет для поцелуя.

А пахнет ягодой да травами. Жимолостью. И чем-то сладким, приторным. Словно бы медуницей. Но то - совсем малость.

И уж поддался я на голос, а она еще нежней стала. Уложила на траву шелковую да песнь завела. Я к ней руки тяну, а она все улыбается, уворачиваясь. И поет, поет, поет...

Уснул я, мужики.

И слышал крики. Рваные, дикие. А когда понял, что крики - мои, тут-то зенки и раскрыл.

Волчье стояло надо мною, грудь рвало. А девка эта на дереве сидела, аккуратно волосы перебирая. Косы все плела.

- Ты ешь, - говорит, - хороший. Этой падали тут не счесть. Вот и мой полюбок на речи дивные ушел. Сгноил меня в теле молодом. Душенька боли-и-ит. У омелы оно всегда так.

Спасли меня тогда. Кто и как - не помню. Рассказали потом, что и девки-то никакой не увидали. А Славка так и сгинул без вести. Только я-то помню.

Все помню...

Скакун жалобно заржал. Пушистый клубок пара, подкрашенный синькой вечернего леса, стремительно поднялся ввысь. И если еще час назад тяжелый меховой тулуп, в который закутывался воин, грел, то теперь он казался ненужной ношей. Икры ног ощутили, как и по спине лошади пошла мелкая дрожь.

Ашан спешился первым. Огляделся. Кругом - глухой лес.

Проклятый повел носом. Чутье от ноющего голода обострилось, и воину почудилось: слышит? Он снова вдохнул. В носу привычно защекотало, а в теле прибавилось сил.

Село.

Похоже, пограничное. Мелкое. Человек сто, не больше. И пахнут домом да уютом. Спокойствием, тишиной.

Как давно он научился жить без всего этого? Не помнил. Да и зачем? Так проще.

Он снова забрался на лошадь, пришпорив покатые бока. И если их животные выдержат, у него и братьев сегодня будут еда и кров. А коль нет...

В душе колыхнулось нечто липкое. Перехватило дыхание, и перед взором почти возникло оно - воспоминание. Но проклятая кровь тут же восстала, заглушая голос души. Что должен был вспомнить Ашан об этом лесе? Да и как? Был ли здесь?

Воин не знал. Силился вспомнить, да не мог.

***

Впереди вился дымок невысоких изб, а в воздухе пахло едой.

Свежий хлеб.

Ашан давно не ел хлеба народа Лесов. Редкие гости привозили мякиши в степь, да и те по дороге черствели так, что теряли и вкус, и запах. Воин привык к жизни в Шатровом Городе. Научился любить лепешки, испеченные на тонком камне. Только все равно нет-нет, да и вспомнит ощущение, как теплый мякиш приятно кислит на языке. И как тает во рту, когда запиваешь его бульоном.

Скакун, почуяв тепло, ускорился без команды наездника, и уже спустя несколько минут Ашан въехал на головную улицу. Два всадника поспевали следом.

При виде воинов дети сбежались к лошадям, пытаясь дотянуться маленькими ручонками до хвоста. Удивленно галдели, со страхом поглядывая на чужаков. А несколько старших бегом разбежались по избам звать мужиков.

- Берегись! - Предупредил мальца Ашан, зная, что лошадь не любит чужаков. И тут же тонкий детский визг оповестил село о приезжем.

На улицу вывалило несколько здоровых мужиков, в крепких ладонях которых были зажаты вилы. Мужики держали спины прямо, но опасливый взгляд, брошенный одним из них на окно под самой крышей, дал Ашану понять: боятся. Воин перехватил этот взор и увидел острие взведенной стрелы, подрагивавшей в тонких руках подлетка. Не хорошо, дурно это. Только прибыли - и уже проблемы.

Ашан высоко поднял потемневшие ладони в знак того, что сражаться не станет. А затем, когда к нему вышел дюжий мужик зим сорока, спрыгнул с кобылы. Староста, значит.

- Я пришел в село с миром, - спокойно произнес Ашан, еще выше поднимая руки. - Мне нужен Камнеград. Дорога к нему. А до того - еда и кров. Ночь впереди, кругом - глухой лес.

- С миром, говоришь? - Сельский староста внимательно оглядел Ашана, подмечая его облик: - Глаза наши, хоть и кожа смуглая. Да и ростом высок. Статен. Беглый?

Сам мужик был невысокого роста - два аршина да два вершка всего - а держался ровно. Ровнее молодых. Воин успел разглядеть на его лице россыпь мелких шрамов, затянутых без зазубрин, и понял: перед ним былой вояка. Староста перехватил взгляд воина, давая понять, что и он понимает действия чужака.

Мужик подошел чуть ближе, близоруко морща глаз:

- Руки чисты, да только от кожуха гарью несет. Над бровью - рана. Свежая. Кобыла еще чует кровь. - И он отвернулся от Ашана, говоря сельчанам: - Поутру воевода прислал грамоту. Белоград пал. И Княжество Унислава с ним. - И он снова взглянул на воина: - Что дальше? Навострил мечи на Тура?

Ашан чуть заметно сморщился. Все, чего он хотел - это согреться и поесть, но здесь, похоже, его ждали лишь проблемы.

- То дела не ваши, - спокойно ответил воин. Его голос был тих, только вокруг сразу похолодало: он гневался, а гнева Ашана боялись даже степняки. - Я не причиню зла ни вам, ни вашим семьям. Не причинят зла и мои воины. Только коль тронете меня - не избежать вам их сурового огня. Степняки не простят смерти брата. И вспомнят ее на лавках ваших жен и у могил ваших детей. Нам нужен кров на одну ночь. Рано поутру мы уйдем.

Похоже, слова воина настращали людей, но староста старался держать спину:

- В какую избу прикажешь тебя пустить, а, степняк? От тебя разит смертью! Дети не уснут, молодицы будут реветь. Что, не знаешь, как тебя боятся?

Ашан опустил руку в карман, а затем протянул на темной ладони пригоршню алтынов:

- Мы заплатим за ночлег, да купим хлеба в дорогу. Не задержимся надолго.

Староста махнул бабам рукой и противно сплюнул:

- На окраине села - дом старого знахаря, что не пережил зиму. Видать, костьми чуял, что ничего хорошего от нее не приждать. В избе не натоплено, но дрова, кажись, еще есть. Буханку хлеба и жбан молока в дорогу получите как гости, и коней ваших накормят. А твои кровавые алтыны тут никому не нужны. Мы не торгуем кровью наших братьев.

- Те, кого вы зовете братьями, - с укором сказал Ашан, - много зим жгли соседние села за дань, и давным-давно продали рабом юнака. За такую же буханку хлеба, что тот украл, изголодавшись. И у них не было ни жалости, ни чести. Я только вернул Униславу Белому давний долг.

- Не мысли себя судьей, - скривился староста, протягивая корзину с упакованной едой и огромную охапку сена, - ночуй в избе знахаря, забирай дань и езжай отсюда. На рассвете. Через несколько верст - развилка. Там повернешь налево, и через годину ты будешь в Светломесте. То ближнее камнеградское село.

И он, отдав хлеб, глянул на руку воина, что показалась под рукавом:

- Не протягивай честному мужу руки, тавроносец, - совсем тихо сказал дядька, - в этих краях не чают заклейменных. - И уже громче добавил: - и пусть Стрибог дует под копыта твоему скакуну.

В душе колыхнулся гнев, проклятая кровь забурлила, ища отмщения, но Ашан сдержался. Наскоро привязал поклажу к боку лошади и, не глядя, двинулся к избе, на которую указал староста.

А как закрылись двери за степняками, на вытоптанной копытами степных лошадей дороге раздался глухой цокот. Всадник то и дело оборачивался в сторону села, но вскоре успокоился, завидев тонкую струйку серого дыма, взвившегося от старой избы знахаря.

***

Ночь выдалась тревожной.

Воины спали по очереди, зорко наблюдая за сонным селом сквозь небольшие окна, пробитые у самой крыши. Несколько теней металось по улице, и иной раз Ашану чудилось: нападут. Но в ту же минуту все снова стихало.

Проклятый то и дело втягивал тяжелый слежавшийся воздух избы, стараясь учуять, не подожгли ли их селяне. Но все обошлось.

Небо светлело, пока вдали не показались алые ленты.

А потом повалил снег. Алеющую гладь заволокло тяжелыми тучами, а холод стал еще нестерпимей.

Завьюжило, завыло со всех сторон. И крошечное оконце, затянутое бычьим пузырем, покрылось мокрыми тяжелыми хлопьями. Тогда-то командир и понял: пора. Иначе до утра не доживут.

Встали быстро. Всухомятку съели вечерний хлеб, что успел зачерстветь, запили молоком и накормили скакунов.

Лошади, будто озверевшие, то и дело норовили укусить хозяев, отчего пару раз тем пришлось стукнуть одичавших животин по испуганным мордам. Притихли. А копытами все равно от страха взбивали мокрый снег. Ни уговоры, ни угрозы не брали лошадей за живое. Боялись те.

А погода становилась все горше.

Снег стоял сплошной стеной, лепил на глаза воинам белые повязки, да падал за воротник, заставляя тех зябко кутаться в меховую броню.

Братья знали, что их путь почти окончен. Но командир понимал: они тоже хотят скорее вернуться домой.

Он еще раз поднял глаза к небу. Тучи роились над головой, словно бешенные мухи, а вой ветра глушил слух. Недоброе творилось в Княжестве Тура. Злое. И, знать, не обманул его старый Унислав.

Ашан чуял это. Точнее, чуяло его звериное нутро.

Легкий, сладковатый запах. Словно бы знакомой с детства травы. Вот только какой?

Волк в нем выл от ярости и страха, а орел все норовил взлететь. Да только где ж удержаться на таком ветру? Сам Стрибог гневался...

Ашан уж думал повернуть в сторону Белограда, увести воинов от Камнеградского Княжества. Но мысли о брате заставили его передумать. Не простит он себе, коль не попытается вернуть родича. Если тот жив еще...

Да только коль привести степняков в гибельный Лес, смертей будет слишком много. Воин знал это, а потому не медля тронулся в путь, держа курс на запах дыма и села. Он должен разузнать, что за зло таится в Земле Лесов. И лишь затем звать за собою братьев.

Лес сомкнулся за степняками, едва те поспели в него войти. Глухая стена из высоких сосен, да вязкие сугробы снега под копытами скакунов.

Ашан шел первым. Осторожно, медленно. Силясь понять, что не дает ему вздохнуть полной грудью. Легкий шорох за спиной. Едва заметный - и на одного брата в кругозоре становится меньше. Скрылся за деревьями?

Воин обернулся, пытаясь разглядеть дорогу. А когда дошел по едва заметной от метели тропке до старого вяза, удивился: сладковатый запах раздваивался. Впереди он чуял дым, и ему казалось, что дым этот - от изб. А справа, чуть в стороне, чадила гарь. Только откуда? В такую погоду, посреди леса? И отчего гарь так сладко пахнет?

Воин замер. Спешился, прислушался - ничего. Командир приказал оставшимся степнякам ждать его у развилки, а сам двинулся вперед.

Ашан сделал шаг, другой - нейдется. Ноги словно тонут в густой трясине. А чутье воет, кричит. И воин сдался, да только поздно: почуял движение.

Глаза ослепило снегом. Злая вьюга выбелила все вокруг, да только успел заметить за спиной рыжее пятно. Глаз не поспевал за хищником.

Прыжок, другой, третий...

Крупная кошка скользила по деревьям, подбираясь все ближе к жертве, пока расстояние не сократилось. Ашан помнил, что рысь не прыгнет с дерева: ей нужна опора для нападения. И потому, когда кошка спрыгнула перед ним на землю, тут же обернулся волком.

Треск ткани - то была одежда. Только о ней степняк заботился меньше всего. Что-то настораживало его. Знал, что рысь не кинется на волка. Но эта...

Он чутьем понимал: эта следила, выглядывала добычу средь деревьев. И глаза...

Командир знал глаза зверья. Дикие, голодные, злые.

Только в этих очах жил другой голод. Как будто багровая пелена, затмевающая взор самого Ашана.

Проклятая?

Но нет! Такие, как он, не выслеживают добычу. Голод внутри требует крови, только эта кровь берется как дань в войне, в честном бою. Принявший проклятье - не зверь, но личина зверя.

Волк вздыбил шерсть. Жестким частоколом она встала по хребту, предупреждая рысь об опасности. Только та не повела и ухом. Показалось, усмехнулась. Может ли быть такое?

Ашан зарычал.

Он твердо стоял на лапах, и был готов в любую минуту обернуться орлом. Да только так скакуна ему все равно не спасти. Значит, придется драться.

Рысь прыгнула молниеносно. Так скоро, что проклятый едва успел уйти в сторону.

В воздухе запахло кровью, и сладкий запах на мгновение померк. Ашан с удивлением глянул под лапы. Несколько багровых капель оросили снежный холмик, в который он приземлился. Значит, тварь задела когтями.

И ярость поднялась волной.

Затмила человечьи чувства. Укрыла душу проклятого от ран.

А перед рысью встал настоящий зверь.

И схватка началась.

Когти рвали мясо и мех с такой силой, что лапы болели. Хрустнула кость - кажется, сломано ребро. Да только рысь все так же стоит на ногах. Потешается. Движется вокруг степняка, на ходу заращивая раны.

Ашан впервые видел такое.

И тут вспомнились рассказы купцов да слова Унислава:

"Собираешься на Камнеград? Тогда я спокоен. Моя смерть искупится твоею. В Камнеграде тебя встретит другое зло".

И воин понял: вот оно.

Он рванул в сторону, чтобы уйти от удара, но не успел.

В глазах до боли зарябило, и теплая кровь потекла на переднюю лапу. Бок продран. И, кажется, слышен свист. Если задето легкое - недолго ему осталось. Кто ж найдет проклятого в лесу в такую метель? И что станется с его братьями? Да и живы ли они еще?

Он бросился на рысь в последний раз - и снова оказался в проигрыше.

Ашан впервые упал перед врагом. И впервые за столько зим понял: перед ним - то, что побороть он не в силах.

А рысь двигалась кругом, нанося длинные раны, отрывая плоть от ребер.

Играла. Пробовала алый напой на вкус. И снова потешалась.

Видя обессиленного воина, уютно устроилась у его морды, и, дождавшись, пока тот перекинется в человека, лизнула кровь с лица в последний раз.

Ашан ждал, что противник обернется. Так поступил бы он. Кровавая дань оплачена, и перед кончиной он заслужил знать, с чем столкнулся. Да только рыси неведомы законы степняков.

Она не стала добивать проклятого.

Легко, словно и не было этого боя, забралась на дерево. И ускользнула в темный полог вечера, забрав с собою вьюгу и метель. А вокруг него стало звеняще тихо.

И Ашан закрыл глаза.

Нужно всего лишь дать себе уснуть.

Вспомнить запах очага в степи, вкус пресной лепешки. Нет, лучше кислинку лесного хлеба. И не степь, а воеводство, которое почти забыл. Выжженное. И батьку. Не того, что родил, другого - с бородою. И матерей. Приемную, и ту, вкус молока на губах которой хранил до сих пор.

Ашан плотно сомкнул веки и стал ждать.

Он мог бы кликнуть Симаргла, да не было сил. А ждать уж больно холодно. Только это ничего. Как придет к матке, вложит тонкие ладошки той в свои, и мигом согреется.

Поцелует застывшие губы, и станет жить с нею. Уж давно пора. Негоже проклятому долго средь людей обитать. Да и брату станет легче. Только бы встретить Здебора, коль тот мертв.

И Ашан попытался вспомнить родича. Память поплыла грязной рябью, заискрилась. Не желала сдаваться, но то ведь смерть. Перед ней все отступает. И проклятье отступило вместе с болью.

Брат был не чета ему. Высокий, светлолицый. Не то, что он сейчас.

И глаза - голубые. А у самого-то черные, как ночь. Мамкина кровь.

И Ашан взвыл. Не по-волчьи, а горько. Так, как умеют выть лишь люди.

То ему казалось, что взвыл. Да только Яра услышала легкий вздох. Услышала и бросилась к мужчине.

Ашан не видел - чувствовал теплые руки. И мех кожуха под собой. Казалось, помнил, как тянут его куда-то. Только куда?

Может, это Симаргл принял образ девицы, чтоб Ашан не сопротивлялся? Может, понял, что тот изголодался по стройному телу и мягким губам, да и надумал поскорей его увести в Лес?

Степняк собрался было сказать, что и так согласен уйти. Только губы не слушались. Заледенели. И крови утекло много.

Пусть сам решает. Уж недолго осталось.

И Ашан будто бы провалился во тьму.

Он то выныривал на свет божий, то снова падал во мрак. И чудилось, будто уж тепло ему, будто кто-то шепчет ласковые слова, причиняя боль. Только боль эта - целебная. И раны закрывает, кровь затворяя в теле. И душу лечит, стирая слова проклятья.

Воин попытался дернуться, только вышло жалко. Сил не осталось.

И вдруг вспомнилось ему то, что давно уж сокрылось в клубке памяти.

Воспоминание, унесенное проклятьем, которое он уж и не надеялся вернуть.

***

Крайя не помнила, чтоб так злилась на внучку: ценнее той у нее не было. А оттого и с яростью совладать не могла.

- За козой пошла?! - Она металась по избе подобно раненому зверю. Понимала, что пугает Яру. Да только как иначе? И сказала ведь той об опасности. И дурной девке бы послушать, а она... - А ведь не нашла животины, дура! И что с того? Станем жить как жили!

Она подошла к Яре, и, взяв ее лицо в шершавые ладони, горько пожаловалась:

- Я ведь не смогу, если и ты за мамкой...

И Ярославе впервые за столько зим довелось видеть, как старая Крайя, которую в Светломесте не только уважали - боялись - заплакала. А виной всему ее дурость.

Яра поначалу обругала себя, да потом спохватилась: уж если бы не пошла она тогда в лес, то и воина бы не спасла. А тому не долго протянуть на вьюге...

И Ярослава опустила глаза. Она ведь так и не сказала Крайе о своей находке. Лишь о том, что ходила в Темнолесье да не нашла животины. Видно, та издохла на снегу, так и не отыскав дороги домой. Заплутала.

Старая знахарка сощурилась. Она вырастила Ярославу, и, как никто другой, понимала ее. Вот и теперь видела: с внучкой творится неладное. Только что? Уж не слишком ли она заругала девку, когда та хотела помочь? И Крайя смягчилась:

- Пойдем, Ярка, пойдем, хорошая. Жива - и то ладно. Многому обучить тебя нужно. Многое передать. То ж наузы, они знаний просят. И коль ошибку допустишь...

Она опустилась на лавку, что у стола, и поставила перед Ярой лукошко:

- Ты не гляди, что старое, - Крайя осторожно перебирала разноколерные нити, - им давно не пользовались. Разве что в ту ночь, когда Мара...

Старая знахарка тяжко вздохнула, запнулась на полуслове. И стон сорвался с губ, а глаза снова наполнились слезами:

- Ты не гляди на меня, хорошая. По мамке твоей тоскую. Как родная она мне была. Я ж своего дитяти не родила, а все с вами. И мало, что мы не родные - другие и в родине так не любят детей. И старикам такого почтения не оказывают. А ты моя, понимаешь, Ярка?

Она намотала нити на пальцы, а сама пояснила:

- То ж не всякой ниткою наузу сплести можно. Оно, конечно, и простая сойдет, да только силы в ней будет немного. Другое дело - эти. Видишь?

Она покрутила обмотанными пальцами перед очами внучки, и та пристально вгляделась. Поначалу подумалось, что нить нитью. Простая, разволокненная. А потом Яра поняла: не нить это вовсе.

- Травы, - пояснила ей Крайя, - не только для отваров да примочек годятся. Коль собрать их верно да высушить, стебель сохранив... нить выходит. Полынные особенно сильны. И вот еще зверобоевые. Крапива, бессмертник, чабрец...

Крайя достала со дна корзины другие, красной нитью да таким же колером силы пылавшие, и поднесла к внучке:

- А эти вот - шлюбные. Из девясила. Видишь, как искрятся? Для матки твоей берегла. Думала, вернется за ней тот, в ком южная кровь текла. И только потом уразумела: коль мог бы, не пустил ее одну. Значит, беда. И, стало быть, некому возвращаться за вами...

Она показывала Ярославе одну за другой нитки - и та видела: разные они. Те, что полынными были, переливались изнутри светом темным, сизым. Зверобоевые желтизной отдавали. Крапивные - изумрудной зеленью. Рядом - синие да пурпурные. И каждая - силой напоена. Искрится. И как Ярослава раньше того не замечала?

- Я не показывала их тебе, - пояснила Крайя, словно бы понимая, о чем думает девка. - Да и почто? Это ж раньше, еще когда я молодой была, мы их собирали на нити. И наузы тогда плести не запрещалось. А что нынче? Как прознают храмовники, враз ведьмаками назовут. А то и нежитью... да, знахарем быть нынче опасно. Вон, Богослав только и ждет, когда оступлюсь. Вот дядька Казимир - тот человеком был. Как был, он и сейчас с душою ко всем. А вот с храма прогнали...

Она положила сморщенную ладонь на руку Яры и вложила в нее крапивные волокна:

- Гляди. Узел кладется строго. Сперва левую нить держи. Она понизу идет - та, что от сердца. Поверху правую пускай, и, связывая их меж собой, словом скрепляй. Слышишь?

Яра прислушалась. Ничего. Вой ветра да рев вьюги. И словно бы шепчет кто?

- Анка? - Она обернулась к лавке, на которой покоилась девка, но та спала. Тогда кто?

- Небожители, - пояснила Крайя, - это они шепчут, слыша слово твое. Обеты людям дают, что исполнят запрошенное, а в Небесных Чертогах слово держать умеют - не чета людскому. - Продолжай. К нити крапивной добавь чабреца. Бессмерника. Узел триединый. И слово, слово не прерывай. Иначе сила твоя, душу питавшая, в сырую землю войдет. А там и тебя за собою утянет. К богам не все взывать могут - только самые сильные. Знахари вот, да... не важно. Шепчи, Ярослава. Да наузу плети. А как закончишь, повяжи ее на руку Анке. А там и поглядишь, что сплела.

И Крайя оставила внучку одну в горнице. Хотя, одну ли? Шепот небожителей раздавался все сильнее - старая знахарка уж и позабыла, чтоб сами старые боги так громко говорили с детьми своими.

И знала ведь, что травы те, которыми нынче Ярослава наузу плела, росли у Чертогов Сварога. И свет солнца, что светил там денно и нощно, питал их сердцевину целебной - здоровьем для больного. Да и сам небожитель...

Крайя вспомнила, как он откликался на слово святое, как шептал ей обет.

И, значит, Ярославу тоже услышит, силу в руки девки проведя. А как мощь та распознает, и другое в себе разбудить сможет.

Тайное...

***

На синем небе с россыпью алых звезд лежала дивная карта.

Повторяющая границы Княжества, она серебрилась слабым светом, словно бы звезды были настоящими.

Колдунья вглядывалась в карту внимательно, смакуя ту словно редкую диковинку. Любовно гладила ладонью, жалея, будто бы родное дитя. И важно ли, что полотно и впрямь было таковым?

Создавая его, Чародейка не пожалела ни сил, ни тканей. И нити - не чета обычным - ткались из волос девок, которых пришлось стричь великим множеством. Только что с того? Волосы отрастут. А карта вот сияет...

Еще больше сил ушло на то, чтобы прирастить полотно к холодному камню, заставить искриться. И волшба, что ушла на это, унесла с собою мощь Колдуньи. Но и с нею она не считалась.

Скоро ей быть всесильной, и тогда затраченное покажется всего лишь каплей. А пока...

- Что ты ищешь, Госпожа?

Слуга, вернувшийся в покои с закатом, показался Чародейке уставшим. Изможденным даже. Но жалеть его она не собиралась.

- Огоньки, - отмахнулась от него она.

Жук. Надоедливое насекомое - вот он кто для нее.

Мужчина подавил в себе гнев. Коль голос дрогнет, она поймет. Все разберет. А этого пока нельзя.

- Какие огоньки?

Слуга проявил любопытство, хотя и понимал: за этим последует наказание. И, словно в подтверждение своим мыслям, он ощутил колючий холод, бегущий по раненной руке. Все выше и выше. Коль доберется до сердца - остановится и оно. Поспеть бы! А там - Путята сам ждал, когда трепещущая плоть вздохнет, стукнет в последний раз - и замрет, освободив его из плена.

- Ты отвез грамоты уже как седмицу назад, верно? - Колдунья не собиралась отвечать на вопрос. Ее волновали только собственные нужды. - Отвез?

- Да, Госпожа.

- А Мор?

- Мор пошел мгновенно. Я сам видел это. Первый замок полыхнул в тот же день. И воевода, что был охоч не только до бабьего тела - до жизни самой - уж покоится на старом капище.

- Тогда...

Чародейка встала с пола и медленно направилась к Слуге. Тот знал ее давно, но такой, как сейчас, еще не видал. Да, звериное в ней проступало все больше. И теперь уж она не была похожа на сказочную чаровницу - все больше на золотистого зверя, которого охотник забьет до смерти, чтоб тот не загрыз его.

Слуга дернулся. Знал, что нельзя, но инстинкты...

В прошлой жизни Путята собирался с силой в считанные секунды. Давал отпор, выживая. И... выживал.

- Карта уже должна была засиять. Или небожителей уж не просят о помощи?

- В храмах зажглись свечи. Люди молятся...

- Я не о том, не об одином. О старых богах, древних...

- К ним тоже взывают, - Слуга нехотя вспоминал, как забытые изваяния, что берегли души детей своих на гнилых погостах, начали светиться. Изнутри - и пока едва только. Но молитвы долетят до Чертогов Небесных, а там... небожители дадут обеты, зашепчут снова. И, значит, Ее план удастся?

Колдунья подошла вплотную, позволив Слуге ощутить ее запах. Медуница больше не проступала. Только смрад Туманного Леса. И Путята старался не дышать:

- Не понимаю...

- Если ты ошибся, - Чародейка с нажимом проговорила последнее слово, и воздух в комнате стал колюче-ледяным, - то Симаргл получит нового слугу.

Сердце Путяты екнуло. Он этого жаждал и страшился одновременно. Освобождения, покоя.

- Я не ошибся, Госпожа.

- Тогда что же?

Мужчина собирался пожать плечами, но вместо этого вытянул руку. Словно нехотя, Чародейка обернулась туда, куда указывал подопечный, и ее лицо просияло.

Карта зажглась!

На ней тлел пока только один огонек, но он набирал силу.

Красный.

Это хорошо. Таких бы побольше.

Колдунья обернулась к слуге и томно прошептала:

- Ты и впрямь справился с заданием.

Руки порхнули подобно молодым зарянкам - и льняные одежды легли на золотую россыпь звезд. А слуга снова стал нагим. Только телесная нагота казалась легче духовной...

Глаза закрылись. Теперь он знал, чем платит за короткие часы полюбства. Спустя зимы мог чувствовать, как с каждым разом из его тела уходит жизнь.

Глава 6.

Воин помнил лишь горячку - как метался, как пытался остудить огонь, ревущий в крови. Пламя, захватывавшее все больше и больше души.

Хватаясь за жизнь, еще теплившуюся в израненном теле, мужчина будил проклятье, пытаясь забыться и забывая: от него только хуже. Высосет ведь. До края. До белой пены вокруг рта. До беспамятства, ставшего привычным.

И новая волна аспидно-черной ярости будила в израненном теле пожар. А потом он снова горел.

Поток студеного ветра, ворвавшегося в хлев, предупредил воина: чужачка. Чего пришла? Глумиться? Добить? Или все же помочь? Нет, это вряд ли. Ашан не помнил, чтобы люди друг другу помогали. Не здесь - среди Лесов. Этот народ давно прогнил нутром...

Бесконечная пытка тянулась бы вечно, если бы не прохладное покалывание, порхавшее по коже. Плоть под ветрами Степи давно загрубела, и мужчина забыл, что такое - чувствовать.

А здесь - это.

И как-то легко становилось от прикосновений. Жар утихал, на смену ему приходила тягучая нега. Плыла, завоевывая не мускулы - разум. Уносила в другой мир, давно забытый - отнятый принятым проклятьем. И оттого такой желанный...

Время неслось водоворотом, заставляя Ашана захлебываться забытым. Вспоминать...

И уж воин не был таким статным, как сейчас. Да и руки еще не успели загрубеть, покрыться вязью замысловатых шрамов, перемежающихся с клубками мощных жил.

Так, обычный сопляк. Ободранный, полуголый и вечно голодный. Дрожащий и зябнущий при любой погоде. И было-то в нем тогда - одни глазищи, пылающие ненавистью и гневом. Злобой лютою на весь мир за то, что не заслонил, не уберег дитя.

Не совладал с собою степняк ни через зиму, ни через две. Впустил в душу проклятье. Думал, легче станет. А не стало. Непосильное ярмо. Тяжкое, непомерно дорогое. Но не о том сейчас вспоминал Ашан.

Он вдохнул студеный воздух, что девка внесла в его покой. Легкие расправились, наполняясь духом свежего сена, парного молока и чего-то еще, что он так и не смог разобрать. Принадлежащего ей - нежного, сладкого. А тогда-то и пахло все по-другому.

Воспоминания хлынули в уставший разум, затопляя его болезненными потоками. Искал ли он от них пощады? Нет. Успокоения? Видно, и его не ждал. Яркие всполохи памятного костра и были тем благословением, что так жаждал Ашан.

Покой, в котором он лежал, покачнулся. Крутанулся, заискрился - и выплюнул сироту на грязную вонючую землю, измешанную в жидкое тесто копытами лошадей.

...Ранняя весна в этих краях была полноводной - дороги мешались меж собой, затопленные, изувеченные проснувшимися обозами купцов. Истоптанные новыми подковами молодых кобыл, несущих скарбы на продаж. И нечистоты, смешанные с черной землей, ударяли в нос жутким зловонием, от которого не скрыться. Оставалось только привыкнуть к тому, что все на тебе - поношенные рубаха и порты, слипшиеся космы темных волос - все смердит как окаянное.

Отвлек мальца от тяжких дум резкий свист. Короткий, безжалостный, рванный.

Резкая боль, живущая в отголосках памяти, даже сейчас рассекла спину пополам, заставляя согнуться, уберечься от новой ярости.

И мальчонка втянул голову так глубоко в плечи, как только смог. Сжался в комок, подтягивая израненные ноги к тощей груди. Завыл. Бесшумно почти.

Только вой этот долетел до ушей проклятого купца. И ведь накормлен он - этот бочонок краснолицый, и в тканины дорогие облачен. И в усах - где это видано? - крошки сладкой ватрушки застряли. А злоба не вывелась, усилилась только.

Да на кого ж ее выльешь, как не на клятого сорванца, взятого в обоз за нехитрую плату? И дядька снова замахнулся хлыстом, располосовав узким наконечником белое ухо, торчавшее из-под тонких рук.

- Знать будешь, дрянное семя, что не воруют у своих. И другим закажешь. Жрать он захотел! Кобыла вот тоже жрать хочет. Да стоит и ждет, пока накормят. А ты почем лучше?

И мальчонка получил болезненный тычок под ребра, забывая о голодных спазмах, скручивавших желудок.

- Голодать будешь, окаянный. Весь вечер и ночь еще. Ага. А завтра - вода и хлеб. И упаси бог тебя дрогнуть. Коль надо, привязывай свои крюки к себе, а хоть крошка с обоза пропадет - забью, гадину, до смерти!

А дальше - боль, о которой удалось забыть только под утро. Когда сил не хватило даже на то, чтоб реветь.

А потому, когда на них напали, малец не сопротивлялся. И не приволок своему мучителю на спасение запрятанный меж колес обоза кинжал. Знал, что погубит этим полнолицего купца. Понимал: не уйдет тот от разбойников Пограничных Земель. Да только какое ему дело до жадного, набитого сластями, брюха? Ему уж и до своей жизни дела не осталось, не то что до скотины этой розовощекой.

Малец глядел на обидчиков смело и ровно. Уж коль помирать, так хоть чтоб не стыдно было родичам в глаза глядеть, когда Симаргл за руку к ним приведет.

За тот ровный взгляд и оплеуху получил. Потом другую. Град затрещин.

И в конце - тычок, заставивший его согнуться.

А потом все закончилось, когда низкий голос уверенно произнес:

- Довольно, не душегубь этого. Малец сгодится. Смелый он.

А потом подбородок поднялся на конце рукояти хлыста, и карие глаза мальчонки с неподдельным ужасом уставились в серые очи напротив, с интересом изучавшие ребенка.

- Сколько зим? - Малец все никак не мог отвести взгляд, глядя на разбойника непозволительно долго. И, знать, опять затрещину получит. Только что с собой поделать?

И стоящий напротив усмехнулся. Хитро, по-хищному, показывая неровный ряд желтоватых зубов, кое-где испортившихся от дрянной еды.

- Зим-то сколько, спрашиваю?

- Десять только минуло...

Мальчонка голос свой едва узнал. Задрожал тот отчего-то. Стих. И, вроде, разбойник приказал не бить его больше, спас и без того израненную спину, а доверия к нему все одно - ни на алтын.

- Хорошо, что десять, - словно про себя проговорил встречный, - не мал уже, да еще и не велик. Самое время...

И он отпустил подбородок мальца, отступая от телеги.

- Ну, чего расселся? Помогай давай. Добро нужно в нору перетащить. Да быстро. А то, глядишь, и новый обоз покажется.

Мальчуган спрыгнул с телеги, ухватывая костлявыми руками огромную корзину с припасами, и засеменил следом. А тот, кто вел его - Боян, уходил все дальше в чащу, показывал лес. Ашан помнил, как за ними шли еще двое, но имен их все никак не припоминал. Клятая память!

- Лес тебе - дом родной, понял? Запоминай тут все, коль сгинуть не хочешь. Другой раз я тебе жизнь даровать не стану. Усек?

- Усек... - Протянул боязливо крутящий головой малец, запоминая деревья и запахи. Вот крутобокий вяз. Старый, с обглоданной на южной стороне корой. А вот раздвоенный ствол сосны. Запомнить. И заросли лещины. Густы-ы-е...

Запахи прелой земли, гниющей прошлогодней листвы и теплого земляного пара, поднимающегося с низин. А нечистотами здесь уж и не тянет.

От незнакомого водоворота ароматов кружится голова, но голос Бояна приводит в чувство:

- Будешь лежать средь дороги. Поначалу как мертвый, потом стони, как обоз увидишь. Причитай, моли помочь. Да так, чтоб поверили. И, гляди, чтоб не спугнул. Коль упустишь - от меня спуску не жди!

И для пущей верности Боян отвесил мальцу болезненную оплеуху, от которой тут же заплыло лицо.

- Так надежнее будет. - Объяснил новый друг, - Избитое дитя грех не пожалеть...

И он повиновался, видя в каждом проезжем купце краснощекое лицо старого обидчика с застрявшей в усах ватрушкой. Стонал громко, раз за разом заставляя мягкосердечных людей останавливать обозы. Пялиться, чего ж там мальчонка один лежит средь неспокойной земли.

А потом все скоро кончалось.

Он не помнил, чтоб Боян хоть раз расправлялся с купцом при нем. Да его и не интересовала судьба торгашей. Что с ними сталось? Он не знал. Понимал только, что добра их лишали. А что с жизнью... Детский разум не задумывался над таким. Тут бы хоть свои кости целыми сберечь.

Да и сколько их было, обозов этих?

Ашан помнил, как одна весна сменилась другою, потом третьей.

А его дело - знай обозы останавливать. Да только тело мальчишечье в силу стало входить. Плечи распрямились, разворот шире стал. Да и мускулы... чего греха таить? За две зимы худое избитое дитя превратилось в статного подлетка, что вот-вот готовился в мужики молодые путь распочать.

Тогда-то все и поменялось.

Один за другим обозы проезжали мимо. Купцы все реже останавливали скотину. Знать, боялись статного тела. Да и кто его знает, чего лежит тут этот? Может, разбой встретил. А может, и сам непотребство чинил?

А Боян все злей становился. Хмурел.

И затрещин прибавлялось.

Пока в один день не заставил с ними остаться. Приказал чинить власть над купцом - душегубить учил.

А он отказался. Не из чести, не из доброты. Нет!

Просто помнил, как над ним суд чинили. Оттого и не желал стать таким же.

После той ночи он долго не мог спать на спине. Изрытая тяжелым кнутом, она зимами ныла и после - на студеные морозы, на весенний ветер - лютник, что не давал прийти жаркому лету, на осенние первые заморозки.

Да и кость зарастала с трудом.

А он все лежал в норе, прислушиваясь к разговорам. Снова обоз опрокинули. Еды принесли. Да еда эта поперек горла вставала, заставляя юнца хиреть не по дням.

И Боян-то помягче стал. Жалостливей, что ль?

Говорил, чтоб не трогали подлетка, дали чтоб отдышаться.

А он верил. Может, и впрямь что изменилось?

Но то лишь до поры было - пока юнец в силу не вошел. А там снова обоз. Один-одинешенек средь пустой дороги. Без охраны. Видать, алтыны нужны были тому дядьке, раз поехал в такую даль без защиты. И девку свою потащил, окаянный.

Воин и сейчас помнил, как жалась она к батьке, как голосила громко, когда кровь того прыснула на белую рубаху дочери.

А он стоял, сдерживаемый двумя здоровыми лбами. Глядел, не в силах что-то изменить.

- Жалость в могилу сведет, - пояснял Боян, - ты вот девку пожалеешь - а она тебе кинжал в брюхо воткнет, когда уснешь. Усек?

И юнцу пришлось кивнуть: усек мол. Притворяться сам Боян его учил. Оттого и не почуял смердение обмана.

Да потом - только горше.

Бедная девка с сорванной хустиной лежала у его ног, а он не знал, что с ней делать. Обидеть ее не мог. Ну, не мог - и все!

Мужиком его Боян хотел сделать, девку подарив! Сам приволок в нору, гадко ухмыляясь в мучнисто-белое лицо полонянки. Подрал рубаху на плече, пробуя на вкус гладкую кожу. Прикусил, причмокнув. С удовольствием загоготал.

А у Ашана гнев поднялся в душе. Лютовал, прося выхода. Рвался наружу.

Он тогда сказал проходимцу, чтоб отпустил несчастную. А тот и вывел ее из норы. Сразу, не уговаривая снова распробовать живую забаву. Опомнился, что ль?

А потом ночью юнец понял, про что задумал Боян. Да и как не понять-то?

Обесчещенная горько причитала, а потом и вовсе сошла на визг. Кричала, выплевывая проклятья. И не знала, что помогает воину.

Под крики девки захрипели глотки двух других бродяжников, товарищей Бояна. Он же захлебнулся на жертве. Забулькал порезанным горлом, да так и помер, уставившись остановившимся взором на трясущуюся от ужаса полонянку.

А та ни двинуться, ни сказать ничего не может. Лежит, нагая, распластавшись под трупом обидчика, да только горько воет.

Юнец сбросил отяжелевшую тушу с белого тела и укрыл его попавшейся холстиной:

- Спи, давай. Завтра в дорогу.

И вышел в ночь, уволакивая окровавленный труп дальше в лес. Сам же уснул у входа в землянку, чтоб почуять, если оголодавшее зверье подберется. Прислонился горячим лбом к остывающей на ночь двери - и был таков.

Наутро, ввалившись в землянку, обмер. Девка была уж холодною. Кровь пропитала вытоптанную землю, не позабыв о старых овечьих шкурах. И запах...

Ашан до сих пор не мог забыть эту вонь. Смерть всегда пахла одинаково - терпкой кровью, сладким окончанием жизненных тревог и чем-то неуловимо печальным. Только печалиться юнцу времени не было. Как и думать, а что, если б остался? Может, жива была б, не осмелилась такого с собой сотворить...

Девку зарыл в лесу. Укутал в найденные тканины - с прорешинами, грязные, да только и такие казались в этой глуши блажью. Даже креста могильного не оставил. Да и кто к ней ходить-то станет?

Собрался наспех. Взял нехитрый скарб, еды в дорогу - и снова дни в пути. До избитых ног, до разорванных мозолей.

До Огнеграда.

А там - кобыла. И путь втрое короче.

Пока не начнутся земли степняков...

***

Яра устало опустилась на скамью. Она трижды осенила себя крестным знамением, низко поклонившись образам, но ужас так и не покинул девку.

Что сталось? Как получилось такое?

Она знахарствовала давно, да только ни разу не выходило у нее узреть глазами больного. Оттого, когда видение накрыло ее с головой, она и вдохнуть не могла.

Глядела как окаянная, что творили с юнцом, и понимала: то в прошлом. Не помочь уж ему. А душа-то помнит, ноет по-старому. Только отчего-то голос ее не докричится до рассудка воина? Яра не знала. Чувствовала как будто, что душа того укутана в густой мрак, а как помочь ей - не понимала.

Да и беспокоил ее не только воин.

Анка по-прежнему не приходила в себя, хотя после наузы дышать стала легче. И сон ее показался Яре благостным - без метаний, без пота холодного. Она уж и улыбнулась однажды, а в себя все не приходила.

А храмовник - ее муж - уже избил весь порог. Нет, он не надоедал Яре - эту ношу на себя брала Крайя. Она еще со звездной ночи невзлюбила того за ненависть к ее дитяти. Оттого и выпроваживала Богослава за дверь. Только молодая знахарка все больше боялась, что Дара найдут.

И страшилась ходить к нему после видения, да только болезнь его становилась все горше. Выживет ли? Яра не знала. Не видала до этого дня молодая знахарка таких ран. Примочки и перевязки помогали едва ль. Она варила все новые зелья, а проку от них по-прежнему было мало.

Плоть загнивала.

Смердела резко. Гноилась, выпуская на свежее сено белесовато-янтарную жижу. И снова воспалялась.

И уж не сами раны - воспаление пугало знахарку больше всего. Оно ползло все выше, забирая с каждым часом по свежему куску темной плоти.

И само знахарство изнуряло Яру. Впервые.

Чувствовала девка, что встретилась с чем-то странным, а с чем - понять не могла. Спросить у Крайи? А поймет ли она поступок внучки? Не осудит ли? Знахарка боялась.

И ей бы сплести для воина наузу, подобную той, что она повязала на запястье Анки, да Ярослава не решалась. Чужак. И примет ли помощь лесных богов, не откажется ли от нее, отвернувшись да отойдя к праотцам? Знахарка не знала.

Она так утомлялась, что едва могла говорить. Благо, Крайя давно в хлев не заходила, позволяя внучке самой заботиться о нехитром хозяйстве, - слабая уж была для такой работы.

Яра посидела всего минуту - и снова на ногах.

Схватила лукошко. Бросилась из избы. Чем скорее наберет почек сосны, тем скорее вернется домой. Отвары нужны. Их можно обменять на молоко, которого лишились знахарки после пропажи козы. А там, глядишь, и зима скончится.

И девка заспешила в лес.

Срезала побеги так скоро, что поранила палец. Наспех перевязала - и дальше. На боль не обращать внимания!

- Яра!

Знахарка так задумалась, что не услышала шагов Свята. А может, он нарочно подобрался к ней тайком, потому как знал: сбежит. В любом случае, деваться ей было некуда.

- Яра! - Он резко развернул ее к себе и схватил лицо в ладони: - Не могу больше ходить за тобой!

- Так не ходи! - Огрызнулась та, но тут же пожалела: он ведь не виноват в том, что любит.

- Не могу, Яра. Без тебя мне тяжко.

И он наклонился к губам знахарки, пытаясь вырвать у нее мимолетный поцелуй. Только молодая знахарка сражалась так отчаянно, что Свят выпустил ее:

- Все еще сердишься?

- Нет! Точнее - да. За чувства, что будишь! Мне тоже тяжко, Свят. Аль не видишь? Но лучше так, чем молча выть в подушку, когда уйдешь!

Яра вырвалась из его рук, примирительно сказав:

- Мы всегда были друзьями. Нынче не тот час, чтоб все менять. Пойдем, Свят, мне еще много сделать надобно.

И она зашагала по тропке, не расслышав ответ друга:

- Ты иди, Ярушка. А я тебя в обиду не дам. Ни отцу, ни селянам.

Он помог знахарке собрать полные лукошка почек и донес их до избы, помахав на прощание ей и выглянувшей Крайе.

- Хороший хлопец, - проговорила та, забирая у Яры одно лукошко. - И любит тебя. Чем не нареченный? Отчего не разом?

- Не могу я, бабушка. Судьба у него другая. Обещан он. Заринка слово взяла, что не трону.

- Дура ты, девка. О своем счастье надобно думать. А не о заринкином. Коль любишь - люби. А нет - дай жизни.

- Я и даю, - устало отмахнулась Яра. - Пусть берет, коль надо.

И она направилась в избу, забрав с собою лесной скарб. Взобралась на чердак, и, осторожно ступая меж чистых тканин, разложила собранные почки. Повернула старые, проверив, что уже посохло. И собрала сухие. Их перемолоть - и будет целебна. А она нужна, в селе хвори.

Знахарка быстро спустилась к Анке и стала перевязывать раны:

- Просыпайся, хорошая моя. Твой муж уже извелся, дитя плачет, - Яра знала, что девочка досталась Анке от первого шлюба храмовника, когда его жена померла. Но она видела, что та искренне полюбила кроху, да и малая привязалась к бабе всей душой. - Нужна ты им.

Она погладила ту по голове и поднесла бульон к губам:

- Давай, Анка, живи, - по каплям свежее варево отправлялось в полураскрытые губы больной, - не час тебе гибнуть.

Допоив бабу, она остановила руки над ранами. Кто знает, может, повезет? И если снова пробудить в руках тепло, которое до иголок...

В селе давно говаривали, что раны у Яры затягиваются скорее. Может, и есть целебна в ней? Науза вон у нее получилась - так сказала Крайя, но Ярослава и сама это понимала. Чуяла мощь заговоренных ниток. И избавление Анки - пока еще осторожное, несмелое. Но ему только дать часу...

Молодая знахарка снова вспомнила о колючем тепле в ладонях, что лечило воина. И о видении, возникшем после. Только бы Анка опосля не заговорила в селе о ее целительстве, не вспомнила о нем. Потому как храмовник не поблагодарит за спасение жены да матери малечи. Разложит костер, да сам огонь разведет...

- Ярка! Ярка! - Нег влетел в избу, забыв захлопнуть за собою дверь. - Сюда!

Знахарка поднялась и с укором проговорила:

- Притвори дверь, чертенок! Весь жар из избы выпустишь.

Она подошла к скачущему на одной ноге мальцу, и коснулась потного лба:

- Не скачи, негодник! Мокрый уже. На двор выйдешь - хворь схватишь. Что тогда?

Нег чуть угомонился, но продолжал заискивающе мельтешить перед Ярой, крутясь как волчок:

- Дай пряника, скажу диковинку! Пряники есть?

Он подпрыгивал то на одной ноге, то на другой, и скоро под ним оказалась небольшая лужа из талого снега.

- Вот прознает Крайя, что ты воды нанес, будет тебе пряник!

Нег остановился и виновато поглядел под ноги:

- То ж не лужа. Так себе, пару капель.

- Ладно тебе, - знахарка бросила тряпку на пол и протянула мальчугану сласть: - на вот, угощайся.

Она принялась оттирать талый снег, как вспомнила:

- Так что за диковинку ты хотел сказать?

- Фикофинку? - Юнец снова скакал, придерживая ладошки у рта - чтоб пряник не выпал, - а, так это.

Он сделал паузу, чтоб прожевать остатки лакомства и сказал:

- Во дворе Свят дерется.

- Свят? - Яра не верила ушам. Нехорошее предчувствие затаилось в груди, и знахарка, забыв о грязном поле, поднялась с колен: - С кем?

- С батькой нашим! - Засмеялся Нег. Он, как и другие, знал, что рожден в семье воеводы, да только по старому обычаю должен был до первого десятка прожить в простой старостиной семье. - Матка говорит, из-за тебя...

- Что ж ты сразу не сказал...

Яра схватила тулуп и выбежала в сени, крикнув малому:

- Гляди, чтоб Крайя ничего не прознала! Не пускай никого!

- Чего? - Малец обиженно вскинулся: - Я тоже хочу поглазеть! Чтоб я тебя еще раз позвал. За какой-то пряник...

И он обиженно хлюпнул носом.

- Я тебе!.. - Знахарка не договорила: торопилась.

Она выбежала на широкую дорогу и бросилась к Головной Площади. Там, у начала улицы, и стоял дом старосты. Да и не знай она, где все сталось - нашла бы. Народ, обрадованный хоть каким-то развлечением, уже занял места с лучшим обзором. Так что Яре пришлось пробивать дорогу локтями.

За высоким, крепко сбитым забором, стояли двое. Малец не соврал: Свят с батькой. И оба глядят с ненавистью друг на друга. А народ шепчется, передавая на ухо услышанное: мол, из-за девки какой-то.

- Ты живешь в моем доме, а потому и делать будешь то, что я скажу! - Лицо Литомира раскраснелось, ноздри раздувались как у бешеной кобылы: - Я первый в роду, слово за мной!

И он расстегнул ремень на штанах, доставая его из петель:

- Ты испросишь прощения у купца и его дочки, а не то - высеку! И рука не дрогнет!

Глаза Литомира застлала пелена ярости, но стоящий напротив не сдавался:

- Я почитаю тебя, батька. Но жениться на девке не любой не стану. Это мое слово. Выгонишь - уйду. Только жить с ней не буду! Сам нареченную выберу!

Знахарка задохнулась: перечить батьке, главе рода - немыслимо. А Литомир еще и староста...

Она понимала, что семья купца унижена. И все из-за нее. Нет, нужно это исправить!

- Свят! - Ярослава позвала его негромко, но тишина, наступившая после слов охотника, усилила голос знахарки стократ. - Пойди ко мне.

Она хотела просить его отказаться от нее, но Литомир не дал:

- Поди вон, подкидово семя! - Яра всегда знала правду о себе, но когда ее назвали так при всех...

На знахарку словно вылили ушат кипятка. Она растерялась, а на глаза навернулись слезы. Литомир не стерпел:

- Была бы полюбкой сына, так все ей мало! Твоя матка...

Он хотел сказать еще что-то, но удар в лицо остановил старосту. На щеке тут же расплылся огромный синец, а Свят опустил кулак:

- Хватит, батька! Не виновная она! Я не звал Яру в шлюб!

Литомир молчал. В нем закипала такая сила, что селяне начали расходиться - уж крепко боялись они гнева старосты. А как под кружку браги...

- Щенок! - Прокричал тот. - Ты ударил батьку, щенок проклятый! Уж посмел!..

Он бросился на Свята, но дорогу преградила Веселина. Яра никогда не понимала, отчего эта тихая, всегда улыбчивая женщина живет с Литомиром. Но в селе знал каждый: только она может остановить гнев старосты.

- Погоди, голубчик. Оставь его, - она с укором поглядела на сына, а затем снова развернулась к мужу. Ее рука погладила того по щеке, и баба продолжила:

- Пойдем, Мир, пойдем до избы. Морозно нынче. Вишь, и люди разошлись. А там решим...

И она обхватила маленькими ладошками тяжелый кулак мужа, занесенный над сыном.

- Пошли, сокол мой ясный. Пошли.

Яра недоверчиво глядела в сторону старосты, ожидая его гнева. Но все закончилось. Литомир опустил руку, бросив как бы в сторону:

- Уж не думал я, что ты батьку предашь. Да из-за кого? Из-за девки?

И он сплюнул в сторону Свята, позволяя Веселине увести себя домой.

Яра встретилась с виноватым взглядом друга. Он ступил было к ней, но знахарка подняла ладонь, как бы моля не идти к ней:

- Не надо, Свят. Прошу...

И она, понурив плечи, зашагала тяжкой поступью в сторону избы, по пути вспоминая слова Литомира.

"Подкидово семя". Значит, вот кто она для селян. Молодая знахарка обиженно глянула на огромные мозоли на руках. Ей могли рассказать о хворях, могли просить подмоги. Только за свою не считали.

"Запомни, Яра. Навсегда запомни эту науку", - Ярослава устало потерла сморщенный лоб. Нет, она правильно поступила, когда отказала Святу. Да и это - в селе поговорят, и забудут.

И Яра вошла в дом, где ее ждал Нег:

- Что там? - Мальчуган вскочил с лавки, потирая ладошки. - Что было-то?

Его мордашка исказилась в чистом восторге, предвкушая новые сплетни. Он знал, что мамка с батькой будут говорить всю ночь, только дождаться не мог. Но, увидев Яру, тут же сел на место:

- Ярке грустно, - протянул мальчуган, понимая, что произошло что-то дурное. - Не печалься, Ярка. Не горюй! Я тебе спляшу!

И он принялся выплясывать дикий танец сорванца, пытаясь развеселить знахарку. Ей же становилось все горше. В родной хате на нее нашло полное осознание свершившегося. И она поняла: завтра злые языки расскажут, что она стала как мать. И дорога ей одна теперь - полюбкой чьей-то стать. Не женой, не невестою - полюбкой.

Яра опустилась у порога, закрыв лицо ладонями.

Она не плакала. Так, плечи дрожали от обиды. И то не слезы падали на чистые доски пола. Снег ведь на улице, вот и тает... Она слышала, как ее обнял Нег, и как пришла Крайя. Слышала все. Только не понимала ничего. Нет, они никогда не поймут подкидыша. Они-то свои. А она чужая.

Реветь хорошо - вот и боль проходит. Душа загрубевает, черствеет. Только на все есть свой час.

Яра встала с холодного пола и сварила суп. Накормила мальца с Крайей, кое-как поела сама. А как темно на дворе стало, заспешила в хлев. Была там на рассвете, уж много часу прошло. Воин голодный.

Знахарка тайком захватила еды да сукна чистого, засунула в карман небольшую склянку с примочечным варевом и быстро выбежала из избы. Крайя стара - ей нужен отдых. Не станет искать Яру среди животин.

Знахарка толкнула дверь ногой и тут же прикрыла: хоть здесь и тепло, а выстуживать хлев негоже. Дар замерзнет.

Она опустилась на колени перед распростертым телом и снова поразилась, как красив воин.

Про таких бабы говаривали: статен. Даже породист. Да, в нем чуялась сильная кровь. Мощная. Только Ярослава не ощущала его чужаком, хотя тот и кожей темен был. Да и волос...

Яра развязала покрасневшие от спекшейся крови ленты и удивилась: раны, показавшиеся утром такими гнилыми, к вечеру немного очистились. Края их стали нежно-розовыми, мягкими, а по центру возникла сухая корочка.

Но удивляться знахарка не могла. Почуяв гостью, воин вздрогнул:

- Кто?

- Я, мой хороший, - ласково прошептала знахарка, погладив того по щеке, - пришла вот... Голодный?

Она не ждала ответа, потому как понимала: хорошо, что жив еще. Но мужчина прохрипел, раскрывая губы для бульона:

- Голодный.

Яра воспряла духом. Поначалу она не верила, что спасет его. Только теперь...

Она стала понемногу вливать жирную жижу в рот воина, как ощутила: тот горит. От него исходил такой жар, что молодая знахарка засомневалась: уж не помрет ли? Бабушка говаривала, что перед кончиной многим легчает. А этот вот даже говорить стал. Еды запросил, ее саму узнавая...

Ярослава накормила его, и, наспех перевязав, бросилась в избу.

Сбить жар! Иначе до утра не дотянет!

Вбежала внутрь, бросившись к печи. Благо, горячей воды много. Набросала в кувшин липового цвета, залила кипятком. И снова к Дару.

Прибежала - а он в бреду.

Мечется по соломе. Гнется дугою. Стонет.

Яра кинулась к нему, оставив кувшин далеко - не задеть бы.

Думала, стонет. Да нет! Шепчет что-то!

- Будьте прокляты - вы и ваши роды! Горелая земля помнит своих детей. Все ж воеводство... Матка с батькой, вся семья в сыром погосте лежит! Кровь моя пробудит землю, она вам не простит...

И что-то еще, чего Яра разобрать никак не могла. Она обхватила голову Дара руками, влила горячего отвара. Скривился. Наверное, обожгла. Ну, это ничего, пройдет.

А она начала раскачиваться. Напевала колыбельную. Старую. Еще Крайя ее когда-то пела.

Яра напевно раскачивалась, не переставая гладить воина по голове. Кто знает, как давно у него не было ласки? Зиму? Две? Или всю жизнь, что он помнит? Знахарке пришло на память страшное видение, и она еще сильнее прижала мужчину к груди. Обет дала, что спасет.

Девка гладила мокрые волосы. Смахивала капли пота. И снова качала, пела.

Понимала, как глупо петь воину. Только придумать ничего не могла. Оттого и пела. Думала, помогает. Снова складывала руки лодочкой над каждым порезом, пытаясь согреть его, укрыть целебной.

Чувствовала, как под кожей покалывают иголки, как бежит живое тепло в раны Дару.

И опять качала.

Воин чуть успокоился. Приутих. А Яра пела. До хрипоты. До изнеможения.

Когда же тот уснул, попыталась встать.

И ужаснулась. Мощным рывком мужчина обернул ее наземь, нависнув всем телом. Ей стало так жарко, что показалось - задыхается. Он впервые открыл глаза. Карие, почти черные. А горят каким-то дьявольским огнем. И Яра поняла: снова бредит.

Запястье зашлось дикой болью, чуть не лишив Ярославу рассудка. Знахарка попыталась было встать - да не тут-то было. Силища у этого воина знатная. Нелюдская.

А внутри - проклятье. Яра не знала - чувствовала это. Видела в черных как сама ночь зрачках.

Только мрак этот не отпускал молодую знахарку. Затягивал все сильнее в жуткий омут.

Пространство вокруг Яры снова заискрилось и начало опрокидываться. И знахарка поняла: она снова попадает туда, где ей не место.

В тяжкие воспоминания воина.

***

Карта продолжала пылать.

Подобно красному огоньку, на ней зажглись еще несколько - в основном, зеленые.

- Травники, - брезгливо сморщилась Колдунья. - Неужели это все, что может дать Огнедержец детям своим?

Она нехотя оторвалась от созерцания реликвии, подняв глаза к Слуге:

- Ты видел их?

- Видел, Госпожа.

- И что?

- Сила едва теплится. Дар еще слишком слаб.

Колдунья снова уселась на место:

- Теперь видишь, зачем мне все?

- Нет, Госпожа.

Женщина впилась в него внимательным взглядом, а затем проговорила:

- Знаешь, иногда мне кажется, что ты видишь многим больше, чем признаешься. Бывает даже, я думаю, что ты опасен. Но потом... потом я вспоминаю, что ты - это всего лишь ты.

Мужчина подавил волну гнева. Вздохнул. Уловила ли она раздражение? Наверное. Так даже лучше.

- Молчишь? - Спросила красавица.

Мужчина не ответил. Знал, что бывает, когда говоришь.

- Ты отправишься за ними завтра. Травников пока оставь. Мне нужны слышащие слово.

- Целители?

- Да.

- Ворожебники?

- Они тоже.

- Рунники?

- Пожалуй.

- Шептуны?

- Пока оставь. В них Дар слишком слабый. Им бы все шептать, болячки заговаривая, да мелкую нечисть отводя. Такие ни к чему.

- Значит, целители, ворожебники и рунники.

- Верно.

- Все?

- Пожалуй.

Женщина еще раз обернулась на карту. Она с надеждой оглядела светящееся полотно, подходя все ближе и ближе. Склонилась над диковинной тканью, провела ладонями по-над мерцающим светом. И просияла.

- Видишь это?

Мужчина сделал несколько шагов по направлению к тучному скоплению алых звезд на синем небе. Пригляделся. И не поверил своим глазам.

Искра, что разгоралась у самого края карты, горела все ярче. Слепила глаза силою дивной, переливистой и такой... живой. Слуга понимал: вот истинный дар небожителей. Редкий мощью своей...

- Запретный?

- Верно...

- Что прикажешь?

Колдунья задумалась.

Золотистый огонек тлел осторожно, словно бы пугливо. Трепетал серед подобных себе. Только Слуга видел: тот набирает силу.

- Оставь, - улыбнулась своим мыслям Колдунья, - пока.

Глава 7.

...Сквозь излом времен, открывающийся по-за черными зрачками, Яра видит невысокого мальца.

Темная макушка проворно выныривает из высоких трав, пока он мчится по широкому лугу. Стройная овсяница хлещет сорванца по босым пяткам, а он все бежит.

Вперед! Вперед! Вперед!

В глаза ударяют яркие блики солнца, отражающиеся от водной глади небольшого озерца, и ее воин, заливисто смеясь, падает в густую сныть, поросшую по кромке воды. Вдыхает свору ярких запахов: от сухого сена до свежих цветов.

Там, за полем, травы много, и батька часто приводит туда скотину. Говорит, потом молоко вкусное, свежее.

А дитя все смеется. Так задорно, что Яра не удерживается, не может. Улыбается.

Она прыгает сквозь колышущееся окно, сотканное из сгустившегося воздуха, и спешит к нему. Знахарка падает почти рядом - боится, что заметит. Но малец не видит ее, продолжая хохотать. И где-то раскиданы стоптанные лапти, которые плетут его сестры названные. Лыко дерут с лип по весне, а потом он находит у лавки обновку. Почему-то у него лапти живут короче других...

А на свежей вырубке - заросли иван-чая. Их мать собирает, сушит, и целую зиму вся семья смакует вкусный напой. А уж мед-то какой...

Малец сжимает в ладони сладкий кулич, щедро сдобренный кедровыми орешками. Это лакомство он любит больше прочих. Медовая начинка растекается по губам, и маленький воин тут же слизывает солнечный нектар, чтоб не пропал тот.

Его зовут.

Кажется, отец. Что-то стряслось, только ребенок все не может понять. Рубаха на отце прорвана, а само полотно в саже, воняет нещадно. В руке - меч. Ржавый, в разводах. И понятно, что кровь эта - человечья.

Голос батьки странный, рваный. И слова злые, страшные выходят. Про то, что воеводство горит, а с ним - село родное. И что Великий Князь на рассвете расправу чинил - воеводу на плаху отправил.

Перед мальчуганом встает смутный образ черноволосого мужчины, молодого еще. Он всегда был добр к мальцу, приезжал до села проведать того. И обещался скоро забрать в дом отчий, да только вот не вышло. Воеводу малец дядькой звал, а тот гладил его по макушке всякий раз, как гостил в селе с визитом. Нынче, стало быть, некому исполнить обещанное...

В носу щиплет от непролитых слез, а на запястье - резкая боль. Яра чувствует ее как свою. Воин пытается одернуть руку, да только никак не выходит - брат держит крепко. А сам плачет. Он впервые видит слезы Здебора:

- Бежать надо. Батька приказал.

А Дар все не торопится. Пытается броситься в сторону избы, в семью родную.

- Нет их уже, - шепчет брат сквозь слезы и горько добавляет: - всего воеводства нет. Дядьку твоего, Ярополка, изменником назвали. Казнили поутру. Теперь вот за нами...

И тянет в лес. В глушь.

А Дара раньше туда не пускали. Говорили, опасно.

Знать, Княжество изменилось, раз в лесу безопаснее, чем дома. Раз зверья боятся меньше людей...

И Дар позволяет брату увезти себя.

Он тоже плачет, хватаясь руками за небольшой меч, что выковал для него отец. Меч и запястья. Стальные оковы для рук он сохранит навсегда, а меч продаст за кусок хлеба. Только Дар об этом не знает пока.

Как и не знает о том, что будет дальше.

А дальше - дорога. Бесконечно долгая, голодная.

И лес, готовящийся к осени. Первые заморозки. Осенняя слякоть. Горькие сухие коренья, заеденные поздней кислой ягодой. И они с братом, греющиеся теплом тел друг друга.

И снова дорога, пахнущая лесом и гнилью прелых листьев.

Воспоминания идут рябью, проясняясь только у высоких белых ворот.

Яра чувствует усталость воина, видит его измождение. Она тянет руки к измотанному дитяти, выпускает целебные иголки, но те бегут врассыпную, не смея влиять на прошлое. И сила ее тратится тут впустую, не способная помочь.

А по-за крепкими створками ворот звучит голос:

- Откудова, рванье, пожаловали в Белоград?

Здебор берет разговор на себя. Мол, ехали с обозом на местную выставу лапти продавать, да и сгинули в руках разбойников. Батьку побили, а они, спасаясь, заблукали в лесу. Оттого-то и грязные, как рвань последняя.

Их не желают впускать, да только в городе гулянье, и кто-то добрый говорит, мол, что на площади будут объедки. А мальцы-то давно еды не знали. И стражник отходит в сторону, пропуская их с братом в сказочный город.

А в глазах белым-бело от диковинного камня.

В тот день они впервые наелись. Только на следующее утро желудок все равно сводит от голода. Небольшой меч, подаренный батькой, уходит в пухлые руки купца за три алтына - их хватает всего на неделю.

Потом голод, и рука, тянущаяся за запретным куском. Удар. Боль. Темница. И скрежет злых голосов, обещающих расправу.

Маленький воин плачет, а брат держится. Обещает спасти.

- Я взял тот хлеб, - говорит он, закрывая рот мальцу, - меня судите. А этого... - он нарочно делает паузу, - блаженного, не троньте.

Помнится, Дар тогда обиделся на брата знатно. Говорить даже не хотел за такое назвище...

Поутру его выставили за ворота, дав в дорогу крепкого пинка, а Здебора увели на суд. Казнь обещали.

А дальше - снова дорога. Слякоть. Голод.

И рябь воспоминаний меркнет под светом догорающей лучины...

Воин, что держал Ярославу с такой силой, захлебывается безмолвной яростью, смешанной с отчаянием. Глотает сухие слезы, чтоб те не пролились на щеки знахарки. И тяжелая голова устало клонится к девичьей груди, опаляя ту злым жаром.

А Яра гладит его, жалея. Что-то говорит, успокаивает. А когда тот снова поднимает на нее черные глаза - долго смотрит в них, ощущая родство с этим незнакомым человеком.

А затем отвечает поцелуем на поцелуй.

***

Крайя давно наблюдала за Ярой. Она чуяла в девке силу, да только как сказать ей? Знала, что та сторонится людей, и даже с нею не станет делиться. Да только силе этой нужен выход. Знахарка разумела это как никто другой.

Вот и пошла за внучкой в хлев.

Поразилась.

Нет, она знала, что Ярка прячет средь соломы нечто важное. Думала, наузу плетет. Одну из тех, что научила ее сама Крайя. Иль Огнедержца чтит по-за храмовничьим запретом.

Но даже не тело воина поразило ее. Старуха впервые увидела чистую целебну, льющуюся из ладоней девки. Мощную, светлую, искристую.

Значит, не знахарка внучка ее - ворожея.

Древний дар небожителей.

Говаривали, что таких детей одаривали не божественные повитухи - Роженицы, а сама Макошь пряла им судьбу. Сидела Пряха посеред высокой избы, да брала одну нить за другой. Полотно ткала. И все с красными сплетала. Чтоб узор целебный получился, чтоб силой могла ворожея делиться. А потом заворачивала чистую душу этим полотном, чтоб в утробе матки кто не сглазил.

И рождалось дитя дивное, лучистое своею силою.

Да только люди забыли про это.

Пришли храмы, смели старые поверья. Каменный Огнедержец пал, а с ним забылись и наветы небожителей.

Теперь не ворожеей для людей - ведьмою была Яра. И за ворожбу могла поквитаться жизнью. Коль прознают про нее...

Крайя схватилась за грудь. От боли порвала на себе платье. Не бывать этому! Древняя, давно забытая боль вспомнилась старухе, опалила разум. Замочила сморщенные щеки горькой слезой. Не даст она внучку в обиду! Жизнь положит за нее, схоронит от людского гнева, от глаза и слова дурного.

Да только коль не пустить целебну в мир, Макошь навсегда проклянет ворожею. Сурова старая божиня. Запрет для нее жизнь хорошую. Расскажет Симарглу о девке, а тот и станет за ней свататься раньше часу. В Стылую Избу хозяйкой звать. И растопит костер людскими руками, чтоб как ведьму схоронили.

И Крайя решилась.

Она встретила Ярославу в сенях, когда та вернулась поздно вечером:

- Все знаю, Ярка, не отговаривай. Не осужу тебя, не бойся. И воина твоего не раскрою. Другое тебе хочу сказать. В руках твоих живет целебна, подаренная старой Пряхой. Не отдавать ее людям нельзя - проклятой станешь. Пойдем, хорошая, нужно спешить.

И она потянула за собой удивленную девку.

На дворе было так морозно, что холод пробирался даже под тулуп. Молодая знахарка устала, и глаза закрывались сами собой. Да и проголодалась она - с обеда ничего во рту не держала.

- Погоди, бабушка, куда? - Яра уперлась ногами в снег, не давая старушке двинуться с места, и с волнением спросила: - Куда ты?

- Я не смогу тебе помочь, Ярка. Не смогу. Давно растеряла свой дар, выменяв его на страшное проклятье. Душа моя гнилая не годится, чтоб провести за тобой целебну, учить тебя. Да только есть в Низкогорье баба одна. Знахаркой ее кличут люди, не понимая: не знахарка - ворожея она. Я знала ее раньше. В другой жизни, когда душою своею властвовала. Поможет она тебе. Научит. Пойдем!

И старуха бросилась к лошадям, что уже били копытами.

- Тебе тяжко будет добираться на кобыле, - взволновалась Яра, - глядишь, сбросит.

- Не сбросит кобыла такую, как я. Не волнуйся. Скорей, нам часу отпущено - ночь. Люди не должны прознать о тебе!

И она с трудом влезла в седло.

Яра вскочила на кобылу ловко и тут же тронула поводья.

Темень вокруг стояла непроглядная. Сколько раз ветки цепляли волосы Яры, она уж и припомнить не могла. В лесу ночью страшно. Перед глазами встал недавно убитый Святом волк, и Ярослава невольно поежилась: в прошлый раз у нее хотя бы был нож...

Кобылы шли тяжко. Дергали ушами, чуя опасность. Копыта то и дело глубоко уходили в снег, и силы животин оставляли их с каждой минутой. Наконец, Крайя остановилась:

- Помоги мне, дитя, - она протянула руки, и Яра, спрыгнув с лошади, помогла спешиться и ей.

- Привяжи кобылу к дереву, ей дальше нельзя, - Крайя сделала то же самое, потянув девку за рукав: - пойдем, скоро село.

Околица Низкогорья была почти такой же, как и в Светломесте. Занесенная искристым снегом, она огораживала село от леса. Впереди горели несколько одиноких огоньков и вздымались тяжелые клубы печного дыма. Тут же света было мало: его едва хватало на тонкие вытоптанные дорожки меж изб.

Невысокий деревянный забор огораживал село частокольной линией, и здесь, у самой кромки, стояла одинокая изба.

Крайя сделала несколько шагов и болезненно зашипела:

- Соль...

Отошла чуть в сторону и стала приглядываться, выбирать, куда ступить. Осторожно подошла к невысокому дому, довольно прочному, и сильно застучала в дверь.

Яра ждала. Молодая знахарка мало что понимала. Знала только, что выполнит все заради Крайи.

Сердце грохотало в голове, и она почувствовала, что вот-вот ослабнет. Но дверь отворилась раньше, и в проеме показалась седая голова.

Открывшая им ворожея была стара. Многим старше Крайи. Тяжелые веки почти закрывали выцветшие глаза, и торчащие из-под них белки казались желтыми от времени. Ссохшиеся пальцы искали опору в двери, а сама ворожея переминалась с ноги на ногу, кряхтя от усталости. Было видно, что ноги ее болят, и каждая минута дается им с трудом.

Ворожея бросила тяжкий взгляд на старую знахарку:

- Чего тебе? Уж не постеснялась после всего приходить? - И она попыталась захлопнуть дверь перед самой Крайей. Но та, удержав ее ногой, не позволила:

- Не за себя пришла просить, Улада, за внучку. Ворожея она, как и ты. Помоги ей, выучи. Проведи дар целебны в руки девки!

- И не проси, Крайя! Врагом была ты мне, врагом и твоя девка станет!

- Не враг она тебе, - перечила знахарка, - да и не помрешь ты без нее. Тяжко будет. Просить придется селян крышу разобрать, чтоб Симаргл мог из хаты душу вытянуть. А тогда и прознают люди про тебя. Поймут, что не такая, как они. Ведьмой покличут. Оттащат на храмовничью площадь, да и сожгут. Чертовой невестою станешь для всех. Готова так помереть, только бы отомстить?

Седая женщина еще несколько раз дернула дверью, но потом сдалась:

- Будь по-твоему, Крайя. Научу девку. Смерть моя уж стучится в двери, не могу больше прогонять ее. Только знай, ночница, все одно: уйду с обидой на тебя.

- Дело твое. Не стану врать: груз вины несу перед тобой. Только это не Яркина провинность. Моя!

- Где она? - Улада близоруко вперилась взглядом в Ярославу, разглядывая ее с головы до ног. - Подкидыш? Кровь в ней чужая, южная, не этих мест.

- Не подкидыш. Своя она. А кровь древняя, суровая. Стойкая до всяких бед. Батькина. Матка ейная Лесами рожденная...

- Что ж, оставляй свою девку. Вернется на рассвете.

Крайя попыталась было войти в хату вслед за Ярой, да Улада не дала:

- Не ступать тебе ногой в мою избу, ночница. Эта хата - обитель света, ты ж несешь за собой мрак.

И она захлопнула дверь перед самым носом Крайи.

Яра в негодовании попыталась было уйти, но старуха остановила ее:

- Не ходи за ней, дитя. Лес боится ее, зверье не тронет. Ее душа гнилая, как и тело. Падаль твоя бабка!

И она убрала седые волосы в косынку:

- Где целебна? Как прознала про нее?

Яра с неудовольствием попыталась отговориться, но старуха не дала:

- Я чую ее в тебе, хорошая. Как и чую сумрак в венах Крайи. Покажи.

И она протянула руки, на которые положила ладони Ярославы.

- Закрой глаза. Излечи раны.

Молодая знахарка и впрямь заметила на ладонях старухи длинные порезы. Похожие на трещины, что она лечила у стариков. Давнишние, глубокие. И удивленно подняла на нее глаза:

- Мое время давно пришло, - пояснила Улада, - тело гниет. А душа не отлетает. Дар надобно передать...

И она вопросительно взглянула на Яру.

Знахарка смежила веки и постаралась призвать целебну. Под кожей привычно защипало, и живое тепло потекло в ладони Улады.

- Открой глаза, дитя, погляди, что ты можешь!

И Ярослава послушалась. Раскрыла веки, поразившись увиденному: под ее ладонями струились лучи света, окутывая сморщенные руки старухи. Яркое мерцание проникало в самые раны, исцеляя, затягивая их. И порезы закрывались, оставляя свежие мягкие рубцы.

- Не знала я про такое, - выдохнула Яра. - Думала, мерещится мне, что раны заживляю.

- Твой час еще не пришел, потому и не знала. Теперь вот выучишь...

И старуха потянула Ярославу за собой в горницу. Уселась под образами, заглянула в глаза:

- В храм ходишь?

- Хожу, бабушка, как же не ходить?

- Правильно. Так и дальше ходи. Люди до нас злые. Не станут слушать, что дар несешь. Прозовут чертовою невестой, а там, гляди, и на костре сожгут. Да только твой дар от Макоши, от Пряхи Небесной. Это она одаривает младенцев целебной.

- Каменная Макошь давно покинула нашу землю - напомнила знахарка.

- Каменная - да, вот только настоящих богов не выгнать, сломив их изваяния. Мы родились под их взорами, и под ними помрем. И твоя сила - от них. И черпать ее станешь там же. Не в храме. Крайя о лесе говаривала?

- Нет, только привела сюда, когда увидела целебну...

- Тяжко будет с тобой, дитя. Ничего тебе не ведомо. Собирайся, пойдем!

И старуха схватила с лавки тяжелый тулуп, накинув его на плечи. Косынкой укрыла волосья да и вышла из избы.

Дороги за это время замело, и старая ворожея едва пробиралась по высоким сугробам:

- Спеши, дитя, часу мало. До рассвета тебе вернуться надо...

И она пошла глубоко в лес, пока не зашла в самую тьму.

- В лесу ты черпаешь свою силу. Здесь земля старая, нетронутая. Сами небожители оставили ее. Все пропитано целебной - растения, почва, звери. Все подчиняется ворожее. Все слышит слово твое. Покличь!

- Кого, бабушка, кликать?

- Как кого? Охоронника кличь! Он тут главный. С ним тебе сладить надобно. Да только дурной норов у него. Живет он меж скотины лесной да корней могучих, слова доброго не слышит. Вот и говорить ему тяжко.

- Как, бабушка, кликать? - Яра вглядывалась в темные очертания деревьев, но ответа старухи так и не расслышала.

Обернулась - нет ее уже. А вокруг - чаща. Глухая, дремучая. И наокол - ни души. Деревья нависли над ней кряжистыми ветками. Тянут сухие руки к нежной коже, царапают, пробуя на вкус.

Страшно стало знахарке.

Она попробовала разглядеть дорогу в темноте, да не тут-то было. Старая Улада привела ее сюда, помня каждую тропку, а она-то в этом лесу впервые...

Жадный вой раздался меж деревьев, усиливающийся гнетущей тишиной ночи. Его тут же подхватили, и вскоре вокруг девки стояло жуткое эхо голодных хищников.

Руки затряслись, сердце мелко-мелко заколотилось. Яра отерла мокрые от страха ладони о тулуп и ступила в темноту. Кликать кого-то боялась: голос ее так же раздастся в темноте, и зверье найдет путницу мгновенно.

Ярослава кинулась бежать куда глаза глядят.

Она несколько раз спотыкалась, падала. Ладони давно жгло колючим морозом, а свежие порезы только усиливали боль. И Яра так бежала бы до утра, если бы не горящие глаза волка, выглянувшие из-за сухой поросли лещины.

Знахарка затряслась.

Зверье бросится мгновенно - это она понимала. Как и разумела, что у нее остался последний шанс.

Присела она низко-низко к сугробу, положила голые руки на снег и с надеждой попросила:

- Земля-матка, помоги. Укажи дорогу к людям...

Она склонила голову к самой земле, шептала ей как живой, забыв о голодных глазах зверя, и вдруг услышала хруст снега. Обернулась. И удивилась: перед ней стоял седой старик. Высокий, сильный. Тело гибкое, статное. И даром что волосы белы. Поверх головы - мховая шапка, украшенная красной рябиной. И ягоды в ней заиндевели. На самом - тулуп из сизого мха, туманными цепями охваченный, да сапоги из ивы выплетенные.

Сила в нем чувствовалась могучая.

Опираясь на высокую дубовую ветку, Охоронник взирал на нее серебристыми глазами.

И ждал.

Яра встала и низко поклонилась. Страшно ей было, да только старая Крайя учила ее уважать стариков. А потому и поклон получился до земли:

- Здравствуй! Заблудилась я, дороги не сыскать. Помоги мне, век буду благодарна!

А старик все глядел на нее глазами-льдинками. И под этим взором Ярославе вдруг стало так холодно, что она поежилась. Обняла себя руками и призвала целебну. Та заструилась под пальцами, согревая тело, и лишь тогда старик заговорил:

- Доброй ночи, молодая ворожея. Для чего призвала меня?

- Дорогу потеряла... - Повторила знахарка, ежась под холодным взглядом. - Зверье повсюду, и кобылу не сыскать...

- Лес слышит тебя, и дорогу всегда откроет. В нем есть не только известные людскому брату тропки. Деревья расступятся перед тобой, нужно только уметь просить.

- Как, дедушка?

- А ты попробуй, Яра. Поговори с ними. В них ведь тоже жизнь течет. Целебна. Люди забыли про это...

Яра вгляделась в темень, да так и не увидела ничего. Подошла ближе, обхватила студеный ствол руками и закрыла глаза. Погладила шершавую кору, прошептала слово. И под пальцами по толстым огрубевшим древесным жилам заспешили струящиеся капельки. Дерево засверкало.

Капли целебны бежали от корней к почкам, и там собирались целыми сгустками. В одних почках - больше, в других - меньше.

- Теперь и тебе дано видеть жизнь, ворожея, - проговорил Охоронник. - И проводить ее в мир людей.

- Спасибо, - выдохнула Ярослава, но старик и не думал отпускать ее:

- А дорогу домой? - Улыбнулся он.

- Так деревья подскажут...

- Подскажут, ворожея, подскажут. Да только в лесу кроме них и другая жизнь есть. Попроси огневиков, они выведут куда нужно.

И старик снял с пояса туманные цепи, на каждой из которых сиял крошечный огонек. Охоронник прикоснулся к цепям, и огоньки сорвались с них, весело скача вокруг девки:

- Сорванцы, - пояснил старец, - души молодые, Симарглом утерянные. В услужение мне попали. Так и скачут весь час. Они отведут тебя, Яра, к кобыле. И приведут в любое место. Только кликни.

И он растворился в темноте, оставив крошечных прислужников. Яра опустилась перед пляшущими огоньками и попросила:

- Выведите меня на поляну к кобыле, буду вам благодарна.

И огневики заскакали, запрыгали вокруг нее. А потом полетели перед нею, дорогу указывая. И Яра заспешила, сама не веря своим глазам.

Едва поспевала за озорниками, а услышав ржание лошади, побежала быстрее. На ходу прокричала благодарность и быстро вскочила в седло. Дорога до Светломеста неблизкая, а впереди - глухой лес.

И Яра ударила кобылу по бокам.

Снова лес. Только теперь сияющий в ночи целебной. И Ярослава как будто знает его. Там, где совсем недавно кобыла цеплялась за кряжистые корни, теперь были ровные тропы. Деревья больше не хватали Яру ветками, и весь путь она как будто помнила.

Добралась до старого вяза, миновав его. И остановилась у Чертовой Ямы.

Она была здесь тысячу раз, да только такого никогда не видала. Целебна истощалась вокруг нее, и Яма зияла мрачной прорубью. Тьмою было пропитано это место, и Ярослава испугалась. Слезла со скакуна и призвала Охоронника.

- Недоброе ты место выбрала, ворожея, - укорил дух, - злое. Чертова Яма губит лес. Иссушает целебну. Беги отсюда, как можешь. Не останавливайся. Беленицы да гадюшницы тут правят, и хоть и не тронут твою душу - лес заступится - все равно добра в этом крае не сыщешь. Черная Гниль поселилась в моем лесу заразою. Точит его, ест изнутри. Ничто не помогает. Скачи, Яра!

И Ярослава, взлетев в седло, поторопила кобылу. Жутко ей стало. Сколько раз она гуляла здесь, чуя недоброе? И сколько раз могла пропасть?

Она заторопилась домой, въехав в село с первыми лучами.

***

- Отчего барин кушать не изволит? - Полногрудая дворовая девка склонилась к Гаю так низко, что молочная грудь качалась от каждого движения у самого лица Ворожебника. И раньше бы ему обхватить что грудь эту, что саму девку, а нынче вот...

Гай скучал. И скука эта была пренеприятной. Тяжкой. И тяготила она его все больше и больше, выхода не находя. А выход...

Ворожебник вспомнил лицо светловолосой девки, которую видел в харчевне, и снова закрыл глаза. И что ему до какой-то селянки? Она ведь не барыня, как нынче он. И ничего, что в богачи сам Гай попал благодаря силе дивной, что досталась ему случайно. Попал же...

А теперь вот хандрит. О девке думает, олух. И от еды воротится, а еще хуже - от баб...

А тут еще и мысли дурные в голову лезут, шепча на ухо батькиным голосом, давно забытым:

"Дармовый сыр только в мышеловке!".

И Гай в душе соглашается с голосом этим, пусть и надоедает он ему безбожно. И ведь понимает, что выбора у него не то, чтобы было. Да и дары нового знакомца ему приятны, а вот же голос... Не утихает, собака. И все гаже шепчет:

"Долг платежом красен...".

И Ворожебник ждет. Научен заемное отдавать втридорога. И теперь остается лишь догадываться, сколько с него спросят. А уж о том, что спросят, и думать нечего...

Гай сплюнул на пол. Резко встал, отмахнувшись от девки дворовой, чем немало ту напугал. И широким шагом направился в палаты.

По пути сестрицу родную с ног чуть не сбил, а она лишь удивленно на него глянула, да горячий братов лоб утерла рукой:

- В порядке ли? - И глаза умные, не чета тем, что были раньше. С тревогою за него, с чувством осмысленным. - Тебе бы в покои, на перины пуховые. Отдохнуть, не кручинясь...

Ворожебник отмахивается от сестры, словно боясь, что это - лишь видение, мороком прозванное. Обманка, мираж. Дунь на него - и не станет. Растворится чудная дымка в воздухе.

И Гай потиху дует, словно бы пробуя обещания знакомца на вкус. А они, право слово, верны. И сестра все та же, без тени дурного в глазах.

Лишь тогда он добирается до покоев, успокоив что сестер, что мать. Закрывается дверью дубовой и охватывает руками голову, потому как не в силах удержать в ней думы тяжкие.

Стонет, понимая, что цена за дары будет непомерно великой. А значит, высока вероятность, что услаждаться ими станет не он...

И, быть может, не сестры. Не мать...

"Время скоротечно", - подсказывает ему отцовский голос.

И Гай соглашается с ним: "Как есть, скоротечно". И тогда стоит ли ему хандрить вот так, когда под его ногами - целый мир?

Молодой Ворожебник вскакивает с лавки, хватает широкий пояс, усыпанный каменьями редкими, да зовет дворовых:

- Подайте мне сани, лошадьми лучшими запряженные. Да корзины снедью снаряжайте. Орехами, с шишку еловую, чтоб. Да ягодами сушеными. Бочонками медовыми - бабы любят сладкое, а еще - каменья самоцветные - каменьев тоже соберите в ларец резной!

На выставу думает ехать. К девке той, что приглянулась. А если и не к ней самой, то уж точно сыщет кого, кто знает, где искать его синеглазую селянку.

Да только в руки ложится грамота берестяная, поверх которой - печать, еще не остывшая, и Гай понимает: сани увезут его не к девке.

Не на выставу.

И, значит, время снова обмануло его. А долги платить все-таки придется...

Морозный воздух лишь отчасти холодит лицо Гая, потому как все в нем - не только пунцовые щеки - горит от напряжения.

Берестяная грамота не просто сжата в ладонях, - она исковеркана в клочья. И Ворожебник понимает: она сама по себе - ценность, а он, негодяй неграмотный, с нею так...

И Гай пытается распрямить полотно, жгущее руки символами. А ведь читать-то он никогда не умел. Думал, и сейчас не справится, да, видно, знаки те завороженными были, коль даже ему покорились.

А читать Ворожебнику понравилось. Складно выходило, красиво. И он даже перечитал написанное, словно бы пытаясь убедиться, что теперь и сам - грамотный. И всегда-то он знал, что склонен до науки, да только кто ж заплатит за оборвыша? Верно, никто. А потому и оставался Гай неграмотным. А тяга никуда не девалась...

Сдерживать волнение становилось все труднее, потому как харчевня, у которой его ждали, была в дурном месте. На околице Камнеграда, где даже не голодные оборвыши - одно отребье обитало.

И не то чтобы Ворожебник за себя постоять не мог...

Мог. Только все это пахло дурно. Впрочем, околица сама по себе смердела знатно. Но Гай привык. Не жаловался. Гораздо больше его волновало нынче, что станется с сестрами да мамкой, коль он не вернется. Понимал, что хоромы тем не оставят. Как и разум, едва обретший нужную твердость.

А, стало быть, Гай должен вернуться.

Не смотря ни на что.

Сани замерли у старой харчевни, над которой - ключ резной, с орнаментом диковинным. Ключ тот и раньше Гая заинтересовал бы, но нынче...

Сила мощная по контуру того ключа плыла. Гудела, ребря свежий воздух. И тот подрагивал слегка, поддаваясь на уговоры колдовской мощи. А то, что сила колдовскою была, Гай не сомневался.

Капищем от нее тянуло. Не тем, что свежее, нет.

Старым, с болью человеческой непережитой, с обидами, в Леса Симаргла унесенными.

Ворожебник поежился.

Не с руки ему было стоять подле мощи такой. Да только и не откажешься теперь.

А потому и грамоту протянул, прямо в руки отдав. Кому?

Не помнил. Или не разумел.

Лица плыли.

И не потому, что Ворожебник был не в себе. Чутье подсказывало ему, что все кругом здесь - морок. И, стало быть, верить ничему нельзя.

И Гай не верил по привычке старой.

Сходил с саней, отпуская повозку домой, как было велено. Да под гул силы смрадной ступал, широкие двери харчевни отворяя. А внутри - темно и душно. Тихо.

Словно бы в склеп старый вошел.

А камни под ногами пляшут, дорогу вычерчивая. И углубляется она не просто вглубь торговой избы, а словно бы в землю уходит.

Да...

Ворожебник прислушался к ощущениям, осознав, что с каждым шагом становится все холоднее, тише. И стены сужаются, давя на плечи его весом камней старых.

Потолок свисает, тут и там хватая Гай за клочья взъерошенных рыжих волос.

И воды становится все больше. Гнилой, смрадной. А рыжий ежится: где вода гнилая, там и мерзость всякая, в воде той множащаяся. Об сорока ногах, живо прытких. Да об усиках. Кусачая...

И тут вот...

Нет, в том подземелье жизни нет. Гай понимает это запоздало, когда первый страх уходит. И чувства сопляка, которому приходилось выживать в жестком мире, снова обостряются.

Только дорога ведет, ведет...

И вот уже Гай в небольшой комнате, на закуток похожей. Скрюченный, уставший. И силы свои дивные поутративший.

Сгибается, руками тело тощее обнимая. И пытается собраться что с мыслями, что с гудением мощи, все еще ощутимой в нем. А подле - люди. С даром. Такие же, как он, только...

Гай видит силу, что гудит вокруг мужиков. Та хлипкая в сравнении с егоной. Слабая, едва мерцающая. Да только... все одно сила.

Ворожебник сосредоточен так, что не слышит, как подле него останавливаются бархатные туфельки.

Легкие, что касание тонкой ладошки к щеке небритой.

И голос - голос тот ему не забыть до конца своих дней:

- Служить мне станешь. За награду. За жизнь мамки да сестер. Не хватит? Чего же еще?

И рыжий не успевает озвучить, когда чаровница говорит сама:

- Знаю о девке твоей. Получишь.

А дальше мир перед очами Гая меркнет.

***

Зарина сидела возле прочно сбитой лавки, на которой лежал батька.

Полнолицый купец, всего день назад вернувшись с пограничного воеводства, захирел. Думали, озимок продул его в дороге, но оказалось - горше.

К вечеру того же дня мать, протопив пожарче баню, отчего-то вошла туда без стука. Веники, что ль, несла? Повернулась к мужу - а у него спина в струпьях. И налились они красновато-синей жижей.

Батька вернулся в дом сразу же: матка боялась, как бы не лопнули пузыри раньше срока. Купца уложили на сенник, укрыли легкой холстиной, чтоб не повредить струпьям, а саму Заринку отправили за Крайей.

Знахарка долго глядела на невиданную хворь, а потом подцепила тонкую кожу у основания - и на ткань брызнула зловонная жижа. Матка раскрыла ставни, пока старуха доставала снадобья.

- Запоминай, Заринка, эта склянка от жара. Десять капель залей горячей водой, да пусть батька пьет помаленьку...

- Так жара-то нет пока...

- Будет, моя хорошая. Будет. А вот этот настой береги пуще других. Тканину чистую порви, вымажь в травах, да оставь на батькиной спине. Так зараза ходу иметь не будет. А как все сделаешь, руки крепко-накрепко вымой. И матке к нему подходить запрети. Заразная хворь эта. Как сделаешь все - беги к Ярке, помощи у нее проси. Она много больше понимает.

И старуха вышла из избы. Зарина побежала было за ней, но та только отмахнулась: дескать, я сделала все, что могла. Дальше - к Яре. И такая злость глухая поднялась в Зарине, что подумать страшно.

Бежать за помощью к знахарке молодой? Если бы то сама Заринка болела, она бы померла, только б не просить помощи святовой полюбки. Девка люто ненавидела Ярославу за близость ейную со Святом, да за вранье, что они - лишь други... Только ведь по-за дружбою не отрекается хлопец от сговорин, да не дерется с отцом при всем селе.

Нет, будь на то воля Зарки, она бы померла. Да только ведь то отец.

Девка вернулась в избу и смочила холстины. Оставила примочки на спине бредящего купца, заварила противожарный настой.

А потом оседлала скакуна, пришпорив крутой бок животины. Говаривали, что в соседнем селе тож знахарка жила. Старая, будто бы. А оттого и сильная, что дуб исполинский. Значит, поможет она девке. Главное, алтынов прихватить с собой в пригоршне.

Заринка не любила скакунов - те чуяли ее страх перед гнедой силой, и то и дело норовили скинуть грузную неповоротливую ношу. Так и седой Ветер, по бокам которого девка осторожно шлепала ногами. Этот тоже покоряться не желает. Вон, храпит недовольно, пока она пытается удержаться в седле.

Дорога к Низкогорью лежала сквозь Темнолесье, и хоть Заринка частяком ходила в лес по грибы да ягоды, нынче путешествие ейное казалось чем-то страшным. Гнала ее в спину хворь диковинная, да чутье останавливало: неладно было на душе у девки.

Кое-как сговорившись со старым Ветром, она верхом добралась до Низкогорья, объезжая крупные дороги. Путница все больше держалась мелких тропок - людей встретить боялась.

Даже здесь, на околице, девка слышала, как гудит село. Но у избы знахарки народа не толпилось.

Зарина спешилась. Привязала лошадь к тонкому стволу и заторопилась.

На стук вышла сухая старушка, едва волочащая ноги. Лицо ее было так изрыто морщинами, что девка не могла сказать, сколько той зим. Не видала еще она таких почтенных людей. А ведь и в Светломесте долгожители встречались...

- Чего тебе? - Предвосхитила она Зарину. - А?

Девка поначалу сробела, не зная, что сказать. Достала из кармана алтыны, протянув их знахарке:

- Вот...

Старуха сморщилась, пытаясь разглядеть гроши, а потом разразилась наставлениями:

- Понаприехали. Алтыны девать им негде. А мне они почто? Краску для губ брать? Аль душистую воду? На посмертину я уже накопила, все остальное мне ни к чему!

Зарина и вовсе растерялась от такого натиска. Развернулась, чтоб уходить, как внезапно крепкие пальцы схватили ее за кожух:

- Да заходи уже, окаянная. Всю избу выморозишь.

И ее вволокли в дом.

Зарина знала, что в избах знахарей всегда пахнет травами, но здесь у нее просто перехватило дыхание. Она ворочалась по сторонам с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. А старуха внимательно приглядывалась к ней.

Светловолосая девка пожаловала, с синими глазами да пухлыми розовыми губами. Лицо по-детски милое, и взор такой чистый... Знать, счастлив будет муж ее названный, потому как всем молодица хороша. И норов тихий - вон, даже скотину угомонить не смогла.

- Откудова будешь?

- Из Светломеста.

- Так свои ж знахари у вас есть.

- Есть. Только я к тебе, бабушка, хочу.

- Какая ж я тебе бабушка? - Еще пуще разразилась Улада. - Говори, чего надобно. У меня делов-то...

- Я по отцу пришла. Ездил он в пограничное воеводство купечествовать, да и хворь привез. Струпную, диковинную. Сама Крайя не знает, как помочь...

Знахарка сплюнула:

- Ишь, и до нас дошла. Слыхала я про хворь ту. Струпным Мором ее зовут. Говорят, болеют все больше. Значится, и у нас скоро полыхнет. Дурно...

- Батьке все горше, с вечера не ест, только пить просит. Помочь бы ему...

- Не доберусь я до вас, хорошая. Тяжко мне. К Ярке своей иди, поможет она.

- К Ярке... - Протянула Зарина. - Не пойду я к ней!

- Отчего ж? - И старуха хитро прищурилась. - Гляди. Мужика, видать, не поделили. Отбила, что ль?

- Не отбила, - понурила голову Зарина. - Сам он ее выбрал. Да только обещала она мне...

- Ишь ты, обещала. А что ж делать-то с ним, окаянным, коль про нее печется? Не заговор же на отворот читать!

- А можно? - Зарина постыдилась своих слов, только все равно с надеждой глядела на Уладу.

- Стыдоба! Брось думать про дурня этого. Хочет Яру - пусть так. За другого иди.

Девка опустила голову, горько заплакав:

- За него, бабушка, хочу только. За другого не пойду. Вот не сойти мне с места!

- За него, - протянула знахарка. - Тогда жди. Глядишь, и услышит старая Макошь твои просьбы. Ладно, не реви. Настойку дам я тебе крепкую струпья мазать. Да только не вылечит она батьку твоего. Хворь остановит на несколько дней, а там все равно к Ярке придется идти, коль не хочешь, чтоб батька помер. Ясно?

- Ясно, - протянула девка.

- Тогда вот, - Улада отдала настойку, объяснив, что с ней делать. - И про гордыню забудь. Коль прорвется Мор в деревню - худо будет. Тогда уж и Ярка со всеми не справится. А знахарей-то все меньше...

- Это правда, - кивнула Зарина, - вот и у нас в роду раньше люди были. Матка про то говорить запрещает. Только батька обмолвился, что шептали они, хворь из тела выпроваживая.

- Шептуны, значится...

- Они самые.

- Так что ж ты, окаянная, молчишь-то. Говорить с батькой пробуй, шептать над ухом его. Дар в крови твоей должен быть. А коль так, и сама ему поможешь.

- Правда?

- Не знаю, девка. Пробуй. Я ж не ворожея, чтоб знать наверняка. Только к Ярке все равно сходи. У одной шептухи сил все равно не хватит.

И она выпроводила удивленную Зарину за дверь, зорко глядя той вслед. С порога увидала старая в девке способность слово шептать, да только как скажешь ей, темной? Еще в храм пойдет у Богослава советов искать. А там уж помогут...

И знахарка снова задумалась. Жила себе девка, дура дурой жила. А тут- на тебе. Шептухой стала. А до того Ярослава ворожеей пришла...

Родная земля выла от боли, снаряжая детей своих на битву.

А раз старые боги пробудились, видно, сам мрак сгустился над Княжеством...

Глава 8.

Яра въехала в село под топот копыт, доносившийся с головной улицы. Солнце едва взошло - в такие часы бабы только скотину кормить заканчивали, да печи шли топить. А дети... так те еще сопели на лавках, укрытые по самый нос. Знахарка быстро спешилась и направилась к храму. Успела разглядеть лишь высокие копья конников с желтыми полотнами стягов. Промозглый озимок играл с тяжкими холстинами, гордо украшенными головой куницы в венке из листвы ясеня.

Желтый с зеленым. Цвета воеводы.

Отчего так рано?

Вацвав, что из Южного Замка, воеводствовал на этой земле давно. Справедливый суд в селах вершил, законы чаял да людей простых уважал. Он появлялся в Светломесте в конце поры урожая да на исходе ледового срока, собирая подать и отвозя ее в Камнеград. Оттуда дань уходила в Княжество Унислава, и про селян забывали еще на полгода.

Люди давно привыкли к этому кругу, и уже не страшились - понимали, что так надо. То малая цена за мир.

Вот и в конце серпеня - последнего месяца поры урожая - собрали тысячу алтынов, да по десять мешков зерна с кадками мяса. Нагрузили несколько добро сбитых возов, отправили в Камнеград. Успокоились вот до первой капели. А тут такое...

Аль народился новый сын у воеводы? Неужто снова хочет отдать его на воспитание в сельскую семью, почитая старый обычай? Только про то знахарка знала бы.

В прошлый раз молодуха воеводы Крайю звала, и Яра сама держала крошечное тельце Нежега на руках. Знахарки и привезли дитя в село зиму спустя, приглядывали за ним, пока тот рос у Литомира.

Хорошим хлопцем Нег был, только болезненным - весь в матку. Скоро и время наступит отдавать его в родину - одиннадцатую зиму малец гуляет...

Меж тем церковная площадь кишела людьми. Над подворьями не вздымались тяжкие клубы печного дыма, и хозяйки сетовали, что работа, дескать, стоит. Мужики настороженно вглядывались в ратников, все тише говоря, что беда приключилась. Говор людской шелестел как пожухлая листва, вот-вот грозясь вспыхнуть настоящим костром.

А старосты все не было. Время шло, и Яра простояла возле храма добрую годину. Уж и пальцы окоченели, глаза от бессонницы закрывались.

Шепот нарастал. Гул испуганных голосов проникал сквозь прочные ставни избы, где закрылся воевода. Наконец, тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась. По высокому помосту, срубленному из крепкого дерева, раздался стук новых каблуков хозяина воеводства.

Яра давно не видала Вацлава.

Высок. Силен. Зим этак сорока пяти, может, больше. Волосы светлые, до плеч, и борода аккуратно стриженная.

Нег походил на него как две капли воды, и знахарка невольно вгляделась в толпу: выискивала глазами сорванца. Знала, как скучает он по батьке с маткой. Литомир суров был с мальцом, воспитывая в нем воина. И Нег не раз горевал у нее в руках, что не может видеть родных.

Только того нигде не было. Видно, Веселина оставила с собой, зная, что батька скоро поедет. Понимала: дитя снова будет скучать да выть в перину по ночам.

- Тише! - Лицо Литомира показалось Яре вылепленным из густой красной глины. Застывшие черты, скованные движения, - все это дало знахарке знать: беда приключилась. - Тише!

Он рассерженно крякнул в пушистые усы и дождался, пока народ смолкнет.

Вперед вышел воевода:

- На рассвете весть дурная пришла с грамотой. Голова Унислава Белого висит теперь на пике степняка, - проговорил воевода. - Великое Белоградское Княжество выжжено и разграблено. Города Пограничных Земель закрыли ворота - им нет дела до Народа Лесов. Защита, за которую уходила дань в Белый Город, рухнула, сгорела в руинах замковых стен. Лазутчики Тура говорят, степняки не пойдут на нас: им Дорога Алтынов нужна. Да только не верит этому Князь наш Великий, Тур Каменный. Оттого и созывает воинство под стягом своим.

Люди громко зашептались, загудели, вспоминая тревожные зимы войны: поля, поросшие высокой овсяницей, запущенные вырубки лесов, голодный вой детей. Степняки и раньше совершали набеги, только после союза двух Великих Княжеств с Пограничными Землями люди впервые забыли об оружии. Видать, ненадолго.

Литомир поднял ладони, успокаивая люд: не любил воевода, когда говорить приходилось дважды.

- Конница степняков насчитывает несколько сотен ратников, и воеводы Князя Каменного мыслят, что это не основной удар. Советуют ждать остальных сил. Только воины стоят покамест в Белограде. Потому Великий Князь и приказал созывать с каждого села по тридцать мужиков. Выставим войско с южной стороны Княжества и станем ждать. Коль войне быть, придется идти каждому. Вам три дня даны для того, чтоб людей выбрать.

Воевода внимательно оглядел народ, словно выискивая кого-то. И остановил взгляд на Яре:

- Собери травы. Свари снадобья от жара, да примочки сготовь. Струпный Мор идет по селам, оголяя землю погостов. Возьми баб, коль понадобится, в помощь. И откройте избу на околице, что стоит пустой уже вторую зиму. Бают, зараза струпная быстро меняет хозяев. Всех, кто заболел, сносите туда. И не допускайте к ним никого.

Вацлав на стал ждать ответа знахарки. Он легко миновал ступени помоста и одним рывком взобрался в седло. Поводья натянулись - и грохот копыт растаял за селом.

- С каждого дома по мужу на вечу. - Приказал Литомир, - Сбор после захода солнца.

И он размашисто зашагал в сторону высокой деревянной избы, первой от центра площади.

Селяне расходились неохотно, то и дело собираясь небольшими группками. Коль задумал Литомир вечу собрать, значит, дело худо.

Яру у сеней настиг Свят. Он немного запыхался, стараясь догнать знахарку. А она шла в тяжелых думах, не замечая, что за ней бегут.

- Стой, Яра! - Свят развернул ее к себе лицом. Знахарка вгляделась в знакомые черты, но увидела перед собой не друга давнего - воина молодого. Тот был сосредоточен, взволнован чем-то: - Давно не видал тебя. Батька говорит, война будет. Ты не ходи в лес за сосновыми почками. Княжество Унислава совсем близко, степняки могут быть тут.

Он держал девку в крепких объятьях, но та резко вывернулась:

- Спасибо, Свят. Да только без леса я не смогу. Эта зима холодная, почти все собранное летом на отвары ушло, а впереди еще много дней. Да и коль войне бывать, отвары пригодятся. Слыхал, что воевода сказал? Растения нужны. Что ж я за знахарка, коль не помогу воякам?

- Ты что, дуреха, не слыхала, что сказано? Границ для степняков не существует. Увидят тебя одну в лесу... не ходи, Яра! Тебе ль мужика не знать?

Он впился в нее умоляющим взором, но Ярослава отвела глаза:

- Осторожной буду, Свят. Обещаю.

Охотник с силой встряхнул ее и грозно прокричал:

- Запрещаю! В лес тебе хода нет!

Яра в удивлении уставилась на друга, впервые видя его таким, а потом тихо проговорила:

- Не твоя я, Свят, чтоб приказывать. И твоею никогда не стану. Женись на Заринке, как отец велит.

- Не указ ты мне - на Заринке жениться!

- Не указ, - согласилась Ярослава. И тихо добавила: - Только у нас нет будущего. Ворожея я, Свят. Уж коль люд прознает, сожгут меня. Не хочу я для тебя такой судьбы, другого ты заслуживаешь. Уходи! Нам не быть разом.

И она вошла в дом, хлопнув дверью перед удивленным другом.

Закрыла избу на засов, бросилась в бабий угол, ища Крайю. Злые слезы давили горло, да только выть Яра не умела - уж не научили ее ни маткина жалость, ни батькино плечо. Век сама справлялась с обидами, и теперь не будет иначе.

Лавка старой знахарки была чисто покрыта самотканым ручником. Значит, не ложилась она. Девка забеспокоилась: не случилось ли чего?

Яра приготовила отвары для примочек и подошла к Анке.

Баба спала. Поверхностно, едва забывшись. И пробудилась на стук сапог:

- Кто тут? Ты, дитятко?

Верно, дочь приемную кличет. Ярослава обрадовалась. Коль к Анке память приходит, жить будет.

Знахарка размотала тканины, смыла ржавую засохшую кровь и приложила ладони к телу. Взглянула в лицо бабе - спит. Яра закрыла глаза, сосредоточившись на легком покалывании в пальцах. Усилила его, посылая тепло в раны Анки. А сама стала водить ладонями над кровавой массой: вонзала целебну в край раны, да вытягивала ее с другой стороны. Шила. Помогала плоти срастаться, обживаясь уродливыми шрамами.

Дыхание знахарки участилось, а на лбу появились первые капли пота. Яра смахнула их, не раскрывая глаз, и направила новую волну целебны Анке. Руки девки обессилено упали на тонкую холстину, которой была укрыта больная, и знахарка остановилась: ее должно хватить еще на воина.

Ярослава открыла глаза. Края широких рваных ран сузились и кое-где покрылись сухими корками. А те, что поменьше, превратились в нежно-розовые шрамы. Хороший признак. Если зараза не подселится - Анка поправится скоро. Знахарка напоила больную бульоном и тяжело поднялась.

Усталость, смешанная с истощением, давала о себе знать. Только Яра не могла отдыхать. Знала, что ее помощь нужна. Она наспех ухватила кусок вчерашнего хлеба, запила остывшим жирным отваром и помчалась в хлев, прихватив с собой штанины с рубахой, да сапоги, что хранились в хате Крайи.

Знахарке показалось, будто не спит воин. Да только как вошла - стих он.

Девка наклонилась над могучим телом, вгляделась в лицо. Глаза плотно сомкнуты, дыхание ровное. Видно, померещилось.

Горячий он был, местами в свежей крови. Но живой.

И легче ему стало. Яра видела, что поправляется воин.

Знахарка окунула кусок тканины в рудую жидкость, сваренную еще с вечера, и осторожно приложила к груди Дара. Под рукой размеренно билось сердце. От боли оно мгновенно загрохотало, и мужчина дернулся. Захрипел, но остался лежать неподвижно.

Ярослава смыла кровь, стараясь не задеть молодые корки. Поменяла повязки и уже думала уйти, как крепкая ладонь сомкнулась на ее руке:

- Кто ты? - Карие, почти черные, глаза зорко следили за девкой, изучая ее. - И что за дар несешь?

Знахарка попыталась было вырваться, дернувшись подобно пойманному соловью. Только у нее снова ничего не вышло. Жар тела воина опалял ее, и ей казалось, что сама она горит. Дурно ей становилось рядом с ним, словно боль его чувствовала. Да не простая эта боль была...

Ворожея нутром чуяла: с ним что-то не так. Только что? Проклятый? Девке не доводилось еще видать такой ворожбы...

- Меня Ярой зовут, - она нарочно говорила медленно - давала понять, что не причинит воину зла. Коснулась мягкой ладонью стальных тисков, держащих ее за руку, и тот ослабил хватку. - Я - знахарка Светломеста. Нашла тебя раненным в лесу, принесла сюда. Ты уж третий день здесь. Я не причиню вреда. Не выдам. Одежду принесла. Да пару сапог. Уж не знаю, подойдут ли...

Степняк внимательно вглядывался ей в лицо, словно силясь понять, говорит ли она правду. И, наконец, удовлетворенно кивнул:

- Не побоялась?

- Чего? - Удивилась Яра. - Ран твоих? Ты не первый, кто встретился со зверьем этой зимой...

- Не ран - воина. Не каждая бы потащила меня к себе. Пропащей девкой могут обозвать, в глаза плюнуть. В твоем Княжестве такое бывает...

И он остановился, оборвав речь на полуслове. Ашан наблюдал за Ярой, ожидая, что спугнет ее, да только девка эта была не из пугливых. Выдержала взгляд воина, и хват стальной. Степняк только сейчас удивился: как дотащила его одна? Он помнил лес и дикую рысь. Смутно, как в тумане. Вспоминал, что до села еще идти и идти. А эта ведь тащила. Несла на себе. И он впервые почувствовал благодарность к человеку Лесов. Да только может ли благодарный человек лгать спасителю?

Элбарс сказал бы, что он дурак. Только Ашан по-другому не мог:

- Не здешний я, знаешь?

- Поняла уже, - Яра коснулась тонкими пальцами смуглой кожи и заглянула в карие глаза: - Да только и не чужой, так?

Знахарка хотела, чтоб он понял: она чуяла его проклятье, как и видела горе, оставленное позади. Ашан выдержал пытливый взгляд, но оставил вопрос девки без ответа:

- Не задержусь у тебя надолго. А как уйду - отблагодарю. Золотом тебя осыплю, каменьями самоцветными. В ткани дивные девичий стан заверну. У степняков за жизнь так принято платить...

- Так ты степняк? Один из тех, что сожгли Белоград? - Яра испуганно одернула ладонь и тут же вскочила: - Что станет с нашим Княжеством?

- Мне не нужны дары Тура Каменного, не нужны и рабы. Не причиним мы зла лесному народу. Мести я искал здесь. За семью, за брата. Ты сама видала все, ворожея.

Он нарочно назвал Яру так. Чего ждал? Думал, станет отговаривать, лгать будет. А девка не стала. Гордо подняла голову, с сожалением проговорив:

- Как понял?

- Так же, как и ты - то, что я проклят. Верно?

Знахарка не стала лгать:

- Мне не доводилось видеть подобных тебе. Не знаю я, что за мрак снедает твою душу. Понимаю только, что помочь могу.

- Проклятье погубит тебя, ворожея. Его не исцелить. Оно велико, как Степь, и голодно, как пески. Заглянешь еще раз в душу - и тебя сожрет!

Яра внимательно вгляделась в глаза воина. Она медленно опустилась на еще теплую от его тела солому и легко коснулась руки Ашана:

- Я не боюсь смерти, Дар. Боюсь, что помочь не смогу - бессильной стану. Ты отдал взамен проклятья свою память, я верну ее. Хочешь?

Ярослава была так близко от него, что воин впервые ощутил то, чего не чувствовал слишком давно. Теплый запах девичьего тела задурманил разум, наводнив его почти забытыми ощущениями.

Ворожея пахла травами, смолой и... нежностью. Солнцем, снегом, хрустящим морозом. И уж совсем близко - звоном капели со сладостью первых лесных подснежников. Мужчина вспомнил, как касался ее губ, и на миг ему показалось, будто снова чует их вкус.

Медовые. Как тот кулич, что давали в детстве. С цветочным нектаром и россыпью орехов.

Ашан протянул смуглую руку к лицу знахарки, лишь на миг замерев у самых губ. Вдруг испугается, на помощь станет звать?

Но Яра не боялась. Она безотрывно глядела в глаза воина, словно бы понимая его чувства. А потом сама приблизилась к его лицу, коснувшись теплым ртом обветренных губ.

И пространство снова заискрилось, затягивая Ашана в мир прошлого. Яра готова была броситься за ним сквозь колышущееся окно, но воин не позволил. Он оттолкнул знахарку, одиноко провалившись во тьму.

Знахарка всего миг глядела на измученное тело, гнущееся дугой. Глупая! Она думала, будто может стать для него своей, но тот лишь оттолкнул ее. Так же, как отталкивали до этого. Яра бросилась к двери. И лишь захлопнув ее, смогла отдышаться. Прислонилась спиной к сухим брусьям. И уперлась невидящим взором в высокий сугроб.

Есть лишь один человек, для которого она всегда будет своей. Старая Крайя. Та, что заменила ей родину, что укрыла ее дар от других.

Девка кинулась в избу, на ходу разыскивая знахарку. Да только той нигде не было.

И тут Яра поняла: ушла она. В лес.

Сгинуть захотела, чтоб она жила.

***

Яра блукала уж несколько часов. Снова повалил снег. Следы Крайи закончились у опушки, и молодая знахарка со страхом вглядывалась в лесную глушь. Охоронник сказал, будто лес не обидит ворожею, да только знает ли об этом дикое зверье? Ведь тот волк напал...

Хорошо, хоть поесть взяла. В лукошке звякнула склянка с молоком. Отпив пару глотков, ворожея отломила кусочек хлеба и, развязав тонкую тканину, обмакнула его в соль. Нужно оставить еды для Крайи, она наверняка голодная.

Яра все ходила и ходила, и каждый раз дорога ее останавливалась у Чертовой Ямы. Знахарка меняла курс, снова шла - и опять это место. Как будто лес пытался ей что-то сказать.

А она не понимала. Слышала, да слов разобрать не могла.

И страшно ей здесь, и душа ноет, а отойти от Ямы сил нет. Знахарка до слепоты вглядывалась в деревья, до звона в ушах пыталась расслышать голоса лесные. Словно пологом это место укрыто...

Выхода не оставалось. И хотя в прошлый раз Охоронник гнал ее от этого края...

Яра приникла к заснеженной земле и прошептала просьбу. Ничего. Только снег повалил сильнее. И тут бы поверить, что дух-хранитель не слышит ворожею, но Ярослава чувствовала - лес понимает ее. Отчего ж молчит?

Приникла к ледяной коре сосны, моля ее откликнуться - все то же.

Тишина и глушь.

Но вдруг Яре показалось, что в стороне что-то блеснуло.

Молодая знахарка резко обернулась, всматриваясь в снежные тропки, но ничего не нашла. Почудилось?

Она осторожно отошла от странного места, снова приникнув к земле, и только сейчас разглядела: к ней ползла змея. Стелясь по запорошенной дороге черной лентой, она все ближе подбиралась к знахарке. Теперь до Яры донеслось гадкое шипение.

Знахарка вздрогнула.

Змея зимой? Такого не бывает! Эти твари давно заснули в ямах, дожидаясь тепла. Да только ей не почудилось!

Гадюка ползла все ближе, и Яра словно остолбенела.

Она попыталась просить помощи у леса, но тот словно бы оглох. Ветер стих, а снег повалил еще сильнее. Ярослава резко дернулась в сторону, и гадюка не достала ее.

Яра бросилась бежать. Но куда?

Она не видела перед собою ничего, кроме белого полотна снега, и внезапно оказавшийся на ее пути корень кряжистого дуба оказал знахарке дурную услугу. Она с разбегу упала лицом в снег, больно оцарапав ногу. Только это все не шло ни в какое сравнение с тем, что ползло за ее спиной. Знахарка развернулась, ожидая опасности, и выдохнула.

Старая Крайя с силой толкнула ногой черную тварь, и та, описав в воздухе дугу, ударилась о ствол дерева.

- Дурное ты место выбрала, Ярка, - сокрушенно заговорила старуха, - Охоронник что, не предупреждал?

- Предупреждал, бабушка, - оперлась на руку ворожея, - только тебя нигде не сыскать...

- Не хотела я, чтоб ты меня нашла. Думала, уйду в лес, да и замерзну средь снегов. А там - все одно душе ночницы покоя не будет. Мне уж не вымолить прощенья в этом мире.

Яра не понимала, о чем говорит старуха. Знала лишь одно: когда люди шли за нею с вилами, одна Крайя заступилась за младенца. Одна решила дать ей жизнь. Это решало все.

Она обняла старуху так крепко, как только могла и уверенно прошептала:

- Не поверю, что ты дурного людям хочешь. Не спасла бы младенца, когда все были против...

И она впервые за это время расплакалась. Ей было совестно, что показала слабость. Только Крайя не торопилась домой. И руки уж заледенели, и не ела ничего за день - Яра чувствовала, что та старалась себя наказать.

Да только родная она Ярославе.

- Пойдем, бабушка, домой. Прошу тебя. Мне одной не выжить.

Она утерла лицо меховым рукавом и жалобно заглянула в глаза старухе:

- Спасла ты меня тогда, бабушка, и теперь твое спасенье мне нужно. Люди похоронят меня заживо, коль не станет тебя. Сама знаешь - чужая я. Подкидыш.

И Ярослава тяжело вздохнула.

Крайя отняла ее руки от своих плеч и тихо проговорила:

- Пойду, Ярка, за тобою. Только должна ты знать, какое зло в дом пускаешь.

И она ухватила Яру за руку, резко потащив за собой. Ворожея остолбенела: такая сила в старушечьих ладонях жила, что могла напрочь сломить любое сопротивление. Да только руки молодой знахарки удерживала бережно.

И Яра позволила увести себя.

А Крайя все углублялась в чащу, выбирая самые темные тропы. Наконец, остановилась.

Ярослава поежилась. Вокруг нее стоял непроглядный лес, и как не силилась она разглядеть в нем целебну, деревья молчали. Словно выпито все было до нее.

- Не могла я иначе, - пояснила Крайя, наблюдая за тем, как ворожея вглядывается в стволы деревьев, - лучше уж у них силу черпать, чем у людей. Проклятое это место, Яра. Проклятое, как и его хозяйка. Стой здесь. И гляди в оба. Коль отвернешься от меня - отпущу, не трону. Не причиню тебе вреда.

И старуха стала собирать сухие ветки, лежащие под толстым слоем снега. Она накидала их друг на друга, и, присев у костра, что-то зашептала. Слова давались ей с трудом, и Яра видела, как Крайя тяжело опирается на землю. Но уже в следующее мгновенье из-под веток пошел тонкий дымок, а вскоре костер и вправду задался.

- Подай мне это, - старуха указала на ярино лукошко, и, получив его, разлила молоко слева от костра. - Молоко на запад, соль - на восток, - пояснила старая знахарка, зашипев от белого песка. Она срезала кусок кожи с пальца, бросив его перед костром, и, протянув к Яре руку, сделала глубокий надрез. Уронила несколько капель крови напротив своей плоти, прошептала: - Плоть мертвяка на севере, да невинная кровь на юге.

Огонь разгорался все сильней. Несколько веток уже превратились в пепел, а кострище все росло. Крайя же стояла к нему спиной:

- Гляди, дитя, кого зовешь с собою. Гляди внимательно, коль не боишься!

И она прыгнула сквозь огонь. Сгорбилась, противно зашипев. Сплюнула кровью на свежий снег. И прыгнула еще раз.

И кровь не алая - черная. Гнилая словно бы.

Руки удлинились и скрючились, а лицо покрылось темным тленом.

Яра в ужасе закрыла глаза, уже понимая, что будет дальше, да только Крайя не пожалела ее:

- Гляди! - Прокричала она рыком зверья дикого. - Гляди, что я такое!

И она снова прыгнула.

Вой. Дикий, страшный вой разнесся по округе. От него кровь леденела, да только Яра забыла дышать. Перед ней больше не было старой знахарки. Нечто другое, темное.

Невиданный зверь повел носом в ее сторону, и снова прыгнул сквозь огонь, вернувшись к Ярославе полутрупом.

С рук Крайи свисали тлеющие останки. Местами проглядывала светлая кость, и запах...

Молодая знахарка никогда не чуяла ничего подобного.

Вонь гниющей плоти заполнила ноздри Ярославы, заставив ту отвернуться. Рвота подкатила к горлу резкими спазмами, и Яра не сдержалась.

Ее рвало долго. Она жалела, что съела тот кусок хлеба. Иначе все уже закончилось бы.

И только свежий снег остановил новый приступ.

Ворожея умылась талым снегом, обернувшись к Крайе. Та снова стала прежней. Глядела на Яру невидящим взором, и впервые в жизни молодая знахарка увидала мрак. Он струился из глазниц Крайи, и заполнял собой ее душу. Обволакивал тленное тело, не давая ему рассыпаться. И наполнял собою это проклятое место.

- Уходи, - виновато попросила старуха, - теперь ты все знаешь. Знаешь, кто такая ночница.

Ярослава сделала шаг назад, осторожно нащупывая землю. Она обернулась, ища опасность, да только ясная мысль озарила ее:

- Не дано мне знать, что заставило тебя сделать это, - Яра говорила едва слышно. Голос охрип от рвотных спазмов, а язык почти не слушал ее. Но молодая знахарка понимала: отпустит Крайю сейчас - не увидит никогда. - Да только разумею я: если бы ты хотела мне смерти - уж давно позвала бы ее. Пойдем, бабушка, нужно целебну для тебя найти.

И старуха разрыдалась. Впервые после того, как похоронила Мару.

***

- Давно это было, - тяжко говорила она, сидя за глинобитным столом, покрытым тяжелой дубовой доской, - молодой я была тогда. Думала, что жизнь знаю. Любила...

Она обхватила голову руками и говорила без умолку, а Яра словно видела это все, словно проживала ее жизнь. Не винила. Не казнила ее в помыслах.

Да и как винить?

Когда ты молод и любишь - ошибаешься. Все ошибаются. Только ошибки эти стоят по-разному. Кто-то алтыном откупится, другой жизни не пожалеет...

- Полюбок был у меня, Орликом звали. Ходил долго, сватался. Любился. Клялся, что навсегда это. Говорил: зачем нам ждать сговорин, коль и сейчас можно быть разом? А я ведь слушала, жизни не зная. Не думала, что дурно поступаю. Да и что дурного в любви-то?

Она замерла, подняв на Яру полные мрака глаза, и с болью продолжила:

- А как пузо стало расти, Улада ему приглянулась. Девкой молодой она тогда была. Знахаркой. В нас обеих в тот час дар просыпался, ворожеями суждено было стать... А мне еще и Рожаницы с неба улыбнулись. И носить бы дитя, да мужик мне нужен был. Не видела я без него ни жизни, ни дитяти своего. Вот и пошла просить подмоги у ночницы. Стала такой же, умертвив в себе дитя.

Трое суток кровью истекала, кричала, что не хочу больше проклятья. И что полюбок мне не мил. Просила Рожаниц вернуть дитя. И Макошь заступиться просила. Да только божиня не плетет судьбы для мертвых.

Выжила.

Позором, карой вечною.

Выжила.

И Орлик заметил. Снова полюбил меня, кинув Уладу. Ей ведь тоже судьбу изгубил, так и не сыскала себе другого. Гнев с тех пор на меня держит. Клянет.

А этот снова стал ко мне захаживать, слова дивные говорить.

Да только противно мне было. Больно до слез, до хрипоты ночной.

Прогнала я его. Не проклинала - сам сгинул, попадясь мужу молодой бабы. За полюбство сгноили его.

А мне вот проклятье осталось. Не погубила я ни селян, ни скотину. Кинула все, и пришла в Светломесто, оставшись тут знахаркой.

Проживала жизнь, пока твоя матка ко мне проситься не пришла. Любила она батьку твоего, в шлюб собиралась, да только сошел он смертью лютой. Оставил ее брюхо растить да проклятья слушать, а сам сгинул.

Мара держалась, слышишь? Она - не я. Любила тебя, когда ты еще под ребра не стучалась. Гладила все время, песни напевала. Ручничок вышивала, чтоб водой святою обтереть, когда глаза раскроешь да крик подашь. Да только кровь в тебе суровая течет, южная. Не справилась матка, померла.

Оставила тебя, Ярославой упросив перед кончиной назвать.

Я как взяла на руки - так и поняла: моя ты. Дитя родное, хоть и не богами данное. Моя ты, Ярка, понимаешь? Искупление проклятья, искупление грехов! Любила тебя, девка. Всегда любила. И любить стану, даже коль прогонишь меня!

В глазах Крайи загорелся такой огонь, что Яре на миг стало страшно. Она тут же прогнала тяжкие мысли, взяв старуху за руку:

- Излечить тебя, Крайя, нужно. Целебну найти. Это нынче важно.

- Нет, Ярка. Целебна есть для живых, я же давно мертва. У меня путь один - помереть, да в гадюшницу превратиться. Скитаться душой проклятой, нового тела искать.

- Та змея...

- Гадюшницей была, - закончила за ворожею Крайя, - ужалила бы, и душа гнить начала. Только ты ворожея, не погубит тебя эта гадина, хоть и боли много причинит. А вот простую девку... выпьет до дна, и сама в тело сядет. С помыслами дурными жить станет.

Яра в ужасе вскочила:

- В этот лес не только девки ходят. Темнолесье кормит нас, и как придет лето...

- Черной Гнилью лес наш болен, - сокрушенно пояснила Крайя, - оттого и Охоронник не пришел на зов твой. Оттого и гады там живут. Ползет эта Гниль с каждым днем, и границы ее все шире. Да только кто остановит напасть? У кого силы хватит?

- Что нужно? Как исцелить землю?

- Если б знала я. Думаю, мертвая она уже. Не оживет никогда. Что усопло, не пробудится вновь. Да если найти зло, что Гниль в лес селит, выжечь его, тот очнется. Сможет защитить себя сам.

- Помоги мне, бабушка, помоги найти!

Яра бросилась к старухе в ноги.

Но та подняла ее с колен:

- Не здешнее это зло. Не видала я доселе такого...

Резкий грохот в дверь заставил Крайю замолчать, и она с тревогой взглянула на Яру:

- Не прознал ли кто про воина твоего?

Яра с трудом сглотнула и пошла отворять.

- Где он? - Литомир ввалился в избу, обдав ворожею студеным воздухом. Только запах браги, стоявший вокруг старосты, заглушил ее тревогу: - Где Свят?

- Нет его, - Ярослава попыталась ухватить Литомира за руку, чтоб он не упал, но было поздно. Не удержавшись на ногах, староста с грохотом свалился в ноги к ворожее, с силой ударившись лбом о деревянный порог.

Яра бросилась к нему, помогая поднять, но он оттолкнул ее:

- Мразь! Семя подкидово! Сына моего увела! К самим степнякам пойдет он, чтоб от тебя уйти, не жениться на Заринке чтоб. Коль сгинет он, и тебе жизни не сыскать!

Он замахнулся на Яру, и та в ужасе закрыла глаза ладонями. Уж если и ударит, лучше не видать этого. Да только Крайя перехватила ладонь Литомира.

Ярослава глядела за старую знахарку, и понимала, что леденеет от ужаса. Мрак, что жил в ней, окутал ее плотным кольцом, и теперь струился по полу как в горелой избе. Тянул черные руки к старосте, и еще бы миг...

- Покинь его, бабушка, - взмолилась ворожея, - не виноват он, что сына так любит. Вернется ваш Свят, обещаю я.

И Яра бегом вылетела из избы.

***

Слуга уже привез немало слышащих.

Двое целителей, один Ворожебник и пятеро рунников. Все как один - мужики. Молодые, дюжие. И в глазах много непокорности.

Ей это нравилось.

Ворожебник держался наособе, как бы понимая, что его сила - больше. Остальные же жались друг к другу, пытаясь сохранить последние крохи тепла. В подземелье было холодно.

Сколько они томились здесь? Пожалуй, давно. Шестой день в промозглой сырости и без хорошей еды покажется вечностью. Особенно для тех, у кого дома осталась семья.

Колдунья видела таких. Дар в них едва теплился. Горел вокруг головы да сердца ружовым маревом, да переливался, когда лицо мужика прояснялось от мыслей о доме. Разгорался час от часу и тут же гас, не имея подпитки. Знать, все силы доселе уходили что на бабу, что на мальцов.

Слуга указал на двоих. Значит, эти с детьми. Что ж, она знала: будет нелегко. Но их дар... она не могла потерять ни крохи из того, что послал Огнедержец.

Чаровница оглядела тонкий стан в высокое зеркало. Небесный колер невероятно подчеркивал юную прелесть хозяйки, а копна рыжих волос, разметавшихся по плечам, окончательно уверяла ту: вряд ли кто из них видел что-либо более прекрасное. Колдунья удовлетворенно улыбнулась, нанеся душистой воды на изящную шею.

Стройные ножки аккуратно ступали по камню подземелья. Из-под свода на холодные плиты капала вода, а чаровница не хотела испортить башмачки. Нет, конечно, жертвы будут, но пока еще слишком рано.

Она остановилась у кованной решетки, запиравшей дверь в темницу. Подождала, пока слуга откроет тяжелый замок и вошла. В лицо полыхнуло слежавшимся воздухом, смешанным с вонью нечистот, и Колдунья остановилась. Всего на миг.

Она миновала огромную лежанку из соломы и повела рукой. Там, где ладонь касалась затхлого воздуха, мгновенно возникали зеленоватые огоньки, погружавшие мрак подземелья в мертвенное сияние. Свечение разгоралось, представляя утомленным гостям Хозяйку.

Чародейка удовлетворенно наблюдала за реакцией слышащих, терпеливо подходя к каждому из них. Она не торопилась: мужчины должны хорошо ее разглядеть.

Изящная ладонь ласково касалась жесткой щетины, и те, кому довелось узнать ласку Хозяйки, глядели на нее по-другому. Ружовое марево вокруг головы да сердца светлело, дрожа словно бы от страха. Истончалось. Местами гасло. Настороженность и скованность уходили.

Страх исчезал из глаз мужчин, оставляя в них лишь покорность и... раболепие. У всех, кроме...

- Ты силен, - проговорила Колдунья, - останавливаясь у Ворожебника. Гай, так ведь? Слуга говорил о тебе. О даре дивном, что удалось пробудить землею святой. Только это не главное.

Она внимательно следила за молодым мужиком. Рыжий. Высокий, статный. И даром, что ворье. Не его вина, что батькина совесть оставила семью голодать, и что в родине той единственным добытчиком - малец с проворными руками.

А вот то, что силу пробудил...

Ворожебник внимательно глядел на Чаровницу, готовясь в любой момент отвести удар. Темна. И сила, что гудит вокруг нее, смрадом могильным отдает. Не свежим, нет. Давнишним. И, значит, Колдунья мертва много зим. Стало быть, сильна. И о силе ейной ему, рыжему поганцу, лишь догадываться.

И быть осторожным. Если то, конечно, поможет.

Чутье Гая не подводило никогда. И в этот самый момент оно не просило - требовало бежать с лихого места. Да только мог ли он? Верно, нет. Потому как мать с сестрами разменной монетой станут...

- Правда? Ты знаешь о своем даре. Давно?

Рыжий медлил с ответом. Осторожничал, обдумывая каждое слово. Приглядывался. И все же ответил:

- Достаточно.

- Но ты не знахарь, - женщина произнесла последнее слово с нажимом, как будто подводя Ворожебника к единственно верной мысли.

- Нет, - ответил тот. Его голос не изменился, и Колдунья недовольно сморщила носик. Упрямый. Что ж, может, это и к лучшему. Если он будет на ее стороне.

- Ты можешь получить все, что желаешь, - произнесла Госпожа. - Здоровье для мамки и сестер. Власть, алтыны, девку...

Она внимательно следила за каждым движением Ворожебника, чтобы не пропустить то, что даст ей ответ на главный вопрос: может ли этот мужчина остаться в живых. То, что щека дернулась на последнем слове, сказало совершенно ясно: может.

- Значит, решено.

- Непокорная она, - начал было Ворожебник, но тут же оборвал речь на полуслове. Незачем говорить Колдунье многого.

Чаровница, внимательно разглядывавшая его, сократила расстояние между ними в один шаг.

- Она всего лишь девка. Я помогу тебе.

И Колдунья направилась к решетке, лишь за которой остановилась:

- Не подведи меня, Ворожебник. Помни о том, что уже подарено тебе. Власть да алтыны, а еще... три родные жизни.

Глава 9.

Ашан полыхал.

Огонь проклятья то накидывался на него, желая поглотить душу воина без остатка, то отступал, повинуясь мощному дару ворожеи. Воин попытался встать, но тело не слушало хозяина. Оно ломалось под натиском боли, сгибалось в тугую пружину, а потом снова выгибалось дугой.

Раз за разом.

Минута за минутой.

А потом, когда Ашан думал, будто выдержать это уже не можно, пространство разорвалось, и в лицо ему полетела горсть снега.

...Колючие безжалостные льдинки больно царапали кожу, и воин поднял ладони к лицу, чтоб укрыться. Вот только руки его были совсем не те, что сейчас - маленькие, с тонкими белыми пальцами и темной грязью под отросшими ногтями.

И сам он вновь стал тем, кем был давным-давно. Был и... не был без Здебора...

Малец бежал так скоро, что споткнулся от острой боли в икре. Перетружденную, ее свело в резкой судороге. Лицо зарылось в мокрый снег, и слезы смешались с талой водой.

Сколько верст лежит меж ним и Белоградом? И сколько впереди? Что с братом? Жив ли?

В глазах полыхнуло - ярость поднялась. И не совладать с нею, если бы не материнская науза под стальным запястьем. Запястья сделал отец, когда принял в семью, а мать...

Жаркий огонь прокатился под кожей, предупреждая: тут бы остановиться...

Беглец попытался вспомнить теплую улыбку и нежное кольцо рук, да только где упомнишь младенчество? Забрали ведь так рано - только зима прошла. И молоко бы еще пить...

Он как будто бы помнил тот голод. И молоко помнил. Сладкое...

А науза словно бы грела. Мальцу чудилось, будто это мать держит за руку, но ее руки холодны - Симаргл давно отвел в Туманный Лес, да и запер в одной из холодных изб. Стылая земля в том Лесу, вот и руки мерзнут.

А науза греет.

И сквозь тепло шепот: "Погоди, мой хороший, не горюй. Скоро выйдешь на лесную тропку, а там ногам легче. Трактов берегись! Иди вглубь".

Голос нежный, шепот тихий. Откуда помнит? Не знает.

Малец остановился: уж не бредит ли?

Обернулся по сторонам - кругом дремучий лес. Темень и глушь. Рой веток навстречу. Темные корни деревьев вывернуты от ночной бури. И только легкий снег...

А шепот все громче: "Сюда, мой хороший, сюда! Торопись!"

Беглец ступил было в сугроб, в другой - все одно: слышит. За скрипом снега, за стоном деревьев. Слышит, и все.

А перед глазами - платье. Белое, просторное. И рукава широкие, в пол, - руки скрывают. Лицо под капюшоном. И только голос:

- За мной, мой хороший, за мной... Не обижу. Тебя уж и так никто не миловал...

Беленица! Душа беглая!

Малец попятился, а она за ним. И все руки тянет, шепчет. Уговаривает.

- Ну, пойдем, милый. Там мамка, она заждалась. Руки согреешь...

Но дитя все нейдет. Наузу теребит, слово приговаривает. Старого бога просит, зовет на помощь. И плевать, что в Камнеграде уж давно храмы - мать не пожелала зла, защитила любовью. Только сплела ее в сговоре с Огнедержцем, дар с нитью связывая.

Науза поистерлась, да сила в ней огромная!

А беленица шипит, изворачивается. Вот и лицо сухое показалось, белое. А глаз нет. И руки тощие с когтями тянет - все одно, хоть кусок урвать. Да только не может она - лишь через зверье ей кормиться.

И отступает, шипя, в чащу. Клянет. Ругает. Именем истинным зовет - тем, которое матка родная дала. И сама называется тою, чей вкус молока малец до сих пор чует на губах.

Нежаной...

И воин вспоминает все. Кем был и кем стал. Что оставил по-за каменными стенами Белого Города, и что сгорело вместе с его воеводством.

Проклятье отступает, тонет во мраке памятной ночи, но воин держит его, не желая отпустить. Почему?

Потому как имя его, маткой данное в Каменном Городе, больше не скрыто за завесой Туманного Леса.

И Роговлад понимает, что слово, данное ворожее, придется нарушить.

***

Яра брела по заснеженной тропке. В глазах рябило, а в горле горели произнесенные слова.

Она видела, что делает Святу больно, да только как уберечь его? Не желала ворожея другу давнему зла, вот и отказала ему.

Злился?

Да.

Только злость не могила. Она отпустит его когда-то. И Свят уйдет, позабыв о старых чувствах. Найдет себе девку, смолвит старый обет, в храме данный, и будет себе жить, изредка вспоминая о Яре. Сам забудет и даст забыться ей.

А она станет ворожеей - настоящей, несущей людям слово святое. Быть может, даже найдет себе полюбка? Что с того? Дитя Яра хотела...

Она на миг представила, как будет гладить крошечную головку, убаюкивая младенца перед сном. Вспомнила песни, что ей пела Крайя, и сама попыталась запеть. Наверное, для дитяти выйдет лучше.

Тяжко будет? Да. Только Яра не знала легкой жизни - оттого и не боялась.

Молодая знахарка не разбирала дороги, по которой шла: горестные мысли все еще держали ворожею у высокой избы, первой на головной улице. Она и дальше бы так шла, если бы не уперлась в меховой тулуп:

- Спешишь? - Гнусавый голос заставил девку собраться, забыв о печали. Она подняла глаза на тощее лицо с вылинявшей местами бородкой и наткнулась на колючий взгляд. - Как Анка?

Богослав, храмовник Светломеста, держался от Яры в стороне: боялся старой Крайи. Но здесь ее не было, и Яра почувствовала беспомощность. Только такие, как он, чуют страх. А потому знахарка выпрямилась, упрямо глядя в глаза мужику:

- Поправляется, Богослав. Память к ней вернулась, дитя ваше все время кличет. Пойдем, коли хочешь, проведаешь ее.

Но храмовник, казалось, не слушал:

- Мор по Княжеству идет, знахарка. И война, говорят, будет.

Яра опешила. Богослав с рождения невзлюбил девку, так отчего теперь говорить с ней стал?

- Мор знахари остановят, а войны, даст бог, не приждем. Уж и так...

- Старики говорят, в такой час небожители древние просыпаются, селятся чертями в людях, черными метками тех одаривая...

- Богослав, опомнись! - Ворожея отшатнулась от мужика, словно от бесованного. И ведь почувствовала, что разговор этот не принесет ничего хорошего, да только лишь теперь разуметь стала, к чему тот ведет.

- Не заговаривай меня, Ярослава. Коль прознаю про ворожебничество - не миновать тебе костра.

Так вот что! Все эти зимы Богослав ни на минуту не забывал старую обиду, когда Крайя не отдала грешное дитя в лоно храма. Храмовник лелеял обиду, готовил месть и ждал часу. И час этот настал. Знахарка понимала: одна ошибка могла стоить ей жизни.

- Знахарством помогаю я людям, и в помощи своей не откажу. Потому как бог, Богослав, вспомнит мой отказ грехом страшным. И костер, что трещит искрами в Небесных Чертогах, будет пострашнее твоего.

Знахарка гневно отвернулась от храмовника и зашагала в сторону крайиной избы. Понимала ли, что приняла вызов от Богослава? Как же. Только Яра знала, что кара небожителей настигнет ее раньше угроз односельчан.

Ворожея остановилась у невысокой двери, что скрывала ее воина, и на миг задумалась. Что чувствовала она к Дару?

Обиду? Нет, Яра простила воина за нежелание впустить ее в воспоминания. Коль прячет их от нее - значит, так нужно.

Тогда, может, гнев за то, что тот скоро покинет ее, исчезнув в поисках брата? Нет, ведь ради Крайи Яра тоже ушла бы.

И ворожея поняла, что простила воина. За нечаянное тепло, которым он одарил ее, сам того не понимая. За ощущение родной души, без которого ей, подкидышу, станет жить еще сложнее. И за то, что свяжет их навеки.

***

Воин давно не знал женской ласки.

Силился вспомнить, когда в последний раз чувствовал под собой слабую мягкость да покорность девичьего тела. А на ум приходило другое - редкие, чужие объятья. Быстрые взгляды, скомканные движенья. Неловкость, всякий раз возникающая после того, как он уходил. И вынужденное облегчение до следующей луны, пока снова не найдет чужачку.

Таких женщин было много - едва ли не в каждом трактире, оставленном посреди Пограничных Земель. И все они - разные. Кто из Степи, кто принадлежал Лесам. Были и привезенные из-за Морей - те всегда казались Ашану слишком грубыми, больше похожими на мужчин. Но именно таких он и выбирал, опасаясь всколыхнуть прошлое.

Уж и стерлась та ночь из памяти. И пошло рябью время, унесшее стоны боли степнячки, носившей его дитя. Молодой муж знал: в степной горячке не выжить ни матери, ни дитяти. Только легче не становилось.

Из-за любви? Нет. Ашан уже тогда понимал, что любить ее не сможет - душа мертвая забыла про чувства. Тогда отчего? Не потому ль, что тонкая жизнь оборвалась, когда в нее вторглось проклятое семя?

Воин вгляделся в полумрак хлева и прислушался к голосу скотины, готовой уснуть. Кобыла мелко копошилась, устраиваясь удобнее на свежей соломе. Сопела.

У них с Жайной тоже был дом. Высокий шатер, устланный внутри богатыми шкурами, привезенными Ашаном с набегов. И посуды в нем знатной хватало - степнячке всякий раз нравилось приносить молодому мужу сладкий кумыс в высоком золотом кувшине, что прибыл с земель Желтого Моря. Те мастера умели говорить с золотом да каменьями...

И всякую редкую ночь, что воин был дома, тонкий смуглый стан, дрожал в его ладонях, пылая подобно смоляному факелу. И второй сын Хана жег его, не боясь, что тот сгорит. Сминал грубыми ладонями, целовал жадными губами, ласкал, как умел.

Понимал ли, что степнячка сгорит, оставив после себя голод, страх и неутолимую жажду? Верно, нет. Потому как даже в той жадности остановился бы. Как останавливался каждый раз, когда видел ворожею.

Жайна скоро понесла. Как прознал? Степнячка стала подолгу оставаться в высоком шатре под присмотром матери - седой кряжистой женщины со сросшимися на переносице бровями. Глядела она на воина с презрением, с ненавистью. А сказать боялась: второй сын Хана был в почете. И коль девка ее так решила...

Ашан помнил их свадьбу. Его нареченная долго вышивала красный койлек, пуская по его подолу блестящие монисты. И золото монет играло с золотой нитью сапожек, что подарил нареченной на обеты Волком прозванный. Не пожалел старый Пиржан для платья единственной дочери ни драгоценных нитей, ни монист дорогих. Выменял за наряд табун породистых лошадей - в дом к самому Хану степнячку снаряжали...

Звон золота долго стоял в ушах воина, когда он вспоминал, как танцевала перед ним тонкая Жайна. И смеялась, звеня голосом еще больше.

Драгоценный саукеле - головной убор невесты - везли с самих Южных Земель, раскинувшихся рваным полумесяцем у Желтого Моря. Бесценная канитель пронзала дорогую ткань, подхватывая в крепкие объятия бесценные лалы да изумруды, а по центру саукеле блестел настоящий сапфир! Таких каменьев - едва сыщешь, и его Жайна гордо поднимала голову, неся диковинное украшение. Славным мехом была та шапка оторочена, и степняки долго любовались прекрасной невестой, вошедшей в дом Ашана.

И традиции чтила его нареченная, низко склоняя голову перед мужниным шатром. Кланялась Жайна в землю степную, выказывая уважение новому дому, а кончик саукеле при поклоне достигал очага жилища - невиданная роскошь! Уж не каждая кумушка выдавала замуж свое дитя в таком убранстве.

После жаркой ночи, проведенной в шатре мужа, Жайна надела новую шапку - ценную касабу, которую для нее сам Ашан купил у старого купца. Немало алтынов тот затребовал за дивный убор, да только воин и сейчас не жалел об этом. Жена его так и не сменила касабу на высокий белый кимешек, что надевает степнячке мужнина матка после первых родов. Так и ушла к праотцам - нарядная и юная...дева, а не мать.

После смерти жены Ашан боялся юных дев. Слишком хрупкими они для него казались. Тонкая кожа, нежный стан - он хотел и страшился девичьей ласки. Боялся снова услышать стоны боли из своего шатра. Уж и Элбарс, и сам Хан к нему сватали красавиц-степнячек, а он все отказывался. Дескать, не дано знать, вернется ли с похода. А коль не ступит нога на теплые ковры родного шатра, чего ж девке слезы по нему лить? Пусть вот лучше другого ищет, детей рожает...

Только голос плоти становился все громче. Воин глушил его как мог. Ждал по целой луне, выбирая самую крепкую чужачку в трактире. Забывался ненадолго в скупых ласках, оставляя горсть алтынов на деревянной лавке. А затем снова - гулкое одиночество в ясной степной ночи. Понимал ли, на что себя обрекает? Как же. Понимал. Только боялся нового греха, глядя на тонкостанных степнячек.

Воин так задумался, что не сразу заметил движение у двери хлева. И только дуновение морозного ветра заставило его обернуться.

Молодая ворожея тяжко оперлась неестественно ровной спиной о дверь. Глаза ее были плотно сомкнуты, но веки нервно дрожали. Ашан впервые видел ворожею такой: испуганной, уязвимой, женственной...

Почему-то раньше он не замечал ни того, насколько стройным, даже худым, было ее тело; ни того, как сильно тонкие ладони были покрыты грубыми мозолями. Яра распахнула глаза, и в них воин прочитал боль, смешанную с растерянностью. Она выглядела хрупкой, словно бы сделанной далекими южными мастерами из тонкого стекла. И Ашан понял, что стоит рядом с ней только тогда, когда карие глаза встретились с настороженностью во взгляде ворожеи.

- Я не обижу, - почему-то произнес воин. Он ждал, что ворожея оттолкнет его, как не раз отталкивал бедное дитя народ Лесов. Но ворожея словно бы не принадлежала этим землям. Ашан чувствовал: своя она, да только понять никак не мог, отчего? В ее глазах было столько разумения, столько сострадания и нежности, что воин едва дышал. И простила ведь его за то, что прогнал от тяжких воспоминаний...

Он забыл уж, что есть чувства. Так проще, когда душа все время болит. Забыл, что такое радость, бегущая по телу пьяной усладой. Запамятовал, что есть нежная ласка и робкая любовь. Не вспоминал, что где-то есть жизнь...

И вдруг все это обрушилось на него, затопляя невероятным чувством восторга. В груди - там, где когда-то у воина билось сердце - защемило, и он словно бы вновь почувствовал запах ворожеи. Теплый, нежный...

Почему-то сейчас она пахла зарослями иван-чая, которые приемная матка рвала на напой. И нежным пахом кислого хлеба, что малец так любил. Медом, радостью и солнцем. Солнцем особенно. И совсем в ней не было запахов Белого Города и дороги в Пограничные Земли, степного войска и приторных благовоний прежней жены - Жайны.

Ашан оторопело глядел на юную ворожею, силясь понять, что есть она для него. И ведь знакомы всего несколько дней, а как родные...

Его губы нашли ее - податливые, горячие, мягкие - и тут же смяли в диком, невероятно жадном поцелуе. Он всего лишь на миг задумался, что станет с ними. Но знахарка сама дала ответ.

Ее губы раскрылись, и он почувствовал, что мир - чужой и чуждый - вновь принимает его. Таким, каков он есть. Принимает безоговорочно, не вспоминая ни о проклятье степном, ни о краже в Белограде. Не как чужака - как своего. Долгожданного и близкого. Родного...

Ашан нехотя отстранился от Яры, провел большим пальцем по раскрасневшейся щеке, коротко прошептав:

- Пойдем со мной.

И она приняла его волю, вновь коснувшись его губ своими.

А мир кругом них заискрился мириадами звезд, среди которых были две самые яркие.

***

Ворожебник зорко следил, как движется работа.

Перед тем, как рыть могильный дерн, нужно убрать каменных богов, что чтились на этой земле с испокон веков. Статуи Сварога и Макоши уже унесли, а Огнедержец никак не хотел покидать святого места. Уж и рунами его обкладывали, и кровь живую лили - а старый бог все стоял на месте, за детьми своими приглядывая.

И Колдунья подойти к нему боялась. Отчего? Не говорила. Только чувствовал Ворожебник, что расплаты она страшится за содеянное.

С десяток крепких жилистых наемников, привезенных непонятно откуда главным Слугой Госпожи, тянули за крепкие веревки, только те раз за разом истончались, соскальзывая с острого камня.

- Твою ж... - Высокий бородатый мужик смачно ругнулся, сплевывая на святую землю, и Ворожебник не выдержал, послав в него проклятье. Пусть помучается, раз святость богов оскорбляет.

Бородач согнулся пополам, и на его место встал другой, нервно косившийся на Колдуна.

- Ты, - последний указал рукой на одного из рунников, - снова распори землю дощечками!

И рунник бросился исполнять приказ. Руки слышащего дрожали - сказывалось истощение, что наступает после того, как отдашь большой запас дара. Он достал из тканевой сумки заготовленные колышки, исписанные древними рунами, и стал вбивать их вокруг статуи, после чего наступил черед самого Ворожебника.

Гай собрался с силами, которых к исходу ночи оставалось немного. Воздух вокруг него загудел, заискрился. Засверкал десятками искр, что потянулись к оживленному рунами дереву. И дерево откликнулось, оживая...

Ему снова пришлось касаться каждой дощечки, шепча на ходу слова заговора. И только после того, как яркая желтая лента, созданная из светящегося воздуха, опоясала Огнедержца, наемники снова налегли на веревки.

Статуя опасно накренилась - и в следующий же миг пала к ногам ликующих мужиков.

Ворожебник про себя выругался, злясь на никчемное ворье, что топтало грязными ногами место святое. Но вовремя опомнился: ночь на исходе, а впереди много работы. И пусть это отребье не нравилось ему, но все же нужно отдать ему должное: свою работу наемники выполнили, и теперь рыжий мог оглядеться.

Старое капище, что за стенами Камнеграда, было почти разрушено. Слышащие то и дело натыкались на торчащие из-под земли изъеденные мхом поминальные камни. Кто покоился под ними: верный муж, аль девка молодая? Молодица, сгинувшая в повитушной горячке, или дитя неразумное?

Прознать было сложно. Невозможно почти.

Только для того ведь и вызвала Госпожа его. За то и цену обещала уплатить дорогую...

Гаю вспомнилось, как силу свою он будил на земле капищенской. Оттого и покорялась теперь она ему, своим признавая. Открывала тайны, позволяя заглянуть под земляное покрывало.

Мужчина провел рукой над холодной землей и закрыл глаза. Сосредоточился. Прозрел. И увидел тонкое тело, лежащее под пластом снега. Девка - незамужняя, неиспорченная. Чистая. Значит, сойдет.

Ворожебник опустился на одно колено и пронзил острым ножом стылую землю у небольшого холмика. Нож тот дала сама Колдунья - рукоять была исписана старыми рунами, средь которых попадались даже такие, которых сам Ворожебник не разумел - видел только мощь, что рождалась от знаков. И сила исходила от клинка такая, что дрожь бежала по крепкой руке, заставляя ту трястись, как у любителя браги.

Мужчина ухватился за рукоять двумя ладонями и с нажимом вогнал железо в землю. И та покорно разошлась, простонав от обиды. Несколько рваных движений - и на земле осталась руна Чернобога, уходящая ветвями под заледенелую корку. Ворожебник окропил руну кровью из сосуда, что дала Чародейка, и тут же сморщился: кровь та была мертвой. Смрадной. А ведь бежала по венам живым, наполняя Госпожу красотой и молодостью.

А руна загорелась мертвенно-зеленым светом, заставляя землю шевелиться, поднимая тело.

Скорей, нужно торопиться, пока девка еще в покое!

Краем глаза рыжий видел, как отшатнулись наемники. Им сказали, что они должны осквернить капище, но никто не упомянул о запретном обряде. Крепкие мужики со страхом глядели на ворошащуюся землю, оживленную мертвой кровью, и начинали пятиться к городу.

Гай про себя ухмыльнулся. Глупые. Думают, будто отпустит их Госпожа с горой алтынов в Пограничные Земли - и дело с концом. Хотя... что может знать это ворье? Не скажешь ведь, что расплатой за осквернение земли Симаргла нужно платить жизнью и кровью - свежей, теплой совсем еще.

Ворожебник кратко кивнул руннику, и тот мигом направился к расцарапанной земле. Уложил заготовленную дощечку и позвал другого слышащего. Целитель - один из тех, кого ждала дома семья - двигался неохотно: чары на него действовали не так, как на других, и он то и дело выныривал на свет божий, проклиная Колдунью. Но тут, на капище, его душа дремала.

Он полоснул грязным клинком по вздувшимся венам - и на сырую землю упали первые багряные капли. Они подсветили руну Чернобога алым сиянием, что давала сама жизнь, и руна затихла, упокоив мертвое тело.

А клинок завибрировал, сообщая Хозяйке: еще одна булла готова.

А коль все чистые души будут запечатаны кровью живой с гнильным смрадом смешанной, уж не придет за Госпожой Симаргл, чтоб увести в Туманный Лес.

И станет она жить среди живых - сама той жизнью повелевая.

Ворожебник встал с колен, молча взглянул на обмерших от страха наемников и закрыл глаза. Заговорил быстро, злобно, читая мертвый наговор. А когда очи его распахнулись, полные алого света, наемники истекали кровью, орошая свежим подаянием землю Симаргла.

Глава 10.

Яра бегом направилась к избе Литомира. Ночь на исходе. Вон и небо уж занялось рдеющими всполохами. Година-другая - и село загудит, очнется от сонной неги да заспешит на подворья. А пока Свят никуда не ушел, его можно сыскать дома. Может, и послушает ее.

По головной улице идти не можно: несмотря на ранний час, ее могут увидеть. И снова пойдут толки об их полюбстве. Значит, узкой тропкой позади дворов.

Она едва прошмыгнула мимо хлева, как расслышала позади грузные шаги.

Литомир.

Не отпустит знахарку, хоть и понимает - не ее вина.

Яра обернулась, чтобы отговорить его, успокоить, как внезапная резкая боль оглушила ее. Ворожея интуитивно ухватилась ладонью за горящую щеку, падая в снег. И только тогда подняла глаза на обидчика:

- Не надо, Литомир. Хватит! Я отговорю его...

Яра попыталась встать, но удар в живот опрокинул ее. Молодая знахарка закашлялась, провалившись в снег. Рядом рухнул Литомир. Кислый запах браги ударил в ноздри, и Яра с отвращением отвернулась.

Староста встал на колени, и, покачиваясь, снова поднялся.

Глаза защипало даже не от боли - от обиды, и знахарка расплакалась. Поднялась, пытаясь уйти. Кажется, позади нее спешила Крайя, почуяв опасность. Она уже спасала Яру, и этот случай не стал исключением.

Но Крайя не поспела.

Литомир занес над Ярой кулак, да только так и не ударил ее.

Ворожея вскинула голову, пытаясь понять, что его остановило, и пришла в ужас.

Степняк. В одних портках да рубахе, что она давешне принесла ему. В сапогах поверх чистых холстин. И морозно на дворе, а он - за ней. Беспокоился? Чуял опасность?

Воин, которого она приютила, крепко держал старосту за руку, выворачивая ее с неестественной силой. Литомир боролся со степняком, да так и взвыл от бессилия, опускаясь перед Даром на колени:

- По стопам матки пошла, знахарка. Нос воротишь от Свята, голову хлопцу дуришь. А сама...

Он с омерзением сплюнул в снег, и, пошатнувшись, сам же упал в эту слюну.

Выругался.

- Завтра все узнают о твоем позоре. Пусть помнят люди: подкидово семя никогда не растет...

Он не договорил - дохрипел едкие слова. Поднятый за горловину тулупа, староста со страхом вгляделся в воина, что стоял перед ним. Яра же была так напугана, что не могла проронить ни слова.

- Ты не тронешь ее, - с угрозой произнес Дар, - не причинишь зла.

Яра даже не видела - чуяла, как степняку сложно совладать с собой. И проклятье берет верх, а он силится его покорить. Глубокая морщина, залегшая меж темных бровей, выравнивается при взгляде на нее. И Литомиру бы отступить, да только старостин гнев давно вошел в присказки селян:

- Не тебе решать...

Кулак Дара запечатал рот Литомиру, и тот еще несколько минут откашливал багровую жижу, орошая ею свежий снег. А дыхание воина при виде свежей крови участилось, да нитка пульса, что шальная, забилась под кожей.

Яра шагнула навстречу Дару, легко коснувшись плеча. И мускулы воина под пальцами знахарки обмякли, а ярость в глазах поутихла, откликаясь на девичье тепло.

Староста же, едва отдышавшись, желчно напомнил:

- Что ж не сговоришься ней, а? Ходить в хлев - ходил, а как обеты дать...

И он снова закашлялся от очередного удара.

Яра больше не могла слушать обидных речей. Она обхватила ладонями лицо Дара и, запечатав его взор на себе, взмолилась:

- Отпусти его. Прошу. Не ведает он, что говорит. Это брага, он до нее всегда охоту имел.

Знахарка уцепилась за руку воина и с мольбою во взгляде попросила:

- Я спасла тебя, Дар. Теперь твой черед. Отпусти Литомира.

Степняк послушал. Нарочито медленно разжал кулаки, отпуская края тулупа, и вопросительно взглянул на Яру:

- Простишь его?

- Не нужно мне прощение этой блудницы, - вскинулся Литомир, - завтра все село узнает, что полюбок у нее. Степняки скоро уйдут, тогда и расквитаемся, девка.

Яра не успела заметить, как Дар метнулся к старосте. Видела только ярость в глазах воина, что поднималась алой бурей в груди, да понимала: тот на грани.

- Ты не причинишь ей зла. Увезу я ее, женой своею сделаю. И коль ослушаешься...

Он снова занес кулак над Литомиром, но резко замер. Говорил рвано, отчеканивая каждое слово:

- Сожгу все село. Все избы до последней щепки. До соломины гнилой. Ярослава покинет Светломесто, а ты постараешься, чтоб память о ней хорошею была. Скажешь, любовь большую встретила, и сам ты нас благословил. Понял?

Литомир развернулся к застывшей Яре и с ненавистью проговорил:

- Раз покинешь Свята, не враг ты мне. Исполню волю полюбка твоего. Да только не попадайся мне на глаза, девка!

Он поднялся на ноги и неуверенно пошел домой, а Яра так и осталась стоять в снегу. Видела, как Дар протягивает к ней ладонь, чувствовала, как поднимает ее на руки. А сказать ничего не могла.

- Пойдем, милый, - прошептала Крайя, - в хату нужно отнести ее.

И старуха повела за собою воина, несшего на руках Ярославу.

***

Грохот церковных колоколов ворвался в село ранним воскресным утром. И не утром даже - зорькой ясною.

Студеный воздух навевал сквозь отворенные двери храма пригоршни снега, отчего проход заметало белым ковром.

Звенело так громко, что поневоле люди стекались к прохудившемуся от холодов святилищу. Заспанные, укутанные в тяжелые тулупы, они торопились к шлюбу - только при нем так поют колокола.

Порой гомон даже заглушал голоса медных звонарей, но Яре удалось расслышать: венчание.

Молодая ворожея стояла у самого алтаря. В тонком платье из того самого льна, что купила на выставе, зеленом. А ведь и подумать не могла, когда холстину ту выбирала, что до храму ее... Волосы рассыпаны по плечам да прибраны венком из колосьев - чтоб шлюб плодовитым был.

Посеред живота Крайя повязала молодице красный пояс с рунами охоронными - от сглаза утробы. И такой же - на руку Ашану, чтоб смог защитить нареченную.

- Кто женится-то? - Раздалось позади нее. И тут же голоса примолкли, разглядев напротив Яры статную фигуру воина с темными волосами.

С каждой минутой народу все прибавлялось. Стало жарко. Тут и там ненарочно толкали локтем, и Яра втайне понадеялась, чтобы все поскорее закончилось. Не так она представляла этот день. Не о таком грезила.

- В селе гулянье, - напомнил дядька Казимир, озираясь наокол, - чем не радость?

И он подмигнул Ярославе с широкой улыбкой, которая выходила только у него. Придержал за руку, полушепотом твердя:

- Забудь, Ярка, слова Литомира. Не враг он тебе. Да и сыну не враг. Уж норов у него такой.

Яра улыбнулась дядьке и бросила быстрый взгляд на нареченного, стоящего рядом. Спина его пряма, лицо спокойно. И только губы сжаты в тонкую линию. И здесь, в храме среди селян, он не кажется чужим - свой, словно бы рожденный Землею Лесов. И даром, что кожа его темна - душа родная, близкая...

И все же Дар казался ворожее холодным. Словно бы вырезанным изо льда. Глядел поперед себя ровным взглядом, и ничто в нем не выражало смятения. Он словно бы не видел яриного взора. И она могла бы обмануться на этот счет, если бы не крепкая ладонь суженного, сжавшая ее ледяную ладошку.

Колокола прозвонили еще раз, и все замерли. Раздались славные голоса певчих, и в святыню вошел Богослав.

Он брезгливо глянул на молодых, но говорить ничего не стал. Раскрыл старый фолиант и громко, чтоб заглушить перешептывания толпы, начал читать песнопения.

Яра остолбенела. Она разумела, что в эту самую минуту посеред людей, под взором небожителей древних вершится ее шлюб. Да только как заслышала слова храмовника, поняла неотвратимость происходящего.

Видела подле себя воина. Знала, что красив. И понимала: тот достойный человек. Да только достаточно ли этого для сговорин?

Нет.

Отчего ж тогда у нее нет выхода?

Верно. Проклянут. Заставят жить вдали от села, а еще лучше - прогонят.

Нет уж. Лучше так, с ним. Глядишь, и счастье для себя сыщет. Тихое, робкое. Когда тот, что ложится с тобой на сенник, подкидышем не считает. Потому как и сам чужой до этих мест.

Мысли Яры были так горьки, что она не заметила, как слеза скатилась по щеке. Верно, люди поймут все иначе. Может, кто-то пожалеет. Тот же дядька Казимир. Вот, он уже жмет ей ладонь, пытаясь успокоить. Да от этого только горше.

Шлюбный обряд вершился. А Яра с Ашаном обменивались дарами супружниными: ворожея сняла с запястья оберег и повязала его поверх руки суженного. Наузу научила ее плести Крайя, она же проверила работу девкину, удовлетворенно кивнув, что все вышло как надо. И только тут, в Храме, Ярослава отчетливо увидела силу, алые нити питавшую: та заставляла студеный воздух вокруг запястья Дара дрожать.

Воин же одарил невесту увесистым перстнем с невиданным камнем - все, что привез с собой из Степной Земли.

Знахарка с недоумением глянула на ладонь, посеред которой огненным цветом сиял багровый лал - невиданная в Светломесте роскошь. И почему раньше не заметила его на руках степняка? Видно, перстень был ценным для того, раз он сберег его.

А в храме наступила тишина.

Пока вершился обряд, Яра все думала о Святе. О том, как скажет ему о шлюбе. Понимала ведь, что причинит другу боль, да только и по-другому не могла. А охотника все нигде не было. Она нашла глазами Литомира с Веселиной, рядом с ними стоял нарядный Нег, а Свята нигде не видать.

Вот уж и на руки молодым повязали белый ручник с червонной вышивкой, да щедро посыпали зерном. Знать, плодовитой будет молодица.

Богослав еще раз прочитал нараспев слова святые и отпустил молодых. Народ высыпал на улицу. Яру с Даром подхватило людским потоком, чтобы тут же вытолкнуть в обережный круг из туго сплетенных рук селян. Знахарка оборачивалась по сторонам и не запоминала лиц.

Она оставила ладонь Дара в тщетных попытках отыскать взором Свята, как вдруг сильные пальцы схватили ее за тулуп, вырвав из людского кола. Рванули. Сделали больно.

Ярослава обернулась, встретившись глазами с пьяным взором Литомира. Попыталась вырваться, да где же?

- Помнишь, что обещано? - Староста не мог сдержать гнев. Его лицо раскраснелось, и ноздри раздувались как у бешеной животины. - Иди к Святу, откажись от него. Расскажи о шлюбе. Иди!

Он кивнул в сторону леса, и Яра поняла: там ее уже ждут.

Ворожея бросилась сквозь толпу и скоро выбежала за околицу. Она побрела вглубь, понимая, где может ждать ее друг, но так и не добралась до старого вяза.

Расслышала знакомую поступь, и, горестно вздохнув, обернулась:

- Батька сказал, замужняя ты уже. Говорит, уедешь от нас сегодня.

Свят пытался казаться отстраненным. Держал спину ровно, глаза от ворожеи отводя. А нет-нет, да и цеплялся обиженным взглядом за родные черты. Да постоянно дергал край тулупа дрожащими пальцами.

Яре стало так больно, что ее замутило. Она бросилась к другу и крепко его обняла. А когда отодвинулась, увидала мольбу в знакомых синих глазах.

И не выдержала. Ухватила друга за руку, взмолилась:

- Прости, Свят. За дружбу нашу, что ближе родины была. И за то, что любил ты меня. За Заринку. За надежду нечаянную. За все. Прости.

Яра старалась встретиться глазами с другом, но тот все отводил взор:

- Батька говорит, полюбок был у тебя. Воин. Сказал, давно ты с ним... Правда?

Яра отвернулась. Что делать? Сказать ему правду? Да только отпустит ли ее Свят после этого?

И все же не смогла соврать.

- Спасла я его, Свят, из лесу раненным вытащив. Выжил он, да только уйти не поспел. Заступился за меня, а там...

- Значит, это все батька?

Свят был так грозен, что даже Ярослава испугалась:

- Прошу, не вини его. Твоею мне все равно не быть. Чужая я в этом селе. Подкидыш. Не простила бы себе, коль бы ты разделил мою долю.

- Яра!

Свят зло ухватил ее за руку, пытаясь остановить, но ворожея умоляла:

- Забудь меня. Чужою сегодня стала навсегда. Уеду. Может, станется, что встретимся. Не хочу тогда видеть в глазах твоих обиду. И вину чуять не хочу. Прости, Свят.

И Яра бросилась к избе, где ее уже ждали.

Две кобылы били копытами снег. Поклажа была готова, и Ярослава несмело вошла в хату:

- Прости, что покинула тебя одного. Больше не стану...

От Яры не укрылась досада Дара, но она понимала: уйти, не попрощавшись со Святом, ей было нельзя. Воин поймет, наверное. Ведь теперь она навсегда принадлежит ему. Перед небожителями и людьми.

Знахарка подошла к Анке, что спала на лавке в бабьем углу, и осторожно, нарочно медленно стала перевязывать раны. Словно бы пытаясь оттянуть отъезд, задержаться в родном доме на лишнюю минуту...

Но Крайя остановила ее, легко касаясь прохладной ладони:

- Ехать тебе пора. Скоро ночь, а лес болен. Торопись.

Знахарка уставилась непонимающим взором на старушку, что заменила ей всех. О чем говорит Крайя? О лесе? Так свой он. Знакомый. Это степняк, что стоит по-за нею, чужой. Да только чужой ли?

Яра спрятала дрожавшие ладони за спину и позволила старой знахарке усадить себя на лавку. Постаралась не думать что о страхе, в душе свернувшемся, что о неизвестности, распростертой за сенями избы.

- Вот, - проговорила Крайя, - в дорогу нужно поесть.

Она молча расставляла глиняный посуд на столе, по ходу приговаривая:

- За Анку не беспокойся, поправится она. Долечить девку - малого стоит. Ты все сделала. Помни про лес. Я собрала тебе травы. Отвары положила. Что еще? К Уладе сходи. Дара своего добудись. Тогда уж и отправляйся в путь-дорогу.

Она устало взглянула на Ярославу, которая не поднимала глаз, и обратилась к Дару:

- Коль заступился ты за девку, сердце доброе имеешь. Храни ее как зеницу ока. Оберегай. Увидишь - она лучшая награда из всех, что могли оказаться на твоем пути. Знать, средь небожителей обещаны вы были друг другу.

Старуха молча коснулась оберега, что повязала Дару на руку ворожея, и прошептала:

- Не снимай его, воин. Земля Лесов чтит старых богов. И они щедро делятся с детьми своею силой. То науз старый. Заговоренный. Яра сама его вязала, когда еще не все ведала о даре своем. Только оттого мощи в нем не меньше. А теперь садись.

Ели молча, быстро.

Дар то и дело поглядывал в окно, и Яра понимала: тревожится. Он не говорил ей, с каким зверьем встретился. Да только ощущала ворожея страх, обернувшийся вокруг сердца воина змеей черной. Она скоро встала из-за стола, собирая посуду, но Крайя остановила девку:

- Сама все. Ты иди.

И она помогла Яре накинуть тулуп да платком пуховым волосы укрыть.

А после - нацепила той на шею бусы странные, из дощечек слепленные. И такие же - Дару.

Яра пробежала тонкими пальцами по деревяшкам, и, обнаружив выжженные символы, с удивлением уставилась на старушку:

- То ж руны старые. Запретные. И сила в них, бусах этих, великая чувствуется. Коль прознают...

- Не прознают, - заспешила Крайя, голос до шепота понизив. - Ты береги их, Ярушка. То ж твоя мать должна была сносить. Может, и не лежала бы сейчас в земле сырой, девкой юной туда положенной. Черная воля шла за ней по пятам. Это обманет ее. Тут ты со мной была, я защищала дитя свое. Нынче женой в мужнин дом входишь. И охранять тебя буду не я.

Надел тулуп и Дар - его отдал воину сам Литомир, отпуская знахарку. Мужчина помог Яре влезть в седло, и только тогда сел сам:

- Не бойся за нее, знахарка. Сберегу я твою ворожею.

Яра взглянула на Крайю в последний раз и с силой стукнула кобылу по крутому боку.

Лес больше не казался домом. Видно, знал, что знахарка покидает его, отрекаясь от земли родной. А оттого и обиду таил, пытаясь ухватить девку дурную за растрепавшиеся волосы. Однако ж препятствий не чинил. И с первыми сумерками вывел ворожею с воином к знахарской избе Низкогорья.

Улада не спала. Хоть и вечерело, да только сон ей в руку не шел. Чуяла она, что последние капли жизни покидают старое тело, и ждала Яру. Знала: та придет сегодня.

В дверь кратко постучали, и старая ворожея тихо отворила засов. Выглянула на свежий воздух, да тут же захлопнула дверь перед самым носом степняка:

- Этого не пущу. - И услыхала, как за дубовой завесой утробно прорычали:

- Ты иди, Яра, я обожду.

Дверь снова отворилась, только вошла в нее одна ворожея. Сняла тулуп, и только тут Улада увидала оберег шлюбный, что поверх живота завязан. Старая зашипела, плюясь горькой слюной и загомонила громко:

- Знаешь, за кого пошла-то, дура?

- Знаю, матка. Проклятый он. Видела и душу его, и прошлое. Все знаю.

- Знаешь-то знаешь. Да не все. Погоди ручник снимать! - Оборвала она Яру, когда та попыталась развязать красного колеру поясок, что обвивал живот. - Нельзя тебе сейчас. Носить его станешь и днем и ночью.

- То ж ручник шлюбный...

- Не простой он, - прервала ее старуха. - Крайя вышивала? То-то и оно. Знает свое дело старая дрянь. Вышила на славу. Обережет ручник этот дитя твое.

- Так я ж...

- Непорожняя ты уже, Яра. Семя крепкое зародил в тебе этот степняк. Вот и проросло. Береги его, дочка. Ищет его взор темный, что пронзает и солнца свет, и мрак ночи. Час от часу сильней становится голод, терзающий душу ту гнилую. И сила ее растет. Станет искать он дитяти, и хорошо, что уйдешь ты. Не приходи больше в Земли Лесов. Погибель ждет тебя здесь. И дитя не убережешь...

Яра захлебнулась. Она ухватилась руками за живот, где набирался соками нежный бутон жизни, и в растерянности глянула на Уладу:

- Так скоро?

Ворожея рассердилась:

- Девка-то статная, по-над весен пять в пору вошедшая. Что ж ты хотела? А коль не желала малечу, так не ложилась бы на сенник с вурдалаком своим.

Яра снова ухватилась за живот:

- Не о том я, матка. Малечу хочу, да только нареченного своего не знаю.

Улада махнула рукой:

- А что их знать, мужиков этих. Коль ты к нему с лаской, так и он к тебе с душою. Живой, поди. Как все. Ты вот козу за ухом почешешь, она тебе молока послаще даст. Чем он-то скотины хуже? Ты, главное, Ярушка, с добром к нему. Не гляди, что проклятый. И на его долю немало бед выпало. Придет время, он расскажет тебе обо всем. Пожалей его.

И она усадила Яру за стол, да скоро стала выставлять на него чашки.

- Взвар этот прозреет тебя. Ты, главное, держи глаза распахнутыми, не бойся. Все, что положено увидать, гляди. Не закрывайся ни перед чем. Рок тебе тяжкий выпал. Та только при легкой судьбе нечего и от жизни ждать. А у тебя вот завет есть. Предначертанный. Гляди!

И она протянула Яре чашку, от которой вился густой аромат лесных трав:

- Выпей до дна, Яра. А там и в лес.

И ворожея не ослушалась. Сделала глоток - и тут же почуяла, как горло опалило. И за жаром в животе поднялось другое тепло. Живое. Ищущее и показывающее. Растворяющее пространство, что наокол. И чувства обострились, ожили.

Знахарка покачнулась, не устояв на ногах. И тут же сильные руки старой ворожеи подхватили ее:

- Ты раскрываешь в себе мощь великую, Ярослава. Да только часу мало. Доверяй воину своему, без него теперь не сможешь. Связаны вы. Он удержит. Выдюжит.

А потом Улада увела ее к лесным исполинам, где раздела девку догола, оставив на животе той лишь оберег. Но холод больше не жег молодицину кожу.

Ярослава чуяла, как целебна, что жила в лесу, словно бы почуяла ее. Ожила. Заискрилась под ногами. И потекла по коже, проникая под саму ее суть. Наполняя ворожею силою...

Яра дернула руку, но тут же остановилась.

"Держи глаза распахнутыми шире", - вспомнила она наказ Улады.

И ворожея открыла глаза.

***

Ворожебник стоял в покоях Госпожи, а под его ногами сияли искры Княжества.

Карта продолжала гореть разноколерным светом, тут и там вспыхивая заново. Конечно, часть огней гасли - те, кого Чародейка забирала на капище, уже не возвращались. И только ему было даровано большее.

Прошлая ночь стала для Ворожебника страшной. Он впервые видел так много крови и смерти. Боли, обиды - что божественной, что человечьей. И все таили злобу на нее. А заодно и на него - что посмел тревожить покой, старыми богами дареный.

А ведь он с уважением на капище шел. Прощенья про себя просил у небожителей древних, изваяния которых наемники уносили с обжитых мест. И кровью гнилой землю потчевал, надеясь, что примет та ее как подаяние.

И земля принимала - мертвые души голодны до жизни. Да только капище не благодарило незваных гостей. Все так же настороженно глядело на ворожбу пустыми глазницами поминальных камней, да укоряло взором Огнедержца, что все не желал покидать своего места.

И Ворожебник страшился взора этого, понимая: то глядит на него не просто изваяние каменное - сам старый бог следит за рыжим колдуном. Запомнит. И отмщением ответит на деяния ночные, забыв заступиться за рыжего перед силой темной.

Гай вспомнил сестер с матерью, что остались в покоях барских. К нему уж и свататься ходили. И Ворожебник всерьез приглядывался к прихожим мужикам: глядишь, отдаст сестер в чужие семьи, а там и Рожаницы им с небес улыбнутся. И тогда, быть может, не в ее власти будет отобрать жизнь да разум, дареные землей капищенской.

Сами праотцы ту землю святой величали. Кланялись низко тем, кто жизнь им даровал.

А вот нынче ее боятся. Сторонятся капища, о мертвецах беспокоясь. Да только Гай не знал никого, кому бы мертвые дорогу перешли, аль зло учинили. Зато средь живых...

Перед взором рыжего возникла Колдунья, и он тут же отогнал видение: она не была ни жива, ни мертва. Ошибка. Чужое, нежданное зло. Оттого и сторонился ее что мир живых, что мир мертвых. И только Симаргл хотел вернуть беглянку. Зачем? Гай не разумел. Видно, и боги не любят делиться нажитым...

Он на миг вспомнил синеглазую девку, что видел на выставе. Отчего и ему не забыть о ней, как о мираже? Выбросить из дум да помыслов, освободить что себя, что ее?

Да только мираж улыбнулся. Добродушно, задорно. А потом сморщил носик и упрямо проговорил:

- Не твоя я.

И, махнув в студеном воздухе светлой косой, растворился. Словно его и не было вовсе.

А в душе Гая поднялась волна ярости. Гнева даже. Злости черной. И не потому ведь, что девка отказала. Отказ он стерпел бы, наверное. Да только душа у нее светлою была - это Ворожебник разглядел сразу. А в его теперешнем мире так не хватало света и тепла, что порою становилось невыносимо...

Тяжко. Мысли черные в голову лезли. И ведь добра хватало, а спокойнее не становилось. Горше только. Знать, правду люди бают, будто бы не в алтынох счастье. Тогда в чем?

В глазах синих, да волосах пшеничных?

В непокорности, которая однажды - пусть это и будет трудно - покорится по своей воле. И тогда его мир станет чуточку светлее. По крайней мере, там, где будет спрятана его синеокая красавица.

Ворожебник насторожился: по-над картою протянулся мерзлый туман - явный признак приближения Чародейки. И уже спустя мгновение его коснулась тонкая ладонь. Белая.

- Ты привез новых слышащих? - Спросила Госпожа.

- Привез, - ответил Ворожебник. - Сколько их еще понадобится?

- Не знаю, - узкие плечи вздрагивают. Словно бы беспомощно, нежно. Только Гая этим не проведешь: они видел мощь той, что стояла подле него. - Ты не о том печешься... Лучше о ненаглядной своей подумай. Пришло время наградить тебя...

Часть 2. Дорога Алтынов.

Ты, Сварог, борони Правду от Кривды,

Ты, Даждьбог, борони день от ночи,

Ты, Перун, борони Явь от Нави. Заклинаю.

Да будет так, как речено! Гой!

Глава 1.

Лошади тяжко дышали, отбивая копытами мерный ритм. Под сапогом Яры, где-то в утробе скакуна, ошалело трепетало натруженное сердце. Но то были скакуны степняков, а уж они привыкли нести всадника столько, сколько надобно.

Ярославе вдруг припомнилось, как нареченный ее - ныне муж - отвел их в великий Белый Город, о котором она доселе лишь слыхала. Да только величия в сожженном камне осталось мало... Разрушенные башни с покосившимися окнами составляли настоящее богатство знатного города. И только люди остались прежними.

Степное войско и сам брат Дара, Элбарсом-Тигром прозванный, приняли ее. Обряд степной, шлюбный, сослужили, с первыми сумерками проводив молодых в просторные палаты. А наутро - встретили разом, пожелав, чтоб вернулись они уж непорожними.

Первый сын хана Яре понравился. И остаться ее просил, кивая словам нареченного: дескать, не место молодице в седле подле мужа. Уж и степнячки стали бы ждать дома. И коль она судьбу такую выбрала...

Ярослава разумела: беспокоится. И доглядит за нею, пока Дар не вернется. Вот только отпустить его одного не могла. Оттого и ушла за мужем, оставив позади Лесные Княжества...

Нынче ж ворожея была в седле третью седмицу, окруженная воинами с раскосыми глазами. Те с любопытством бросали на нее короткие взгляды и почтенно опускали глаза, когда их взоры встречались. И Ярослава понимала: воины выказывают ей почтение, заслуженное мужем. Только что станется с ней, когда Дар отвезет ее в Земли Степи, в огромный Шатровый Город, что раскинулся подле Реки Бурноводной? Что скажет Хан, назвавший Дара вторым сыном? И не позовет ли ее муж в свою юрту черноокую степнячку, как принято среди воинственного народа? Ворожея заставляла разворачивающийся в груди страх замолкать, но это выходило у нее ненадолго. А дальше душу снова грыз утробный ужас.

Она не смогла стать своей среди лесного народа, где родилась, так удастся ли затеряться меж степнячек? Но то впереди, а нынче...

Отряд спешивался раз в сутки - только на ночь. Следопыты отыскивали укромные поляны, среди которых мгновенно вырастал шатровый городок.

Жглись костры и ставились жаровни. В жирной жиже, шипя, бурлило мясное варево, щедро сдобренное охряного колеру травами. И дух снеди расползался по всему лагерю, заставляя степняков оживиться. Тут и там слышался тихий говор, и иногда, когда вокруг становилось особенно тихо, Яра могла разобрать осторожный смех да легкие напевы Степи.

А после того, как медные сосуды снова блестели от чистоты, на костры водружались громадные котлы с талым снегом, да бросались в ту воду широкие темные листы, что привезены были торговцами с Юга. И после, когда духмяный взвар крепчал, в ту воду добавляли что шалфей, что мяту, что чабрец. Пили, с наслаждением смыкая глаза.

И тогда на годину-другую Яра успокаивалась, поддаваясь благодушному настрою степняков. Только Дар был всегда собран.

Боялся ли ее муж нападения? Опасался ли набега лесного народа?

За то недолгое время, что Яра пробыла женой степняка, она поняла: в Степи воюют с люльки. Все в отряде - дисциплина, подготовка, разведка, - продумано до мелочей, отработано до последнего взмаха. Воины несли службу днем и ночью, сменяясь с каждым оборотом годины. Ловко взбираясь по кряжистым ветвям старых сосен, они обозревали лес на многие поприща вокруг. Но вскоре Земля Лесов закончится, и начнутся Соляные Копи.

Княжество Велерада Великого.

В Лесных Землях говаривали, будто Велерад не подчинялся никому, никого не боялся. Не платил дань Униславу Белому и сам брал подать за проход сквозь свои владения.

Шептались, что в Соленой Земле живет особая ворожба. Древняя, как само море, на котором выросли Копи. И что во владениях тех правят другие боги. Да только кто мог знать наверняка?

Яра бросила короткий взгляд на мужа. Он ехал в седле подле нее. Был чуток к любому слову ворожеи и все же... ни разу не прикоснулся к ней после той ночи. Глядел только долго на ее утробу, когда она вернулась от Улады, а потом с сожалением потер виски:

- Не одна ты теперь.

Жалеет? Видно, так. Иначе стал бы укрывать ее теплом ладоней, не делясь им? И ведь ворожея чувствовала смятение воина, ощущала желание. Только вот почему то не находило выхода, Яра не понимала. Стала не мила?

Ярослава не могла усомниться в муже ни на миг. Прибыв к братьям, Дар тут же объявил, что она - не полюбка ему, а жена. И Яра знала, что никто не упрекнет ее, но все же... Она раз за разом пыталась заглянуть в грядущее, чтоб успокоить тревожное сердце, отчего то ныло только горше.

В лагере нареченного кликали Ашаном - Волком, как сказал муж. Имя-назвище, самим Ханом данное. И Яра училась законам степным, называя его как все. Да только забираясь под шкуры шатра, она снова звала его Даром.

Только с каждым днем воин отдалялся от нее. Был неизменно вежлив, спокоен даже, и все ж... холоден. Напуган словно бы. Пытался скрыть страх за заботами что о ней самой, что о войске. Однако чуяла Яра: душе его неспокойно. А почему - знать не могла. Не привык степняк говорить о том, что бередит сердце.

Ворожея глянула по сторонам.

Впереди шел конный отряд из двух десятков воинов. Они несли алые стяги Ашана, украшенные оскаленными пастями волка. Пики с тонкими кусками шелковой материи глядели высоко в небо. И на них, холстинах этих, степнячками были вышиты орнаменты охоронные. Ворожея примечала, как легко подрагивает студеный воздух, разбиваясь о защитный купол алых оберегов. Наговорами, знать, смуглолицые девы сдобрили нитки, ворожбой степной.

За ней, конницей этой, шли в седле они с мужем, да еще с десяток самых преданных степняков, что не пожалеют себя, закрыв от стрелы названного сына Хана.

Позади Яры скакали на вороных лошадях полсотни лучников, способных с расстояния взора попасть врагу в глазницу. И повсюду орнаменты. Повсюду сила...

Темнело рано.

Иней на ветках блестел от света факелов, что озаряли лес близ Дороги Алтынов. И лошади стали спотыкаться от усталости. Надо бы спешиться, накормить скотину да самим отдохнуть...

Словно бы почуяв усталость Яры, Дар спрыгнул со скакуна.

- Привал, - коротко приказал он. - Поставить шатры, развести огонь!

И тут же степняки расседлали лошадей, принявшись сновать в разные стороны.

Дар подошел к кобыле Яры и помог нареченной спешиться. Целый день в седле, и бремя непорожности берет свое. Ноги ворожеи подогнулись. Ей упасть бы, коль не крепкие ладони мужа.

- Погоди, - приказал он коротко, - позволь мне.

И поднял ее на руки, не дожидаясь ответа ворожеи.

Шатер Ашана уже высился серед широкой поляны, освещенной светом десятка факелов. Нагнувшись, степняк одной рукой откинул прочный полог из медвежьей шкуры, и Яра расслышала, как скрип снега под ногами мужа сменился легким шуршанием сапог о теплый мех. Вторая рука Дара бережно удерживала ворожею, слегка покачивая ее, словно бы младенца. И знахарка чуяла, какая мощь таится под кожей степняка. Понимала дикую силу, которой страшился его скакун.

Дар опустил Ярославу на сухой мех песца, чтоб снять с ее ног сапоги. Бережно размял быстрыми пальцами уставшие стопы, заставив щеки ворожеи покрыться алым румянцем. И задумчиво повел головой:

- Не женская это доля - идти за мужем в поход. Я не скоро вернусь, и тебе бы сидеть в высоких шатрах Степи, да приказывать полонянкам, что снести к вечере. Дитя вот расти в утробе будет, и силы станут уходить с каждым оборотом луны...

- Ты потому уходишь в ночь? - Ярослава перехватила его ладонь и заставила мужа взглянуть ей в лицо. - Потому дожидаешься, пока усну?

- Ухожу? - В недоумении переспросил Дар. - Я думал, ты...

Воин прервался на полуслове и замолк. После того, как он увидел глаза лесного народа в храме, ему стало нестерпимо жаль эту маленькую ворожею, что так отважно его спасала. Она и сама не предполагала, что сотворила для него. Потому как спасением была не только его жизнь.

Спасением стала сама ворожея.

Вот уже три дня ее тепло согревало его в походе. И жизнь, что билась крошечными толчками внутри утробы, нет-нет, да и притягивала взор степняка, когда тот думал, будто Яра не видит.

Там, под тяжелым тулупом, гудела кровь вокруг сильного дитяти. И Дар уже сейчас видел, что дитя это - сын.

Но вина, лежащая на нем за содеянное, не давала ему уснуть.

- Ты понесла, - пояснил он, - в этом - моя провинность. Я не должен был...

Яра не дослушала. Она отвернулась к кожаной стене шатра и подогнула ноги, обхватив колени руками.

- Нужно было остаться в селе, - горько проговорила она. - Я могла вырастить малечу, как растила меня Крайя. И Свят бы дитя в обиду не дал...

Она собиралась сказать что-то еще, но Дар резко развернул ее к себе.

- Вот, значит, что ты подумала?! Не жизнь в твоей утробе - тяжба для меня. А беда, что она несет тебе! Была у меня жена. Степнячка. Жайной звали. Понесла. А потом - степная горячка и остывшие тела. Ее и дочки. И я бы не позволил тебе, коли б мог, но сотворенного не вернуть.

Дар устало опустился на медвежьи шкуры у ног Яры и виновато взглянул на нее, словно ожидая приговора. А она не могла вымолвить ни слова. Долгие годины в седле, да все ночи в шатре она думала, что муж не рад ей. Будто его тяготит слово, данное им в храме. Но теперь ворожея поняла: тяжкая боль грызла его изнутри. Да вина еще.

И она обняла степняка. Обвила тонкими ладошками смуглое лицо и притянула к себе, чтоб у самых губ выдохнуть:

- Не жалей меня. Я справлюсь. Только не покидай больше одну.

И Дар пообещал ей, сдержав слово в ту же ночь.

***

Заря занималась рано.

Всю ночь не стихала буря, и степняки сменялись на постах каждую годину - углядеть что-то в таком мраке и вьюге было почти невозможно. Шквал ветра с такой силой рвал землю, что не раз шатер второго сына Хана едва поспевали вернуть к земле. Стылая, она не хотела принимать в себя крепкие колья, чтоб хоть как-то помочь людям.

Воины жгли костры все больше, боясь замерзнуть. Да только и его, тепла этого, не хватало.

- Ты чуешь? - Дар привстал на локте возле Яры, которая тоже не могла уснуть, и вслушался в темноту. - Неладное. Ворожба творится.

- Как? - Яра прислушалась, и только сейчас поняла, что вьюга говорила женскими голосами. Шептала, звала...

И музыка откуда-то лилась зачарованная. Словно бы струны тонкие кто перебирал на разный лад. Да пахло сладко. Будто бы медуницей.

Яре думалось еще, что сон все это, а тут - ворожба...

Дар скоро натянул на ноги кожаные сапоги да вскинул меховой тулуп.

- Жди здесь. Не выходи на мороз. Опасно.

- А ты? - Ворожея испуганно ухватилась за рукав мужа, пытаясь удержать его подле себя. И страшно ей вдруг стало. Неспокойно.

- Не тревожься обо мне. Я встречал уже такое в Землях Лесов. Ушел тогда от ворожбы. Значит, и нынче получится. А вот воины мои не знают лиха такого. Я должен их оборонить...

И он поднял тяжелую шкуру, обернувшись на ходу:

- Ты не бойся за меня. Они не тронут мою душу. Проклятье бережет ее...

И воин выскользнул за защитный полог, оставив Яру одну на теплых шкурах шатра.

Ворожея насторожилась. Сквозь дивные напевы да переливы струн она вдруг явственно услышала другое, гортанное.

Выли волки. Дико, жадно. Словно бы обезумев.

Да, теперь она явно чуяла зверье.

И голод, что гнал его к кострам людским.

Вот только волки не пойдут на людей, когда тех - сотня. Усталого путника бы загрызли, но тут...

Яра перебирала догадки, пока не поняла: Дар прав. Это ворожба зверя гонит к костру людскому. Оттого-то и противиться у него нету сил.

Наскоро натянув на плечи меховой тулуп, она покрыла голову теплым платком, и, скользнув в легкие сапожки, что достались ей в подарок от Крайи, осторожно приоткрыла полог шатра.

Подле нее, в белесом дрожащем воздухе, сновали степняки. Двигаясь почти бесшумно, они скользили по земле так плавно, что, казалось, то не люди - морок. Завидев ее, один из них остановился, и, почтительно склонившись, сказал:

- Ашан приказал беречь тебя. Не ходи из шатра. Зверье близко.

И Яра скрылась за пологом, словно бы слушаясь приказа. А у самой сердце ныло все горше: понимала она, что Дар не пожалеет себя, коль понадобится. Не даст ворожбе отнять жизни степняков. А, значит, и ей не видать его больше: куда ж ему против силы такой?

И коль обеты святые в храме звучали, да клялась она быть поруч с нареченным своим, то и во вьюге его одного не оставит. Не отдаст зверью дикому. Потому как никогда-то у нее ничего своего не было, а вот он - свой...

Говорит, проклятый? Но и ее проклинали. Литомир вот клял. Селяне.

Матку ее попрекали за одну-то провинность, что дитя сберегла. Значит, и Ярославе не страшна ворожба.

Ворожея прошла к дальнему пологу, у которого распростерлась лежанка, и легко скользнула под него. Остановилась, ошеломленно глядя по сторонам.

Сквозь сплошную стену деревьев, смазанную белесой дымкой вьюги, виднелись глаза. Чуть раскосые. Налитые алым огнем. Дикие, звериные. А позади них - другие, невидимые человеку. Даже такому зоркому, как степняк.

Яра задохнулась от ужаса. Слыхала она про лихо такое в темных байках, что говаривала ей Крайя перед сном, да кто ж знал тогда, что все это не выдумка? Что проклятые души девок и вправду живут серед Лесов?

Ворожея не ошиблась. Беленицы. С десяток. И руки тянут, что к воинам, что к волкам, предвкушая скорую расправу.

И зверье то шальное, ворожбой темной окутанное. А потому и голодом давится, роняя белую слюну на белый же снег. Да землю стылую когтями рвет, ожидая, как будет рвать мясо с костей степняка.

Яра шумно втянула носом воздух и тут же зашлась кашлем, словно бы дыма ядовитого глотнув. А на языке разлилась горечь полынная, да живот скрутило, тревожа малое дитя.

Медуницей больше не пахло - запах гнилой плоти тянулся по поляне.

И пламя факелов отжило, а на его место пришло мертвенно-бледное сияние гаснущей, но еще полной луны. И в нем, сиянии этом, Ярославе чудились тонкие щупальца-нити, что тянулись от белениц к потухшим кострам, а за ними - к теплу людскому.

И ворожея опустилась на колени, оставляя на мерзлой земле руны охоронные, что тут же зажигались светом золотым.

Поперед всех засияла алатырь-руна. И от него, знака этого, потек свет солнечный, что сливался в охоронный шар вокруг лагеря степного. Нити-щупальца, обжегшись сиянием ярким, вздрагивали, словно бы живые, да торопились покинуть оборот святой. А вместо пения диковинного зазвучало слово, что потекло рекой скорой из багряных губ ворожеи.

И на земле стылой заискрилась Бережа колдовским узлом.

Шар, что горел кругом лагеря, вспыхнул яркой искрой. Запульсировал, заискрился. А в голове Яры загудело, пока на языке не появился соленый привкус.

Но и тогда ворожея не остановилась, потому как слово прерывать нельзя - наговор в землю сырую уйдет. И ворожба охоронная сгинет - то ей еще Крайя сказывала...

А беленицы зашипели и завыли, перекрывая вой ветра да голодный плач зверья.

И Яра глубоко вздохнула. Собралась с силой, заискрила еще один знак. Руну, что старая знахарка научила писать еще в детстве, да оставила на бусах подаренных. Строго-настрого запретила показывать другим. Потому как символ этот казался людям проклятым. Забытым. И не простили бы они Ярославу за святотатство.

Да только нынче никто не мог упрекнуть Яру в подобном. Степняки не знали рун Лесного Народа, не верили в богов старой земли. Так кого ж бояться?

За спиной ворожеи засвистели стрелы степных воинов, что один за другим гасили алые огни в глазницах волков. И лишь когда последний из них погас, Ярослава гулко выдохнула, рухнув без сил в благостную мерзлоту ледяного снега.

Она не чувствовала, как сильные руки подхватили ее и отнесли в мягкое тепло шатра. Не понимала, кто снимает с нее заиндевевший тулуп да промерзлые сапоги. Чувствовала только, что по щекам катится горячая капля.

Соленая.

И вкус у этой капли был таким же, как вкус губ ее мужа.

***

Дар чуял ее - колдовскую силу, которую старался забыть. Она была такой же, как и в ту ночь - знобкой, колкой, словно бы кто раз за разом сыпал снега за шиворот. Не стряхнуть его никак...

И непременно становилось зябко.

Тулуп не спасал. И тепло, накопленное в шатре подле Яры, словно бы уходило в мощную прореху. Дар хватался за него - а все тщетно.

И тут, средь этого стылого холода, запахло медуницей.

Явственно, протяжно. И так сладко, что запах тот гнильцою отдавал... или она - им?

Дар поежился сильнее.

Внезапно его ладони коснулась другая - тонкая, словно бы сплетенная из паутины. Изящная даже. Девичья...

Вот только ничего живого в той руке не было. Ни в снежной белизне ее, ни в холоде, который пробирался прямо под кожу степняка. А он ведь и забыл, каково это, когда ладони беленицы касаешься.

Воин встрепенулся. Ухватился рукою за изогнутое запястье, да только то сжалось сильнее. А напротив показались глаза. И голос...

Снова уговоры, снова тихая песня, что обещала многое.

- За мною, мой хороший, за мной... Не обижу дитя родное. Отогрею в своей избе, что на околице Туманного Леса, оттают руки натруженные...

Беглая душа. И ведь ластится, словно мамка родная, а слюна, что стекает с белесых губ, выдает в ней голод звериный.

Не отпустит. С тулупом плоть вырвет, чтоб хоть часть его жизни украсть:

- Ну, пойдем, милый. Пойдем, Роговлад...

Взор степняка становится туманным, а чутье меркнет. Слова-присказки наречием дивным звучат:

- Там на печи котел с варевом душистым. Для тебя ж сготовила, травами лесными сдобряя. Уж не пробовал ты моей стряпни, пока мал был, да только то все в прошлом. Нынче же...

Ладони тонкие, сухими костьми обрамленные, теперь уж не на руках Дара, но на шее. Рвут плоть, царапая кровь живую:

- Пойдем! И ворожею свою бери, ей тоже рада...

За словами - шипенье, за одеждой - плоть мертвая. Сухая, потому как голодна. Девкой молодой станет, его силой напитавшись, а сейчас вот...

Глаза, что светятся огнем колдовским, не глаза вовсе - прорехи в иссохшемся черепе.

И ему бы не послушать, не откликнуться. Науз шлюбный дрожащими пальцами отыскать, силу древнюю пробуждая. Да только...

Воин понял, что погибает, когда личины зверей, чье проклятье он понес, стали рваться наружу. Скакун, волк да змея, орел вот...

Душа терялась. Растворялась в морозном воздухе, истончаясь, словно бы кромка льда по первой капели. Рвалась на чудные лоскуты. И каждый болью раскрашен.

Дар расслышал легкий стон - и тут же удивился, что голос был похож на его собственный. Нет, не похож - то ж его голос. Такой слабый? Тонкий?

Что ж, пусть так. Он выстрадал покой. А этот даже без боли. Теперь без нее...

Но покой задерживался. И душа рваться остановилась.

А вместо этого завыло что-то рядом. И глаза, что горели перед ним, внезапно потухли. А замест света колдовского Дар разглядел золотое сияние подле шатра. Что горело так предивно? Уж не очаг ли, что разложила Яра?

Нет, его Ярослава не станет жечь костры подле шатра. Яра будет ждать на коврах узорчатых. Она послушна, его знахарка. Ворожея...

Дар осознал, что разум не зря раз за разом приводил его к этой маленькой женщине, которая всего с оборот луны, как стала его. С его нареченной что-то не так. Только вот что?

Ярослава! Яра!

- Яра! - Дар выкрикивал имя нареченной, пока на бегу рвалось пространство между ним и шатром, в котором осталась знахарка. Вот уж и фигурка ее, живая и тонкая, виднеется подле. Да только изломанная она, словно бы коряга вывернутая. И жизнь из нее утекает в чудный символ, что горит светом золотым. А вокруг - воины. И все шепчут, что зверье отступило. И что победила его она, эта маленькая ворожея.

Но Дар не слушает. Не слышит.

Хватает Яру на руки и укрывает в полусвете шатра. Осторожно снимает с нее тулуп и греет, греет, греет...

Телом своим, жаром проклятья, вновь вернувшимся. И чувством благостным, которое робким огоньком вспыхивает от горячего дыхания подле губ нареченной.

А потом засыпает рядом с нею, когда дитя под ладонью, что оберегает утробу жены, вновь успокаивается. И нитка силы, что идет от нерожденного малечи, вновь крепка...

***

Яра очнулась подле мужа. Повернулась в кольце теплых рук и тут же поняла, что каждое движение причиняет боль. Особенно в утробе. Она с ужасом обхватила руками живот, но ее ладони перехватил Дар:

- Дитя живое. Светится огнем искристым, да силу набирает, - с теплотой произнес он, - уж и не знаю, как уберегла ты его.

И в одно мгновение Дар утратил всю нежность в голосе, а его лицо стало суровым - не чета народу Лесов. Темные брови сошлись на переносице, что отметилась глубокой морщиной. Изгиба губ не видать - одна тонкая линия. А на скулах играют желваки.

В эту годину пред нею был степняк - грозный, суровый. Ашан выпустил Яру из крепких объятий, резко встал с лежанки и принялся мерить узкое пространство палатки.

- Я ж приказал тебе оставаться в шатре. Говорил, что ворожба творится, да что сам справлюсь со всем. Ты ж ослушалась...

Ярослава глядела на мужа, на его хмурое лицо, и ей становилось все страшнее. Потому как то проклятье, что стерегло его душу, разгоралось в сердце мужнином червонным огнем. И жар его опалял ворожею, угрожая сжечь дотла.

Вот и искры долетали до лежанки...

А там - Яра и малеча, еще не народившаяся. И жутко так становилось ворожее. Да только уговаривала она себя, что не Дар перед ней. Тот, другой, что ныне горел огнем проклятым, принес его из Степи. То ж Ашан, Волком названный.

А Дар - он родной, Землею Лесов нарожденный. Теперь Яра это видела точно.

- Беленицы. С десяток. Да зверье голодное. И ты, ворожея. Одна.

- Не одна, - заспорила Яра, да умолкла сразу, как только горящие диким огнем глаза вперились в душу. - Я с силой. Да рунами. С небожителями. Меня сама Крайя учила. Не знала только она, что с такой бедой встречусь.

Дар снова подошел к ворожее и, устало опустившись на край лежанки, заговорил:

- Ты и сама не ведаешь, с чем повидалась.

Дар уткнулся горячим лбом в колени Яры и заговорил. Сначала тихо, через силу словно бы. А потом все громче, с жаром. Про то, как мальцом был. И про голод. Страх, что гнал его, дитя еще, сквозь заснеженный лес от стен Белограда. И про слезы, непролитые, застывшие кровью в каменном сердце.

А потом, когда муж заговорил про беленицу, Яра вдруг ясно почувствовала, как слезы эти, горькие и горячие, опаляют колени ее. И вместе с болью очищалось сердце воина. И темнота уходила прочь к углам шатра, да дрожала там, словно бы от пляски огня свечи.

И ворожея осмелилась. Почему не побоялась одарить его лаской? Знать, потому что зажглась в ней искра. Томилась та, плясала в душе молодой девки. Да и вспыхнула. А за ней зажегся слабый пока огонек. Теплый. Славный, будто бы живой. И руки сами потянулись к жестким волосам, что устилали колени. Стали гладить да согревать.

И не заметила Яра, как напротив нее оказались глаза воина. А за ними потянулись губы к губам медовым.

И спина ворожеи коснулась мягкой шерсти звериных шкур.

***

Карта перед Колдуньей загоралась все ярче, светясь и вздрагивая час от часу.

Тут и там - по всей Земле Лесов пестрели разноцветные звезды, что знаменовали новый дар. И Чародейка ликовала, пока взор не остановился на золотой искре, что в мгновение вспыхнула ярким проблеском, опалив разноколерную картину подле себя, да ослепила чаровницу.

Колдунья закрыла белоснежный лик руками, а когда огонь снова стал как все, с удивлением растянула:

- Ты видел это?

Слуга встрепенулся, боясь лишь одного: она нашла то, что искала. Именно ее, искру эту так долго ждала Госпожа. Опустошив человека-сосуд, носивший дар небожителей такой мощи, Колдунья сможет больше не беспокоиться о Симаргле. Тогда она встанет вровень с богами. Только им не сойти с Чертогов Небесных, а ей же станет принадлежать земля людская.

- Видел, Госпожа.

- Это не травник, не шептун... Не Струпный Мор разбудил силу такую. Тогда что же?

- Огонек вздрогнул на самой границе Земли Лесов. Дальше - Соляные Копи.

- Соляные Копи... - Украдкой протянула Колдунья. - Что нужно слышащему у Великого Велерада?

Слуга не ответил. Он ждал, когда Госпожа прикажет. И та не заставила себя ждать:

- Ты отправишься за ним, огнем этим. Отыщешь мне его. И привезешь в Камнеград.

- А если искра эта достигнет Соленого Царства раньше?

- Отвезешь Велераду грамоту из Камнеградского Княжества.

- Как те, что переданы в воеводства?

- Верно.

- Говорят, Велерад силен древней ворожбою. Мощью, равной которой нет в Княжестве Лесном.

Чародейка нарочито медленно обернулась. Подошла грациозно к Слуге, словно бы позволяя тому насладиться прелестью движений, и выдохнула у самых губ:

- Велерад - всего лишь смертный. Я же...

Она коснулась тронутой изморозью руки Слуги, и озноб поднялся выше. Вот уж холод достиг горла, и мужчина понял: он не сможет говорить. Только дышать...

Но уже в следующий миг раскрывшиеся легкие остановились. И морозный воздух, наполнявший горницу с лихвой, закончился. Перед глазами померкло, и мужчине показалось, что подле него послышалось дыхание Симаргла.

- Я могла бы отдать тебя ему, - прошептала Колдунья, когда он почти сомлел, - но мне не привычно делиться.

И изморозь снова отползла, позволяя рвущимся от боли легким снова спасться, чтобы сделать глубокий вдох.

- Выедешь немедленно, - приказала Госпожа, - и привезешь слышащего в Камнеград.

Слуга поклонился и, тихо пятясь, вышел. Он боялся и разумел: эта игра будет стоить ему жизни. Но душа его давно была мертва. А оттого и не жалела утерянного.

Глава 2.

В избу старой знахарки застучали. И, не дожидаясь ответа, дверь отворилась, а на пороге появилась встревоженная Веселина:

- Крайя, ты здесь?

Женщина растерянно оборачивалась по сторонам, словно бы силясь понять, туда ли она пришла. И была такая неподдельная горечь в ее взгляде, что Крайя поняла: случилось страшное.

- Что сталось? - Спросила она у Веселины, ловя мечущиеся ладони бабы. - Что?

- Литомир и Нежег, оба в струпьях. Я ж не говорила никому, да только как приехал воевода, они остались с ним в хате. Малой скучает, вот и просится у тятьки на руках посидеть. И Мир, что староста, все руку егойную жал. Говорят, в замке воеводы уж половина челяди отбыли в сосновых домовинах на капище. И сам Вацлав будто бы схирел. Да только кто ж знал, что заразу он с собой везет?

И Веселина завыла. Горько да обиженно. Что дитя малое. И опустилась на скамью, что в сенях была, упершись лбом в стылую стену.

- Я уже и травы палила, что по весне собрала, - дымом горницу обходила, окуривая каждый угол. И настоем чабреца струпья сдабривала. Да только с того пузыри эти не то что не уменьшились - словно бы выросли, соком наливаясь. И черными стали, зловонной жижей делясь. А как прорвалась зараза по-за волдыри кровавые, Литомир говорить перестал, глаза закрыв. И видится мне, долго не протянет...

Говор Веселины прерывался рыданиями, и Крайе приходилось останавливать бабу, да переспрашивать, чтоб сказ ее разуметь. А как поняла она, что с мужем да дитем Лины то же, что и с батькой Зары, старая знахарка за голову ухватилась:

- Чтоб их. Знать, Мор по селу пошел. И коли староста с малым слегли, то и другим не сдюжить.

Крайя поднялась с колен да прошла в горницу, бабу за собой зовя:

- Ты проходи, Веселина, раз отвары нужны. У меня осталась одна склянка, а там еще сготовлю. Не знала я, что так скоро примочки сподобятся.

И знахарка сняла с выступа, что у самой печи, небольшой пузырек:

- Вот, это внучка еще состряпала. Снадобье хорошее, целебное. Настоянное на меду. Тот тысячелистник с багульником Ярка сама собирала. По полной луне. В лесах дремучих, ни одной людиной не встревоженных. Все честь по чести. Остальные склянки я отдала Заринке, такая ж беда у нее. Пусть Свят спросит отваров у девки, а я ж сварю еще. Да только сдается мне, что на одни примочки уповать не стоит...

- Про что ты? - Удивилась Веселина.

Крайя задумалась. Никогда еще на ее веку не встречалась хворь такая, которая б съедала людей целыми селеньями. И чтоб отвары, целебной ворожеи окутанные, не помогали...

Знать, сила мертвая живет в струпьях этих. А против такой - другая, что жизнью зовется, лишь сгодится. Да только где ж ее взять? Вот и Ярка село покинула. И Улада, знать, уже померла, дар светлый передав. И осталась лишь она: в былом ворожея, нынче - ночница. И сумрак в ее жилах бежит. Да только справится ли он со Струпным Мором?

Крайя тяжко вздохнула:

- А что в селе бают?

- В селе-то? - Веселина устало покачнулась. - Уж и не пытай меня, знахарка. Темные времена настали в Княжестве нашем. Говорят, Богослав в Град Престольный ныне ездил. В храм святой ходил. А там младенчиков оголяют, метки черные разыскивая. Будто бы от ворожбы все это. Да только что младенчик? Душа чистая, святая еще. Едва на свет явившаяся. А он - метки. И нынче службу после вечери читать станет. О ворожбе да покаянии. О колдовстве говорить будет. А заодно и глянет, кто пришел на службу ту, а кто - нет. А там и костры зажгутся, Мор пытаясь вытравить с Земли Лесной...

Крайя попятилась. Понимала она, что над Княжеством беда нависла. Да только чтоб сами дети Лесов на себя гнев просили?

Знахарка задумалась. Слыхала она про такое - чтоб посеред костра погребального людина живая стояла. Ведьмою слыла. Да очищалась огнем святым, душу испуская. Неужто и у них такому быть?! Аль не побоится Богослав взора святого, под которым сей грех чинить станет?

И вспомнилась Крайе ночь старая, посеред которой стояла она на коленях перед молодицей, что дитя рожала. Голодный крик ее внучки. И сказ Богослава о том, что не забудет он вины что малечи-Яры, что ее, знахарки старой.

- Ты бери, Веселина, отвар, да домой иди. Смажь струпья мужнины да Нежега, да в храм поспеши. Не говори покамест про болячку, потому как коль прознают храмовники, что муж твой исцелился, виновного в ворожбе искать начнут. А кто ищет, тот найдет... Неладно нынче в Светломесте. Торопись!

Лина благодарно обняла знахарку за плечи и, впустив морозный клубок в дом, выскользнула во двор. А как старостина баба покинула избу, Крайя устало опустилась на лавку подле Анки.

Проверила лоб той, чтоб не горячим был. Да разбудила девку нечаянно.

- Пить, - запросилась Анка, - и знахарка поднесла ей к губам бульона наваристого, что сготовила нынче утром.

- Окрияла уже? - Спросила старая знахарка, отирая льняной холстиной пот с широкого лба.

- Окрияла, - откликнулась баба, откидываясь телом на изголовье лавки. И видно было, что с трудом слова ей даются, да все одно заговорила та что о Богославе, что о дитяти, в мужнином доме оставленном. Запросилась восвояси:

- Ты не бойся, Крайя, здорова я уже, - Анка выдохнула тяжко, гулко. Закрыла глаза. Засопела, переводя дыхание. А потом снова залепетала: - Сама дойду до избы богославовой, к малече меня тянет. Сколько ж лежать посеред горницы твоей?

И вновь испарина на лбу пробилась крупная, да только понимала знахарка: самое тяжкое - позади. А дома, быть может, и сгодится Анка больше, чем тут, на сеннике. Да и Богославу будет спокойнее, когда нареченная окажется рядом. Не станет он больше знахаркиного порога обивать, выпытывая, не пришла ль в себя Анка. И, быть может, ласка бабья его охолонит. А там и селу полегчает.

- Будь по-твоему, Анка. Не стану держать. Возьми вот только с собой отвары от болезни. Да мазей, что на рубцы прикладывать. Жива ты осталась только благодаря Яре. Я не она, так помочь не смогу.

Анка от слов Крайи задумалась. Нахмурилась, а потом с трудом вымолвила:

- Ты скажи, бабушка, что сотворила со мной Яра?

Крайя на миг обмерла да, опомнившись, спросила:

- Раны зашила. Отварами травяными пестовала. Мази целебные варила, чтоб кровь живую в теле затворить. Спасла она тебя. Вымолила.

- Нет, Крайя. Не молитвами меня спасла твоя внучка. Веришь? - Переспросила баба. - Под образами я лежала, да только видала такое, от чего страх в душе родится...

Крайя на миг задохнулась. И чуяла неладное, как Анку привезли всю в крови на обозе гнилом, да только может ли знахарка отказать в целебне? Верно, не может. Стало быть, и не нужно было Ярке отказывать. А вот она - ночница. Ейную душу все одно не вымолить что у небожителей древних, что в храме на заупокойной. Знать, она, дура старая, виновата, что не уберегла внучку от глупости людской. Хорошо только, что ушла та из села в час гибельный. Иначе не простили бы ей ни Мора, с воеводства принесенного, ни людей, чудным образом исцеленных.

А Анка все продолжала:

- Все не могла понять я: то выныривала на свет божий, то снова терялась в сумраке. А Ярославу вот помню. Голос ейный и ладони. А в них, ладонях этих, свет искрится. Колется поначалу, а потом - тепло. И хорошо на душе становится, легко. Боль уходит, замолкает. Только можно ли это, ворожить? То ж не примочки меня спасли, так?

Знахарка на миг замешкалась. Что может она сказать Анке, которая сквозь забытье видала что ворожбу ярину, что силу ейную. И хорошо бы, чтоб баба забыла подсмотренное, да только по-за Анкой сам Богослав стоит. А уж он не забудет...

- Вот, - Крайя со злостью сунула в руки бабы молодой узел со склянками, да строго-настрого наказала: - забирай. Пусть на здоровье тебе пойдут труды Ярославы. Жизнью ты обязана ей, девка глупая. И коль совесть есть...

Старая знахарка сорвала с руки той наузу, что оставила Яра. Анка уж здорова, и сила дивная ей не понадобится, а как увидит храмовник...

- Не скажу Богославу я о твоей Ярке, Крайя, - Анка проследила за тонкой ниткой, что покинула ее запястье. И Крайе показалось, выдохнула с облегчением: - Молчать стану, только... знаешь, я ведь и другое помню. Зверя, что не зверь вовсе. Драл меня, смакуя кровь на вкус. И отпустил зачем-то. И не верится мне в то, что мысли говорят. Да только... разве может случиться такое одновременно? Вот и я думаю, что не может.

И баба, шатаясь, встала с лавки.

А старая Крайя вспомнила следы, что изрезали густой капищенский снег. Лапы колдуна-перевертыша. И запах медуницы. И ведь тогда еще знахарка поняла: дурно это, неправильно, чтоб зверь такой силы да на землю Светломеста двинулся.

Да только она все мыслила, будто он за Марой пришел. Искал девку молодую, что сгинула по-над семнадцать зим тому, а тут...

И ведь чутье подсказывало: не лжет Анка. Девку эту Крайя знала давно, почти с самих холстин, которыми малечу новорожденную укрывают. И матку ее, добродушную Любу, Крайя помнила. Значит...

Почему ж тогда Крайя не связала одно с другим? И ведь чутье говорило: то не просто зверь напал на Анку. Не разорвал, оставив жизнь насмешкой. Да только, видать, она слишком одряхлела за зимы сытой жизни подле Ярки, что не разглядела истины.

И, стало быть, отпустила она Ярославу без защиты своей в землю чужую. И надеяться ей оставалось лишь на воина, что забрал с собою дитя любимое, да на богов того, далекого мира.

Только вот знать бы, куда Дар приведет ее Ярку. А там... со старыми богами можно договориться, отдав ценную жертву. И, коль пожелают они жизни старой знахарки, она отдаст ее с радостью, выменяв на долгоденствие молодой ворожеи...

***

Анка сидела в углу под образами и глотала слезы.

Гладила по головке малечу, что так обрадовалась ей, когда та вернулась, да приговаривала:

- Спи, Агнешка, спи, хорошая. Матка уж возвратилась, не покинет тебя.

И снова проводила ладонью по шелковым волосам, напевая старый мотив. А ладошка детская, что покоилась в руке истерзанной, легонько подрагивала. Что видела падчерица ее во сне? Может, мамку родную?

Анка не ведала. Она и сама мало помнила Богославову жену, что померла при родах. Прямо как Мара, за дитем которой приходил храмовник. И, знать, в наказанье ему была погибель бабы своей. Да только он быстро забылся с ней, Анкой. Словно бы и не горевал зело. А вот малеча...

Нет, баба не чуяла за собой вины, потому как всей душой любила девку малую. Баловала, что свою. Да тешилась с нею, пока храмовник не видал. А при нем казалась тихой да строгой до Агнешки, как муж велел. Боялась того? А то ж. Еще тогда, в ночь морозную, видала крутой норов Богослава. Да только что делать девке, когда зимы-то идут, а в храм никто не зовет? Вот и пошла она в семью, подчинилась мужу.

Анка закрыла глаза, и на миг позволила себе представить, как все могло бы стать с ней по-другому...

Вспомнилась ей и смерть матки, Любомилы. И горе, что сломило ее, девку молодую. Сколько ей тогда было? Зим семнадцать? От силы. А она - одна посеред капища. И все, кто родны ей, под землей лежат. А рядом - никого.

Горько девке да обидно. А тут еще судьба дурная. Батька их две зимы до матки отошел. Не оставил ни ей, девке молодой, ни матке ни алтына. Пропил все, да прогулял в трактире, когда обоз на Пыльном Тракте опрокинули. Разбой встретил. Не сдюжил. Так и допился до горячки. А матка ейная сильной бабой была. Только что сила бабе? Это ж мужику сгодится, а Любомиле почто?

Нет, она и поле вспахивала по весне сама, и дров наколоть могла не хуже батьки. А как встретилась с лихоманкой, так и отошла к Симарглу. И Анка осталась сама по себе, посеред пустой избы.

И ладно бы ей, как Заринке, уродиться - пригожей да статной, синеокой девкой. Так нет же, и с этим не свезлось. Она была обычной. Серой даже. Лоб широкий, щеки румяные. И зубы крупные, с белую клюквенную ягоду. Волосы тусклые, грязного колеру пшеницы...

За всеми женихи водятся, а за нею только Богослав уплелся. Подчинилась тогда воле егоной. И теперь, видно, подчиниться придется...

Анка невольно дернулась, вспоминая разговор неприязненный. И дитя под ее рукой тоже всколыхнулось, чуя маткину боль. А баба стала еще нежнее гладить русые волосики, да напев громче вести.

Чуяла за собою вину? Отчего ж, не лиходейка она. Да только и по-другому не могла...

- Помнишь, кто тебя подрал? - Богослав нависал над нею, словно бы вылепленный из камня. - Что за зверь сотворил с тобой такое?

И Анка понимала: храмовник пытается прознать, не ворожба ли то была. А что ей, девке дурной, известно?

Помнила она и день тот, ранней зарей полыхнувший. И лес, подле которого она проезжала на возе гнилом. То ж на выставу собиралась - от самого Богослава работу выполнять. Воску привезти в храм, да холстин беленных на ручники под образами. Только не сказала, что с бабой еще одной с села соседнего поедет - страшно одной сквозь Пыльный Тракт. Да что сталось с Баженой? Анка и пытать боялась...

А потом рык. Рывок рыжим звериным пятном. И Бажены вмиг не оказалось на возу, а на лицо Анки полетели горячие брызги. И как смахнула она кровь с тулупа, да отерлась рукавом, то и разглядеть ничего не успела. Потому как боль ослепила бабу.

Очнулась она уже в избе яриной, под ладонями которой на раны рваные лился теплый свет. И от него, сияния лучистого, легчало не только в теле ейном. На душе становилось светлей...

Анка дернулась. Значит, прав был Богослав. И сама знахарка старая, и внучка ее молодая не знахарками - ворожеями были, хоть и несли добро селянам. Да только добро ли?

Нет, Анка не позволит себе думать плохо про Ярославу. Не дура она, хоть и корит себя час от часу. Понимает, что, коль желала б девка ей дурного, не спасала бы от Симаргла, душу ейную приманивая запахом трав душистых да искрами света живого.

Да только на душе все одно было неспокойно.

Вон, хоть саму Заринку-то взять. Чем не хороша девка? Светловолоса, синеглаза. Батька ейный купцом богатым со старостой знается. И сговорины уж были, а все одно - не полюбилась она Святу по-за любовью к Ярославе. И чем такое объяснить, как не ворожбой?

Да только не могла себе Анка простить того, что согласилась уговорами Богослава в храме обо всем рассказать. И про то, что зверь диковинный - не чета здешним - ее, Анку, порвал. Про исцеление дивное, ворожбой сотворенное. Только про свет в душе промолчит, чтоб муж не сердился. А то, глядишь, и ее обвинит Богослав в том, что выжила. Ворожеей вслед за Ярой прозовет. А там и малечу отберет.

Совестно было бабе? А то ж. Да только успокаивала себя Анка тем, что молодая знахарка покинула Светломесто, а, стало быть, и душегубствовать над нею не смогут. Поговорят и забудут. Что ей до прокленов людских, коль не слышит их она?

А что до Крайи... Боится ее храмовник, не станет трогать. Значит, и не навредит она, баба дурная, своею исповедью никому. И падчерицу, что роднее дочки родной, при себе оставит.

И Анка, смирившись с совестью, положила голову подле Агнешки своей, да плотно сомкнула веки.

***

Гай вернулся домой уставшим. Изможденным даже.

Понимал ведь, что Колдунья тянет силы только с тех, чьи искры-звезды гаснут на карте дивной, да вот нет-нет, а и чудилось ему, будто бы и из него сила светлая утекает.

Словно бы мелкий песок сквозь ладони...

И все меньше той, все заметней. Стало быть, само служение Госпоже дара лишает. И, значит, его - Ворожебника - тоже ждет забвение. Рано или поздно. Лучше поздно, чтоб жизнь ощутить. Она-то и началась у Гая совсем недавно...

На шею бросилась Снежана, младшая из сестер. Обняла нежно, да головой к плечу приникла. А у самой сердце гулко-гулко в груди клокочет. И ведь старается девка выглядеть как обычно, а не выходит...

И Гай понимает: не скажет ему. Ничего не скажет, если силой пытаться. Только уговором, только хитростью...

И Ворожебник, усадив ее на высокую резную лавку в своих покоях, наскоро скидывает с себя что рубаху, за ночь изношенную, что портки. Не дело это, чтоб сестра его к капищенской земле да крови невинных прикасалась...

Снежана покорно отводит взор, пока брат не надевает домашнее - старую сорочку, что еще матка несколько зим тому дарила. Рваную да заношенную, а ведь удобную. Теплую...

Матка, помнится, рубаху ту долго вышивала бутонами маковыми, ручником алым подпоясывая. Здоровой казалась, дар сдерживая...

И портки ветхие, на которых еще дыра с выставы осталась. Припоминается, тогда Гай зело радовался, что дыра только на одних портках зияет... А теперь вот разумеет, что та награда за провинность не наказание вовсе. Вот Чародейка...

Он прогнал тяжкие думы и снова подошел к сестре:

- Хорошо ль в палатах вам с маткою? Как Цветана?

Щеки сестры вспыхнули, заалели, и она тут же поймала руки братовы, чтоб к губам поднести:

- Хорошо все у нас, Гай, не тревожься. Как сам-то?

И она заглянула ему в глаза, отчего тот дернулся.

Запахло медуницей, а в очах сестрицыных - облик той, что с капища выпустила.

Значит, не свободу даровала она девкам. Не разум. Тогда что?

Гай увел Снежану в горницу белокаменную, приказав кухонным девкам стол накрывать да барина потчевать, а сам словно бы и забыл о волнении сестры. Разговоры вел с нею тихие, спокойные. А сам дело мыслил. Прикидывал.

Обмануть Чародейку?

Знать, сил егоных не хватит ни на обман, ни на побег. А тогда и пытаться не стоит. Потому как раненый зверь в разы опаснее.

Тогда что?

Увести взор ейный от сестер да матери, на себя перетянув? Только и это Колдунью не остановит. И найдет она меченых девок что на небе, что на земле. Даже под землей сыщет - в том Гай не сомневался.

Тогда...

Ворожебник почти отчаялся, когда в голову пришла мысль.

Ведь, если он поймет, что происходит со Снежаной, и думать станет легче. А понять можно не иначе, как...

Гай чувствовал страх сестры. И тот мощнел с приближением ночи, обретая силу. Стало быть, даже она, девка неразумная, чуяла ворожбу чародейкину. Страшилась ее.

Значит...

Гай едва дождался, как Снежана, обняв его на прощанье, отошла ко сну. А ведь сидеть подле нее и говорить ни о чем было тяжко. И тяжесть эта давила...

А как сон поглотил хоромы каменные, Слугою колдуньиным подаренные, Ворожебник подошел к двери. Тяжелая. Из старого вяза вырезанная. С картинками дивными, вязью по раме пущенными. С позолотой. Видно, одна она стоит алтынов немало...

Гай легко толкнул увесистую створку.

Подчинилась, не издав ни звука - знать, здешних дворовых хорошо кормят, раз покои досмотрены. Даже петли дверные знатно сдобрены маслом драгоценным, коим плачут южные деревья...

Снежана лежала на кровати, словно упавшая птица: руки-ноги раскинуты в стороны, лицо мятежно. Глаза запавшие, нос острый. И, помнится, нос ее, как и самого Гая, никогда-то острым не был. Курносый, что у матери. А тут вот...

Подбородок тоже выдается, скулы...

И все черты мягкого девичьего лица переменились. До неузнаваемости, до забытья.

И только голос...

Снежана шептала во сне. И шепот этот пугал Ворожебника едва ли не больше лица ейного. То жалобный, то дикий - Гай уж и отвык от диких криков, что сестры издавали по ночам. Привык он к разуму их чистому, незамутненному. Верно люди бают, что к хорошему привыкать - один миг.

Ворожебник подошел ближе. Слов не разобрать, да они и не нужны вовсе. Ему бы только взглянуть одним глазком, что так сестер пугает. Да разобраться, чем помочь.

А взглянуть можно лишь одним путем...

Гай осторожно приоткрыл веки и пробрался за пелену снов, что держали в неволе его сестрицу. Заглянул, и...

Снежана шла в тумане.

Тот был густым - Гай чувствовал это. А еще... живым словно. Голодным, жадным.

Ненасытным.

Оттого и хватал девку молодую за ноги. А она вырывала тонкие лодыжки из белых щупалец и снова шла. Куда?

Ворожебник силился разобрать, да все не выходило. И вроде бы место знакомо, и пахнет привычно, а вот распознать...

Распознать не удавалось.

И Гай шел следом, чтоб сберечь ее. Спотыкался, раня ноги о холодный камень. И все же шел.

Внезапно сестрица остановилась, прислушиваясь. Позвала тихо-тихо:

- Цветана, ты здесь? Мамка?

Гай почувствовал враз, словно бы его облили из ушата кипятком, а за этим сразу - водою студеной. И сердце ухнуло вниз. Туда, где сердцу быть не полагалось. И биться забыло...

А снизу, тихо-тихо, отвечали:

- Мы здесь, хорошая. Спускайся.

И Гай внезапно разглядел то, что поначалу не довелось увидеть: вокруг него все было подсвечено огоньками зелеными. И только тот, куда спускалась сестра, был аспидного колеру. Знакомый.

Ворожебник согнулся пополам. Его не просто рвало - выворачивало наизнанку. И глядеть в чернильную дыру не хотелось, потому как уже понимал он, что сестры с мамкою к могиле ходят, в которой он их волосья оставил. И, значится, сам он привязал их к миру покойных.

А из могилы вновь послушалось тонкое:

- Ты не горюй, не плачь, - то мамкин голос, - плети косы. Исправно. Ночь, она короткая, хоть и зимой дареная. Скоро рассвет...

Гай склонился над земляным краем и увидел то, чего страшился: три девки перебирали волосье тонкое. Сплетали его меж собою. И вновь распускали узлы.

Мамка пела. Знать, чтоб сестрам не так боязно было.

И тогда Гай уразумел враз, чего так страшилась Снежана. Могильного холода да смерти близкой. И, видно, поутру не помнила ничего. А страх оставался.

Тогда только Ворожебник понял, что есть сила темная, с которой он столкнулся. А в ушах сладко запело:

- Гляди, Гай. На сестер и мамку. На могилу, что силу их дурную выпивает. Гляди и помни: служить мне станешь. А нет - останутся твои девки в чернильном холоде!

***

На древнем погосте притаился туман. И зря говорили люди, что зима не время туманов. Этот, колдовской, клубился крупными кольцами. Да вился, словно бы вьюнок полевой, по старым камням поминальным.

Колдунья сбросила длинную шубу на припорошенную землю и опасливо обернулась. Боялась ли она мертвых? Нет. Ей делить с ними нечего. Что с ее жизни тем, у кого она длиною в вечность?

Холодно им в Туманном Лесу? Так и у нее кровь в жилах почти остановилась. И руки заледенели, дыханье прерывая.

А вот живых она боялась. Здесь, вдали от мужа привороженного да от ласки его, такой надоевшей, вспомнилось ей былое. Как девкой она когда-то гуляла, горя не зная по-за родительской любви.

Пришло на память и другое. Боль, что горела огнем средь белых ног, окропляя те невинной кровью. И стыд, впервые опаливший щеки. Поцелуи, обещанья даже. Лживые. Мерзкие. И от слов сладких становилось еще горше.

Помнится, тот, что соблазнил ее, все прибирал покои медуницей, от которой голова кругом шла. И молодице это не нравилось, душил ее сладкий аромат. А нынче вот и самой ее ворожба так смердит...

Полюбок, что уложил ее девкою на простыни тонкие, белокипенные, знатен был. Богат. Рода древнего. Умен, да красив. И, казалось, лучше его не сыскать ни на небе, ни на земле.

Горе только, что женат на степнячке тонкостанной, хоть и сам с Лесов. Да сынку, помнится, его вторая зима пошла. Оттого и отдали дите, согласно старому обычаю, в родину чужую, чтоб жизнь сельскую, простую, принял. Да не чинил потом расправы лихой, чуя за собой родство с людом незнатным.

И человеком полюбок ее, помнится, неплохим был. Да только все туда ж: за юбкой бабьей...

Надежда Чародейке ее молодая вспомнилась, что, быть может, она, девка пригожая, удержит подле себя знатного мужа. А там и дитя подарит. И что с того, что жена у него да сын уже?

Жена уж и не любима словно бы. Забыта в объятьях юных. А сын... Так и она народить сможет. Одного и другого. И дюжину. Дочерей тоже, коль захочет он видеть глаза ее в глазенках детских.

И понимала ведь, что дурно все. Что горе, другой девке причиненное, не окупится счастьем...

Да только любила его. Лгала себе. И ложь мужскую принимала, дареную щедро.

А потом говор людской прислышался ей. Слова, высказанные шепотом. Словно бы невзначай. И вскоре, как полюбок забывать стал, все громче и громче. За спиной. И в лицо, когда страсть мужа знатного поутихла.

И камни по плечам ее, девки простой. Кровь. Да лавку, что в бреду горячем видела. Руки маткины. И молитвы, что та слала старым богам за дитя свое неразумное.

Слышали небожители прошение маткино? Колдунья не сомневалась: долетало оно до Чертогов Небесных. И стоило только ей захотеть, как жар бы стал спадать. Да только как жить девке без чести? А тут и Симаргл постучался в избу, хозяйкой ее в дом свой зазывая. Знать, приглянулась она богу старому. Не поглядел он, что не девка уже. И повел за собой под завывания маткины да говор людской.

В избе усадил на высокую лавку, укрыл мехами дивными. И осыпал каменьями блестящими, с перепелиное яйцо ограненными. И радоваться бы ей, да горечь, боль нутро съедали.

И оставила Чародейка все, улизнув ночью темной из избы. И побежала по Лесу Туманному туда, где тело ее покоилось в погосте старом. А там гадюшницей выползла сквозь гнилую землю да оборотилась девкой молодой, чье тело украла для себя.

И вновь вернулась в Чертоги дивные. Чтоб снести дар горький обидчику своему, местью того щедро одарив.

Ворожба забытая, оттого и запретная. Старые фолианты, поверья-наговоры. Травы, кровь невинная. Камни дивные волшбою темной. Руны дощечками и не дощечками вовсе. Наузы...

Люди передают сказы один одному, все больше смеясь, что услышанное - выдумка. Морок. И только ей известно: не выдумка. Не все...

Ценою - вопрос немой: что Ворожебник готов отдать, чтоб силу получить? Чего лишиться? А ведь она была готова на все...

Колдунья шумно втянула ноздрями воздух. Старое капище почти не пахло кровью. Да и где там? Истлевшие кости в могилах древних, зияющих пустыми глазницами мертвецов.

А она помнила запах крови. Сырой, свежей. И вкус ее хорошо знала. Потому как только кровь живая дает колдунам силу дюжую. А с силой приходит и дар ворожбы. Да не тот, которым боги, словно бы крохами, делятся с ворожебниками. Дар мощный родится от жизни отнятой. Одна беда - живет не долго, постоянно требуя подпитки. И ритуалы с каждым разом все сложней. А Симаргл дышит в затылок, по избраннице своей тоскуя...

Да только придумала Чародейка, как дверь в Туманный Лес затворить. Оборвать связь с мужем-богом, что так щедро укрывал ее мехами ценными. Исчезнуть из мира мертвых, вновь попав к живым.

Колдунья опустилась на землю гнилую и резко потянула носом смрадный воздух. Кости ее девичьи еще не сотлели, а, значит, дорога в Лес Симаргла все еще открыта.

И она указала пальцем на камень поминальный, под которым лежало тело юное, ею оставленное. А потом отошла в сторонку, ожидая, пока Ворожебник отопрет землю кладбищенскую, да разложит огонь святой, что поглотит кости девичьи.

За тем - печать кровавая, чтоб успокоить погост.

И Колдунья снова обернулась в меха лисьи, торопясь в покои каменные. А позади нее зияла голодная пасть могилы, когда-то бывшей ее пристанищем.

Последняя связь с Туманным Лесом оборвалась, и теперь гадюшница, что жила в теле юном, была связана с ним навсегда. Словно бы рожденная девкой этой.

А когда под ногами оказалось небо и звезды чертогов, Колдунья позвала Ворожебника, приказав ему:

- Привези мне новых слышащих. В тех, что томятся в подземелье, сила больше не теплится.

И Ворожебник кивнул, понимая, что заставить силу уснуть могло только одно - смерть.

Глава 3.

Зарина не помнила, сколько годин прошло с тех пор, как присела она у лавки отца.

Тот горел. Полыхал, словно бы объятый огнем. И чуяла девка, что плоть батьки стянуло гудящим пламенем, съедавшим того с каждым оборотом часу.

Примочки с целебной, что дала Крайя, менялись уже трижды. И раз за разом, отнимая от нарыва влажную холстину, Зара чуяла, что в них, струпьях этих, словно бы разворачивается неведомая мощь. Пульсирующая и вбирающая зимы кровника.

Девка нутром осязала: та готова прорваться. Да только коль извергнется наружу - то и ее с маткой не станет.

Зарина не желала слушать старую знахарку, что, дескать, сила в ней теплится. И что, коль в роду были шептуны, то пробудиться дар может в ком угодно. Да и Богослав, узнав про такое, тут же спровадит ее на костер. А там, гляди, и она займется пламенем. Как отец ее.

Сгорят разом. А за ними - мамка, горя не снеся.

Только и выбора у нее не осталось.

А потому опустилась Зарина у изголовья лавки. Провела по слипшимся волосам старика и зашептала.

Что сказывала - не помнила. Поначалу говорить с отцом пыталась. Просила, чтоб отогнал он хворь эту от себя. Про мамку напоминала. Про годы их молодые, ружовым колером окрашенные. О себе сказывала, о любви дочерней. Да не заметила, как шептать стала иначе.

Как поняла? А и не поняла поначалу. Только расслышала другой, едва слышный говор. Женский. Размеренный. И от него, сказа этого, на душе становилось светло. Теплело словно бы.

И Зара стала повторять - проводить слово живое.

Не знала будто бы наречия, что рвалось с иссохшихся губ. Только чуяла, что от них, слов этих, батьке становилось легче дышать. Да мощь, сидевшая в струпьях, приутихла, обиженно заныв от бессилья. А вокруг антрацитовых пузырей засиял белесоватый огонек, оградив ворожбу от силы темной. Засиял и погас.

И Зара очнулась.

Метнулась в горницу, пытаясь разглядеть в сизом зеркале тонкой тарелки свое лицо. Горит. И щеки горячие пурпуром в серебре. Лоб в испарине, и глаза - что у зверины - дикие. Только губы полоской тонкой, волосом льняным.

Руки задрожали от нахлынувшего страха, но тут раздался тяжелый стук в дверь. И Зарина остановилась. Уж не прознал ли храмовник об ее лиходействе?

Зара кинулась к двери, и, открыв ту, резко остановилась.

Перед ней стоял Свят.

Темный, что стального колеру тучи, несущие грозу с края Моря Северного Ветра. И глаза его казались дикими от горя.

- Свят? - Зара отступила на шаг, не ожидая увидеть друга, да так и замерла на пороге: - Случилось чего?

Дурное чувство сковало нутро. А уже спустя минуту, когда старостин сын заговорил, Заринка поняла: не напрасно.

- Мор, - выдохнул Свят. - Нежег горит, струпьями покрываясь. Да отец занемог. Матка вся извелась, дожидаясь вестей от воеводы. Говорят, в селе каждая вторая хата полыхает Хворью Морной. И сил Крайи не хватает на всех, да в соседнем селе Улада, старая знахарка, померла. В такой-то час...

И он устало остановился, в упор глядя на Зарину:

- Крайя говорит, снадобье у тебя есть с запасом. Дай склянку для малого, она нового сготовит. Дотянуть бы ему до приезда лекарей именитых, с самого Камнеграда воеводой выписанных...

Зарина растерянно огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить, где оставила пузырьки с целебной. А потом, найдя отвары, вдруг уразумела, что малеча не дождется ни эскулапов маститых, ни целителей травных, в село батькой отправленных. Потому как сила темная, свернутая в тугой науз струпа, выест душу Нега до дна.

И тогда Зарина запросилась:

- Отведи меня к нему. Я сумею помочь...

И, схватив склянку со снадобьем, заторопилась за другом на мороз.

Меж изб Зары и Свята было богато домов, и в каждом из них горела лучина. Да по-за узких окон слышался гомон тихий. Значит, друг не соврал. Струпный Мор дотянулся и до Светломеста.

Отблески горящих лучин падали на протоптанную дорогу небольшими пятаками света, только наокол все одно было темно. Зара шла почти наугад, пока не споткнулась. А там - колючий снег с сугробом высоким. И, кажется, ладошка расцарапалась о ветку коряжистую.

Заринка попыталась встать, а так и не смогла: запуталась в юбках, что мокрыми холстинами окутали ноги. И ей бы снова попытаться, да только в тот самый миг дружние руки подняли ее с сугроба. Отряхнули аккуратно, бережно даже. И глазами - в глаза:

- Не ушиблась? - Свят переживал. Оглядывал тонкую фигурку в куцем свете оконец, да все ладоней касался: - Что ветка: поранила?

А Зара разревелась. Не из-за боли, нет. Из-за склянки, что несла Нежегу в подмогу. И ведь старалась не уронить, да только...

Святослав поднял темный пузырек осторожно, отер о свой тулуп. Поднес к лицу девки:

- Не волнуйся, не пролилось. Ты чего, глупая?

И тогда Заринка от счастья улыбнулась. Сквозь слезы. И улыбка эта, искренне-детская, заставила Свята улыбнуться в ответ:

- Пойдем?

А Зарина, кивнув другу, потянулась за ним к воротам, и уже оттуда - в просторные сени.

В избе Литомира было душно. И пахло гнилой плотью да гноем.

А Веселина уж с ног сбилась, хлопоча вокруг двух лавок, на которых, не открывая глаз, лежали Литомир да малой - оба белокипенные, с тонкой кожей, обтягивающей впалые щеки. И над щеками - темные круги век, хрупких, едва дрожащих от покидающей их жизни.

И смрад стеной плотной. Да такой, что оседает во рту горечью диковинной, от которой живот крутит, словно бы в потуге.

- Проси матку уйти из избы, да сам не гляди на меня, коль Богослава чураться не хочешь, - и взмолилась в удивленное лицо Свята: - скорей!

И уже за спиной расслышала, как друг вывел матку на мороз, да воротился в избу. Зарина скинула тулуп, остановилась у лавки Нежега. Присела. Как вспомнить-то слова, что шептала у батькиного изголовья? Девка не знала. Это дома ей казалось, что придет она к малому, опустится с ним рядом, и сказ святой сойдет с губ. А тут поняла: кликать божиню ей надобно, коль хочет помочь. Потому как шепот, что слышала девка, женским чудился. А тогда и понятно: то с ней сама Пряха небесная говорила. Судьбоносная Макошь дар в уста девки вкладывала...

И Заринка закрыла глаза. Взмолилась про себя небожительнице. Да стала шептать. Говорить с Негом, успокаивать. Просить того вернуться к батьке с маткой. И не заметила сама, как внутри нее - девки молодой - появилось тепло. Покалывание. А слова, что срывались с уст, другими стали.

Заринка снова позволила сказу святому сойти с губ, опалив русые волосы мальца силой древней. Да повторила все у лавки старосты.

Уже под конец навета, что звучал у самого уха старосты, девка ощутила, как тело ее перестает слышать приказы. И та рука, что только-только повиновалась ей, теперь уж словно бы не ее - чужая. Голова кругом идет от усталости, под ложечкой подсасывает.

Рот слюной горькой наполняется. И уже в следующий миг Зара не справляется с нею.

Мутит.

Девка кидается в сени, хватаясь что за стены стылые, что за деревянные лавки, попадающиеся на пути. Жестом останавливает Свята, чтоб не шел за нею. И уже на морозе, подле избы старосты, позволяет себе выплюнуть на снег что горечь, что слюну вязкую.

Падает.

Снова шепчет.

И уходит в забытье, растеряв остатки силы.

...Зара не помнила, сколько годин провела в беспамятстве. Чувствовала только, что долго. Потому как шея затекла, да рука, на которую упала, начала ныть нещадно. Только она падала в снег - это Заринка помнила точно - а теперь вот почему-то ей тепло. Покойно. И она бы лежала так и дальше, если б не природное любопытство. Да еще боль в руке.

Глаза открывались с неохотой. И свет лучины, пусть тусклый, бил по векам словно бы с утроенной силой. А веки те болели.

И чем больше Заринка приходила в себя, тем больше понимала: болят не только шея и рука. Болит все тело. И слабость такая, что не двинуть пальцем. А тепло вот никуда не уходит, оно нескончаемо. Горячо.

И пахнет от жара этого как-то знакомо. Так, что хочется сильнее зажмурить глаза, и, свернувшись кольцом, заснуть. Да только тепло не позволяет, шепчет тихо в ухо:

- Очнулась? Заринка, ты как?

И голос у жара этого, что у ее Свята. Да только ее ли он?

Заринка отгоняет от себя горькие мысли. Пошли! У нее еще будет время подумать о дурной своей бабьей судьбе, да только теперь вот ей хорошо.

И она улыбается, ощущая улыбку в ответ:

- Напугала, - снова шепот у самой щеки, и Заринка находит в себе силы открыть глаза. Удивляется, потому как тепло все больше походит на Свята - не только голосом, но и лицом. И Зара, вывернувшись в уютных ладонях, привстает. Вспоминает все, пугливо озираясь по сторонам, словно бы ища кого-то. Но Святослав останавливает ее:

- Не бойся, матки нет. На службу ушла. Нынче Богослав вечернюю читает.

Заринка на миг успокаивается, позволяя себе снова опуститься в коловрат рук друга, да внезапно вскакивает, понимая, что видел тот не только ее дурноту. Ворожбу. А тогда и простить ее, девку дурную, не сможет...

- Знаешь теперь про меня. Клясть станешь? - Она со страхом заглядывает в серые глаза друга, что так мил, и не находит в них ненависти. Страха тоже не видит. Только разумение. Улыбку осторожную. - То ж Улада подсказала, когда я за помощью к ней. Я и не верила старой знахарке, пока...

- Дура! - Огрызается по-доброму Свят, позволяя улыбке коснуться не только глаз, но губ. - Пойдем, домой отведу. Твоя матка, видно, все Светломесто обыскалась. Знать, боится. Нынче ж время дурное, тревожное...

И Заринка позволяет другу увести себя.

***

Элбарс провел в Белом Городе почти целый оборот луны.

Душа его истомилась по дому, по запахам и краскам Степи. Да и по тонкостанной Нариме он тосковал нещадно. И заручился ведь словом ее отца, что сыграют шлюб, как только вернется с похода, а сердцу все одно места не хватало в груди. И знал сын Хана, что присмотрят за невестою дорогой, а умиротворения все не было.

Чуял что? Не знал. Верил только, что она, дева степная, не откажется от слова своего, нареченному данного. Да и семья не покроет позором себя, забрав обет. А покоя вот не сыскать...

Элбарс прошелся по Белому Залу. Тело Унислава давно погребли, замок прибрали. И сам сын Хана выбрал себе покои, в которых ночевал уж не одну ночь. Да только все виделись ему по углам темным что тень, что шорох.

И ведь не из пугливых он был. Тигром его отец нарек. Тигром воин и был - по духу, по звериной сути, которую даровала сама Степь. Да только здесь, в Земле Лесов, было ему неспокойно. Тягостно. И хотелось поскорей уйти.

Да вот беда: отправленный к отцу гонец с вестями благими о том, что Белоград пал, и теперь он, Элбарс, является его наместником, вернулся лишь намедни. Взмыленный, уставший. С тонкой волчьей шкурой, по которой кровяной краской горело послание:

"Ждать в Белограде войска ханова".

И больше - ни слова.

А потому не мог Элбарс ослушаться повелителя, хоть и кровью единой связаны. Неповиновение в его земле каралось жестоко, и родство тут мало могло помочь. Верно, по-за этим и не оставалось у него другого выбора, как бродить днем меж высоких залов, камнем белым отделанных, да ждать отца.

Мальцов, за которых просил Дар, Элбарс поселил в замке. Накормил. Работу дал по силам детским. Приглядывал.

А в Белограде стал порядок наводить. Понимал, что Княжество чужое, и что спросу с него - забрать дары. Да только не мог он без дела. А потому и спасался от теней да шорохов, замок обживших, на людных улицах.

И мало-помалу люди обвыклись. Снова обжились. Хозяйство наладили. Все одно боялись степняков. Да только страх первый, дикий, ушел.

А вот нынче Элбарсу нездоровилось. Может, погода сказывалась: Лесная Земля не привечала гостей незванных. И морозы, к исходу стужня окрепшие, люто кусались за голую кожу, выглядывавшую из-под медвежьего тулупа.

Элбарс взобрался на высокую лежанку, которую в Землях Лесов звали ложем, и устало закрыл раскосые глаза.

Он - воин. Ему бы в набег. Стрелу короткую тетивой зажать да ощутить привкус крови на губах.

А тут...

Широкая ладонь потерялась в смоляных волосах. Начинала болеть голова, и Элбарс все время возвращался к мысли, будто что-то не дает ему покоя.

Снова шорохи, тени. Словно бы живые...

И этот запах. Тонкий, сладковатый. Похожий на медуницу.

И ведь раньше так не пахло...

- Господин, - воин, что остановился у дверей, был крайне озабочен, - господин...

Элбарс протяжно застонал. Ему бы в тишину степную окунуться. Выйти в ночь по-за шатер, да глянуть в небо бескрайнее. Звезды сосчитать. Напиться кумыса сладкого...

- Господин!

Элбарс устало сел среди меховых шкур:

- Случилось чего?

- Там это... - воин явно терялся, не зная, как рассказать начальнику новость: - гости пожаловали. Из Княжества Камнеградского. Просят о дурбаре - дозволения слово молвить.

При этих словах Элбарс резко вскочил на ноги.

Из Камнеградского Княжества? Но зачем? Уж не затем ли, чтоб переговоры вести? Знать, боятся, что степняки за Белоградом следом Камнеград брать станут. А за ним - и все Земли Лесные. И не чурался Элбарс ни переговоров, ни, тем паче, войны. Да только помнил предостережение братово о Каменном Городе.

- Гости? Кто?

- Воевода с воинами. Грамоту от самого Князя привезли, а с грамотой той - предложение. Сундуки с каменьями драгоценными. Шкуры редкие, алтыны.

- Зови! - Коротко скомандовал Элбарс. - В Белый Зал гостей кличь, да столы прикажи накрыть. Лучников по периметру стен расставь. И войско собери. Уж как не с добром прибыли...

- Одни, господин, прибыли. Воевода, с десяток стражников, да девка.

- Девка?

- Да, господин. Я ж сам не видал ее, в плащ она замотанной прибыла. Да только точно девка.

- Зови, - приказал Элбарс. И направился широким шагом в Белый Зал.

В палатах было душно. И сквозняки, что тут гуляли по углам, нынче попрятались, притаились. И все отчетливее пахло медуницей.

Сладко, приторно...

И надо бы от себя отогнать эту мысль, а она, что шальная, лезет в голову. Навязывается. Заполняет собою пространство.

Откуда медуница? Иль бабы дурные развесили сушеную с лета траву, чтоб запах гари выветрить? Нужно приказать, чтоб к ночи убрали все, иначе ему, Элбарсу, не выжить.

А перед ним - воевода статный. И не заметил воин, как миновал бело-красный узор плит Тронного Зала.

Дивно.

Воевода склонил голову перед степняком. Почет проявил, да скрыл ненависть в серых глазах. За ним склонились и воины, что стояли по обе стороны владыки. Безоружные. Покорные воле первого сына Хана.

Сундуки стояли тут же. Два из них, размером с голову гнедого жеребца, сверкали разноцветным каменьем: лаловым, изумрудным да перловым. Два побольше - соболями снаряжены. И один, массивный, - алтынами.

А девка...

Та лишь поклонилась учтиво, да потянула за веревку накидки меховой, что науз у шеи тонкой держала.

Элбарс видел, как узел поддается силе точеных пальчиков. И как полы плаща распахиваются. Видел тонкий стан девицы, облаченный в платье драгоценное.

И волосы.

Огненные. Искрящиеся.

Словно бы короной обрамляющие белоснежный лик.

И так хороша показалась ему девица, что не слышал он больше ни голосов слуг, ни рассказа воеводы. Не видал нечего вокруг помимо ее, чаровницы.

Драгоценнейшим сокровищем показалась она Элбарсу, затмив что свет камней, что мягкость шкур.

Воин подошел к девице, что так робко взирала на него, и протянул ей ладонь. Раскрытую. И та вложила в нее тонкие пальчики. Дрожащие, трепетные. Прохладные.

- Как звать тебя? - Слова давались Элбарсу с трудом. А он уж и не помнил, чтоб чувствовал себя подле девки так... несмело. Осторожно. Будто бы боясь что напугать ее, что обидеть словом нечаянным.

И невеста его, Нарима нежная, вдруг показалась воину несуразной, грубой подле этой лесной девы.

- Пламена, - девица позволила себе на миг задержаться взглядом на желтом лице степняка. Алые губы тронула легкая боязливая улыбка. И щеки опалил румянец малиновый.

Девица была чиста, что первый снег. Невинна. Свежа.

И свежесть эта манила, равно как и запах медуницы, что шел от нее.

Сладкий? Да. Вот только нынче он не казался навязчивым.

Напротив. От нее, этой светлой девы, Элбарс не мог отойти. Все в ней нравилось, все было хорошо. Желанно.

Пламена снова улыбнулась. На этот раз чуть более уверенно. И задержала ладонь в ладони.

А там сели за стол. И не воеводу сын Хана усадил по правую руку от себя, но деву дивную.

Элбарс глянул на стол, средь которого - все больше яства простые, и устыдился. Не мясом же простым, телячьим, деву пригожую потчевать. Она, глядишь, и не едала такого, все больше фруктами сочными потчуясь.

И Тигр-хан раздраженно машет стольным: дескать, доставайте из запасов вина игристые да плоды свежие. Рыбу несите, с красным мясом чтоб, да другие диковинки, которые в белых палатах припрятаны...

И стольные суетились, степняка страшась.

А тот потчевал гостью кушаньем, смущаясь тем, что яство это подавалось простым, недостойным такой красы. Слушал речи нежные, шепотом сладким навеваемые.

Покорялся.

Что просила дева? Не идти на Камнеград? Так не зверь же Элбарс, чтоб лишать Пламену-солнце земли родной, чтоб гноить в саже да гари ее батьку с маткой.

Что Хан? Хан послушает его. А коль не так - Элбарс и свою волю имеет. И на прочность она не хуже той, что у старого лиса ведется.

Не верит Пламена ему? Говорит, что от воина Степи правды не дождаться? Так он готов доказать ей верность слова. Кличет громко посыльного, да приказывает писчему ответ готовить на волчьей коже.

"Элбарс-хан, ныне властитель Белограда, зовет этот город своим. Защищать его станет от набегов степняка. Кровью своей и войска верного".

И отправляется к Хану навстречу гонец, ответ Элбарса в руках которого сулит ему погибель. Но думает ли степняк о жертве? Верно, нет, потому как решил для себя: слово, данное девице, нужно сберечь. Исполнить.

И почему-то забылись ему другие слова, данные степнячке-Нариме. Луноликой деве, что лишь тень его солнца-Пламены.

***

Колдунья кружилась.

В танце томном, где каждый изгиб - обещание. Касание - ласка.

Движения-стоны, улыбки-поцелуи.

Она, пламенная дева, была легка. Воздушна. Желанна.

Колдунья чувствовала жажду круглолицего степняка, Тигром прозванного. Распаляла, пестуя полоской нежной кожи, внезапно оголившейся у самой груди.

Степняк закрывал глаза. И в эти мгновения был похож не на воина - на младенца. Умиротворен, спокоен. И по телу его словно бы разлито блаженство.

А Пламена щедро делилась им. Дарила поцелуи, ласкалась.

А потом, когда воин погрузился в негу, полоснула по руке его ножом. Резко, отчаянно.

И кровь хлынула багровой жижей, из вены прочной вызволенной. Потекла змеей по телу воина и остановилась у губ Колдуньи. А она зашептала.

Звала души, что остались у Лесов Симаргла беспокойными. Без места под солнцем и подле Избы Стылой. И души откликнулись. Хозяйка все ж.

Напились кровью невинной и отворили время. А то заискрилось, пытаясь сохранить свою непорочность. Да только что время, когда сумрак держит его в западне?

И открылось Колдунье то, о чем она лишь догадывалась, но не знала наверняка.

Увидала она в былом, как повстречались два подлетка - степняк и тот, другой, самим Ханом Волком прозванный. Из-за которого она кровь мужнину затворяла, память обрезая. И чуяла ведь Чародейка, что рядом он. А вот уловить не могла. И надеялась ли на такое счастье? Нет. Только вот оно, в ладони!

А перед ее глазами пробегала юность двух братьев - Ашана и Элбарса. Дружба, что сродни кровной. И обеты.

И зародилась в Чародейке другая мысль, до того ей неведомая. Она полоснула себя по запястью, соединяя кровь. И та, что принадлежала ей, смрадная, легко проникла в вены воина, забирая с собой живую.

А Колдунья зашептала, наказывая:

- Спи, Элбарс, Тигр-хан. Спи и сон гляди. Об Ашане, друге твоем, брате названном. Не друг он тебе больше, не брат. Ворог Лесной, что Степь лишь прибаюкивает, чтоб сразить. Змея ты пригрел на своей груди. Свернулся он кольцом тугим да ждет часу. Выжидает, когда ты, Степной Тигр, ослабишь внимание, да шею оголишь. А там рука предателя не дрогнет. И жизнь молодая, едва в силу вошедшая, оборвется.

Гляди и запоминай...

И как увидишь его в другой раз, не останови руку, стрелу в тетиву занесшую. Отпусти ее, суд верный свершив. И тогда станешь ты, Элбарс, единственным сыном Хана, как и было начертано от рождения. А, значит, исполнишь волю богов старых.

И из палат белокаменных выскользнула гадюка черная, что лентой атласной покинула Белоград.

Глава 4.

С той ночи, когда степные воины встретили белениц, прошла целая седмица.

Дар отдал приказ разбить лагерь на два дня да выставил степняков по периметру шатрового городка, - берег свою ворожею. И сколько Ярослава не противилась тому решению, муж ее слушать не стал.

Приказ Ашана исполнялся исправно. Яра видела - воины не просто боятся второго сына Хана, они уважают и чтят его. А вместе с ним - его молодую супругу.

Да только останутся ли почет да уважение в далеких степных землях, куда Ашан-Волк приведет свою чужачку?

И мыслям бы дурным не знать покоя, если б не тело ворожеи, что требовало тишины. Отдохновения...

И, не смотря на походное положение да близость Камнеградского Княжества, покой был. Робкий, шаткий, а все ж таки... блаженный.

Яра понимала, как отряд Дара рискует в этой вынужденной стоянке, а оттого и старалась поправляться скорее. И воины в том ей помогали.

В первый же день, когда молодая ворожея была еще слишком слаба, чтоб подняться, подол шатра приподнялся смуглыми крепкими руками степняка, что почтенно склонил голову перед Ашаном:

- Похлебка. С травами лесными, на заячьем жиру вареная. Мясо пропарено, мягко...

Он бросил скорый взгляд на Ярославу:

- А еще... у меня для госпожи подношение...

Яра слышит слова воина словно бы через заслону прочную, и многим тише - голос Дара:

- Что?

Ее муж нынче не добр к брату своему, тревожен даже. Знать, боится за нее. И Ярославе становится хорошо. Так хорошо, что она кличет:

- Пусти, Дар.

И нареченный пропускает воина, что садится у мягких звериных шкур. И, оглядываясь на Ашана, говорит тихо, ссыпая Ярославе в самую ладонь сладкое угощение:

- То ж ирга, коринкой еще называемая. Ягода, растущая в Степи. Ее моя Харка собирала, сушила на меду. И пастила у нее знатная выходила...

Воин снова оглядывается на Ашана, но тот спокойно кивает, позволяя продолжить:

- Мы давно в походе, и ягоды почти закончились, да вот...

Он ссыпает оставшиеся темные кругляши в ладонь Яры, и скоро, словно боясь, что его остановят, проговаривает:

- Беленица на мне сидела, когти в грудь запустив. И боль меня не так пугала как то, что моя Харка не дождется мужа своего с земли чужой. Я уж и попрощался с нею, как все закончилось. Не поверил. А потом братья сказали, кому жизнью обязан...

И он низко склонился перед Ярой, целуя подол ее одежд. А потом скоро вышел из шатра, позволив Ярославе положить в рот сладкое угощение.

И все ж, есть самой в тот день ей запретили. Она бы запротивилась, коль не приятное чувство защищенности да силы, исходившие от мужа. Ярослава уж и не помнила, когда за ней так ходили. Разве что в детстве... А уж потом - это она всех выхаживала, травяными отварами потчуя. И не знала, что такое ж добро может к ней вернуться...

Заячья похлебка была вкусной. Свежей, духмяной. И ворожея довольно закрывала глаза, когда ароматное варево касалось губ. А ведь соли степняк не пожалел, хоть она и была на исходе...

Знать, взаправду воины с раскосыми глазами были ей благодарны за ту ночь. И Дар не лгал, когда говорил об этом. А Ярославе все не верилось. В родном селе-то ее бы уже давно ведьмой прокляли, а тут...

- У нас таких, как ты, бахсами кличут. Людьми силы. Шаманами. Они - избранные самой Степью, богами древними.

Дар осторожно убирает прядь темных волос, что у самых губ ворожеи, и нежно продолжает:

- Люди силы - сокровища. И каждый степняк склонит голову перед бахсом. Вот теперь и перед тобой. Ты сама заслужила тот почет, ворожея...

Дар еще долго уговаривал Ярославу, однако ж той все не верилось. Пока она не увидела воочию.

На исходе второго дня, когда костры в лагере догорали, а похлебки были съедены, Ярослава почувствовала, что сможет идти. Она допила травяной взвар, на меду настоянный, и осторожно привстала на шкурах.

Шатер был пуст - знать, Дар снова пошел с воинами на разведку. И если так, то у нее будет шанс вдохнуть свежего воздуха.

Ярослава осторожно встала на ноги. Слабость давала о себе знать, да только и дальше лежать на мягких шкурах нельзя. Тулуп по-за тяжестью казался неподъемным, однако Яра тут же напомнила себе, как тянула вьюжной ночью степного воина. Знать, его тяжесть была в разы больше. А тогда и сейчас ей справиться.

На лбу появилась крупная испарина, и ворожея смахнула ее рукой.

"Всего несколько шагов по лагерю", - проговорила она про себя.

Подол шатра раскрылся легко, выпустив молодую знахарку до чистого свежего воздуха. И горсть снежинок тут же обрушились ей на платок. Колючие, а Ярославе вот хорошо.

Радостно.

И она сделала шаг. Затем другой, третий.

Поначалу ей не глянулось ничего, а потом...

Воины, что сидели у костров, поднимались при ее приближении и низко кланялись. И отовсюду слышалось:

- Бахса...

А Ярослава отвечала поклоном на поклон. Низко, до земли склонялась она, пока не уразумела: силы вновь оставили ее. Словно бы споткнулась молодая ворожея, потеряла равновесие, и в ту же минуту ее подхватили в тепло объятий. И наговором у самого уха:

- Я же запретил ходить...

Брови сведены, словно бы хмурится. А в глазах - нежность. И улыбка, что касается уголков губ.

Дар не сердился. Делал вид, что зол, но все в нем было лишь испугом, тревогой. И Ярослава пробежала тонкими пальцами по небритой щеке:

- Все хорошо, милый. Со мной. И с малечей. С нами.

И Дар улыбнулся ей взаправду. Широко-широко. А воины степные опустили глаза, когда Ашан-Волк уносил свою женщину обратно в спасительное тепло шатра...

Ночью ее муж впервые был с нею до самого рассвета, а наутро лагерь снялся с места.

Степняки шли долго, медленно. Земли Лесного народа мало-помалу заканчивались, сменяясь редкими перелесками, а то и вовсе землей без растительности.

Чем ближе к Копям, тем более соленой становилась земля. Не хотела принимать она зелень лесную, оттого и голой казалась, безжизненной. Вот только на много миль вокруг люди знали: жизнь кипит не на самой земле, а под нею.

Здесь, на границе земель, степные воины были особенно осторожны. Лишенные укрытия вековых стволов, они, словно жук на ладони, ползли ко входу в другое Княжество, о котором до этого и слыхали всего-то в старых легендах. Да и легенды те приходили в Степь нечасто.

О Соляных Копях по-за Землею Лесов говорили мало. И все больше шептались, обращая в небылицы те крохи истины, что долетали до Южных Земель.

Вели сказы, будто под землей стоял Город славный - Соляной, что подобен Каменному. И все в городе том белым бело от соли. Говаривали даже, будто место то ушло корнями так глубоко, что даже сам Князь не ведал подземелий его.

Про Зал Соляной вспоминали. И Трон его, Велерадом Великим занимаемый. А сколько зим Князю было, никто не ведал. Потому как легенды, долетавшие до Степной Земли, сказывали лишь о нем, не зная других государей. И тогда получалось, что жил он несколько веков, а в такое Дар не верил. Как и во многое другое, о чем баяли легенды.

А, значит, и выход один - проверить все самому. Уж глаза не солгут. Да и чутье проклятое не обманет, хоть и слабело оно день ото дня рядом с ворожеей, целившей его.

Но время еще было, и Дар упорно вел конницу вглубь пустынной земли, под которой, словно бы муравейник, кишел Град великий.

Когда же впереди показался зев его, черный, окаймленный громадными каменными изваяниями, Дар остановился. Стражей было ровно десять - по пять с каждой стороны. И как не вглядывался Дар в лица их, не мог отыскать отличий. Те же черты, та же одежда, украшенная кольчугой дивной. И мечи единой масти, каждый из которых на рукояти нес символ Велерада - два скрещенных молота.

Сколько ни прошел Дар земель иных, а такое видел впервые. И чуял он ворожбу, исходившую из зорких глазниц великанов. А потому и говорить стал с ними, как с живыми.

Поклонился низко, зная, что кланяется Князю Копей:

- К Велераду Великому воины Степи пришли с подношениями. С миром. С саблями, в ножны опущенными.

Дар выпрямился, ожидая ответа, но каменные истуканы продолжали стоять неподвижно. Знать, не торопится соляной народ встречать второго сына Хана...

Воин дал проклятью власти над телом живым и резко втянул воздух. Скакун, что шел под ним, тут же встал на дыбы, заржал испуганно. Но Дар не слушал зверя.

Запахи.

Они вились вокруг степняка тугим наузом. И чуялось нечто дивное в них. Словно бы сластями тянуло...

Дар мгновенно вспомнил лесную ворожбу, приключившуюся несколько ночей назад, и задумался. В тот раз тоже сладко пахло. Медуницей будто бы. Здесь же... запах иной. И понимал он: колдовство чудное, не виданное доселе, пред ним вершится. Грозит ли? Быть может. Да только воин давно выучился быть осторожным.

А потому дал сигнал степнякам спешиться и медленно двигаться вглубь пещеры. Держать факелы да кресала наготове. А лошадей покинуть у входа, привязав к истуканам каменным.

Сам помог спешиться Яре и лишь тогда подошел к раскрытой пасти земляного грота, почувствовав гудящую вокруг силу. Она вибрировала так мощно, гулко, что даже глухие до ворожбы бойцы невольно отпрянули, ощупывая руками звенящую на их телах кольчугу.

Однако ворожба гудела не долго.

Как только Дар провел степняков сквозь широкий зев, темнота сомкнулась вокруг них, а сила перестала шуметь.

Руки воина нащупали за пазухой два кресала, и факел, что держала подле него ворожея, вспыхнул. В зажегшемся коле света заскрежетали и другие огнива, а спустя несколько минут земляной грот озарился желтым пляшущим светом. Дар заключил в теплой ладони ледяные пальцы ворожеи и сделал первый шаг.

Стены грота казались грубо обтесанными, словно бы не попал Дар в Великое Соляное Княжество, а заблудился в обычной пещере, что вела под землю. Подлетком он видал такие в Землях Степи. Южный народ верил, будто бы жили в них в былое старые боги, что по глубоким да длинным проходам возвращались со Степной Земли в Шатер Подземный.

Воин выше поднял факел, разгоняя скопившийся клочьями мрак, и невольно остановился. То, что он поначалу принял за грубость стен, теперь представилось ему множеством символов, струящихся по серому камню. Литера за литерой, письмена сливались в причудливую вязь, которая, как уразумел Дар, с каждым локтем уходила чуть глубже в пещеру. Грот больше не казался глухим. Нынче он говорил с путниками, радушно предлагая ночлег.

И каждый символ пел. Тихо - так, что людина без дара небожителей и не поймет. Да и зачем ему? А вот ворожебник разумел бы слово.

То была охоронная ворожба, которая предупреждала всяк сюда входящего о силе и мощи живущего под ее защитой народа. И увлекала медленно внутрь пещеры. Шептала, думы дивные навевая. Мороком сыпала щедро. И вот уже воину не разобрать, где - явь, а где - навороженное...

Дар понял, что мысли его стали путаться. Сталкиваться друг с другом, будто бы браги отпившие, да вытягивать из души такое, о чем хотелось позабыть...

И внезапно из глубин памяти стали всплывать знакомые картинки.

Степняк думал уж, будто позабыл тот день. Надеялся, проклятие отняло что память, рожденную в Лесных Землях, что эту, степную. И ведь продал он душу за покой, пусть и временный, а вновь пылает она болью не пережитой...

...И вокруг него словно бы не холод земляного грота, а жар Степи, в которой он, еще человек, проживает последние годины...

Гнедой, что шел под воином, взволнованно бил копытом сухую желтую землю, чуя смрад тлеющих тел. И страшно ему было, да только хозяина он боялся всяк сильнее.

Ашан обернулся.

В облаке пыли, что который день гоняло по пустыне сухим ветром, шла повозка. А на ней, повозке той, в белых саванах лежали два тела: его Жайна с младенцем.

Дитяти он не дал назвища. Ни степного, ни лесного. Боялся. Думал, как назовет малечу, так и не сдюжит. А так - дитя и дитя. Словно бы не по-настоящему это все...

Второй сын Хана спешился.

Он оставлял Жайну скоро, словно бы страшась того, что у него не хватит воли выполнить данный ночью обет. Словно боялся, что придет она к нему во сне, да и упросит не принимать на душу проклятье...

А оттого и понесся с захоронений глубоко в пустыню, где сыскал шкуру степной гадюки. Клыки дикого волка взял с собой - то ж старый Хан одарил ими, когда сына второго именем зверя называл.

Гриву отнял у скакуна своего гнедого. Да перо орла не позабыл.

Разделил дары по-над четырьмя частями света, улегся меж ними.

Ждать стал.

И поначалу думал, будто не принимает Степь его жертву. Не признает его, найденыша... Кровь, видно, чужая, не докличется никак богов старых, что в Подземном Шатре живут. Да только и ему идти некуда. И коль не принимают боги его жизнь взамен проклятью, тогда отдаст он ее так, задаром. Потому как и в его очерствелой душе уж не осталось места для боли.

Степная ночь холодна. Пустынна. Одинока, как и его, Ашанова-волчья, душа.

И небо, что раскинулось над воином, безбрежно. Глубоко да звездно. И кажется ему, крошечному человечку под искристым куполом, что он - всего лишь частица этого вот неба со звездами. Искристая льдинка, готовая подняться к праотцам.

Покойно. Тихо даже.

Ашан чует, как Степь таится, выжидает, словно пробуя его на вкус: сгодится ли жертва?

Да, Степь живая. Как и живы Земли Лесов. В них, землях этих, жизнь теплится не меньше, чем в человеке, которого они породили.

Во рту сухо. Сейчас бы испить талой воды, что с первого снега сбирают. Да нельзя.

Сердце замирает, а потом бьется все размеренней, тише. Словно тоже боится потревожить тишину ночи.

Скоро уж...

И только когда всполохи на темном куполе гаснут, слышится шипение подле головы. Ашан пугается на миг. А потом напоминает себе, что уж не терять ему жизни. И змея сворачивается кольцом смертельным у головы, да так и остается лежать, шипя час от часу.

Холодная - воин чувствует холод этот, проникающий под самую кожу.

А за ней приходит волк. Обнюхивает чужака. И, словно бы принимая того, остается у руки правой, оставляя слева место для орла горного.

У ног замирает скакун.

И добывают с ним звери степные ночь последнюю.

А как небо раскрашивает заря, издыхают. И сила их входит в Ашана, щедро воином принимаемая. А с нею и проклятье...

Память пустыня забрала себе, исцеляя душу раненую. Память и жизнь былую. Чувства остановила. И клятву взяла с него. О том, что вспомнит он врагам старым обиды давние, да после того за зверьем степным с зарею отойдет.

И, знать, уж не дышать бы Ашану, погубившему Унислава, да кровь родная зовет. Брат, видно, жив. А оттого и жизнь в нем все еще теплится, проклятьем не взбираемая.

Долг братов да... ворожея эта, что так крепко за ладонь держится, дитя его носит под гулкими ударами сердца...

Мысли, поначалу возникавшие неохотно, теперь загорались в голове яркими вспышками, отчего ум мутился, а сил упрямствовать оставалось все меньше. Воспоминания болью отзывались в висках, отчего Дар разумел: волшба Велерада велика, коль способна вытянуть на свет все то, что так надежно укрыто от глаз чужих. Противиться не хватает сил. И если бы не горячие ладони, обхватившие лицо, он мог бы многое показать тому, кто пытал его. Да только Яра не позволила:

- Дар, - мягко позвала ворожея, - не пускай его. Гляди, ты со мною. Дыши.

И она коснулась губами его ладони, окончательно прогоняя видения из памяти.

Вскоре преддверие пещеры сменилось небольшим залом с причудливым каменным плетением на стенах. И стены эти, сбегавшие под земляной кров, терялись во мраке. А под ними, в глубине зала, начиналась широкая винтовая лестница, уводившая путника глубоко в Соляное Княжество. И где-то там, на глубине сотен саженей, брезжил огонь. Дар чуял его, как и людей, живущих под землей. Чуял бьющиеся сердца и струящуюся по венам кровь.

Воин повел носом, и тут же остановился, ощерившись.

- Великий Князь знает о твоем проклятье, Дар, - предупредила Яра. - Будь осторожен. Заглуши его, чтоб не тревожить Старые Копи.

И Дар послушал жену, приглушая чувства и продвигаясь вглубь пещеры, где до него стали доноситься звуки каменного орудия, звенящие о каменную же гладь.

И Соляные Копи ожили, представ перед степняками настоящим Княжеством.

Все больше слышался говор людской, дребезжание инструментов и треск огня. И когда последняя ступень лестницы закончилась, второй сын Хана понял, что они оказались на огромной площади, подобной тем, что видел он в Белограде.

Площадь эта кишела что мужами статными, что девками пригожими. И все как один: высокие, стройные, с волосами бело-кипенными да кожей полупрозрачной. С очами синими, холодными, что льдинки.

Люди торопились. Сновали туда-сюда, похожие на муравьев, и на лицах их читалось сосредоточие. Ни один из них не остановился перед воинами, не стал оглядывать степняков. Что гул голосов, что ворох дел не остановился ни на минуту. Только статный мужчина, оказавшийся перед Даром, поклонился низко и проговорил:

- Велерад Великий ждет тебя, Князь. Следуй за мной. Воины твои могут остаться здесь, их накормят и напоят. За лошадьми доглядят. Велерад гостеприимен к путникам.

И проводник подал Дару знак следовать за ним.

Нареченный крепко сжал ладошку Яры и двинулся вслед провожатому, а за ним последовал десяток верных воинов. Мужчина, что шел впереди, обогнул широкую площадь и углубился в анфиладу залов.

Сколько ни погружалась Ярослава в вереницу палат каменных, ее ноздри продолжали дышать свежим воздухом. Соленым, будто принесенным с самого моря.

Знахарка огляделась по сторонам. Сводчатые стены с резьбой рун. И ворожба, сквозившая из каждого знака.

В глазах начинало рябить, и сквозь нее, рябь эту, проглядывали картинки.

...Вот она, Яра, зим десяти, сидит у матери на коленях. И та гладит ей головку, будто бы жалея малечу свою. Говорит ласково с дочкой, да зовет обедать. А на столе уж и снедь стынет. И Ярослава чувствует пах духмяный, а потом и вкус тушений на губах. И снова заглядывает в глаза матке. Кожа ее белоснежна, а волосы словно бы инеем покрыты. Глаза сини. Пригожа та и... жива...

Но Яра точно знает, что мать ее мертва. А значит, это - видение. Морок. И скинуть бы его, да только...

Морок проходит сам собою, оставляя слезу непрошенную. И знахарка радуется, пока не понимает, что видит другой.

...На расстояние взора раскинулись пред нею желтые пески Степи. Впереди - Шатровый Город, в который Дар, а нынче Ашан, вводит ее хозяйкой. Старый Хан мертв. Сын его первый, брат названный нареченного, погиб в Земле Лесов от Струпа Морного. И теперь Дар, муж ее, Ханом садится на паласы расписные.

И Ашан ведет ее к коврам мягким, усаживает подле себя. В глаза глядит. Да только с каждым днем все реже. А перед ним - тонкие станы степнячек, изгибающихся в легком танце. И ткани дивные, привезенные с Земель Южных, манят Хана молодого к телам юным. А ее тело, нынче изменившееся от сильного дитяти, уж не зовет мужа как прежде. И все чаще Яра остается в Шатре одна, окропляя дивные ткани солеными слезами...

Ярослава зажмурилась, ощутив соленый привкус во рту, и видение снова исчезло. А за ним появилось другое.

...Теперь уж она - мать. Нянчит на коленях кроху-сына. А вокруг - Шатровый Город да Степь. И сквозь приоткрытый полог ее с Ашаном-ханом дома наметает горсти желтого, как янтарь, песка. Где же Дар? Нет, здесь нельзя кликать Великого Хана именем лесным. Здесь он - Ашан. И Яра поправляется, пусть даже и про себя. И снова задается вопросом, где нареченный.

Вспоминает. Как рядилось войско, да вышивались женами обереги. Припоминает горячий поцелуй на губах. И сквозь время, прогортанное, что страница старого фолианта, она воет горьким ревом посреди Степи над скрещенным луком и копьем, что принесли ей с телом хладным Дара.

Ее Дара.

Он был послан ей старыми богами, а его отняли.

Ей страшно. И больно. Одиноко...

И Яра начинает выть в голос. Уже не в мороке, а здесь, в сумрачном переходе Копей. И горько ей так, что не в силах остановить она слезы. Ее трясет, и в забвении своем знахарка хватается руками за теплые руки мужа, что удерживают ее от следующего морока. И голос, нежный, родной, заставляет ее прислушаться:

- Ярка, птичка моя...

Голос ей знаком. Дара. И не мертв муж ее. Греет вот, как и прежде. Птичкой кличет. И ласково так у него выходит, что сердце замирает...

Яра позволяет себе так крепко обнять нареченного, как только может. Знает ведь, что уж больно ему, но отпустить не может. Не здесь и не сейчас.

Никогда.

А морок потиху уходит, отпускает ее. Тогда на смену ему приходят объятия Дара. Другие.

Они крепкие, но нежные. Ласковые. Бережные.

И Яра откидывается в них. Теперь ей хорошо и уютно. Покойно. И даже гнев, что поднимается в душе проклятого, не пугает ее. В конце концов, ее мужу есть на что сердиться. А она, маленькая женщина, заслужила защиту.

И чувство покоя.

А Дар кричит. Внутри груди его поднимается волна жара гневного, что больше не сдерживается ни силой воина, ни ворожбой знахарки. Сквозь забытье Яра видит, как муж ее останавливает провожатого. Рука, та, что не держит знахарку, хватает его за одежды. И снова алая волна ярости. Слова о том, что она, жена его, непорожняя. И что коль кто еще посмеет наслать на нее морок, Дар превратит Копи эти в могилу.

Тогда морок уходит полностью.

Но Дар больше не выпускает Яру из рук.

И в Тронный Зал он вносит ее как дитя.

***

Карта Колдуньи сияла все ярче.

Один за другим, появлялись на ней новые огоньки, и, рассыпавшись разноколерными звездами по полотну, набирали силы. Чародейка вела рукой по-над Княжеством, и в руке ее покалывало. Где слабее, а где и так, что рука одергивалась сама собою.

Боги не жалели нынче силы для ворожебников. Значит, и ее, Пламены, мощь разгоралась все ярче...

Чародейка зашипела подобно змее.

Не любила она имени своего, за огненные кудри данного. Словно бы это раз за разом нашептывал его полюбок, что девку глупую со свету сжил. И хоть отказаться от назвища Колдунья не могла, да только просила звать себя иначе. Госпожа вот звучало хорошо. Стройно. И о полюбке напоминало мало...

Колдунья бросила взгляд на постель подле себя. Там, серед меховых шкур, снова спал тот, что разбудил в ней зло. Знатный муж, которому все было мало однажды. А теперь вот и она не может заглушить в себе жажду. Что крови, что власти. И хорошо бы хоть час от часу напиться, так голод словно бы живой...

- Госпожа, - окликнул ее Ворожебник.

Чародейка улыбнулась: да, так приятней...

Ворожебник поклонился низко:

- А что с наградою моей?

Чародейка застыла. Не любила она, чтоб слуга ей на долг указывал, да только понимала: Ворожебник нынче важен. Не сыскать другого такого. Да только как привезет ей Слуга из Земли Соленой золотистый огонек-слышащего, так и в Ворожебнике нужды не станет. Сила в той искре золотой мощная - ее хватит на завершение обряда.

Она уж и так не связана нынче что с прахом своим, что с самим Симарглом. Освободилась, хоть и истратив на это почти два десятка зим. Да только что зимы? Как встанет она вровень с самими богами, то исчислять их перестанет.

Как и силу свою, которой равных не будет на земле.

А оттого и протянула ласково:

- Отпущу тебя к девке, каменьями пестрыми, что в бусы сплетены, одарив. Ворожбою шлюбною укутаю сокровище это, чтоб не прознала ненаглядная твоя, по-за что ты мил ей стал...

И засмеялась громко. Вдела руки в изумрудного колера убор, взглянула на себя в отраженье:

- Знаешь, где твоя барышня?

Ворожебник покачал головой:

- Видал ее лишь однажды.

- Однажды? - Колдунья удивленно приподняла бровь. - Она не стоит твоих сил, эта девка. Забудь. Найди другую.

- Нет.

- Нет? Так приглянулась? Что ж, - Пламена миновала пространство, отделяющее ее от Ворожебника, так скоро, что тот отшатнулся. Нет, он понимал: перед ним не живая плоть. Да только до последнего не разумел, чьей воле покоряться. Нынче она больше походила на зверье. И когда острые зубы впились в рыжее запястье, тот лишь закрыл глаза, - поглядим.

И она сплюнула на карту с огоньками, что сияли под ногами в туфельках бархатных.

Кровавая слюна расползлась по синеве мерзкой кляксой и, на миг затаившись, принялась ползти по ней, словно бы живая. Подобно спруту. Пока не остановилась над горящей точкой.

- Желтый, - задумчиво проговорила Колдунья. - В том селении есть слышащий. Да еще вот это... видишь?

Ворожебник внимательно вгляделся в карту, которая сияла разноколерным светом. Только то, что показывала Колдунья, он не понимал. Рядом с желтым огоньком едва-едва тлел дымчатый, черный почти. Ворожебник даже не сразу его приметил.

- Что это?

- Выжженный. Слышащий, что дар растерял. Вот только почему темный? - Колдунья была в замешательстве. - А знаешь, я ведь поначалу думала, что в твоей затее нет ничего полезного. Ошиблась. Привези мне их. И девку свою заодно заберешь.

И Ворожебник покинул палаты, чтобы уже спустя годину нарушить санями покой вечерних сумерек.

Глава 5.

В храме горели свечи. Много свечей. И огонь, что шел от них, освещал зал так ярко, что забудь только о ночи зимней - и не поверишь, будто бы не днем службу читают.

Богослав стоял перед алтарем, облаченный в длинное платье. Нынче оно было нарядным.

И хоть с углов зала, того и гляди, раздавался тихий плач, храмовник говорил громко. Торжественно:

- В Камнеграде храмы открыты всенощно. И свечи горят ежечасно. Оттого и сменяют их служки с каждым оборотом годины. И песнь поется, пока молодицы младенчиков раздевают.

Он окинул важным взглядом люд, что собрался на службу, и, не заметив посеред людей Крайи, удовлетворенно прикрыл глаза. Стало быть, не долго осталось старой ведьме коптить безнаказанно небо над собою. Час расплаты близок. Уж Богослав не отступится от своего. И храмовник продолжил:

- А посему и в селах приказали метки искать. Говорят, Мор рождает темная сила, что приводит ведьмаков в чистый мир. И коль силу ту не выгнать...

- Как выгнать-то? - Крикнул дядька Казимир. Еще со свадьбы Яры он чуял: творится неладное. Да только все понять не мог, что, в самом деле. - Уж не на костер ли ты вздумал малечу класть, чтоб от метки избавиться? Аль не противным себе самому станешь?

Богослав отмахнулся:

- На костер или нет - то Суд Камнеградский скажет. И храмовник великий, что в Головном Храме службу ведет. Не я. И не ты.

И он отмахнулся от Казимира, словно бы от жужжащей мошки, что только и может - доставить хлопоту.

А сам продолжил:

- Струпный Мор вошел и в Светломесто. И едва ль не в каждой хате нынче жар пылает. Струпья лопаются, обнажая людскую плоть. А хворь все идет. И ведь было знамение дано...

- Знамение? - Люди зашептались, и гул пролетел поверх голов. - Что за знамение?

- Началось все давно. Зимней ночью, что озарили хлебозары. Помните? - Он обвел взглядом толпу, что доверчиво стояла перед ним и продолжил: - Еще тогда, в студеную ночь, я просил отдать мне малечу. В храм, не на душегубство. Я бы исцелил этим что люд светломестский, что само село. Только вы не поверили мне, не стали слушать...

- Вот те на! - Проговорил задумчиво Казимир. - Это ж надо, сдурел совсем. Столько помнить обиду...

- Ты помолчи, Казимир, - Богослав выпрямился. Черты лица его заострились, стали суровее. И он продолжил: - Не знаешь всего. Я и сам не ведал, пока Анка мне не пробаяла. Она бы и молчала, на погост отойдя, коль не сила неведомая...

В толпе снова зашептались. Казимир было попробовал заставить люд молчать, но тот заныл: Струпный Мор уже унес с десяток жизней. А зараза продолжала полыхать. Почти в каждой избе горели лучины да травы дымились. А люди все мерли. Настоев не хватало. Вот и Ярослава покинула Светломесто, и Крайе одной не справиться. А тут еще с Низкогорья стали ехать - знахарка ихняя, старая Улада, намедни дух испустила. И как тут не поверить словам храмовника? А ведь не все то. Мужики собираются в войско, отбывая в Камнеград на днях. И село - без защиты.

- А сказала мне Анка вот что: говорит, Ярослава не только отварами ее потчевала. Силой, стало быть, целила. Наузу вязала. А, значится, ведьма она. И хлебозары, что сияли в ночь родильную - знак. Как и я говорил. И хоть Яра покинула Светломесто, Крайя осталась. А уж она ведала, кто с ней живет. И покрывала девку. А посему и наказание должна нести!

Люди притихли, а Богослав обвел селян удовлетворенным взглядом.

- Это что ж получается, ты в Мор хочешь единственную знахарку со свету сжить? - Удивился Казимир, и лицо его, добродушное, открытое, вмиг покраснело. Надулось жилами. И он едва сдержался, сделав шаг в направлении храмовника.

Казимира селяне знали как человека доброго, да только коль разгневить его...

Люд снова зароптал. Найти виновного хотелось. И надежда была, что с ним, повинным этим, из села уйдет хворь невиданная. Да только Крайя помогала снадобьями. И те, кто выжил, не отошли к Симарглу лишь благодаря ей. Все разумели: коль лишиться знахарки в такой час...

Богослав тоже понимал это, потому и месть придержал:

- Знахарку надобно досмотреть, - смягчился он. - Черные метки сыскать. И, коль не найдутся они, оставить в селе под присмотром. А заодно и младенчиков...

Он махнул в сторону невысоких створок, что открывались в боковое пространство храма, и оттуда служка вынес дитя. А позади него, в темноте тайных переходов, скрытых увесистыми дверями, заголосила молодица.

- Недалече как вчера в Светломесте малеча родилась. Божиней благословленная на имя Мила. Дитя хорошим удалось, здоровым, да только бабы шепчутся: с пятном родимым на левой ножке. И, коль в Камнеграде метки глядят, то и нам приказано...

Служка тем временем распеленал малечу, и храм встрепенулся от грозного крика той, что Милой звалась: дитю было холодно. Оно хотело к мамкиному теплу прижаться, да обхватить налитую молоком грудь. А тут морозно. И руки служки - чужие, не знавшие тепла людского - слишком безразличны. Грубы даже.

Дитя закричало еще громче, а вслед за ним - мамка, которую держали в коридорах.

А ведь знал Богослав, что муж той помер от горячки, едва брюхо бабы стало расти. Потому, верно, и не побоялся суд чинить.

Дитя подхватили другие руки - богославовы - и резко крутанули спинкой к людям. Мила широко раскрыла глазки. Притихла даже, прислушиваясь к нарастающему гомону. И почему это размытые пятна, что стоят вокруг нее, гудят все громче?

И сразу же, когда храмовник вытянул назад пухлую ножку, дитя снова закричало.

А Богослав удивленно зашептал:

- Не врали бабы. Взаправду - метка...

Он и сам ошарашено отдалил от себя ребенка, словно бы боясь того, и брезгливо вернул дитя в пеленки на руках служки.

Ухватился за голову, и, не простив себе минутной жалости, громко воскликнул:

- Дитя отвезем в Камнеград. Пусть там глядят. А матка обождет. Коль по правде девка ей Божиней подарена, в Головном Храме разберутся. Вернут малечу. А коль нет...

Он хотел сказать что-то еще, да только не успел. Прямо поперед ворот храма остановились высокие сани, запряженные тройкой гнедых скакунов. Бубенцами звонко загремели, предупреждая люд: гость поспел.

И сама упряжь, и кони лощеные говорили, что в упряжке той прибыл некто знатный. Только вот что за барин прибудет в Светломесто? Да еще и в час Мора?

Тем временем, ямщик спрыгнул с места, да помог барину спуститься. В том, что перед людом простым человек знатный стоял, не сомневался никто. Селяне стихли. Даже крошечная Мила, кое-как почувствовав тревогу людскую, замолчала и удивленными глазами начала искать источник перемен.

А барин шел.

Легко ступали по обтесанному дереву половиц меховые сапоги, из мягкой коровьей шкуры выделанные. Полы тяжелого тулупа, лисьей шерстью отделанные, открывали ярко-красный кафтан, золотой нитью расшитый. Широкие порты подпоясаны цепью драгоценной.

Барин был молод, красив и важен. Огненно-меден. А еще... силен.

Почему силен, Богослав и сам понять не мог. Однако ж чуяло нутро храмовника: в госте таится мощь дюжая, способная смести что храм этот, что село светломестское. А потому затих, как и все. Притаился, растеряв что важность свою, что уверенность в словах.

И тогда заговорил медноволосый барин:

- Отдай дитя матери, храмовник. Не метка то - пятно родимое. Мало ли у кого такие?

Он остановился прямо посеред храма и спокойно выждал, пока крошечную Милу передали в руки матери:

- Чертовы метки другие. Живые, что ли. Чернильные. И, видится мне, серед здешнего люда их нет.

Он внимательно обвел взглядом людей, собравшихся к службе, словно бы разыскивал кого. А потом стал ходить меж людей, останавливаясь у каждого. Ладонь в руки широкие брал, да веки смеживал. Всего-то на минуту, не больше. После - новая ладонь, новые очи...

И все приговаривал тихо, словно не желая быть услышанным:

- Желтый... угольный... Выжженный?

Лицо его становилось хмурнее с каждой попыткой, и теперь уж простому люду было ясно: барин не находил то, что искал. Знать, оттого-то и воздух в храме становился густым, тягостным. А тот, что в золото одет, оставил последнюю ладонь и, кивнув мыслям собственным, подошел ближе к храмовнику.

Богослав открыл было рот, чтоб поправить барина: дескать, тот не глядел на людей внимательно. Он-то сам слыхал, будто раздевать людину надобно, пятна родимые осматривая. И что отметина может быть всякой - тут и ошибиться недолго. Оттого-то и отправлять того надобно не просто в храм, а в Камнеград, на досмотр и суд праведный... Но вовремя осекся, глубже втянув голову в плечи и мысленно проклиная себя за то платье, что теперь так несуразно гляделось в стенах храма.

- Вот только, - продолжил медноволосый барин, - все ли сельчане собрались на службу? Не забыли ль кого? - Он уперся прямым взором в Богослава, и тот дрожащим голосом ответил:

- Село все собралось на службу. Нет старой Крайи, знахарки нашей. Да Заринки, дочери купца. Свят вот тоже не пришел. Еще люд больной, что по хатам в струпьях черных лежит.

- Покажи их, - приказал барин, и Богослав не посмел противиться. - Чуется мне, метку чертову средь них распознать придется.

***

Зарина с трудом помнила, как оказалась в родительской избе. Усталость после обряда захлестнула ее темной волной, и ей бы не дойти до дома, если бы не Свят.

А как дошла - закрыла глаза. И снова забытье. Только не темное, как в снегу. Другое.

С мыслями-образами, что подсказывало ей сердце. Со Святом. С объятиями егоными, в которых ей так тепло было, с шепотом нежным. И ей бы не покидать этой сладкой полудремы, да только сны кончаются. И этот вот скончился...

Заринка нехотя открыла глаза и поняла, что лежит она под образами. На лавке своей, льняными простынями устланной. Где-то в сенях хлопочет матка - Зара привыкла к ее шагам, немного шумным, гулким. А рука вот ее покоится в другой. Теплой. Святовой.

- Свят!

- Тише! - Приказал ей старостин сын. - Видел. Все видел. Не расскажу никому. Ты батьку с Нежегом спасла. Жар сошел.

- Надолго ли... - отозвалась Зара. - Я ведь не умею ничего. Просто, говорят, в семье нашей были когда-то шептуны, вот я и попробовала. То ж Улада, низкогорская знахарка, надоумила...

- Тише, - снова угомонил ее Свят. - Не нужно никому знать об этом. Даже матке твоей. Богослав который день службы поет, да поклоны в землю сыпет. Младенчиков раздевать стали. Черные метки ищут.

- Метки?

- Да, Зара. Храмовник говорит, Мор не приходит один. Нежить ведет за собой. Колдунов да колдуний. Ведьмаков.

- Ворожебников, - тихо проговорила Зара.

- Это раньше - ворожебников, - поправил ее Свят. - А нынче - колдунов. И упаси тебя Пряха Небесная рассказать кому о своем даре.

- Не скажу я, - отозвалась Зара, с трудом приподнимаясь на локте.

- И я не скажу, - отозвался Свят. - Тогда и не бойся ничего.

- А что младенчики?

- Да пока только девки Брячислава да Витигоста разродились. У покойного Доброжира баба должна была принести. Только вот, думается мне, что Богослав, коль не найдет меток среди малеч, пойдет на поиски по селу. А там пойди прознай, что за метку сочтет. Сама знаешь, и у меня пятно родимое на спине сидит. Да и у кого нет?

- Бог с ним, - испугалась Заринка, - может, не совсем сдурел?

Свят явно собирался ответить Заре, как в дверь застучали.

Сначала тихо, потом все сильнее и сильнее. А когда матка Зары пошла отпирать, на порог ввалился храмовник в окружении крестящихся селян.

- Отойди от нее, Свят, - Богослав говорил осторожно, зная норов старостиного сына. Помнил, как тот заступился перед батькой за Ярославу, а потому и гнева боялся. - Из самого Камнеграда барин пожаловал. Говорит, в одной из баб - Зарине или Крайе - может быть метка чертова. В избе голиковой хочет их оглядеть.

Зара перевела удивленный взгляд с Богослава на Свята и поняла, что тот не может совладать с собой. Лицо охотника раскраснелось, а кулаки сжались так сильно, что девка была готова поклясться, как слышала хруст кости.

- Оставь, - прошептала она, нежно проведя ладонью по сжатым кулакам. - Оставь его.

И она попыталась сесть на лавке, отчего в голове замутилось, а к горлу подступил науз дурноты.

А в это время Богослав прошел вглубь горницы да огляделся по сторонам, пытаясь отыскать верные признаки ворожбы.

- Чем лекуешь батьку? - Стал допытываться храмовник. - Что на холстинах?

- Отвары целебные, их дала мне Крайя.

- Крайя нынче тако ж заперта в избе Голика. Хата та пустует давно. И наокол избы - селяне с вилами да сохами. Видал я только что Веселину. Говорит, после того, как ты к ней пришла, Нежег с Литомиром окрияли. Жар скинули.

Свят взметнулся к храмовнику и ухватил его за шиворот с такой силой, что из того чуть дух не вылетел. А селяне, что завалились в избу вслед за Богославом, вскинули нехитрое оружие, принесенное с хлевов.

И матка Зары, охнув, закрыла лицо руками да опустилась безмолвно на лавку мужа, что уж и глаза приоткрывать стал.

Но Зарина не позволила Святу ругаться с храмовником:

- Чего ты хочешь, Богослав?

- Ты отправишься со мной в избу к Крайе. А после будешь досмотрена. Не я - сам барин искать станет. Уж он, из Камнеграда прибывший, толк в метках ведает, не даст неправому делу свершиться. Коль найдем чертову отметину - суд в Камнеграде. А нет - воля твоя, ступай себе с миром.

И Зара согласилась:

- Будь по-твоему, Богослав. Нет у меня чертовых меток, не ведьма я. А потому и пойду за тобой. Только не тяни с досмотром, видишь, батькина хворь совсем матку измотала. Не справится она без меня.

И храмовник кивнул, протягивая Заре тулуп:

- Одевайся, - и с боязливостью глянул на Свята, бережно отведя мощные кулаки от своего лица:

- Не дури, старостин сын. А то ведь по-разному можно разуметь твой поступок.

И он подхватил Зару за локоть, выпроваживая ее из избы под тихое завывание матки.

***

В избе Голика было холодно.

Стоявшая на окраине Светломеста, эта хата давно осиротела, потеряла хозяина по-над пару зим назад, когда старый Голик, что схоронил в суровую зиму свою семью, наконец, и сам отошел.

А изба нынче не хотела привыкать к чужакам, была недружелюбна к суете да говору людскому.

Тут и там сквозь расщелины дерева в дом врывались сквозняки, и Зара ежилась каждый раз, когда студеный ветер добирался подола. Подбирала ноги под себя, устраиваясь на обветшавшей лавке, да прятала ладони в тулуп, что успела накинуть поверх сарафана.

И только Крайя словно бы не чувствовала холода. Подобная раненному зверю, она была собрана и внимательна, стояла ровно, готовая в любой момент дать отпор.

Она сурово глядела в небольшое окно, вырезанное под самой крышей и пускавшее сквозь себя только ошметки грязно-серого зимнего неба, да вслушивалась в голоса.

К ночи похолодало, завьюжило. Мелкий снег наметало на покрытое бычьим пузырем окно, и сквозь него спустя десяток минут было не разглядеть ни неба, ни снежной пелены. Только завывания ветра говорили о том, что деется в Светломесте. Звуки метели да еще голоса.

И голоса эти становились то громче, то тише. Тревожнее.

А Зара вздрагивала каждый раз, когда кто-то ненароком стучал в дверь.

- Зря ты здесь, дитя, - наконец сказала Крайя. - Добром это не кончится. Храмовник совсем обезумел. Черные метки станет искать.

- Пусть ищет, - согласилась девка. - Нет их у меня. Не ведьма я. Пусть хоть догола разденет, а все одно...

- Дура ты, - безобидно упрекнула ее Крайя. - Дитя вот совсем, хоть и о замужестве думаешь. Аль не чуешь беды, что сгустилась над Каменным Княжеством? В Землях Лесов нынче не спокойно. И метки найдутся...

- Найдутся? - Ужаснулась Зара. - Значит, Богослав правду говорит? То ж и впрямь ведьмы да колдуны рождаться стали?!

- Дура ты, - снова упрекнула ее Крайя. - Колдуном и ведьмой родиться нельзя. Только ворожебником да ворожеей, а это - дар от богов старых. Не проклятье. Колдуном же становится простой смертный, что пускает в душу сумрак. И не распознать лиходея по метке черной, не так глуп он.

Она задумалась на минуту, и в горнице снова повисла глухая тишина. Тревожно было старой Крайе, раз про такое она девке молодой говаривала:

- Вот проявить отметины среди тех, у кого и дара нет - это можно. А еще лучше - средь слышащих, в ком дар теплится, да кто не хочет помочь - тогда и руками храмовника сельского можно сгноить немало народу. А там и до цели своей - рукой подать. Значит, не только колдовством можно побеждать, но и умом еще. Особенно когда у других ума этого недостает.

И знахарка снова прислушалась.

А Зара так и осела на студеную лавку.

Правду ли говорит Крайя? Уж обманывать ей смысла нету. А тогда и ей, Заре, несдобровать. И коль проявится черная метка на теле девичьем, то не спасти ее ни Святу, ни батьке егоному. Не станет на Земле Лесов силы такой, что сможет уберечь ее от костра.

А на дворе голоса становились все громче, и Зара невольно приподнялась с лавки, чтоб расслышать говор людской. Тут и слова стали доноситься до голиковой избы, а вместе с ними росла тревога.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге ее показался Богослав. Только его уверенность словно бы делась куда, а вместо нее появилось раболепие.

- Прошу вас, - кланялся низко храмовник, - прошу. Мы не искали пока меток черных у этих баб. Да и не думаем, что стали бы они колдовать. Знахарка старая, она живет в нашем селе давным-давно. Лиходейка та еще. Упертая, норовистая. Да только живет подле людей давече, и уже проявила бы себя. А девка... дура она. Дочка купца. Шаталась посреди ночи промеж изб да примочки знахаркины оставляла на струпьях. А вот младенчиков мы раздеваем, коль надумается какой бабе родить в пору студеную. И глядим в оба, как бы не проглядеть чего. Отметины ведь не появляются с зимами, с ними народиться надобно...

Храмовник остановился, и, уступив место статному человеку, снова согнулся в поклоне:

- Так барин и сам все ведает, я ж только...

- Молчи, - голос вошедшего был глубоким и спокойным, и сразу в избе стало так тихо, что даже Крайя перестала глядеть в окно. Медленно повернулась она к нежданному гостю, принюхалась и ощерилась.

- Пришел за нами, - она словно бы не спрашивала, а говорила сама. И сомнений в ее голосе не читалось. - Сила, значится, нужна.

А храмовник покраснел от гнева, потом вдруг глянул на гостя и обмер.

В нем, в этом высоком статном мужчине, читалось многое: и сила исполинская, и гнев бурлящий. И голод. Голод - особенно. И страшно становилось, глядя в глаза гостя, а потому Богослав тихонько попятился, выскользнув из избы на мороз колючий. И дверь осторожно прикрыл. Уж коль что и станет с бабами дурными, всяко село от этого не зело потеряет. Только вот знахарку надобно будет разыскать новую, потому как и у соседей старая Улада померла...

Богослав сплюнул себе под ноги. И выругался с чувством. Да потом, трусовато обернувшись по сторонам, не видел ли кто греха такого, поскорее направился в храм.

А Крайя снова спросила:

- Куда звать станешь?

Гость пожал плечами:

- А разве важно это? Зову вот. С собою. Соглашайтесь, - та, что заговорила с ним, была выжженной - Гай видел это с порога. В прошлом - слышащая, нынче ж... подобная Колдунье, да только не такая. Пыталась вернуться? Дар дивный оживить? Ворожебник нынче знал: это невозможно. Что ушло к Симарглу, должно остаться в Стылой Избе...

И мужчина взглянул на Зару. Долго, пронизывающе. Усмехнулся в усы рыжие. Желтая оболочка-аура. Шептуха, значится. А он и не разглядел там, на выставе. Невнимателен был, или дар в девке проснулся по-за Мора Струпного?

- Может, и не важно, - согласилась Крайя. - Силой повезешь?

- Можно и силой, - Гость чуть склонил голову набок, и в этом движении увиделось Заре что-то дивное. Нечто такое, что отличало человека этого от тех мужиков, что жили в Светломесте. Да и от людей вообще. Словно бы не был стоявший перед ней человек ни живым, ни мертвым. - А можно и по согласию. Так-то оно всем полезней. Время сбережем. Соглашайся, девица.

Это - Заринке. И словно бы вовсе не об отъезде говорит барин. Зарке кажется, что видала она его где-то, а где - вспомнить не может. Крутится образ в памяти, да только подберешься к нему - уходит враз.

Крайя не согласилась:

- Не всем - тебе. И тому, кто послал за нами. А нам чего? Сгинем мы с Заркой, что так, что эдак. А тогда и помогать не станем.

- Сгинете, - протянул мужик, - это как поглядеть. Привычный мир забудет о вас, это правда. Но и вы забудете о нем, когда силу пробудите. А с ней и желанья другие. Возможности...

И он потянул носом, обращая внимание на оторопелую Зару:

- Чуешь силу во мне?

Она кивнула.

- И в тебе такая оживет. Те крохи, что тлеют нынче - жалкое подобие истинных, которыми тебя одарит Госпожа. Пойдем со мной.

И он протянул к девке раскрытую ладонь. Коль согласится она, может, и станется впервые в его жизни то, что счастьем зовется? Гай не знал. Понимал только здесь, стоя перед такой желанной девкой, что она нужна ему. Душу исцелить? Может, и так...

Зара бросила быстрый взгляд на Крайю, но та даже не взглянула на нее:

- Значит, Чертова Гниль, что ползла по лесу, и вправду была неспроста, - проговорила знахарка. - И коль я, дура старая, подумала бы об этом раньше, может, и спасла бы кого.

Гость рассмеялся. Раскатисто, гулко. А потом - задумчиво, словно бы про себя:

- Спасти народ Лесов давно уж нельзя. Он был проклят много зим назад. А проклятие смывается кровью.

- Живой?

- Живой, - согласился Гость.

- Смердит кровь, что дарует силу тебе, - напомнила ему знахарка, - гнилая она. А значит, в Лесах Симаргла должна обитать.

- Может, и так, - согласился Гость. - Но теперь не об этом. Собирайтесь, я заберу вас с собой.

Крайя не сдвинулась с места. И только глаза еще яростнее запылали:

- Не пойдем мы с тобой по своей воле. Можешь силой тащить.

- Зачем же силой? - Улыбнулся Гость. - Можно и не силой. Или не совсем ею. Умом.

И он протянул руку в сторону Крайи. На миг полыхнуло, словно бы зарницей, и старая знахарка упала на сырое дерево пола, взвыв да ухватившись за руку.

- Ты? - Его взгляд метнулся в Заре. - Пойдешь со мной?

Прищурился. Снова усмехнулся в усы рыжие. И внезапно Зарина поняла, где видала барина этого. На выставе, в харчевне. Отказала тогда ему. И, знать, неспроста он разыскал ее, девку глупую. А нынче что? Батька на лавке лежит, Струпным Мором полыхающий, не способный заступиться за нее.

Зара в растерянности покачала головой, и в тот же миг горячая жгучая боль опалила и ее ладонь. А за ней, болью этой, по руке растеклось чернильное пятно, колышущееся и дрожащее, словно бы живое.

Гость тихо вышел из избы, приказав стоявшему за дверью мужику:

- В клеть их, черные метки на теле нашлись. В сам Камнеград свезу колдуний. А там - суд.

И костер.

***

Слуга миновал Земли Лесов быстро.

В руках его жглась огнем морным берестяная грамота, которую он вез в земли Велерада Великого. Да только отдавать не собирался.

Колдунья была умна? Как же. И хитра, что зверь.

Да только жила она на свете не так долго, как он. А про Велерада он слыхал еще от прадеда. И если то правда, грамота не сгодится.

Оттого и зарыл ее Слуга в землю на границе двух Княжеств. И подошел к исполинским истуканам чистым. Знал, что те не дадут пройти со Струпным Мором. Не из страха, нет. В Соленой Земле его колдовства не боятся. Да только и пускать не станут, уважать себя заставляя.

А если все то, что говорил о Копях прадед - правда...

Что ж, ему самому предстоит разглядеть, что правда, а что - ложь.

И Слуга миновал гудящую преграду, отделявшую мир от Соляного Княжества.

Руны загудели, заплясали по стенам. И повели путника вниз - туда, где горели горнила тысяч печей. И Слуга покорно следовал им. Думал. Размышлял. Знал, что ему понадобится подмога, да только как ее заполучить?

Его встретили у подножия лестницы. Провели. Усадили подле девы красной. Да только не провести его что молодостью, что красой. Тот, кто был слышащим, видел: перед ним - создание древнее, сотканное из ворожбы диковинной. И мощью полыхало от нее так, что Путята едва сдерживал силу. А та рвалась наружу, желая стать частью другой, большей.

И Слуга уговаривал силу свою: погоди, не час еще...

- Что привело тебя в Копи? - Спросила она. Очи-льдинки, синие, что само небо, впились Слуге в саму душу. И глаз не отвести, а сил глядеть в них не достает. Страшно. Больно. И отчего бы бояться девы чистой? Уж не оттого, что она - не дева вовсе?

Слуга отогнал от себя дурные мысли:

- Я пришел говорить с Велерадом.

- Говори, - слово-приказ. И отказаться нельзя, Слуга это чувствует явственно. Понимает: та, что сидит перед ним, не потерпит. А оттого и заговаривает. Поначалу несмело, а потом все яростнее, лишая себя последнего шанса воротить все назад. Знает, что Колдунья не простит ему. Понимает, что отнимет жизнь. Да только то, что у него осталось - не жизнь вовсе.

Дева верит. Соглашается со словами. И помочь обещает.

Почему?

Слуга чувствует, что сидящая перед ним не откажется от мощи предложенной. Да и цену упросит за это немалую - жизнь его. И он обещает. Что жизнь свою, что силу дареную.

И тогда дева поднимается. Берет гостя за руку и ведет в белую анфиладу залов, что сменяют друг друга. Залов много, и Путята сбивается со счета.

Воздух кругом них не сгущается, нет. Он все так же чист, как и снаружи. Все так же свеж. Да только...

Нет, то не воздух - то земля давит на него своею мощью, пласт за пластом укрывая незваного гостя все глубже и глубже под землей. И Слуга все больше удивляется: он слыхал, что Соленый Город ушел глубоко под землю, но вот чтобы так...

И, стало быть, не осталось на Земле Лесов ничего, что могло бы сравниться с таким могуществом. Счастье, что существо это древнее - а нынче Путята точно видел, что перед ним не дева- покойно здесь. Молчаливо. И тогда есть надежда.

Дышать под землей становится все труднее.

Путята втягивает воздух раскрытым ртом, а идущая впереди дева усмехается. Скалится от удовольствия, предвкушая дивный дар. Не помогает гостю. Отчего? Может, оттого, что давно забыла, каково это - дышать. А может, ей не терпится откуп свой получить?

Залы заканчиваются. И начинается лестница.

Долгая.

Извитая.

Белая, что и сам Город.

И, когда идущая впереди дева отворачивается, Путята осторожно пробует ее на вкус. Соленая.

Смешок-шипение:

- Не торопись, ты здесь надолго.

И оба они понимают: дева соврала. Путята здесь навсегда. Вот только получилось бы...

Лестница кончается почти внезапно. Резко. И перед Слугой - вода. Такая же белая и соленая, как и все вокруг. Покойная, тихая. И Путяте видится в воде той - дева, а в деве - вода. Едины? Быть может.

- Иди, - слово-приказ.

- А что уговор?

- Уговор в силе, - беловолосая спутница откликается с нежеланием, а с губы капает прозрачная капля. Голодна. И, знать, давно у нее не было такого гостя.

Угощения.

И ей не терпится...

- Я умру?

Дева глядит на него с улыбкой, медлит:

- Умрешь. Не сразу. Я исполню обет. В Соляной Земле чтят слово данное. Твоя сила в обмен на...

- Не говори! - Пугается Путята. - Не говори, она услышит!

- Она? - Дева смеется гулко, и вновь с ее губ капает слюна. - Она здесь не властна!

И Путята внезапно понимает, что дева не лжет. А, значит, его жизнь имеет смысл. И он делает шаг в сторону воды, которая в один миг проглатывает его.

Глава 6.

Тронный Зал был велик. Просторен, бел и светел.

Холоден, как и все Соляной Княжество.

Множество свечей озаряло периметр Зала. Поначалу Дар даже не понял, почему так светло. Да и огни не горели как обычно. Прямо с потолка, посеред Зала, свисал громадный светильник, усыпанный полусотней светочей. Белокаменный. Причудливый. Весь в узорах дивных, в танце рун и цветов, и сердцевиной цветам - предивное пламя. Белое, как и все кругом. Неживое словно бы.

Дар попытался счесть огоньки, только у него ничего не вышло. Не знали в Землях Степи такого дива. В чудесных шатрах Хана полонянки зажигали медные лампы, что стояли по углам, и тогда по коврам расползались тени, пугаясь гарцующего огня. Здесь же десятки свечей пылали ярким пламенем, а то, бело-лунное, с зеленым ободком, плясало поверх голов. И что-то подсказывало Дару: то не только огонь заставляет свечи полыхать, но еще и сила колдовская, что гудит в ушах.

Да только гудит ли? Аль говорить пытается?

Дар прикрыл глаза, вслушавшись в мерное гудение. Если не обращать внимания, гул мог показаться монотонным, но коль вслушаться...

Несколько звуков то и дело повторялись, создавая словно бы звуковое завихрение. И воин ощущал, что петля эта заставляет его пульс биться в унисон, да пробирается под кожу - туда, где рождаются мысли.

Путает их, сплетая меж собой - и вот уже из его истории выходит новая. Похожая на ту, что была раньше, да только все одно другая. Пречудная. В нее легко поверить, коль позабыл о том, что история та не своя - надуманная.

Нет, то мысли не его - чужие. Навязанные. Сплетенные с рунами, что бегут по стенам. С огнем холодным, таящимся меж свечей.

...И снова село горелое. И снова зимний лес с душою беглой...

И та все-таки подбирается к нему, дитяти неразумному. Заглядывает в очи. А у него сил нет отвести свои. Рука холодная тянется к браслету охоронному, что от мамки остался. Щупает запястье, пытаясь ухватиться за нитку пульса. А наузы нет. Не было словно бы никогда.

Тогда юнец поднимает глаза к беленице и видит в очах той зелень белого огня. И она тянет его к себе, впитывает в мертвую плоть. И силы в нем убывает...

Ему потеряться бы, коль не ладонь жены его - горячая, живая. Она сжимает его запястье там, где он пытался ощутить охоронный браслет - и беленица уходит, потеряв над ним власть. А Дар просыпается от дремы, возвращаясь в Зал...

Воин сморщился, прогоняя видение, и глянул по сторонам.

Светильники поменьше украшали периметр стен, отчего свет расползался по всему залу, не оставляя тьме даже дальнего угла. И все снова поет. Тихо, словно бы незаметно...

Вот только теперь Дар слышит голос ворожбы отчетливо.

Воин снова обернулся.

Велерад был богат. Несказанное богатство его приносила торговля белым золотом, что в небольших мешочках доставляли с купеческими обозами в Степь и еще южнее. Соленое. Его, диковинного, не водилось в Степных Землях, оттого и стоило диво немало. И степняки сбирали дары, потому как ни одна темноволосая красавица не поставит перед мужем снедь без трав душистых да соли редкой.

А потому белое золото менялось на желтое, настоящее, и снова груженые обозы в том же весе возвращались к Велераду. И, говорят, глубоко в подземельях Соляного Княжества все блестело светом холодным. Да и как не верить слухам? Не каждый князь позволит себе столько свечей в подземном Княжестве. И не каждый сможет защитить свои владенья так, как защищены Соляные Копи.

Да, Велерад Великий был богат. И с величиной богатства этого могла сравниться только его старость.

Длинные седые космы свисали до самого пояса, украшенного каменьями самоцветными. И в поясе том держался меч знатный. Под густыми бровями, забеленными инеем седины, да нависшими морщинистыми веками тускнели почти выцветшие глаза. Однако и в них, этих глазах старого человека, чувствовалась небывалая мощь. Колдовская, неведомая до того часу ни Дару, ни Яре.

И гудела она так, как гудело пространство вокруг степняков. Словно бы мерно, но, коль вслушаться, то вновь расслышишь завихрения. А вслед за ними и мысли станут меняться. Путаться. Рождать видения дивные.

Воин отмахнулся от морока, словно бы от мухи надоедливой, и опустил свою знахарку на белые плиты пола, не позабыв твердо взглянуть в глаза Князю. Поклонился низко, подавая пример жене:

- Второй сын Хана приветствует тебя, Велерад Великий. Я - Ашан, прозванный Волком в землях Степи. Мои воины пришли с миром к тебе, и, обещаю, не задержатся надолго.

Внимательным взглядом впился Соляной Князь в проклятого воина. А затем, качнув головой в сторону Яры, проскрипел:

- Добро пожаловать, Князь, прозванный сыном Хана. И жене твоей рады в Копях Соляных.

Он протянул руку к ворожее, и воздух вокруг нее чуть всколыхнулся, обдав Ярославу легким теплом.

- Кровный зарок свершился, как и положено. Кровь всегда возьмет свое. Теперь ты носишь его дитя. И проклятие делишь пополам. Знаешь?

Ярослава испуганно взглянула на мужа, и тот за нее спросил:

- Кровный зарок?

Велерад засмеялся:

- Знаю, Князь, что не ведаешь о нем. Да и как знать? Обряд-то старый, рожденный Землей Степи у самых ее истоков, когда младенчиков венчали кровью перед богами старыми. А потому боги помнили о том, что эти двое навсегда обещаны. И кто бы ни сватался, кто бы не любился, а все одно: повенчанные небожителями найдут друг друга...

- Ошибаешься, Велерад, - перебил его Дар, - была у меня жена. Степнячка. Жайной звали...

- Звали да не дозвались, - засмеялся Князь. - И не ведаешь ты, что горе ей принес своей любовью. Да и не любил ты ее вовсе. Вот эту, - Велерад снова кивнул в сторону Яры, - любишь. Хоть и не знаешь пока. А ту сгубил.

Ярослава взглянула на мужа из-под ресниц и ужаснулась тому, как побледнело и застыло его лицо. Доселе спокойный, он мог совладать со своими чувствами, но теперь Яра явно осязала, как проклятие рвется наружу, и сил мужниных не хватит сдержать его.

Она снова осторожно вложила ладошку в руку мужа и легко сжала пальцы. Ярость в Даре тут же схлынула, а Соляной Князь продолжил:

- Ты не держи на меня зла за правду, Ашан. И не зовись так здесь, в Соляных Землях. Не твое это имя, не маткой подаренное. Тебя по-другому кликать надобно. И другими землями править ты должен. Степь приняла тебя, это правда, но мне видно и другое. Тайное. То, о чем даже тебе не ведается. Хочешь, скажу?

В Даре снова стала подниматься волна гнева, что всколыхнула алое марево проклятья, и Яра почти расслышала, как гулко бьется сердце в груди нареченного.

- Пойдем со мной, Князь, - приказал Велерад, поднимаясь с белоснежного трона, - да ворожею свою бери. Многого вам не известно. А боги Соляной Земли любят тайны. Пойдем!

И он углубился в одно из ответвлений Зала, увлекая за собой Дара и Яру.

Под землею пахло морем. И, как бы глубоко ни спускалась Ярослава об руку с мужем, водяной травой да солью пахло все так же явственно, как и в верхних коридорах.

Знахарка давно сняла свой тулуп - здесь, в анфиладе белоснежных залов, не было ветра. И услужливые руки внезапно появившегося слуги тут же подхватили меховую шубу.

- Не бойся, ворожея, - голос Велерада звучал так явственно, что казалось, будто бы не Дар - он идет подле нее, - твое дитя тут в безопасности. Отдохни. Впереди вас ждет дорога, а там люди будут не столь великодушны, как в Копях Соляных.

Ярослава благодарила Велерада, но в душе все равно испытывала настороженность. Почему? И сама не знала. Только боялась ворожея этой вот гудящей ворожбы да живых знаков-рун, что ползут за ними по стенам, словно бы тараканы. И повелителя Копей она боялась. Чуяла в нем то, что ей, ворожее молодой, неподвластно.

И, словно бы понимая ее мысли, Велерад ухмылялся довольно, отчего еще меньше походил на человека, которых знахарка привыкла видеть среди Земли Лесов.

А коридоры сменились небольшими залами, стены которых были выложены белесоватым деревом. Соленым, как и все кругом. И таким же мертвым. Холодным.

Из очередного закутка на Яру внезапно полыхнуло горячим воздухом.

- Не пугайся, ворожея, - снова произнес Велерад, удерживая руку Дара, что сжалась в тугой науз. - Это одно из горнил печей. Здесь их много. Густая сеть, что пронзает Копи во всех направлениях. Они - жизнь, тепло, свет. Погаснут печи - и Копи умрут.

Но Яра не поверила.

Нет, воздух был горяч, как и положено в печах. Вот только огонь... все такой же холодный, как и средь свечей.

Да и Копи... умрут ли? Ворожея, что проснулась в Ярославе, словно бы чуяла: Копи живые. Нет, не так, как люди. Но они живы той жизнью, что поддерживает холодное пламя в горниле печей. Той жизнью, что заставляет руны бежать по сводам соленых залов и говорить с нею, шептать...

Нашептывать дурное, показывать будущее, которому - Яре верилось - не суждено сбыться.

Знахарка замешкалась всего на миг - и вот перед нею раскрылось другое грядущее. Не то, что раньше...

Стоит она, Яра посеред высоких хором. Камнем белым узорчатым выложенных. Да и камень тот диковинный, расписной. Тут и птицы с хвостами распушенными, резными. И звери чудокаватые - не то медведи, не то волки. Тут и травы особые...

Колера все синие да красные. Золотые даже имеются.

И понимает Яра, что очутилась она в покоях, о которых раньше и не ведала. А тут и под ручки ее подхватили и ведут, ведут, ведут...

И оказывается она не в палате каменной, но в другой - не менее пригожей. Вот только не стены в ней диковинны - земля. Пол каменный небом узорным расписан. А посеред неба того огоньки зажигаются. И тоже - разноколерные, цветастые. И один серед них - золотой, что при появлении Яры распаляется, встряхиваясь, и горит с новой силой.

А рядом с нею оказывается девица, прекрасней которой Яра не видала. Вот только глаза выдают в ней то, что Ярослава уже чует безошибочно - смерть. И плоть ее, живая словно бы, мертва. И душа прогнила давно...

Чаровница хватает воздух кругом ворожеи в стальное кольцо. Хватает и... Яра не может дышать.

Задыхается что во сне волшебном, что наяву.

И просыпается от крика мужа. От ярости, что бушует в венах его. И вокруг них - люди, люди...

Все напуганы. А потом гомон стихает. И рядом оказывается Велерад, на которого у Дара - ее Дара - снова поднимается жаркая волна злости. И она, ворожея, не в силах ее затушить, потому как ей впервые становится страшно. За себя и нареченного. За дитя нерожденное.

Она лишь острее чует силу. Ворожбу морскую. Соленую, древнюю.

Коварную, что само море, породившее Копи. И такую же непредсказуемую, непокорную.

Управляет ею Велерад? Иль она - им?

- Успокойся, Князь, - голос Велерада тверд, словно бы соляной слепок, - я не желал ей вреда. Это все ворожба, что идет за вами следом. Дотягивается она до ворожеи твоей. А за нею - видения.

Велерад протянул Яре ладонь, но Дар вмиг откинул ее. Сам поднял свою ворожею на руки:

- Мы не задержимся надолго, Соляной Князь. Беседа к тебе есть. Как закончим, так и уйдем сразу. А пока...

- А пока, - продолжил Велерад, - в Трапезной накрыты столы с яствами заморскими. - Он вперился в знахарку внимательным взглядом, словно бы оценивая ту, а затем закончил: - Твоей ворожее покой нужен. Отнесешь ее в палаты, а там и мы с тобой поговорим.

И он прошел в глубокий коридор, знаком приглашая Дара шествовать за ним.

Степняк осторожно ступил следом. Все нутро степняка бушевало оттого, что он вынужден был оставаться в Копях на ночь, но воин понимал: коль Велерад не поможет ему отыскать дорогу к брату, он навсегда потеряет надежду.

Коридор, такой глубокий и длинный, закончился, едва Дар успел на него ступить. Вереница ниш, соляные столпы, уходящие под самый кров, - все это было, и всего не стало вмиг. А перед ними заискрилась трапезная.

У дальней стены, в озарении белого пламени, покоился трон. Искристо-белый, словно бы выделанный из кристалла драгоценного. И отблески от него - радужные, разноколерные, скакали живыми пятнами по столам, что были расставлены наокол.

Скатерти белые, кружевные. Тончайшие.

Степнячки бы такой холстине обрадовались, да стали бы на себе носить, красуясь перед мужьями, а тут - столы укрывать.

И люди вокруг все в белом. Челядь снова же. Стольники, что покрывали столы яствами. И на всех - ткань дорогая, алтынная.

И все под стать этой холстине - бледные, полупрозрачные словно бы. Едва живые. Дар мог бы поклясться, что видел, как пульсирует в них кровь. Вот только и ей не хватало колеру, жизни.

А степняки, что пришли с Даром, были смуглы. Грязны словно бы. Неподходящи ко всей этой снежной чистоте. Вызывающе живы.

Велерад занял трон, и тут же перед ним поставили широкие столы, укрытые скатертями. А на скатертях тех появились кушанья.

Дара с Ярославой усадили тут же, подле Великого Князя - по правую руку. По левую руку того почивала девка молодая. Холеная, с такой же прозрачной кожей, как и у всех здесь, тонким станом, укрытым легчайшей тканью. Волосы ее, белоснежные, были прибраны под кокошник дивный, каменьями синими украшенный, и с него, кокошника этого, к холодным плитам спускалась тончайшая фата.

- Дочь моя единственная, Радислава, - проговорил Князь, следя взглядом за очами степняка. - Аль не знал ты, что есть у меня такая?

- Не знал, - откликнулся Дар и отвел взгляд. И хотелось ему вновь взглянуть на девку, да боялся он Велерада. А та все сидела, понурив голову да не поднимая глаз. Скромна, чиста, как и подобает наследной Княжне.

Движения рук легки, и сами те руки не руки словно бы - легкие птички. Порхают. Дразнят изгибами нежными, едва проглядывающими по-за тонкую ткань. Пальцы с перстнями. Изящными, подобными цветкам синим, в лед закованным.

И ладонь, словно бы невзначай, касается фаты у лица. Черты его - дивны. Прекрасны, тонки. Словно бы вырезаны изо льда. Свежи.

Очи - что бездонные омуты - сини, огромны. Завораживают взглядом одним. И взгляд тот опускается к губам по скулам резным. А губы розовы, в меру пухлы. И... нетронуты.

Дар задумался о дочери Князя. На вид той не больше четырнадцати зим. Не молода - юна даже. А вот чутье степняка зудело. Обратное ему казалось. Мощь чуялась в этом тонком тельце, да как разглядывать станешь дочь самого Властителя Соляного?

Степнякам накрыли столы в Зале, подле других вельмож.

И началась круговерть блюд.

Первыми стольники несли печенных лебедей. Белоснежных, с тонкими изогнутыми шеями. И подавали на широких блюдах - обязательно в паре.

За лебедями стол украсили кулебяки с расстегаями, мясными дасырными пирогами. Подле Дара оставили курник, пирожки же, оладьи даблинчики тонкие сразными начинками поднесли к Ярославе.

Дар бросил скорый взгляд на Радиславу. Та пригубила меду черемухового душистого да отщипнула запеченного карася. Ни верченые почки, ни баранина на вертеле, ни зайцы в лапше не привлекли внимания Княжевны. Да и рыбу она отставила, едва угостившись.

А перед степняком поставили перепелов в чесночной подливке да жаворонков в шафране.

- Угощайся, Князь, - приглашал его Велерад, - перепела особенно хороши, когда после трапезы вечерней молодую супругу к ложу ведешь.

Он хитро сощурил глаза и усмехнулся своим словам, но Дар не почувствовал от них тепла. Как и от еды. И подавалась она горячей да ароматной. Дразнила. А удовольствия не вызывала. Словно бы ненастоящею была.

Дар сжал ладошку Яры, понимая, что та тоже не ест. Лишь кусочек того да другого в рот положила. Значит, и ворожея его чует неладное. А потому выбираться скорее надобно из Копей Соляных.

А перед гостями танцоры вышли. В шапках расписных, лоскутами шитых, да костюмах развеселых. И скачут они, резвятся, смехом трапезную заполняя, а на душе у гостей - досада. И чем дальше вечер идет, тем сильнее Дару хочется уйти от танцоров этих да двора соляного к своей ворожее. К ее теплу родному. Укрыться. Заснуть.

- Ты устал, Князь, - проговорил Велерад. - Да и ворожея твоя измоталась за дни в походе. Дитя силы тянет, в рост пошло. Ей бы отдохнуть...

И Соляной Князь махнул рукой, чтоб стольники тут же прибрали блюда.

- Радислава, ты проводи гостью в палаты ее. А мы еще останемся с воином. У него ко мне вопросы имеются.

И он махнул дочке рукой.

Княжевна поднялась неспешно. Поклонилась низко Велераду, Дару, да протянула тонкую руку ворожее:

- Пошли, Ярослава.

И снова глаза в пол, снова учтивый наклон головы. И лица почти не видать. Глаза вот сокрыты.

Ярослава взглянула на мужа. Не хотелось ей покидать нареченного да идти одной с дочкой Князя, вот только могла ли она высказать сомнения в его решении?

Оттого и пошла покорно, и Дар долго глядел ей вслед, потому как сердце его гулко стучало в груди - неспокойно было воину.

- Ты не думай, ворожею твою не обидят. Радислава жизнью своей за нее отвечает. И, коль я наказал встретить вас с почестями, в Соляных Копях приказа не ослушаются. Не беспокойся о жене, Князь. Не думай. Пойдем лучше со мной, пока весь двор тут. Ты многое должен узнать...

И Велерад поднялся с места, увлекая за собою Дара.

***

Степной Хан сидел на паласах разноколерных.

Вокруг него - верные воины, для которых жизнь Хана важнее собственной. Рядом - родовитые степнячки, все до одной - жены.

Айнур подает кумыс сладкий в высоком кумгане. И сосуд тот золотом изрезан, да лалами багровыми раскрашен. Кумган стоит дороже жены младшей, и она это знает. Оттого и дрожат руки перед статным воином...

Жена младшая юна - Хан взял ее из дома, когда той едва исполнилось четырнадцать оборотов солнца. Уговорил отца, что, дескать, к самому Правителю в Шатер высокий дева войдет, оттого и ждать больше нельзя. Старик и противился, а вот уступил...

Девка была хороша. Не груба, как ее старая мать, что привела в Степь десяток дев пригожих. Не полна. Тонка, темноволоса. И ликом резна, точена...

Брови вразлет, губы алые. Румянцем вишневым щеки подкрашены.

Красота дивная распаляла в Аслане огонь мгновенно. Ночь за ночью. И не оставалось у девки молодой ни одной для себя...

Айнур Хан взял в жены оборотом луны раньше. И приданное за нее выплачено, что не только в дом к самому Аслану, а к богу подземному не стыдно войти. Да только старый Хан суров. Глядит на девку взором твердым, да подгоняет:

- Не пришла ль пора бескровной луны?

И Айнур, отводя взгляд, отмалчивается. А у самой - слеза в уголке глаз. Она смахнет ее украдкой, когда убедится в том, что муж ее не видит того...

Зухра потчует Хана сладкими коричневыми плодами, что везут с самих Земель Полумесяца. Там жарко, и сочные финики зреют быстро. А уж довезти их до Степи - дело купцов. Те, кстати, получают по мешку алтынов за любимую сласть Аслана-хана.

Степнячка в доме Хана третий оборот солнца, или, как говорят на Земле Лесов, третью зиму. И уже дважды понесла. Все девочки. А Хан желает видеть сына. Вот Элбарс у него Тигром зовется, а остальные...

Зухра полна, круглолица. Она и поначалу была округла, а уж как понесла...

Аслан-хан глядит на жену вторую с теплотой, с любовью. Хороша она, пригожа. И тело мягкое, что тесто старой Айши. И пахнет-то от нее всегда хорошо, приятно, отчего Хан вновь подумывает о дочке...

Вот только дочерей у него не счесть. Имена-картинки, цветами весенними рассыпавшиеся по Шатровому Городу. И кровь в них гудит ханова, да только душит Аслана глухая обида.

Суров он и могуч. А сына лишь одного в мир пустил. Другого прикормил за спасение Элбарса. И вот больше - никак.

Даже Лейла не одарила его сыновьями, хоть отец ее на сговоринах и божился, дескать, будет у Хана не один сын, а целая армия. И что с того? Сыновья рождались. Только мертвыми. В разный срок. И теперь уж его Лейла была совсем иссохшейся. От обиды ль, от горя немого. А может, оттого, что несла дитя в утробе каждый оборот солнца.

Нет, Хан не щадил своих жен. Да и что с того? Знали, куда шли. Как и знали, что принести ему дитя - единственная задача. И что не справлялись с нею, то их вина...

Хан снова вспомнил Элбарса. Сын-Тигр. Достойное продолжение, гордость степняка. Да только в походе он, а как сгинет...

Аслан с трудом отогнал от себя ужасные видения.

Элбарс - его гордость, и сила в нем немерянная. А, значит, вернется с Лесной Земли целым и невредимым. С дарами отцу дорогому. И сядет подле него, перенимая науку древнюю Степью править.

Его сын...

- Хан, - Саида, самая старшая из жен, мать Тигра, низко склонилась к самому уху мужа. И ведь знала, плутовка, что уж в нем не пробудить пылких чувств, а все за свое... Тут и там касалась, словно бы ненароком, руки мужниной, стлалась перед ним, подобно паласу драгоценному. А он прогонял. Да и кто захочет ту, что почти два десятка зим поруч? - Там послание. От Элбарса.

Саида прежде была хороша. Пожалуй, прекраснее других. Оттого-то и влюбился в нее Аслан по молодости, по крови горячей. Оттого и позвал в Шатер высокий женою первой, главной. И пока она была хороша, не брал других. Сына лелеял, да заботой деву любимую окружал.

Вот только время идет. Не щадит оно ни красу девичью, ни стать мужскую. Все отбирает у людей понемногу, чтоб не озлобились они враз, не взбеленились.

И у Саиды оно отняло что красу юную, что фигуру статную. А как Элбарс, сын любимый, в первую силу вошел, так и пригласил в свой Шатер Хан вторую жену. Думал, обидится Саида, кричать да голосить станет. А она - нет. Мудра.

Глядит хитрыми глазами, в которых огонь скачет. И, верно, ждет награды: знать, сын благую весть отцу-повелителю шлет. И знать бы ей...

- Подай, - соглашается Хан, и с довольной улыбкой на губах раскрывает свиток из волчьей кожи выделанный, а девы с воинами с восторгом ждут вестей благих.

Только лицо Хана смурнеет, и ноздри раздуваются подобно дикому зверю. Глаза кровью наливаются, и Саида поздно разумеет: беда.

Волосы старой степнячки тугим наузом захлестываются на руке повелителя, и Хан рычит в ухо: гляди. Саида молча исполняет приказ, все еще не понимая, что случилось, но ее лик все более бел. А когда послание выпадает из рук ее, Айнур, младшая из жен, читает краем глаза:

"Элбарс-хан, ныне властитель Белограда, зовет этот город своим. Защищать его станет от набегов степняка. Кровью своей и войска верного".

И тогда крики Хана о сборе войска становятся ей понятными. И лагерь, что стоял спокойно по пути из Степи в Земли Лесов, срывается с места.

Глава 7.

Заринка не помнила, что было после. Это Крайя ей говорила. Тихо, по-матерински гладя девке волосы, словно бы баюкала малечу свою. Вот только песня выходила дурною. Гадкою.

- Значит, в селе сказали, будто бы ведьмы мы?

- Сказали, - вздохнула Крайя, - только ты не думай об этом. Это что? Враки, да и только. Матка твоя с батькой не поверят, Свят не поверит. А что тебе еще надобно? - Старая знахарка не стала говорить девке, как в живом кругу обнажили ладонь Заринки, на которой чертовой меткой чернильное пятно расползлось.

Не упомянула она и того, как отшатнулись от них те, которых знали годами. Не обмолвилась ни словом, как девка молодая, розум потерявши, разревелась от горя и обиды, а потом и вовсе - чувств лишилась. Как Свят отбивал их от злого слова да дубинки. И как снова утянули их в избу голикову - на сей раз с позором да криками.

- А люди что? Что односельчане? - Не унималась Заринка. Она, поначалу сдерживавшая слезы, теперь зарыдала и обиженно размазала соленую воду по лицу, отчего курносый носик раскраснелся, а сама она стала больше походить на дитя, чем на девку взрослую.

- Что они? Мора боятся, барина вот тоже. С самого Камнеграда, говорят, приехал. По всему Княжеству прошел. Стало быть, и других увозили той же дорогою.

- А что другие? Ведьмы или такие ж, как и мы? - Заринка все не унималась, пытаясь хоть как-то отвлечься от своей беды.

- Вот же ж дура! Как есть дурная девка! - Ругнулась Крайя. - Ну, какие ведьмы? Весь люд простой, как и мы обе. Одно вот только: не свезлось ему. Как и в тебе, пробудилась сила древняя, да выход нашла. И тут барин твой легок на помине, дар разыскивая. Знать, не для благого дела ему столько мощи живой надобно.

- А для чего ж тогда? - Зара вскочила на ноги и взволнованно вгляделась в лицо Крайи: - И что станет с людьми, которым сила наша, внезапно пробудившаяся, была дарена?

- С людьми по-всякому будет. Вновь в ком пробудится дар, даст божиня. Знать, не покинет Матка-пряха детей своих. А на что мощь, обретенная колдуном, пойдет, того мне знать не велено.

Зара снова опустилась на колени перед знахаркой, как дверь резко распахнулась, впустив в и без того стылую избу студеного воздуха:

- Выходите! - Грозный приказ прогремел рвано, гулко, отчего и Зара, и Крайя встрепенулись. А в избе еще горше заходили половицы, потревоженные незванным гостем, да протяжнее заскрипели старые щели.

Девка снова принялась хныкать, да только Крайя не позволила ей этого:

- Не вой! - Обругала она ту на ухо и подкрепила ругань болезненным тычком под ребра. - Ишь, чего! Вздумаешь выть да слабость казать - так сразу отдавай силу ведьмаку. Иль терпи, пока терпится. Моя Ярка нутром мощным была!

Старая знахарка и сама поморщилась, говоря это все девке молодой. Понимала ведь, как обидит дуреху. Да вот только и выбора-то у них не оставалось. Коль сам Ворожебник миловал их визитом, то, видать, дело важное вершится. А посему и испортить его слезами бабьими нельзя.

Зара мгновенно остановилась. Глянула только обиженно на Крайю, да собралась вся. Лицом окаменела. И запахнулась плотнее в тулуп, через порог избы переступая.

И вокруг нее ветер взвыл, подхватил что слезы, не пролитые, на подол, что дыханье теплое. Да и унес подальше от этого места.

Зара почти не видала, куда волочат ее руки сильные, да и не противилась она силе людской. Значит, Яра сильнее нее будет? Значит, снова ей в укор ставят, что-де хуже она молодой знахарки?

И Зарина выше подняла голову, позволяя усадить себя в низкую повозку, стены которой были выполнены прутьями железными, что в клеть слагались.

Уже позже, трясясь посеред повозки наравне со старой знахаркой, она слушала выкрикиваемые в спину проклятья людей, подле которых прошло ее детство. Вот дядька Тихомир, что жил всего через одну избу от них. Его широкое лицо всегда улыбалось, когда видел он Зару. И пуховые усы расползались в улыбке той от уха до уха. Да и дружили они семьями, что тут таить. Помнится, шутил как-то Тихон, что сына на Зарке оженит. А теперь вот...

Проклятье выплевывает, словно бы ведьма она, да знаком себя святым озаряет - знать, в защиту от нее, проклятой. А она что? Все та же Заринка, что и прежде. Не поменялось-то в ней ничего.

А тетка-то Люда что? Эта тоже всегда казалась своею. Казалась, знать, только. Поди ж ты, многое людям кажется...

В спину Заре полетел увесистый снежный слепок - то, видно, дети баловались, обрадованные вседозволенностью старших. И боли-то с того снежка ни на грош. Помнится, купеческая дочка любила забавляться со снегом, особенно, когда первый он, когда в радость. И, коль в спину прилетал увесистый ком, не обижалась. Да только теперь вот...

Зарина едва подавила жгучую слезу, готовую сорваться с ресниц. И почувствовала, как тяжелая рука знахарки опустилась на ее ладонь:

- Не горюй, дитя, по дуру то они. Не подумав. Люди вообще дурные по природе своей. Один бросил проклятье - и все за ним, не понимая, что шлют его не только обидчику - самому себе. Да разве ж задумаются над тем, когда злоба душу травит? - Крайя тяжко вздохнула. - Так все Ярка жила. Боялась головы высоко поднять. Озиралась наокол. И в чем повинна была девка?

Знахарка замолчала, а Заре впервые подумалось: и взаправду, чем? Не она ж себя по-за шлюбом родила. Не она порушила святые заветы о чистоте девки. Тогда за что?

И хоть девке по-прежнему было тяжко думать про Ярославу, но впервые всколыхнулось в ее душе... разумение?

Всколыхнулось громким раскатом - да и озарило Зарину: ни за что она молодую знахарку не любила. Не виновна та ни в грехах мамки, ни в любви Свята. Да и грех ли - родить дитя? Не больший грех был бы отнести его к старой знахарке, да выплюнуть комком кровавым, а потом под венец пойти, словно бы и не случилось ничего?

И Заринка устыдилась. Мыслям дурным, что жили в ней до этого. А еще больше тому, что осознание дурноты своей пришло лишь тогда, когда и ее - невинную - проклинать стали.

Слышащая уткнулась лбом в теплый тулуп старой знахарки и - впервые за долгое время заточения - позволила себе уснуть.

***

С тех пор, как колеса под ней заскрипели, Зара насчитала несколько годин.

Она все терла ладони о меховой тулуп, пытаясь очистить их, словно бы черная метка, что расползлась по ладони живым чернильным пятном, могла уйти.

Пальцы вот покрылись кровавыми мозолями, а там Зарка почуяла, как старая Крайя легонько касается свежих ран и тихим нашептом говорит:

- Успокойся, Зарина. Да слабости своей не показывай. Помни, что барин за тобой следит, - и она отвернулась от девки, словно бы сказала той сущую глупость.

А Заринка и взаправду обернулась исподтишка на барина. Уперлась взором во внимательные очи того, да отвернулась как ошпаренная. Знать, старая знахарка права была.

И Зара втянула голову, потому как путь их, пролегавший сквозь Пыльный Тракт, лежал мимо знакомых деревень. И, коль раньше девка езжала по дороге той барынею - в санях дорогих, батьковых, да в тулупчике легком, лисьем, то нынче везли ее с проклятьями.

И за что?

Слезы снова навернулись на глаза, только Заринка запретила себе плакать. Уж как и впрям барин за нею следит, то не станет она радовать его слезами своими.

А меж тем они приближались к Камнеграду. Вот уж и стены его - высокие, каменные, поросшие седым мхом, виднелись неподалеку. И гомон людской долетал да обоза...

Заринка поежилась.

Впервые девка ехала в Град Каменный. Да кем? Полонянкой! На родной земле, не имея за душой вины...

И ведь просилась она у тятьки, чтоб взял с собою в Град Престольный, а он все отмахивался: "Мол, увидишь еще, чего тут". Увидела. Только не о том ей мечталось...

Шептуха поежилась, потому как от ворот потянуло гнилью. Явственно, отчетливо. Словно бы Град Каменный, да все, что было в нем, выгнило заживо. И тугой науз, что крутит утробу, подтверждает: место то недоброе. Да только может ли она нарушить оковы? Верно, не может. Вот и барин, усмехаясь, глядит на нее. Знает помыслы, что живут в душе молодой.

Широкий мост, отделяющий Камнеград от окружных земель, простирался надо рвом. И даже в эту пору, когда Земля Лесов сковывалась льдом, вода во рве стояла нетронутой. Что морозом, что травой тинною. Чиста, что в озерах дивных. И сквозь нее, защитницы города, проглядывают острые колья, что по дну расставлены. И коль обоз не справится, накренится... Зара закрыла глаза, приказав себе не думать о дурном.

А меж тем Город Каменный открывал ворота. Тяжелые, дубовые, широкими железными латами укрытые. С увесистым засовом, ключами отпираемым. Да мощной герсой, что нехотя ползет, лишая Камнеград последней защиты.

И воротники спешат к барину, что даже глазом не ведет, остается на месте.

Слышно:

- Добре вечера, барин! Как дорога? Небось, притомились...

И поклон глубокий - его даже Заре заметно. Заметно и другое: как воротники боятся барина, как стараются, поклонами земными путь его устлав, поскорее вновь взобраться на бойницы, да опустить герсу за закрытыми воротами. Выдохнуть ошалело. И поблагодарить божиню, что нынче-то барин в добром расположении духа.

А далее - заулок мелкий, что по самому краю Города Каменного идет. И вонь здесь стоит, несмотря на стужу лютую. Брезгливо. Народ оборванный, полудикий. Тощий, голодный.

Да только никто к обозу руки за монетой не тянет - видать, не впервой им приезд барина того. Значится, дурно это все.

И внезапно путь полонян заканчивается у небольшой харчевни, над которой висит огромный деревянный ключ. Резной, с диковинным орнаментом. И чуется Заре от той харчевни и ключа ее сила дивная. Словно бы хочешь ступить ногою на порог, а тебе не дают. Удерживают.

Заринка пугается, да только страх от места сменяется другим - едким, ядовитым. Потому как здесь, у мощной силовой заслоны, с повозки снимают их с Крайей разом, вот только ту уводят внутрь, а ее, девку молодую, барин усаживает в другие сани - богатые, с орнаментом колеровым, золотом посыпанным. И в санях тех запряжена тройка белых жеребцов. Бубенцами украшенная серебряными.

И звон веселый от тех бубенцов идет...

Заринка помнит только то, что рот ее открылся для крика. Но крика девка не помнит. Как и ничего вокруг - дороги, изб, людей, - ничего. Только руку барскую, мелькнувшую перед глазами, да полог темный, тяжелым покрывалом укрывший усталый разум.

Сколько годин проходит с того часа, Заринка не знает. Не разумеет. Понимает только, что в Камнеград их привозили в сумерках, а проснулась она среди беленых стен добротных, забеленных утренним солнцем, отблескивавшим от хрустального снега.

Зара резко села. Огляделась кругом.

Ложе, на котором она провела ночь, было широким - не чета тем лавкам, что стояли в батькиной избе. Да, в Светломесте таких опочивален не видать!

Покои, что окружили шептуху тишиной, были белы как снег. Широки. Просторны.

Богаты.

Украшены что росписью стен разноколерной, что шкурами драгоценными, разложенными по ложу да по сундукам, коих в покоях было ровно два. Да в дальнем углу стояло зеркало - Заринка сразу поняла, что это - оно. Слыхала девка про такие диковинки, да только глазом не видала - уж больно дорогими были. А тут зеркало серед деревянной оправы. И перед ним - две лавки. Одна повыше, стольная, значится. С банками резными, стеклянными. Другая - пониже, сидельная.

Заринка в удивлении подошла к стольной лавке и дотянулась до одной из склянок, похожей на хрустальную слезу.

Непростая, чудесная. Резная. С хрустальной пробкой поверху, приоткрыв которую девка ощутила нежный цветочный аромат. Вода душистая. Да только и таких Зарина не видала.

У нее ж все вода от Яры была, а та - на травах сельских настоянная. На цветах полевых. И пахла она приятно, да разве ж сравнится с этою?

Вторая склянка пахла сладко. Фруктами словно бы солнечными. Южными.

Третья - терпко. По-пряному.

На четвертой Заринка чихнула. Все ж таки непривычными были для нее те запахи, чудными...

А подле банок стояла шкатулка высокая. Купцова дочка знала, что чужое трогать нельзя. Да только и она барину чужая.

Девка осторожно приподняла разукрашенную цветами редкими крышку и ахнула от удивления: под ней, крышкой этой, покоились драгоценные бусы: что перловые, что золотыми ягодами рассыпанные. Серьги с каменьями алыми, лалами прозванными. Да самоцветные запястья. И столько всего - глазом не счесть.

- Нравится? - Барин стоял у входа. И дверь отпер тихо так, что она, Заринка, даже не почуяла. А оттого и стыдливо руку одернула, румянцем алым покрываясь.

И вспомнилось ей, что про наряд ее деревенский, все больше в покоях богатых простым глядящийся, что про косу нечесаную, светлой соломой в разные стороны торчащую.

И Заринка не подняла головы на барина, не ответила ему словом лишним.

А он меж тем улыбнулся в усы:

- Не стыдись, слышащая, ни платья своего, ни волос нечесаных, - он сделал навстречу Заре несколько осторожных шагов, словно бы пробуя расстояние на вкус. Будто бы понимал, чего ждать от девки молодой. - Не бойся. Я кликну баб крепостных, мамок-нянек, и они вмиг причешут-оденут тебя, барыней молодой сделав. А там и накормят что кулебяками сытными, что куличами сдобными. Ты только...

Он сделал еще один осторожный шаг в сторону шептухи, и Заринка от ужаса съежилась, попятилась спиною к лавке стольной. Зацепила подолом платья склянку с водой душистой, да и опрокинула ту.

Склянка с обиженным звоном хрустнула у самого пола, да разлетелась на осколки тонкие. А Заринка, не выдержав больше страха перед барином, разревелась. Бросилась собирать куски хрусталя тончайшего, поранив ладонь.

Боль опалила.

Умерила на время что страх, что смущение. И Заринка удивленно взглянула на руку, на которой по-прежнему колыхалась Черная Метка. А она уж и позабыла про нее.

Горько ей стало, обидно. Да только тут подскочил к ней барин знатный, встав перед девкой простой на колени и заговорил тихо, шепотом:

- Не бойся, не плачь. То ж просто кровь. Осколок. Я исцелю тебя. Гляди! - Он провел ладонью над рукой девки, и боль утихла, а рана алая затянулась, розовым рубцом покрывшись. А спустя минуту и ее, полоски нежно-розовой не стало. Словно бы и не ранилась никогда Заринка.

И метка исчезла. Вот только что колыхалась серед резных кожных линий - а тепериче и нету ее. Девка с недоумением вгляделась в руку свою.

Что это? Ворожба? И что за сила может так скоро целить?

Она подняла глаза к барину и отшатнулась: в глазах напротив ей привиделось волнение. Нетерпение, смешанное с желанием. Диким, как и сила, что теплилась внутри.

И все это - что сила, что жажда - искало выхода.

Заринка зажмурилась от ужаса.

А барин отшатнулся от девки молодой. Все видел: и страх девичий, и смущение первое. Да только в той, прошлой жизни, которая еще до Зарины, после даров драгоценных сменялись чувства эти другими, привычными ему. И девки дворовые охотно шли за ним что в покои каменные, что на простой сенник. Куда б ни позвал. А тут эта...

Страхом да брезгливостью от нее тянет. И желание в нем оттого разгорается только сильнее, да только не станешь ведь брать девку против воли. Потому как утолить голод можно, а вот насытиться - никак.

Досадно это. И потехи от того - на миг. А ему другого надобно.

Желания ее. Страсти жгучей, порыва душевного. Теплоты да ласки. По-другому - никак.

И Ворожебник уходит, кликнув перед тем крепостных да приказав служить им верно барыне молодой.

***

Свят метался по избе, что загнанный зверь.

Нынче на Головной Площади объявили, что Зара да Крайя - ведьмы, стало быть, чертовыми метками заклейменные. Вытянули что бабу старую, что девку молодую, в круг живой, из людей гудящих справленный. Да и показали чернильные пятна - у одной на ладони, у другой на плече.

И люди загудели пуще прежнего. Поклоны стали в землю бить, да молить о пощаде.

Про Знамение заговорили. И вспомнили далекую ночь, когда зарницы полыхали зимой. Про Крайю кто-то прокричал. Заговорили, что коль тогда сожгли бы ведьму старую, так и не появилось бы других, ею отмеченных. Да припомнили, что дочка купеческая родилась у нее на руках.

А вот про то, что и все село, что прежде Зары, что опосля нее, рождалось руками старой знахарки, забыли.

Помнится-то не все. И любая благодарность людская век свой имеет...

Кто-то даже канем кинуть силен был. Хорошо, что не угодил в них, так бы Свят и не сдержался.

И так вот в ссор ввязался, отбивать полез. Жалеет? Ничуть. Ни одного синца не жалко ему за подругу давнюю да бабку почтенную. Коль мог бы, так и отбил их у толпы. Да только что толпа? Она погудит и забудет, а вот в Камнеграде, откудова барин послан был, помнить умеют...

Про Камнеград Свят слышал вполуха, мысли рваные собирая в лоскутное одеяло. Понял только, что там - в Стольном Граде - баб судить станут. Стало быть, по законам верховным, написанным боярами да Князем самим, на заветах богов основанных. Да только верно ли осудят?

С тех пор, как Зарину с Крайей увезли в клети, Свят не верил боярам. Не ждал суда праведного. А, знать, и не оставалось ему ничего, окромя того, чтоб самому в Камнеград ехать. Да коль не оправдают баб, спасать их. Что станет делать, Свят пока не знал. Там определится. В конце концов, по-за границами Камнеграда да Белограда лежат Пограничные Земли. В них пойдут, лишь бы живы остались...

Вот и как распустили село по делам, кинулся Свят в избу батькову. Собирался скоро, беря в дорогу только самое нужное. И как готово все было, присел у ног Литомира:

- Благослови, - Литомир был еще слаб, но на лавке уже сидел. И руку сына держал крепко, желая остановить того: - благослови, батька. Не оставлю я Зару в беде, да и Крайя своя. Ярослава не простит мне, коль случится чего с бабкой ее. Не было у них тех меток чернильных, что барин Камнеграда показал. И не верю я в ведьмовство. Аль не знаешь ты? Крайя век жила в селе, век лечила людей. Малеч проводила из утроб на руки матерей. А нынче что? В конце века своего зло решила чинить? Не верю я, батька, слову барскому. И в обиду их не дам.

- Стало быть, и сам не вернешься, - с горечью проговорил Литомир. И поднял руку, призывая Свята дослушать: - Не верю и я барину из Камнеграда, да только что с того? Даже коль суд не признает в них ведьм, в селе им все одно жизни не будет. Мор выкосит к тому моменту немало селян, и виновных все одно станут искать. А тут и думать лишне не надо. Старая знахарка, что пошла против храмовника - отродье, не иначе. Да дочка купца, что богаче других в округе. Коль костер не запылает на площади Камнеграда, его разведут здесь, в Светломесте. Тебе не спасти их, Свят. Сам только голову сложишь за правду свою. И оплакивать горе будут три избы заместо двух... А тут еще и война. Молодцев нынче все меньше - пылают те на лавках от Мора Струпного. И сборы объявлены. А потому тут же тебя искать станут.

Литомир устало оперся на стену и стер холодный пот со лба:

- На кого оставишь нас с маткой? У нас же окромя тебя - ни кровинки.

- Нежег...

- Нежег барином рожден. И, стало быть, скоро время ему покинуть нас.

- Не покинет, отец, - Свят крепко сжал руку отца, прощаясь с ним. - Вы его вырастили. Вы!

И Свят резко поднялся на ноги, чтобы склонить голову перед отцом:

- Благослови, батька.

И холодные пальцы коснулись горячего лба.

Веселина завыла в голос. Она понимала, что сына ей не остановить. Да и не хотела она его усмирять. Иначе как? Они ж воспитали его таким, и коль отрекся бы он от слов своих, как глядела бы она в глаза людям? Да только все равно болело сердце материнское, отпуская кровинку родную в путь дальний.

- Что делать станешь? - Сквозь слезы спросила она. - У тебя одного сил не хватит вызволить Зару с Крайей. Для них уж и клетку сбили, и обоз со стражей снарядили. И помочь тебе некому. Не станет ни один хлопец с села пособствовать тебе ведьму вызволять. А тогда, стало быть, ты - один. И силы - на исходе. Разве что на удачу надеяться...

- Не горюй, матка, - успокаивал ее Свят, - придумаю чего-нибудь. В конце концов, удачу научусь кликать, раз никак без нее.

Свят поднялся на ноги и накинул теплый тулуп на плечи, взвалил за спину мешок с нехитрой кладью:

- Пора мне. Не за горами вечер, а мне дорогу держать за много верст. Через лес пойду - так скорее будет. Как доберусь в Камнеград, весточку пришлю. Не горюйте, не пропаду. Вы ж меня вырастили.

И, уже дойдя до лавки Нежега, опустился перед мальцом на колено:

- Не забывай, маленький барин, где вырос. И, стало быть, семьи у тебя нынче две. И матки с батьком - тоже. Оберегай их. Опорой будь. Обещаешь?

И еще слабый Нежег, который только-только стал открывать глаза, покорно склонил голову.

***

Гай метался по хоромам зверем загнанным.

Ругался тихо, да несколько раз ударил высокий стол, что с дерева прочного сбит был. И стол не выдержал...

Осторожно постучалась в дверь Снежана, ласково спросив:

- Ты чего?

Ворожебник никогда-то и не говорил с сестрами так, по доброму. Сердечно чтоб. Они ж и не способны были. Что взять с баб дурных? У них и разум закрытым оставался. А сейчас вот чист он, светел. И сестрицы другими ему кажутся, а оттого - только страшней. Ведь если потеряет...

- Ничего, - соврал он. Подумал, обхватив голову руками, и сознался: - Девка мне нужна.

- Так... - Снежана опустила глаза долу, понимая, что такой говор не должна вести она с братом. Да только тому тяжко - она видела это. И тогда что есть заповедь да благонравность? - Девок-то хватает. Вот дворовые, они с радостью...

- Не об том я, - Прервал Гай сестрицу, и та облегченно выдохнула. - Мне нужна особенная девка. Одна-единственная.

- Понравилась? - Снежана коснулась ладонью братовой руки, слегка сжимая ту. - Проси в шлюб. Тебе тепериче не откажут. Барин, как-никак...

- Эта вот отказала, - огрызнулся в ответ брат. - Я ж к ней по-доброму. А она... Пришлось силой в хоромы волочить.

- Силой! - Сестра ухватилась руками за грудь, и Гай увидел, сколь она напугана: - Не так, не той силой. Я привез ее в дом. Жить рядом заставил.

Снежана молчала несколько минут, и молчание это казалось тягостным:

- Ты с дарами к ней?

- А то.

- С интересом?

- Верно.

- С силой?

- Получается, так.

- Дурень! - Девка подошла к брату и снова коснулась ладонью щеки: - Не смей. Забудь что о дарах дивных, что о силе. Напугаешь ее, а за этим - часу потеряешь. Тут по-другому...

- Лаской?

- Ею. А еще... притворись, будто бы и не нужна она тебе вовсе. Ну, или не так нужна, как есть на самом деле. Успокойся. Затихни. И дай ей самой разглядеть тебя. Только с душою к каждому ее порыву, с пониманием. Глядишь, и свыкнется.

Ворожебник взглянул на сестру протяжно, долго. И взгляд тот был пронизан осознанием: впервые перед ним стояла умная молодая девица. И больше того - сестра. Родная кровь. Только теперь она и сама могла стать ему опорой.

- О проклятии знаешь?

Снежана задержала ответ:

- Догадывалась. Раньше оно, знаешь, как было? В тумане словно бы все. А сейчас вот чисто. Разум светел, понимаешь? Только сны...

- То не сны вовсе.

- И об этом догадалась.

- Мамка? Цветана?

- Они - тоже.

Ворожебник устало потер глаза. Недоговоры спали с его плеч тяжким грузом, и он впервые за весь час, что принял помощь Слуги, вздохнул полной грудью:

- Тогда что скажешь?

Снежана задумалась:

- Тебя не винит никто. Та жизнь, что сейчас, всяко лучше туманной. И если коротка она будет...

- Не позволю! - Взревел Гай. - Слышишь? Не позволю! В шлюб пойдешь?

Сестра недоумевающее вгляделась в брата. Шлюб? Почто?

- Думаю, коль улыбнутся тебе Рожаницы, в другой власти будешь. По твою руку приходили. Не барин, так. Хлопец простой, работящий. Не отсюдова. Но с душою...

И сестра, не спрашивая имени нареченного, согласилась.

Глава 8.

- Спи, Ярослава, не бойся. Ты в безопасности. Соляные Копи - твердыня, Морем рожденная. Здесь ворожба живет, древняя, могущественная...

Светловолосая Княжна гладит Ярославу по темным кудрям легко, ласково, и та позволяет себе прикрыть глаза - всего на миг. Она ведь устала. И дитя в утробе за долгий день притомилось - что дорогой, что ворожбою дивною. А оттого и неспокойно ему - это Яра чуяла по тупой боли, разлившейся под юбкой.

Ей бы прилечь. Отдохнуть.

Глаза вот прикрыть на миг. Копи надежны в сохранности своей - так сказала Радислава. И нареченный ее отпустил. А он ведь не стал бы, если б чувствовал, что его ворожее грозит дурное...

И Яра позволяет себе стянуть зеленое платье, в котором была целую седмицу, да продевает руки в рукава широкие, белоснежно-тонкие. И только алый пояс, рунами расшитый, на утробе оставляет, как велела ей Крайя.

Белокипенное платье ложиться легко, бесшумно. И так скользит по телу уставшему, что ткань не ощущается вовсе. Легкий холод. Но здесь, под землею, и так холодно. А без Дара...

Ярослава ежится и, утонув в мягчайших перинах широкого ложа, закрывает глаза. Подгибает колени к животу, оберегая нерожденное дитя.

А Радислава, Княжна Соляных Копей, снова гладит ее по голове, словно бы дитя:

- Не бойся, ворожея. С ворожбою морскою не справится ни дар, что даден людям божиней, ни то колдовство, что следует за тобою по пятам...

И Яра дремлет, позволяя долгожданному сну принять ее в свои объятья. И по-за пеленой сонной, тягучей, ей снова слышится голос Радиславы. Только нынче он не так тонок, как прежде. Другой словно бы, колючий. И чуется в нем что-то такое, о чем девка и думать боится. Что? Ворожея не знает. Да только слова вытягиваются из ровного строя, да ползут по покоям, словно бы змеи.

Шипят...

И Ярославе бы проснуться, да только не в силах она. А вокруг начинает гудеть да пахнуть сладко. Не медуницей, нет.

Однако ж не менее приторно...

- Темный взгляд за тобою идет, ворож-ж-ея. Всегда ш-ш-ел, только нынче... ты заж-ж-ж-гла огонь особый, золотой. В ту ночь, что с беленицами повстречалась. Умением тайным напитала свой дар. Вот он и вспыхнул. Даж-ж-ж-е Копи озарились, а уж Лесные Земли...

Прикосновение ладони легко, и волосы под нею заиндевают. Холодно становится знахарке молодой. А слова все шипят:

- Эхо прокатилось на тысячи верст вокруг. Она ус-с-с-лыхала. Узрела. Отправила С-с-с-лугу следом. С Мором, что выж-ж-ж-рал людей в Лесной Земле. Чародейка мыслит, будто Копи боятся Мора.

Смех. Ледяной, словно бы звон сосулек на ветру. И снова шипение:

- Это не так, Ворож-ж-ж-ея. Копи ничего не боятся. Мор не приж-ж-ж-ивется в морской земле, потому как и не земля это вовсе...

Снова смех. И снова шипение:

- Да и у Слуги свои планы. Знаеш-ш-шь, а он ведь не ж-ж-ж-елает тебе зла. Ей ж-ж-ж-елает, тебе - нет. Приш-ш-ш-ел ко мне за помощ-щ-щ-ью.

Смех-шипение. Шипение-смех.

И знахарка молодая уже не ежится - трясется от холода, а глаза все одно открыть не может. Не в силах. Только мужа зовет.

- Дар! - Голоса ее не слыхать, потому как за пеленой сна лишь она, его маленькая женщина. А он там, наяву. Два мира не пересекаются, и ворожея понимает это.

Сердце Ярославы трепещет, на лбу пробивает испарина. И живот крутит только горше: знать, дитя беспокоится, чуя опасность.

- Хочеш-ш-шь, покажу тебе все? - Снова шепчет Княжевна, - Копи могут говорить. Показывать. Копи могут многое. А за твое знание уже заплачено. Щ-щ-щ-едро. Ж-ж-ж-изнью и с-с-с-илой.

И знахарка замирает. Даже здесь, во сне она понимает: та, что предлагает ей помощь, запросит ответной услуги. И не откупиться от Княжны ни алтынами, ни каменьями дорогими. Жизнью? Да только она у Ярославы одна.

- Две, - поправляет ее Радислава. - Твоя и сына.

- По одной, - спорит Ярослава.

И холод, что стоит в палатах сплошной стеной, усиливается. Как и шипение:

- Море попросит ж-ж-ж-жертву.

- Дар? - Вопрос-предложение. - Улада передала мне дар ворожбы...

- Это правда, - шипение слышится у самого уха. И Радислава, на миг замерев, с удовольствием тянет слово за словом:

- Дар в тебе с-с-с-ильный. Дивно-диковинный. Яркий. Ворож-ж-ж-ея передала, говориш-ш-шь? Такого еще не бывало в Копях, и коль ты с-с-с-огласна, я передам твою волю воде с-с-с-оленой...

Пелена сходит, и сна как не бывало.

Перед Ярославой - покои белокаменные, солью вековой хранимые. И Княжна - дева с белолунными волосами. Глаза - в пол, ликом скромна. Печальна даже.

Холода нет. Шипенья. И пахнет воздухом морским.

А Яре кажется: привиделось.

Ворожея выдыхает. Шумно.

Поднимает глаза к Радиславе и слышит:

- Пойдеш-ш-шь?

И Ярослава соглашается. Ведь что есть ее дар по сравнению с тем, что может спасти жизнь ей и ее нерожденному дитяти?

***

Они шли долго. Извилистыми коридорами да широкими анфиладами залов белых, солью украшенных. И повсюду перед ними бежали руны, гудя на ходу да пахнув сладко...

А вот людей не встречалось. Яра даже на миг задумалась: уж не снится ли ей все тот же сон пречудный? Не грезится ли все?

И снова шепот-смех, смех-шипение:

- Это Копи. Мы здесь есть, и нас нет. Мы едины, понимаеш-ш-шь? Люди, что не люди вовсе. Ворож-ж-ж-жба. Ты привыкнеш-ш-ш-шь, Ворож-ж-ж-ея.

Смех-капель. Холод.

Гудение.

И дух перехватывает от того, как низко под землею они. Яра дышит громко, протяжно, стараясь вдохнуть полной грудью большой пузырь соленого воздуха. А у нее не выходит.

Приходится мириться.

Ступень. И еще одна. Вереница ступеней.

Широкие да гладкие. Белые, как и все кругом.

И все ниже и ниже, все отвеснее.

Яра принимает руку Княжны, боясь упасть вглубь темноты, что расступается перед ними нехотя. И то, что она - эта тьма - хранит, заставляет Ярославу удивиться.

Перед нею, девкою простою, расстилается озеро белое. С водой молочной.

И вода эта колышется, словно бы живая. Шелестит, набегая к самому берегу да пытаясь ухватить ворожею молодую за подол платья. Ластится.

Шепчет.

И пахнет от нее так же сладко, как и от Радиславы. Вот и холодно так же.

Яра подняла на Княжну удивленные глаза. Все та же девка, что и на обеде: с волосами белыми, словно бы инеем покрытыми, - один к другому лежат. И красиво так, что загляденье. Ярослава всегда хотела быть белянкой. Тогда бы и ее в селе любили, как Заринку купцову.

Да только в Заринке была жизнь, радость. А в Княжне, Радостью прозванной, чувства остыли...

Яра только сейчас поняла: Княжна действительно не была жива. Давно ли? Верно, давно. Потому как здесь, у самого Моря Соленого, она все меньше походила на человека. И все больше на кого-то иного, о ком Ярослава не слыхивала.

- Это сила заемная. Ворож-ж-ж-ба, - прошипела Радослава. - Мы рож-ж-ж-даемся в Соляных Копях, и здесь ж-ж-ж-е умираем. Вот только море... оно иное. Не хочет забывать, не отпускает. И тогда остается тело ж-ж-ж-ить, как и все вокруг, - соленым, белесым, не подвластным тлену. И душ-ш-ша замирает. Это не жизнь. И не смерть. Неч-ч-что иное...

Она повернула голову набок, и движение это, по-хищному скорое, резкое, вызвало у Ярославы приступ тошноты.

- Ты готова, Ворож-ж-ж-ея? Море леж-ж-ж-ит здесь давно. Оно все видело, все знает. В него бегут притоки с Лесных Земель, и в них - все ваш-ш-ш-и тайны. А потому оно знает. О Ней - тож-ж-ж-е. Нужно только спросить. Не побоиш-ш-ш-ься?

Ярослава медлила всего миг, потому как понимала: не решится сейчас - не сможет никогда. И тогда ворожея сделала первый шаг. За ним второй, третий...

Она не заметила, как твердь ушла у нее из-под ног, и молочная гладь сомкнулась кругом головы. Странно, она не чувствовала воды. Ни влаги, ни даже холода. Сладость только.

Покой.

И дышалось тут, под водой, даже легче, чем снаружи. Ворожея раскинула руки, и молочная гладь плавно обхватила ее стан. Стала баюкать, успокаивать.

Снова шептать.

А затем Ярослава ощутила, как вокруг нее образовалась воронка, что стремительно крутилась, засасывая ее все глубже и глубже. Ниже и ниже.

И там, внизу, ее уж ждали. Кто? Яра не ведала. Мужик молодой. Пригожий, статный. Чудной какой-то. С рукой, инеем выделанной, безжизненной словно бы. И рука та тянется к ворожее, а сам он говорит:

- Гляди на меня. В глаза. Я покажу.

И мир вокруг нее меняется.

Море выплевывает ее на землю. Лесную.

...И подле нее - двое мальцов, оба темных, словно бы в землях Степи родились. А вокруг детей тех - колья высокие, что острыми пиками в небо глядят. И дети - малец да девчушка - плачут.

Мальчуган, правда, носом шмыгает, чтобы заглушить рев. Пытается казаться взрослым, храбрым. И девчушку все подмышку прячет, словно бы крылом укрывает.

Яре видно: та успокаивается рядом с ним. Реветь перестает. А малец, хоть и бодрится, а все одно - страшно ему.

Вокруг - поле широкое, в котором по походному времени расставлены шатры низкие. Подобные степняковым, да не такие, не прочные. Знать, в Лесной Земле не из шкур полог ставят. Оттого и мерзло воинам, когда дождь да снег спускается.

Поле то, что наокол, выжжено. Не степное, да и не лесное пока. Словно бы пограничное. И малец все крутит головой на Юг, в сторону Степи. За это и получает что тычка болезненного, что оплеуху. А девка мелкая все гладит его ладошкой, боль унимая...

И Ярославе хочется укрыть детей, успокоить. Да только нельзя. Она словно бы невидима для них - дух бестелесный, да и только.

А к меднокожим юнцам подходят воины - рослые, светлоголовые все как один. И Ярослава чует, как в детях снова страх поднимается, потому как слова злые звучат:

- Глядите, отродье, сидите смирно. А то и до Княжества Камнеградского не дотянете. И что с того, что Князь ждет полонян? Всяко бывает. Дитя слабо. А уж в дороге и тем паче. Лихоманка приключилась с жаром да болью в нутрях. Вот и отошло дитя к утру. Бывает...

И воины смеются, а Ярослава понимает: не зря ей показалось, что дети те Степью рожденные. Они и есть степняки. Полонные. А потому и ценные, что их к самому Князю везут.

Девчушку усаживают на скакуна по-за воина лесного, а мальчонку - все так заставляют бежать. И он бежит, сцепив зубы. Ни слова не роняет. Оттого и злее становится воин, что ведет его. Потому и мучения выдумывает новые.

Вот еды на всех полонных не хватает. Девчушке - есть, а мальчонке - нет. Воины смеются. А степнячка делится своим, отдавая другу больше половины.

За это тоже тычок под ребра. Стон глухой.

Так бы долго не протянуть мальчонке, если б не Лесное Княжество, в котором перлом - Камнеград.

И уже после, когда Каменный Город раскрывает перед исхудавшими мальцами тяжкие ворота, Ярослава видит другое: вопреки обычаям, Князь не оставляет мальцов на размен. Знает: родичи их, с самим Ханом одной кровью поделенные, не примут детей назад. Побоятся. Засекут мальцов до крови, да растащат кишки меж кобылами.

Заплатят ли за полонных зарочные алтыны? А то ж. Честь по чести. По весу золота за каждого. Выкупят, а там...

В Степи так было давно: тот, кто попал в плен, сгинул. И что с того, что жив остался? Он уж не степной, не свой. Оттого и не жалко...

А потому Князь оставляет детей у себя. Растит рядом с сыном своим, Туром, который в ту же пору вошел, что и полонянин степной.

И имена лесные детям дает, даром что те другими в Степи прозваны.

Мальчуган Ярополком становится, девчушка же - за нежный характер - Нежаной зовется.

И вот уж они с Туром, молодым Княжичем, друзья, братья названные. И девчушка рядом с ними тенью незаметной бежит. Не оставляют ее, не бросают. А везде с собою, словно бы одной маткой рожденные. И даром, что один из них - Князь Лесной, а два других - из степной знати.

А потом девчушка, Нежаной среди Лесов прозванная, в пору весны входит. И тот брат, что светел волосьем да очами, венец Камнеграда на голове несущий, замечает ее заново. И взгляд его, до того по-братски нежный, нынче становится страстным да жгучим.

В вечерних звездах забываются эти двое, а наутро идут к отцу, Князю Каменному, просить о благословении. Бояре против. Шепчутся, лаются, что собаки бешенные. И всяк свою дочь вспоминает: дескать, гляди, Правитель, есть и другие, кого на трон подле твоего сына можно усадить. Достойные. Лесные. Историю да обычаи чтящие...

А Тур стоит на воем: Нежана ему нужна.

И Князь дает согласие.

В старом храме, что на околице Камнеграда, полно свечей. Огонь, словно бы живой, мечется, ластится что к рукам девицы, что к тонкой фате ее. И опаляет и без того алые щеки.

Невеста хороша. Княжич молодой, Тур Каменный, статен. И взгляды богов старых мягки.

Светел обряд, по любви вершимый.

Старый храм полон людей. И среди них - одне бояре. В дорогих шубах да каменьях тяжелых, взгляды завистливые скользят по тонкому стану степнячки. Знать, каждый барин хотел, чтоб его дочь за Князя молодого пошла. А тут эта... и лицом темна, и фигурой тонка - кого народить сможет?

А молодые под взорами боярскими не братом и сестрой - нареченными становятся. И двор провожает их к покоям княжеским, у которых последним обнимает нареченных степной брат:

- Гляди, Ярополк, и ты себе невесту ищи, - улыбается счастливо Князь молодой.

А после того высокие двери закрываются, да открываются через девять месяцев, когда молодая Княгиня Нежана держит среди горностаевых шкур дитя.

Наследника.

И называют того Роговладом...

Марево времени дрожит, словно бы Ярослава снова в воде оказалась. Напротив - все тот же муж, что держал ее на глубине. Видится ворожее молодой, будто бы не силен он больше, и слово - трудом немалым:

- Гляди!

...А море соленое выталкивает молодую ворожею в другой день. В другую жизнь. И слышит девка, стоя на Головной Площади Камнеграда, как люди кричат от испуга: степняки на Город Каменный идут. Война будет.

И кто-то перешептывается, что Тур Каменный, Князем ставший опосля кончины отца, нынче уж не тот: все войну с соседями развязывает, границы расширяя. Да все чаще оставляет Княгиню молодую с мальцом одних, а сам идет в покои чужие, в которых еще не бывал. И эта новизна, говорят, манит Князя больше прочего. Словно маковое молоко, от которого бы забыться.

Все больше, все чаще, все...

Яра обернулась. Позади нее, в шагах всего двух-трех, тоже шептали. Старая женщина, что гляделась не просто больной - убогой. И жизни в ней - Ярослава это понимала точно, - едва теплилось на несколько дней. Да вот ярость, ненависть, что жгла душу, не отпускала.

А старуха и не старуха вовсе. Баба молодая, горем побитая. И когда-то рыжее волосье ее седым нынче стало.

Не старше Святославовой матери. Четыре десятка зим разменяла едва. Да душа выжжена, а оттого и слова злыми, колючими выходят:

- Не бывать в Камнеградском Княжестве добру, пока ирод этот, Тур Каменный, на троне. Проклинаю его. И Княжество кляну. Пусть боги старые, что хранили Землю Лесную, отворотятся что от Князя, что от народа лесного!

Баба выплевывает слова так яростно, что молодая ворожея чует: проклятье в силу вошло. Да и только ли оно?

Убитая горем уходит с Площади да идет в невысокую избу, самую убогую на Окрайной Улице. Изба та проста, низка, да бедна. Об одном окне, что у самой крыши едва виднеется. И крыша та, соломой старой укрытая, нынче гниет, протекает. Только не в избе бабье счастье было.

В девке ейной, красоте ненаглядной. С рыжими кудрями, за которые та еще младенчиком Пламеной прозвалась.

Ярка была девка ееная, статна. Хороша, что первоцвет весенний. И манила хлопцев подобно меду цветочному.

И все наокол завидовали красоте дивной. Пророчили ей судьбу благую, жизнь сытую. И мамка радовалась: уж как отдаст дочку в добрые руки, то и сама, и дитя ее, заживут...

Знать, людская зависть горем оборачивается, потому как дочери ейной барин приглянулся. Может, по-за красотою чудной и случилось то. Потому как стала бы простая девка глядеть на бояр? Верно, нет. А этой-то все твердили: диковинка ты самоцветная. И поверила ж, дура.

Просилась матка. Грозилась. Да только что с того? Боярин. Согласием девки дурной заручился - и был таков.

А с ним, согласием этим, - стыд да позор. Языки ядовитые, камни острые в спину.

Не слушала ее Пламена говора гнусного, одним боярином жила. Да только как отлюбилось ему, он и отправил ее восвояси, мешком алтынов снарядив: дескать, не таи обиду. Другую нашел. Моложе? Статнее? Нет. Вот только новую...

А девка глупая не сдюжила, слегла.

И нынче баба возвращалась в избу пустую, в которой от Пламены ее - посмертины кусок...

Море шепчет, волнуясь. А от знакомца с рукою замерзшей - оболочка одна. Да глаза горящие. И уже не слова, все больше шепот:

- Гляди!

...И снова круговертью Ярославу кидает на землю Лесную, Камнегородскую.

Снова Площадь. И Головная Улица.

Воеводы - строем. И народ расступается чинно, склоняя головы низко к земле. Лишь один из них, мужей знатный, останавливается у девчушки молодой, розовощекой. Кафтан на ней багровый, золотой нитью расписанный. Глазищи...

Ярко-синие, величиной в огромный яхонт каждый.

Девка миловидна, и, Ярослава это видит, покорна воле отцовской. Принимает в ладошку золотой алтын, да бредет в харчевню, что подле чертогов князьих, ожидать отца.

И, не дождавшись, думает уйти, да встречает молодца. Темноволосого, словно бы тот в землях самой Степи рожден. Тот кланяется девке низко, да Ярополком называется. Она же - Марой, хоть и в храме ее Марьяной величать велели.

Ярослава перестает дышать, разумея, что видит перед собою родичей покойных.

Но Море безжалостно. Не дает ей отдышаться. Несет дальше, где мать с отцом встречают зарницу в тереме высоком, на околице Камнеграда поставленном.

Весенняя ночь тает, торопя нареченных. И оставляет первые лучи солнца плясать по широким лавкам с шитьем обережным, да осторожно пробираться к ложу. Ластиться.

Горница светла, просторна. И охоронные руны, которыми обложено дерево живое, противятся морской ворожбе: не дело это - глядеть на полюбков. Стыдят что мужа бестелесного, что саму ворожею. Ей бы взор отвести, да только что-то внутри Ярославы подсказывает: гляди.

И она покоряется.

Та, что жизнь подарила, шепчет, обеспокоенно останавливая взгляд на открытых ставнях:

- Ночь уходит. И мне пора...

- Не торопись, - шепот-касание, - мы ж сговорены...

- Тайно, - противится Марьяна-Мара, - не перед людьми.

- Перед богами старыми важнее!

Матка пугается:

- Тише! Вдруг услышит!

А Ярополк просит, обещая:

- Ты должна уйти. Ненадолго. До дня, как все скончится... Девкой простой в села просись. Не говори никому, откуда. Марой зовись. Не раскрывай людям имени другого, да про род молчи. Жди... Коль удастся задуманное - воротись, этим же летом шлюб справим. Если ж погибну...

Матка ее знает, что шепот людской до самих Чертогов долетает. Оттого и боится за нареченного.

- Старые боги справедливы, - шепчет он. - ...кровь тому залогом.

В руку Мары ложится небольшая связка с иглой тонкой, измазанной застарелой кровью. И кровь эта пахнет знакомо, словно бы мужем ее... Даром? Верно, им. А отец обещанье с нареченной берет:

- Если не вернусь... кровь с кровью свяжи, богам старым на души детей указывая. Обещай...

Обещанье Марьяны сцеловывают губы родные.

А наутро воеводство, в котором Ярополк слово княжье держал, горит. И голова его - на колу у стены камнеградской.

А она, девка молодая, непорожняя, бежит.

В повозке простой, нанятой батькой за алтын, да с нехитрым скарбом. Забывает стяг свой, на котором средь лазури голова трясогузки желтой в венце зверобоя. Напрасно надолго просится в села, где люд к ней - с осужденьем. Дух переводит на время - и снова в путь. И останавливается навсегда лишь там, где боль в животе непорожнем заставляет замереть ее на знахарской лавке Светломеста. У Крайи.

Стараниями старой на руки Мары ложится Ярослава нарожденная. И губы сухие берут со знахарки слово обряд на крови исполнить. По обычаям степным.

После смерти матки Крайе остается обещаньем связка с иглой кровавой, напоминаньем тому - малеча Яра. И как час приходит, исполняет она наказ данный...

А ладонь, что держит ворожею, отпускает враз. Оставляет за собою дощечку рунную. Крошечную, деревянную. Словно бы морем самим подаренную...

Море бурлит, клокочет. Беснуется, желая проглотить ворожею. Как же, оно открыло для нее столько тайн, поделилось секретами дивными. Нынче ее черед делиться.

И уже не море - Радислава хватает ее за ноги-руки в воде молочной, вытягивая из ворожеи молодой что дар ее, Уладой подаренный, что саму жизнь.

Ярослава противится. Что ей до дара? Его она готова отдать. Да только не жизнь!

Не свою и не малечи, потому как нынче они - едины.

- Две, - шепчет ей Радислава, подбираясь руками к горлу тонкому, - вас двое. Один нужен мне. Я уж и воинов степных забрала... Жизнь сладкая, а тут все - солено!

И руки на горле ворожеи смыкаются подобно двум змеям. Перед глазами плывет, дыханья не хватает, а вода - теперь уж Ярослава четко понимает, что она в воде - забирается прямо в горло.

Яра отплевывает что воду эту, соленую, что слова:

- Не отдам дитя. И себя тоже не отдам.

И, набравшись сил, громко зовет:

- Дар!

***

Гай отбыл из дома намедни. Поцеловал сестер в волосы русые, да испросил у матери благословения.

Крепко обнял Снежану, шепнув в ухо:

- Не передумала?

Та лишь обняла его крепко в ответ да поцеловала руку братову.

И скорые сани скрылась за изгибом дороги. А сестры с мамкою снова остались одни. И ведь покойно в хоромах каменных, дворней пестуемых, а вот как к ночи время близится, так и не усидеть...

Дверь отворила дворовая девка. Осторожно внесла тарелку сребряную, на которой - письмо грамотой березовой. С печаткой. И, помнится, брат никогда прежде печаткою не пользовался, а тут вот...

Снежана осторожно надломила багровый сургуч, чтоб прочесть:

"Подле ворот каменных - сани простые. И в санях тех тебя ожидают. Не бери ничего, торопись. Чтоб до ночи успеть"

Снежана опешила. Бросилась в сени, выглянув за увесистую дверь, и отпрянула: у ворот стояла упряжка. Зимняя, об одной лошади. И та - не гнедая, как уж привыклось девке, а простой серой масти. В яблочко...

Снежана с шумом закрыла дверь и заметалась по хоромам.

Нет, она сама дала согласие Гаю на тот шлюб, но чтоб так скоро... Вот только и ослушаться брата не можно...

Ноги сами несли ее в светлую горницу, в которой под образами пряли матка с сестрою:

- Снежка? Случилось чего? - Мамка тревожится, и это нехорошо. Снежане не с руки беспокоить мать, да только та все чует...

- Уедешь?

Снежана кивнула, обхватив шею родительницы дрожащими руками. А потом - сестрицыну.

- Может, то и к лучшему, - проговорила мать. - Съешь чего на дорогу?

Дочь замотала головой, наказ братов припоминая. И вдела руки в легкий лисий мех, что принесла ей дворовая, да накинула на волосы платок пуховой. В сапожки мягкие ноги облачила.

И горько ей так, да только...

Она выскользнула из сеней скоро. Шла шагом быстрым. Не оглядывалась. Отчего? Верно, знала: как оглянется, так и не сдюжит.

Возничий, что ждал ее в санях, лишь кивнул головой: дескать, заждался. И больше - никого. Знать, жених ждет ее в другом месте, куда девку доставит на санях дворовой.

И упряжка сорвалась с места.

Камнеград покидали споро. Гоня на улицах повозку лихую, ямщик не обращал внимания ни на крики людские, ни на проклены. А уж как миновали ворота, герсой украшенные, так и вовсе сорвались в галоп.

И Снежана, помнится, все дивилась, отчего так скоро сани летят: всего-то об одной кобыле, и та, видно, из последних сил бежит. Да вот только силы звериные не кончались.

Села камнеградские мелькали так скоро, что спустя всего пару годин девка и не разумела уж, где они. Только ветер в ушах свистел, да вьюга зарождалась. И ноги стали мерзнуть.

И, словно бы почуяв холод девкин, возничий обернулся, бросив на ходу:

- Под ногами - шкуры оленьи. Укройся.

И снова отвернулся от нее. А она-то и успела заметить только, что мужик тот не стар был. Лицо молодое, хоть и щетиной поросшее. А волос вот светлый...

Остановки на обед не было.

Мужик кинул через плечо мерзлое яблоко, угостившись таким же и сам. И лошадь понесла скорее. Знать, колдовская сила ее вела, упрямства добавляя. И Снежана бы испугалась, коль то не братова задумка. Нет, он ее в обиду не даст...

Земля Лесов кончилась к вечеру. Как прознала про то девка? Так зелень старых елей уступила место широкому полю, среди которого - ни городов, ни земель. И ведь слыхала она про то, что за Землей Лесов раскинулось Соляное Княжество, да только где они нынче, девка не разумела.

И снова дорога. Вьюга все сильнее, и перед глазами - белым бело.

Утробу крутит от голода, но Снежана молчит о том. Не потому как боится сказать о голоде возничему, а потому, что боится другого - оставленного позади.

Страшится хоть на миг задержаться, потому как вернуть ее может та, что каждую ночь заставляет косы плести...

Ночь все ближе.

Вот уж и вьюги не видать - одна темень кругом. И как только мужику ясно, куда идти?

- Не спи, - приказывает тот.

И Снежана держится, хоть в глазах уж и рябит что от снега, что от голода. И сила ворожебная тянет ее в сон, да только тут слабее она, чем в Камнеграде. И уж у девки есть мощь противиться ей...

Спать хочется все горше, и, видно, ночь в самом разгаре. Голова клонится на бок, к меху лисьему, что плечо укрывает. А ноги утопают в тумане. Хватает он за щиколотки Снежану, только по-за сумрак она снова слышит:

- Не спи!

Прохватывается. И снова вглядывается в снег студеный. А впереди уж и полоска неба светлого показалась. Янтарного...

И когда небо раскрашивается не алым, но голубым, возничий останавливает сани посеред деревушки мелкой, что на берегу моря заледенелого оставлена. Подает руку девке. И, получив ее ладошку взамен, ведет ту не в шатер даже - в юрту.

Под звучное пение людей, да стук литавров высоких.

Ее кровь льется на камень широкий, соединяясь с кровью того, что вез ее в санях.

И только теперь Снежана разумеет: то не возничий был - ее нареченный.

***

В Белограде трубили сбор: степняк идет.

И простой люд все больше удивлялся. Что с того? Нынче степняк, Тигром прозванный, в покоях белокаменных сидит, и ничего. Так чего ж страшиться?

Да только воины, к которым уже привыкли, сновали скоро. И с каждой избы мужей звали. Учили обороняться, да выдавали оружие. Луки и стрелы, тонкие да короткие. И мужи впервые брали в ладони такое...

А в палатах на Белом Троне сидел Элбарс. И взгляд его казался воинам диким, туманным. Только приказы он отдавал четко:

- Лучники по периметру стен расставлены?

И брат с раскосыми глазами кивает: мол, расставили, Элбарс, первый сын Хана. И задать вопрос боится, а все одно тревожит его мысль о том, как увидит свою жену-степнячку, что оставил несколько оборотов луны тому.

- В Степь не вернемся, - Элбарс словно бы понимает, о чем вопрос невысказанный. - И жен своих забудьте. Выберите девок здесь, среди Лесов. Женитесь, да обзаведитесь потомством.

И воин склоняет голову, потому как не простой обет давал он сыну Хана, но на крови клялся в верности. Значится, коль отступится от слова своего, Степь отнимет жизнь, развеяв ее по пескам желтым.

А Элбарс снова кличет брата:

- Принеси зеркало, что подарила Красавица. Да осторожно, не урони.

Зеркальную гладь ставят прямо против Элбарса-Тигра, и он, небрежно махнув рукой своим воинам, отпускает их. Достает мешок, что носит у самого сердца и, выняв с него щепоть земли степной, бросает ту в отражение.

Шепчет слова, подсказанные огненной девой, и уже в следующий миг гладь идет рябью, тускнеет. По-за ней раскрывается пространство шатра, в котором слышны крики да возня.

Айнур, жена младшая, напугана. Жмется к углу шатра, стараясь быть незаметной. Да только на ней все чаще останавливается взор дикий Аслана-хана. Все чаще зовет он ее покои свои, а уж оттуда она выходит в слезах.

Зухра молчалива. Да и что с ней взять? Она потчует своих детей молоком грудным и знает точно: уж ее-то Хан в поход не возьмет, все больше утешаясь тонким станом Айнур.

Лейла уж и не нужна Хану, и жизнь ее в Шатровой Городе - дань традициям и чести, а вот Саида...

Элбарс видит мать свою и не узнает ее. И на миг, при взгляде на истерзанное тело старой женщины, взор его проясняется. И желваками играет ярость. Но дальше - пах медуницы.

Забытье, туман...

И зеркало скрывает то, как уносят в захоронение старую Саиду, что и не стара вовсе. Изломанное тело бросают в могилу неосторожно, потому как и захоронения самого-то нет.

Словно бы собаку степную...

И ведь за что?

"За то, что сына не воспитала", - последние слова, сказанные Ханом. А дальше - тишина и глушь, покой.

Элбарс вращает зеркало, уводя взор от могилы матери туда, где войско под стягами Хана идет в путь.

Пограничные земли закрывают ставни да города, ощериваются пиками, когда доносчики весть доставляют: сам Аслан возглавляет войско. А, значит, беды не миновать. Только что это?

Аслан, что подобен льву, не останавливается ни у Огнеграда, ни у стен других городов. Ни жажде, ни голоду не остановить войско могучее. И все ближе оно к границе Белоградского Княжества, в котором единственной целью - Белый Город.

Элбарс волнуется.

Нет, он не жалеет слова, деве пламенной данного, да только понимает: сдержать такую мощь не под силу его только воинам, и если подмога со стен Камнеграда не подоспеет...

Он вновь вспоминает светлый лик Пламены.

Улыбается.

Нет, даже смерть, принятая за нее, будет достойной наградой. А потому степняк снова кличет воинов, чтоб распорядиться о смоле, на огне растопленной, да стрелах с луками...

Глава 9.

Свят провел в седле немало часу. Ныли бедра и спина, а уж плечи...

Литомиров сын звучно выругался про себя: коль не был бы таким тюфяком да ездил в седле поболе, нынче бы чувствовал себя людиной. А так... кусок мяса, что меж молотом да деревянной дощечкой в сенях отбили.

Святослав сплюнул в искристый снег и задумался.

Перед ним, всего в сотне саженей, лежал Камнеград. Город-крепость, к которому не подступиться. И нынче, на ночь глядя, ворота его плотно сомкнуты. А ему бы успеть до того, как барин привезет сюда Зарину с Крайей. И коль не сейчас, тогда и вовсе не выйдет у него прознать, куда баб спрячут. А там - суд, в справедливость которого еще с прошлого вечера Свят не верил.

И костер.

Вот в костре Свят не сомневался, а оттого и думать стал упорнее.

С головных ворот не войти - заперты на ночь. И не станут отпирать их для уставшего путника, разве что...

Мысль показалась Святу безрассудной, непристойно смелой и...

Да, подходящей. Потому как если не такой - неразумной и рискованной - справиться, тогда какой?

Хлопец спешился с лошади и с силой ударил ту в покатый бок. Зверина заржала, приподнялась на задних ногах и дернулась с места. Что ж, старостин сын понимал, что шансов у нее добраться до дому немного, да только рослого хлопца на кобыле в Камнеград не впустят. Другое дело - юродивого, что забрел к стенам камнеградским с видением да пророчеством.

И коль не хотят стражники попасть в немилость к самому Князю, пусчай сведут его хоть к боярину какому, а уж тот разберется...

Стучал Свят в калитку, железом расшитую, с треть оборота часу. Слабо и настойчивее. И снова слабо.

А уж как послышались шаги - песню завел.

Ох, и не любил сын старосты песен. И голос у него был хорош, и сам он статен - девкам вот нравился - а петь не любил.

Да и песня бы та хорошей оказалась, а тут...

Жива, жива - матушка...

Свят крутанулся вокруг правой ноги, хлопнув в ладоши, и чуть на свалился на камень моста. Ругнулся смачно про себя, худоумным дурня обозвав, да рванул на груди тулуп:

Жива, жива - Ладушка...

Голос его журчал подобно Речке Бурноводной, что в Степь воды скорые несет, - мощный, звучный. И он чуть подохолонился. Смягчив напевы:

Ты беги, беги рекою быстрою...

Уже лучше, уже мягче. И совсем жалобно:

Жива, жива - матушка.

Свят был собою доволен. Уж коль спросили бы его, кто это перед ним скоморошится, так бы и ответил: юродивый. Да одних песен мало. И в открытое окно калитки хлопец, сощурив хитро глаз, да прихватив себя за воротник, словно бы тот собрался бежать от него со всех ног, запросился:

- Пустите Ерошку-юродивого, у меня к самому Князю сказ есть.

Стражи загоготали:

- К Князю ему. Уж не к Туру ли Каменному?

Святослав снова про себя ругнулся - дурная привычка у него выходила, ругаться про себя. Да только и по-другому не получалось.

- К Туру, аль к кому другому - мне и не ведомо, - снова щурил глаз он, подскакивая то на одной, то на другой ноге, отчего сам себе стал напоминать клопа, в трактире пойманного. - К Князю, говорю, юродивого Ерошку ведите. Про Мор стану сказывать. А не сведете - прокляну!

И до того вид лихой сделал, что чуть сам не прыснул со смеху. Уж ежели и Мор не поможет...

Позади него, на дороге, что вела к мосту широкому, появился обоз с клетью железной. И в обозе том Святослав увидал Заринку с Крайей. Часу не оставалось. А, значит, коль не случится сейчас его задумка, то все пропало.

- Пусти, говорю, в город! - Вскричал Святослав голосом диким. - А не то... вон, тому барину, что обоз ведет, и расскажу про ваше лиходейство. А там и поглядим!

Свят не надеялся, что это сильно поможет. Да только упоминание барина вызвало на лицах стражи не просто страх - панику. Засуетились, головы почесывая. И один другому говорит:

- Пусти его, Михайло, этого придурочного. Вреда он не учинит. А вот Барин...

И калитка отворилась, позволяя Святу войти внутрь.

- Только ты это, не начуди здесь, - крикнули ему в спину. А он уж и пропал за стеной каменной, укрывшись в сумерках глухих.

Город был пуст. Тих, словно бы человек, богами старыми обделенный. В окнах изб, что стояли на околице - ни огонька. И даже те оборванцы, что просили милостыню, словно бы поутихли, затаившись.

Свят поежился.

Прикорнул к стене, что делала в сторону от входа небольшой изгиб. Да замолк, прислушавшись.

Спустя пол-оборота годины ворота отперли. Голоса, что долетали до него, были уж не теми, что раньше: в них все чаще проскальзывало раболепие. Никакого бахвальства, никакой брани. Почтение.

И пожелания доброго вечера.

Колеса повозки заскрипели в паре саженей от Святослава, и ему пришлось еще сильнее прижаться к стене, чтоб не быть замеченным. А телега почти мгновенно остановилась. Барин был так близко от него, что Свят по-настоящему испугался.

Только из повозки вышла лишь Крайя. Да и вышла ли? Старушку выволокли, словно кусок мяса, и тут же втолкнули в харчевню с резным ключом над дверью. Заринку же не пустили. И только крикнул барин адрес человеку, что был на вожжах.

Что было делать Святу? Не предполагал он, что пленниц разделят, а тепериче и ему, что ль, делиться надвое? Он проследил за Крайей. Нет, ее уводили несколько дюжих мужиков. И дверь харчевни захлопнулась. Стало быть, забрать ее не удастся. Тогда Заринку?

И Святослав постарался запомнить место.

Как добирался до терема высотного, уж и вспомнить не мог.

Поначалу шел по следу повозки, когда уверился, что это безопасно. Да потом зарядил снег хлопьями, и двойная колея мигом сравнялась с остальной землей. И только охотничье чутье помогло Святославу разыскать терем барина.

Высок тот был. Не с бревен - из камня белого векового. С расписными ставнями да ступенями высокими, что к самому крыльцу гостя дорогого ведут. Да только Свят не был ни гостем, ни уж тем более дорогим.

А потому и вход пришлось искать другой.

А уж как стал глядеть крыльцо для черни, так и нашел покои, в которых барин Заринку ночевать оставил. Самолично девку внес в палату белокаменную да уложил на перинах высоких. Взирал на нее долго, с удовольствием. И такая волна гнева в Святе проснулась, что не сдержаться...

Только барин не обидел девку. Поглядел на нее, по-детски сонную, да оставил, выйдя тихо за дверь. А Свят стал думать.

Спасти Заринку из рук барина нелегко. Чернь на того служит, поклоны в землю шля, да терем высокий охраняя. И не пустят ведь никого, кроме...

Да, пожалуй, только так.

Своего пустят. Такого же чернорабочего, как и сами. Да только куда потом?

Свят заметался под окном палат и тут же на шаги его отозвались гулким лаем дворовых шавок с соседних теремов. Сам-то барин, видно, живность не любил. Оттого и не держал цепного пса у окон высоких.

Свят проверил карманы. Тридцать шесть алтынов - по меркам Светломеста огромный скарб, а как спасать девку - немного. Да только все одно золотые. На первое время хватит, дальше видно будет.

Свят поторопился.

Разыскал постоялый двор, что стоял у самой околицы Камнеграда да сговорился о покое на одну ночь. Два алтына за клоповью клетку у самой крыши да нехитрый ужин.

Еще пять - за кобыл, что хозяин поможет вывести за ворота Каменного Города. И хорошо, что завтра - седмица. Значит, в Камнеграде торговать станут. И ворота отопрут, впуская и выпуская купцов со всего Княжества. А там и затеряться недолго.

Свят заплатил еще с пару алтынов за дорожную сумку, снаряженную снедью. И уснул тревожным сном до утра, когда первый луч солнца разбудил его морозным утром.

***

Дар стоял перед лазом.

Низкий и узкий, тот больше походил на расщелину в скале. Словно бы древняя твердыня треснула. Что от тяжести соленой земли, что от старости. И сквозь темную прогалину эту тянуло холодным соленым воздухом.

Дар поежился.

Он выпустил личину зверя наружу - совсем немного, чтобы учуять, что ждет его по-за темным пологом. Но зверь молчал. Не чуял. Или... чуял, да не знал, что?

Дар обернулся. Князя здесь не было. Только напутствие:

- В Соленой Земле есть поверье, что Лабиринт соединяет меж собой не только земли. Прошлое и будущее. Явь и миражи. Я покажу тебе вход, Князь. Но выход... тебе придется отыскать самому. Или остаться в Лабиринте навеки. Никто не ведает, куда выведут тебя галереи его... Выбор за тобой.

Дар понимал, что принимает смертельный вызов, да только как мог отвернуться от того, что предлагает ему Князь Великий, Велерад?

Верно, не мог. Потому как перед тем, чтоб найти брата, ему предстояло отыскать нечто не менее важное - самого себя.

И он ступил в соленый холод старых Копей.

Остановился. Прислушался.

Звери, что отдали жизни в обмен на проклятье, молчали. Словно бы вновь издохли. И пусто было внутри, боязно. Впервые за долгое время звероликий не мог положиться на чутье проклятое.

Дар обернулся.

Позади него не было входа. Все та же тьма, что и впереди. А, значит, Копи приняли его выбор. И Дар пошел. Выставив руку перед собой да ощупывая пространство, что лежало перед ним.

Иногда воину казалось, будто бы хватала ладонь его плоть людскую, иногда - одежды. И все более явно он чуял присутствие. Кого? Воин не знал. Ощущал только, что в Лабиринте он не один.

Он снова вытянул руку, и с ужасом попытался одернуть ее. На этот раз никакой ошибки - там, во тьме коридора, ее держала другая рука. Мощная. И тянула с силой нечеловеческой, от которой Дар не смог отойти.

...Рывок - и он стоит посеред пустыни Степной. Оборванный, в износившейся одежде. Морем здесь не пахнет. Сосной - тоже. Только песком да сухими травами. И перед ним - малец, такой же, как он сам.

Темнокожий только. Степняк.

Дар опускается перед ним на колени, с любопытством разглядывая раскосые глаза, что нынче плотно сомкнуты. И лицо не темно вовсе - бледно. А вокруг - кровь, что все еще сочится из плеча, раненного стрелой.

Дар глядит на мальчугана, и в душе его странные чувства. Он мог бы забрать у того лук, каменьями дорогими усыпанный. И кошель с золотом, висящий на поясе. И, видно, тот, кто оставил его здесь, надеялся на такой исход. Да и Боян учил Дара такому. Всяко проще на хлеб раздобыть...

Да только Дар вспоминает почему-то о другом мальце, которого выгнали с позором из Лесной Земли, клеймом наградив. И о скитаниях средь Пограничных Земель припомнил. А потому и поднял тело мальчугана, да тащил, сколько мог.

Стрелу не вынимал: боялся, что тот испустит дух, кровь растеряв.

И донес-таки его до Шатрового Города, в котором - степняки с луками наготове да шум побольше Белогородского.

А сам все глядел по сторонам: он-де в Шатровом Городе впервые. И такая мощь открылась ему, что даже тепериче, спустя почти два десятка зим, он глядел на живую Степь с восторгом, с замиранием сердца.

Город, что сбирал в себя жизнь подле Реки Бурноводной, был огромен. Статен. Могуч.

Повсюду - шатры, тонкими шкурами выделанные. И на шкурах тех покоится орнамент охоронный. У каждого шатра теплится очаг, и огонь в этом очаге бережет тонкостанная степнячка.

Хороши жены воинов. Смуглы, улыбчивы. Только для Дара улыбаться не желают, все больше тревожась да указывая пальцем.

А он идет дальше, неся на руках кровавую ношу, и все пытается спросить:

- Где лекарь?

Но степняки будто бы не разумеют его. А по-за ними тянется не просто полоска из капель бурых. Каждый воин, что видит чужака, идет подле, лук со стрелой оголяя. Только вот, взглянув на бесчувственного мальца, оружие свое опускает.

А впереди, подобно центру коловрата, стоит Шатер Хана - это Дар знает уже сейчас, и вокруг Шатра того - другие, что поменьше. То ж для каждой из жен, да детей их любимых.

И у одного из таких шатров степнячка касается щеки раненного, а потом горько воет в голос...

Тело степняка у него отобрали тут же, а самого провели под высокий полог, где сидел статный воин с раскосыми, как и у других, глазами. Воин крутил тонкий ус и внимательно глядел на Дара. И Дар понимал: перед ним - знатный муж. Только того, что то был сам Хан, не знал.

Рассказывать стал о том, как мальца нашел, да о том, как тащил его на себе. Не врал. Да и зачем? Не больно-то он рассчитывал на награду. А помереть уж и не боялся. Отмучился. Оттого и не прятал тавро раба, которым его наградили в Белограде.

И Хан заметил запястье мальца. Расспросил его обо всем. Кивал только. И Дар никак не мог уразуметь, верит ли ему статный воин, или же в следующую минуту прикажет удушить.

А удушить-таки приказали. Племянника, с которым на охоту молодой Элбарс был отпущен. Потому как рассказывал он сказ другой.

А Дара все-таки наградили. Не алтынами. И не каменьями самоцветными. Только и тогда, и сейчас Дар благодарен был за ту награду многим больше...

Именем странным, что поначалу казалось чужим - Ашаном кликать стали. Да в войско приняли. Служить словно бы. Но Дар разумел: не служить - приглядывать за ним надобно было.

А что ему?

У него нынче была еда и кров шатра военного. Сабля полумесяцем да короткий лук. Цель. И... новый друг, который все чаще - рядом.

И приглядывают за ними - это Дар понимал. Да только Элбарс все чаще с лесным воином дружбу водит, пока не становятся они как братья.

А дальше - Жайна. И дочка.

Проклятье.

И Дар забывает, что имя, данное ему когда-то маткой родной, Нежаной прозванной, было не Ашан - Роговлад...

А рука снова выдергивает его из прошлой жизни.

...И толкает в другую, где перед ним - Князь Лесной, Туром Каменным зовущийся. Пир после набега. И на пиру том отец все меньше глядит на матку. И все больше на другую, с волосами пламенными.

Отсылает Нежану к сыну, о котором уже и забыл. А ту, огненноволосую, зовет к себе.

На перины да шкуры собольи.

Только потом и ее забывает.

И глядит уж не на рыжий колер волос драгоценный, а на белокурый, воронова крыла да пшеничный...

И каждую ночь - вновь. Заново...

Дар видит круговорот что девок, что волос их. И тошно становится ему, потому как Нежана верна мужу, и каждая новость о другой приводит ее в тоску. А за тоской и болезнь. Знахари, что в Камнеграде лекарями великими зовутся.

Дар видит и то, как он, еще совсем малец, тянет ручки к ложу маткиному. Да его все отгоняют мамки с няньками, держат наособицу. И как удается ему коснуться руки родной - та уже холодна.

Мертва...

А отец снова с рыжеволосой. И что-то смутно знакомое видится в ней Дару, что-то...

Новая нареченная не любит мальца, а оттого и отправляет того, на старый обычай сославшись, в другую семью - во владения дядьки любимого, воеводы Ярополка. И мальчугану снова хорошо. Не так, как при мамке. Да и по отцу он скучает. Вот только в новой семье все любят дитя как родное. И он свыкается с ними, любовью отвечая взамен.

Однако ж и это счастье, взятое взаймы, не длится долго.

Дядьку казнят. За измену?

Не за нее. Просто люду так удобнее говорить. Не обязательно правду...

И воеводство горит. А Дар бежит сквозь лес.

С братом.

Лишается Здебора в Белограде...

Дар теряется в видениях, отталкивая их от себя. Чует, что платит за увиденное жизнью, а на ухо:

- Зарок кровный. Показать?

И воин соглашается: он должен ведать, что свело их вместе с Ярой. А тьма-помощница охотно приглашает его в другое минулое, где еще все живы, и они с Ярославой - младенцы желторотые.

...Храм, что на околице Камнеграда, невелик. Только крошечному Роговладу в нем хорошо, покойно. Говорят, что крестить младенца там, где венчаны его мамка с тятькой, - высшее благо. И нынче он, птенец на руках матери, понимает это.

Воздух кругом него искрится мириадами светел. Живых словно бы. И каждое из них подлетает осторожно к Дару, оставляя теплом касание. Малец улыбается беззубо, ловя улыбку матери. А руки той теплы. Не так, как в последний раз...

И ведь не знает он, дитем в храм принесенный, что в следующий миг матка его больно ужалит иглой длинной, до того обернувшись по сторонам. И бояре великие, что глядят за обрядом, не замечают, как игла эта ложится в связку, что потом увезет с собою Мара.

Минет немало часу, пока далеко в селе не появится другой младенец, на которого все так же в храме станут садиться искры-светла. Девочка, потому как воздух кругом нее искрится так разноколерно, что Дар зажмуривается.

Крестят их в один день, зимами разделенный. На исходе лета. День этот будто бы простой, обычный. Да только это не так. Совпадение? Видно, нет. Потому как опосля справляют все по обряду старому. Не тому, что ныне.

Жгутся семь степных трав - по стеблю каждой. И пепел густой в молоко маткино вмешивается по полной луне. Выпивается. Дар видит, как матка его, Нежана, зимами раньше взывает к богу старому - степному. Слово тому дает, что младенчики, породненные обрядом древним, найдут лруг друга. Потому как связанные богом души - неделимы. И если вторым младенцем будет малец, то братом он названным, верным ее Роговладу станет. Если же девка...

Сквозь зимы старая знахарка, что на околице Светломеста, вторит Нежане. Колет ручку Ярославы, слова Мары припоминая. А потом - завет читает, все те же травы выжженные в молоке мешая. Слова завета ей незнакомы, только это не главное...

И видится нынче Дару, что чутье бабы подсказывает: старый бог услышал слово. Исполнит.

Нынче степняк чует эту связь. Она тянется тонкой искристой лентой, что огибает правое запястье воина, да идет от сердца к сердцу. И крепится на левом запястье нареченной.

И слова звучат-гудят святые.

А искристая лента прочнеет, не уступая в прочности своей ни железу каленому, ни степной веревке. И - они еще не знают того - все ведет их друг к другу, пока не соединяет в селе светломестском под взором звезд...

Рука вновь выдергивает Дара из видения и снова толкает в другое, где перед ним - корабль огромный. Диковинный. С пастью зверя оскаленной на носу. И брызги соленые с ветром вперемежку. Говор людской. Брань...

...За рулевым колесом он видит мужчину статного, высокого. С бородой пшеничного колеру да бровями густыми.

В рубахе белой, что расшита по вороту шитьем алым. И средь шитья того - охоронные знаки, что в Лесах девки мужикам вышивают.

Бережа да Алатырь.

Коловрат об осьми лучах...

Судно заносит на бок. Морская стихия все больше беленится. Да только тот, что у колеса, не сдается.

И знаки-руны, которыми ушита рубаха, светятся, силой мужа статного питая.

- Спустить паруса! Привязаться веревками к мачте!

Он отдает приказы кратко. Быстро. Рвано словно бы.

Но ни кому в голову не приходит ослушаться его, потому как он - капитан.

Рулевое колесо выворачивается в сторону - и Дар видит на запястье капитана тавро раба. Знакомое, потому как и его клеймили таким же.

И Дар задыхается что от счастья нежданного, что от осознания: брат жив. И искать его нужно не в Торфянниках и не в землях далеких.

В Море Северного Ветра...

Дар выдыхает.

Радость заполняет душу. Но на миг в ней зарождается другое чувство. Горькое. Ядовитое даже. Тревожное.

Он по-прежнему слышит шум волн и голоса моряков, да только другой голос звучит все громче, а Дар с ужасом понимает: Ярослава.

- Дар! - Его нареченная, ворожея, зовет на помощь.

А вокруг - тьма. И никого.

Только шипенье. Рука хватает его за руку - и тут же прячется, играет.

Смеется.

И Дар в ярости бросается во тьму Лабиринта, где, сам не веря своей удаче, хватает не руку сильную, что шутила над ним, а ладошку тонкую своей ворожеи.

Плывет с ней, этой маленькой женщиной, к берегу. И, отдышавшись у самой воды, со страхом прислушивается к пульсу, что едва бьется под кожей Ярославы.

- Жива!

Дар несет ее на руках, и тьма перед ними расступается, потому как оба - что силой дивной, что проклятьем древним - расплатились за тайны. И с ними - воины уцелевшие.

А Копи остаются позади.

***

Колдунья сидела серед карты.

Та вспыхивала и гасла так скоро, что в глазах рябило. А Чародейка чувствовала силу, разгоравшуюся в теле. И уж больше не казалось оно заемным. Словно бы родилась она в нем.

Да только нет-нет, а и возвращались мысли девичьи к тому, что оставалось нечто в душе мертвой, что тревожило Пламену. Знать бы еще, что...

Колдунья встала и прошла к высокому окну.

Пора льда и снега была на исходе, Чародейка чуяла это по теплому воздуху, навеваемому с Южных Земель. Нынче даже озимок не мог спугнуть его. А если так, скоро на деревьях распустятся первые почки. Ей бы поспеть...

Святые капища раскроют свои погосты, забирая в землю память колдуньину. Уводя от нее взор Симаргла. И, подобно обновлению природы-матки, обновится и она.

Старый бог хитер и умен. А ведь и сам себя обманул своей же силою.

Чародейка захохотала.

Верила ль, что получится? Верила, отчего ж нет. Да только и понимала, сколько раз ее план может не удасться.

А теперь?

Она достала из резного ларца мешок бархатистый, из тонкой кожи выделанный. Помнится, дворовая девка все допытывалась, что за зверь пошел на выделку драгоценную. И если б ей знать...

На карту упали семь рун костяных. Любимых, во всем послушных хозяйке.

Легли узором чудным.

А ведь узор тот правилен, красив даже, однако ж есть в нем что-то, что заставляет глаз спотыкаться. И мысли ломаются друг о друга...

В голове расклада - Обман.

И от него, меченного травой дурманной, тянутся вниз другие дощечки-позвонки.

Время.

Сила. Силы много. И слетается она меж собой, заставляя дощечки дрожать. А кости подпрыгивают. И одна из них горит светом червонным, ярким. Другая - изморозью болотной отдает.

Сплетаются меж собой, касаясь лучами Перевертыша. И всегда-то казалось Чародейке, что руна эта - ее. Потому как мощью она была напитана редкостной, в зверя огненно-рыжего переворачивалась.

А теперь вот взгляд Пламены вновь споткнулся о дивный знак, придуманный ею самой. Перевертыш - то не просто оборотень. То сила, что может принимать другие обличья.

Меняться. Расти. И...

Дальше - снова Обман, на заеме замешанный. И Обман тот меняет весь расклад.

Разнопутье.

Пустота.

Взгляд Колдуньи заметался по рунам, обновляя в памяти расклад.

Руна обмана. Пламена думала, будто бы это она сотворила его. Обманула Симаргла, гадюшницею в мир живых возвратившись.

Мужу честь по чести долг отдала, а тут...

Не уразумела Чародейка, что обман тот не ее рук дела мог быть. И тогда все складывалось иначе.

Если все ж не ошиблась она тогда, подумав, что воеводова девка понесла от Ярополка... Как казнила его, кровь степная остыла, а со стылой крови, другим богам принадлежащей, спросу мало.

Да вот Марка-то исчезла из Каменного Города.

И дитя ее мужа сгинуло...

Искала их Пламена. Одному Огнедержцу известно, как глядела. Уж и кровь лила на землю капищенскую, и жертвы Симарглу несла - а все одно старые боги молчали о девке.

Молчали и люди.

Словно бы и не было никогда что самого воеводы, что полюбки егоной. Сына мужниного тоже, стало быть, не видали. Что жил он в горелом воеводстве, слыхивали. А куда делся - знать, сгинул разом со всеми.

И ведь Колдунья могла бы поверить в то, что померла девка брюхатая. И что малец мужнин рассыпался пеплом по горелой земле.

Да только чутье говорило об ином. И кровь Элбарса. А, стало быть, сила мощная укрыла тех от глаз Чародейки. Значит, и нынче они под защитой мощи той.

Да только и сама Пламена уж не та, что раньше. Нынче сам Симаргл не в силах забрать ее в Туманный Лес.

И тогда старые кости говорили с ней не о ней самой, а о беглецах. Значит, с даром они пришли в мир старых богов. И коль так,сила эта - Пламена точно знала - поглотит ее. Если, конечно, Чародейка не справится с ней раньше.

Мысли гремели в голове с гулом крови.

Думай, думай, думай!

Пламена обошла все Княжество, все земли от Пограничья до соленой кромки. И нигде - Чародейка могла поклясться своею кровью - нигде она не нашла и следа что ярополкового дитяти, что сына ее мужа.

Знать, в разных краях они. Да только и по одному сыскать можно...

Марка вот далеко не могла уйти. Да и что с нее возьмешь, с брюхатой? Коль и укрылась где, а все одно проклен ее темный нашел - в этом Пламена не сомневалась. И, стало быть, нет уж девки дурной средь живых. Только дитя.

Найти бы старые кости, они б заговорили с Чародейкой.

Пламена снова задумалась.

Она обошла капища одно за другим. И все молчали. Земля что мертвая, и никак не хотела покоряться. Нет, большей частью она говорила с Колдуньей, отвечая на вопросы той. Да только в тот раз...

Мысли запорхали, заискрились.

Пламене вспомнилось вдруг, как еще поначалу поры льда и снега она снова вернулась на старое капище Светломеста. Что искала? Даже не понималось. Вело чутье ее.

И земля ведь не то чтобы молчала, даже уговаривала ее: "Мол, хозяйка, нет тут того, что ищешь". И ведь она поверила. Раз и другой. И третий.

А чутье все выло.

Страдало, словно бы от невыполненного дела.

И снова вело ее.

А ведь настораживало Чародейку то, что не спокойно. Помнится, в последний раз она даже порвала людей со злости. Ну, как людей...

Одного - перевертыша степного. Оставила подыхать на снегу.

Девку до смерти загрызла. И другую - туда же. Оставила едва живой. Выживет - пусть, а нет...

Степняков пришлых с десяток перегрызла.

И ведь кружила по-над молчаливыми холмиками, раз за разом говоря с костьми старыми. И те отвечали ей: "Не те, что ты ищешь".

А ведь не подумалось ей тогда, что лежать брюхатая баба может не подле других. Не под холмом из земли стылой. А наособице, в могиле скромной, словно бы собака.

И тогда нужно вернуться, чтоб...

- Ворожебник! - Она звала рыжего громко, раздраженно. И, когда тот появился в покоях, отрезала: - Вели запрягать сани!

Глава 10.

Свят и сам не верил, что у него получится.

Он, простой сельский охотник, старостин сын, и подумать не мог, что окажется однажды песеред палат каменных, воровато оглядываясь по сторонам. И ведь не за чужим пришел. Да только и не за своим...

Девке соседской помочь, все ж навязанными друг другу были...

Вот и сговорины их отцы справили. И ведь ничего, что не случилось. Старые боги все одно помнят о заветах, отцами данных. И негоже отказатья от девки в час лихой. Ей-то нынче и помочь некому...

А потому и стоял Святослав посеред высокого терема барина в надежде обмануть того. И понимал ведь, что, коль не случится ему удача, его и самого спалят на костре Камнеграда. Предупреждение вот батькино в ушах гремело, что исход той затеи - один.

И тогда Заринку спасти будет совсем некому. А он не мог дать девку в обиду. Потому как батька той - на лавке, Струпным Мором побитый. Весь Камнеград пылает. А, значится, не будет никому дела до нее, селянки простой.

И ведь не поверит никто в то, что не сама в хоромы богатые пошла. Барин к себе забрал? Так, видно, согласилась на то. Девки нынче не те, что раньше. Честь не берегут, барскую шубу завидев.

А потому и не заступится никто. И можно было бы идти к самим боярам высоким, челом в землю бить, да что с того будет Заринке, коль ни один мужик ее в нареченные не возьмет после стыда такого?

Вот и в Светломесто воротиться нельзя - это Свят понимал явно. Придется им затеряться в Пограничных Землях. На время, не на зиму. Чтоб позабылось-поутихло все. А там вернутся, коль мирно будет. А коль нет...

Свят не знал, что будет с ним дальше. Только и обратного хода совершить не мог.

А потому, подхватив широкий чан с водой горячей, снес ее в покои Зарины. Девка едва не взвизгнула с неожиданности. Он только и успел кивнуть: мол, собирайся.

И схватил в руку бус драгоценных, что россыпью на столе. А ведь раньше, если б кто сказал, что станет вором он, Свят бы отрезал тому язык. Да только что нынче делать им с Заринкой, когда в дороге алтыны нужны? И тех, что у него остались, едва хватит на оборот луны.

Зара вцепилась в ладонь Свята, а тот остановился. Прислушался.

По терему сновали дворовые да стольные. Девки, хлопцы молодые. И им с Заринкой затеряться средь них можно, потому как ни на нем, ни на ней нет мехов драгоценных да шитья знатного. Одежда простая, что у других. И стоит лишь надеяться, что девку молодую не успели приметить, потому как барин - Святослав узнал это почти сразу, как попал в терем - в отъезде. И, значит, у них есть шанс...

Коридор миновали скоро. За ним - трапезная, в которой тканными скатертями высокие столы уставлены. И вокруг столов этих снуют стольные. Посуд расставляют, да еду несут.

- Бери! - Свят сунул широкое блюдо Зарине, указав вперед глазами, и та покорно понесла его в другой покой, за которым - охотник это знал точно - просторные сени. А дальше - свобода.

Широкое блюдо было горячо, духмяно. И Заринка, давно не державшая ни крошки во рту, мгновенно ощутила голод. Под ложечкой засосало, и живот откликнулся урчанием.

- На постоялом дворе накормлю, - обещает Свят. - Нам бы только выбраться.

Вот уж и сени миновали, и Зара оставляет блюдо на высокой лавке. Накидывает тулуп меховой. А Свят отворяет дверь, осторожно прошмыгнув на двор:

- Погоди здесь, я гляну.

Он оставляет Заринку одну. Всего на несколько минут, но и этого часу хватает для того, чтоб девка извелась. И, как только приоткрывается дверь, Зару окликают.

Высокая кряжистая баба, что подперла бока руками, глядит на шептуху грозно. Со злобой. И голос грубый:

- Чего на двор рядишься, дура? Не слыхала, барин в отъезде, девку его привезенную потчевать яствами диковинными приказано. В палатах и без того рук не хватает - Струпный Мор выкосил немало людей, а ты... А ну, пойди в трапезную, да помоги стольным. Иначе прикажу догола раздеть, а там и от спины не оставлю ничего, на что б мужики дворовые повелись.

Баба гневается, и Заринка от страха не знает, что говорить. Склоняет голову низко, с почтением:

- Я на двор, до отхожего места. Все выполню, как вернусь...

И баба отпускает ее, продолжая стлать в дорогу проклятьями. Боится она Ворожебника. Да только как прознает тот, что это она его девку выпустила, с самой ее шкуру снимет. Но Заринке об том думать некогда.

Широкая улица, занесенная снегом. Сани с лошадьми, впряженными за два алтына...

А дальше - постоялый двор, пока их не хватились. Похлебка до того дурного толка, что только сейчас, когда есть хочется нестерпимо, и потчеваться ею...

Кобылы слабы - охотник чует это. Понимает, что долго животины те не протянут, да только скоро в тереме их хватятся. И хорошо, что в городе - толпа, а сам барин в отъезде...

Ярмарка шумом гулким. Голосами, напевами. Танцами юродивых, да торгом сластей.

Заринка давно хотела взглянуть на чудный город с ярмарками его богатыми, а оттого и вертела головой по сторонам, что дитя малое. И Святу пришлось пониже натянуть на голову той капюшон, чтоб, упаси божиня, не узнал никто в простой девке беглянку.

Ворота миновали скоро - людской поток был текучим, гулким. И два всадника легко затерялись в обозах...

Свят знал, что делает животине больно, загоняет ту до белой пены на боках. И в ближайшем селе меняет ее на другую, свежую. Расстается с алтыном...

И Заркину сменяет, чтоб скорее.

Девка держится в седле дурно. И по всему видать, как тяжко ей, да только не показывать виду старается она, раз за разом шепча на ухо кобыле слова дивные. И кобыла-то ее не взмылена, как его собственная. И, верно, жить станет...

Ночью становятся в трактире мелком, что у дороги. Свят выбирает покои, что подешевле, пристыжено опуская глаза. Но Зара не винит его. Она благодарна тому всей душой.

Из вечери - тушенная капуста с мясом, только мяса того - на один мизинец. И Свят, попробовав угощение, угрюмо отворачивается:

- Гнилое. Не ешь это, Зара.

Заринка не понимает. Тушеная капуста щедро приправлена травами лесными, да пахучими специями, что здесь, на Пограничье, не так редки, как в Земле Лесов. Солена даже. И девке есть хочется, потому как она давно уж не пробовала ничего сытного.

Но охотник непримирим: капуста с мясом порченным, а потому завтра у нее разболится живот, и ехать станет невозможно...

Зарина послушна. Она отставляет миску покорно, не сетуя ни на судьбу, ни на Свята. Понимает: тому в разы тяжелее, чем ей.

Ночь под одной крышей, в покоях малых. И одна лавка на двоих. Свят оставляет ту для подруги, а сам засыпает на низкой плетенке в углу. Плетенка эта и за стол, и за стул. И Святу неудобно - Заринка точно это знает, да ведь и не позовешь хлопца статного к себе в ложе...

Поначалу ночь длится долго. И Зарка все не может уснуть. Впервые она так далеко от дома. И впервые ей грозит опасность смертельная. Вернулся ли барин в терем? Знает ли уже об их побеге? А если и знает, отправился ли ее искать, иль забылся с новой девкой на сеннике?

Заринка от всей души хотела, чтоб оно так случилось, да только понимала она: уж лучше бежать, чем дождаться расправы в покоях.

Сон тревожный, рваный.

И во сне том - Улада.

А кругом нее - поле широкое. Колеру янтарного. В цветах-солнцах, подсолнухами кличущихся серед Лесных Земель...

И словно бы живо то поле. Колышется, гудит. А Ворожея старая кличет к себе Заринку да речь с ней заводит:

- Желтое - к расставанью. Знаешь?

Зарка знает, оттого-то у нее и слезы ручьем. А Улада и здесь, во сне, ругает ее:

- Не плачь, дуреха. Часу не много, а мне бы сказать...

Девка утирает рукавом слезы и снова слышит:

- Домой не вернешься. Долго. И Княжество Каменное, что было раньше, забудь. Его больше нет - скоро не будет. Мамку, батьку, - все забудь. Нынче тебя в Светломесте погибель ждет. Отчего?

Заринка кивает: дейсно, ей интересно знать, почему ее, девку простую, погибель ждет. Шлюб аль полюбство с барином - то ж понятно, да только смерть?

- Оглянись, - наставляет Зару ворожея. - Видишь поле? То не поле вовсе. Сила это колышется, гудит. Сила мощная, да только... неприкаянная. И часть ее - у Яры, чтоб пробудить дар. Да только ж Ярослава сильна другой мощью, о которой ни мне, ни другому смертному не прознать. Оттого и не забрала она всего...

Зарина волнуется, чует за собою вину за тяжкие думы о Ярославе. Разумеет все, оттого и стыдится. Спрашивает Уладу:

- Что с нею? С Яркой-то?

- Ярка твоя тоже в беде. И, коль силу мою примешь, сестрами станете. Не по крови, нет. По ней - она обвела живое поле руками - гудящей. Примешь?

Заринка замешкалась. Еще с оборот луны тому, если б сказали ей, что будет она, девка простая, шептать, не поверила б. А тут...

- Кто ж научит, бабушка?

- Какая я тебе бабушка! - Взбеленилась старуха. - Кто? Самой учиться придется. И поначалу трудно станет, вот только...

Поле загудело все больше, отчего-то тревожась, а Улада обеспокоенно проговорила:

- Собираться вам надо. В дорогу. Ворожебник, что идет по следам, не покинет тебя. То время, что у тебя осталось, на исходе. Скоро воротится он. И тогда...

- Что тогда, бабушка?

Заринка испугалась, что старая ворожея станет ругать ее по-за назвищем ласковым, но та словно не заметила его:

- Земли Лесов для тебя закрыты. В них Она видит все, карту дивную читая. Да только ж карта та заканчивается Пограничными Землями. И в них затеряться просто. На Пограничье сил чародейкиных едва хватит. А уж в Степи - нет. Степь чтит людей с даром. И коль придешь туда, бахсой прозовут, кланяться станут. В Пограничье - тоже. Иди, Заринка, время не ждет...

И поле, что наокол, загудело. Зашелестело. Встревожилось.

По краям его, неспокойного, поднялся ветер. Не ветер даже - ураган. Срывал он что цветы дивные, что землю. Пласт за пластом. А девка задыхалась.

Ветер все ближе, и воздух становится плотным, тягучим. Сворачивается вокруг нее, не давая вздохнуть. И сил нет больше терпеть...

Да только как ураган доходит до Улады, та кричит:

- Дыши!

Заринка делает глубокий вздох. И все вокруг - поле золотистое с землею родной, сама Улада - исчезают. Словно бы она, купеческая дочка, проглотила их.

И девка заходится кашлем грудным, отчего дремлющий в углу Свят подхватывается. Поднимает ее на руки и смахивает тонкую струйку крови, что в углу рта:

- Ты... чего?

Заринка хочет ответить ему, но замирает вмиг. Потому как тот Свят, что был раньше, изменился. Нет, она видит и личину егоную. Простую, смертную. Телесную. Личина та устала, и покоя ей хочется.

Однако ж под ней - другая, тонкая. Словно бы из пузыря мыльного сотканная. И пузырь тот красками разноколерными идет. И все больше аспидного...

А Заринка почему-то понимает: друг волнуется. Страшно ему.

И она успокаивает Свята: мол, не бойся, жива я. Здорова. И кровь тому - знамением.

Охотник успокаивается ненадолго. И в груди начинает егоной теплиться другой колер. Словно бы весенней зелени, дружественный. И горит он все ярче подле ворожеи. Да только этот колер заставляет саму Заринку грустить, потому как не просто понимает - нынче видит точно - не любит он ее. Жалеет? Да. Заступится? Тоже верно. Но чтоб любить...

- Собирайся, - опускает голову Зарина. - Нам в дорогу...

- Так ночь, - Свят не понимает, почему он не может закончить свой сон, пусть и ворованный на плетенке хилой.

Но подруга непреклонна:

- Собирайся, час.

И они уходят из трактира, чтоб снова взять отдохнувших лошадей да двинуться в путь.

Алтынов с каждой остановкой становится все меньше. И Заринка едва держится в седле. Она ж девка простая, к такому ходу не обученная, а тут...

Свят говорит с подругой мало, все больше думая о том, что станет с ними, когда доберутся они до Огнеграда. Да и Заре разговоры не нужны. Нынче все видит она по оболочке внутренней, что наподобие пузыря мыльного.

И красок у Свята немного. Все аспидные да серые. Голод зеленью грязной прокрашивает.

А вспыхивает Свят разноколерным, когда перед ними - город древний, Огнеградом прозванный.

***

Стылая земля не желала уступать.

Да только Колдунья была настойчивой. И Ворожебник не просто видел - чувствовал это.

Он расставил рунников у каждой могилы, и те распаривали снежную гладь дощечками старыми да наговорами мощными. А он держал круг.

- Что там? - Чародейка была нетерпеливой. Металась от одного бугорка к другому, вглядываясь в заснеженную землю, и снова упирала взор в Гая: - Что?

- Капище отзывается. Земля старая, освященная богами древними. Откликается... И могилы, что наоколице, такие ж, как и везде.

- Кто?

- Мужики да бабы. Несколько девок нетронутых, чистых - буллы можно оставить. Тут - дитя, в горячке ушедшее. Обычно. А что мы ищем?

- Ничего, - огрызнулась Пламена и снова вперила взор в стылую землю.

"Все могилы. Одна за другой. И земля отзывается, показывая старые кости. Да только все не то..."

Она снова кружит по-над стертыми холмиками, и внезапно останавливается.

- Скрыть...

Гай оборачивается на Колдунью, но та не видит его. Она нынче ничего не видит:

- Скрыть!

Она бросается к Ворожебнику и, ухватив того за тулуп драгоценный, выкрикивает у самых губ:

- Не в могилах искать!

Гай поначалу не понимает ни слова. Может ли быть такое, что она, Чародейка эта, сходит с ума? И бывает ли, чтоб разум мертвый угасал вновь?

А пока Ворожебник разумеет, о чем говорит Пламена, та уже торопится за околицу капища и судорожно вглядывается в сырую землю.

- Снег, снег уберите!

Рунники бросаются исполнять ее приказ, и Колдунья тихо шепчет:

- Нашла.

А потом уже им, громко:

- Рыть здесь!

И рунники снова обкладывают стылую землю дощечками, а кровь берут живую, одаренную силой. У Гая даже не спрашивают, он понимает, что питает капище лишь тогда, когда холод резного ножа опаляет ладонь. И уже в следующую минуту боль уходит вместе с жизнью...

Но Чародейка останавливает его. Нет, он слишком ценен.

А там, в чернильном мраке могилы, показываются не кости даже - тело молодое, холстинами укрытое. Нетленное, не тронутое часом. И, знать, не только травами снадобьевыми оно было увещано, коль сохранилось сквозь зимы...

Что смерть давняя, Гай видел даже сквозь пелену забвения по-за потери силы.

И Колдунья, поддев ногой дощечку старую, что покоилась у изголовья могилы, прошипела:

- Вот что отводило взор от девки этой. Эта и другие. В ногах и на сердце. Тот, кто защищал ее, знал о взоре небожителей.

Чародейка сплюнула на израненную землю, приказав:

- На сани ее! Плоть Мары принадлежит Лесной Земле, она не станет молчать.

И рунники подчинились, укладывая тонкое тело на шкуры в санях.

Content

Дечко Марина Владимировна
Ярослава. Знахарка

Ярослава. Знахарка

Пролог.

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Часть 2. Дорога Алтынов.

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.